Book: Две половинки райского яблока



Две половинки райского яблока

Инна Бачинская

Две половинки райского яблока

© Бачинская И.Ю., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Все действующие лица и события романа вымышлены, и любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

…Ведьмовство, сатанизм, демономания, колдовство, магия черная, магия белая, зеленая… Многие считают, что в наш просвещенный век нам, продвинутым жителям планеты Земля, побывавшим на Луне и приобретающим туристические путевки в космос, вся эта чертовщина вроде бы и ни к чему…

«Магия Запада»,Леонард Малевин

Глава 1

Счастливого Хеллоуина!

Новая эпоха – новые праздники. Сначала как бы случайно, в рамках кросс-культурных связей, ах, мы так похожи, они – открытые добрые простые люди, мы – тоже, дружба навеки, границы не сегодня завтра снесут, визы отменят, и все вместе – к победе сияющих вершин глобализма. Нет, не так… к сияющим вершинам победы глобализма! Или нет! К сияющей победе… Да ладно, и так ясно. И Хеллоуин – милашка-страшилка, у-у-у! Маски вампиров, носатых ведьм в колпаках, пляшущих скелетов производства вездесущего Китая, чуткого к мировой конъюнктуре, – мы только подумали, а Китай уже изобрел, произвел и заполнил полки магазинов, причем по доступным ценам, посылая в нокдаун неповоротливого отечественного производителя. Пользуйтесь на здоровье!

Я стояла в полутемном подъезде собственного дома, вертя в руках открытку, на которой черным по белому, то есть по желтому, было написано, что Наташа Устинова (это я) «приглашается на предхеллоуинскую распродажу сувениров, магических принадлежностей и др. предметов в магазин «Астарта», имеющую место быть 13 октября с.г. Адрес магазина: ул. Н.В. Гоголя, 13. Часы работы: с 10 утра до 22 вечера. Просьба стучать. Счастливого Хеллоуина, Наташа Устинова!»

Первой реакцией на приглашение была оторопь, второй – вышеприведенные раздумья о новой эпохе, третьей… снова оторопь. Во-первых, почему «Наташа»? А не «Наталья»? Я ведь не публичная фигура, которую можно так запросто… Ну, что-нибудь вроде: «Сегодня мы принимаем у себя замечательную актрису, певицу, художника-модельера и мецената Наташу (допустим) Буреломову». Ее – можно, меня… нет, кажется. Во всяком случае, до сих пор я была Наталья Васильевна, или Наталья, или госпожа Устинова, работник Банковского союза. Можно не уточнять, что была я там маленьким винтиком, незаметным белым воротничком. Если пойти еще дальше по пути самокритики, то жалким клерком, из тех, которых пруд пруди в романах критического реалиста Чарльза Диккенса – предмета моей дипломной работы тысячу лет назад.

Да… Кажется, я несколько отвлеклась. Наташей меня называют только свои. Он тоже называл меня Наташа… в самом начале, один день всего, а потом придумал другое имя, «штучное», как и все, что его окружало… Ну да ладно, чего уж теперь… И это получалось у него удивительно… удивительно мягко… Он смотрел мне в глаза, светло улыбаясь, и повторял, словно пробовал на вкус: «Наташа… Наташа…», а я горела щеками и ушами, внимая волшебному звуку его голоса, и таяла, таяла, таяла… Мы оба сидели в укромном уголке самого крутого ресторана города «Английский клуб», в котором он был завсегдатаем, а я – попала в первый раз в жизни. И в последний, как оказалось.

Посещение ресторана проходило под пунктом первым в процедуре охмуряжа, как объяснила мне моя опытная коллега Зинаида Яковенко, самая большая сплетница в нашем учреждении.

– Скажи спасибо, что в «Английский клуб», а не в «Тутси», куда он водил Ленку Репкину или Лариску из администрации.

Не президента, а Союза. Администрации нашего Банковского союза, где я работаю, уже почти год. «Английский клуб» – это все-таки статус и признание.

– Можешь гордиться, – сказала Зинаида. – Кстати, как там, в «Английском клубе»? Устрицы, рябчики, шампанское рекой и цыгане? В отдельном кабинете?

Лицо Зинаиды выражало вдохновение. Она била копытом от нетерпения разнести новость по отделам, присочинив про отдельный кабинет, шампанское из туфельки прекрасной дамы и табор цыган.

– Цыган не было, – сказала я. – Играли классику – Вивальди, Моцарта…

Зинаида мне, разумеется, не поверила. То есть не то чтобы не поверила, а пропустила мимо ушей. Отрываться нужно с цыганами и шампанским из туфельки, в лучших традициях денежных мешков. Хорошо еще, если присутствует дрессированный медведь или какой-нибудь другой зверь, пантера, например, на поводке со стразами. Одним словом, сделайте нам красиво. Она взглянула на мои туфли, и на лице ее появилось выражение, которое читалось как «надеюсь, на тебе были другие туфли!».

Я вздохнула и прислонилась к облупленной стене лестничной площадки. На мне было офигительное, как называет этот стиль моя школьная подруга Татьяна Сидорова, платье, которое она же мне и одолжила, и туфли, стоящие целого состояния (понимай – полторы зарплаты) – из черной замши, остроносые, на тонком каблучке – произведение искусства, а не туфли. Я помню, как взяла их в руки – сердце замерло на долгий миг и вдруг понеслось вскачь. Тоненький мальчик опустился передо мной на колени – дело было в «Пассаже», где такие спектакли предусмотрены внутренним распорядком и входят в цену продукта, снял с моих ног не новые, но довольно приличные еще осенние туфли, надел это замшевое чудо, и… и… мы оба замерли от неземной красоты. Можно тысячу раз быть выше этого, подразумевая под «этим» дорогие вещи, дорогие украшения и дорогие рестораны… Зелен виноград! Эх, были б деньги! Оказывается, в мире полно прекрасных вещей, причем не в журналах или на выставках, а в магазинах и бутиках. Бери – не хочу! Одна маленькая, но существенная деталь – презренный металл. Вернее, его недостаток. Замшевое чудо, как я уже упоминала, обошлось мне в полторы зарплаты.

Я никогда не понимала страсти коллекционеров… Однажды некий инженер Стульчиков, приличный с виду человек, в летах, украл у моего соседа Виктора Семеновича редкую почтовую марку, когда тот по неосторожности оставил его наедине с альбомом, а сам пошел на кухню попить воды. «Не понимаю! – кричал потом Виктор Семенович, потрясая тощими кулачками. – Как он мог? Марка – единственный экземпляр в городе… В стране их всего шесть. О чем он думал? Ведь все знают, что марка моя! Идиот!»

Я не знаю, о чем думал идиот Стульчиков, но я прекрасно помню, о чем думала я… Не подумайте, что я хотела украсть туфли, нет! Но в ту минуту, рассматривая свои изумительно красивые ноги, я поняла Стульчикова: страсть завладеть маркой помутила его сознание и толкнула на безумный поступок. Я, как инженер Стульчиков, тоже совершила безумный поступок, объятая страстью. Я купила эти туфли! Принесла домой, вынула из коробки. Поставила на стол. Даже не сняв пальто, уселась на диван. Последний раз я испытывала подобный восторг лет… неважно сколько назад, в первом классе школы, когда родители подарили мне красную курточку с молниями вдоль и поперек.

На другой день после приобретения туфель я просто светилась, и, наверное, поэтому меня заметил наш притча во языцех, наш Дон Жуан и плейбой Георгий Кириллович Андрус, генеральный директор Союза. Между нами, девочками, – Наш Жора. Бабник с той еще репутацией. Лощеный красавчик, пребывающий в прекрасном расположении духа, вызванном отличным пищеварением, безукоризненным здоровьем и удовлетворенными потребностями, в том числе сексуальными, что достигается наличием известного количества денег. Справедливости ради необходимо заметить, что Жора был далеко не глуп, образован и даже начитан. Он не был гротескным полуграмотным новым русским из анекдота со всякими корявыми словечками. Нет, Наш Жора был из тех, кто тратит деньги не только на физические потребности, но и на духовные, вроде фильмов культовых Альмодовара и Кустурицы, компактов с классической музыкой и хороших книг, которые он действительно читал и мог внятно выразить, что ему в них понравилось или не понравилось. Не забыть море обаяния. Из чего следует, что Наш Жора был незаурядным человеком. Ну, а женщины… это особая статья. С женщинами все ясно. Когда этот небожитель спускался с небес – со своего четвертого этажа, заглядывал к нам, улыбаясь и благоухая бесценными туалетными водами, интересовался, как мы… вообще, то да се, – стон стоял кругом!

Зачем он это делал? Исполнительный директор был хам из хамов, заведующие отделами надували щеки и презирали нижестоящих, и только Наш Жора… Зачем? Ах, зачем? Да очень просто – Жоре нравилось быть любимым и желанным. Особенно сильно это чувствуется в окружении женщин, разумеется, а о том, что работали у нас в основном женщины, даже не стоит упоминать. Мы были той самой свитой, которая играет короля.

Орлиным взглядом Жора выхватывал из толпы новое женское лицо. Со всеми вытекающими последствиями, если лицо это было молодым и привлекательным. Я не хочу сказать, упаси боже, что тут же начиналось давление, преследования, ультиматумы… нет! Ничего такого не было и в помине. Он просил зав. отделом прислать ему новенькую с каким-нибудь пустяковым документом… и так далее. Если бы новенькая отказалась нести документ, Жора только плечами пожал бы: «Чудачка!» Но обычно никто не отказывался. Ни одна из нас не стояла насмерть, защищая свою честь от посягательств Жоры. Наоборот, бежала вприпрыжку, а потом, сияя глазками, делилась подробностями. Времена, когда можно было написать «кто честной бедности своей стыдится и все прочее, тот самый жалкий из людей…», миновали. Мы не то чтобы стыдились своей бедности, но и гордиться особенно было нечем. А мораль и бедность не всегда идут рука об руку. Туфли за полторы зарплаты хоть и поднимали самооценку, но заставляли вспомнить, что неплохо бы к ним еще и платье, и пальто, а то и шубу.

Жора не был жаден, и очередная обласканная на другой день появлялась на работе в новом платье, с новым колечком или серьгами.

Короче говоря, на следующий день после исторической покупки Жора меня заметил. Со всеми вытекающими последствиями. А что бы вы сделали на моем месте? Я пошла, разумеется, но выждала перед тем пятнадцать минут, которые просидела, как на иголках. Девочки бросали на меня нетерпеливые взгляды, а Зинка, наконец, рявкнула: «Да пойдешь ты или нет, в конце концов! Ведь ждет!», выразив тем самым настроение масс.


Жора включил все свое обаяние. Он поднялся мне навстречу, улыбаясь, как родной. И глаза у него при этом были… Я, покраснев до ушей, но гордо вскинув голову, протянула ему документ, который он небрежно положил на письменный стол.

Интерьер Жориного кабинета впечатлял. Сияющий паркет, сияющая мебель, сияющие корешки книг в сделанных на заказ полках красного дерева, вид на парк из окна. Ну, и всякие мелочи, вроде телефонов, плоского монитора «Сони», хрустального графина, серебряного стакана с карандашами. А также фигурки животных из малахита, розового кварца, лабрадорита – крошечные бычки, лягушки, пантеры. А также невероятно красивый земной шар на полированной деревянной подставке в углу, сработанный из натуральных полудрагоценных камней и заключенный в золотые ребра меридианов и параллелей – синие океаны, зеленые материки, белые пики гор.

Он усадил меня на кожаный диван… Даже самые записные сплетники твердо знали, что Наш Жора никогда ничего не позволяет себе на работе, хотя диван располагал к этому как нельзя более. Я утонула в этом диване, только острые коленки торчали. Поза неудобная, лишающая человека последних крох уверенности в себе. И лишь мысль о том, что Жора никогда ничего себе не позволяет на этом диване, придавала мне сил. Жора поинтересовался, как мне работается…

Как мне работается? Я числюсь старшим экономистом, но в экономике у меня весьма небольшие познания, приобретенные на полугодичных курсах от биржи труда, так как работы по профилю они для меня не нашли. Наша организация называется Банковский союз, как я уже говорила, и является чем-то вроде профсоюза банкиров. В мою обязанность входит оформление писем первым лицам страны вплоть до премьер-министра и даже президента с разными дельными предложениями, которые родил наш Союз на основании писем и жалоб директоров банков. Дельные предложения касаются возможных поправок к закону номер тра-та-та об усовершенствовании положения о банковских операциях тра-та-та, а также о введении поправки к закону тра-та-та… и так далее. Работа творческая, требующая полной отдачи и сосредоточенности, чтобы, упаси бог, не перепутать номер закона или фамилию адресата. Разумеется, составляю письма не я, а исполнительный совет Союза, а я уже потом перевожу их на человеческий язык, перепечатываю, делаю копии, подшиваю и складываю в архив: мы, на всякий пожарный, храним документы в двух архивах – электронном и печатном, а оригинал отправляю. Того, что платят за эту работу, мне хватает на общественный транспорт, еду и скромную одежду. Вот даже туфли купила…

Я ответила Жоре, что мне работается хорошо, спасибо. Работа нравится… Он, кажется, удивился – огонек интереса промелькнул в глазах. Не известного толка интереса, а вполне нормального. Я добавила, что это не совсем то, правда, к чему я себя готовила. Не удержалась, выложив на стол единственный свой козырь – образование. Иняз – английский, немецкий, французский, – это придавало мне хоть какой-то блеск. А почему банк, спросил он. А потому, что переводчиков и учителей иностранных языков – пруд пруди, хорошие места без связей не обломятся… Школу, где я работала шесть лет, закрыли. Бюро технического перевода, которых еще недавно было, как грибов, осталось мало, и за работу почти не платят. Тем более я терпеть не могу технический перевод. И вот, пришлось стать экономистом. Старшим. Потому что просто экономистом у нас называется всякий курьер. Для солидности. Но получает при этом, как курьер.

А личная жизнь, спросил Жора участливо. Разумеется, а вот и голуби. Иначе зачем было огород городить. Не замужем?!! Вернее, разведена. Бездетна. Если коротко…

Кофе, спросил Жора. Я кивнула. Вышколенная секретарша, без малейших следов кастового неудовольствия от факта подачи кофе старшему экономисту с первого этажа, принесла поднос с кукольными серебряными чашечками, сахарницей, кувшинчиком со сливками. Запах хорошего кофе и ванильного печенья поплыл по кабинету. Жора сам разлил кофе, спросил, нужно ли класть сахар и сколько, и протянул мне чашечку. Кажется, у меня дрожали руки. Надеюсь, он этого не заметил. Не привыкла я распивать кофеи в кабинетах начальников. Хотя, казалось бы, ну, что здесь такого? Все люди – братья, и все равны. Правда, как сказано в одном произведении, – некоторые равнее других.

Мы допили кофе. Жора предложил еще по чашечке. Я отказалась. Мы сердечно распрощались. Жора проводил меня до дверей кабинета, и я с облегчением вышла. Секретарша отыгралась за унижение, притворившись, что не замечает меня. Я спускалась по лестнице, а не лифтом, чтобы хоть немного успокоиться. Лицо мое горело. Он не предложил мне встретиться, значит, я ему не понравилась. Вот о чем я думала, медленно спускаясь по ступенькам. Какая там честь! Если раньше и была мысль о том, что Жора выбрал меня, как товар на базаре, и от этого – некоторое чувство унижения и как бы возмущения, то сейчас песочные часы перевернулись, и песок посыпался в обратную сторону: он меня не захотел! Это было еще унизительнее. А я ему, как дура, про иняз. Нашла чем хвастаться…

Пять пар горящих любопытством глаз встретили меня, как только я переступила порог нашей комнаты. Пять пар глаз и выжидательное молчание. Из чего я заключила, что перемывали кости мне и никому другому. Под обстрелом их глаз, в полной тишине, я прошла к своему столу. Уселась за него.

– Ну? – не выдержала Зинка.

Я пожала плечами – ничего особенного. Но народ, как в песне известного барда, волновался и требовал подробностей.

– Когда? – спросила Зинка.

Я снова пожала плечами.

– Ни фига себе! – сказала Зинка. – Значит, будет звонить!

Оказывается, женщины, заинтересовавшие Нашего Жору, делятся на две категории: тех, с которыми договариваются сразу, ввиду их бросающейся в глаза доступности, и тех, кому звонят потом. Вторые котируются выше. Так что нашему отделу есть чем гордиться.


История любви прошла без сучка и задоринки, по накатанному сценарию. Не хочется и вспоминать… Ведь, даже когда знаешь все наперед, надеешься на чудо. Иначе и жить незачем. Ладно, проехали.


Я все еще стояла в парадном своего дома, держа в руке желтую почтовую открытку с приглашением на дурацкую распродажу всяких магических предметов. Зачем мне магические предметы, и на какие шиши я стала бы их покупать, приди мне в голову подобная дикая фантазия? Покупка туфель пробила изрядную брешь в моем бюджете, какие могут быть в данных обстоятельствах магические предметы? И вообще, какая магия имеется в виду – белая или черная?



Откуда у них мой адрес, вдруг пришло мне в голову. Откуда они знают мою фамилию? Кто – они? А, какая разница! Вы меня на своей распродаже не дождетесь, и не надейтесь! А ваши магические предметы китайского производства мне и даром не нужны. Вот так.

Я отперла дверь родной квартиры, ощутила родное тепло и родные запахи. Какое счастье, что у меня есть дом! Моя крепость, куда можно забиться и делать все, что заблагорассудится. Смотреть до полного опупения телевизор, перебирать школьные фотографии или рыдать в подушку. Можно устроить постирушку или убрать в холодильнике. Давно пора, кстати. Можно валяться на диване и вспоминать Нашего Жору, придумывая постфактум, так сказать, всякие красивые слова и темы для интеллектуальной беседы в промежутках между шампанским и сексом. Можно жаловаться на судьбу-злодейку… а толку?

Я не очень переживала развод с мужем – наш брак исчерпал себя задолго до финала в суде. Студенческие браки, как правило, недолговечны. Мой муж оказался маменькиным сынком и все время жаловался маме то на непришитую пуговицу, то на не купленный по причине моей забывчивости и занятости хлеб к обеду, то на отсутствие чистых носков. Кроме того, он был свято уверен в том, что домашняя работа бывает мужская и женская. Мужская – сходить на охоту, завалить зайца или наколоть дров. Остальное – женская. А если не нужны дрова ввиду наличия батарей центрального отопления и газовой плиты, и заяц тоже не нужен, то это уж как кому повезло. Историческая справедливость, плата за века охот, войн, походов и всяких других лишений. Пора и отдохнуть. За два года супружества во мне развился нехилый комплекс неполноценности. Заслышав шаги мужа на лестничной площадке, я лихорадочно засовывала под диван книжку, которую читала, мчалась в кухню, хватала нож и принималась чистить картошку. Мой муж оказался сильнее меня, увы. А кроме того, у него перед глазами был такой вдохновляющий пример, как собственная матушка, которая и коня могла остановить при необходимости, и хлеб испечь, и дом построить. Как говорили злые языки, она и мужа поколачивала. Я его уже не застала, царствие ему небесное.

В один прекрасный день мне пришла в голову трезвая мысль – а дальше что? Муж хотел детей, вернее, его мама хотела. Я представила себе этих детей, аккуратно складывающих одежду, убирающих постель, чистящих зубы после каждого приема пищи… А сам «прием пищи»? Не завтрак или обед, безалаберный, как всегда у нас в доме – мои родители были заняты с утра до вечера, и все делалось на бегу, – а «прием пищи», происходящий в гробовом молчании на твердой от крахмала скатерти.

А уроки? Мои несчастные дети будут с утра до ночи корпеть над уроками и с тоской прислушиваться к крикам со двора других детишек, потому что придет папа и проверит, потому что папа хочет ими гордиться, потому что в детском возрасте лучше усваиваются иностранные языки… и вообще.

Меня трудно расшевелить, что правда, то правда, но если процесс расшевеления пошел, то ходу назад уже не будет. А всего-то и нужно было – сесть и подумать.

Потом все друзья и знакомые долго удивлялись: ах, почему, такая прекрасная пара, молодые, красивые, общие интересы… Ну, чего, спрашивается, не хватало? Какого рожна им, спрашивается, нужно?

Были еще два или три скоротечных романа, не задевших не то что души, а даже памяти.

А потом пришел Жора… Наш Жора. Пришел и ушел, мелькнул, как комета. Меня никогда не бросали, и я не подозревала, что это так больно. Я, кажется, начинала понимать женщин, стремглав бегущих на мосты от неразделенной любви и безнадежности. А оскорбленное самолюбие? Зверь, выгрызающий внутренности, воспаляющий мозг, заставляющий биться головой о стенку… и так далее.

Я пыталась держать удар. Улыбалась, входя в наш отдел, смеялась незатейливым шуткам коллег, делала прическу, красила губы, не гипнотизировала взглядом телефон, но… Господи, как же мне было тяжело! Меня унизили, растоптали… и бросили. Неужели, думала я, неужели он не понял, что я не такая, как все его женщины? Что я «не цветок или письмо», которые можно бросить? Что я умная, интеллигентная, начитанная, со мной есть о чем поговорить, со мной не стыдно показаться на людях? Неужели ничего… ничего, ни капельки не осталось в его душе от наших встреч?

Мои бесконечные «почему» сильно отдавали мыльной оперой. Тут можно было бы порассуждать на тему о том, что обиженные и растоптанные чувствуют одинаково – что девушки с дипломом столичного иняза, что мексиканские подкидыши, выросшие в сельской глуши. Но не будем. Кого бросали, тот не забыл. А в латинском телемыле, оказывается, больше реализма, чем принято думать.

…Нехитрый ужин. Не забыть прибавить «в одиночестве». И телевизор. Перестрелки, кровь, секс, менты, взорванные машины, чемоданы денег, бритоголовые, стриптиз-бар, роковые красавицы, олигархи в личных бассейнах или саунах. Полный бред. Подхожу к книжным полкам, пробегаю взглядом по компактам с фильмами, тысячу раз виденными. Застываю надолго, забыв, зачем пришла сюда.

Жора сказал: «У тебя такие красивые глаза… Иногда серые, иногда синие. А когда я целую тебя, они зеленые. Меняют цвет, как александрит…»

Может, он еще позвонит?

«Будь самой горькой из моих потерь, но только не последней каплей горя…»

Я отошла от полок ни с чем. Не хотелось мне смотреть на чужие страсти, неразделенные любови, предательство и обманы. Послонявшись по квартире, я оделась и вышла из дома…

Глава 2

«Астарта»

Люблю октябрь, угрюмый месяц,

Люблю обмершие леса,

Когда хромает ветхий месяц,

Как половина колеса…

Игорь Северянин, «Октябрь»

Дождь не дождь – взвесь мельчайших капелек тумана шевелилась в воздухе. Было тепло. Туман крался сверху, неотвратимо заволакивая верхушки деревьев и крыши домов. Последние нехолодные дни перед долгими зимними сумерками…

Я бездумно брела по улицам, сворачивая с одной на другую. Сияли размытым светом уличные фонари, растворяясь во влажной темноте. Люди выныривали из тумана, приглушавшего звуки голосов и шагов. Я шла вдоль городского парка, пустого, печального, с черными скелетами деревьев с поредевшей листвой. Все замирает, думала я, погружается в сон, скоро выпадет снег… скорей бы! Хоть какая-то перемена. Я непременно приду в парк, буду ходить по засыпанным снегом дорожкам, оставляя четкие птичьи следы. Буду трогать снег рукой, сняв перчатку. Может, даже попробую на вкус. А после первого снега и до Нового года рукой подать… И тут вдруг меня охватило такое предчувствие радости, что я даже остановилась посреди тротуара, прижав руку к сердцу. Набрала полные легкие влажного воздуха, задержала дыхание. Выпустила, снова вдохнула и пошла дальше. Снег, снег, снег, повторяла я в такт шагам. Радость, радость, радость…

Парк закончился, начался город. Я свернула в первую за парком улицу и с удивлением заметила, что это была улица Гоголя. Удивительное совпадение! Я тысячу раз бывала в парке и, должно быть, неоднократно проходила по этой улице, но никогда не обращала внимания на название. Теперь нам нужен номер тринадцать, подумала я, раз уж мы тут…

Старый четырехэтажный особняк: высокое крыльцо, черная дверь в виде арки, красный свет в окнах. На магазин не похоже. И вывески нет. Как же он называется? «Астарта»! Большая медная голова не то льва, не то какой-то химеры, справа от двери. Небольшой рог, скорее, выпуклость в центре крутого лба этого животного служила кнопкой звонка и была отполирована до блеска. Приглядевшись, я заметила над звонком белую табличку, вставленную в медную рамочку. Там было всего три строчки. Жирные черные буквы сообщали следующее:

«Астарта» – звонить два раза.

Генриху О. – звонить три раза.

Д-ру И.А. Остроумову – звонить четыре раза.

Я протянула руку и позвонила. Два раза. После чего подергала ручку двери. Дверь была заперта. Дребезжание звонка внутри дома было слышно даже на крыльце, но никто не спешил мне открывать. Я позвонила еще раз – два выразительных коротких звонка, как предписывала инструкция в медной рамочке. И снова тишина в ответ. Я уже хотела уходить, как вдруг дверь распахнулась, и передо мной предстала женщина. Обыкновенная женщина, а не черт знает кто, как я себе уже было вообразила. Средних лет, полная. С высокой прической.

– Я вас слушаю, – произнесла она любезно, стоя в дверях.

– Я в «Астарту», – принялась я объяснять. – Меня пригласили… Только я забыла приглашение дома…

В этот самый миг рука моя нащупала почтовую открытку в кармане пальто. Я удивилась, так как была уверена, что открытка осталась лежать на тумбочке в прихожей, и протянула открытку женщине. Она взяла, внимательно прочитала и сказала:

– Наташа Устинова… Конечно, заходите, пожалуйста, Наташа. Направо, прошу вас.

Это действительно был магазин игрушек. Или цех. Или склад. Только и всего. На длинных, из конца в конец, полках сидели, стояли и лежали десятки кукол в черных хламидах и остроугольных колпаках, пластмассовые черепа, скелеты, оранжевые тыквы с прорезанными отверстиями глаз и рта, чтобы видна была горящая внутри свечка. Разноцветные свечи, большие и маленькие, тонкие, пузатые и витые, помещались в ящике на столе у входа.

– Вас интересует опт? – спросила женщина, впустившая меня.

Я вздрогнула – она, оказывается, неслышно шла за мной.

– Нет, мне для себя, – сообщила я и подумала, что придется купить хоть что-нибудь, иначе неудобно.

– Будьте как дома, – мило сказала она, повернулась и ушла, оставив меня наедине с пестрым товаром.

Я медленно двигалась вдоль полок с дешевой разовой продукцией, думая, кой черт меня сюда занес. Не забыть спросить у женщины, откуда они знают мое имя и адрес. Решительно ничего не привлекало моего внимания. Скелет в шляпе? Я взяла с полки аляповатое изделие – череп в черной широкополой шляпе смотрел на меня пустыми глазницами. Видимо, я нечаянно задела какую-то кнопку – скелет вдруг пришел в движение, задрожал у меня в руках, захлопал челюстью, а в глазницах замигали зеленые лампочки. Скелет жужжал и стучал зубами, а я, испытав мгновенный ужас, бессмысленно смотрела на него. Опомнившись, я бросила изделие обратно на полку. Хороша игрушка!

Кроме скелетов, тут были разношерстные ведьмы на метлах: крючконосые, с бородавками, в широкополых черных шляпах на растрепанных седых патлах. Были там также бесформенные зеленые человечки со смешными рожицами. И странная помесь собаки с драконом, видимо, волки-оборотни. И гномы в красных колпачках. И вообще, неизвестно кто. Или что.

…Я заметила ее сразу. На полу, там, где кончались полки, стояла фигурка, примерно в полметра высотой. Может, чуть больше. Даже не знаю, как ее назвать… Наверное, это была ведьма. Но как же она отличалась от своих уродливых товарок в черных колпаках! Это была ведьма-аристократка. В лиловом длинном платье, с белым личиком, с пятнами яркого румянца на скулах, с гривой смоляных волос, завитых мелким бесом, с вишневыми губками сердечком. В синих глазах с длинными густыми ресницами – лукавые черти. Носик, правда, чересчур длинный, но это ее нисколько не портило, наоборот, придавало пикантности. Громадный лиловый берет со страусиным пером украшал голову ведьмы. В одной ее руке, по закону жанра, была метла из настоящих веточек березы, выкрашенных почему-то красной краской, а другой ведьма чуть приподнимала пышное платье, и оттуда, вместе с кружевами многослойных нижних юбок, выглядывали тонкие ножки в чулках в красную и белую полоску, в грубых деревянных сабо. Я невольно рассмеялась – крестьянские полосатые чулки и деревянные сабо никак не вязались с шелковым нарядом. Она, видимо, и сама это понимала, но воспринимала с юмором. Задрала юбку, словно говоря – любуйтесь, люди добрые!

Я, присев на корточки, совершенно очарованная, рассматривала ведьму минут десять. Мысль купить ее мелькнула было в голове, но тут же улетучилась. Эта красавица мне просто не нужна. Все остальное тем более не нужно.

«Магические предметы! – вспомнила я. – Есть еще магические предметы, но они мне тоже не нужны!»

Бросив последний взгляд на ведьму, словно прощаясь, я пошла к выходу. В прихожей никого не было. Я постояла там минуту-другую, несколько раз позвала:

– Эй, есть тут кто-нибудь? – но мне никто не ответил.

Дверь была не заперта, и я вышла на улицу. Снова, как и час назад, пошла вдоль парка, только в обратную сторону, домой. Шла, испытывая странное, муторное чувство дискомфорта, объяснить которое не могла. То есть настроение у меня и до того было хуже некуда, но теперь к нему прибавилось еще что-то… Тревога, тоска… И внезапная радость – предчувствие снега и наступающих праздников – испарилась без следа.

Я добралась домой около девяти. Включила телевизор. Села на диван, даже не заметив, что не сняла пальто. Лукавое ведьмино личико стояло у меня перед глазами, и я вдруг подумала: каково ей находиться среди грубо сработанных дешевых игрушек? Я вспомнила своих незатейливых коллег, с которыми делила комнату, их грубоватые шуточки, откровенность, с которой они обсуждали взаимоотношения полов… Взглянула на часы, они показывали двадцать минут десятого. Я вскочила с дивана и бросилась вон из квартиры.

Я не помню, как я добиралась до «Астарты». Могу сказать лишь одно – такси мне поймать не удалось. Наверно, таксисты в этот вечер устроили забастовку. Я мчалась сломя голову, и, когда надавила на кнопку звонка на голове химеры, часы на городской площади захрипели, собираясь начать бой. Дверь вдруг распахнулась. Давешняя женщина с высокой прической стояла на пороге. От ее любезности не осталось ни следа.

– Закрыто! – процедила она сквозь зубы.

– Еще нет десяти, – возразила я, и она неохотно посторонилась.

«Бум-м-м!» – начали бить часы. Я влетела в цех игрушек и бросилась к знакомому проходу между полками. Там, где совсем недавно стояла ведьма в лиловом платье, было пусто. Я растерянно металась между рядами. Напрасно! Моей ведьмы там уже не было. Неужели продана? Неужели кто-то купил ее? Я чуть не плакала, а тут еще хозяйка магазина стояла над душой…

И вдруг я увидела ее! Ведьма в лиловом платье лежала на последней полке стеллажа, почти у самого пола, совсем незаметная. В этот самый миг часы на площади пробили десять.

Женщина с высокой прической, не произнеся ни слова, взяла у меня деньги и выбила чек на допотопном, клацающем зубами кассовом аппарате. Достала громадный лист тонкой желтой бумаги, выдернула куклу у меня из рук, стала заворачивать и обвязывать шпагатом. Я забрала покупку и во второй раз оставила пределы «Астарты».

Не оборачиваясь, я летела по тротуару, прижимая к себе приобретенное сокровище, чувствуя позвоночником, что женщина с высокой прической, которую я про себя окрестила Астартой, все еще стоит на крыльце и смотрит мне вслед. «Подумаешь, задержалась из-за покупателя на лишних пять минут. Не велика беда! Нечего было приглашать», – утешала я себя. Наконец, не выдержав, оглянулась – на крыльце было пусто, свет в окнах погас, и дом приобрел нежилой вид.

На коврике перед моей дверью находился какой-то предмет, который я заметила с нижней лестничной площадки. Я поднималась пешком, так как лифт снова не работал. Предмет небольшой, вернее, совсем маленький, черный и округлый. Оказалось – котенок. Он сидел на коврике у двери и смотрел, как я поднимаюсь по ступенькам. Подпустив меня на достаточно близкое расстояние, он вдруг испустил пронзительный вопль, странный для такого маленького существа. «Тише, – сказала я. – Ты откуда взялся?» Он взвыл еще раз. Я присела на корточки, положив сверток с ведьмой на пол. Котенок был тощий, взъерошенный, с крупной головой и большими, как лопухи, ушами. На крохотной мордочке сияли неправдоподобные зеленые глазищи. Он напоминал зайца из венского музея современного искусства, которого я видела когда-то. Заяц был много меньше живого, но покрыт настоящей шерстью. А глаза были в натуральную величину, что производило диковатое впечатление. Котенок, задрав голову, смотрел мне в лицо. Насмотревшись, раскрыл розовую пасть и снова мяукнул. У меня зазвенело в ушах. Просто удивительно, откуда в этом тщедушном теле брался такой пронзительный звук.

«Тише!» – сказала я строго. Котенок встал на задние лапки, передними опираясь на мое колено. Я почувствовала его острые коготки. Не успела я опомниться, как он вскарабкался ко мне на колени, взлетел на плечо и ткнулся холодным влажным носом в щеку. И тут же испустил сложную вибрирующую руладу – замурлыкал. Я схватила котенка, ощутив в руке мягкое теплое хрупкое тельце, но оторвать зверька от плеча мне не удалось – когти у него были острые и лапы – неожиданно сильные. Так мы и зашли в квартиру: я с ведьмой в руках и котенок на моем плече.

В квартире котенок безропотно позволил снять себя с плеча. Я положила сверток на журнальный столик, а котенка посадила рядом. Был он темно-серый, а не черный, с серой кнопкой носа. С торчащей дыбом негустой шерсткой и коротким хвостиком. С несуразно большой головой на тоненькой шее и большими ушами, атласно-розовыми изнутри, которые не помещались на макушке и съезжали набок. И глазами, как ягоды крыжовника. Не красавец, однако.



– Ты кто такой? – спросила я, и он мяукнул в ответ. – Анчутка! – вспомнила я словечко, которым наша соседка называла свою безалаберную невестку. В моем понимании существо по прозвищу «анчутка» было нелепым, растрепанным и несуразным. – Анчутка! – позвала я, и он снова мяукнул. Закрыл глаза и оглушительно замурлыкал. – Вообще-то, мне не нужна кошка, – сказала я запоздало, но он притворился, что не слышит.

Я освободила ведьму из бумаги, расправила платье, поправила берет. Хороша! Конечно, на журнальном столике ей не место, а где место? Я оглянулась. Полочка на подставке торшера! Пожалуй. Свет падал на ведьму сверху, отчего ее лицо приобрело таинственное выражение. И лукавства прибавилось. И ножка в полосатом чулке приподнялась выше, и ручка с метлой отставилась дальше. И колечки волос засверкали нестерпимым блеском.

Я сидела на диване, улыбаясь до ушей. Смотрела на ведьму. Анчутка полузакрыл глаза, поставил зрачки вертикально и тоже смотрел на ведьму. Даже мурлыкать перестал.

– Красавица, правда? – сказала я ему, и он дернул хвостом в знак согласия. – Как же мы ее назовем? – раздумывала я вслух. – Норма? Коринна? Эльвира? Моргана? Викка?

Тут мне пришло в голову, что на товарном ярлыке должна быть всякая информация – артикул, наименование изделия и ряд других полезных сведений, а также инструкция по эксплуатации. Ну, что-нибудь вроде: «Ведьма хеллоуинская, зовут Эвридика, мейд ин Чайна, держать вдали от огня, не ронять, не купать, не раздевать, не причесывать, не… не… не… Счастливого Хеллоуина!» Я взяла ведьму с подставки и стала искать ярлык. Я обследовала изнанку платья, берет, сняла и рассмотрела сабо и полосатые чулки – ничего! Производитель решил, видимо, остаться анонимным. «Как же тебя зовут?» – спросила я. Ведьма молчала, глядя загадочно, улыбаясь чуть приподнятыми уголками рта. Анчутка мурлыкал, сидя на столике, и казался вполне довольным жизнью. Я снова взяла ведьму, приподняла пышную гриву волос и увидела на шее сзади крошечное прямоугольное клеймо, на котором было выбито лишь одно слово: «Sheba».

Шеба? Тебя зовут Шеба? Шеба… А что, подходит! Имя языческое, древнее, чуждое слуху, полное мистики…

– Шеба! – позвала я, и Анчутка мяукнул в ответ. – Тебе тоже нравится? А кто такая Шеба?

Глава 3

Водолеев ждут приятные перемены в судьбе. Главное, не сопротивляйтесь!

Уже утро, а за окном все еще темень. Телеастролог, мужчина с загадочным лицом, глядя на меня проницательными черными глазами, объявил, что сегодня – девятый солнечный и двадцать второй лунный день. Солнце находится в знаке Скорпиона, Луна покидает знак Рака и переходит в знак Льва. Знаки Воздуха – Близнецы, Весы и Водолеи – находятся на первом месте лунного календаря, а посему их ждут неожиданные события и внезапные повороты судьбы. Они полны оптимизма, испытывают прилив творческих сил и готовы принять вызов судьбы. Главное, не пропустить нужный поворот и прислушаться к голосу сердца.

Спасибо, уже наслушались!

Между прочим, даже в разгар нашего с Жорой романа толстый астролог обещал мне как Водолею каждый день с три короба – и радостные встречи, и приятные перемены в жизни, и замечательные известия. Он ни разу не сказал: «Беги, кролик! Убегай! Уноси ноги, пока не поздно, эти игры не для тебя. Будет больно!»

Представляешь, сказала я Шебе, он меня бросил! Тебя, например, когда-нибудь бросали? Знаешь, что испытывает брошенный человек? Брошенная женщина? Шеба молча смотрела на меня, внимала. Хотя, с другой стороны, кого тут винить, продолжала я. Жора ничего мне не обещал. Я сама, по доброй воле, в здравом уме и твердой памяти… Он ничего мне не обещал, слышишь? Это было бы еще хуже. Не обещал ни белого платья, ни свадебных колоколов. Я сама себе все придумала. Вообще, нет хуже, когда придумаешь себе человека, а потом начинается трагедия, потому что он не соответствует. Трагедии не будет, пообещала я Шебе. Я его забуду. Не сегодня завтра. Ты мне веришь?

Шеба сочувствовала, уголки рта поползли вниз. Конечно, забудешь, словно говорила она, а куда ты денешься? В утреннем свете ведьма казалась бледной и слегка утомленной. Видимо, еще не привыкла к новому месту. Да и я выглядела не наилучшим образом. Один Анчутка был, кажется, счастлив. Он лежал на диванной подушке, влажный после умывания, похожий на ежика. Светил розовыми ушами. Переваривал завтрак.

Я застыла посреди комнаты с кухонным полотенцем в руках. Жора заглядывал мне в лицо и улыбался… улыбкой, от которой останавливалось сердце. Гладил мои волосы…

«Хватит!» Я сказала это так громко, что Анчутка испуганно вскочил с подушки, выгнул спину китайским мостиком и задрал хвост.


…Мы лежали на диване, смотрели фильм «Talk to her» испанца Альмодовара. Я видела лишь один его фильм, тот, кстати, где впервые снялся юный Антонио Бандерас. На английском языке. Жора, как оказалось, был человеком мира. Снобизм его заключался не только в физическом антураже, но и в духовном. Поколение постдиконакопительской эпохи. Предки утонченных английских аристократов тоже грабили на морях и суше. Жора говорил на английском, так как закончил в Лондоне школу экономики и бизнеса. В Америке он тоже что-то закончил, а во Франции, в Каннах у него была собственность, о которой он небрежно упомянул, сказав что-то вроде – тебе там было бы интересно, ты знаешь язык… В Испании собственность была у его папы – вилла на берегу моря неподалеку от Барселоны. Сам Жора подумывал прикупить себе домик в Умбрии – что-нибудь старинное, в одичавшем, заросшем кустами жасмина и азалий саду, с вьющимися по стене шпалерными розами. Но еще не решил окончательно. Это были мысли вслух. Причем говорил он все это без малейшего намерения произвести на меня впечатление. Он не хвастался. Он жил в этом мире, таком немыслимо далеком от меня, и ходу, как оказалось, мне туда не было. Конечно, и миллиардеры женятся на официантках, бывает. Бывает, черт побери! Но на всех официанток не напасешься миллиардеров. Даже миллионеров не напасешься. Даже просто приличных хороших парней и то не напасешься…

Да, так о чем я? Мы, лежа на громадном диване, обнявшись, смотрели фильм испанского режиссера. В богатой, даже роскошной, Жориной квартире, которая мне так нравилась…

…Бескрайняя гостиная с прекрасной, темного дерева мебелью, граненые, тускло сверкающие стекла серванта – вполне возможно, хрустальные, отделка тонкой латунной полосой по периметру благородных выпуклостей, львиные лапы стола и стульев. Без хамства, зеркального блеска и цветного пластика. Бледно-оранжевый с оливковым, даже как бы слегка выцветший от времени, ковер на полу казался настоящей драгоценностью даже моему неискушенному взгляду. Белые аскетичные стены, скромная люстра – дерево и черный металл, кожаные диваны с подушками, выдержанные в оранжево-коричнево-багровой гамме. Задернутые шторы на окнах в тон всему остальному – глухого оранжевого цвета. Матовый экран большого плазменного телевизора, который я сразу узнала – видела на рекламе в каком-то журнале. Сочетание больших денег и аскезы было поразительным – здесь поработал хороший дизайнер. Я помню, как остановилась на пороге, раскрыв рот…

Жорина кухня также поражала воображение девственным сверканием металлических устройств, агрегатов и приспособлений, которыми никто никогда не пользовался. Жора готовил здесь лишь кофе. Потемневшая, грубо сработанная, старинная джезва стояла на черной полированной поверхности электрической плиты. На светлых шкафах и буфетах повторялся один и тот же рисунок маслом, исполненный в нарочито грубой деревенской манере – бледно-красная роза, отдельно и в букете, окруженная блекло-зелеными листьями. Бледно-красная роза была также и на сиденьях табуреток. Сочетание металла и крестьянской мебели создавало потрясающий колорит.

Наследный принц Жора… Старая пословица – соль земли, об одежке, по которой встречают, и уму, по которому провожают, всегда казалась мне не вполне корректной. Встречают, конечно, по одежке, но согласитесь – глупость в богатой одежке уже как бы и не глупость, а, скажем, эксцентричность и непосредственность, не так ли?

Это не о Жоре. Жора умен в любой одежде…


…Фильм был необычен, как и другие фильмы культового испанца. История девушки-балерины, впавшей в кому после аварии. Безутешный отец нанимает ей сиделку, молодого человека, дауна, но вполне вменяемого, который нежно за ней ухаживает – умывает, купает, расчесывает длинные волосы и кормит. И все время говорит с ней, абсолютно уверенный, что она его слышит. Девушка лежит с бессмысленным лицом, уставясь взглядом в потолок. В палате рядом лежит другая женщина в таком же состоянии, по профессии тореадор, а ее друг, журналист, сидит рядом. Даун убеждает журналиста говорить с женщиной, но журналист не может заставить себя переступить некую черту, зная, что его подруга за гранью и не услышит. Потом девушка-балерина оказывается беременной, и дауна сажают в тюрьму. Подруга журналиста приходит в себя и бросает его. Он посещает дауна в тюрьме, тот говорит о своей любви и не понимает, почему их разлучили. Он готов жениться на девушке. Потом он умирает от сердечного приступа. Ребеночек рождается мертвым, а девушка-балерина, к изумлению врачей, приходит в себя. Журналист спустя год, кажется, знакомится с девушкой и узнает в ней ту самую балерину, которая была в коме. Она испытывает к нему странное влечение, дежавю, чего, естественно, не может объяснить. Ему же известна та часть ее жизни, о которой она и не подозревает – любовь, мужчина, ребенок. Но он никогда ей об этом не расскажет…

Мы молчим. История действительно необычна. Как правило, в любой истории присутствует элемент назидания – добро побеждает зло (или, наоборот), добродетель награждается, маленький хороший человек получает по заслугам, равно, как и большой, но плохой, а бедная девушка – большую любовь. И так далее, что оставляет читателя или зрителя в приятной уверенности (вопреки здравому смыслу), что где-то там есть кто-то, кто все видит, взвешивает, подсчитывает и в итоге предъявляет векселя к оплате, а также воздает. А от истории, рассказанной испанцем, такого чувства не возникало. Просто история… Виток судьбы.

– Ты такая красивая, – произносит вдруг Жора, поворачиваясь ко мне и целуя в висок. – И умная. Я таких не встречал… В тебе гармония и мягкость… Как же я мог без тебя столько времени?

В голосе его море нежности. Как герой фильма, даун, Жора говорит и говорит, лаская и обволакивая меня словами…


Шеба смотрит на меня синим взглядом и, кажется, вздыхает. Анчутка примостился рядом с ней на полочке. Таращит зеленые глазищи, потом зевает, показывая острые клычки и розовую пасть. «Вы и ваша любовь! – словно говорит он. – Не понимаю, зачем усложнять себе жизнь!»

* * *

Суббота. Жизнь продолжается, труба зовет, куча дел впереди. Большая куча. Во-первых, вынести мусор и принести со двора песок. Анчутка получает обыкновенный песок из детской песочницы, а не ароматизированный гранулированный песок для богатых котов из аристократических семейств. Се ля ви, а также каждому свое. Потом нужно приготовить обед… хоть раз в неделю. Анчутке, кроме молока, нужно горячее, вернее, теплое – суп или каша. Он ведь растет. И витамины. Потом нужно достать и пересмотреть зимние вещи, спрятать летние, накраситься для самоутверждения, позвонить Танечке Сидоровой и вытащить ее куда-нибудь погулять. Вон день какой! Солнце, синие небеса… Можно побродить по парку, пошуршать листьями. Поговорить за жизнь… поплакаться на широкой Танечкиной груди в ее с готовностью подставленную уютную жилетку. Дел – непочатый край!

Проходит еще полчаса. Я не двинулась с места – продолжаю лежать в постели, бессмысленно глядя в окно. Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть и испуганно замереть. Кто? Сейчас никто не ходит в гости без телефонного предупреждения. Я лихорадочно решаю, что делать. Притвориться, что никого нет дома? Звонок повторяется. Человек за дверью терпеливо ждет, что ему откроют, и не уходит. Проходит долгая минута. Снова звонок. Противный, тонкий, скрежещущий, как ножом по стеклу. Допотопный, родительский еще механизм. Сколько раз я давала себе слово купить новый, нежный и мелодичный… Опять звонят! Ну что ты будешь делать! Человек за дверью, как герой анекдота, не понимает намеков и намерен ждать, пока ему не откроют. Я сползаю с кровати, набрасываю халат, на цыпочках иду в прихожую. Заглядываю в глазок и вижу парня в спортивном костюме, который смотрит на меня с той стороны. Лицо его кажется мне смутно знакомым. Хотя, с другой стороны, все молодые, румяные и нахальные физиономии похожи друг на друга. Правда, парень не выглядит нахальным. Уловив шевеление в квартире, он произносит:

– Извините, пожалуйста, я ваш сосед из двадцатой, мы вместе выбрасываем мусор… Откройте, пожалуйста!

Интересно, зачем, думаю я. Кажется, мы действительно сталкивались раз или два у мусоропровода. Хотя полной уверенности на сей счет у меня нет. Романтичными подобные отношения вряд ли назовешь, и уж, разумеется, это не повод, чтобы ни свет ни заря – еще и десяти нет – ломиться в дверь к незнакомому человеку. К незнакомой женщине. Голос у него, нельзя не признать, довольно приятный.

– Пожалуйста, – слышу я с площадки. – Я захлопнул дверь!

Захлопнул дверь? И теперь собирается лезть через мой балкон к себе? И непременно сорваться, как сорвался пьяница из соседнего подъезда четыре года назад? Весь дом тогда просто трясло от слухов и домыслов – выкинули его дружки, или он выбросился сам после ссоры с любимой женщиной в приступе белой горячки?

Я все-таки открываю дверь. Не могу я бросить человека на произвол судьбы. Он так стремительно влетает в прихожую, словно боится, что я передумаю. Останавливается, глядя на меня.

– Доброе утро, – говорит он. – Еще раз извините.

От его спортивного костюма пахнет холодом и улицей, кроссовки снежно-белые, на щеках яркий румянец, в глазах ни малейшего намека на вину, а только любопытство. Видимо, бегал. Из тех правильных парней, которые ведут здоровый образ жизни. Он мне не нравится. Чувство это усугубляется осознанием того, что я стою перед ним в тесной прихожей, в халате и тапочках, неумытая, растрепанная, кислая.

– Чем могу помочь? – спрашиваю сухо. – Хотите лезть через балкон?

– Через балкон? – удивляется он. – Моя квартира на другой стороне дома!

Он смотрит на меня как на идиотку. Немая сцена. Ну и пошел бы к кому-нибудь поближе… к той стороне дома! Если не балкон – что тогда?

– Мне нужны какие-нибудь инструменты, чтобы открыть дверь, – объясняет он.

– Отмычки? – спрашиваю я иронически.

– А есть? – радуется он.

Я, не ответив, иду в кухню. Выдвигаю нижний ящик шкафчика, где лежит всякий хлам, вроде мотков шпагата и проволоки, напильника, старых ключей, использованных электрических батареек, молотка и щипцов-гвоздодеров. Парень, присев на корточки, копается в этом добре, рассчитывая найти жемчужное зерно. Я стою у него над душой, сверля взглядом между лопатками, сложив руки на груди – поза, свидетельствующая об отсутствии симпатии и понимания. Он, наконец, находит какие-то металлические штуки, которые, как ему кажется, помогут открыть дверь. Смотрит на меня снизу вверх. На физиономии ухмылка. Глаза голубые и, кажется, все-таки нахальные. Тут появляется Анчутка, страшненький, на кривых коротких ножках – даже неудобно за него. Усаживается на пол напротив спортсмена. Семья каких-то уродов, думаю я самокритично.

– Фелис катус, – говорит он и протягивает руку к котенку. – Люпус негрус. – Анчутка обнюхивает его руку, вытягивая шею, и издает вопль, от которого звякают подвески на кухонной люстре. – Однако! – удивляется спортсмен. – Славный малыш, – говорит он мне. – Очень редкая порода в наших широтах. Откуда такое чудо?

– Подарили друзья, – отвечаю я. «Фелис катус» – кот на латыни, это я еще помню. «Люпус негрус» – «черный волк»? Это что, порода такая? Я смотрю на котенка – и это волк? Не смешите меня! А откуда моему соседу известно, как будет «кот» на латыни, и… вообще?

Анчутка повторяет свой любимый фортель – вдруг вспрыгивает гостю на колени, оттуда взбирается на плечо и тычется носом в щеку. И выдает оглушительное мурлыканье. Спортсмен смеется и говорит:

– Кстати, я не представился. Владимир Маркелов из двадцатой квартиры.

– Наталья Васильевна, – отвечаю я сдержанно.

– Очень приятно, – говорит он и осторожно снимает Анчутку с плеча. Поднимается, говорит «спасибо» и выходит из кухни. – Инструменты верну, как только открою дверь, – добавляет уже с порога. Еще раз повторяет: – Спасибо, – и исчезает. Дверь за ним захлопывается, и я остаюсь одна. Вернее, с Анчуткой, который тоже вышел проводить гостя.

Разумеется, я сразу же подхожу к зеркалу, чтобы взглянуть на себя его глазами. Да… вид на Мадрид.

– Ты все слышала? – спрашиваю у Шебы. Она едва заметно кивает и щурит глаза. – Ну и… что бы это значило?

Она пожимает плечами – сосед как сосед. Ровным счетом ничего не значит. Никаких тайн. Бегает по утрам, в то время как некоторые – не будем показывать пальцем – валяются в постели. И глаза голубые. Мне всегда нравились мужчины с голубыми глазами, говорит она мечтательно. Серые лучше, не соглашаюсь я. Стальные серые глаза, как у… Жоры. Мужественный взгляд, сильный характер. А голубые… даже не знаю. Голубые все-таки лучше, настаивает Шеба…

Ты бы привела себя в порядок, говорит она через минуту. Он придет вернуть инструменты, а ты все еще в халате. И накрась губы. Запомни правило номер один для каждой женщины: никогда не принимай гостей с ненакрашенными губами. Даже мусор выноси накрасившись. Поняла? Я только хмыкнула – в наше время это необязательно. Глупости, сказала Шеба. Это всегда обязательно. И не вздумай надеть джинсы, слышишь? У тебя есть приличные чулки? «Такие, как у тебя?» – ехидничаю я. Хотя бы и такие, все лучше, парирует она. Чулки подстегивают воображение мужчины. Или что там у вас… колготки! И никаких тапочек. Хорошенькие туфельки… те, замшевые, на каблучке. Зачем мне подстегивать его воображение, защищаюсь я. Он мне даже не нравится! Потому что такая твоя женская планида, говорит Шеба, теряя терпение. До чего же вы все убогие, честное слово! На всякий случай.


Через час примерно раздался звонок в дверь. Не спрашивая, кто, я открыла. Владимир Маркелов стоял на пороге в красивом оранжевом свитере и джинсах. У ног его, задрав хвост, сидел здоровенный рыжий котище с неприветливой самурайской рожей. На толстой шее его виднелся широкий собачий ошейник с металлическими заклепками. «Вот, принес инструменты», – сказал Владимир и, не дожидаясь приглашения, двинул в кухню. Рыжий котище шмыгнул у него между ног и исчез в гостиной. Я зацокала каблуками вслед гостю, чувствуя себя по-дурацки в узкой черной юбке и обтягивающем свитерке цвета лесного мха. Еще подумает, что я вырядилась так ради него. И незачем было тащить сюда своего кота.

Из гостиной вдруг послышался знакомый пронзительный вопль, после чего утробное мяуканье, звуки прыжков и падения на пол каких-то стеклянных предметов. Я бросилась в комнату. Посередине, почти упираясь лбами, стояли Анчутка и рыжий котище. Анчутка, раздутый, как шар, был много ниже, и рыжему пришлось нагнуться. На полу валялись подушки с дивана и разбитая хрустальная ваза, бабушкина, столетняя. Настоящий хрусталь, а не современная штамповка.

Анчутка издал вопль, от которого кровь стыла в жилах. Рыжий взвыл басом. Анчутка проворно треснул его лапой по носу и отскочил.

– Брысь! – закричала я, бросаясь к драчунам. – Заберите своего кота! – это уже соседу, который прибежал из кухни следом за мной.

– Это не мой кот! – ответил он. – У меня нет кота!

– Он пришел с вами! – настаивала я, пытаясь поймать Анчутку, но не тут-то было. Он увертывался от моих рук и вопил уже без перерыва. Рыжий отвечал в другой тональности. Царапина на его носу налилась кровью. Оба двигались по кругу, не выпуская друг друга из виду. – Хватайте рыжего! – приказала я. – Возьмите плед!

Мой сосед ловко накинул на рыжего плед и схватил его на руки. Тут же зашипел от боли – рыжий, высунув мускулистую лапу из пледа, вонзил когти ему в руку. При этом он издавал бойцовские вопли в самом нижнем регистре. Мне удалось схватить Анчутку, который дрожал от возбуждения и вырывался. Я закрыла его в ванной и вернулась в комнату. Мой гость прижимал к себе орущего кота, завернутого в плед. Что делать дальше, он, видимо, не знал. Из ванной комнаты верещал Анчутка. Молодой человек посмотрел на меня вопросительно.

– Несите его сюда! – приказала я, бросаясь в прихожую, и распахнула входную дверь: – Вытряхивайте!

Он вытряхнул рыжего разбойника из пледа, тот тяжело шлепнулся на пол и немедленно бросился обратно в квартиру. Но мой сосед оказался проворнее и захлопнул дверь, отсекая рыжего. Мы посмотрели друг на друга – растрепанные, красные, взмокшие – и расхохотались.

– Откуда же он взялся? – спросил Владимир.

– Он пришел с вами, – ответила я.

– Не заметил, – удивился он. – Вообще-то, я его уже где-то видел. Кажется, он из нашего дома.

– На ошейнике должен быть адрес и телефон, – сказала я. – Можно посмотреть, если хотите.

Мы снова расхохотались. Тут я заметила, что у него исцарапана рука, причем довольно глубоко.

– Нужно остановить кровь, – сказала я. – Пошли!


Ну, дальше все было как в кино. Он сидел на табуретке. Я, стоя рядом, совсем близко, разрисовывала йодом его руку. Он мужественно морщился, но не издавал ни звука. Потом я заметила, что он украдкой рассматривает меня. К своему неудовольствию, я покраснела, как сельская барышня. Опустила взгляд, чтобы полюбоваться еще раз своими новыми замшевыми туфлями, и обнаружила широкую стрелку на чулке. Черт! Оказывается, я тоже пострадала в кошачьей войне. Силой воли я удержала себя от желания немедленно бежать переодеваться. Не суетись, сказала я себе. Один автор, мужчина, естественно, заметил однажды, что женщина в разорванном чулке выглядит очень сексуально. При Жоре я себе такого не позволила бы. Но в кухне со мной сидел не Жора, а сосед Володя, незатейливый молодой человек, бегающий по утрам и ведущий здоровый образ жизни. К тому же исцарапанный неизвестно откуда взявшимся котом-персом. Стрелка на моем чулке его смущала, судя по тому, какие он бросал взгляды на мои ноги. Мне стало смешно.

– Удивительно, – сказал вдруг Володя, – никогда не слышал, чтобы чужой кот врывался в квартиру и так по-хамски вел себя. У персов характер довольно сложный, но не до такой же степени! Уж скорее, ваш черный волк… Сторожевая собака, а не кот.

– Откуда вы знаете?

– Случайно, – ответил он и покраснел. – У моей знакомой был кот… и я читал…

– Хотите кофе? – спросила я. Мне было неинтересно слушать про его знакомую.

– Хочу, – ответил он с облегчением. – Я принес пирожные.

Тут только я заметила на столе бумажный пакет и спросила бесцеремонно:

– Какие?

Удивительное дело – если мужчина не нравится, то есть не нравится как мужчина, с ним так легко и просто! А если нравится, то начинаются сплошные паузы, комплексы и бесконечные вопросы – ах, как я выгляжу? Как я одета? Причесана ли? Ой, кажется, ляпнула глупость… не надо было про политику… и все такое.

– Даже не знаю, – ответил он, подумав немного. – Я попросил продавщицу положить разные.


…Мы пили кофе и болтали ни о чем. О погоде, книгах, двери в парадном, на которой все время ломают замок. Он спросил, наконец, где я работаю. Я сказала, что в банке. Он удивился – я совсем не похожа на банковских служащих. Он и это знал – наверное, одна из его девушек работала в банке.

– Я закончила иняз, – призналась я.

– А почему же тогда банк?

Жора тоже удивлялся.

– Так получилось, – я пожимаю плечами. – Переводчиков полно, учителей тоже. А вы?

Он оказался программистом. Свободным художником, который выполняет проекты для разных фирм.

– А вы пробовали искать работу по профилю? – вернулся он к теме моей профессии.

«Не твое дело», – подумала я, но сказала, естественно, совсем другое.

– Пробовала, – сказала я. – Я и сейчас покупаю газеты с объявлениями, но нужны в основном секретарши, бухгалтеры и уборщицы. И всякие… – я замялась.

– Ну, кто сейчас ищет в газетах! – удивился он. – Самые клевые предложения только в Интернете. Можем поискать!

– Да искала я! Даже отправляла, но мне никто так и не ответил. А два месяца назад мой компьютер сгорел. В мастерской сказали, полетел жесткий диск и дешевле купить новый. А до нового руки не дошли. – О том, что свободных средств на покупку техники у меня нет, я скромно промолчала. Кроме того, инерция и неверие, что обломится, – все приличные места давно заняты.

– И вы два месяца без компа? – поразился он. – А почта? А Скайп? А Фейсбук?

– Так и мучаюсь, представляете? – не удержалась я. – Бегаю в интернет-кафе, если что. А с другой стороны, какая разница? Я уверена, что объявления дублируются.

– Ну что вы! Далеко не факт. Разница есть. – Его улыбка показалась мне снисходительной. – Если нужен, например, специалист, знакомый с компьютером, то никто не будет помещать объявление в газете. Если нужен человек со знанием языков, то объявление будет на иностранном языке. Таким образом, исключаются люди, не знакомые с Интернетом и не знающие языков. То есть объявление уже само по себе – начало экзамена. Можно попробовать, если хотите, – повторил он.

В итоге, валяя дурака и смеясь, мы составили красивое устное объявление о женщине с университетским образованием, стажировавшейся за рубежом (три месяца в Австрии в рамках программы по обмену студентами), свободно владеющей тремя европейскими языками. Опыт работы: переводы, туристический бизнес (всего полгода, потом фирма разорилась), педагогика, тьюторинг (ну, был у меня один ученик – сын бывшей коллеги, учительницы русского языка и литературы – олигофрен, по-моему). Под занавес мы добавили, что соискатель не возражает против заграничных командировок (ха! кто бы возражал!).

– Вам обязательно нужно купить компьютер, – вздохнул он. – Я не понимаю, как можно без…

– Никак! – поспешила я. – Но купить хороший компьютер безумно сложно, того и гляди подсунут какую-нибудь дрянь. Да и с моделью тоже напряженка, выбор сумасшедший, попробуй реши – какую.

Он страшно возбудился и следующие полчаса рассказывал мне обо всех моделях компьютеров, ноутбуков, планшетов, какие только можно купить в наших магазинах. Внешний вид, технические характеристики, сроки гарантии и цена. В итоге он сказал, что компы сегодня только ленивый не производит, и нет особой разницы, кто производитель, особенно для пользователя – тут он скользнул по мне скорым взглядом. Программисты – другое дело. Глаза его горели вдохновением и любовью – он был готов немедленно мчаться в лавку покупать мне компьютер. Любовью к технике, разумеется. Все-таки мужчины в чем-то остаются детьми, даже очень неглупые. Им нужны игрушки. Жора, например, коллекционирует каменных зверушек… Кроме женщин, автомобилей, костюмов и наручных часов, всяких «Ролексов» и «Омег» – это из того, что я видела.

Мы допили кофе и доели пирожные. Их было шесть – эклеры, корзиночки и наполеон, каждого по два. Женщина, съедающая три пирожных в один присест – какая уж тут романтика! При Жоре я себе такого… ну, сами понимаете.

Наконец, в разговоре наступила пауза. И тут, к счастью, появился Анчутка, которому удалось выбраться из ванной. Нисколько не обидевшись, он взобрался на колени гостя, а оттуда попытался забраться на стол. Он уперся передними лапками в край стола и присел на задние, готовясь взлететь.

– Нельзя! – сказала я страшным голосом. – Сюда (я постучала пальцем по столу) – нельзя! Табу!

Он уставился на меня своими зелеными крыжовинами, в которых, честное слово, стояли слезы. «Вы тут развлекаетесь без меня, – говорил его взгляд, – лопаете всякие вкусные вещи, наполеоны и эклеры, а я?»

– Бедняга, – сказал Володя, сгребая котенка рукой и прижимая к груди. – Мы про тебя совсем забыли. А ты, как стойкий оловянный солдатик, бросился на пришельца.

Он взял со своей тарелки недоеденное пирожное и предложил Анчутке. Тот потыкался в пирожное носом и стал есть, деликатно откусывая. Сидя на его груди и щекоча длинным розовым ухом его подбородок. Они были так заняты друг другом, что совсем забыли обо мне.

– Еще кофе? – спросила я, и они оба с удивлением воззрились на меня. Анчутка даже жевать перестал.

– Нет, спасибо, – ответил Володя. – Две чашки и три пирожных для меня… это… это… – он замялся, подыскивая слово.

– Нарушение режима? – ехидно подсказала я.

– Вроде того, – ответил он. Осторожно снял Анчутку со своей груди и опустил на пол вместе с пирожным. – Мне пора.

Уже у двери он снова вернулся к собственному предложению.

– Хотите, напишем объявление прямо сейчас? – произнес он это слишком небрежно, не глядя на меня, и слегка порозовел скулами. – Я могу принести ноутбук.


Рыжего перса с самурайской разбойничьей мордой на лестничной площадке уже не было.

Глава 4

Вызов

Володя вернулся через тридцать минут. Как свой, прошел прямо в кухню, поставил на стол белый металлический кейс. Раскрыл. Взглянул на меня – поехали? Я кивнула.

Плод совместных усилий в законченном виде выглядел следующим образом:

«Молодая женщина приятной наружности (тут наши мнения разошлись – я считала, что в такого рода информации нет никакой необходимости, но Володя сказал, что это повышает мои шансы. При этом он бесцеремонно меня рассматривал) с университетским образованием, свободно владеющая тремя европейскими языками, проживавшая долгое время в одной из европейских стран, ищет интересную, хорошо оплачиваемую работу в качестве секретаря-референта в сфере бизнеса, политики (что за бред!), художественного и технического перевода, туризма. Возможны также педагогика и тьюторинг. Поездки за рубеж приветствуются. Резюме предоставляется по первому требованию».

Электронный адрес прилагается. Даже два. Мой собственный и Володин, для солидности и надежности. «Уж я-то не пропущу», – заявил он снисходительно.

Мы еще раз перечитали объявление. Женщина, о которой шла речь, была мне незнакома. Это была светская дама, молодая, красивая, предприимчивая, проживающая постоянно за границей и оказавшаяся дома совершенно случайно – скажем, приехала получать наследство после смерти богатого дядюшки и застряла по причине… ностальгии. Прекрасно одетая… Я бросила взгляд на свои рваные чулки. Знающая, чего хочет, и умеющая отсечь все, что может помешать успешной карьере. Даже любовь! Карьера версус любовь. Женщина из объявления, вне всякого сомнения, выберет карьеру и экономическую независимость. Жребий брошен, и Рубикон остается позади. Только непонятно, что общего у меня с этой женщиной… А Володя… однако! Неужели он видит меня такой? Или просто дал волю фантазии? Интересно, бывает у программистов фантазия? Или они по жизни жестко придерживаются одних лишь фактов и математики?

И вообще, что ему нужно? Должна заметить, что все мы стали такими меркантильными и подозрительными, что совершенно перестали верить в добрые намерения и взаимопомощь, увы.

Сомнения, видимо, отражались у меня на лице – я поймала взгляд Володи, в котором светились любопытство, ожидание… еще что-то… азарт? Как будто он поспорил о чем-то сам с собой и теперь с нетерпением ожидает, кто выиграет.

– Нужно убрать про долгое проживание за границей. Три месяца всего…

– Уберем, – легко согласился он. – Еще есть замечания?

Я пожала плечами:

– Нет, кажется.

Мы помолчали.

– Кто такая Шеба? – спросила я вдруг, чем, видимо, озадачила его.

– Не знаю, – удивился он. – А что?

– А можно поискать в Интернете?

– Можно, в принципе, – ответил он. – Как пишется?

Я продиктовала. Он напечатал, побегал пальцами по клавишам и в итоге получил несколько десятков страниц о Шебе.

Оказалось, Шеба не кто иная, как царица Савская. Экзотическая и загадочная женщина, воплощение божественной мудрости, а также ясновидящая, о которой упоминают мировые исторические источники. Жила три тысячи лет тому назад в Сабе или Шебе, была такая доисторическая страна… Ученые до сих пор спорят, где она находилась. Одни считают, что на территории современной Эфиопии, другие настаивают на Йемене. Одна из легенд рассказывает, что во дворце царицы жили около двухсот кошек, поэтому в народе ее называли Королевой кошек. Но это недостоверно, утверждают известные ученые. Легенда эта, считают они, из разряда исторических сплетен и досужих выдумок.

– А Шеба имеет какое-нибудь отношение к Хеллоуину? – спросила я.

– К Хеллоуину? – удивился Володя. – По-моему, нет. Я думаю, Хеллоуин появился гораздо позже. И совсем в другом месте.

– Откуда вы знаете?

– Про Хеллоуин? Читал где-то… Все знают… Интересовался историей, – ответил он неопределенно. – Ну, что, закидываем?

– Валяйте, – разрешила я.

Его пальцы летали по клавишам, взгляд прирос к экрану, на лице рисовалось вдохновение. Он напоминал пианиста. Или… пришельца с технократической планеты, совершенной и гармоничной, не имеющей ничего общего с миром человека.

Потом мы снова пили кофе и ели бутерброды. Причем на сей раз Володя принес свой кофе. Удивительно практичный молодой человек. Его кофе был лучше моего и дороже. Удивительно, как много развелось богатых людей вокруг…

* * *

Еще из прихожей я услышала пронзительный телефонный звонок. Звонила Танечка Сидорова. Ее интересовало, как я. Подтекст – растоптанная, несчастная, униженная. Я ответила, что хорошо, чем удивила ее. Она уже готова была бежать на помощь, и мое «хорошо» выбило ее из седла. Чтобы не разочаровывать Танечку, я сообщила, что мне тяжело, но я стараюсь изо всех сил держать себя в руках. Она вдохновилась и предложила пойти в парк подышать свежим воздухом.


Мои родители на старости лет сошли с ума, по выражению маминой подруги Али. Отец – бывший военный – ударился в бизнес, для чего три года назад переехал к своему брату и моему дяде Руслану на Дальний Восток. Дядя Руслан был торговым моряком, а когда вышел на пенсию, затеял бизнес по продаже леса и металлолома японцам. Дела шли ни шатко ни валко, но все-таки шли.

Мама часто звонит, втайне надеясь однажды услышать в трубке мужской голос, но… увы. А как Танечка Сидорова, спрашивает мама. И побаивается услышать в ответ, что с Танечкой все в порядке, вышла замуж, собирается рожать. Из-за Танечкиной радости моя неприкаянность покажется ей еще горше. Моя мама любит Танечку и желает ей счастья, но ей делается немного легче оттого, что нас, таких нескладех, двое.

Моя подруга Танечка Сидорова – цветущая жизнерадостная женщина. Кто-то, возможно, нашел бы ее… как бы это сказать… простоватой или не особенно умной, или просто толстой… что неправда! Просто Танечка говорит, что думает. Справедливости ради нужно заметить, что не столько говорит, сколько ляпает. Бывает, ничего не попишешь. И пара-другая кэгэ лишнего веса в наличии. Зато в ней столько мягкости и желания утешить первого попавшегося горемыку, прижать к своей пышной груди, даже одолжить деньги, что на работе она пользуется заслуженной любовью. У всех – даже у заклятых врагов. Чего-чего, а врагов в том месте, где она работает, навалом. Танечка работает костюмером в городском драматическом театре. Она – актриса в душе, она видит себя тонкой, стремительной, поразительно красивой и ведет себя соответственно. Разговаривает тонким детским голоском, обожает цитаты из пьес, сентиментальна и любит всех мирить. А также разнимать в драках и призывать к любви и дружбе. Другого человека уже давно бы сожрали с потрохами за подобные художества, но Танечку не только терпят, но и любят. Хотя и хихикают за спиной, и крутят пальцем у виска.

Однажды, когда новый режиссер накричал на нее и чуть ли не обозвал коровой – он сказал, что не потерпит неповоротливых, как корова… как корова! – весь коллектив дружно, как один, устроил ему импичмент. Даже подхалим и трус Трубецкой, герой-любовник, в едином порыве примкнул к массам, что было просто поразительно. И режиссеру пришлось просить у Танечки прощения и целовать ей руки. Он даже встал перед ней на колени – умным человеком оказался и незлым. И с чувством юмора. Только излишне взрывным. Они потом даже подружились. Режиссер был холост, да еще с язвой желудка, и Танечка подкармливала его домашней едой, причем без всяких задних мыслей.

Почему ее любили? Все до одного, включая климактерическую Приму, бросающуюся косметикой и париками? Да потому что в Танечке Сидоровой не было ничего, ровным счетом ничегошеньки из того, что могло бы вызвать хотя бы намек на возможность соперничества, а только одна доброта и готовность немедленно бежать и выручать. «Ангел мой», – называл ее директор театра. Театральный художник Гриша изобразил Танечку в белой хламиде, похожей на пуховую перину, и с крылышками. А ведь ангел, как известно, существо бесполое…

Мы дружим с третьего класса, уже… даже страшно подумать, сколько лет. Танечка живет одна, замужем никогда не была, но мечтает о семье и детях. Она из тех немногих одиноких женщин, которые умеют есть красиво, а не питаются булочками и бутербродами. Когда я забегаю к ней на минутку по дороге домой, она тут же, не слушая возражений, принимается вытаскивать фамильное серебро и бокалы для вина. И ставит на стол плетеную корзиночку, где на салфеточке лежит красиво нарезанный хлеб. Салфетки, кстати, льняные, как и скатерть, а не бумажные. Мы не перекусываем, давясь, на ходу, косясь взглядом в голубой ящик. Мы обедаем или ужинаем, неторопливо беседуя. И никаких бормочущих под руку телевизоров!

На вверенном Танечке участке работы царит безукоризненный порядок. Кроме того, она отлично шьет. Платье, которое она мне одолжила для свидания с Жорой, было сшито ее руками. Давно уже, когда она была на несколько размеров меньше.


…Мы бродили по парку. Жесткие листья пружинили под ногами. Между ними торчали пики удивительно свежей, мокрой от ночных заморозков и все еще зеленой травы. Запах стоял оглушительный – пахло грибами, палыми листьями, влажной землей. День выдался удивительно приятный – бледное солнце проглядывало на серо-голубом небе, было безветренно и очень тихо. Даже городские шумы куда-то отступили. Танечка подбирала листья кленов, которые собиралась раскрасить золотой и серебряной краской, сделать букет, добавив траву с кисточками, и таким образом еще больше украсить свой дом. Мы двигались очень медленно, так как Танечка выбирала самые красивые листья. Она поминутно останавливалась, нагибалась, поднимала лист с земли, рассматривала его внимательно со всех сторон и присоединяла к букету. Или бросала. На лице ее было написано вдохновение. Танечка все, даже самую нудную работу, делает со вкусом. Я вспоминала Жору, разговаривая не столько с Танечкой, сколько с собой.

Танечка, казалось, не слушала, поглощенная листьями, но замечания ее говорили об обратном.

– Бедный, – вздыхает она. – Не может найти ту, одну-единственную…

– Кто? Жора? Бедный? – возмущаюсь я. – Бабник твой Жора! Распущенный, избалованный, инфантильный тип!

– Он просто не встретил свою женщину, – возражает Танечка.

«А я?» – хочется спросить мне, но я не решаюсь. Танечка тут же начнет простодушно доказывать, что… что… я, разумеется, хороший человек, но, может, Жора ищет что-нибудь… необычное… полное романтики, не похожее на других… Певицу, или актрису, или наездницу на лошади в цирке, а не… старшего экономиста. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне хочется убить Танечку!

– У тебя есть его фотография? – спрашивает она.

– Откуда? – отвечаю я с горечью. – Если бы наш роман продлился хотя бы месяц…

– Жаль, – говорит она и добавляет: – Посмотри, какой славный листик!

– Хороший, – отвечаю я. – Ты знаешь, я ищу новую работу… Не хочу оставаться в Союзе.

– Я тебя понимаю, – говорит Танечка. – Каждый день видеть, как он проходит мимо с другой, держа ее руку в своей руке, и увозит ее на машине… (Любительница сериалов, черт подери!) А какую работу? – спрашивает она.

– Любую. Переводчика, частного преподавателя. Не знаю. Я просто хочу уйти оттуда и не видеть его больше.

– Ищешь через газету?

– Нет, через Интернет! Мне помог сосед.

– Сосед? – Танечка перестает собирать листья и выпрямляется, изумленно глядя на меня. – Какой сосед?

– Обыкновенный. Из двадцатой квартиры! – Я начинаю заводиться – как будто у меня не может быть соседа! – Он бегал утром, захлопнул дверь и позвонил мне…

– Хотел влезть через балкон? – догадалась Танечка.

– Нет! Ему нужны были отмычки.

– И ты дала ему отмычки?!

– У меня нет отмычек! – кричу я. – Татьяна, какие отмычки! Я что, домушник, по-твоему?

– Но ты же сама сказала… – обижается Танечка.

– Я сказала, что ему нужны были отмычки, но это не значит, что они у меня есть!

– А как же он открыл дверь? – Танечка недоуменно смотрит на меня.

– Да плевать я хотела на его дверь! Почему это должно меня волновать? – завопила я. Логика, однако!

– Но не ломать же дверь, – говорит Танечка. В ее взгляде осуждение.

– Он взял у меня какие-то железки… – сдаюсь я. – Из ящика в кухне… и открыл дверь. Не знаю, какие железки, – предупреждаю я следующий вопрос Танечки. – Какие-то. Его зовут Владимир Маркелов, работает программистом. Все!

– Женат? – спрашивает Танечка.

– Не похоже. О жене он не упоминал.

– Красивый? – спрашивает Танечка.

Я задумываюсь. Красивый? Не знаю. Румяный – да. Голубоглазый – да. Хорошо улыбается – да. Любит животных…

– Кстати, – говорю, – у меня появился кот. Котенок.

– Купила? – снова останавливается Танечка.

– Нет, сам приблудился. Сидел под дверью.

– Нужно немедленно показать его врачу.

– Зачем?

– Может, он больной.

– Татьяна, ну, что ты несешь? Почему это он больной? Прекрасный аппетит, прекрасно выглядит, орет так, что в ушах звенит.

– Почему же он орет?

– От полноты жизни. Требует внимания и ласки.

– А как ты его назвала?

– Анчутка.

Танечка ахает.

– Плохое имя! Ты хоть знаешь, что такое «анчутка»?

– Неряха и растрепа… ну, что-то вроде… Он совсем крошечный, с большой головой и громадными ушами… Настоящий анчутка.

– Анчутка – это чертенок! Вроде домового. Назови его лучше как-нибудь по-другому. Барсиком или… еще как-нибудь. Ты представляешь, сколько раз в день ты будешь поминать черта?

– Татьяна, успокойся! Какой Барсик, если он настоящий Анчутка? Может, он и правда домовой. Если бы ты видела, как он дрался с персом в десять раз больше себя!

– Откуда у тебя перс?

– Пришел с соседом из двадцатой квартиры.

– Твой сосед бегает с котом?

Я уставилась на Танечку – ей трудно меня удивить, мы знакомы сто лет, но сейчас ей вполне это удалось.

– Ага, наперегонки, – буркнула я. – Почему ты так решила?

– Ты же сама сказала, что он захлопнул дверь и пришел к тебе с персом. Значит, перс был с ним, а не в квартире.

Резонно, ничего не попишешь.

– Это был не его кот, – ответила я. Не разговор, а сплошной сюр.

– А чей?

– Он не знает. Чужой. Из нашего подъезда. Какая разница! – Я снова начинаю терять терпение. – Перс залетел в квартиру, как ненормальный, и набросился на Анчутку.

– Может, бешеный?

– Может. Анчутка дрался как лев. Кстати, – вспомнила я, – эта порода котов называется «черный волк».

– Никогда не слышала о такой породе. Перса ты тоже оставила себе?

– За каким чертом мне два кота? Этот перс здоровенный, как собака, его и не прокормишь. Мы его выбросили за дверь.

– А что было потом?

– Мы пили кофе… с пирожными.

– Он красивый? – спросила Танечка еще раз.

Я пожала плечами.

– Обыкновенный. Жора красивее.

– А потом?

– Потом мы вместе сочиняли объявление «ищу любую работу» и закидывали в Интернет.

– Он не пытался тебя поцеловать?

– Ты с ума сошла? – я воззрилась на Танечку, раскрыв рот. – Мы же незнакомы… практически. Мусор выбрасывали вместе два раза, да и то не факт.

– Если выбрасывали вместе, значит, знакомы, – возразила Танечка.

Резонно, опять ничего не попишешь. Хотя и не повод для поцелуев.


Так, непринужденно беседуя и шурша листьями, мы медленно брели по парку. Сначала по аллеям, затем просто по траве. Вдруг парк закончился, и мы оказались на улице Гоголя. Нос к носу с четырехэтажным особняком красного кирпича под номером тринадцать. Где помещался магазин магических принадлежностей и всяких хеллоуинских штучек под названием «Астарта».

– Здесь магазин, – я ткнула пальцем в дом. – Называется «Астарта». Всякие куклы и страшилки. Я прикупила ведьму.

– Ведьму? – удивилась Танечка. – Настоящую? Зачем тебе ведьма?

– Что значит «настоящую»? – не поняла я.

– Ну, настоящую… ведь можно обозвать ведьмой… ну, я не знаю… куклу какую-нибудь… какого-нибудь урода. У нас в театре, например, мы называем ведьмой нашу Приму.

– А-а-а… в этом смысле. Настоящую. Самую настоящую. С метлой, и выражение лица у нее… – я запнулась в поисках слова. Лукавая ухмылка Шебы стояла у меня перед глазами. Ухмылка, ямочки на щеках, приподнятая ножка в полосатом красно-белом чулке… – Выражение лица у нее самое что ни на есть… ведьмовское. Зовут Шеба.

– Шеба? – повторила Танечка. – Никогда не слышала. А зачем ты ее купила?

Хороший вопрос. Я пожала плечами – если бы я знала!

– Не знаю. Просто купила. – Я даже не стала рассказывать Танечке, что мчалась как на пожар, чтобы успеть до закрытия купить мою ведьму. – Хочешь посмотреть игрушки? Можем зайти.

– А что у них еще есть?

– Скелеты в шляпях, ведьмы в колпаках, пластмассовые тыквы. Маски всякие жуткие. Много чего. Я не успела все рассмотреть. Магические предметы. Магазин уже закрывался.

– А откуда ты знаешь про этот магазин?

– Они прислали мне открытку, пригласили на распродажу.

– Они пригласили тебя на распродажу игрушек? – поразилась Танечка. – Почему именно тебя?

– Понятия не имею. Ты разве никогда не получала по почте приглашения на распродажу?

– Что-то тут не то… – протянула с сомнением Танечка. – Получала на распродажу одежды, посуды, холодильников, но… почему магические предметы? Странно это как-то, и ведьма тоже… С чего это тебе вздумалось покупать ведьму? Ты же никогда не интересовалась магией.

– Я и сейчас не интересуюсь магией, – ответила я с досадой. – И не верю ни в чертей, ни в привидения. А Шеба понравилась мне как… кукла. Обыкновенная кукла. Хорошенькое личико и платье красивое – лиловый атлас, и берет с пером.

– Как пошито? – заинтересовалась Танечка.

– Пошли, посмотришь, – предложила я. – Купим копченой рыбки, сварим картошки. У меня вино есть. А хочешь, можно пива.

– Магия, странные письма, сосед, которого ты не помнишь, коты, которые врываются в квартиру… – Танечка принялась загибать пальцы, пропуская мимо ушей предложение насчет копченой рыбки и пива. – Ты же терпеть не можешь кошек! Что-то здесь не то, какой-то странный водоворот не поддающихся логике странных событий… – Она покачала головой. – И что бы все это значило? Чует мое сердце, неспроста! Ох, неспроста. Наталья, а ты ничего такого не чувствуешь?

– Ага, заговор потусторонних сил. Конечно, чувствую. Кушать хочется. Татьяна, опомнись! Какие потусторонние силы? О чем ты? Я и потусторонние силы? Пошли, познакомлю с живой ведьмой из «Астарты». Ты ее сразу раскусишь.


…Магазин «Астарта» был закрыт. Надпись на белой табличке по-прежнему предлагала желающим звонить два раза, но живая ведьма нам так и не открыла. Мы нерешительно стояли на крыльце. Танечка предложила позвонить три или четыре раза – пусть выйдет Генрих О. или доктор Остроумов и объяснят, когда работает магазин. Мы так и сделали, но дом по-прежнему оставался безмолвен. Никто к нам так и не вышел.

Видимо, распродажа уже закончилась…


– Покажи ведьму, – попросила Танечка, когда мы пришли. – Где она?

– Под торшером, – ответила я. – Посмотри сама, я в кухню.

– Ничего особенного, – сказала Танечка, входя в кухню минут через пять. – Не понимаю, что ты в ней нашла?

Она придвинула к столу табурет и уселась, при этом больно стукнувшись коленом о ножку стола.

– Черт! – вскрикнула Танечка, рассматривая колено. – Ну, угораздило! Третий раз за неделю!

– Осторожнее, – заметила я. – У меня мебель и так на ладан дышит, а ты тут со своими коленями!

– Подумаешь, – пробормотала Танечка, – мебель ей жалко! А где животное?

– Какое живот… Анчутка? Где-то здесь, – ответила я и позвала: – Кис-кис-кис, Анчутка, иди сюда!

Но Анчутка не появился. Я заглянула под стол, за буфет, приоткрыла дверь в ванную – если он там, то пусть выходит. Напрасно. Котенок исчез.

– Не знаю, – сказала я неуверенно. – Завалился куда-нибудь и дрыхнет. Потом посмотришь. Давай чистить картошку!

– И все-таки что-то здесь не так, помяни мое слово, – заметила Танечка.

Глава 5

Рутина. Предсказание

Вообще-то я не верю в гороскопы и подсмеиваюсь над Татьяной, которая верит им безоговорочно. Не верю, но невольно прислушиваюсь. «Десятый солнечный день и двадцать третий лунный», – говорит проникновенным голосом астролог с экрана телевизора и смотрит на меня пронзительными черными глазами. Солнце по-прежнему в знаке Скорпиона, а Луна уже перешла в знак Льва. Что есть хорошо для Водолея, который добьется поставленной цели. Не дрейфь, Водолей!

Хорошо, если Водолею снятся гроза и ветер, а также скалы и камни. Счастливый цвет для Водолея – лиловый, драгоценные камни – аметист и изумруд. Можно бирюзу. Счастливый знак – двойной Венерин пояс. Что это такое и где находится? Понятия не имею. Хорошо еще, если родинка у левого глаза, говорит астролог. Увы, не мой случай.

Что мне снилось? Напрочь не помню. Какие-то люди. Летящий по небу человек в черном развевающемся плаще! Может, он не летел, а падал. Не помню. Может, и падал.

Бирюза у меня есть. Кулон в серебре, присланный мамой на день рождения в прошлом году. Я родилась в День святого Валентина – четырнадцатого февраля, но тогда об этом никто еще не знал. Кулон приятного глазу бледного голубовато-зеленого цвета, а поверху – маленький серебряный дракончик в полете, с раскрытой пастью, торчащими ушами и закрученным спиралью хвостом. Я где-то читала, что бирюза и коралл делают женщину моложе. Не знаю, как это у них получается, но я действительно кажусь себе ярче, когда на моей шее висит бирюзовый кулон с драконом.


Терпеть не могу понедельники. Почему дожди, как правило, начинаются в понедельник? И холода? И перебои с транспортом? И, вообще… кончается лето!

Дождя, правда, не было. Но сумеречный туманец стойко держался в закоулках двора. Анчутка поел и завалился спать на диване. Спит на боку, вытянув вперед все четыре лапы. Пузцо – как теннисный мячик. Часто дышит, дергает во сне ушами и хвостом. Даже не вышел проводить меня в прихожую. Шеба стояла на своей полке поникшая, грустная и не смотрела на меня – наверное, тоже не любит понедельники.

Народ в общественном транспорте злой и невыспавшийся. Банковский союз располагается почти в центре, народу едет много. На нужной остановке тебя, сплющенную, выносит из троллейбуса, как океанской волной. Спасибо, что не раньше. Я была в квартале от Союза, когда к арке входа подъехал хищный приземистый серебристый «Ягуар», затормозил, и из него не сразу выбрался… Наш Жора. Не сразу по причине долгого и нежного прощания с шикарной женщиной за рулем – платиновой блондинкой, насколько я смогла рассмотреть. Я инстинктивно прижалась к стене дома, чтобы остаться незамеченной. Кишка тонка, вскинув голову, с гордым видом пройти мимо и небрежно кивнуть. Они целовались в машине, а я стояла за водосточной трубой, пережидая, чтобы не столкнуться с Жорой, а войти незаметно после него. Но он все целовался с блондинкой.

Я вспомнила картинку от Татьяны: Жора за руку с новой подругой, и не могла не признать, что в ее дурацких видениях или предвидениях иногда присутствует логика, а также правда жизни, увы!

Жора наконец выполз из машины. Блондинка швырнула ему вслед белый плащ, о котором он, видимо, забыл. Он ловко подхватил плащ, поднял руку, прощаясь, и расслабленной походкой, улыбаясь, пошел ко входу в Союз. «Ягуар», взревев, промчался мимо, и я почувствовала его теплое дыхание на своем лице.

Мелькнула мысль немедленно позвонить Татьяне и пожаловаться. И спросить, что делать. Может, сразу подать заявление об уходе, не дожидаясь новой работы? И никогда больше не появляться в этой части города? И не видеть сплетницу Зинку, скучающих коллег, обсуждающих дурацкие сны, ток-шоу, перипетии телевизионных героев и рецепты торта «Фредди Крюгер». И не видеть Жору, будь он трижды неладен!

Татьяне звонить я не стала. Стыдно было. С каменной физиономией я прошествовала по коридору и вошла в родной кабинет, где за невысокими перегородками, как в клетках, сидели коллеги, соскучившиеся друг без друга за долгий уик энд. Они спешили поделиться, рассказать, сообщить и обсудить. Сны, потекший кран, холодные батареи, ограбленную дачу, новые сапоги, скандал с мужем начальницы – так ей и надо, хотя, девушки, все равно, жалко, и все они – кобели проклятые, и прямо в кабинете, а она застукала – вот дурак-то, нашел место!

Вот Наш Жора… – короткий взгляд в мою сторону – не позволяет себе… ничего такого. Ой, девочки, а в какой тачке он сегодня… они там целый час целовались! Все не могли расстаться. Конечно, деньги к деньгам. Шикарная женщина! Точно, девочки, помяните мое слово, женится! Сколько можно… прыгать! Женится! И машина шикарная! «Ягуар». Таких в городе всего две или три. Это Ленка, дочка Погорелова, у которого бензоколонки. Моя подруга с ней в школе училась. Дура набитая, но в бриллиантах, из косметических салонов не вылезает. Фигура, правда, ничего… а ноги тонкие. Ой, да знаю я ее! Ленку все знают. У нее свой магазин на Пушкина… Картины, бижутерия, роспись по шелку. Цены – с ума сойти! Она была замужем за американцем, жила в Штатах, недавно вернулась. Говорят, развелась. Жора не дурак – Погорелов скупил полгорода под застройки.

И так далее, и тому подобное. С красочными деталями.

Я молча сидела в своем углу, делала вид, что страшно занята – с умным видом перебирала бумажки, слушала историю любви Нашего Жоры и богатой наследницы. Больше всего мне хотелось бросить все к чертовой матери и рвануть к Танечке Сидоровой. Не позвонить, а побежать. Какой там стыд, когда так больно! Припасть к ее груди и… и… завыть с горя. И еще от любви – не могла я забыть Жору! «Танька, – сказала бы я, – как же мне паршиво! Ты одна меня понимаешь!» И Танечка ляпнула бы в ответ очередную глупость, вроде того, что нужно бороться за свою любовь и не сдаваться, и попробовать отвоевать его обратно… как-нибудь. Например, пойти в цирковые наездницы. Или выиграть в лотерею пару миллионов. Судьба помогает смелым, сказала бы Татьяна. Тебе следует позвонить ему и спросить… Или нет, случайно попасться навстречу и сказать непринужденно… ну, что-нибудь вроде: «Привет, Жора, как жизнь?» И засмеяться весело, чтобы он понял, что ты ни капельки не переживаешь, что для тебя это было всего лишь короткое приключение, что он тебе по фигу, одним словом. Ты знаешь, скажет Татьяна, их больше всего задевает равнодушие, тем более таких, как Жора, который весь из себя павлин и нарцисс. То ты горела, а то вдруг остыла – проходишь мимо с равнодушным и веселым «привет»! Он задумается, глядя тебе вслед, вот увидишь, и позвонит или будет ожидать после работы. А ты скажешь, извини, Жора, я спешу… у меня другие планы на вечер. И если бы этот твой сосед, программист, подъехал на машине… У него есть машина? Ну, как в том старом фильме – ты садишься в шикарную машину, а тут Жора с разинутым ртом! Представляешь?

Представляю. То есть не представляю – Жора не разевает рта. Танечка есть Танечка. Она не живет, а витает где-то там наверху. Недаром театральный художник Гриша изобразил ее в виде ангела в перине. О реальной жизни она имеет такое же представление, как я о бухгалтерском учете, хотя и числюсь старшим экономистом. Но нельзя не заметить, что иногда Татьяна попадает в десятку… что для меня абсолютно непостижимо. Из нас двоих я практичнее и реалистичнее, как мне кажется… да ладно, тут все свои. Ее попадания в десятку для меня просто загадка. И сразу мысль закрадывается, что жизнь, видимо, банальнее, чем нам представляется, а значит, нужно жить под девизом «будь проще». Как вам, например, ее вчерашняя фраза о Жоре с женщиной в руке? Вернее, с ее рукой в руке. Уму непостижимо! Куда там астрологу из телевизора с его прогнозами!

Хотя, с другой стороны, а что тут, собственно, такого удивительного? Жора за руку с другой… Да у него каждый день другие!

Я вздыхаю. После воображаемого разговора с Татьяной мне становится немного легче. Тем более что коллектив, обсудив и наверстав упущенное за два дня разлуки, погружается в работу. Мягко мерцают экраны компьютеров, цикадами стрекочут клавиши, шелестит бумага в негромко урчащем большом принтере в углу комнаты.

Я оформила четыре письма с деловыми предложениями, от которых, даже если их одобрят наверху, все равно ничего не изменится. Вместо обеда в нашем союзном кафе вышла на улицу и пошла куда глаза глядят.

Сероватый нерешительный день стоял вокруг. Пахло дождем. Звуки шагов и машин превратились в мягкий вкрадчивый шелест. Я добрела до парка. Везде пусто – никто не ходит в парк по понедельникам. Села на влажную скамейку. Деревья почти облетели, и сейчас последние багрово-красные листья, планируя, враскачку опускались с кленов на землю при полнейшем безветрии. Они были похожи на больших задумчивых бабочек.

Уехать бы… На Дальний Восток, к родителям. Выйти замуж за капитана корабля и ждать его из плавания. Воспитывать детей. Пойти работать в школу учителем иностранного… Вот уж нет! В школу я не вернусь. Переводчицей если бы… И плавать с мужем. Увы. Не выйдет – в море меня укачивает. Остается сидеть дома, смотреть телевизор, сплетничать, обмениваться кулинарными рецептами с соседками. Солить грибы, мариновать помидоры, закатывать компоты… Ужас!

А чего же ты хочешь? Чего хочет молодой, неизбалованный, одинокий старший экономист? Чего не хватает ему в жизни для полного счастья? То есть ей. Ну… так сразу и не ответишь. Хотя… с другой стороны, чего ж тут долго раздумывать? Праздника! И любви. А также фейерверка, золотого конфетти и музыки. А еще процокать каблуками мимо Жоры, небрежно волоча за собой бесценные меха… Обдать его облаком парфюма от Жана Пату и… и… попросить огонька. Прищуриться, втянуть дым от длинной сигареты в золотом мундштуке и выпустить сизое облако ему в лицо. Не дожидаясь, пока он прокашляется, уйти вдаль, красиво покачивая бедрами, и раствориться в сиреневом тумане.

– Что задумалась, красавица? – услышала я сипловатый голос с растянутыми гласными. – Что печалишься?

Я вздрогнула и повернула голову. Рядом со мной на скамейке сидела молодая красотка-цыганка в многоярусных пестрых юбках и монистах, смотрела прозрачными глазами цвета стоячей болотной воды с прозеленью, ухмылялась однобоко и загадочно. Я так задумалась, что пропустила момент ее появления на сцене.

– У меня нет денег, – предупредила я, чтобы она не теряла времени даром. – И вообще, мне пора. – Я пасую перед нахальством и приставучестью этого племени.

– Разве я прошу денег? – Она как будто бы даже обиделась. – Разве я не вижу, что ты безденежная?

Замечание цыганки показалось мне обидным, и я чуть было не стала доказывать, что денежная. Исключительно для понта, так как денег у меня все-таки не было.

– Дай руку, – сказала вдруг она, протягивая свою смуглую и не особенно чистую ладонь.

– Не нужно, – я поднялась со скамейки, но она схватила меня за руку и заставила снова сесть. Я оглянулась – парк был пуст, помощи ждать было неоткуда.

– Не бойся! – Цыганка придвинулась поближе. – Не съем. Слушай, что будет! – Улыбка ее напоминала оскал хищного зверя – сияли снежной белизны зубы, явственно обозначились два острых верхних клыка. Пятна румянца горели на высоких коричневых скулах. – Не упусти фортуну!

– Какую фортуну? – пролепетала я, чувствуя, что вязну, как муха, в ее бессовестных зенках.

– Большую! Сними паутину!

– Какую паутину? – Страх, щекоча лапками, многоножкой пополз вниз по спине.

– Которая застит глаза, – объяснила цыганка. – Открой! И не бойся! Фартовая ты… даже завидно. Но не упусти! Поняла?

– Какой фарт? Что поняла? – бормотала я. Цыганка ввергала меня в состояние липкого обморочного страха.

– Жди! – Она сжала мою руку. – Но смотри… Спроси сердце, чего хочет. Не продешеви! – С этими словами она поднялась, юбки крутнулись веером, звякнули мониста. – Э-э-э-х! – воскликнула она, потягиваясь. – Хорошо-то как! Зима скоро, снегом заметет. Двинемся на юга. Помни, красавица, кто спознается с чертями, узнает и ангелов!

И завихрилась по аллее своими юбками, только ее и видели. Исчезла, как растворилась, среди ярких кленов. Я почти лежала на скамейке, постепенно приходя в себя. Сердце колотилось, во рту пересохло, ладонь все еще чувствовала сильное прощальное пожатие ее жесткой руки. Цыганка появилась ниоткуда, как чужеродное тело, вроде метеорита или болида, сверкнула, ослепила, обдала мороком и исчезла.

Что же она все-таки сказала? Я попыталась вспомнить – что-то про чертей и ангелов. Бессмыслица какая-то. Жди, сказала она. Не упусти свой фарт. Спроси свое сердце. О чем? И еще – не продешеви! Последнее показалось мне самым бессмысленным из всего ее предсказания. Не продешеви!

Минут через десять я настолько оклемалась, что могла уже встать со скамейки. Колени, правда, еще мелко дрожали, и спина была влажной, но это были уже мелочи. Я вышла из парка и пошла вниз по улице. Остановилась у арки-входа в родное учреждение, прислонилась плечом к стене дома. Я не могла заставить себя сделать шаг под арку. От мысли, что через минуту я увижу коллег, у меня свело челюсти. Я не могла вернуться туда! Не могла! Хватит с меня их сплетен, дурацких разговоров, бессмысленной отупляющей работы и писем, которые никто не читает. Хватит хмурой физиономии моей начальницы и одуряющего запаха ее французского парфюма…

Я изо всей силы хватила кулаком по каменной стене, вскрикнула от боли и заплакала. Слезы градом катились по щекам, оставляя холодные дорожки. Я плакала самозабвенно, с удовольствием. Как это я раньше не догадалась поплакать всласть? Домой! И позвонить Зинке, что внезапно заболела. Или не звонить – пусть теряются в догадках, что у меня произошло. И никогда больше не возвращаться. Никогда!

Домой я отправилась пешком, не торопясь, глазея на витрины по пути. Часа через полтора я, наконец, добралась. Настроение было хуже некуда, и я уже жалела, что не вернулась в Союз. Уходить нужно, имея запасной аэродром. Работа в наше время на улице не валяется. Старших экономистов с шестимесячным образованием в природе хоть пруд пруди.

И что же дальше, маленький старший экономист?


Около подъезда стояла кучка старух с базарными сумками. Шли из магазина, столкнулись во дворе и остановились на минутку почесать языки. Часа полтора назад. Старухи возбужденно обменивались информацией.

– Наташ! – окликнула меня баба Капа с нижнего этажа. – Ты ничего ночью не слышала?

Я подошла ближе:

– Ничего, баба Капа, а что?

– Коты выли, как на покойника. Орали, аж мороз по коже!

Я пожала плечами – не слышала. Разве коты воют на покойника?

– И я слышала, – вмешалась басом старуха с усами. – Мой Леонард как с ума сошел, сидел под дверью и тоже орал.

– Что делается, – вздохнула третья. – Може, крысиную отраву раскидали?

– Чего ж он орал-то, – удивилась баба Капа, – он же кастрированный?

– Не знаю, – ответила хозяйка Леонарда. – А только орал и отказывался есть.

– На пользу, – заметила баба Капа. – Уж очень ты его раскормила. Ты, поди, сама того не ешь, что ему покупаешь!

Я, не прощаясь, попятилась и нырнула в подъезд. Коты какие-то… Мне бы ваши проблемы!

Сразу же позвонила Зинке, сказала, что мне стало плохо прямо на улице… и я не смогла вернуться. По наступившей паузе я поняла, что в Зинкиной голове прокручиваются возможные причины моего внезапного недомогания. По тому, как она торопливо произнесла, конечно, конечно, Наташенька, я передам, и повесила трубку, я поняла – она точно знает, почему мне стало дурно. Почему молодой здоровой женщине ни с того ни с сего становится дурно прямо на улице? По одной-единственной причине – женщина эта, скорее всего, в интересном положении! Я представила себе, как Зинка возбужденным конспиративным шепотом излагает свою новость всему отделу, и застонала.

Потом я позвонила Танечке Сидоровой, чтобы обсудить мой безумный поступок и цыганку, но она пробормотала, что страшно занята – Прима в истерике, потому что одна молодая актриса нарочно опрокинула на нее стакан с молоком, когда та была в сценическом костюме. Все ходят на цыпочках, и нужно немедленно спасать платье. Привет, крикнула Танечка, позвоню вечером – и отключилась.

Одна Шеба меня поняла – молча выслушала. Смотрела, чуть улыбаясь уголками рта и ямочками на щеках. Ах, говорили улыбка и ямочки, это все такая ерунда, поверь! Работа… ну, вернешься завтра, подумаешь! Никуда она не денется, твоя работа. А цыганка… да, то еще племя! Но мало ли необычных людей вокруг? На улице ты бы ее и не заметила, а в пустом парке… Человек – стадное животное, пустота ему противопоказана, его так легко напугать. Поэтому вы и сбиваетесь в стаи. А чуть шаг в сторону – ах, страшно, ах, необъяснимо, какой ужас! Не так страшен черт… помнишь? Иди, сделай себе кофе и накорми животное. И не реви, глаза будут красные. Думаешь, у меня легкая жизнь?

Я так и сделала. Анчутка с удовольствием съел манную кашу. Вылизав блюдце, уселся рядом и стал смотреть, как я пью кофе. Розовые уши стояли торчком, глазищи светились, как зеленые светляки где-нибудь… на торфяном болоте. Он был похож на маленькую химеру со старинного здания, каких полно в Вене. Горгулью. Смотрел, не мигая…

Глава 6

Пляшите, вам письмо!

Местный канал передавал новости культуры. Рок-группа «Голоса травы» отбыла на гастроли в Македонию. Руководитель «Голосов» в интервью на фоне ревущего самолета делился творческими планами. Оригинальный профессиональный прием журналиста с ревущим самолетом не удался – вместо смысла один рев. Рок-музыкант шевелил губами, закатывал глаза в поисках удачного словца, размахивал здоровенными кулачищами, а в итоге получался пшик.

Приехал всемирно известный маг и волшебник, обладатель дипломов международных академий оккультных наук, господин Ханс-Ульрих Хабермайер. Большая честь для города. Даст три концерта. Девушка – ведущая программы так и сказала – «концерта», а не сеанса. Господин Ханс-Ульрих Хабермайер, сравнительно молодой, весь в черном, согласно цеховой традиции, но, как ни странно, светловолосый – ни радикально-черных локонов по плечам, ни испепеляющих черных глаз, – улыбаясь, смотрел с экрана и кивал согласно. Сообщил по-немецки, что счастлив побывать в нашем городе, так как давно об этом мечтал. Девушка, запинаясь, перевела. Я рассеянно смотрела на экран. Ханс-Ульрих Хабермайер… не слышала… Дэвид Копперфильд – слышала… Развелось их ужас сколько!

Потом показывали какой-то сериал в духе соцреализма, но с современными реалиями. Некая молодая женщина, узнав, что жених-бизнесмен ей изменил, бежит на край света с одним чемоданом. Поступок, однако. Возвращается в жалкую полуразвалившуюся хибару, которую оставила много лет назад. Начинает жизнь с нуля. Ходит босиком, умывается из жестяного умывальника во дворе. Удобства в конце огорода в кино не показали, а напрасно. Гордая и независимая. Вот дура! Кому теперь хуже?

Я задремала под сериал. Анчутка пригрелся на подушке около моей щеки и мурлыкал так, что прямо ходуном ходил, даже шерстка шевелилась.

Когда я пришла в себя, в комнате было уже темно. По телевизору шел кулинарный час. Энергичная молодая женщина споро нарезала овощи и зелень, приговаривая воркующим голосом, как это легко, быстро и вкусно. Я тупо смотрела на ловкие движения ее рук. Анчутка мурлыкал прямо мне в ухо. Вставать не хотелось. Голова была тяжелой. Недаром говорят, что нельзя спать на закате. Ничего не хотелось. Ну и не встану, подумала я. Мне теперь все равно.

От оглушительного телефонного звонка меня словно подбросило. Я резво поднялась и побежала в прихожую. Анчутка упал на пол и взвыл обиженно. Звонила, разумеется, Татьяна.

– Ну, что там у тебя? – спросила она благодушно, и я поняла, что Танечка переоделась в халат, поужинала, положила на лицо маску, улеглась перед телевизором, убрала звук и теперь готова общаться. – Кстати, твой мобильник не отвечает.

– Упал в воду, нечаянно, – ответила я. – Отстирала платье?

– Отстирала. Там и стирать нечего было. А крику, а визгу! Истерика, валерьянка, все шепотом и на цыпочках… Конец света. Как это – упал?

– Молча. Взял и упал. Лежал на краю ванны, а Анчутка скинул.

– Понятно. А ты как… вообще?

– Нормально. Я бросила работу…

– Как бросила? – ахнула Танечка. – Он что, выгнал тебя?

– Никто меня не выгонял. Я сама ушла.

– Не понимаю, – говорит Танечка беспомощно. – Как же ты теперь?

– Не знаю. Умру с голоду, наверное.

– Как ты можешь смеяться? Ты с таким трудом нашла это место. Что случилось?

– Ничего. Цыганка нагадала мне фарт, только надо снять паутину.

– Паутину? Знаю! – Танечка даже не задумалась. – Я тебе говорила – в углу прихожей, здоровенная такая, помнишь?

– Не помню. Цыганка имела в виду другую паутину.

– Какую это? – удивилась Танечка.

– Которая застит глаза! И еще сказала, что я фартовая, аж завидно.

– Нич-чего не понимаю! – заволновалась Танечка. – Ты ж не веришь! Давай по порядку. Откуда цыганка?

– Ниоткуда. Минуту назад не было – и вдруг, как из-под земли, – крученая, быстрая, юбки ходуном. Села рядом, схватила за руку…

Танечка глухо ахнула:

– Сколько ты ей дала?

– Откуда у меня деньги? Я ей сразу сказала, что денег нет.

– А она?

– А она говорит, я и сама вижу.

– Так и сказала?

– Так и сказала. Уцепилась за руку, хватка железная, пальцы жесткие. Уставилась в глаза и выдала про паутину. А у меня прямо мороз по коже, представляешь?

– Ужас! Я их боюсь до обморока. Помнишь, я тебе рассказывала про соседку, которую цыганка заставила вынести из квартиры золото и деньги? Загипнотизировала и приказала, чтобы вынесла. А та и вынесла, помрачение нашло, говорит. Все до копейки. Ты ей адрес, надеюсь, свой не дала?

– Она не спрашивала, – сдержанно ответила я.

– То-то! Никогда не давай цыганке свой адрес! И вообще, как только увидишь цыганку, сразу бросайся на другую сторону улицы от греха подальше.

– Это было в парке, я ее даже не заметила.

– Так что она тебе сказала? Про паутину, а еще?

– Про фарт. И еще сказала – не продешеви!

– А что это значит? – озадачилась Танечка.

– Откуда я знаю?

– А в каком контексте она это сказала?

– Ну… – Я задумалась. – Она сказала – спроси свое сердце и… не продешеви! А, вспомнила! Еще сказала – жди знака!

– Какого знака?

– Не знаю!

– Нужно было спросить! – Танечка повысила голос. – Раз в жизни цыганка сказала что-то путное, да еще и без денег, а ты не спросила!

– Ты же им не веришь! – закричала я в ответ.

– Не верю! Но иногда они говорят правду! Цыгане – древняя раса, у них знания. Особенно если задаром.

– Какие знания? Откуда у древней расы знание про мой фарт? Татьяна, думай, что несешь!

– А что было потом?

– Ничего. Я позвонила Зинке и сказала, что заболела.

– Из-за цыганки?

– Нет. Не только.

– А что еще?

– Жору привезла на работу шикарная блондинка… утром, – сказала я мертвым голосом. – В серебряном «Ягуаре».

– Ты сама видела? – ахнула Танечка.

– Сама. Пряталась, как идиотка, за водосточной трубой.

– Вот гад! – воскликнула Танечка. – А может, родственница?

– Как же! Они там целый час целовались, никак не могли расстаться. А я за трубой. Видимость – как в первом ряду.

– Вот гад! – повторила Танечка. – А я бы назло прошла мимо и…

– И что?

– Ну не знаю… Поздоровалась бы! Громко! Пусть знает.

Я невольно рассмеялась, представив, как Татьяна проходит мимо «Ягуара» с высоко поднятой головой и громко здоровается в закрытое окно. А те, внутри – ноль внимания, знай целуются.

– Напрасно смеешься. Уж я бы не стала сидеть за водосточной трубой, уверяю тебя! Я бы нашла что делать! Или камнем!

– Я была не права, – вздохнула я. Имея дело с Татьяной, нужно всегда помнить, что она – честный, добрый, порядочный человек и любит меня. Потому что, если этого не помнить, то от ее словес запросто сносит крышу.

– И что теперь? – спросила Танечка.

– Не знаю. Поеду к родителям и выйду замуж за капитана дальнего плавания. Дашь мне свои рецепты квашеной капусты и медовика?

– Не дам! Только продукты переводить. Могу подкинуть ученика – у нашей комической старухи Игнатьевой племянник поступает в аспирантуру. Хочешь?

– Тоже комик?

– Тебе не все равно? Завтра же поговорю, – решила Танечка. – Жаль, что он женат.

– Почему жаль? – Я делаю вид, что не понимаю ход ее мысли.

– Потому, – отвечает Танечка. – А из Интернета еще не ответили? Спроси у соседа… этого… как его?

– Владимир Маркелов. Совсем забыла! Надо бы проверить… хотя вряд ли ответили. Если бы ответили, он уже давно прибежал бы.

– Переживаешь?

– О работе? Даже не знаю. Работа, в общем, паршивая. И начальница… Татьяна, почему, как баба начальник, так сразу – стерва?

– Конкуренция большая. Наша культура не признает женщину-начальника на генетическом уровне, – серьезно сказала Танечка. – И ей, чтобы пробиться, нужно обойти знаешь сколько соперников-мужиков? Чем она сильнее и стервознее, тем больше шансов.

– Понятно, – сказала я. Наступила пауза. – Откуда ты все знаешь?

– Мы пьесу ставили про одну директрису, которая преследовала своего подчиненного на сексуальной почве. Там еще много всяких рассуждений было.

– Ну, и чем дело кончилось?

– Он ее убил!

– Может, мне тоже убить Жору?

– Ты с ума сошла! – сразу же поверила мне Танечка. – Ломать себе жизнь! Прекрати!

– Работы нет, любовник бросил, на моих глазах с другой… что же мне остается делать?

– Если бог в одном месте закрывает окно, то в другом открывает дверь, – сентенциозно произнесла Танечка.

– Из какой пьесы?

– «Звуки музыки».

– Мой любимый мюзикл. Где бы найти капитана с детьми? Сколько их штук было? Семеро, кажется?

– Семеро. У нас в театре была похожая история. Наша бухгалтерша, давно уже, вышла замуж за вдовца, только не капитана, а майора. Майора милиции с детьми. Тоже семеро, и все девочки. Представляешь? Отчаянная женщина!

– И что?

– Ничего! Всех воспитала и поставила на ноги. Теперь, как праздник, за столом, говорит, сорок пять человек собираются – зятья, внуки, правнуки. А ты Жорку убивать собралась!

Я невольно хмыкнула – только Татьяне была видна связь между убийством Жоры и бухгалтершей из театра. Доискиваться смысла бесполезно.

– Кто это сопит в трубку? – спрашивает вдруг Танечка. – Нас подслушивают.

– Это Анчутка, – отвечаю.

– У него что, насморк?

– Он так мурлычет, – обижаюсь я.

– А может, он ждет, пока ты вернешься с работы!

– Кто? – не поняла я.

– Сосед, как его… этот Володя Маркелов. Я бы на твоем месте сама зашла к нему… прямо сейчас. Давай! А потом позвонишь, как и что.

– Ни за что не пойду, – уперлась я. – Он еще подумает, что я за ним бегаю.

– Глупости! Он первый начал. Думаешь, он случайно зашел к тебе за отмычками? Может, и про дверь придумал. Знаешь, у меня чувство, что неспроста все это… Ох, неспроста!

– Что именно?

– Я уже говорила! Все это… приглашение на распродажу, ведьма с метлой, сосед с дверью, теперь еще и цыганка в парке и Жора в «Ягуаре»! Ох, смотри, Наталья!

– А Жора каким боком?

– Одно из слагаемых, – туманно ответила Танечка. – А вместе – результат!

– Добавь еще: господин Хабермайер!

– Какой Хабермайер? – вскрикнула Танечка.

– Маг и волшебник. Даст три концерта в нашем городе…

Не успела я закончить фразу, как в трубке раздался вопль, и вслед – тишина. Волосы на моей макушке зашевелились, словно от легкого ветерка, и дыхание прервалось.

– Татьяна! – заорала я. – Что случилось?

Тишина в ответ. Ни звука на той стороне. Только шорох эфира…

– Танечка! Ты жива? – испугалась я.

– Посмотри на экран, – прошептали из трубки. – У тебя местная программа?

Я перевела взгляд на экран. Оттуда, обаятельно улыбаясь, смотрел прямо мне в глаза маг и волшебник Ханс-Ульрих Хабермайер. Изящным движением головы он отбросил со лба платиновые волосы, улыбнулся еще шире. Я судорожно вобрала в себя воздух.

– Татьяна, ты… ты… Я чуть с ума не сошла! Думала, у тебя грабители. Или инфаркт. Его уже показывали раньше. Орать-то зачем?

– Это знак, – прошептала Танечка.

– Какой знак?

– Знак, о котором говорила цыганка! Как ты не понимаешь! Цыганка говорила про знак, так ведь? Ну и вот, а потом ты говоришь – еще и Хабермайер, я смотрю на экран – а он там! Хабермаейр! Понимаешь?

– А дальше что?

– Не знаю, – угасает Танечка. – Что-нибудь это да значит…

И тут вдруг раздается звонок в дверь. Отвратительный дребезжащий звук! Я вскрикиваю, хватаясь за сердце.

– Что? – кричит Танечка. – Что случилось?

– Успокойся, – говорю я. – Звонят в дверь. Подожди, я открою. Не клади трубку!

– Спроси сначала, кто! – кричит Танечкин голос из трубки мне вслед. – Не открывай сразу!


За дверью – сосед Володя Маркелов. Легок на помине. Я вижу его выпукло-вогнутое лицо в глазок. Распахиваю дверь.

– Не помешал? – спрашивает Володя, входя и протягивая мне малиновую орхидею в длинной прозрачной пластиковой коробке.

– Нет, – отвечаю, беру коробку и подношу к носу. Коробка ничем не пахнет. – Ну, что вы, не нужно… – смущаюсь я. – Спасибо! Проходите, пожалуйста.

Он идет почему-то в кухню. Из комнаты уже спешит Анчутка, ковыляя на кривых ножках. Задирает голову и издает вопль.

– Черный волк! – приветствует его Володя и берет на руки. – Подрос как!

Мы усаживаемся на табуретки.

– Кофе? – спрашиваю я.

– С удовольствием, – отвечает Володя.

– Еще есть печенье, хотите? – Татьяна упала бы в обморок от такого гостеприимства.

– Отлично, – отвечает Володя слегка невпопад и смотрит на меня загадочно.

– Что? – спрашиваю я.

Он лезет в карман джинсов и достает оттуда сложенный вчетверо листок. Поднимает над головой, как укротитель зверей – кусочек сахара. Мы с Анчуткой смотрим на листок. Неужели?

– Вам письмо, – говорит Володя. – Пляшите!

– Ох! – вырывается у меня. Я несусь в гостиную и хватаю трубку. – Татьяна!

– Слава богу! – кричит она. – Я уже думала, взломщики! Кто это?

– Сосед Володя, – отвечаю я. – Мне ответили!

– Кто?

– Не знаю еще. Сейчас прочитаю.

– И сразу позвони, – требует Танечка. – Расскажешь. Все-таки права была цыганка! Я же говорила!

Глава 7

Дела давно минувших дней

– Батюшка Лев Иваныч, беда! Бежите скорей, Марина Эрастовна снова побегли на пруд топиться!

Здоровенная дворовая девка Степка, шлепая босыми ногами, растрепанная и расхристанная, не постучавшись, распахнула двери барского кабинета, влетела внутрь и встала как вкопанная посередине, хватаясь рукой за сердце. Лицо ее горело восторгом и ужасом, мощная грудь ходила ходуном.

– Ох ты, господи, беда-то какая! На пруд!

– Выдь из кабинета! – недовольно приказал барин Лев Иванович, отрываясь от книги в кожаном переплете, которую читал при свече, так как ставни на окнах были закрыты. Через щели косо пробивался яркий дневной свет, пронизывая полумрак кабинета, и видно было, как в комнате столбами ходит пыль.

– Дак потонет же, не приведи Господь! – возопила Степка. – Надо бечь! Счас!

– Пошли Митяя и конюха, – распорядился Лев Иванович.

– Ужо поехали! Вся дворня, почитай, уже там. Марина Эрастовна приказали, чтоб все! И вас чтоб тоже! Без вас, сказала, не выйдет из воды!

– Ладно, ступай, – недовольно произнес Лев Иванович. – Не жизнь, а театр. Что ни день, то новая пьеса. О, женщины! – Видя, что Степка и не думает трогаться с места, стоит, разинув рот, уставившись на него, ожидая действий, шумнул: – Пошла! Беги на пруд, скажи, сейчас буду!

– Спасибо, батюшка! – обрадовалась девка. Развернулась, сметая подолом зеленую вазу с букетом темно-красных, с черной сердцевиной, маков с круглого низкого столика. Ваза грохнулась на пол и разлетелась вдребезги, на полу растеклась лужа. Маки печально лежали в ней.

– Ох! – Степка в ужасе закрыла рот рукой.

– Ну, корова! – в сердцах произнес Лев Иванович. – Фамильная ваза, венецианского стекла, бесценная… Пороть вас некому! Распустились! Пошла отсюда. И пришли Варвару, пусть приберет! Сама не лезь, а то все тут разнесешь.

Деваху как ветром сдуло.

– Ну, что? – спросила спешащая навстречу ключница Авдотья, задыхаясь от быстрой ходьбы. Она выслала Степку вперед, а сама, как могла, поковыляла следом. Крики в кабинете были слышны даже во дворе, но Авдотья была глуховата и не все разобрала.

– Сказал, будет! – прошипела в ужасе Степка, сияя глазами. – Счас будет!

– То-то, – с облегчением вздохнула Авдотья. – Страсти какие, не приведи Господь! Опять, поди, читал?

– Опять! Опять ее, проклятущую!

Степка нетерпеливо помела подолом и испарилась – помчалась на пруд смотреть, как будет топиться молодая барыня.

– Ох ты, горе-то какое, – плакалась старая Авдотья, переваливаясь на старых больных ногах. – Был бы батюшка жив – мигом бы выбил дурь из головы! И детишек нарожал бы за милую душу, а то где ж это видано, два года, как женился, а детишек нету. А все книжка проклятая, прости господи, от лукавого. Все хоронится да при свечах читает. Где это видано, чтоб при свечах? Вон, день-деньской на дворе, солнышко, ведро. Свечей не напасешься. Я уж предлагала под яблоней перину постлать, уж такая благодать, пчелки гудут, кажен листик радуется… Нет, отстань, говорит, не мешай! И нос в книжку. И курган за садом раскапывает, прости, Господи! Черепков натаскал, костей, всякой нечисти… видимо-невидимо. А Марина Эрастовна, бедняжка, только с мамзелью компанию водит. И спит в кабинете с книжкой, и куска без книжки не проглотит… И с лица спал, и умом тронулся… не иначе. Рано Господь прибрал старого барина, ох, рано, уж он-то мозги бы вправил… ниверситеты, столицы, вот и набрался вольнодумства, прости, Господи! Одна морока от грамоты… В старину жили – грамоте не знали, зато детей рожали по пятнадцати душ, да гости не переводились, да урожаи… – Авдотья остановилась передохнуть, поправила платок на голове. – А зимы-то каки были! До крыши снегом занесет, бывало, мороз трещит, дым по земле стелется, метель свищет! А теперь… и пруд усох, и лета дождливые стали, и зимы никудышния. Как жить, ума не приложу. Разве там можно утопиться? Курице по колено, а все от скуки мается бедная Марина Эрастовна, оно и понятно, ей бы дитенка, а то чисто пустоцвет, прости, Господи. Старый барин, бывало, и жену любил, и девок не пропускал, всех голубил, и щедрый был, охоту уважал да рыбалку, да ушицу под водочку! А какие налимы были в речке, а караси в пруду… Э-эх! А молодой-то… не в батюшку, нет!

Авдотья, которой на Пасху стукнуло семьдесят, заправляла домом и, на правах доверенного лица покойного барина, наставляла молодого и берегла, как могла, дом и уклад. А только что ж тут поделаешь? Молодой барин – порченый, набрался по заграницам грамоты, а зачем нашему человеку заграница и грамота? Баловство одно. Если ты есть барин, то и сиди дома, обустраивайся, детей рожай, крепостными руководи. И не суйся за границу, заграница до добра не доводит!

Охая и ахая, держась за бока, бормоча себе под нос и жалуясь, вспоминая старые добрые времена и ругая новые, а пуще всего – молодого барина, Авдотья ковыляла по дому. Заметила пыль на буфете, кликнула было Варвару, да никто не отозвался. Все повалили на пруд смотреть, как будет топиться молодая барыня Марина Эрастовна…

* * *

Мы с Анчуткой смотрели на белый листок в руке Володи, и выражение лиц у нас было одинаковым.

– Кто? – спросила я, наконец.

– Похоже, иностранец. Сейчас, – он поднес к глазам листок. – Какой-то Грэдди Флеминг! Читайте! Но танцы за вами, имейте в виду.

Я нарочито медленно взяла у него листок. Кажется, у меня дрожали руки. К Танечкиному перечню необычных событий, приключившихся со мной, добавлялось еще одно. Я не ожидала, что мне ответят так быстро. Вернее, я вообще не ожидала, что ответят.

Письмо было на английском. «Дорогая мадам Наталья Устинова, – начиналось письмо. Я невольно расправила плечи и выпрямилась. Обращение «мадам» удивительно поднимает самооценку. – Я прочитал ваше объявление в Интернете и думаю, что нам необходимо встретиться. Мне кажется, вы обладаете образованием, достаточным для выполнения работы, которую мы собираемся вам предложить. Если ваше объявление еще актуально, чему я лично был бы очень рад, то завтра, 17 октября, в четырнадцать ровно вы приглашаетесь на интервью, которое будет иметь место в комнате 416 отеля «Хилтон-Ист». Адрес отеля прилагается ниже.

До скорого свидания, Наталья Устинова.

Искренне Ваш, Грэдди Флеминг,

адвокат и офис-секретарь,

от имени и по поручению Его Превосходительства господина Джузеппе Романо».

Офис-секретарь Грэдди Флеминг, Его Превосходительство господин Джузеппе Романо, «Хилтон»! У меня даже голова закружилась от подобной красоты. Что значит «Его Превосходительство»? Принц? Князь? Откуда в нашем городе такие люди? А вдруг это… розыгрыш? Или похуже? Приду в комнату четыреста шестнадцать, а там меня ждут не дождутся какие-нибудь… ловцы душ и тел!

Сомнения, видимо, так явно отразились на моем лице, что Володя поспешил меня успокоить.

– Наташа, по-моему, все нормально, – сказал он. – В «Хилтоне» такие цены, что только держись, кого попало не впустят. Хотите, я пойду с вами? Вы когда-нибудь проходили интервью?

– Проходила. В Банковском союзе. Они спросили, где я работала раньше.

– И все?

– И все. У меня был диплом экономиста. На ту зарплату, которую они мне предложили, мог польститься только такой экономист, как я. Так что особенно не придирались.

– У меня тоже было интервью в одной английской фирме, – сказал Володя. – Знаете, Наташа, их интересовало не только то, что я знаю, дипломы, опыт работы. Они спрашивали, например, как я мог бы улучшить их сервис, какие мог бы сделать дельные предложения прямо сейчас, с лету, работал ли когда-нибудь в стрессовой ситуации, и просили привести пример. Их интересовало все, даже чувство юмора. Один из них – их было трое – спросил уже в самом конце: почему, пытаясь включить телевизор, мы давим на пульт сильнее и сильнее, прекрасно зная, что батарейки сели?

– Странный вопрос! – удивилась я. – И что же вы ответили?

– Что надежда всегда побеждает опыт.

Я засмеялась:

– Ни за что не сообразила бы!

– Как-то так само получилось. Они меня уже так достали своими вопросами… Причем подготовиться практически невозможно, вопросы нестандартные. Главное знаете что?

– Что?

– Не выглядеть просителем. Главное, помнить – вы не просите, вы спрашиваете. Мой коллега Джон называет это умением себя продать. Не все могут, у нас в школе этому, к сожалению, не учат. Мой друг Саша Степанов скорее скажет «не знаю», чем «знаю», и стесняется высказать свою точку зрения, так как она может не понравиться. Главное, не бойтесь. Меня вы не боитесь?

Я взглянула на него и ответила:

– Нет! Вас – нет! Но этого Грэдди Флеминга… я уже боюсь! Интересно, Его Превосходительство тоже будет присутствовать?

– Вряд ли, – с сомнением сказал Володя. – Типа не по рангу, достаточно секретаря. Грэдди можно не бояться… – он бегло взглянул на меня, – поверьте мне! Пойти с вами? – спросил снова.

– Нет, – ответила я. – Я не уверена, что вообще пойду.

– Почему? – удивился Володя. – Вы что, боитесь?

– Не знаю… Как-то все сразу…

– Пошла карта! Что у вас в гороскопе на сегодня? Вы кто?

– Водолей.

– Я так и знал. Удача идет к вам в руки. Не упустите!

– Надо подумать. Откуда вы знали, что я Водолей?

– В вас чувствуется авантюристическая жилка. Вы – порывисты, переменчивы, обидчивы и предприимчивы.

– Вы уверены, что это про меня?

– Уверен. И вам противопоказана работа в Банковском союзе. Вы можете представить себе хоть на минуту, что вам придется до конца жизни работать старшим экономистом?

Я содрогнулась.

– Вот видите, – сказал он. – Кстати, у Водолеев очень выразительная мимика.

– Еще кофе? – спросила я.

– Кофе? – переспросил он задумчиво. – А можно чай?

– Можно. Ромашковый. Хотите?

– Тогда лучше кофе. И, если можно, еще печенья. Я не ужинал.

– Хотите яичницу?

– Хочу. А вы умеете?

– Не умею. А вы?

– Я даже борщ умею, – похвастался он. – Бабушка научила.


В итоге Володя съел яичницу из четырех яиц и выпил две чашки кофе. Последнее исключительно, чтобы сделать мне приятное – мой кофе ему не нравился. Он привык к лучшему. Я пришла в себя после письма Грэдди… что за имя, Флеминга настолько, что даже стала прикидывать, что надеть на интервью. Черный брючный костюм? И белую шелковую блузку? И мои новые замшевые туфли? И каракулевую шубку, присланную мамой? Еще тепло, правда. И вообще, скромнее надо быть. Сиреневый шарф… можно набросить… небрежно так. Нет, одернула я себя, нужно быть строгой и официальной, господин… как его… Романо – это вам не кафешантан.

Володя, кажется, не собирался уходить – расположился надолго гонять кофеи и общаться. В конце концов я спросила, когда ему завтра на работу. Он понял, порозовел и стал прощаться. Анчутка побежал за нами в прихожую. Тут зазвонил телефон. Володя вопросительно посмотрел на меня. Я помотала головой – никого нет дома. Я знала, что звонит Татьяна, больше некому, и не собиралась бросаться к телефону, пока не уйдет мой гость. Володе явно не хотелось уходить. Он все топтался в прихожей, пока я не зевнула, пробормотав, что страшно устала на работе. После этого он наконец ушел, пообещав забежать завтра вечером, узнать, как прошло интервью.


Телефон трезвонил не переставая.

– Рассказывай! – закричала Танечка, услышав в трубке мое «але».

– Меня приглашают на интервью! – похвасталась я.

– Не может быть! – ахнула Танечка. – Куда?

– В «Хилтон», четыреста шестнадцатая комната.

– В «Хилтон»? – опешила Танечка. – Это же отель! Почему тебя приглашают в отель?

– Откуда я знаю?

– А что за организация?

– Не знаю. Меня пригласил секретарь… сейчас, подожди, возьму письмо… Вот! Его Превосходительства Джузеппе Романо… итальянец, наверное. Секретаря зовут Грэдди Флеминг.

– Ни фига себе, – пробормотала Танечка. – Но почему все-таки в «Хилтон»? А это… это… не…

– …подпольный бордель? – подхватила я. – Куда нужны барышни с тремя языками? В моем возрасте? А Его Превосходительство – сутенер? А офис-секретарь – поставщик живого товара? Татьяна, не лишай меня иллюзий!

– Да нет… – смутилась она. – Но все-таки, согласись, это довольно странно.

– Соглашаюсь, странно, – ответила я. – Но «Хилтон» – это тебе не занюханный мотель. Люди только приехали, не успели снять помещение. Хочешь, пошли вместе?

– А что нужно делать?

– Кому?

– Да тебе же! Какая работа?

– Он ничего не сказал про работу. Переводить, наверное. Я больше ничего не умею.

– А что ты наденешь?

– Черный брючный костюм и белую шелковую блузку.

– Ни за что! – воскликнула она. – Какой ужас!

– Почему это ужас? – обиделась я. – Самый приличный мой костюм!

– Как по-твоему, почему они нанимают женщину? – спросила Танечка.

– Что значит – почему? Какая разница?

– Они нанимают женщину, потому что им нужна женщина! – торжественно заявила Танечка.

Более дурацкое замечание трудно себе вообразить, Татьяна превзошла самое себя.

– Ну и…? – спросила я сдержанно.

– Им нужна женщина, – повторила Танечка значительно, – а не мужик в черном брючном костюме. Женщина, понимаешь? С коленками, грудью и шеей. В короткой юбке и черных прозрачных чулках! Иначе они наняли бы мужика. Неужели непонятно?

Резонно, ничего не скажешь. Хотя в черном брючном костюме я чувствовала бы себя увереннее – как в броне.

– Даже не знаю… – Я мысленно перебирала свой гардероб. Что касается тряпок – Татьяна непревзойденный спец.

– Сейчас приеду, – решила Танечка. – Только смою авокадо!

Глава 8

Ханс-Ульрих Хабермайер и фройляйн Элса Цунк

Странные события происходили в двухэтажном особняке купца Фридмана. То есть в бывшем особняке. Очень странные. Но об этом никто в городе даже не подозревал.

Впрочем, по порядку. После революции в особняке Фридмана был размещен ЗАГС, потом его занял ЖЭК, потом – аптечный склад, потом он много лет стоял закрытым, и там водились необыкновенно крупные крысы. Ходили слухи, что это были крысы-мутанты, вскормленные на просроченных лекарствах. Несколько лет назад меценат и археолог-любитель господин Михаил Арнольдович Ломоносов, приехавший из Америки, выкупил особняк у города и отреставрировал, воспроизведя по картинке обстановку старого купеческого дома. Поскольку он не собирался устраивать из объекта музей, то также несколько усовершенствовал планировку: построил ванные комнаты, большую кухню, проложил батареи центрального отопления под полами, привел в порядок загаженные трехъярусные подвалы. В подвалах разместились бочки с вином и холодильники со всякой снедью. А также гимнастический зал и бильярдная. Стены в особняке были полутораметровой толщины, и в нем можно было продержаться во время осады… ну, скажем, худо-бедно, месяца три-четыре.

После этого господин Ломоносов поместил на туристическом сайте объявление о замечательном памятнике архитектуры, ныне гостинице, и пригласил желающих посетить наш старинный город и поселиться в бывшем особняке купца Фридмана.

Трудно сказать, находились ли желающие пожить в купеческом доме и в каком количестве. Да и цены, надо думать, кусались. Но, как бы там ни было, две недели назад особняк был снят через брокерскую фирму «Глобал виллидж». Да-да, весь особняк, а не отдельный номер. Снят неким Яковом Заречным для господина Ханса-Ульриха Хабермайера, сроком на три недели. Господин Ханс-Ульрих Хабермайер, в силу рода занятий, больше всего на свете ценит покой и уединение, а потому особняк Фридмана как нельзя более его устроил.

Господин Хабермайер прибыл позавчера, а за пару дней до его прибытия появилась секретарь мага и волшебника фройляйн Элса Цунк, простая немецкая девушка, не старая еще, надежная и по-немецки пунктуальная, призванная обеспечивать своему хозяину пиар или связь с окружающим миром: прессой и администрацией театров, а также заботиться о его удобствах, и вообще…

Если бы кто-нибудь заглянул через окно-бойницу в зал на втором этаже особняка, то был бы весьма удивлен происходящим там действом. Секретарь господина Хабермайера фройляйн Цунк полулежала в старинном кресле, обитом золотой парчой. Голова ее была запрокинута, глаза закрыты, колени безвольно раздвинуты. Пальцы правой руки слабо сжимали небольшой предмет. Похоже, девушка спала или пребывала в глубоком обмороке. Свеча в старинном серебряном подсвечнике на круглом столе справа от кресла освещала комнату неверным колеблющимся светом. Над распростертым телом девушки стоял Ханс-Ульрих Хабермайер. Светлые и темные тени пробегали по его лицу. Маг пристально всматривался в лицо Элсы, проделывая над девушкой пассы. Непослушные пряди светлых волос падали ему на лицо, и он резким движением головы отбрасывал их назад. В ответ дергалась ломаная черная тень на стене – в ней чудилось что-то дьявольское.

Через толстые крепостные стены не проникало ни звука. Глубокая тишина, царившая в комнате, прерывалась лишь едва слышным потрескиванием горящей свечи.

Господин Хабермайер вдруг издал негромкий звук – что-то среднее между «ау» и «оу» – и взмахнул правой рукой. Элса Цунк застонала во сне. Маг пощелкал пальцами над ее головой. Девушка шевельнулась, ресницы ее затрепетали. Светло-голубые глаза уставились бессмысленным взглядом в серые глаза мага. Она постепенно приходила в себя. Небольшой предмет упал из ее руки на пол – это была старинная курительная трубка, деревянная, потемневшая от времени.

– Что? – выдохнул Хабермайер. – Вы видели… что-нибудь?

– Видела, но… очень нечетко.

– Что?

– Я видела человека, свечу в подсвечнике… – она перевела взгляд на горящую на столе свечу в серебряном подсвечнике. – Похожем на этот…

– Еще что? – нетерпеливо спросил Хабермайер. – Вы рассмотрели человека?

– Рассмотрела. Молодой человек с усами… лет тридцати в старинном бархатном халате… читал при свече… книгу… за столом.

– Какую книгу? – воскликнул маг. – Вы видели название?

– Нет. Видимость была плохая… из-за свечи… она как будто искрила…

Маг произнес что-то похожее на слово «рефракция».

– Еще что?

– Чернильница в виде замка, с крышкой-башней. Вообще, мне показалось, что там были и другие источники света… какие-то узкие продолговатые отверстия, через которые пробивался яркий свет…

– Странно, – произнес задумчиво Хабермайер, потирая подбородок. – Откуда свет? Непонятно… Какие еще предметы были на столе?

– Курительная трубка… Вроде этой… Костяной нож для разрезания бумаги, – стала вспоминать девушка. – Носовой платок… небольшой ключ… по виду, от ящика стола… гусиное перо с серебряным ободком… хрустальный графин с вином… стакан… песочные часы.

– Возможно, футляр с… чем-то? – задал наводящий вопрос Хабермайер.

Фройляйн Цунк задумалась.

– Нет, – сказала она наконец. – Ничего такого я не видела.

– Вы не видели – или его не было? Свеча освещала весь стол?

– Нет, только середину.

– Значит, края стола оставались в темноте?

– Нет… – фройляйн Цунк запнулась. – Там не было темно… то есть, я хочу сказать, яркий свет проникал откуда-то извне… На столе больше ничего не было. Свеча горела… как бы для некоего ритуала…

– Интересно, – пробормотал Хабермайер. – Ритуал? Книга? Свет? Странно, странно… Что было потом?

– Потом вбежала молодая толстая растрепанная женщина, босая, в длинном до пят красном платье, похожая на служанку… Она что-то кричала и размахивала руками.

– А читающий человек?

– Он недовольно сказал что-то, кажется, предложил ей покинуть комнату, после чего женщина расстроилась, повернулась и опрокинула подолом платья вазу с цветами… Ваза разбилась, цветы рассыпались. Молодой человек закричал и рукой указал ей на дверь.

– Как он выглядел? – спросил Хабермайер.

– Ну, я же сказала… Красивый, рослый, с усами… Глаза красные, видимо, много читает… Все было неотчетливо… из-за свечи.

– А… период?

– Ну… я думаю, век восемнадцатый… или начало девятнадцатого, – сказала неуверенно фройляйн Цунк. – Судя по одежде мужчины и вбежавшей девушки…

– Вы думаете, это он?

– Похож, во всяком случае… Этот был в халате, а не в мундире… да еще и при свече… длинные волосы…

– Книга толстая? – спросил, помолчав, Хабермайер.

– Не очень. Страниц двести примерно.

– Старинная?

– Очень… на вид, в потертом кожаном переплете…

– На каком языке?

Девушка пожала плечами:

– Не рассмотрела…

Хабермайер задумался, скрестив на груди руки. Элса молча смотрела на хозяина. Потрескивала свеча в серебряном подсвечнике. За окном стояла густая темень. Внезапно в оконное стекло ударился некий маленький предмет, похоже, камешек, издав резкий неприятный скрежещущий звук. Хабермайер и фройляйн Цунк вздрогнули и уставились на окно. Тишина после странного звука, казалось, еще более сгустилась. Хабермайер подошел к окну, наклонился и, приставив ладони к голове, приник к стеклу. Видимо, он рассмотрел кого-то в темноте, потому что махнул рукой.

– Спасибо, – обратился он к девушке. – Вы хорошо поработали, Элса. Спокойной ночи. Я ненадолго уйду, не беспокойтесь и не ждите. Ложитесь. Я возьму с собой ключ.

Он повернулся и вышел из комнаты. Фройляйн Цунк смотрела ему вслед с непонятным выражением на лице – упреком, сожалением? Поднявшись с кресла, она задула свечу и подошла к окну. Теперь снаружи было немного светлее, чем в комнате. Девушка, как недавно Хабермайер, приникла к стеклу, вглядываясь в ночь. Купеческий дом окружал большой сад, заросший кустарником. Деревья – старые, давно одичавшие, полумертвые – уже мало походили на деревья, а скорее – на сказочные существа. Казалось, они напрягаются изо всех сил, пытаясь вытащить корни из-под земли и уйти. Видимо, господин Ломоносов оставил сад как есть, для колорита. А может, руки не дошли. Под одним из деревьев, особенно корявым, прямо напротив окна, неподвижно стоял высокий человек в темном плаще…

Откуда-то снизу долетел звук захлопнувшейся двери. Девушка, прекрасно ориентируясь в кромешной тьме, неслышно спустилась по лестнице и выглянула в окно, выходившее на улицу. И как раз вовремя, чтобы увидеть встречу Ханса-Ульриха Хабермайера и неизвестного, стоявшего давеча под деревом. Мужчины обменялись рукопожатием, постояли немного, словно обсуждая что-то, и неторопливо пошли вдоль улицы. Фройляйн Цунк провожала их взглядом до тех пор, пока они не скрылись за углом. После чего отправилась в свою спальню в левом крыле дома.

Похоже, темнота нисколько не мешала ей ориентироваться. Неслышно ступая, фройляйн Цунк добралась до двери и нажала на ручку. Дверь отворилась, и девушка проскользнула внутрь. Нашарила рукой выключатель, зажгла свет. Хрустальная люстра брызнула разноцветными огнями, и девушка зажмурилась. Повернула ключ в двери, запираясь на ночь – в этом старом доме ей было слегка не по себе, – и побрела в ванную, расстегивая на ходу блузку, похожую на мужскую рубаху. После сеанса она чувствовала себя выпотрошенной заживо и мечтала о горячей ванне…


…Фройляйн Элса Цунк стояла, обнаженная, перед большим зеркалом в ванной комнате. Рассматривала себя беспощадным взглядом человека, который все о себе понимает и не питает иллюзий. Высокая, крупная, некрасивая… Небольшие глаза очень светлого, холодного, какого-то ледяного оттенка, неплохой формы нос и рот, который мог бы быть поменьше. Прекрасные пепельно-русые волосы. Слишком серьезное лицо и бесстрастный взгляд – видимо, от недостатка воображения. Как уже упоминалось, фройляйн Цунк была простой немецкой девушкой, работящей, честной и надежной. Возможно, потому, что воспитывалась в доме пастора. Она получила неплохое образование и работала учительницей в младших классах сельской школы в том же селе, где выросла. Ее в возрасте двух недель подкинула на крыльцо пасторского дома некая легкомысленная мамаша, одна или в компании с не менее легкомысленным дружком. Бездетный пастор и его жена восприняли появление младенца на своем крыльце как промысел божий и, ни минуты не колеблясь, оставили его себе и назвали Элсой в честь покойной мамы пастора. Воспитывали девочку, возможно, чуть более строго, чем было необходимо, опасаясь, по-видимому, дурной наследственности. Девушка радовала приемных родителей в детстве, а когда выросла, то стала предметом гордости и утешением в их старости. Она старательно работала в школе, пела в церковном хоре и была волонтером на всяких церковных мероприятиях – например, ездила на велосипеде, навещая престарелых жителей деревни. Привозила им лекарства и продукты или помогала писать письма родственникам, а на Рождество пекла пироги для неимущих. Весь учебный год Элса старательно копила деньги, а летом много путешествовала по Европе, благо говорила вполне прилично на английском и французском, а также бродила в горах Тюрингии, старательно зарисовывая жуков и букашек и собирая травы для гербария. Все это она потом показывала своим ученикам, тем самым прививая им любовь к природе и родному краю. Люди часто видели крупную светловолосую девушку в солдатских ботинках, с рюкзаком за плечами где-нибудь в окрестностях города Зуля. Утром она шагала размеренно и неторопливо в горы, а на закате возвращалась, загорелая, с обветренным лицом, довольная, даже счастливая, с полным рюкзаком шишек, необычной формы сухих веток и коряг.

И жених был… славный парень, зоотехник на местной ферме. И поженились бы они, и нарожали детишек, никак не меньше троих, а то и больше, но судьбе было угодно, чтобы фройляйн Элса в один прекрасный (или не очень) день купила с рук билет на концерт мага и волшебника Ханса-Ульриха Хабермайера. Подвернулся какой-то тип в толпе около мюзик-холла – дело было в Берлине, протянул билет, говорит, купите, фройляйн, не пожалеете, уступлю десять процентов. Она и взяла. Обещание уступить десять процентов сыграло тут немалую роль, так как девушка знала цену деньгам.

Вот тут-то Элса и увидела Ханса-Ульриха, и сердце ее дрогнуло. Она пошла навстречу магу и волшебнику, словно на звук волшебной дудочки. Когда он пригласил на сцену желающих подвергнуться гипнозу, она двинулась на сцену, как на заклание, как на жертвенный алтарь, и стала послушно выполнять все приказания мага. Она села на табуретку, стоявшую в середине сцены, протянула вперед руки, закрыла глаза и погрузилась в сон. После чего стала отвечать на вопросы, задаваемые мысленно добровольцами из публики. Вопросы были вроде: а что у меня в кармане пиджака? В сумке? Сколько у меня детей? И так далее. Простые и незамысловатые вопросы. Элса отвечала, иногда ошибаясь, что вызывало смех, вполне добродушный, впрочем. Иногда попадая в точку.

Господин Хабермайер вел свои концерты-сеансы с изрядной долей юмора, был настолько обаятелен и красив, не напуская на себя пафоса и не выделываясь, что действо получалось просто развлекательным, без всякого налета чертовщины и колдовства. От него оставалось чувство светлой радости, а не тоски или даже страха, как иногда бывает на подобных сеансах.

Когда номер с Элсой закончился, господин Хабермайер шепнул ей: «Не уходите, подождите меня у входа в театр». Элса кивнула.

Маг появился минут через тридцать после окончания концерта, когда публика разошлась и на ступеньках театра осталась одна Элса. Он подошел к ней, немыслимо красивый, высокий, в белом костюме, с длинными платиновыми волосами, рассыпанными по плечам, похожий на древнего германца из оперы Вагнера, посмотрел серьезно и спросил: «Зачем вы притворялись?»

Элса Цунк вспыхнула и смутилась. Наверное, впервые в жизни она совершила нечестный поступок, и ее сразу же уличили. Она пожала плечами, не зная, что сказать.

– Вы пожалели меня? – спросил маг.

Она кивнула. Хабермайер рассмеялся, положил руку ей на плечо и сказал:

– Спасибо! Вы спасли мою репутацию.

Это было, разумеется, неправдой, и Элса потом поняла всю глупость и ненужность своего поступка, даже, можно сказать, жертвы. Люди делятся на внушаемых и тех, кто невосприимчив к гипнозу. Наткнувшись на подобного человека, маг и волшебник просто приглашает на сцену другого желающего. Без всякого урона для своей репутации. Фройляйн Элса Цунк этого не знала. Но если бы даже и знала, то все равно это ничего бы не изменило. Она бросилась бы грудью на защиту своего кумира. Да, да, кумира, а разве вы уже не верите в любовь с первого взгляда? Редко в нашем мире чистогана, но бывает, бывает… случается!

Ханс-Ульрих расспрашивал Элсу о ее жизни, семье, работе и поражался все больше и больше, потому что никогда еще на жизненном пути, довольно долгом, несмотря на моложавый вид, ему не попадалось существо столь простодушное, честное и прямое, как фройляйн Элса Цунк. Фройляйн Элса Цунк была настоящим сокровищем, о чем нисколько не подозревала. Такие, как Элса, являются хранителями самых больших человеческих ценностей – морали, доброты и чувства долга.

Кончилось тем, что он предложил ей работу секретаря. Фройляйн Цунк немедленно согласилась, даже не вспомнив о женихе-зоотехнике. Это было семь лет назад…

Более разных людей трудно себе вообразить. Тонкий, порывистый, капризный, часто депрессивный маг и волшебник Хабермайер и спокойная, немногословная, уверенная в себе фройляйн Цунк. Огонь и лед, вода и пламень… или как там у поэта? Однажды порывистый Хабермайер подрался на улице с тремя пьяницами и вернулся домой с фингалами под обоими глазами и со сбитыми костяшками пальцев. Он шипел от боли, пока Элса неторопливо обрабатывала его раны перекисью водорода, и с восторгом рассказывал, как «наподдал» этим свиньям. Возбуждение сменилось апатией, и следующие три дня Ханс-Ульрих пролежал в темной спальне, не желая никого видеть. В другой раз он отдал свой «Rolex» какому-то бомжу, потрясенный его ничтожеством. Фройляйн Цунк пожурила его, доказав, как дважды два четыре, что теперь полиция арестует несчастного за кражу, так как никто не поверит, что нашелся чудак, сделавший добровольно такой подарок. Она обладала магическим свойством действовать на Хабермайера как успокоительное, а иногда – как ушат холодной воды: неприятно, зато полезно для здоровья. Маг прекрасно понимал, что за фройляйн Цунк он как за каменной стеной.

Элса же влюбилась в мага раз и навсегда, по гроб жизни. Что касается Хабермайера, то он вообще интересовался исключительно своей персоной и совершенствованием своего дара. Он был гипнотизером и экстрасенсом и обладал зачатками ясновидения. И с некоторых пор появилась у него мечта, даже страсть… В случае исполнения этой мечты он мог стать непревзойденным в своей области специалистом, единственным в мире, уникумом. Но об этом после…

Элса тоже, как оказалось, обладала некими паранормальными свойствами – она прекрасно видела в темноте, а также ей снились вещие сны… Достаточно было взять в руку предмет, принадлежащий какому-нибудь лицу, и погрузиться в сон, как она тут же видела какой-нибудь эпизод из жизни этого самого лица. Ханс-Ульрих всерьез подумывал привлечь ее к выступлениям и даже однажды задействовал в сеансе, но с плачевным результатом. На публике свойства фройляйн Цунк начисто пропадали. Оказывается, они проявлялись лишь в камерной обстановке, наедине с Хабермайером. Видимо, чувства, питаемые девушкой к патрону, играли тут не последнюю роль.

Так и катилась жизнь фройляйн Элсы Цунк по городам и весям, по разным странам – цыганская кочевая жизнь, правда, вполне комфортная. В безнадежной любви к магу и волшебнику Хабермайеру, о которой тот даже не подозревал или делал вид, что не подозревает.


…Элса рассматривала в зеркале свое невыразительное лицо… Ей и в голову не приходило накраситься и, как теперь говорят, сменить имидж. Она по-прежнему носила простую, даже грубую одежду, лишавшую ее всяких намеков на женственность, – мужские костюмы с мужскими галстуками в основном. Правда, солдатские ботинки сменила на скромные удобные туфли на низком каблуке.


…Она лежала в ванне, укрытая белой пеной почти до подбородка, и размышляла. Что-то переменилось в их жизни, что-то вошло в нее… чему и название подобрать трудно. Ханс-Ульрих стал еще более нервным, еще более порывистым. И произошло это после визита на окраину Бонна, к старому учителю Ханса-Ульриха со странным именем Бальбуро, который перед смертью призвал его к себе. Старик умирал, всеми забытый, в полном одиночестве. Они провели вместе около часа – учитель и ученик – при закрытых дверях. Фройляйн Цунк сидела в это время на диване в небогатой гостиной, рассматривая старинные афиши на стенах, где Бальбуро был изображен в атласном плаще и цилиндре, красивый, загадочный и молодой.

Ханс-Ульрих был страшно возбужден беседой, но ничего ей не рассказал. Только едва не плакал – каялся, что забыл старика и последние два года не звонил и не навещал его. А потом пошло-поехало. Гастроли в этом городе, хотя рабочее расписание ничего подобного не предусматривало. Уединенный старинный дом почти на окраине, дремучий сад, незнакомец в саду под деревом, бросающий камешки в окно. Тайная встреча под покровом ночи. А до этого – посещение городского музея и… и… то странное, что там произошло. Даже вспоминать не хочется. И странный интерес к старым дворянским родам, к старым портретам, особенно к портрету некоего человека, слывшего чернокнижником, и к его вещам. И сегодняшнее погружение ее в транс без всякого объяснения. Значит ли это, что Ханс-Ульрих перестал ей доверять? Он, болтливый как ребенок, не рассказал ей, зачем призвал его старый учитель, зачем нужно… все это.

Что-то надвигается, пришла к выводу фройляйн Цунк. Что-то носится в воздухе… Перемены уже в пути.

Глава 9

Вино и женщины

В шумном платье муаровом,

в шумном платье муаровом

По аллее олуненной

Вы проходите морево…

Ваше платье изысканно,

Ваша тальма лазорева…

Вы такая эстетная, Вы такая изящная…

Но кого же в любовники?

И найдется ли пара Вам?

Игорь Северянин, «Кэнзели»

Татьяна прилетела через минут сорок. Часы показывали без четверти полночь. Анчутка проснулся и поковылял в прихожую встречать гостью.

– Татьяна, ты? – спросила я на всякий случай, хотя ясно видела ее озабоченную физиономию в глазок. Сила привычки.

– Я! Открывай осторожнее, здесь здоровенный котище на коврике. По-моему, это тот самый, с собачьим ошейником. Морда – если приснится, заикой станешь! Брысь! – закричала Татьяна. – Это я не тебе! Не уходит.

– Я сейчас открою, а ты отпихни его и сразу протискивайся! – приказала я, приоткрывая дверь.

Первое, что я увидела, была знакомая рыжая круглая башка, сунувшаяся в щель. Татьяна вскрикнула и взмахнула руками.

– Не пускай! – закричала я, нажимая на дверь.

Анчутка издал боевой вопль, и сразу же послышался ответный вопль Татьяны:

– Кто это?

– Это Анчутка, – ответила я, отпихивая малыша от двери. С лестничной площадки послышался низкий утробный вой рыжего самурая. – Быстрее!

Татьяна протиснулась в прихожую боком, и я сразу же захлопнула дверь. Рыжий остался за порогом. Анчутка приник к щели внизу двери, издавая леденящие кровь вопли.

– Чего он орет? – спросила Татьяна, тяжело дыша и расстегивая плащ.

– Чтоб знали, кто тут хозяин, – ответила я, подхватывая тощего котенка на руки. – Знакомься!

Татьяна еще не видела моего зверя – в прошлый раз, когда мы с листьями и копченой рыбой заявились ко мне, Анчутка исчез. И на мои «кис-кис» никак не реагировал. Татьяна пригляделась, близоруко щурясь.

– Действительно, Анчутка. Лучше не придумаешь. Где ты его взяла?

– Я же рассказывала, сидел под дверью.

– И этот тоже? – удивилась Татьяна. – У тебя что, под дверью медом намазано?

– Именно, – ответила я. – И разбросан «Вискас».

– У, глаза разбойничьи, – сказала Татьяна. Анчутка, уставившись на нее своими зелеными кругляшами, вдруг замахнулся лапой.

– Ой! – взвизгнула Татьяна. – Он, кажется, собирается драться?

Котенок вдруг рванулся из моих рук, перелетел узкое пространство прихожей и спланировал на мощную Татьянину грудь. Вцепился когтями в толстый свитер и проворно побежал наверх. Татьяна снова завизжала. Анчутка ответил не менее противным визгом и ткнулся холодным влажным носом ей в подбородок. И испустил мощное, как автоматная очередь, мурлыканье.

– Чего ему надо? – напуганная Татьяна, не решаясь шевельнуться, стояла, как статуя, скосив глаза на Анчутку.

Если бы я знала! Я и сама испугалась порыва моего непредсказуемого звереныша.

– Ты ему нравишься, – неуверенно произнесла я. – Он и Володю так встречает. – Последнее было не совсем правдой, но мне хотелось успокоить Татьяну.

– Ты думаешь? – спросила она с сомнением и осторожно потрогала Анчутку пальцем.

Он тут же потерся головой о ее шею.

– Лапочка, – пропела растроганная Татьяна. – Славная моя рыбка!

«Хитрюга, – подумала я. – Неужели понимает? Неужели усек, чертенок, что Татьяна терпеть не может кошек?»

Татьяна наконец сняла плащ и сунула мне в руки. И, осторожно ступая, с деревянной спиной, потопала в гостиную. С Анчуткой на груди. И большой пластиковой торбой в руке. В гостиной она все так же осторожно опустилась на диван. Протянула мне торбу и приказала:

– Доставай!

В торбе, завернутый в мягкую, как замша, рыхлую голубоватую бумагу, лежал костюм: жакет и юбка тяжелого серо-лилового шелка. Произведение искусства, а не костюм. Онемев от восторга, я рассматривала жакет: приталенный, с длинным вырезом, обшитым рюшем, с торчащими сзади фалдами, с музейными пуговицами – мутными, как старинное стекло. Лиловыми. И юбка – очень узкая юбка миди с длинным разрезом сзади. В такой юбке нужно ходить маленькими шажками. Даже не ходить, а семенить, как манерная японская красавица с зонтиком. Неужели это можно носить? Вот так взять и надеть запросто? И пойти куда-нибудь?

– Откуда? – спросила я сразу севшим голосом.

– Приме привезли из Италии, от Феррагамо. Попросила чуть распустить в талии. Не влезает. Дизайнерская работа, просто дух захватывает. А тебе будет в самый раз. – Татьяна смотрела героиней. Анчутка, пригревшись, окончательно прописался на ее груди. – Надевай! Пусть все видят, что ты женщина! С грудью и шеей. И со всем остальным тоже! С ногами! И никаких брючных костюмов. Я вообще не понимаю, как женщина может носить брючный костюм. Потому что удобно. Ха! Глупости. Назначение женской одежды быть красивой, а не удобной.

Я не заставила просить себя дважды. Сбросила халат и… Только женщина может испытать такой восторг при виде красивой вещи! Нет, конечно, есть и мужчины, любящие пофрантить, как говорила моя бабушка, но самый настоящий восторг при виде красивой одежды может испытать только женщина, так как способность испытывать подобную эмоцию заложена в ней природой.

Татьяна ахнула и всплеснула руками:

– Натка, полный абзац! Иди, посмотри на себя в зеркало!

Из зеркала на меня смотрела прекрасная незнакомка. В серо-лиловом, размыто-туманном, благороднейшего оттенка костюме. С тонкой талией и несколько излишне подчеркнутой линией пышных бедер. В недлинной, за колено, слишком зауженной, юбке. Босая. Я повернулась, чтобы увидеть себя со спины. Высокий разрез на юбке… Мда… слишком высокий! И торчащие хвостом складки на жакете сзади – странный силуэт, однако… Было в этом костюме удивительное сочетание скромности и нахальства. Он был… как бы это сказать… словно потупленные в притворном смущении глаза распутницы.

– Где туфли? – спросила Татьяна страшным шепотом. – Туфли!


Потом мы пили вино – красное «Бордо» в шикарной бутылке.

– Откуда? – спросила Татьяна, рассматривая бокал на свет.

– Жора подарил.

– Он что, дарил тебе вина? – удивилась Татьяна.

– Почему вина? Одно вино. Одну бутылку то есть. Один раз. Ну… цветы тоже. Три раза.

– Только три?

– Больше не успел, – ответила я. – Пригласил на выставку античных ковров из Саудовской Аравии, сказал, позвонит… и все! Исчез. А спустя две недели – сцена в «Ягуаре».

– Вот гад! – сказала Татьяна и залпом допила вино, словно мстила гаду Жоре. – Черт с ним! Правда, Анчутка? – Она погладила котенка у себя на груди. Тот открыл пронзительно-зеленый глаз, пошевелил ушами и фыркнул. – Вот и я говорю, – сказала Татьяна. – Наливай! За успех и начало новой жизни!

Мы выпили. Голова моя шла кругом, и море уже становилось по колено.

– В таком костюме тебе вообще можно молчать, – говорила меж тем Танечка слегка заплетающимся языком. – Если там будут мужики… в приемной комиссии, считай, что работа у нас в кармане.

– Неизвестно еще, какая работа, – вздохнула я, довольно лицемерно, необходимо заметить – чтобы не сглазить. На самом деле меня распирало чувство, что жизнь моя, кажется, выруливает на светлую полосу. Черт с ним, с Жорой, правы Татьяна и Анчутка!

– Переводчицы, конечно! Будешь, как Николь Кидман… в этом фильме… помнишь? Ну… а если для того, о чем ты подумала, зачем языки? Но, с другой стороны, если твой босс… вдруг приударит слегка… Так что, сразу в позу?

– В какую позу? – Я теряла нить Татьяниных рассуждений.

– Ну, там… корчить из себя… Мы деловые современные женщины, имеем право! Давай еще!

Мы снова выпили. Впервые после Жоры мне было так хорошо. Может, и правда истина в вине? Жора! Имя любимого человека шевельнулось колючкой в сердце и растаяло без следа. Мы пили вино, подаренное Жорой, как древние люди пили кровь поверженного врага. Он меня бросил? Ему же хуже! Потому что я – личность! Я почти работаю на господина… как его там… Его Превосходительство Джузеппе… Верди? Нет, кажется, как-то по-другому…

– Не вздумай посадить пятно, – вдруг произнесла Татьяна, вырывая меня из мыслей о Жоре. – А то Прима перекусит меня пополам.

– Ты забыла, куда я иду? Я же не в ресторан иду!

– Ты идешь в гостиницу, – напомнила Татьяна и захихикала. – Ресторан рядом.

– Далась тебе эта гостиница! – Я почувствовала досаду. – Вот возьму – и вообще не пойду! И хватит пить!

– Посмей только! Пойдешь как миленькая. А что я такого сказала? Не посади пятно, подумаешь! Пошутить нельзя. Если они такие крутые, эти иностранцы, то вполне… могут… захотеть… – Язык у Танечки заплетался все больше. – …захотеть… увидеть, какие у тебя манеры… Посмотреть… как ты пьешь кофе… сколько кладешь сахара, как размешиваешь… ложечкой… как жуешь печенье… или, упаси бог, торт с кремом. А то вдруг у тебя привычка… вываливать торт себе на колени… или кому-нибудь… Или на грудь. И обсыпаться сахарной пудрой, – она снова хихикнула. – А если ты насчет босса обиделась, то что тут такого? – Она смотрела на меня затуманенными искренними глазами. – Если босс нормальный… Не понимаю, в чем трагедия?

Действительно, а что тут такого? В Татьяниных словах была правда жизни. Если босс протянет руку, то… что за трагедия? Ну уж нет, подумала я, хватит с меня Жоры. Боссы имеют привычку бросать бедных девушек, а это больно и обидно. Лучше простой парень, вроде Володи Маркелова…

– Главное, смотри на жизнь трезвыми глазами, – Татьяна упорно возвращалась к теме босса. Призыв смотреть трезвыми глазами после распитой бутылки звучал круто. Я засмеялась. – Напрасно смеешься! – Татьяна погрозила мне пальцем. – Женщина с такими данными, как у тебя, и холодной головой может далеко пойти.

– У меня не холодная голова, – сказала я печально. – У меня глупая голова… И так хочется встретить… того единственного…

– Ой! – вскричала вдруг Татьяна, хлопая себя ладонью по лбу. – Совсем забыла! Я же принесла брачную кассету!

– Какую кассету? – не поняла я.

– Брачную видеокассету. С женихами. Это такой новый сервис в брачных конторах, вместо картотеки или Интернета. Одинокие мужики рассказывают о себе, а их снимают на видео. А потом продают одиноким женщинам.

– Почем?

– По пятьдесят баксов. И потом ты еще платишь за результат, если сработает. Это уже пополам с женихом. Как выберешь, нужно снова в агентство, и они устраивают вам встречу.

– Ты не пожалела пятьдесят баксов на такое… на кассету? – удивилась я.

– А что такое в наше время пятьдесят баксов? – ответила вопросом на вопрос Татьяна. – Это не я, это Лилька, гримерша. Кстати, я выпросила у нее журнал, где картинки с макияжем от «Ланком». Пригодится для интервью. Так будем смотреть кассету?

– Будем!

– А для поднятия духа… еще по капельке?

– Вино кончилось. Есть пиво. С прошлого раза осталось.

– Пи-и-во? – протянула задумчиво Татьяна. – Можно и пиво. Давай!


Мы пили пиво и смотрели брачную кассету. Пиво вкупе с вином дают поразительный эффект. Мы хохотали, как ненормальные. Вытирая слезы и сморкаясь в салфетки. Какой там Жора? Жора вылетел из моей головы, как ракета, вместе с любовью.

Первый претендент был лысоватый, словно обсыпанный мукой альбинос. Менеджер крупной фирмы, которую он не назвал. «Коротко о себе, – объявил он дискантом и слегка нахмурился, подчеркивая серьезность намерений. – Возраст. Мне сорок лет. – (Врет, как сивый мерин! – сказала Татьяна, поднимая стакан с пивом. – Полтинник, не меньше. – Мы так и покатились.) – Состоял в браке, ныне разведен, – продолжал соискатель. – Ищу женщину до тридцати, приятной внешности, с высшим образованием, добрую, умеющую вести хозяйство. Без детей и вредных привычек. С целью приятного времяпровождения и возможного брака впоследствии. – Он замолчал значительно, видимо, собираясь с мыслями и соображая, чего еще потребовать от прекрасной незнакомки. – Отзовись, любимая!» – закончил с надрывом. Мы с Татьяной прямо захлебнулись от хохота. По экрану побежали поперечные полосы.

– Ужас! – высказалась Татьяна. – И, главное, туда же! Без вредных привычек! Не курящую, что ли?

– И не пьющую! – добавила я, и мы снова захохотали. – Нас он не захочет!

– Это не станет поводом для моего внезапного самоубийства, – отозвалась Татьяна, открывая новую бутылку пива. – Как говорил один юморист из Одессы…

Следующий был молод, крепкого сложения, без малейших признаков интеллекта. С очень густыми и толстыми бровями и широкой улыбкой. Спортсмен, любит подводную охоту и песни у костра. Ищет веселую, заводную, любящую песни под гитару. Двадцать девять. Работает в фирме по охране…

– Памятников! – фыркнула Татьяна. – Детский сад!

Потом мы увидели солидного мужчину довольно приятной наружности, который почему-то все время прядал головой, словно хотел оглянуться назад, но в последнюю минуту удерживался. Нервный тик? Финансовый советник. Сорок четыре. Никогда не был женат.

– Заливает баки, – прокомментировала Татьяна. – Неврастеник. Первая жена сбежала с другом! Вторая и третья… тоже!

– Ты думаешь, у него так много друзей? – Мне было удивительно весело.

Финансовый советник искал женщину нежную и тонкую, экономически независимую, способную создать уют и согреть сердце…

– Романтик, гад! – возмутилась Татьяна. – Нежную и экономически независимую! Вот потому они и сбегали с первым попавшимся другом. Он же кишки вымотает за лишнюю истраченную копейку, финансист!

Потом был тренер по стрельбе – лысый большеголовый крепыш с нахальным взглядом.

– Бабник! – сразу определила Татьяна. – Вечно на сборах и по гостиницам. Ой! – Она зажала рот рукой и виновато посмотрела на меня. – Но не в «Хилтоне» же!

– Дался тебе этот «Хилтон»! – обиделась я. – Вот возьму и не пойду!

– Боишься? – догадалась Татьяна.

– Не знаю… – Я задумалась. – Ну, допустим, боюсь. Вот возьму и вернусь завтра в Банковский союз… Противно, зато надежно. Моя синица… Ты же сама призывала не разбрасываться работами… Помнишь?

– Возвращайся, – легко согласилась Татьяна. – И к Жоре поближе. Вдруг еще раз позовет?! А еще можно выбрать кого-нибудь из этих козлоногих. Я бы взяла спортсмена с песнями у костра. Всю неделю в Банковском союзе экономистом, а по воскресеньям – у костра с песнями. Он и анекдотов знает немерено, обхохочешься!

Радостное настроение улетучивалось на глазах – как воздух из шарика, проткнутого иголкой. Мы не смотрели друг на друга. Татьяна демонстративно гладила Анчутку. Мне же хотелось плакать.

– Ты видела этих уродов? – вдруг спросила Татьяна. – На брачной кассете? Теперь вспомни свою начальницу и коллег. И разговоры про маринованные помидоры, секс, дачу и шмотки с распродажи. И Жору с блондинкой в «Ягуаре» вспомни. И представь себе, что это все, и ничего интересного в твоей жизни больше не будет. Все, понимаешь? – закричала она, и в ее голосе послышались близкие слезы. – Да если бы мне предложили… Да если бы мне твои данные! Я бы уцепилась когтями! Зубами! Чтобы изменить хоть что-то, вырваться из болота, заработать, наконец, да смотаться не в Турцию, а на… Багамы! Или к черту на рога, в Бермудский треугольник! И остаться там навсегда! И хрен с ним, с боссом, ну и переспала бы с ним, подумаешь! Главное, не брать в голову! – Она махнула рукой. – А костюм! Ты себя хорошо рассмотрела в этом костюме? Хочешь свой такой? Или всю жизнь будешь брать напрокат? А?

Кончилось тем, что мы обе разревелись над своей несчастной судьбой. Сидели, обнявшись, на диване. Всхлипывали под оглушительное мурлыканье Анчутки. Кажется, наклюкались. Ну почему нашему человеку, особенно женщине, нужно все довести до абсурда? Зачем нужно было пить это дурацкое пиво? Ведь так хорошо было…


Утром мы проспали. Вернее, проспала я. У Татьяны был выходной. Настроение после вчерашнего запоя было так себе, и голова тяжелая.

– Не пущу! – Татьяна всплеснула руками. – На Банковском союзе временно ставим крест. Дел непочатый край. Нужно определиться с прической. А также с походкой, манерами, мимикой, руками. Думаешь, это просто? Чулки подобрать… тоже. Улыбку… скромную и вместе с тем обаятельную… Держать паузу, смотреть в глаза, взмахивать ресницами… Сообразим, где расставить акценты и воткнуть изюминки.

– Я же не в театр собираюсь, – вяло огрызнулась я. – И не в бордель.

– Первое впечатление – это как… кирпич в окно. – Татьяна проигнорировала замечание насчет борделя. – Все вскакивают и бегут смотреть. Понятно?

– Угу. – Мне не хотелось пререкаться.

– Кстати, – вспомнила Татьяна. – А где твоя кукла?

– Под торшером. Ты же видела! В прошлый раз…

– Не помню, – пробормотала Татьяна, подходя к торшеру и принимаясь рассматривать Шебу. – Ничего особенного. Ширпотреб, – вынесла приговор. – Китай, скорее всего. Правда, улучшенного качества. А я уж думала…

Она грузно плюхнулась на диван и тут же стукнулась локтем о деревянную боковинку. Зашипела от боли:

– Черт!

Глава 10

Форс-мажорный квартет

В шикарной гостиной номера четыреста шестнадцать отеля «Хилтон-Ист» находились четверо. Трое мужчин и одна женщина. Женщина, жгучая брюнетка неопределенного возраста, сидела в кресле. В ее гладко причесанной голове чудилось что-то змеиное, что подчеркивалось зеленым цветом дорогого костюма и зелеными же туфлями змеиной кожи. Довольно ощутимый аромат «Опиума» витал в воздухе.

В соседнем кресле справа помещался мужчина – очень тонкий, изящный, с нервным бледным лицом и белесыми глазами. Длинные жидкие волосы его были собраны в конский хвост, плешь, как тонзура, сияла на макушке. Мужчина был в белой одежде – шароварах и длинной, за колено, тунике с разрезами по бокам. На груди его на кожаном шнурке висел некий бесформенный предмет серого цвета размером с небольшую картофелину – не то камень, не то оплавившийся кусок стекла. Туалет завершали расшитые синим бисером восточные туфли с загнутыми кверху носами. Кисти рук с длинными пальцами и ногтями, покрытыми бесцветным лаком, беспокойно лежали на коленях, сжимались и разжимались, разглаживали ткань и пощипывали ее, словно пытались выдернуть нитку.

За бюро красного дерева сидел мужчина лет тридцати с небольшим, с приятным незапоминающимся лицом, одетый в темный костюм и белую рубашку. По таким лицам взгляд скользит, не задерживаясь. Его звали Грэдди Флеминг.

А вот мимо четвертого присутствующего – высокого широкоплечего молодого человека, подпиравшего плечом дверной проем, пройти было трудно, даже невозможно. Был он очень смугл, коротко стрижен, смотрел исподлобья мрачными черными глазами, а длине его ресниц позавидовала бы записная красавица. Лицо его было на редкость выразительным – видимо, в силу немногословности. Свое отношение к происходящему он выражал взглядом, ухмылками, плечами, руками, забрасывая одну ногу за другую, а также различными углами наклона тела по отношению к стене. В языке жестов и взглядов он достиг такого совершенства, что обычным языком почти не пользовался. Он был красив той сочной южной красотой, которой славятся балканские мужчины. Прекрасной формы крупный рот, хищный нос с горбинкой и подбородок, чуть длиннее, чем нужно, что, впрочем, его нисколько не портило. О глазах мы уже упоминали. Это был Гайко.

Все молчали. Похоже, тут совсем недавно произошла размолвка.

Человек, сидящий за бюро, – Грэдди Флеминг – кашлянул и произнес:

– Господа, я бы хотел высказать пару замечаний. Мы уже прослушали двух кандидаток. Обе, по-моему, довольно сильные претендентки, особенно первая. – Он взглянул на женщину, губы которой искривились в подобии улыбки. – Я бы хотел просить… вас, Аррьета, как женщину мягкую и деликатную (при этих словах стоявший у двери молодой человек ухмыльнулся и переменил позу – убрал руки с груди за спину), проявить… от имени нас всех такт и понимание. Я бы сказал, материнские такт и понимание (Аррьета возмущенно раздула ноздри). Это относится и к вам, Клермон, – продолжал молодой человек, сделав вид, что не заметил реакции дамы, – потому что ваши вопросы носили… я бы сказал, несколько враждебный характер. Зачем было спрашивать девушку о родословной? Не всякий может похвастаться такими корнями, как вы, Клермон. Достаточно взглянуть на вас, как сразу же понимаешь, с кем имеешь дело (молодой человек у двери закашлялся). Я имею в виду, аристократизм написан у вас на… лице.

Человек с конским хвостом – Клермон, покачивая расшитой туфлей, смотрел на говорящего с высокомерием патриция, смотрящего на слугу. Щеки его порозовели. Он чувствовал острые подводные камни в словах Флеминга, но ответить не умел, равно как и поставить того на место. Адвокат дьявола, как называл Флеминга Клермон, был безупречен, и придраться было не к чему.

«Пустослов, – думал Клермон раздраженно. – Плебс. Со своим чертовым Гайко!» – Он взглянул на молодого человека у двери, который в свою очередь, ухмыляясь, посмотрел на него.

Все четверо находились на службе у Его Превосходительства господина посланника Джузеппе Романо. Трудно было собрать воедино людей столь разных. Возможно, в этом проявлялось своеобразное чувство юмора работодателя.

Аррьета-Хелиодора-Миранда де Линарес-Монага, среди своих просто Аррьета, а за спиной Хунта, была старинной приятельницей господина Романо. Бурные когда-то, их отношения переросли в теплые и семейные – Аррьета трогательно заботилась о хозяине, заглядывала ему в рот, была нежна и полезна. Со всеми остальными, особенно с прислугой, была вздорной, непоследовательной и просто грубой. Иногда Аррьета пыталась проявить норов по отношению к Флемингу или Гайко и поставить эту подлую парочку на место, но все ее попытки разбивались о преувеличенную («иезуитскую», говорил Клермон) вежливость первого и подчеркнутое безразличие второго. Попытки наушничать «дорогому Джузеппе» тоже не имели успеха. Его эти попытки лишь забавляли.

Аррьета была доверенным лицом хозяина, а также сиделкой, медсестрой и диетологом, ревностно следя за качеством продуктов и пробуя первой все блюда. Когда-то в старые времена в аристократических домах Европы и Латинской Америки служили «грибные люди», которые, с риском для жизни, первыми пробовали грибные блюда и иногда умирали. Аррьета была чем-то вроде «грибного человека», правда, без всякого риска для здоровья, разве что расстройство желудка могло случиться. Кличка у нее была Хунта, о чем мы уже знаем. Господин Джузеппе подобрал ее в незапамятные времена в каком-то кабаке (она говорила, в театре) на окраине Барселоны, где Аррьета танцевала на потеху подвыпившей публики, прельщенный ее замечательной красотой, веселым нравом и основательным запасом глупости, которая его восхитила. Со временем Аррьета, как доброе когда-то вино, превратившееся в уксус, уже ничем не напоминала сладкий и терпкий молодой напиток. Ничего не осталось в ней от той зажигательной девчонки, которую знало и любило все предместье. Глупость выродилась в снобизм и высокомерие, что роднило ее с пресс-секретарем Клермоном, дальним родственником господина Романо, который отвечал за связи с прессой, фотографии, хроники и фильмы для архива. Даже длинное имя, которое она себе сочинила – Аррьета-Хелиодора-Миранда… и так далее, говорило о претензиях на аристократизм и любви к блестящим погремушкам.

Клермон же действительно был аристократом, имел титул маркиза, чем страшно кичился. Близкие отношения между Аррьетой и Клермоном напоминали отношения между двумя подружками, где испанка была, разумеется, лидером. Тем более что Клермон был представителем сексуальных меньшинств, или попросту геем. Переменчивый, жадноватый, легко впадающий в панику и малодушный, Клермон был идеальной подружкой для сильной Аррьеты, подчинялся ей безоговорочно и так же безоговорочно слушался ее советов, и она ездила на нем, как хотела. Оба любили посплетничать, что также их роднило.

Полное имя Грэдди Флеминга, адвоката и офис-секретаря господина Романо, было Сталинград. Да, да, сколь странным это не могло бы показаться. Соваться с таким именем на люди не стоило, и Флеминг стал называть себя Грэдди. Грэдди Флеминг.

Аррьета, чтобы позлить офис-секретаря, иногда называла его полным именем. Но Флеминга вообще было трудно прошибить, а уж такими блошиными укусами – и подавно!

– А мне нравится, – сказал Гайко, впервые услышав имя Флеминга. – Имя что надо. Мой дед тоже прикладывал наци будь здоров у нас в горах, до сих пор вспоминает. Ты что, из советских? – Гайко был не то босниец, не то серб из глубинки. Обладая твердым характером и патриархальными взглядами крестьянина, он, мягко говоря, недолюбливал Клермона и подчеркнуто сторонился.

– Каких наци? – спросил Клермон. – Когда?

– Во Вторую мировую, – ответил Флеминг.

– Ах, во Вторую мировую, – протянул Клермон. – Когда это было! Уже никто и не помнит.

– Не очень давно, – заметил Флеминг. – Аррьета, я думаю, должна помнить.

– Ничего я не помню! – ощетинилась Аррьета, которая всякий намек на свой возраст воспринимала в штыки. – Меня тогда еще и на свете не было!


Родители Флеминга были чистокровными англичанами. Странное имя, выбранное ими для сына, было вызовом «проклятой буржуазии» – молодые люди были не то коммунистами, не то хиппи, одним словом, выступали против монархии, буржуазии, фашизма, церкви в частности и буржуазных устоев в целом. Они колесили с такими же борцами идеологического фронта по городам и весям страны, держались стаей, покуривали травку, а то и чего похуже, устраивали экологические пикеты против размещения американских военных баз в Англии и войны во Вьетнаме.

На тот момент, когда маме Флеминга приспело время рожать, его папа подрался с одним немецким рокером, с которым они делили стоянку. В пылу драки будущий отец орал: «Я тебе устрою Сталинград, Гитлер недобитый! Это тебе за бомбежку Лондона! – отвешивая при этом немецкому рокеру по полной программе. – А это – за бомбежку Дрездена!» Он начисто выпустил из виду тот факт, что Дрезден бомбили вообще-то американцы. Немецкий рокер не остался в долгу, и какой-то слабак, у которого не выдержали нервы при виде крови, вызвал полицию.

Что тут началось! Сирены полицейских автомобилей, щелканье винтовочных затворов, круглые каски рассыпавшихся по стойбищу «бобби», рявканье команд, усиленное мегафонами, вопли потревоженных хиппи и рокеров, которые одинаково не любят полицию, свист пролетающих тяжелых предметов, взрывы петард… Ад кромешный, да и только! А будущая мама в это время орала, рожая, под каким-то кустом в компании спившегося врача, в незапамятные времена лишенного диплома за пьянство и продажу наркотиков, и подружки-хиппи, визжавшей с ней за компанию.

В итоге здоровенький на диво новорожденный получил имя Сталинград. Он вылетел на свет божий прямиком в гущу потасовки, криков, рева рогатых рокерских мотоциклов и слепящего света фар. Согласитесь, человека, родившегося в подобной обстановке, трудно испугать или удивить чем бы то ни было. Да еще с таким именем!

Сталинград родился не только здоровеньким. Он был еще на диво умным и сообразительным мальчиком. Лет примерно в шесть он понял, что с него хватит кочевой романтики, и стал оглядываться вокруг в поисках выхода. Мама как-то рассказала ему о своем папе-вдовце, который был, оказывается, «подлой судейской крысой на службе у проклятой буржуазии», то есть адвокатом, и проживал в небольшом приморском городке Брайтон.

В один прекрасный день старый джентльмен, адвокат из Брайтона, не подозревавший, что у него есть внук, получил письмо. Сталинград умел читать – учили его все понемножку, скуки ради, но писал он, прямо скажем, плохо и наделал много ошибок. Вкупе с ошибками и большими кривыми буквами письмо в замусоленном конверте кричало о помощи. Он не жаловался и ни о чем не просил – бедный ребенок просто сообщал деду, что он есть на свете. А также – что через три дня они бросают якорь под Лондоном, в деревеньке Вестчестер.

Там и произошла историческая встреча отца и блудной дочери, носившая абсолютно случайный характер. Сталинград, опасавшийся, что дед его заложит, очень волновался, но дед оказался мировым парнем. Он так естественно разыграл удивление от встречи, что Сталинград даже решил было, что дед не получал письма и появился в Вестчестере случайно.

Дочь расплакалась, невенчанный зять смущенно топтался рядом.

– А это кто? – спросил гость, указывая на не особенно чистого мальчика рядом с ними.

– Наш сын, – ответила мама.

– Сталинград! – Мальчик, не имевший ни малейшего понятия, насколько необычно его имя, протянул деду руку.

– Красивое имя, – похвалил новоиспеченный дед, не выказывая ни малейшего намерения упасть в обморок.

Дедушка провел с мальчиком весь день и был совершенно очарован. Вечером он заметил, что мальчику пора в школу, да и подумать о колледже не помешало бы. Лучше все делать заранее. Мама тут же завела речь насчет проклятой буржуазии и насчет того, что она своего ребенка… в проклятые лапы… ни за что! И вообще, свобода или смерть! Но папа оказался дальновиднее…

Из Вестчестера дед с внуком уезжали вместе. Сталинград – в новом костюмчике, гордый, не верящий своему счастью. Он обнял маму, прощаясь, и вдруг расплакался, словно предчувствовал, что они никогда больше не увидятся. Так оно и вышло – полгода спустя она погибла в автомобильной катастрофе, а отец после этого сгинул без следа…


Сегодня с утра вся четверка была занята тем, что пыталась определить лучшую претендентку из пяти девушек, найденных Грэдди Флемингом в Интернете. Две девушки уже прошли экзамен, с минуты на минуту должна была появиться третья. Приемом на работу обслуги – переводчиков, гидов и других служивых на местах – ведал Флеминг, но Аррьета, развлечения ради, тоже лезла, да еще и таскала с собой Клермона. И теперь Флеминг давал понять обоим, чтобы не совались, куда не просят.

Он попросил Клермона, чтобы не болтаться зря, запечатлеть интервью для хозяина, который, если мнения разделятся, возможно, станет арбитром в споре. Клермон, озабоченно хмурясь, согласился.

– Надеюсь, в камере есть пленка, – заметил Флеминг, и Клермон взорвался.

– Сколько можно! – заблеял он, заикаясь от возмущения. – Сколько можно… упрекать человека… за это… за один-единственный… просчет? Это… это… негуманно, по меньшей мере! Вам, Сталинград, только бы гадость сказать!

– Расценивайте это как дружескую подсказку, – ответил Флеминг, и Гайко у двери снова ухмыльнулся.

«Душонка, обремененная трупом», – называл Клермона Флеминг, цитируя древнегреческого философа Эпиктета.

«Труп, не обремененный душой», – называл его Гайко, перефразируя того же философа.

Как все уже поняли, силы в команде определялись противостоянием два на два, или стенка на стенку, что добавляло остроты рабочей рутине. Аристократы против интеллектуалов и рабочего крестьянства. С исторической точки зрения, первые обречены – общеизвестный факт. Правда, Аррьету можно было отнести к аристократам с большой натяжкой. Скорее, к примкнувшим, а значит, к более живучим.

* * *

Третьей девушкой сегодня была Наташа Устинова. Она вошла, улыбаясь чуть судорожно, и сказала по-английски:

– Добрый день.

– Прошу вас, сюда, – Флеминг поднялся ей навстречу из-за бюро и указал на кресло в середине комнаты. – Наталья Устинова, если не ошибаюсь?

Наташа кивнула. Осторожно подошла к креслу и села. Выпрямила спину и сомкнула коленки, как учила Татьяна.

– Очень приятно, – Флеминг ободряюще улыбался. – Это – Аррьета, самый тонкий представитель нашей команды.

Наташа взглянула на Аррьету, в упор рассматривавшую ее, и чуть порозовела. Она чувствовала себя скованно. Среди таких необычных людей она находилась впервые в жизни. Приятный молодой человек ей понравился, его улыбка была ободряющей. Женщина с гордо вздернутым подбородком, Аррьета, понравилась ей меньше, так как напомнила стервозную начальницу – ту, от которой разило французскими духами.

– Это – Клермон, наш летописец и пресс-секретарь, – продолжал Флеминг.

Человек с хвостиком жидких волос и кислой физиономией наклонил голову, чуть оторвав зад от кресла. «Кришнаит?» – подумала Наташа, скользнув взглядом по его белому наряду. Она чувствовала, как напряжение отпускает ее.

– Не конец света, – наставляла ее Татьяна. – Ну, подумаешь, облом! Главное, держись достойно. Хотя хотелось бы… конечно. И костюмчик от Феррагамо! Но без соплей. Подбородок вперед, улыбочку, глаза в глаза и общая благожелательность. И паузы. Ручки на коленях, ножки вместе. Спина прямая. Ты готова служить, ты знаешь свое место, ты обслуживающий персонал, тебе даже на приемах, когда все расслабляются, придется вкалывать. Нинка рассказывала: все жрут, как в последний раз, халява, деликатесов – прорва, а она знай переводит, потому что всегда найдется какой-нибудь не в меру любознательный придурок, который спросит, «как это называется?» или «что он сказал?», и как раз в тот момент, когда она жует. Поэтому, говорит Нинка, у меня правило – ни-ни! Никакой жратвы на работе. Добираюсь до дома, говорит, и отрываюсь, как удав.

– Это Гайко, – Флеминг кивнул куда-то за спину Наташи, и она обернулась. – Наш ангел-хранитель, а также шофер.

Смуглый красавец, подпиравший дверь, поклонился и улыбнулся, и Наташа порозовела еще больше.

– Я – Грэдди Флеминг. Адвокат и секретарь господина Романо. Это я вам писал. Господин Романо прибывает через два дня, и наша задача до его приезда найти переводчика, причем из местных, знакомого с городом и нравами.

– Очень приятно, – пробормотала Наташа и тут же произнесла громче: – Очень приятно. Я – Наталья Устинова. И я родилась здесь… – Она тут же одернула себя – ей показалось, что в ее голосе прозвучали просительные интонации.

– Скажите, Наталья, – лицо Флеминга стало официальным, – почему вы думаете, что сможете выполнять эту работу?

Самый трудный момент – начать торги и набить себе цену!

Наташа открыла было рот, но тут же закрыла, вспомнив наставления Татьяны о паузе. Сидела, опустив глаза, словно раздумывала, чуть приподняв в улыбке уголки рта, – результат вчерашней тренировки.

– Я свободно владею английским, французским и немецким, – начала она. – Говорю и пишу. Я умею ладить с людьми. Меня не пугает ненормированный рабочий день, я готова к поездкам. Я организованна, дисциплинированна и трудолюбива. Я знаю, что такое работа переводчика – это не кабинетная работа. Это… ненормированный рабочий день и постоянная боевая готовность номер один. Я понимаю, что роль переводчика – максимум пользы без… без… – она слегка запнулась, что тоже было отработано вчера, – без выпячивания себя, оставаясь в тени, не привлекая внимания к своей особе.

Наташа улыбнулась, встретившись взглядом с Аррьетой, которая согласно кивала. И случилось чудо – Аррьета улыбнулась в ответ. Флеминг приподнял бровь, удивившись.

– Именно поэтому я думаю, что подхожу вам, – закончила Наташа.

– Где вы работаете сейчас? – спросила Аррьета по-французски.

– У меня также и финансовое образование, – ответила Наташа. – Сейчас я работаю в Банковском союзе старшим экономистом. Скажу вам честно – из-за денег. Там неплохо платят. – Она снова чуть улыбнулась, словно извиняясь за расчетливость.

– Финансист? – повторил Флеминг в восхищении. – Старший экономист? У вас хорошая голова, Наталья.

Наташа вспыхнула. Ей было стыдно врать. Но реклама, как известно, двигатель торговли.

– Вы… У вас есть семья? – подал голос Клермон.

– Мои родители живут на Дальнем Востоке. Я не замужем.

– Вы готовы к тому, что вам придется много ездить? – спросил Флеминг.

– Да, готова. Я люблю путешествовать.

– Скажите, Наталья… – Флеминг смотрел на нее с любопытством, и девушка напряглась, ожидая подвоха. – Как, по-вашему, почему люди обычно верят, когда им говорят, что в небе четыре миллиарда звезд, но всегда проверяют, когда видят надпись «свежеокрашено»?

Клермон шумно выдохнул в знак протеста – он терпеть не мог дурацкие приколы Флеминга.

– Человек всегда делает то, что легче, – не раздумывая, брякнула Наташа.

Флеминг улыбнулся. Гайко хмыкнул.

– Вы тоже ищете в жизни легких путей? – спросил Флеминг.

Наташа задумалась. Уже по-настоящему, забыв о паузе.

– Если я скажу, что предпочитаю трудные пути… вы мне поверите? – наконец ответила она вопросом на вопрос.

Клермон торжествующе захихикал. Аррьета тонко улыбнулась – кажется, этой девице удалось поддеть умника Флеминга. И поделом! Флеминг рассмеялся – нет, пожалуй!

– Спасибо, Наталья Устинова, – произнес он официально. – У меня больше нет вопросов. Возможно, у других… – Он вопросительно взглянул на Аррьету и Клермона.

– Благодарю вас, нет, – произнесла Аррьета с видом королевы, отпускающей свиту на покой.

Клермон качнул головой – нет.

– Да! – спохватился Флеминг. – Совсем вылетело из головы. На какую зарплату вы рассчитываете?

Наташа вспыхнула и выпалила:

– Полторы тысячи долларов!

Вчера они с Татьяной долго обсуждали вопрос зарплаты – опытный Володя Маркелов подсказал, что на интервью вполне могут об этом спросить, и не пришли к единому мнению.

– Требуй больше! – настаивала Татьяна. – Если слишком много, то так и скажут – извините, столько не можем.

– А сколько, по-твоему, будет больше? – спрашивала Наталья.

– Ну, не знаю, пару тысяч… – отвечала Татьяна.

– С ума сошла! – пугалась Наташа. – Это слишком! Тысячу… в крайнем случае.

– Ни в коем случае! Полторы! Ты вспомни, как ты одета! Одежда обязывает! Полторы – или не дам Феррагамо! Ты просто не имеешь права просить меньше, понятно? Иначе отправляйся на интервью в брючном костюме!

Наташа выпалила «полторы тысячи» совершенно случайно. Она собиралась сказать «тысяча», но слова вылетели сами, и она испугалась собственного нахальства. Сидела, покраснев до ушей, разглядывая кончики туфель.

– Спасибо от всех нас, Наталья Устинова, – Флеминг поднялся со своего места. – Еще раз спасибо. Мы дадим вам знать о результатах через два дня.

Гайко молча протянул ей пальто. Наташа так волновалась, что не сразу попала в рукава…


– По-моему, ничего, – начала подбивать бабки Аррьета. – Достаточно серьезная особа, неплохо говорит. Хорошо одета… костюм стоит целого состояния. Цвет, правда, ей не идет. И лоска маловато. Но общее впечатление, я бы сказала, неплохое. Кроме того, готова оставить высокооплачиваему работу.

Клермон пожал плечами – он не собирался обсуждать почти прислугу и пришел на интервью исключительно из-за Аррьеты. Аррьета рассуждала так, словно от нее что-то зависело, и Флеминг забавлялся от души.

– Спасибо, – произнес он вежливо. – Завтра у нас еще два интервью. Попрошу не опаздывать.

Он был уверен, что ни Аррьета, ни Клермон больше на интервью не появятся. Так и получилось. Клермон отказался по причине недомогания. «Пойдет в гей-клуб», – понял Флеминг. Аррьета, зевнув, заявила, что вполне доверяет мнению Флеминга, а потому пусть сам выполняет свои обязанности. Она всегда рада помочь по-дружески, но у нее свои задачи, а потому – извините! Каждому свое. И вообще, сколько можно?

В этом была вся Аррьета – мастерица интриги, умеющая все, что угодно, поставить с ног на голову.

* * *

– Ну, и зачем тебе это надо? – спросил Флеминга прямодушный Гайко, когда Аррьета и Клермон удалились. – Зачем тебе весь этот цирк с интервью?

– Для порядка, – ответил Флеминг. – Хороша, правда?

– Хорошая девушка, – согласился Гайко. – Краснеет. Давно не видел девушки, которая краснеет. Разве только у нас в деревне. Но одета плохо – слишком открыто и спереди и сзади. И все-таки… при чем здесь порядок?

– Ну, хотя бы для Хунты и Маркиза, чтобы сплетен потом не было. А так все чин чинарем, пять претенденток, всех заслушали, выбрали одну.

– Иногда я думаю, Сталинград, ты и Хунте дашь фору, – сказал Гайко неодобрительно. – Крутишь, петляешь, как заяц…

– Еще как дам, – ответил Флеминг. – Никакого сравнения. Юридическое образование – это тебе, друг Гайко, не фунт изюму. А с другой стороны, что такое наша Хунта? Пожилая необразованная испанская танцовщица с остатками былой красоты, вздорная, не очень умная, с плохим характером. Просто удивительно, что девушка ей понравилась. Ты не находишь, Гайко?

Гайко пожал плечами и не ответил – он был, как мы уже знаем, немногословен. А кроме того, его мало интересовало мнение Хунты.

– Зачем она тебе? – спросил он.

– Для красоты. Девушки, Гайко, существуют для красоты. И для смысла жизни. Вот ответь мне, Гайко, в чем смысл твоей жизни?

– Заработать и вернуться домой, – ответил Гайко. – Прикупить земли под виноградники и делать вино.

– А потом?

– Жениться на хорошей девушке, родить детей… А твоей?

– В чем смысл моей жизни? – Флеминг задумался. – Не знаю, Гайко. Пока не знаю.

– Живешь, как с горы катишься, – заметил Гайко осуждающе. – Человек должен знать, чего хочет.

– Ты прав, Гайко. Я подумаю, – пообещал Флеминг.

Глава 11

Тоска… тоска зеленая…

…Спустя тридцать минут я сидела с Татьяной в уютном полуподвальчике – театральном кафе, где в это время дня было пусто. Она никак не могла уйти с работы, и я, как гора, явилась к Магомету. Татьяна сгорала от любопытства. Ее интересовали малейшие детали, начиная с убранства номера четыреста шестнадцать.

– Честное слово, – в десятый раз повторила я, – не заметила! Была не в себе от ужаса. Кажется, бордовые портьеры… не помню. И ковер на всю комнату. Аррьета сидела в кресле…

– Кто такая Аррьета? – тут же спросила Татьяна.

– По-моему, главная у них. Вроде менеджера. Одета – с ума сойти! Зеленый костюм и такие же туфли на высоченном каблуке. Лет пятидесяти, вся увешана побрякушками. Звенит, звякает и сверкает.

– Бижутерией? – Танечка подалась вперед. – Или золотом?

– Скорее, серебром. Или платиной. Во всяком случае, металл белый. Клермон, кажется, кришнаит. В белых ситцевых штанах и тунике с разрезами. С жидким хвостиком. В турецких шлепанцах. И кулон на груди – булыжник с Марса размером с полкирпича.

– Он что, француз? Откуда ты знаешь, что с Марса? – допрашивала Татьяна с горящими глазами.

– Самый настоящий француз. Пресс-секретарь и фотограф. Альбинос с хвостом, а сам лысый. Явно с другой планеты. Если не с Марса, так с Луны точно. Если не из космоса, то и вешать незачем.

– Как ты можешь шутить, тут судьба решается, – с досадой сказала Танечка. – Молодой?

– Не очень. Похож на неврастеника с твоей кассеты с женихами. Того, который дергал головой. Выражение морды лица кислое, обвисшие брыли… И кирпич на шее. В общем, вид богемный, в отличие от застегнутого до ушей Флеминга.

– Натка, прекрати! Это он тебя пригласил?

– Нет! Пригласил меня как раз застегнутый до ушей Флеминг.

– А это кто?

– Флеминг… – я задумалась.

– Ну? – поторопила меня Татьяна.

– Флеминг – адвокат и секретарь господина Романо. Отличный мужик. Спокойный, дружелюбный. С чувством юмора. Англичанин, одним словом.

– Откуда ты знаешь? Может, американец?

– Нет. Говорит с английским акцентом.

– Тоже старый?

– Флеминг? Нет! Молодой. В самом расцвете.

– Положил на тебя глаз?

– Точно, – соврала я. – И свидание назначил.

– Правда? – обрадовалась Татьяна, даже рот раскрыла. – Когда?

– Через два дня. Сказал, как только они придут к консенсусу, он сразу позвонит и сообщит.

– Я думала, правда, – Татьяна разочарована. – А о чем спрашивали?

– Флеминг спросил, почему человек верит, что в небе сколько-то там миллионов звезд, и не верит, что… свежеокрашено, – сказала я неуверенно.

– Серьезно? – удивилась Татьяна. – Как это? При чем здесь звезды?

Я пожала плечами.

– Это такой английский юмор? – догадалась Татьяна. – Или эти… деловые игры? Мы ставили одну американскую пьесу – там все задавали друг другу идиотские вопросы… А что еще?

– Насчет семейного положения и командировок.

– Замужества? – встрепенулась Татьяна. – Зачем им?

Я снова пожала плечами:

– Для справки, наверное. Там был еще один персонаж, четвертый…

– Кто?

– Зовут Гайко. Не то болгарин, не то серб. Флеминг сказал, что никогда не мог произнести правильно его фамилию, так как в ней одни согласные. Просто красавчик, под два метра ростом. Шофер и телохранитель Его Превосходительства.

– Класс! – восхитилась Татьяна. – Все-таки права была цыганка из парка. А ты не верила. А что они тут у нас делают?

А действительно – что они тут у нас делают?

– Не знаю, – ответила я, поколебавшись. – Путешествуют, кажется. Много слышали о нашей стране и приехали посмотреть… Демократия, свобода печати и передвижений и все такое… Ты знаешь, мне и в голову не пришло спросить, так волновалась.

– А как ты сама чувствуешь – прошла или нет?

Я пожала плечами – рано говорить! Но, если честно… у меня было чувство, что прошла. Не знаю, почему. Я даже испытывала чувство легкой эйфории. Все складывается так замечательно! Может быть, потому, что мне, униженной и брошенной, это место нужно было, как воздух, чтобы хоть чуточку отыграться. По дороге к Танечке я представляла себе, как приду в Союз – сначала напишу заявление об уходе, а потом забегу к бывшим коллегам. Попрощаться. Скажу, гуд бай, девочки, не поминайте лихом! Нашла работу по специальности… нет-нет, не бухгалтерское дело, а совсем наоборот. Буду переводчицей у Его Превосходительства господина Джузеппе Романо, пятого князя Ломбардийского, четвертого принца Умбрийского, а также Великого магистра тайного Ордена Розенкрейцеров и… и… Ладно, им и этого хватит – вон, челюсти поотвесили! Так что, оставайтесь, скажу, с миром, и большой привет Нашему Жоре! Каждому свое. Мне – господин Романо, а Жоре – блондинка в «Ягуаре». Домой, скорее всего, не вернусь. Тем более, в Союз. Отсюда мы прямиком в Париж, а потом в Нью-Йорк и Токио! Чао, бамбины, одним словом.

– Наталья, что с тобой? – привел меня в чувство Татьянин голос. – Спишь?

– Не сплю, – спустилась я на землю. – А если я пройду, что мне надеть в первый день?

– Можно скромный темный костюм и шелковую белую блузку, – ответила серьезно Татьяна. – Или кремовую. Брошку на лацкан и нитку жемчуга на шею. Униформа деловой женщины. Вообще-то, надо пересмотреть твои шмотки… Завтра и займемся. Или даже сегодня вечером. На работу пойдешь?

Мы рассмеялись.

– Надевай пальто, – вдруг зашипела Татьяна. – Быстрее!

– Пальто? С чего это вдруг? – удивилась я.

– Да быстрей же! Прима катится… на файф-о-клок чай, чисто тебе Джулия Ламберт![1] Слышишь, в коридоре?

В коридоре действительно слышались шарканье ног, трубные, усиленные эхом и театральными сквозняками, голоса и смех.

– Ну и что? – я все еще не понимала.

– Костюмчик на тебе чей? Забыла? Давай! – Она сорвала со стула мое пальто. – В темпе! Упаси бог, увидит – визгу не оберешься!


По дороге домой мое радужное настроение испарилось без следа. Я вспоминала сцену интервью и приходила к неутешительному выводу, что все было не так. Я не так сидела, не так отвечала на вопросы, не так смотрела. Зачем было улыбаться? Не в гости пришла. Они теперь думают, что я легкомысленная особа, рот до ушей, и, разумеется, для такой ответственной работы не подхожу. И угораздило же меня ляпнуть про полторы тысячи! Может, позвонить и сказать, что я согласна на меньшее? Что я передумала?

На подходе к дому я догрызла себя до такого состояния, что едва не плакала.

Неподалеку от дома на меня налетел, чуть не сбив с ног, Володя Маркелов, мой крестный отец.

– Как дела? – бросил он на ходу, но, всмотревшись в мою несчастную физиономию, остановился. – Что случилось? Кто-нибудь умер?

– Я, – ответила я. – Приходите на похороны. Можно без венка и без пирожных.

– Не понял, – он всматривался в мое лицо, видимо, решил, что я сошла с ума. – Как интервью?

– Никак, – ответила я, сдерживая слезы.

– Наташечка, что случилось? – испугался он.

– Я, наверное, не прошла…

– Не верю, – сказал Володя твердо. – Прошли. Если вы не прошли, то кто тогда прошел? Спорим?

– На что?

Он задумался. Скользнул по мне оценивающим взглядом – о, мужчины! Наконец произнес:

– Ну… допустим, вы меня приглашаете в бар. Или в ночной клуб.

– Я не знаю ни одного бара, тем более – ни одного ночного клуба.

– Я знаю! Идет?

– Идет, – ответила я.

Володя сжал мое плечо на прощание и помчался дальше.


Вопли Анчутки были слышны уже на лестничной площадке. Проголодался, бедняга.

– Не ори, – сказала я, открывая дверь, – и так тошно. Дай раздеться. Кажется, мы пролетели мимо господина Романо, не с нашим счастьем. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, как говорят англичане. Флеминг тоже англичанин… Все они иностранцы – французы, испанцы, англичане и болгары. Или хорваты. А Его Превосходительство – итальянец. Великий магистр Ордена рыцарей… Спетая международная компания, живут в свое удовольствие, разъезжают по миру… неизвестно, зачем. Да не ори ты так, слова не даешь сказать, вот тебе твое молоко!

Анчутка даже не лакал, а жадно хлебал из блюдечка, издавая громкие хлюпающие звуки. Удивительно шумное создание при таких скромных физических данных. Если не видеть, кто тут распивает молоко, то можно подумать, что громадный дог или какой-нибудь ротвейлер.

Я сняла с себя драгоценный костюм, разложила в спальне на кровати. Постояла, посмотрела в последний раз. Закончен бал. Золушка убежала, потеряв туфельку, красивое платье превратилось в лохмотья, а карета – в тыкву. И кони-мыши разбежались. А принц… Тут мне пришло в голову, а кто тут, собственно, принц? До сих пор принцем был Жора. Но в данной ситуации его тут и близко не стояло. Значит, Флеминг? Обаятельный, ироничный, доброжелательный англичанин Флеминг, который… Я почувствовала, как начинает гореть лицо. Черта с два поймешь, что у него на уме. Он сказал, через два дня. Конечно, с его манерами он не мог отказать сразу… А эта женщина, она улыбнулась мне… как ее? Необычное имя… Аррьета! И кришнаит с хвостиком и кислой физиономией…

Желание быть с ними, быть одной из них, одной из дружной команды господина Джузеппе Романо, запросто кочующей по миру, вдруг охватило меня со страшной силой. Тем сильнее была горечь от мысли, что они меня не захотят. Напрасно мы с Володей сочинили такое резюме, я сразу поняла, что это не про меня. Я всего-навсего школьная учителка, плюс старший, с позволения сказать, экономист, ныне безработная. И нет во мне ни лоска, ни блеска, ни уверенности в себе, несмотря на все тренировки с опытной Танечкой и прекрасный итальянский костюм. Такие качества за один день не прорежутся. В платиновой блондинке из «Ягуара» все это есть, недаром Жора с ней, а не со мной…

Был такой фильм когда-то… жители маленького городка, принарядившись, выходили к скорому поезду, который, не останавливаясь, проносился мимо. Они гуляли по перрону – в их глуши скорый поезд был единственным крупным событием. А состав проносился мимо, мелькали в окнах занавески, настольные лампы и скучающие лица пассажиров первого класса. Он всегда проносился мимо…

В носу защипало от жалости к себе… И пошло-поехало – припадок комплекса неполноценности и самобичевания.


…Я опустилась на пол около торшера с ведьмой.

– Шеба! – позвала я, серьезно глядя на куклу. – Сделай что-нибудь! Ты же мудрая, потрясающе красивая, ты же ведьма, наконец! Тебе же не трудно, правда?

Помоги вытащить счастливый билетик. Если бы ты знала, как мне надоело быть старшим экономистом, честное слово! Даже цыганка поняла… фарт нагадала! Что у меня за жизнь, подумай сама. Жора вот бросил… Конечно, у меня ведь нет «Ягуара»…

Тут я не выдержала и разревелась по-настоящему. Сидела на полу перед ведьмой в лиловом платье и лиловом берете, всхлипывала и жалела себя. Да что же я такая невезучая? Раз в жизни случилось чудо, меня поманили в голубую даль, и… и… ничего?

Шеба смотрела на меня со своей обычной лукавой ухмылкой – в глазах черти скачут, слегка покачивает ножкой в полосатом чулке. Я протерла глаза – что за черт, неужели действительно качнула? Уф, показалось!

* * *

Около девяти пришла Танечка. Я, всласть наревевшись, лежала, поджав колени, на диване, в полной темноте. Даже телевизор не включила. Анчутка горячим комочком мурлыкал у меня под боком. Ему и в голову не приходило, что мне так плохо.

Татьяна присмотрелась и сказала:

– Ну, и на кого ты теперь похожа? Иди, полюбуйся на себя в зеркало. Во-первых, ничего еще не известно. А во-вторых, на худой конец, есть Союз.

– Я скорее умру, чем вернусь в Союз, – отчеканила я. – Так и знай! Ни за что!

Татьяна только вздохнула и уселась рядом…

Глава 12

Старое кладбище в лунном сиянии

К ночи похолодало, и ветер стал сильнее раскачивать ветки деревьев. Громадный красный диск луны медленно всходил на востоке. Поднимаясь, он бледнел и становился меньше. Отчетливо были видны сизые пятна – ночное светило напоминало кусок заплесневелого сыра. Где-то вдали выла собака.

Двое перелезли через покосившуюся кладбищенскую стену. Большой перелез первым и протянул руку товарищу. Несколько секунд тонкий силуэт словно плясал на верху каменной ограды, бросая черную ломаную тень на дорогу. Потом нырнул вниз. Большой подхватил товарища, но не сумел удержать. Оба покатились в густую жухлую осеннюю траву, и тот, кто недавно приплясывал на ограде, вскрикнул, наткнувшись плечом на чугунную могильную ограду. Большой, светя себе фонариком, поднял с земли переброшенную ранее лопату и двинулся в глубь кладбища, с шумом продираясь через дикий кустарник. Маленький последовал за ним.

Ветер гнал по небу рваные облака и шелестел сухой листвой. Время от времени облака закрывали луну, и тогда наступала кромешная тьма. Чередование света и тьмы придавало старинному кладбищу вид еще более зловещий. Луч фонарика упирался в сплошную стену из дикого винограда, хмеля и крапивы и выхватывал из темноты кресты черного и серого мрамора, изувеченных, позеленевших от времени мраморных ангелочков и скорбные коленопреклоненные женские фигуры. Тоскливый собачий вой то смолкал, то возобновлялся и, казалось, доносился со всех сторон.

Маленький шел за Большим, стараясь ступать след в след, часто оглядывался и бубнил себе под нос – похоже, ругался. Отчетливо слышалось словечко «мерд».

– Ты уверен, что помнишь дорогу? – не выдержал он наконец.

– Уверен, – ответил Большой, останавливаясь и оборачиваясь. – Сейчас выйдем на аллею, по аллее – до часовни, потом свернем за шестым памятником, а там рукой подать.

– Чертова собака! – прошипел Маленький.

– Это не собака, – отозвался Большой.

– А кто? – Маленький снова оглянулся.

– Оборотень! Место старое, спокойное, как раз для оборотней. Они любят заброшенные кладбища. А мы влезли, вот он и недоволен.

Они говорили, кажется, по-французски.

– Не смеши меня, – Маленький ненатурально засмеялся и снова оглянулся, но ничего, кроме тьмы, сзади не увидел. Невольно ускорил шаг, поспешая за Большим.

– Какой уж тут смех, – заметил Большой, вздыхая. – Тут не до смеха.

Минут примерно через тридцать они добрались до аллеи, ведущей к полуразрушенной часовне. Луна снова скрылась в облаках, и в очередной раз наступила темень, хоть глаз выколи. Оба продвигались вперед, спотыкаясь о вывороченные из мостовой камни. Свет фонарика помогал мало. Большой вслух отсчитывал памятники. Маленький вертел головой по сторонам, ничего, впрочем, не видя в темноте. Миновали часовню. Флюгер на крыше жалобно скрипел под порывами ветра.

– Здесь! – вдруг сказал Большой, останавливаясь. – Шестой памятник.

Вправо уходила вглубь и вверх узкая мощеная дорога. Вдоль дороги в глубине, заросшие кустами ежевики и крапивы, стояли полуобсыпавшиеся мраморные усыпальницы. Входы их были намертво заколочены досками. Кое-где сохранились истлевшие деревянные двери с амбарными замками на ржавых цепях. Большой посветил фонариком на разбитые фарфоровые таблички.

– Здесь, – произнес он снова.

– Ты уверен, что это склеп Якушкиных? – спросил Маленький.

– Уверен, – ответил Большой. – Я спрашивал у служителя, он показал. И буквы те же. Я запомнил. И ангел с отломанным правым крылом и отбитым носом… тоже. Вот он!

– На каком, интересно, языке вы общались? – ехидно спросил Маленький. Не дождавшись ответа, скомандовал: – Давай!

Удары лопатой по ржавому замку гулко разнеслись по окрестностям…

Через минуту трухлявый замок, глухо звякнув, упал на выщербленное мраморное крыльцо. Большой потянул за край двери. Она нехотя, со скрипом, подалась, открывая черный провал. Пахнуло плесенью и тленом.

– Тише! – вдруг прошептал Маленький, положив руку на плечо товарища. Оба замерли. Шумел ветер в верхушках деревьев, шелестела печально сухая трава. – Показалось. Что там?

Большой посветил фонариком – ступеньки уходили вниз. Белесые корни, как щупальца неизвестных земноводных, выпирали из трещин в стенах.

– Иди! – приказал Маленький, пытаясь придать голосу твердость. – А… дверь закрыть?

– Не нужно, – ответил Большой. – Здесь все равно никого нет.

Словно отвечая ему, совсем рядом взвыло дурным голосом невидимое животное.

– Черт! – вскрикнул Маленький, резко оборачиваясь.

Луна, вырвавшись из плена облаков, ярко осветила город мертвых. В двух шагах от преступников на мощеной дороге сидел большой черный кот.

– Кыш! – закричал Маленький и взмахнул рукой. Кот не двинулся с места, только хвост шевельнулся. Глаза его сверкали красным фосфорическим блеском. – Брысь! – закричал снова Маленький и топнул ногой. И снова кот не двинулся с места. – Скотина! – отчаяние звенело в голосе Маленького.

Большой наклонился, нашарил на крыльце кусок мрамора и швырнул в кота. Не попал – мраморный кусок шлепнулся рядом. Кот взвыл дурным голосом, проворно отпрыгнул в сторону и сразу же пропал из виду.

– Куда он делся? – спросил Маленький, всматриваясь в темноту.

– Побежал за родителями, – пробурчал Большой. – Идешь?

– Иду, иду, – ответил Маленький. – Ты первый!


Они осторожно спускались вниз по узким осклизлым ступенькам. Большой оглядывался, проверяя, как справляется Маленький. «Иди, иди», – шипел тот в ответ, пихая Большого кулаком в спину.

Подвал не проветривался добрую сотню лет, а то и больше. По мере продвижения вниз дышать становилось все труднее. Сильно запахло гнилью.

Внизу, в низком подвале с невысоким потолком, царил промозглый холод. Подвал напоминал архив, где в ящиках-ячейках вдоль стен хранятся документы. С той разницей, что здесь были не ящики с документами, а ниши с гробами в три ряда. Первый примерно метр от земли, над ним – второй, и в каждом по три ячейки. На чугунного литья ажурных дверцах, намертво вмурованных когда-то в цемент, помещались овальные фарфоровые таблички, напрочь разбитые, с остроугольной нечитаемой готикой и датами рождения и смерти.

Ажурные решетки были варварски выворочены в незапамятные времена осквернителями могил – где полностью, где наполовину. Пол был усыпан цементной и мраморной крошкой и осколками фарфоровых табличек.

Нечистая парочка, ошеломленная увиденным, стояла молча.

– Мерд! – бросил в сердцах Маленький. Нагнувшись, он принялся рассматривать останки фарфоровых табличек. – Нич-ч-чего не понимаю, – бурчал он при этом. – Варварский язык… Только даты и можно разобрать. Ты уверен, что это здесь?

– Здесь, здесь… – отозвался Большой. – Это старославянский церковный язык.

– Сомневаюсь. Да и вообще… как-то тут… неуютно. – Маленький снова оглянулся. – Что будем делать?

– Искать… раз уж мы тут, – хладнокровно ответил Большой.

– Как?

– Очень просто! – Большой схватился за рваные края ближайшей решетки и дернул. Раздался треск, в воздух взмыло небольшое облачко пыли. Он дернул сильнее и вырвал решетку из стены. Бросил на пол и посветил фонариком в дыру. Маленький вздрогнул от грохота и отступил. Узкая ниша уходила в глубь стены. Внутри – кучка рассохшихся досок, покрытых пылью веков. Некоторое время Большой внимательно рассматривал содержимое разбитого гроба, сунув руку с фонариком далеко внутрь. Потом сказал: – Ничего! Если и было что-то… когда-то… то сейчас ничего… Пусто!

– Мерд! – повторил зло Маленький. – Все равно нужно проверить! Давай дальше! – приказал он. – Холодно! – произнес он через минуту и поежился. Обхватил себя руками, пытаясь согреться.

– Невозможно ничего разобрать, – сказал Большой.

– Смотри внимательнее! Нам нужен примерно конец восемнадцатого – начало девятнадцатого. – Маленький присел на корточки, всматриваясь в изувеченные таблички. – Посвети! Видишь, нижний ряд – семнадцатый век, – бормотал он, водя пальцем в черной перчатке по разбитому фарфору. – Смотри – год тысяча шестьсот девяносто девятый… Слишком рано. Так, а здесь… семьсот шестьдесят второй. Не то! Посмотри сам! Мне не видно.

– Тысяча семьсот девяносто третий… кажется, – произнес Большой, всматриваясь.

– Давай! – приказал Маленький. – Эту тоже!

Большой выдернул из стены еще одну покореженную решетку, положил на пол. Повторилась давешняя сцена – он посветил фонариком внутрь и стал всматриваться. – Пусто! – произнес через минуту. – Вообще ничего!

– Как пусто? – не поверил Маленький, поднимаясь на цыпочки. – А куда же… он делся?

Большой пожал плечами.

– Давай дальше! – распорядился Маленький.

В следующей нише нашлась жемчужная бусина. Большой осторожно достал ее, протянув руку далеко внутрь ниши, из которой тянуло ледяным холодом, и передал Маленькому. Тот, не снимая черных кожаных перчаток, принялся ее рассматривать. Бусина оказалась подвеской – тусклой, грязно-серой, неровной грушевидной формы с шершавыми, как у сталактита, натеками. Она лежала у него на ладони, напоминая высохшую оболочку куколки, из которой давным-давно вылупилась бабочка. Вылупилась и улетела. На острый конец подвески был надет, как шапочка, крошечный золотой трилистник, из него торчала длинная золотая петелька – украшение напоминало ягоду на стебельке. В каждый листик, имитируя капельку росы, был вставлен крошечный алмаз, почти незаметный глазу по причине вековой грязи. Маленький, вдоволь насмотревшись, осторожно спрятал находку в карман джинсов.

Вдруг Большой произнес сдавленным голосом:

– Есть, кажется!

– Что? – вскрикнул Маленький. – Что там? – Он стал подпрыгивать, пытаясь заглянуть внутрь черной ниши.

– Не знаю, – ответил Большой, вытягивая руку с фонариком. – Что-то!

– Быстрее! – торопил Маленький, топчась в нетерпении и дергая товарища за рукав. – Ну? Что там? Да не тяни ты так!

Большой наконец вытащил руку из дыры в стене и протянул Маленькому небольшой, почерневший от времени и пыли предмет. Тот повертел его в руках, пытаясь определить, что это такое. Какая-то жестянка! Он потряс находку – внутри что-то болталось.

– Открой! – Он протянул коробочку Большому.

Тот сунул фонарик в рот, освобождая руки, и с трудом раскрыл ржавую жестянку. Маленький, привстав на цыпочки, заглядывал ему в руки.

– Что это?

– Черт его знает, – ответил Большой. – Какие-то бумаги. Похоже, письма.

– Какие еще письма? – вскрикнул Маленький, хватая верхний сморщенный и пожелтевший листок. – При чем тут письма? – Он недоуменно смотрел на Большого.

– Положи на место, – строго сказал Большой. – Может, любовные. И этот… эта… умирая, попросила положить письма в гроб. Вообще, нарушать покой… это последнее дело, я говорил тебе. Ничего тут нет!

– Говорил, говорил… Какие мы все умные. Идиотизм! Письма какие-то… – Маленький положил письмо обратно в коробочку. – Хватит! Пошли отсюда! Жуткое местечко.

Большой аккуратно закрыл жестянку с письмами и сунул ее, насколько смог далеко, обратно в нишу.

Минут через десять, приведя все в относительный порядок – кое-как возвратив решетки на место, – они, спотыкаясь на высоких ступеньках, покинули печальную обитель. Маленький на сей раз шел впереди. Добравшись до выхода, он с облегчением перевел дух. Остановился и обернулся. Сказал:

– Извините, что потревожили. Не держите зла. Прощайте.

Было очень тихо – ветер улетел куда-то далеко или притаился в кустах. Ночной воздух был удивительно чист, холоден и сладок. Настоянный на жухлых листьях и травах, он казался вязким, и от него щекотало в носу. Маленький, прижав руки к груди и запрокинув голову к небу, на котором сияла ослепительная белая луна и далекие острые звезды, произнес страстно: «Господи, какое счастье дышать!» Большой тем временем прилаживал назад сорванные замок и цепи.

– Смотри! – вдруг вскрикнул Маленький. – Он опять пришел!

Большой резко обернулся. Знакомый черный кот неподвижно сидел на кривой булыжной дороге, внимательно глядя на них сверкающими, как раскаленные угли, глазами.

– Черт! – буркнул Большой и нагнулся в поисках камня. Черный кот тут же исчез, словно растворился в воздухе…

Они быстро шагали по аллее, оставив за собой облитые лунным светом склепы, похожие на античные храмы. Удлиненные их тени резво бежали впереди.

Давешний черный кот уже сидел, как изваяние, на крыше только что оскверненной усыпальницы. «Grobowiec rodzinny Jakubowskich»[2] – гласила надпись на расколотой мраморной плите под летящим пухлым ангелочком, дующим в трубу.

Луна вдруг скрылась в облаках, из щелей кладбища полез белесый туман, и стал накрапывать мелкий невыразительный дождь.

– Быстрее! – вскрикнул Маленький. – А то застрянем в этом чертовом месте!


…Спустя примерно час они сидели в ночном стриптиз-клубе «Белая сова», обстановка которого составляла разительный контраст с обстановкой старого кладбища. Здесь было многолюдно, шумно и суетно.

– Ну, и на фиг ты меня сюда притащил? – спросил Маленький, который оказался небольшой изящной черноволосой девушкой. – В этот кабак? Поприличнее ничего не нашел?

– Нужно снять стресс, – пояснил Большой, который действительно был большим широкоплечим парнем с длинной печальной физиономией. – Нужна энергетика толпы, алкоголь и…

– …голые девки! – фыркнула девушка.

– И голые девки, – невозмутимо согласился парень. – А ты, Белла, пересмотрела бы свои взгляды на жизнь. Это я тебе как психолог советую.

– В смысле? – высокомерно спросила та, которую назвали Беллой.

– В самом прямом. Ты ставишь себе бессмысленные цели и тратишь жизнь на их достижение. Зачем тебе это? Не проще ли просто поговорить и выяснить отношения? Ответь мне, чего ты добиваешься? Кому и что ты хочешь доказать?

– Мы это уже обсуждали!

– Негодная цель в жизни может погубить человека. Ты стала одержимой, брось, пока не поздно. Этот человек даже не знает о твоем существовании. Ты сражаешься с ветряными мельницами. Брось!

– Еще чего! Ты обещал помогать! – страстно воскликнула девушка, испепеляя его взглядом. – Ненадолго же тебя хватило, любимый!

– Обещал! Ну, раз, ну, два, но тратить на это жизнь? Это же идея фикс! Когда ты наиграешься? Сегодняшний поход на кладбище, эти потревоженные останки… до сих пор мороз по коже. – Он поежился. – Б-р-р! И главное, зачем? Ну, найдешь ты это – что дальше? Будешь и дальше дразнить его? Или тебе нравится такая жизнь? Ты авантюристка, моя дорогая Белла, ты балансируешь на краю. Знаешь, чем это в один далеко не прекрасный момент закончится?

– Чем же, интересно? – спросила девушка, раздувая ноздри хорошенького носика.

– Крупными неприятностями, моя дорогая. Призракам все равно, но живым… сама знаешь! Когда-нибудь твои эскапады плохо закончатся. В лучшем случае – тюрьма, в худшем – тебя просто пристрелят.

– Это ты мне как психолог? – Она вздернула подбородок.

– Не язви! Это я говорю как человек, обладающий здравым смыслом, который тебя любит и всюду следует за тобой. Баста! Я устал. Предлагаю обсудить ситуацию и решить, что делать дальше. Я бы открылся. Он мне понравился, кстати. Неделю назад на улице он уронил газету, я поднял… Очень приятный и достойный человек!

– Он негодяй! Я же тебе рассказывала! Ты что, дразнишь меня?

– Знаешь, в Римском праве есть положение: аудитур альтера парс. То есть выслушай другую сторону. Так вот и выслушай его. В двадцать первом веке не воюют, а договариваются. Поняла? Я готов быть посланником доброй воли.

– Ни за что! – вскричала Белла. – Он заплатит за все!

– Только не надо пафоса, моя дорогая. Для особы с такими холодными мозгами, как у тебя, слишком много пафоса. Или… или… Господи, как это я не догадался сразу! – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Ты его любишь! Ты хочешь поразить его, доказать, что ты личность… как ребенок, честное слово!

– Убирайся! Я не хочу тебя больше видеть!

– Сначала выпью, – хладнокровно ответил молодой человек. – А вот и наша водка!

Глава 13

Хозяин

Флеминг и Гайко устроились за столиком уютного кафе «Старая Вена», что в аэропорту. Встречали господина Джузеппе Романо. Он прилетал сегодня рейсом из Будапешта, где у него были какие-то тайные дела, в которые не посвящался даже секретарь. Флеминг пил кофе, рассматривал летное поле, где разворачивался громадный самолет, и прикидывал, что будет, если самолет ткнется тупой мордой прямо в стеклянную стену аэровокзала. Представлял, какие сразу же начнутся шум, грохот, визг, рев сирен… Гайко наворачивал бифштекс с жареной картошкой – он никогда не упускал возможности перекусить.

Диспетчер металлическим голосом объявил по радио, что приземлился самолет рейс номер триста восемь из Будапешта. Гайко быстрее задвигал челюстями. Флеминг подозвал официанта и попросил счет. «Не торопись, – успокоил он Гайко. – Пока паспортный контроль, багаж, то да се… Успеешь».

Хозяина они заметили сразу, да и немудрено – господин Романо передвигался в инвалидной коляске с маленьким национальным флажком Италии – три вертикальные полосы – зеленая, белая и красная, на длинном флагштоке, прикрепленном к спинке. Он искусно рулил своим транспортным средством, стараясь не задеть других пассажиров. Сзади следовал служитель аэропорта со строгим лицом – у него было задание позаботиться о пассажире, сдать его с рук на руки встречающим или, на худой конец, усадить в такси.

Его Превосходительство господин Джузеппе Романо был видным мужчиной, несмотря на несчастье, лишившее его способности передвигаться самостоятельно. Пять лет назад он попал в автомобильную аварию по пути из Вены в Загреб, сразу же после пересечения хорватской границы. Причем и винить-то было некого – господин Романо, по своему обыкновению, мчался, как на пожар, и значительно превысил дозволенную скорость. Когда он пришел в себя на больничной койке, то немедленно объявил, что шел со скоростью двести сорок кэмэ в час и, если бы не дурацкий трактор, пересекавший шоссе… И только потом спросил, как обстоят дела. Врач, флегматичный англичанин, неизвестно каким ветром занесенный в Загреб, неторопливо перечислил урон, нанесенный превышением скорости: сломаны четыре ребра, левая ключица, левый тазобедренный сустав, челюсть, многочисленные ушибы… и задет спинной мозг. Господин Романо, внимательно слушавший, перебил доктора.

– Ладно, док, – сказал он. – Давайте короче, без дипломатии. Я не чувствую ног, значит что-то с позвоночником, так?

– Так, – ответил доктор сдержанно.

– Я смогу ходить?

– Ну… – задумался доктор. – Физиотерапия, массаж. Должна присутствовать… надежда.

– Ясно! – припечатал господин Романо. – Но хоть выживу?

– Даю слово, – ответил хирург. – Лет тридцать вполне протянете. Организм у вас крепкий. Я видел шрамы…

Господину Романо на тот момент было шестьдесят три. За свою долгую неспокойную жизнь кем он только не был. В молодости – довольно известным автогонщиком, «лицом «Феррари», кумиром молодежи и женщин, не сходившим с обложек автомобильных и светских журналов: на верхней ступеньке пьедестала, с лицом, измазанным машинным маслом, с цветочной гирляндой на груди, ослепительно улыбающийся. Постеры продавались в любом киоске. С золотой медалью победителя на трехцветной ленточке. Звуки национального гимна, море цветов и всеобщая любовь.

После третьей аварии, сшитый буквально по кускам, Джузеппе Романо оставил большой спорт, причем без всякого сожаления. Он всегда без сожаления переворачивал дочитанную до конца страницу своей жизни и начинал новую. На радость отцу, он вернулся в парижскую «Academie diplomatique international», которую бросил четыре года назад, увлекшись автоспортом.

Джузеппе Романо прослужил дипломатом более тридцати лет и семь лет назад вышел в отставку. За годы службы он объездил весь мир, нигде долго не задерживаясь. Китай, Индия, Шри-Ланка, США, Кения, Танзания, Сенегал, Индонезия, Таиланд, Иран – всего и не перечислишь. Он профессионально управлял своей яхтой, которая называлась «Вива Гарибальди», выходя в море немедленно после получения штормового предупреждения. Яхта, которой он владел на данный момент, была «Вива Гарибальди III». Вряд ли нужно объяснять, что случилось с первыми двумя.

Он любил горные лыжи, причем для упражнений выбирал отнюдь не горные курорты. А серфинг! Когда он, оседлав волну высотой с десятиэтажный дом, чуть ли не цунами, несся со скоростью ста миль и ветер ревел в ушах – он был счастлив.

В зрелом возрасте господин Романо увлекся археологией. «Старею, видимо, – решил он. – Потянуло на покой». Правда, понимал покой господин Романо весьма своеобразно. Для начала, изучив многочисленные источники, он стал искать Алантиду, устраивая противозаконные погружения в районе Бермудского треугольника. Однажды на глубине у него отказал акваланг, и он едва не задохнулся. Потом он был арестован местными властями по доносу Лондонского Королевского археологического общества, члены которого ныряли по соседству, и просидел три месяца в тюрьме, дожидаясь суда.

Потом искал таинственный город Джинхадж в джунглях Индии, где его укусила королевская кобра, и он чудом выжил. Города, к сожалению, они тогда не нашли. Господин Романо успокаивал себя – еще не вечер, говорил он, когда его, полуживого, выносили из джунглей на носилках.

Однажды, когда он и еще один энтузиаст, молодой горячий француз, которого господин Романо все время по-отечески журил за неоправданный риск и авантюризм, спускались в кратер Килиманджаро, черная дыра дохнула на них ядовитым газом и пеплом. После чего более осторожный господин Романо прекратил спуск, а француз, в полнейшем восторге, ринулся вниз, несмотря на протесты спутника. Больше они не виделись.

Камнем, сорвавшимся со скалы, небольшим, к счастью, господину Романо выбило четыре зуба и раздробило челюсть, и он часа три провалялся на склоне кратера без сознания. Придя в себя, он с трудом добрался до людей. Ему повезло, по общему мнению. Дешево отделался – что такое четыре зуба?

Господина Романо до сих пор занимало, что же произошло с тем французом на дне кратера. В глубине души он ему завидовал и весьма сожалел об упущенной возможности.

Были еще всякие менее экзотические мелочи: постоянное превышение скорости – память о бурно проведенной за рулем гоночных автомобилей молодости, летательный аппарат собственной конструкции, эксперименты с порохом собственного изготовления. И так далее. Ни одна страховая компания не хотела рисковать, имея с ним дело. Ему приходилось платить баснословные страховые взносы. Когда-то у него была жена, красавица Изабелла, но после полутора лет супружества она собрала чемоданы и была такова, заявив: «Я не самоубийца жить с этим идиотом!» Итальянки часто бывают очень импульсивны.


Лежа без всякого дела в загребской больнице, господин Романо увлекся шахматами, на которые у него никогда не хватало времени. Он, разумеется, поигрывал и раньше, но играл слабо. Английский доктор, желая развлечь пациента, привел к нему однажды своего гостя и соотечественника Грэдди Флеминга, который сочетал полезное с приятным – болтался по барам, изучал местные нравы и, особенно не напрягаясь, консультировал одну английскую компанию по закупкам местного сырья.

– Грэдди? – переспросил господин Романо. – А полное?

– Сталинград, – ответил Флеминг, не чинясь.

– Ничего себе! – восхитился господин Романо. – Русский?

– Нет, – ответил Флеминг, пожимая плечами. – Не русский.

– А… понятно, – догадался господин Романо. – Дети детей-цветов, поколение постхиппи… У меня был знакомый, приличный молодой человек, американец, по имени Мейклав. Помните, у них был такой лозунг – «Делайте любовь, а не войну!». Или «бомбы». Он называл себя Майк. Верно?

– Верно, – ответил Флеминг.

– Мне нравится ваше имя, – похвалил господин Романо. – На редкость выразительное. Вы в шахматы играете?

– Играю, – ответил Флеминг.

– Спорим на сто… какая у них тут валюта? – что я вас сделаю на десятом ходу! – предложил господин Романо.

– Спорим, – ответил Флеминг.

Господин Романо проиграл. И проигрывал в дальнейшем, тем не менее азартно крича перед началом новой партии:

– Спорим, что на сей раз я вас обставлю!

Английский доктор привел также и здоровенного детину по имени Гайко, местного, который стал при господине Романо чем-то вроде камердинера или няньки. У него были хорошие руки, а терпения не занимать. Он умывал господина Романо, кормил, невзирая на протесты, и стоял над душой до тех пор, пока тот не проглатывал все полагающиеся ему таблетки. А также толкал по аллеям больничного парка кресло на колесах и при необходимости переносил хозяина на руках в машину. Они ездили втроем в небольшой городок в горах, в двадцати пяти километрах от Загреба, славящийся термальными источниками.

Осень плавно перетекла в зиму, нехолодную, но с обильными снегопадами. Все трое плавали в олимпийских размеров бассейне под сферической стеклянной крышей, а снаружи шел снег, постепенно укрывая лес на склонах гор. Господин Романо, вяло шевеля конечностями, часами «висел» в воде, попахивающей тухлыми яйцами, рассматривал горы и прикидывал, сможет ли он когда-нибудь… после неприятности, которая с ним приключилась… снова встать на лыжи? В бассейне под стеклянным колпаком ему было скучно.

Снаружи тоже были термальные бассейны. Они дымились на легком морозце, на их краях и дорожках вокруг лежал нетронутый снег, сверкающий на солнце. Желающих плавать под открытым небом не было. Стеклянные кубики раздевалок занесло сугробами.

– Мальчики, за мной! – приказал однажды господин Романо. – Мне эта лужа под колпаком уже вот где! – Он провел ребром ладони по горлу.

Спустя минут двадцать они, фыркая, как дельфины, плавали в клубах пара в «уличном» бассейне. Отражаясь от поверхности воды, оглушительное эхо их голосов взмывало к горным вершинам и сбивало снег с веток деревьев. Снег все сыпался и сыпался с веток… Красные островерхие крыши коттеджей, торчащих там и сям на склонах, казались шапочками подглядывающих гномов.

«Белла чао, чао, чао!» – немузыкально кричал господин Романо, выпрыгивая из воды и снова ныряя. Все обитатели гостинички высыпали наружу, наблюдая купание троицы.

Примерно через час в бассейне под открытым небом купались все, забросив «лужу под колпаком»…


Потом приехали Аррьета и Клермон и все, как всегда, испортили. Они капризничали, так как в гостинице не было удобств, к которым оба привыкли. Высокие каблуки Аррьеты ломались на мощеных мостовых, к тому же плохо чищенных. Клермон все время падал. Кроме того, невоспитанные местные жители пялились на него самым неприличным образом, чувствуя в нем существо чуждой породы – Клермон был, по своему обыкновению, в белых ситцевых шароварах, черной норковой шубке и зеленой шляпе с широкими полями, украшенной фазаньим пером. Кроме того, они были похожи на разбойников. Еда была отвратительная, о чем Аррьета тут же заявила «дорогому Джузеппе». Тот удивился и ответил, что не заметил – еда как еда.

Новые друзья хозяина им тоже не понравились. Флеминг – за ехидство, Гайко – за неотесанность и отсутствие манер. Клермон, правда, попытался было завязать с «деревенщиной», как он тут же его окрестил, более близкое знакомство, но Гайко снял с себя бледную ручку маркиза и сгреб здоровенной ручищей его тощее горло. Сдавил слегка и отпустил. Клермон понял…

Аррьета и Клермон ревновали и всячески показывали пришельцам, кто есть кто. Начались интриги и сплетни, уродливым цветком расцвело доносительство. Над их столом во время трапез висело гнетущее облако недомолвок, невысказанных обид и метались стрелы убийственных взглядов.

Господин Романо, наконец, заметил растущее напряжение и в один прекрасный момент, за обедом, сообщил, что Флеминг – его новый адвокат, а также офис-секретарь, который займется перепиской, страховками, судебными исками к страховым компаниям и налогами. Гайко – шофер, так как, к сожалению, он сам… пока не в состоянии водить машину. «Вопросы есть?» – спросил господин Романо, завершая свой пресс-релиз, причем тон его не располагал к задаванию вопросов. Вопросов не было.

Так они и жили. В состоянии хрупкого перемирия, являя собой иллюстрацию к поговорке – на войне, как на войне, не упуская ни малейшей возможности вставить друг другу фитиля.


– Привет, мальчики! – приветствовал Флеминга и Гайко господин Романо, лихо подъезжая к ним в своей автоматической коляске и трубя в рожок. – Что нового?

– Мы нашли переводчицу, – сообщил Флеминг уже в машине, когда они ехали домой.

– Хорошую? – спросил господин Романо.

– Нам с Гайко нравится, – ответил Флеминг. – Три языка – английский, французский, немецкий. Местная. Клермон заснял интервью на пленку. За вами последнее слово. Даже Аррьета одобрила.

– Аррьета одобрила? – не поверил господин Романо. – Уродина, небось?

– Сюрприз, – отозвался загадочно Флеминг. – Увидите сами.

– Боюсь я ваших сюрпризов, – пробурчал господин Романо. – Откуда?

– Случайно, – ответил Флеминг. – Почти, – добавил он, подумав.

– Что значит – почти? – тут же спросил господин Романо.

– Почти – это… почти, – ответил Флеминг. – Потом расскажу. После просмотра.

– В музее были? – спросил господин Романо.

– Были. Музей неплохой, кое-что есть.

– Мэр?

– Душа человек, – сказал Флеминг. – Лидер партии Зеленых. Ждет с нетерпением. Тут у них скоро День города, вы – среди почетных гостей.

– Усыпальница?

– На месте. Только не усыпальница, а часовня. В православной культуре погребения, оказывается, отсутствует традиция усыпальниц. Вокруг часовни с десяток могил. Мы с Гайко провели рекогносцировку. Старинное кладбище, покой, тишина… Вам должно понравиться.

– А поместье?

– Не успели. Но взяли координаты. Директор музея – очаровательная женщина, зовут Марина. Приняла, как родных. Сказала, что готова поехать с нами сама и все показать. Причем она говорит по-английски.

– Красивая, говоришь?

– Просто потрясающая. Как с картин Модильяни, совсем не славянский тип. Правда, Гайко?

Гайко, не отрывая глаз от дороги, кивнул. Хотя директор музея была, на его вкус, тощевата. Ему нравились девушки в теле.

– Натурщица Модильяни была русской, – заметил господин Романо.

– Неужели? – удивился Флеминг. – Не знал.

– Что еще? – спросил господин Романо.

– Что еще… – повторил Флеминг. – Гостиница отличная, даже Аррьета одобрила… Банк в порядке.

– Аррьета одобрила? – снова не поверил господин Романо. – А она здорова?

«Как лошадь», – хотел сказать Флеминг, но только кивнул, что да, мол, здорова.

– Тевтонец? – вспомнил господин Романо.

– Прибыл. Дает сеансы, мелькает в телевизоре. Побывал в музее. После чего у них там пропала курительная трубка одного из Якушкиных. Марина… гм… Директор музея очень переживает.

– Что Привидение?

– Галерейный Призрак, вы хотите сказать? Пока не видел. Но серой попахивает. Чует мое сердце, что летит он сюда на крыльях любви к авантюрам. Или уже прилетел. В одном с вами самолете.

– Не заметил ничего подозрительного, – ответил господин Романо. – Хотя его все равно никто никогда не видел. Невероятно! – воскликнул он почти с восхищением. – Десятки агентов, пущенных по следу, всякие лазерные детекторы, прочесывания известных злачных мест и скупщиков краденого – и ничего! Никто и близко не представляет себе, как он выглядит, откуда взялся и где пребывает в свободное от работы время.

– На то он и Призрак, – заметил Флеминг рассудительно. – Но здесь не Европа, здесь труднее… язык, внешность… чужаки бросаются в глаза. И мы тоже будем смотреть в оба, как здесь говорят. Кто предупрежден, тот вооружен. – Он помолчал. – Кстати, вами заинтересовалось местное дворянское собрание. Их предводитель уже нанес нам визит. Некто граф Липкин. Аррьета и Клермон были в восторге – как же, родственная душа, аристократы всех стран, соединяйтесь! Ждет не дождется вашего приезда.

– Вы, Флеминг, с вашим неуважением к аристократии – достойный сын ваших родителей, – заметил господин Романо. – Прямо хиппи-демократ какой-то!

Глава 14

Погружение

С фройляйн Элсой Цунк во время прогулки по городу произошла неприятность. Грязный беспризорник, появившийся неизвестно откуда, выхватил у нее сумочку и бросился наутек. Не на ту нарвался. Фройляйн Цунк бросилась за преступником. Они промчались по улице мимо аптеки и продуктового магазина и свернули в проходной двор, где беспризорник был как дома, а фройляйн Цунк, к сожалению, – как в гостях. Беспризорник был проворный, как крыса. Он скрывался за углами домов, стремительно прошивал открытые пространства дворов и пытался прятаться за автомобили и деревья.

Фройляйн Цунк настигла воришку у самой отдушины подвала, в которую тот собирался нырнуть. Она крепко ухватила мальчишку за плечо, ощутив под пальцами цыплячьи хрупкие косточки. «Пустите, я больше не буду!» – заорал мальчишка, извиваясь и пытаясь вырваться. Он не был похож на хороших немецких мальчиков, прежних учеников фройляйн Цунк, о чем она тут же ему сообщила. А также о том, куда они сейчас отправятся. По-немецки, так как знала по-русски всего несколько слов чуть-чуть. Мальчишка, разумеется, ничего не понял, кроме, пожалуй, одного слова – «полицай», и снова рванулся.

– Папа унд мама? – спросила фройляйн Цунк, мысленно упрекая себя в том, что в свое время уделяла недостаточное внимание изучению языка.

– Найн! – ответил мальчишка, который однажды видел кино про фашистов. – Найн папа унд мама! Найн полицай! Гитлер капут! – Он протянул ей сумку.

Фройляйн Цунк раздумывала, все еще держа преступника за шиворот, прикидывая, что же делать с ним дальше. Взяла сумку и машинально сказала:

– Данке.

– Битте-дритте! – обрадовался мальчишка и снова рванулся.

Был он грязен, худ, и на лице его читалась сложная смесь наглости, страха и наивного любопытства, а также немедленная готовность завопить, закатывая глаза, в фальшивом истерическом припадке, вздрючивая и заводя себя до полной отключки. Этому он научился у старшего товарища, с которым делил подвал. Тому для спектакля требовался ацетон или резиновый клей, у Кеши – так звали воришку – получалось всухую. От ацетона и резинового клея его тошнило.

Такой твердый орешек фройляйн Цунк еще не попадался. Она привыкла иметь дело с хорошими и чистенькими немецкими мальчиками. Был у нее однажды ученик по имени Йохан, семи лет, который стащил замечательную ручку, пишущую чернилами, – подарок девушке от приемных родителей на совершеннолетие. Преступника осудили всей школой, а пастор в воскресенье даже прочитал проповедь на тему библейских заповедей, особенно напирая на одну из них – «не укради». Йохан сидел рядом с родителями на церковной деревянной скамье, повесив голову, смущенно шевеля красными ушами и умирая от позора, а все смотрели в его сторону и перешептывались.

– Ходить! – фройляйн Цунк приняла, наконец, решение.

– Куда ходить? – завопил мальчишка. – Никуда я не пойду!

– Ходить! – повторила девушка твердо. – Цузаммен. Вместе!


Ханс-Ульрих Хабермайер в это время тоже бродил по городу. Но, в отличие от Элсы, он обходил стороной центральные улицы. Ему нужно было подумать. Внутреннее чувство подсказывало ему, что вокруг что-то зреет, раздувается, невидимое глазу, как воздушный шар, и вот-вот лопнет с оглушительным треском. И когда это произойдет, ему, Хабермайеру, необходимо находиться неподалеку, чтобы успеть… чтобы успеть! И тогда… О, тогда все чудесным образом переменится! Старый учитель сказал, это будет посильнее, чем философский камень. Новый смысл, мощь, фантастические возможности. Даже представить себе трудно, что это такое!

Опыты с Элсой были, пожалуй, скорее удачны, чем неудачны. Она видела во сне какого-то человека, хозяина трубки, видимо, Якушкина Льва Ивановича. Хотя, с другой стороны, трубка могла до него принадлежать другим людям – его отцу или деду. И человек, которого Элса видела, был вовсе не Якушкин. То есть тоже Якушкин, но не Лев Иванович. Хотя, с другой стороны, увиденный человек очень походил на портрет Льва Ивановича из музея. Того Льва Ивановича, который масон и чернокнижник. И то, что он сидел за старинной книгой при свече, антураж кабинета… все подсказывало Хабермайеру, что это был именно Лев Иванович. Элса не ошибается. Но даже если и ошибается, то… это вопрос времени – рано или поздно она увидит нужного человека. Сегодня можно было бы повторить сеанс погружения…

Пройдя домой, в неприступную крепость купца Фридмана, Хабермайер отказался от ужина, объяснив это тем, что выпил кофе с пирожком в какой-то кофейне по дороге.

– Элса, как ты себя чувствуешь? – спросил он ласково.

– Хорошо, – ответила кратко удивленная девушка.

– Тогда, может быть… если ты не против… – начал Ханс-Ульрих. Ему было известно о неодобрении, с которым Элса восприняла его сомнительный поступок в музее. – Мы вернем трубку, – сказал он. – Честное слово! Обещаю.

Фройляйн Элса пожала плечами. И снова повторилась давешняя сцена. Девушка полулегла в громадное старинное кресло в комнате наверху, запрокинула голову, положила руки на колени. В правой была зажата курительная трубка. Расслабилась. Хабермайер протянул руки к ее лицу, ладонями вниз. Девушка чувствовала тепло его ладоней. Закрыла глаза. Тишина вокруг обрела плотность и уже обволакивала ее, как тяжелое облако. Дыхание девушки становилось все более редким и неглубоким. Вскоре стало казаться, что она перестала дышать вовсе…

* * *

– Вишь, батюшка Лев Иванович! – охала Авдотья, суетясь и меняя мокрую тряпицу на лбу своего господина. – Вишь, как оно негоже вышло. А ведь говорила, не лазай на чердак, не ровен час, свалишься. Не векша, чай, по сходням да крышам скакать… Да и домашние, видя такую волю, балентрясы точат… уму-разуму поучить некому… Вон Степка, грязнуха, ты ей слово – она десять в ответ, на тумаки дерзостью отзывается… И барыня Марина Эрастовна, уж такая добрая, уж такая лепая, к маменьке укатили, куда глаза глядят…

Помещик Лев Иванович Якушкин лежал в кабинете на топчане, закрыв глаза и разбросав в стороны руки. Голова немилосердно трещала, наливалась тяжестью, пульсировало правое колено, саднили многочисленные царапины на руках и лице. Он лежал с закрытыми глазами, чтобы лучше думалось, не обращая ни малейшего внимания на бормотание старой ключницы. Как это он раньше не догадался посмотреть на чердаке, упрекал себя Лев Иванович. Столько времени потеряно даром! Ну, ничего, главное – он нашел железный ящик… Вот оклемается слегка, встанет на ноги и стащит ящик вниз… А упал он случайно, хотел проверить под крайней балясиной, да и провалился… Хорошо, хоть цел остался, слава богу! Он дотронулся до исцарапанного лица и застонал.

– Ох, батюшки-светы! – запричитала с новой силой Авдотья. – Да что же за напасть такая? По чердакам шляться… То книжка проклятая, прости господи, заграничная, то нова напасть… Не успели дух перевесть, как нова кручина! И чего тебя, батюшка, угораздило на чердак-то?

– Слушай, Авдотья, – начал Лев Иванович, пропуская мимо ушей причитания ключницы, – а ты знаешь что-нибудь про человека по имени Гассан?

– Свят, свят, свят! – закрестилась старуха. – Не слышала и слышать не желаю!

– А что ты слышала? – настаивал барин.

– Сейчас наливочки налью… Тебе, батюшка, в одночасье полегчает, – притворилась глухой Авдотья. – Ишь, зашибся как, болезный. Болтает что ни попадя, никакого понимания, об чем. Сейчас принесу…

– Сядь! – прикрикнул на ключницу Лев Иванович и поморщился от боли в затылке. – Сядь и отвечай чин-чином! Что тебе известно про Гассана?

– Да зачем тебе, батюшка? – взмолилась старуха, всплескивая руками. – Давно уж и косточки истлели, поди.

– Знаешь или нет?

– Знаю, знаю… Да лучше б и вовсе не знать!

– Расскажи! – строго приказал Лев Иванович. – Все, что знаешь, как на духу.

Авдотья вздохнула. Она знала своего барина – пока не получит, чего хочет, ни себе покоя не даст, ни людям. С детства строптивый да своевольный.

– Да и знаю-то малость… – неуверенно начала она. – Когда совсем маленькой была, маменька сказывали, что слышали от своей маменьки, а та – от своей, что забрели в деревню в один год торговые перехожие люди – собой черные, в шатах дивных и в монистах, даром что мужики. И в шапках крученых из черного сукна, а из-под шапок кудри смоляные вьются. И бороды длинные. Вроде цыган, да только не цыгане. Нерусь, одним словом. Ходили по дворам, торговали дульками, да бусами, да сергами. Бабы набежали… – Она замолчала.

– Ну, дальше! – поторопил барин. – А Гассан?

– Был средь тех людей один… вроде кудесника, Гассаном назывался, чародейства являл, фокусы делал. Полушку из уха вытаскивал, народ потешал. Дитя больное заговорил от судорог. Дождь еще призывал… Сказывали люди, солнышко светит, благодать, и вдруг – молонья как жахнет, да следом как загрохочет! И амбар занялся, не спасли…

– И что дальше-то было?

– А ничего, батюшка, и не было. Постояли два дни да и пошли восвояси. Народ не шибко их привечал.

– А я слышал, что остался Гассан в деревне.

– Да кто ж тебе, батюшка, наврал языком своим поганым?

– Так не остался? Смотри, Авдотья, не скажешь правды, бабу в горнице поставлю, под образами!

– Тьфу! – сплюнула Авдотья в сердцах. На курганную бабу, вырытую из кургана, что за садом, бегали смотреть даже из соседних деревень. Дивились, смехословили. Бабы краснели и закрывались платками. А курганная баба страшна-то, не приведи господь! Толста, коротка, с животом, как бадья, да еще и без ног! – Нет моего терпения с тобой, батюшка! Отпусти старуху, ноги так и ломит, так и крутит, к дождю, видать.

– Ладно, – сказал Лев Иванович, приподнимаясь с топчана. – Как хочешь. Ступай. И кликнешь Митяя, мы за бабой!

– Ну, бог с тобой, батюшка Лев Иванович! – окончательно сдалась старуха. – Изволь, скажу. Потом не жалься! – Она задумалась ненадолго, глядя рассеянно в окно, словно вспоминая. – Остался, значит, этот Гассан у вашего прапрадедушки, царствие ему небесное, по причине хвори. Занемог в холодах наших да отстал от своих. А когда пошел на поправку, дороги снегом напрочь замело…

– А потом что?

– А то, батюшка, что не пережил басурман зимы нашей. Все тосковал, тосковал, выл свои песни, такие тужливые, такие слезные – не передать, сердце рвал. Да так и помер.

– А где его поховали?

– Чего не знаю, того не знаю, – ответила Авдотья твердо. – Вывезли за поле… там и поховали. Нехристем жил, нехристем помер. И след по нем сгинул.

– А девушка? – спросил Лев Иванович.

– Какая девушка? – вскрикнула Авдотья, хватаясь за сердце. – Что ж ты неоколесную-то несешь, батюшка? Побойся бога, какая еще девушка?

– Митяй! – гаркнул Лев Иванович с топчана и тут же снова схватился за голову.

– Утомил старуху, – едва не плакала Авдотья, присаживаясь на край топчана. – Ладно, скажу. На тебе грех. – Она помолчала. Потом сказала, не глядя на барина: – Ну, была, была… Но не девушка… не человек!

– А кто? – Лев Иванович даже мокрую тряпицу убрал со лба, чтобы не пропустить ни слова, и привстал: – А кто был?

Авдотья оглянулась по углам, перекрестилась мелко и прошептала:

– Оборотень! Вот кто.

* * *

…Элса выходила из транса. Задрожали веки, шевельнулись губы. Хабермайер напряженно вглядывался в ее лицо. Она открыла еще затуманенные бессмысленные глаза.

– Что? – выдохнул Хабермайер.

– Тот же человек, – отозвалась Элса хрипло. – И та же старуха, что и в прошлый раз… под дверью.

– Что они делали?

– Ничего. Похоже, он заболел и лежал с температурой. Она меняла ему компрессы. Он о чем-то просил, возможно, бредил. Порывался вскочить с дивана и бежать… Она удерживала и уговаривала…

– А… что было рядом с ним? Какие предметы?

– Таз с водой. Кружка с чем-то вроде кока-колы. Свеча в подсвечнике.

– Книга?

– Книги не было видно.

– И снова темно?

– Нет, светло. Открытые окна, кажется, лето или ранняя осень. Тепло.

– Что за комната?

– Та же, вроде кабинета. Секретер, стол, кресло. На столе тетради, чернильница, гусиное перо… На стене – мечи и сабли. Человек этот лежал на диване. Да, у него исцарапано лицо… Может, оспа?

– Вряд ли, – ответил, подумав, Хабермайер. – Не было тогда оспы. Возможно, свалился откуда-нибудь… С лестницы… например. Или с чердака…

– С чердака? Что ему делать на чердаке? – удивилась Элса.

– Мало ли, что можно делать на чердаке, – произнес задумчиво Хабермайер, глядя на темное окно. – Я, например, в детстве любил лазать по чердакам. Всегда попадалось что-нибудь интересное…

Дверь в комнату вдруг приоткрылась, и Хабермайер вздрогнул. Он с изумлением рассматривал небольшую фигурку ребенка лет семи-восьми – мальчика, – выросшую на пороге. На мальчике была длинная, до пят, голубая рубашка фройляйн Цунк.

– Что это? – произнес наконец Хабермайер, придя в себя.

– Это Кьеш, – ответила Элса. – Он пока поживет у нас…

Глава 15

Вы приняты. Ура!

На второй день вечером позвонил Флеминг.

– Привет, мисс Наталья Устинова, – произнес он бодро. – Флеминг. Как жизнь?

– Прекрасно, – ответила я, готовая с достоинством встретить отказ. – А у вас?

– Просто замечательно, – ответил он. – Наталья, сегодня утром прилетел господин Романо. Он просит о встрече. Завтра в двенадцать, там же. Сможете?

Смогу ли я? Я задохнулась даже. Перевела дух, задержала дыхание.

– Наталья? – позвал Флеминг. – Вы где?

– Смогу, – ответила я сдержанно. – Завтра в двенадцать, там же. – Я замолчала, помня о паузе. Но не выдержала и спросила: – Так вы меня… я буду у вас работать?

– Да, Наталья. Вы нам всем очень понравились.

– И господину Романо? – по-дурацки спросила я, до смерти боясь какой-то ошибки или недоразумения.

– Господину Романо тоже. Маркиз снимал интервью на видео. Так что можете посмотреть фильм, где вы – главная героиня. Не доводилось никогда сниматься в кино? Вы очень фотогеничны.

– Не доводилось, – я совсем растерялась. Потом пробормотала: – А я и не заметила, что… Клермон снимал. Спасибо! – выпалила вдруг неожиданно для себя. – Грэдди…

– Пожалуйста, – отозвался он любезно. Я почему-то была уверена, что он улыбается. – До завтра, Наталья, ждем вас с нетерпением!


– Вот так! – сказала я и дернула за ухо Анчутку. – Понял?

– Понял, понял, – ответил он на своем кошачьем языке и потерся головой о телефон. – Чего ж тут непонятного?

– Шеба! – Я подошла к ведьме. – Кажется, меня взяли на работу! Представляешь?

Шеба, улыбаясь снисходительно, смотрела на меня. То ли еще будет, словно говорила ее улыбка. В самый раз позвонить в дверь цыганке из парка… Чудеса!

Потом я позвонила Татьяне. Она, как всегда, была в мыле. Премьера на носу, костюмы не готовы, Прима в истерике.

– Что у тебя? – спросила она деловито.

– Татьяна, сядь, а то упадешь!

– Неужели? – завопила Татьяна. – Неужели?

– Да! Да! Да! – я захлебывалась своей радостью.

– Поздравляю! – радовалась Татьяна. – Отметим вечером, я заскочу, все расскажешь! Целую, бегу, привет!

Потом я позвонила Володе Маркелову. Если бы не он… страшно подумать! Банковский союз на всю оставшуюся жизнь. Жора! Ветерок вдоль спины… Ну, Жора, погоди! Серебристый «Ягуар» – туфта против моего господина Романо!

Володи Маркелова не было дома. Автомат равнодушным женским голосом предложил оставить сообщение.

– Володечка! – закричала я. – Они берут меня! Спасибо! Я приглашаю вас в ночной клуб! В любое время дня и ночи!

Кому бы еще позвонить? Радость распирала меня – у меня есть работа! Может, родителям? Нет, подожду… а вдруг… Я застыла посередине комнаты, пораженная мыслью – а вдруг? Вдруг живьем я не понравлюсь господину Романо? Вдруг мой голос ему не понравится… Вдруг он передумает и выберет другую претендентку! Вдруг он еще раз просмотрит фильм и… передумает! Передумал… уже. Почему-то вспомнилась кассета с женихами… Я бросилась к телефону – немедленно звонить Флемингу и спросить… уточнить… О чем спросить? Я остановилась, не добежав до телефона. Приказала себе: «Прекратить истерику!», но как-то неубедительно. Свернула в кухню. Достала банку с кофе, чашку, щелкнула кнопкой кофеварки.

Сидела в одиночестве над кружкой кофе… как дура. Не должен человек быть один! Одиночество противопоказано всем без исключения… Бурная радость сменилась унынием. Я уже едва не плакала… Скорей бы вечер, скорей бы пришла Татьяна!

* * *

– Красивая девушка, – сказал господин Романо, посмотрев фильм. – Все красивые. В славянках есть порода. И языки знает неплохо. Аррьета мне все уши прожужжала, что Наталья – ее выбор. Простовата, правда. А Сталинград, говорит, топил ее своими дурацкими вопросами. И цеплялся к Клермону. Признаться, твой вопрос про звезды… Девушка могла растеряться.

– Но ведь не растерялась же!

– Да, хорошо ответила. А теперь скажи, мой друг, Сталинград, где ты ее нашел?

– Долгая история, – ответил Флеминг.

Гайко, по своему обыкновению молча подпиравший спиной стену, ухмыльнулся и почесал нос.

– Ты законченный интриган, Флеминг, – заметил господин Романо.

– В дедушку, – ответил Флеминг. Помолчал немного и добавил: – Никудышный был бы я адвокат, если бы не был интриганом. Нашел я Наталью совершенно случайно. В Банковском союзе. Она занимала там должность мелкого клерка с грошовой зарплатой.

– А ты как туда попал?

– Один местный адвокат представил меня своему знакомому – генеральному директору Банковского союза, а тот обещал проконсультировать насчет местных банков… Ну, детали вам не интересны. Я пришел туда, случайно увидел девушку и подумал, что она похожа на девушку с рисунка, вашу родственницу. А потом, между прочим, спросил о ней господина Андруса – так зовут моего нового друга. И оказалось, что девушка эта – случайный человек в Союзе, закончила иняз, была без работы… и так далее. На ловца, как здесь говорят, и зверь побежал.

– А что было дальше?

– Да, собственно, ничего, – ответил Флеминг, бросая взгляд на Гайко. – Пригласил на интервью… и все.

– Гайко! – позвал господин Романо.

– До интервью не видел, – ответил Гайко. – Ни о чем не имею ни малейшего понятия. А что? По-моему, хорошая девушка.

– Аррьете у тебя поучиться, Флеминг, – заметил господин Романо. – Напускать туман – это что, национальная черта детей Туманного Альбиона?

Флеминг пожал плечами и промолчал. Гайко снова ухмыльнулся.

– Ладно, – сказал господин Романо рассеянно. – Попроси девушку на завтра. Можно на двенадцать. – Он задумался, постукивая пальцами по подлокотникам своего кресла на колесах. Потом произнес: – Надо бы увидеться с Хабермайером, прощупать, что ему известно. Черт меня дернул откровенничать тогда со стариком! Кто ж знал, что Хабермайер его ученик… И еще одно – не пропустить появление Призрака! Этот чертов проныра может запросто оказаться в соседнем номере. – Господин Романо понизил голос и оглянулся.

– Не пропустим, – успокоил хозяина Флеминг. – А насчет Хабермайера у меня есть парочка неплохих идей, – он покосился на Гайко.

– Весьма интересно, – отозвался господин Романо. – Выкладывай, не томи!

* * *

С некоторых пор существо, которое в файлах Интерпола называлось «Галерейный Призрак», основательно портило жизнь господину Романо. Точнее, с позапрошлого года. Сначала ушел почти из рук эскиз Гейнсборо «Голова мальчика и голова собаки», снятый в самый последний момент с торгов аукциона «Gallery». Причем снятый самым таинственным образом. Ходили слухи, что он был украден. Господин Романо, нацелившийся было на эскиз, весьма огорчился. Все его попытки, а также попытки Флеминга выяснить, кто стоял за исчезновением и в чьей коллекции осел шедевр, ни к чему не привели.

Один знающий человек под большим секретом сообщил господину Романо, что эскиз был украден прямо из сейфа в кабинете директора аукциона, о чем администрация, разумеется, не хочет распространяться, опасаясь шумихи в прессе. Страховая компания уплатила владельцу эскиза баснословную сумму, чуть ли не в три раза превышающую ожидаемую от продажи. По следу похитителей пущены лучшие ищейки Европы, криминалисты-аналитики из Интерпола просматривают файлы всех мало-мальски известных ограблений музеев, выставок и частных коллекций, пытаясь выявить схожие детали и напасть на след злодея. До сих пор не было известно, каким образом исчезла картина. Преступник не оставил на месте преступления ни отпечатка подошвы, ни трамвайного билета, даже жвачки и то не прилепил ни к сейфу, ни к письменному столу директора. Никаких следов – как будто там действовал не живой человек, а призрак. Какой-то остроумец из журналистов – в прессу худо-бедно все-таки просочилась информация об ограблении – тут же окрестил вора «Gallery Ghost» – «Галерейный Призрак».

Ну, украли и украли. Не в первый и не в последний раз. Господин Романо погоревал да забыл. Спустя полгода произошел новый неприятный случай – из частной коллекции барона Бруно Сантарини исчезла картина Караваджо «Девушка с гитарой», предмет его гордости, стоимостью, по самым скромным оценкам, около полутора миллионов долларов. Исчезла картина из резиденции барона в Риме, на Пьяцца дель Понте. Кража была обнаружена в полдень понедельника, после того, как разъехались гости, приглашенные на день рождения хозяина. Среди гостей был также Его Превосходительство господин Романо, давно водивший дружбу с бароном. И гостей-то было раз-два и обчелся! Всего четырнадцать человек! Все свои люди, знающие друг друга не один десяток лет.

Небольшая картина размером 38×30 см была аккуратно вырезана из богатой позолоченной рамы в гостиной чуть ли не в присутствии гостей, которые находились там практически до рассвета, правда, будучи сильно навеселе. Барон был безутешен и полон недоумения – кто? Кто из любимых друзей, с которыми столько связано, устроил ему такую подлянку?

Полиция работала не покладая рук, просеивая сквозь сито гостей барона на предмет острой нужды в деньгах, внезапного банкротства, а также восстанавливала по минутам день после кражи каждого из них, предполагая, что вор не захочет держать картину у себя дома и попытается немедленно сбагрить. Проверялись также и слуги, служившие у барона уже по многу лет. Увы!

Господин Романо, обедая с бароном спустя несколько дней, заметил, желая приободрить друга: «Лучше бы ты продал картину мне!», намекая на то, что несколько лет назад он пытался купить у барона «Девушку с гитарой», но барон и слышать об этом не желал. Барон в ответ на слова господина Романо как-то странно взглянул на него, но промолчал.


– Этот идиот подумал, что я украл его картину! – со смехом поделился господин Романо со своим адвокатом Флемингом вечером того же дня. – Совсем спятил.

Флеминг, в свою очередь, тоже как-то странно взглянул на господина Романо и… тоже промолчал.

– Что? – спросил тот, чуткий, за свою долгую карьеру поднаторевший в языке взглядов и мимики. – В чем дело?

Флеминг задумчиво пожал плечами.

– Ну? – настаивал господин Романо.

– Две мысли, – произнес сдержанно Флеминг. – Первая: картину украл Галерейный Призрак. Вторая: Галерейный Призрак следует за вами.

– Ты в своем уме? – поразился господин Романо, который хоть и был старым опытным и хитрым лисом – без этих качеств нечего и соваться в дипломатию, – но тем не менее изрядно уступал Флемингу. – Что за дикое предположение? Ты еще скажи, что Галерейный Призрак – это я!

– У меня была подобная мысль… – задумчиво признался Флеминг.

– Неужели? – поразился господин Романо. – Ты мне льстишь. Почему была?

– Я думаю, это не вы, – с сожалением ответил Флеминг. – Вам было бы технически трудно осуществить акцию. Кроме того, ваше горе при исчезновении эскиза Гейнсборо было неподдельным. То есть, я хочу сказать, не было никакой нужды так притворяться…

– То есть ты готов поверить, что я украл, и не веришь исключительно потому, что мое горе было неподдельным?

– Ну, примерно, – ответил Флеминг.

– Однако… – пробормотал господин Романо. – По-твоему, я способен украсть?

– По-моему, способны. Если вы чего-то сильно захотите, никакие соображения морального толка вас не остановят… как и любого другого политика или дипломата. Извините на слове.

– Как же ты, адвокат, с этим миришься?

– Не забывайте, кто были мои родители, Джузеппе, – ответил Флеминг. – Они презирали подлую буржуазию, и парочка бурлящих генов у меня в организме не имеет ничего против… экспроприации. В конце концов, вы же не грабите бедную вдову с кучей детей. Наоборот, вы щедро делитесь.

– Однако странное представление у тебя о законности, – только и сказал ошеломленный господин Романо. – И поверь, не так уж беспринципны дипломаты и политики, как тебе кажется.


Буквально через пару месяцев Галерейный Призрак совершил еще одну дерзкую кражу: из частной коллекции американского миллиардера Саймона Коэна, располагавшейся в Париже и открытой для туристов, пропала картина Ван Гога – малоизвестный вариант знаменитых «Подсолнухов». Малоизвестный по причине пребывания ранее в другой частной коллекции, чей хозяин, в отличие от честолюбивого американца, любовался своим сокровищем единолично. Как вору удалась подобная эскапада, несмотря на присутствие охраны, камер слежения, новейших систем безопасности, было непонятно.

О том, что господин Романо вел переговоры с миллиардером о покупке картины, знали считаные люди.

– Это чертово Привидение опять перебежало мне дорогу, – сокрушался господин Романо, не столько огорченный, столько озадаченный.

– Галерейный Призрак, – поправил хозяина Флеминг. – Я же говорил, он следует за вами!

– А не ты ли, случаем, этот самый призрак? – спросил полушутливо господин Романо.

Флеминг только взглянул на хозяина и пожал плечами. Спустя пару дней он предложил господину Романо эксперимент – подсунуть Призраку дезу. Если тот клюнет – можно будет считать установленным, что Призрак следит за господином Романо, и, если сильно повезет, определить, кто он такой, или хотя бы кто стоит за ним.

Господин Романо сказал парочке знакомых, что его старинный знакомый, шейх из Арабских Эмиратов, предложил купить у него некий раритет, а именно – Библию Гутенберга тысяча четыреста пятьдесят пятого года – первую «солидную» книгу, напечатанную в его типографии. Один из уцелевших в мире 48 экземпляров. Деза была довольно грубой – вряд ли шейх, правоверный мусульманин, стал бы хранить у себя в коллекции Библию, но тем показательнее был бы результат. Библия якобы хранится в лондонской резиденции шейха, и сделка состоится буквально на днях.

Флеминг, в свою очередь, сделал то же самое. Они, как рыбаки, закинули удочки с нацепленными на крючки жирными червяками и приготовились ждать.

Ждать пришлось недолго. Ровно через три дня в газетах появилось сообщение о дерзком ограблении резиденции шейха – была похищена жемчужина его коллекции, гравюра на меди первой карты Персидского залива «Sexta Asiae Tabula» Птолемея. Никакой Библии в сейфе и в помине не было, и дерзкий вор прихватил то, что попалось под руку.

Шейх был неутешен и поклялся убить гяура собственной рукой.


– Что и требовалось доказать, – сказал Флеминг, передавая господину Романо кипу газет с фотографиями разъяренного шейха, потрясающего кулаками, оскверненного сейфа в шикарном кабинете, а заодно – «малого» автопарка и гарема пострадавшего – семнадцати сверкающих, штучной работы автомобилей и двенадцати жен с закрытыми лицами в черных бесформенных одеждах.

Господин Романо некоторое время молча смотрел на секретаря. Потом сказал:

– Да… конфуз получился. Знаешь, Грэдди, мне жалко шейха. Ты не представляешь себе, что значит для коллекционера потеря любимого экспоната. Я чувствую себя провокатором. Эта сволочь, не найдя Библии, не ушел, как должен был поступить на его месте всякий порядочный вор, а стянул карту. Зачем тебе, спрашивается, карта Персидского залива, если ты явился за Библией? А главное, что это нам дает?

– Очень много, – ответил Флеминг. – Во-первых, теперь мы знаем точно, что Призрака интересуете именно вы. Во-вторых, он вхож в ваш круг.

– И что дальше?

Флеминг пожал плечами:

– Пока не знаю. Посмотрим. Кому сказали о сделке?

– Не понимаю я этого Призрака, – пробормотал господин Романо. – Какой смысл? Что ему до меня? Лорду Челтему третьему упоминал… и Аррьете.

– Лорд Челтем третий… вряд ли. Ему, насколько я помню, около восьмидесяти. И интересует его не столько Персидский залив, сколько прекрасный пол. Что до нашей Аррьеты… Что знает Аррьета, то знает мир!

– А ты кому говорил? – спросил в свою очередь господин Романо.

– Парочке знакомых судейских. За них ручаюсь – никто из них не посягнул бы на карту шейха. А вот кому они сказали… Круг знакомых у них весьма широк. Может, еще разок попробовать?

– Упаси боже, нет! Шейх может притянуть нас к ответственности.

– Если узнает – то запросто.

– Ты законченный авантюрист, Флеминг! – с осуждением произнес господин Романо.

– Birds of feather stick together[3], – ответил Флеминг.

– Я никогда не позволял себе ничего подобного, – обиделся господин Романо.

– А… Якушкины? – напомнил Флеминг.

– Тише! – господин Романо оглянулся и приложил палец ко рту, призывая адвоката к молчанию.

Глава 16

Карты на стол!

– Добрый день, Наталья, – приветствовал меня Флеминг, когда я вошла в знакомую уже гостиную на другой день. – Рад вас видеть. Это господин Романо. Аррьету, Клермона и Гайко вы уже знаете. Меня тоже. – Он подвел меня к человеку в инвалидной коляске.

– Здравствуйте, Наташа, – произнес с чувством господин Романо, протягивая мне руку. Пожатие его теплой руки было энергичным.

Аррьета и Клермон молча кивнули с дивана. Аррьета улыбалась. У Клермона физиономия была кислой и какой-то сонной. Господин Романо – инвалид? Изумление отразилось на моем лице.

– Не пугайтесь, Наташа, – рассмеялся господин Романо. – Это, разумеется, неудобство, но жизнь ведь все равно продолжается, не так ли?

Я судорожно кивнула, не сводя взгляда с господина Романо. Он все еще держал в своей теплой руке мою руку, и я чувствовала себя кроликом перед удавом, хотя ничего страшного в господине Романо не было. Напротив – он был красив той зрелой красотой, которая проявляется с возрастом, и значителен. Твердый взгляд, правильные черты лица, седые волосы. Шрамы на лице подчеркивали его мужественность. Он смотрел на меня так… не знаю – как будто оценивал… Не столько смотрел, сколько рассматривал!

– Здравствуйте, – сказала я внезапно севшим голосом. – Очень приятно!

– Нам всем тоже очень приятно, – ответил господин Романо, выпуская, наконец, мою руку и продолжая улыбаться. – Добро пожаловать в нашу дружную семью. Прошу вас, садитесь. Грэдди!

Флеминг осторожно под локоток препроводил меня к креслу, в котором в прошлый раз сидел Клермон.

– Вы, наверное, задаете себе вопрос, зачем мы здесь? – взял быка за рога господин Романо.

Я неопределенно кивнула.

– Это весьма старая история, – начал господин Романо. В голосе его звучала легкая грусть. – Очень старая. Я, да будет вам известно, человек самых широких взглядов, всю свою жизнь колесил по миру. Корни у меня, если хорошенько покопаться, уходят не только в глубину веков, но и, так сказать, в ширину – среди моих предков были итальянцы, французы, немцы, финны, чехи… да, да – чехи. Один из них состоял кем-то вроде оруженосца при Яне Гусе. Как оказалось, среди моих предков были также и русские. Недавно умерла моя дальняя родственница, дама ста трех лет, которую я видел всего раз в жизни – в раннем детстве. Правда, мы обменивались поздравительными открытками на Рождество и Пасху. Муж ее служил дипломатом, как и я, и они были, как говорится, гражданами мира. Переписку этого славного человека с известными политическими фигурами времен Первой мировой войны моя родственница завещала мне, к моему великому удивлению. Когда Грэдди… господин Флеминг стал разбирать документы, оказалось, что там была не только переписка покойного дипломата, но и бумаги моей родственницы – ее дневники, письма, фотографии и рисунки. Оказывается, ее девичья фамилия – Якушкина. Софья Владимировна Якушкина, единственно уцелевшая ветвь славного старинного рода помещиков Якушкиных, проживавших в вашем городе чуть ли не с шестнадцатого века до самой революции семнадцатого года. История семьи Якушкиных достойна пера летописца. Среди представителей ее – военные, путешественники, меценаты… и так далее. И я горжусь тем, что я – один из ее представителей, судя по документам Софьи Якушкиной. К сожалению, последний… И я приехал в ваш город, потому что меня потянуло к истокам… – Он улыбнулся, словно извиняясь за пафос. – И вот я здесь… Знаете, Наташа, в жизни каждого человека наступает момент, когда чувствуешь: пора собирать камни. Видимо, в моей жизни наступил такой момент. Я хочу побывать в музее, посетить поместье Якушкиных…

– Вы хотите вернуть поместье? – спросила я, тронутая рассказом господина Романо. – Сейчас бывшие владельцы возвращают себе собственность своих предков. Вот, например, дом купца Фридмана… Его потомок, господин Ломоносов, вернул себе дом. Отремонтировал и устроил гостиницу. Правда, дом Якушкиных не уцелел, там одни развалины…

– Вернуть? – переспросил господин Романо. – Я не думал об этом. Но мысль интересная, Наташа. Флеминг займется правовой стороной дела. Слышишь, Грэдди?

– С удовольствием, – ответил Флеминг. – Вы что, собираетесь здесь навеки поселиться?

– Почему бы и нет? Будем жить на природе, в прекрасном барском доме. Аррьета, как тебе перспектива? Клермон?

Аррьета пожала плечами. Клермон скривился.

– Ну и прекрасно, – подвел черту господин Романо. – Мне предстоит ряд встреч, Наташа. И вам придется…

– С удовольствием, – выпалила я.

Господин Романо засмеялся.

– Грэдди ознакомит вас с расписанием… мероприятий.

– А… что потом? – спросила я. Дурацкий вопрос!

– Что значит – «что потом»? – не понял господин Романо.

– Ничего, – пробормотала я. – Извините.

– Наташа имеет в виду, как долго вы собираетесь пользоваться ее услугами, – пояснил Флеминг. – Она оставила высокооплачиваемую работу в банке… Правда, Наташа?

Я вспыхнула. Давно мне не было так стыдно.

– Понятно, – задумчиво протянул господин Романо. – Я не знаю, как долго мы здесь пробудем. Честное слово, Наташа, не знаю. Но… вы вольны подумать.

– Я подумала, – сказала я поспешно. – Я уже все решила.

– Ну и славно, – обрадовался господин Романо. – Приглашаю вас пообедать с нами.

* * *

– Татьяна, он просто красавец, – сказала я вечером Татьяне, сгоравшей от любопытства. – Хоть и в инвалидной коляске.

– В инвалидной коляске? – поразилась Татьяна. – Как это? Он что, инвалид?

– Инвалид, что-то с позвоночником. Лет пять или шесть назад попал в автомобильную катастрофу. Он когда-то был автогонщиком, привык летать. Никак, говорит, не привыкну к нормальным скоростям… Классный мужик!

– С ума сойти! – Татьяна приложила руку к сердцу. – А сколько же ему лет?

– Не знаю, наверное, лет шестьдесят… или семьдесят. Но выглядит просто… просто… класс! Взгляд насмешливый, настоящий мужской… ласковый… и такое чувство, будто знаешь его сто лет!

– Женат?

– Не знаю. Я думаю, у них с Аррьетой что-то. Она ничего, но чувствуется, стервида… вроде твоей Примы!

– А что ему нужно у нас?

– Это старая история. Оказывается, господин Романо – потомок наших помещиков Якушкиных, представляешь?

– Не может быть! – ахнула Татьяна. – А что ему нужно? Наследство?

– Пока не знаю. Он и сам не знает. Приехал посмотреть, спрашивал, где поместье Якушкиных. Послезавтра прием в мэрии, в честь Дня города. Завтра – посещение музея… Потом – родные могилы на старом кладбище.

– Прием? – повторила Татьяна. – В мэрии? Ничего себе! А что ты наденешь?

– Не забывай, что я на работе! – напомнила я.

– Ага, черный брючный костюм! – в голосе Татьяны слышался сарказм. – Это мы уже проходили.

– Честное слово, у меня нет платья для приемов, – сказала я.

– Конечно, нет! Откуда у тебя платье для приемов? Ладно, что-нибудь придумаем. – Она задумалась ненадолго. – Тут нашей Приме привезли платье… любовник привез из Парижа… Попросила опять распустить в талии. Знаешь, Натка, что меня удивляет?

– Что?

– Стерва, ни рожи, ни кожи… – Татьяна окинула взглядом свои крутые бока. – Вечно на диете… один кефир и всякая фигня, тайские таблетки, озвереешь от такой диеты. А поклонников тьма-тьмущая! Почему?

– Сексапильная? – предположила я. – Вот и Аррьета… тоже!

– О чем ты говоришь! – возмутилась Татьяна. – Кто сексапильная? Типичный импотент!

– Женщины не бывают импотентами, – заметила я.

– Еще как бывают, – ответила Татьяна. – Наша Прима, например!

– А какое платье? – перевела я стрелки. Любое упоминание о Приме действует на Татьяну, как красная тряпка на быка. Хотя все остальное человечество она воспринимает нормально. Вообще, как считают психологи, нам для тонуса нужен враг, на которого мы можем сбрасывать негативную энергию и агрессию. А если врага нет, пусть даже воображаемого, то черная энергия никуда не девается, и агрессия оборачивается против нас самих… В политике и международных отношениях, кстати, тоже.

– Офигительное! – заверила Татьяна. – Завтра принесу.

– А зачем распускать? Сама говоришь – сидит на кефире…

– Потому как на два размера меньше… Она любовнику говорит, что носит сорок шестой, а на самом деле – пятидесятый! Он и старается. Вот дурища-то! Платье просто шикарное, вот увидишь. Тебе будет в самый раз. Право первой ночи!

* * *

– Приятная девушка… эта Наташа, – заметил господин Романо своему секретарю Грэдди Флемингу, когда они остались одни. – Знаешь, Грэдди, я почувствовал себя страшно старым… глядя на нее. Меня такая девушка уже не полюбит.

– Насколько мне известно, ваш друг, третий лорд Челтем, собирается сочетаться узами брака с одной юной стюардессой. Сколько ему? Восемьдесят или все девяносто?

– Я же о любви, – заметил господин Романо, – а не о браке. Брак… врагу не пожелаю!

– Любовь иногда принимает странные формы, – утешил его Флеминг. – Любят и стариков.

– Спасибо, – произнес с горькой иронией господин Романо. – Я не чувствую себя стариком.

– Тем более. Провернуть такую аферу… с наследством! Вы не просто молоды, Джузеппе. Вы – юны!

– Ты думаешь?

– Уверен. Это была удачная идея, даже если в итоге она и не увенчается успехом. Правда, уголовно наказуемая.

– Увенчается! Поверь, у меня чутье! – господин Романо пропустил мимо ушей реплику насчет уголовной наказуемости. – Ты удивительный пессимист, Грэдди. Не забывай про тевтонца – видишь, тоже прилетел, гордый потомок крылатых Зигфридов. Значит, верит. Верит! Вот уж кому в чутье не откажешь.

– И ваш Призрак тоже болтается где-нибудь неподалеку, – спустил его на землю Флеминг. – Мой длинный нос чует запах жареного – значит, вся компания в сборе.

– Сплюнь через левое плечо, – посоветовал господин Романо. – Все было шито-крыто, с соблюдением строжайшей конспирации. Поверь старому лису-дипломату, который в вопросах конспирации съел не одну собаку! Давай еще раз просмотрим бумаги… моей покойной тетушки Софи Якушкиной. Ad rem, Грэдди! Мы на пороге удивительных открытий! Per aspera ad astra![4] Нам еще нужно придумать, как нейтрализовать крылатого… Хабермайера. Чтобы не болтался под ногами.

– Лис, съевший собаку… – пробормотал Флеминг словно про себя и вздохнул: – Откуда такое пристрастие к деликатесам?

– Кстати, – вспомнил господин Романо, – ты прав, Грэдди, твоя девушка, Наташа, действительно похожа на Софи Якушкину в ранней молодости. Ты думаешь, она имеет отношение к семье?

– Это абсолютно неважно, – ответил Флеминг. – У нашей девушки совсем другие задачи.

Глава 17

Посещение предков

День был прекрасен, как бывают иногда прекрасны тихие и задумчивые дни поздней осени. Деревья почти облетели, но густые кусты ежевики и терна, крапива и репейник все еще радовали глаз буйством красок. Старинные памятники с крестами стояли, полные печального достоинства. Чуть левее выглядывал неуверенно ржавый купол старинной часовни. Вдоль кривоватой мощеной аллеи тянулись вдаль полуразрушенные усыпальницы – маленькие античные храмы с колоннами. «Интересная архитектура», – пробормотал Клермон. «Это польские склепы, – пояснила директор Марина. – Тут у нас когда-то была польская слобода. Нам вон туда».

Уже одно созерцание семейной часовни помещиков Якушкиных принесло некоторое разочарование. Часовня, напоминавшая византийскую базилику, была основательно тронута временем – колонны облупились, крыльцо светило сбитыми ступенями. Печаль была разлита в кривоватой уличке города мертвых. И только длинные багряные ежевичные плети и хрупкие желтые высохшие стебли неизвестного растения со скрученными стручками, оплетающие строение, странной гармонией живого и мертвого несколько исправляли гнетущее впечатление. Вокруг часовни, за чугунного литья оградой, были разбросаны могилы семейства Якушкиных под строгими крестами черного мрамора.

– Это последнее захоронение, – сказала директор музея Марина Башкирцева, та самая, в духе Модильяни, указывая на крайний справа памятник. – Наверное, дядюшка вашей Софи. Вообще, кладбище это очень старое и уже лет семьдесят как закрыто. А то и больше…

Последнее пристанище предков наводило на мысли о бренности жизни. Глубокая тишина этого места была густо-осязаемой, и далекие городские шумы лишь подчеркивали ее.

Форс-мажорный квартет во главе с господином Романо стоял молча у часовни помещиков Якушкиных, неуверенно озираясь по сторонам. Все чувствовали некоторую подавленность. Наташа и Марина деликатно отступили назад, оставляя господина Романо наедине с родными могилами. Говорить никому не хотелось, место не располагало. Клермон нервно чесался, запуская длинные пальцы в жидкие бесцветные волосы. Аррьета с мученическим видом, словно ожидая нападения, прижимала к груди сумочку. Гайко, по своему обыкновению что-нибудь подпирать, подпирал спиной угол часовни. Флеминг, наклонившись, рассматривал стручки неизвестного растения.

Громадный амбарный замок на двери часовни оказался сломанным. Видимо, его сбили в незапамятные времена искатели кладов – царапины на металле успели покрыться ржавчиной. Гайко оторвался от угла часовни, дернул за скобу, и дверь со скрежетом поддалась. Холодом и тлением пахнуло изнутри. Вековая пыль ковром покрывала три ступеньки вниз, пол часовни, длинный мраморный стол-тумбу в центре и разбитые мраморные урны по углам.

– Мерд! – вырвалось у господина Романо.

Верный оруженосец поднял господина Романо с кресла. Флеминг распахнул дверь и шагнул внутрь, светя себе фонариком. Гайко осторожно шагнул вслед за Флемингом, держа хозяина на руках, как ребенка. У господина Романо в руках тоже был фонарик. За Гайко с господином Романо на руках шла Марина, завершающей была Наташа. Аррьета и Клермон переглянулись и поняли друг друга без слов. Отошли подальше от двери. Аррьета вытащила из сумочки пачку сигарет.

– Идиотизм, – пробормотала и сунула сигарету в рот.

– Некрофилия, – процедил Клермон, соглашаясь с подругой.

– Ой! – вскрикнула вдруг суеверная Аррьета. – Черный кот!

– Брысь! – заорал маркиз.

Черный котище даже не шевельнулся – продолжал спокойно сидеть на крыльце часовни, тараща на пришельцев круглые, как плошки, зеленые глаза. Только усы блестели на блеклом солнце. Клермон нагнулся подобрать камень. Кот грациозно выгнул спину, неторопливо прошелся по крыльцу и спрыгнул куда-то в заросли крапивы. Клермон кинул камнем ему вслед. Камень неожиданно звонко ударился обо что-то в зарослях. Аррьета вздрогнула и произнесла укоризненно:

– Клермон, пожалуйста…


…Внутри часовни царила особая атмосфера, полная тишины, печали и тайны. Лучи фонарей скользили по растрескавшимся стенам, расколотым урнам, пробивающейся из щелей в полу бледной траве. Нарушители спокойствия сгрудились в центре шестиугольного помещения. По углам висела густая паутина. Где-то далеко капала вода – равномерный звук капели словно отсчитывал время. Толстый слой пыли на полу был усыпан мелким мусором – осколками мраморных урн и сухими листьями. Листья слабо шелестели от легкого сквознячка…

Флеминг посветил фонариком в зияющее отверстие урны.

– Пусто, – сказал разочарованно.

Гайко с господином Романо на руках прислонился спиной к влажной стене. Марина тоже заглянула в черное горло другой урны и вскрикнула испуганно:

– Там что-то есть!

– Естественно, – отозвался Флеминг. – Пауки и пыль веков. – Он помолчал немного. Потом добавил: – Я предлагаю покинуть это скорбное место!

Гайко, не дожидаясь команды, двинулся к выходу. За ним потянулись остальные.

– Какое счастье дышать! – страстно сказал господин Романо, оказавшись снова на кладбищенской аллее. – И жить! Каждый час, каждую минуту!

– Ну, что? – спросила Аррьета, отбрасывая сигарету. – Нашли что-нибудь?

– Нет, – ответил господин Романо. – Но кое-что поняли…

– Что же?

– Сходи туда и посмотри сама.

– Еще чего, – буркнула Аррьета. – Только каблуки сломаешь!

– А ведь это горох! – вдруг воскликнул Флеминг, срывая жухлый стручок с гибкой желтой плети неизвестного растения. Он раскрыл стручок, вытряхнул на ладонь несколько желтых горошин. – Смотрите!

– Неужели «Вавилон»? – господин Романо протянул руку, и Флеминг высыпал скукоженные горошины ему в ладонь.

– Какой Вавилон? – спросила Марина.

– Дядюшка Софи увлекался сельским хозяйством и вывел какой-то необыкновенный сорт гороха, – пояснил господин Романо. – Крупного и очень сладкого, и назвал его «Вавилон». Софи упоминает об этом в своем дневнике. Вряд ли тот самый…

– Можете не сомневаться, – сказал Флеминг. – Видимо, дядюшка Софи попросил посеять горох вокруг… А может, и сам посеял до того, как… Я, конечно, не специалист, мне трудно судить, но я почему-то уверен, что это тот самый горох Якушкиных. Другому здесь просто неоткуда взяться.

– Ты считаешь, Грэдди, что горох мог продержаться почти сто лет? Слабое, тонкое, нежное растение? – Господин Романо был взволнован.

– Думаю, мог, – ответил Флеминг. – Климат нормальный, дожди, солнце. Никто не беспокоит. Правда, видимо, одичал, горошины совсем маленькие.

– Но это же как…

– Привет от Якушкиных!

– Ничего на свете не пропадает бесследно, – сказал философски господин Романо. – И всегда будут заметны следы…

– Или вмятины, – пробормотал про себя Флеминг.

– Вы скоро? – осведомилась Аррьета, которой наскучили разговоры о всяких глупостях.


– Тебе не кажется, Грэдди, что у нашей Аррьеты изрядно испортился характер? – негромко заметил господин Романо Флемингу.

Тот пожал плечами и не ответил.

– Мне страшно неловко, – сказала Марина, кладя руку на плечо господина Романо.

– Ну, что вы, девочка, – отозвался тот, похлопав ее по руке своей крупной, все еще красивой рукой. – Разве это ваша вина?

– Боюсь, барский дом в еще худшем состоянии, – сказала Марина. – В тридцатые годы там была детская колония, дом перепланировали. А в войну нас сильно бомбили, и дом не уцелел.

– Это далеко?

– Не очень. Раньше там была деревня, а сейчас просто лес. У меня была мысль сделать там филиал музея, устроить барскую усадьбу, восстановить интерьеры. У нас в экспозиции есть рисунки и картины якушкинского дома, но… сами понимаете, все упирается в деньги. Наш мэр не против, но говорит, нужно подождать, и так страшно много дыр в бюджете.

– Что-то я притомился, – сказал господин Романо. – Давайте перенесем барский дом на… Грэдди, посмотри что там у нас в расписании.


– И зачем только нужно было переться сюда, – ворчала всю обратную дорогу Аррьета. – Не нравится мне этот город, да и страна тоже. Ты, Джузеппе, давно не мальчик – прыгать по миру. Здоровье уже не то, отдых нужен, цивилизация. Поехали домой! Выдумываешь всякие бредни – ностальгия, фамильные корни… Что-то я никогда раньше не слышала про эту Софи Якушкину.

Господин Романо полулежал на заднем сиденье, закрыв глаза. Он почти не слушал Аррьету, улавливая лишь общий смысл ее слов. Сжимал в кулаке горошины. И думал, что, может быть, права Аррьета – не мальчик – прыгать по миру. Сейчас бы на Лазурный Берег, да засесть на веранде собственной виллы, да перелистать не спеша «Артхашастру» – блестящий труд об искусстве политики брахмана Каутильи, перед которым европеец Николо Макиавелли просто щенок, да с рюмочкой коньячку, да с карандашиком, да начать, наконец, собственные мемуары… «И не носиться по миру в призрачной погоне за призрачной целью… в компании с Галерейным Призраком».


– Слушай, Грэдди, – сказал он, когда они приехали в гостиницу, – как ты думаешь, наш Призрак уже здесь?

– Думаю, здесь. Вы же сами знаете, – ответил Флеминг.

– А может, это Хабермайер?

– Вряд ли. Тевтонец – фигура тяжеловесная. Как рыцарь в полном облачении. А Призрак – скорее лучник, легкий и маневренный.

– Как ты думаешь, Хабермайер уже начал поиски?

– Думаю, начал. Но у нас фора – дневники Софи. Правда, этот колдун может проникнуть куда надо силой своего духа и стянуть… артефакт у нас из-под носа. Но поживем – увидим.

– Значит, ты считаешь, Призрак уже здесь?

– Уверен. Чувствуется какое-то пиршество потусторонних сил.

– Но откуда ему известно? Ведь ни одна живая душа не знала о наших планах. Тоже проникает куда надо силой духа?

– Нет. Хоть он и Призрак, но материалист, как мне кажется. Прагматик. Знаете, что хорошо?

– Что?

– Мы знаем, что он здесь. Почти знаем, – добавил, подумав. – Кто предупрежден, тот вооружен.

– Грэдди, ты тоже думаешь, что я старый? – невпопад спросил господин Романо.

– Не мальчик, – ответил Флеминг безжалостно. – Но в вас, Джузеппе, есть два качества, которые меня… я бы сказал, восхищают. – Он помолчал. – Сказал бы, обладай я восторженностью Аррьеты. Поэтому не скажу. Но тем не менее… Два качества! Любопытство и склонность к перемене мест. Первое питает мозг, а второе, как мощный мотор, толкает вперед тело. Вы – замечательный пример авантюриста, Джузеппе. Такие, как вы, открывали Америку и отправлялись в Индию за специями и слоновой костью. Или на Марс. У этих качеств нет возраста.

– Спасибо, Грэдди, – сказал растроганный господин Романо. – Я думал, ты заведешь насчет мудрости стариков. Мудрость – как утешительный приз для проигравшего. Отсутствие желаний и страстей почему-то называют мудростью. – Он замолчал, задумавшись, словно безрадостно вглядывался внутрь себя. Потом спросил: – А что говорят о старости твои пословицы, Грэдди?

– Много чего говорят, Джузеппе. Вам вряд ли понравится.

– И все-таки?

– Ну, например… – стал вспоминать Флеминг. – Например: старые дураки глупее молодых.

– Браво! – вскричал господин Романо. – Согласен. Какая, к черту, мудрость! Да здравствуют дураки! Они остаются молодыми. Давай еще.

– Старый ворон не каркнет мимо, – сказал Флеминг.

– Ближе к мудрости. Первая мне понравилась больше. Еще!

– У старого козла большие рога.

Пауза.

– Это не про меня, – произнес наконец господин Романо. – Это про… третьего лорда Челтема. Ладно, Грэдди, хватит пословиц.

– Хватит, – не стал настаивать Флеминг, хотя только что вспомнил еще одну. – Знаете, Джузеппе, что мне пришло в голову…

– Что? – настороженно спросил господин Романо.

– Этот наш Призрак… Его, наверное, тоже восхищают ваши замечательные качества. Вам не кажется, Джузеппе, что он играет с вами? Соревнуется, кто кого обскачет!

* * *

– Ни за что не надену! – я смотрела на себя в зеркало. – Ты с ума сошла!

– Наденешь! – Татьянин голос был тверд как алмаз. – Это настоящее платье для приемов.

– С голой спиной? – я повернулась к зеркалу боком. – Нет и нет! Ты только посмотри! Кафешантан! Мулен-Руж какой-то!

Платье было великолепно. Длинное, благородного жемчужно-серого цвета – полупрозрачный шифон на груди и рукавах и чуть расклешенная юбка до пят из блестящего атласа того же цвета. Удивительно скромное, если… если бы не полностью открытая спина. И полупрозрачная ткань на груди. Конечно, не Мулен-Руж! Скорее, Букингемский дворец.

– Оно же прозрачное! Все видно!

– Не видно, а угадывается! – повысила голос Татьяна. – Ты как дикарь, честное слово! Ты посмотри журналы, ты посмотри на их тусовки… чуть ли не в купальных костюмах!

– Я так не могу!

– Учись! – Тон, как железо, даже мороз по коже. – Это тебе не Банковский союз! Это – Его Превосходительство! И все остальные… Как их? Сталинград и этот югослав… Гайко! И кришнаит. И женщина… Ар… Ар…

Мы стояли перед зеркалом в моей спальне. Татьяна, взволнованная, с блестящими глазами и красными пятнами на скулах, и я – полная сомнений. Я? Это была не я! Это была чужая женщина в драгоценном, нежно мерцающем перламутром, легком, как дым, платье…

– Аррьета, – подсказала я.

– Именно. Я сейчас! – выдохнула Татьяна и бросилась из спальни.

Женщина, склонив голову к плечу, смотрела на меня из зеркала… сияла глазами.

– На! – Татьяна сунула мне в руки серебряную сумочку на длинной цепочке.

– А туфли?

– Что бы ты без меня делала? – Татьяна достала из своей безразмерной торбы пластиковый пакет с туфлями. – Пропала бы! Давай!

Серые атласные туфли, узконосые, открытые – произведение искусства, а не туфли. Откуда, интересно? Тоже от Примы?

– Поярче грим, волосы кверху, – прикидывала Татьяна. – Смотри! Эх, Натка! – воскликнула она через долгую минуту. – Да любой бабе хоть раз в жизни нужно такое платье! И на прием хоть раз в жизни… – Она, захватив рукой мои волосы, приподняла на макушку. – Смотри! Элиза Дулитл на приеме во дворце! Они все там просто попадают от зависти и восторга.

Глава 18

Удивительные встречи

Для утонченной женщины

ночь всегда новобрачная…

В шумном платье муаровом,

в шумном платье муаровом —

Вы такая эстетная, Вы такая изящная…

Игорь Северянин, «Кэнзели»

И настал день… Вернее, вечер. День города последние года три-четыре отмечали с помпой, и, говорят, местная буржуазия соревновалась за право спонсорства.

Флеминг помог мне раздеться. Держал мою шубку в руках и смотрел, как я поправляю волосы. Я смутилась и с трудом подавила желание схватить шубку и надеть снова. Аррьета тоже смотрела, не столько смотрела, сколько окидывала взглядом, и в ее взгляде мне чудилось осуждение. Стараясь не оказаться спиной к Флемингу, держась, как пришитая, сбоку, я на подгибающихся ногах двинулась в зал для приемов. Впереди оруженосец Гайко в черном костюме катил коляску с господином Романо. Над головой господина Романо гордо реял итальянский флажок. Справа от коляски плыла Аррьета в черном длинном платье с открытыми плечами. Завершал кортеж кислый Маркиз, на сей раз в смокинге, как и остальные. Кажется, у него были нарумянены щеки.

Городской бомонд был в сборе. Я узнала мэра, которого никогда не видела так близко. Одна из женщин впилась взглядом в мое платье. Я видела ее однажды в телепрограмме – что-то об истории одежды. Местная знаменитость – Регина Чумарова, владелица дома моделей. Она была в компании экзотического негра в лиловом костюме из тонкой кожи. Голова негра, довольно странной удлиненной формы, была похожа на огурец и обрита наголо. Еще одна женщина внимательно рассматривала мое платье – прима нашего драматического театра. Она даже подошла ближе… Черт! Я судорожно схватилась за руку Флеминга.

– Что, Наташа? – спросил он.

– Эта дама… – пролепетала я.

– Ваша знакомая? – Он с улыбкой смотрел на меня.

– Нет! То есть… да! На мне ее платье! – выпалила я, чувствуя непреодолимое желание развернуться и позорно оставить зал. Прима подошла ближе – ее, как магнитом, тянуло ко мне.

Если Флеминг и был удивлен загадочностью национального характера и непостижимостью моей души, то ничем этого не выказал. Он просто взял меня за локоть и увел с опасного места. Параллельным с нами курсом неторопливо следовали господин Романо и Гайко.

Мэр, невысокий полный человек, уже спешил к нам. Он обнялся с господином Романо, как с родным братом, и сказал, что страшно рад, просто счастлив принимать у себя такого славного гостя, потомка известного дворянского рода Якушкиных. Флеминг подтолкнул меня вперед. Зацепившись каблуком за край платья и совершив довольно неуклюжий прыжок, чтобы не растянуться у всех на глазах, я оказалась лицом к лицу с мэром. Мэр испуганно отступил назад, сбился с мысли и замолчал. Лицо мое горело. Казалось, все смотрят на меня.

– Это наша переводчица, – сказал Флеминг, к моему удивлению, по-русски. – Наташа Устинова.

– А! – выдохнул мэр с облегчением. – Переводчица! Добрый вечер. – Он сунул мне руку.

Я откашлялась и сказала каким-то не своим голосом:

– Господин мэр счастлив принимать у себя господина Романо… потомка… древнего рода… местного… добрый вечер…

Пока я говорила, мэр пристально смотрел на меня, словно проверял, все ли его слова переведены правильно, что меня очень смущало.

Господин Романо дождался, пока я заткнусь, и сказал, что тоже страшно рад посетить наш древний город, где начиналась история его семьи, и что это большая для него честь… Он сделал паузу и выразительно посмотрел на меня. Я перевела. Мэр обрадовался и сказал, что для него тоже честь. Я перевела.

Господин Романо стал настаивать, приложив руку к сердцу, что честь в первую очередь для него. Мэр не соглашался. Я, как теннисный мячик, перебрасывала фразы от одного к другому. Флеминг оставался серьезен. Аррьета бродила взглядом по залу, рассматривая туалеты присутствующих дам. Клермон едва сдерживал зевок. Гайко, задрав голову и прищурившись, рассматривал старинную люстру на потолке.

Тут, к счастью, к мэру подбежал юркий молодой человек и, извинившись, стал шептать что-то ему на ухо. Выслушав, мэр сделал озабоченное лицо, в свою очередь тоже извинился, пояснив, что вынужден оставить нас, так как труба зовет, и что мы еще увидимся.

– Молодец! – шепнул мне Флеминг. – С боевым крещением!

– К черту, – ответила я шепотом и тут же сообразила, что ляпнула невпопад. – Откуда вы знаете русский?

– Не знаю, – ответил Флеминг. – Всего несколько фраз. Наверное, из-за имени.

– Какого имени?

– Моего. Знаете, как звучит мое полное имя?

– Как?

– Никому не скажете?

– Нет!

– Сталинград!

– Не может быть! – вырвалось у меня.

– Честное слово! – Флеминг смотрел на меня смеющимися глазами.

Мы переговаривались шепотом.

Тем временем мэр взобрался на небольшую кафедру на подиуме и постучал пальцем по микрофону, требуя тишины.

Речь его была на удивление краткой. Всего несколько фраз о славной дате – Дне города и славных гостях, которые почтили своим присутствием наш праздник. Господин Романо, потомок славного рода местных дворян Якушкиных, – он похлопал в ладоши. Гости подхватили, повернувшись к господину Романо.

– И… – Мэр, как опытный интриган, сделал паузу. Долгое «и» повисло в воздухе. Насладившись наступившей вдруг гробовой тишиной, он закончил: – …и всемирно известный маг и волшебник господин Ханс-Ульрих Хабермайер!

И сразу же в зале погас свет. Луч прожектора упал на сцену. В его свете неподвижно стоял рослый человек, закутанный в черный плащ, с огненной маской на лице. Восторженно взвизгнула какая-то женщина. И сразу же наступила такая тишина, что стало слышно, как нежно и тонко звенят хрустальные подвески на люстре.

Маг взмахнул руками, словно крыльями. И стая черных не то птиц, не то летучих мышей бесшумно ринулась со сцены в зал. Зал ответил дружным воплем. Заметались белые столбы прожекторов, черные птицы-мыши кружили по залу. Присутствующие стали пригибаться, закрывая голову руками. Музыка звучала какая-то дикая…

И вдруг все разом закончилось. Вспыхнула ослепительно хрустальная люстра в центре зала. Исчезли неизвестно куда черные мечущиеся тени. На сцене в белом фраке стоял Ханс-Ульрих Хабермайер, улыбаясь, прижав руки к груди, раскланиваясь. Зал разразился овациями. Маг поднял руку, призывая к тишине. Дождавшись, заговорил по-немецки. Переводчик перевел. Праздник города почти совпал с другим праздником, сказал Хабермайер. С древним праздником, которому больше двух тысяч лет, праздником, предвещающим долгую мрачную зиму, когда границы между мирами живых и мертвых стираются и… они посещают нас!

– Счастливого Хеллоуина! – воскликнул Хабермайер по-русски, посылая в толпу воздушные поцелуи. Кто-то неуверенно засмеялся. Публика оторопело молчала. Холодок пробежал по спинам.

– Прошу дам принять от меня в подарок цветы, – сказал Хабермайер, и тут же резвые служители засновали меж гостей, раздавая веточки разноцветных орхидей…

Это разрядило обстановку. Грохнули аплодисменты. Дамы, щебеча, разбирали цветы.

Хабермайер, сияя улыбками направо и налево, пробирался к нам через толпу.

– Рад видеть вас, господин Романо, – сказал он, кланяясь. – Сколько лет, сколько зим.

– Здравствуйте, Ханс-Ульрих, – ответил господин Романо. – Какая неожиданная встреча, давненько мы не виделись. Какими судьбами?

– Давно, знаете ли, собирался в эти края, Джузеппе. Мои предки были отсюда. Потянуло, как говорится… – В голосе Хабермайера звучала грусть – он, казалось, оправдывался за то, что так долго тянул с возвращением к истокам. – А вы, Джузеппе, как здесь оказались?

Флеминг кашлянул. Гайко по-прежнему рассматривал люстру, словно не замечая нового персонажа. Они стояли рядом, рослые, высокие – смуглый Гайко в черном, светловолосый и сероглазый Хабермайер в белом, – как две стороны старинной монеты. Что-то общее было в них, несмотря на разницу, некая связь угадывалась в нарочитом равнодушии – они ни разу не взглянули друг на друга.

– Я тоже давненько, знаешь ли, собирался побывать в здешних краях, – сообщил господин Романо. – Это Аррьета, познакомься. Мой добрый гений и хранительница очага.

Хабермайер почтительно склонился над рукой вспыхнувшей Аррьеты.

– Это Наташа, переводчица, – продолжал господин Романо. – Украшение нашей скромной компании.

Хабермайер взглянул на меня, блеснул синим огнем. Я почувствовала, как запылали уши. Рука его была горячей. Он легко коснулся губами моей руки. Прикосновение его губ отдалось молнией внутри.

– Это Клермон, – прервал затянувшуюся сцену господин Романо. – Наш летописец. Это Флеминг и Гайко, интеллект и сила.

Хабермайер склонил голову, приветствуя мужчин. Они обменялись рукопожатиями.

– Это моя ассистентка фройляйн Элса Цунк, – он чуть посторонился, и из-за его спины появилась рослая девушка в черном мужском костюме, блондинка с невыразительным лицом и внимательными голубыми глазами. Она молча поклонилась, скользнув взглядом по нашей компании, отступила назад и словно провалилась. У меня мелькнула мысль, что девушка не подходит блистательному Хабермайеру. Он что, нарочно выбрал себе такую безликую помощницу? Я взглянула на мага, он взглянул на меня, наши взгляды скрестились, и я вспыхнула.

Тут, к своему ужасу, я заметила краем глаза Приму и Регину Чумарову, подобравшихся поближе.

– Не может быть! – явственно донеслись до меня слова Примы.

– У меня глаз – алмаз, – отвечала Регина, вытягивая шею. – Точно, твое! Я же говорила, давай переделаем у меня! Так тебе сотни жалко, жаба задавила! Даешь кому попало!

– Не может быть! Не мое! – шипела Прима. – Она же иностранка! Подлец, сказал, единственный экземпляр!

– Я тебя умоляю! Единственный экземпляр бывает только у меня! Твое, твое – на правом плече шов неровный, я такие вещи сразу усекаю.

Они подтягивались все ближе, не сводя глаз с моего платья. Впервые в жизни я испытала ощущение горящей на голове шапки. Флеминг сделал шаг вперед, заслоняя меня.

– Добрый вечер, – раздалось рядом. К нам подошла Марина Башкирцева, директор музея.

– О, Марина! – обрадовался господин Романо, протягивая к ней руки, привлекая к себе и целуя щечку.

– Наташа, – произнес Хабермайер, глядя на меня потемневшими глазами – сейчас они были уже не серые, а синие. Колдовство? – Наташа… а вы местная?

– Да, – ответила я, краснея. – Я родилась здесь.

Флеминг прислушивался. От усилия понять, о чем идет речь – мы говорили по-немецки, – у него порозовели скулы. Выражение лица было непроницаемым, он даже смотрел куда-то в сторону. Но уши шевелились. Фройляйн Элса Цунк тоже смотрела в сторону. Она не могла не слышать нашего разговора, но тем не менее, как и Флеминг, делала вид, что не слышит.

Как-то так получилось, что мы с Хабермайером оказались чуть в стороне от остальных, словно огороженные пустым пространством, даже гул зала отодвинулся. Он все смотрел на меня своими синими глазами и улыбался. Платиновые волосы, заплетенные в косичку, мощный разворот плеч, крупный рот, нос с горбинкой…

– Красивый город, – вдруг сказал он. – Очень старый! Я был в музее…

Удивительное дело! Не успели приехать, как сразу же помчались в музей. И господин Романо… и маг.

– А вы… вы как сюда попали? – спросила я. Вопрос не из самых удачных. Даже, можно сказать, невежливый. Но Хабермайер не обиделся.

– Случайно, – ответил он неуверенно. – Моя помощница ведет дела и переговоры. Так получилось. Хотя… давно собирался, да и корни, так сказать… Хотите, спросим у нее?

Я мотнула головой – нет! Какая разница?

– А это наша переводчица, – произнес где-то за моей спиной голос Флеминга. – И господин Хабермайер, известный маг!

Я повернулась и… попятилась, едва не столкнувшись нос к носу с Нашим Жорой. Бум! Для него мое появление также оказалось полной неожиданностью – до сих пор он мог любоваться лишь моей обнаженной спиной. Я, как опытная интриганка, выпустила из рук серебряную сумочку. Честное слово, от неожиданности. Сумочка, звякнув цепочкой, шлепнулась на пол. Флеминг, Хабермайер и Жора стремглав нырнули за ней, едва не стукнувшись лбами. Флеминг оказался проворнее, подхватил сумочку с пола и, как приз, протянул мне. Я кивнула ему благодарно, не сводя взгляда с Жоры. Рядом с ним стояла женщина из «Ягуара». В бледно-зеленом платье. Светлые волосы красиво уложены на затылке. Миловидная, с тонкими чертами лица, взгляд – сосредоточенно-бессмысленный, похоже, мадам изрядно подшофе. Стоит, облизывая губы и покачиваясь, опирается на руку Жоры. Испорченная богатая девушка, отбившая у бедной девушки… кого? Друга, любовника, бойфренда? Как же мне тебя назвать, Жора? Кем ты мне приходился?

Жора неловко поклонился и пробормотал: «Очень приятно». Вид у него был как у человека, которого внезапно ударили по голове тяжелым предметом. Лицо побагровело, что было удивительно – Жора никогда и нигде не терялся.

– Вы, кажется, знакомы? – уронил интриган Флеминг.

– Э-э-э… кажется, – пробормотал Жора.

– Я работала под началом господина Андруса, – сказала я. – В Банковском союзе.

– Разве вы… уже не работаете? – бледно поинтересовался Жора. – Это Елена, – спохватился он.

– Невеста? – невинно спросил Флеминг.

– Невеста? – переспросил господин Романо. – Елена? У вас в городе поразительно красивые женщины. Елена! С каким удовольствеим я сбегал бы за яблоком для прекрасной Елены.

– Лучше шампанского! – захохотала прекрасная Елена. – Ты не говорил мне, что у тебя такие… Кем вы там работали?

Ее небрежно-высокомерная манера смотреть прищурясь, ее интонация были оскорбительны. Кажется, так принято разговаривать с прислугой у новой отечественной буржуазии.

«Кем вы там работали?» Кем вы там могли работать? – явно слышалось в ее голосе.

Жора в замешательстве взглянул на девушку. Испугался?

– Уже не работаю, – сообщила я запоздало, отвечая не столько ей, сколько всем сразу. – Даже не знаю, как вы теперь без меня. – Последнее – для Жоры, попытка сострить, но с такой растерянной физиономией, что понял один лишь Флеминг. Понял и фыркнул. Жора вряд ли оценил – он не пришел в себя и все еще пребывал в общем остолбенении.

– Наташа! – позвала меня озадаченная Аррьета. – Вон те две дамы все время смотрят в нашу сторону. Почему?

– Им нравится ваше платье, – ответила я, не взглянув в сторону Примы и Регины Чумаровой, которые словно прилипли к нам. Если бы я была одна, они, вне всякого сомнения, потрогали бы меня руками.

– Вы думаете? – спросила Аррьета, гордо вскидывая подбородок.

– Уверена. Изумительное платье, – сказала я.

– Безумно дорогое, – похвасталась Аррьета: несмотря на вышколенность, в ней время от времени проклевывалась девушка из предместья. Как они назывались, эти девушки? Махи? Маха Аррьета.

Клермон, не стесняясь, зевал, широко разевая пасть и показывая идеально слепленные зубы. Гайко стоял, ни на что не опираясь, что давалось ему с трудом. Руки сложены на груди, смотрит поверх голов – гордый сын хорватского народа. Господин Романо оживленно беседовал с Хабермайером и Жорой. Хабермайер и Жора при этом смотрели на меня. Ну, Жора – понятно, так ему и надо – растерялся, а маг с какого дива?

Господина Романо интересовали какие-то банковские вопросы. Жора, запинаясь, отвечал. Хабермайера, как оказалось, тоже интересовали банковские вопросы. Фройляйн Элса Цунк стояла чуть поодаль, как прислуга, знающая свое место. Время от времени я ловила на себе ее взгляды. Они что, сговорились? Триумф бывшего старшего экономиста налицо. Елена сверлила взглядом Хабермайера и даже невзначай положила свою прекрасную руку на рукав его пиджака.

– Вы действительно можете… – проговорила она невнятно. – Все? – Ее «все» прозвучало двусмысленно.

– Почти, – ответил Хабермайер.

Елена громко захохотала, запрокидывая голову. Вообще, хохотала она по любому поводу. Не могу сказать, что это ее портило – многие сочли бы это доказательством зажигательного темперамента. Мне она не нравилась… по вполне понятным причинам. Жора рассказывал мне, какая я необыкновенная, какая… тонкая и живая в этом мире чистогана и дорвавшихся до денег люмпенов. «Звезды за нас», – говорил Жора. Насчет люмпенов – хорошо сказано. Но деньги, деньги… Разве их бывает достаточно? Чем больше есть, тем больше хочется. Жора богат… в моем понимании, а ему, наверное, кажется, что нет. И в результате – женщина в «Ягуаре».

«Стоп! – приказала я себе. – А что такое, собственно, Наш Жора? Что я могу знать о человеке по имени Наш Жора, проведя с ним всего-навсего неделю? Я – одна из его кратковременных подружек, которую он бросил. Хобби у него такое – соблазнять и бросать. Почему я решила, что, женясь на Елене, он наступает на горло собственной песне? Потому что она не знает, кто такая Прекрасная Елена с яблоком? Хохочет громко? Высокомерна? Откровенно заигрывает с Хабермайером? Пьет?» Последнее – моя фантазия. Может, она прекрасная хозяйка, любит детей, замечательно принимает гостей и умеет вести себя с прислугой – ставит ее на место. Это большое искусство – воспитать дельную прислугу и поставить ее на место. Почему это должно цениться дешевле, чем знание трех языков? Или культовых режиссеров? Или мировой истории? Или умения оригинально мыслить?

«Ты необыкновенная, Нута, – повторял Жора, мастер ласкать словами… целуя меня «маленькими» поцелуями… – Ты мое чудо!»

Нута! Меня никто никогда не называл Нутой… Оригинальное мышление хорошо по праздникам, а кушать хочется каждый день. Вот! Вот и объяснение – кушать хочется каждый день.

– Наташа, – Аррьета тронула меня за локоть. – У вас шикарное платье, и вы шикарно выглядите. Ваш бывший патрон не сводит с вас взгляда. Скажите, Наташа… вы… ушли из-за него? – Она взволнованно смотрит на меня.

С ума сойти! Гордая Аррьета, оказывается, полна романтики, и ей хочется сказки. Жаль ее разочаровывать, но ни одна живая душа не узнает о… Жоре. От меня, во всяком случае.

– Ну что вы, Аррьета, – отвечаю я. – Знаете, сколько служащих в Банковском союзе? Около двухсот (цифра – наугад, для убедительности, на самом деле, кажется, намного меньше). Я и видела-то его всего раз или два, на собраниях.

– Извините, – бормочет Аррьета и вздыхает, видимо, вспомнив молодость. – Очень красивый мужчина!

Хабермайер смотрит на меня синими, почти черными, глазами, в которых тает звездная пыль… Мир, покачиваясь, плывет и уплывает. Не нужно было пить шампанское – Татьяна ведь предупреждала! А если пить, то хотя бы закусывать. Жора… тоже смотрит. Хабермайер в упор, Жора – украдкой. Хохот Елены режет слух. Кобыла.

– Наташа, – говорит мне Флеминг, – там какая-то экспозиция в углу, кажется, история города, помогите разобраться. Моих трех русских фраз явно не хватает.

И мы уходим. Обнаженной спиной ощущаю их взгляды. Спина краснеет, делается деревянной и, кажется, покрывается испариной. Надеюсь, это не бросается в глаза окружающим. Плечо Флеминга чуть коснулось моего плеча – глоток живительной влаги! Стараюсь идти непринужденно, ни на секунду не забывая, что они смотрят мне вслед… Все до одного! Разве что… кроме Гайко. Бешеный успех.

Глава 19

Барский дом в лесу

Что может быть милей и проще

Усадьбы нашей…

Игорь Северянин,«Письмо из усадьбы»

– Не может быть! – ахнула Татьяна. – Эта стервида видела платье? Черт! Совсем выпустила из виду, что она ни одной тусовки не пропускает! Сейчас приеду, не ложись!

Было почти два ночи, когда она приехала. Схватила платье, поднесла к свету, внимательно рассмотрела.

– Слава богу, чистое! Сейчас распорю, а ей скажу, что дома лежит, распоротое. С нее станется прибежать и проверить. Ты ела там?

– В основном пила, – ответила я. – Даже не закусывала. Все как ты велела.

– Разве? – удивилась Татьяна. – Не помню. Ну, рассказывай! Пиво есть?

Татьяну интересовало все! Кто как был одет. Что было на Аррьете, на Приме, на Регине Чумаровой. И на других дамах.

Описав туалеты дам, я, помолчав значительно, бросила на стол козырную карту.

– Татьяна, ты не поверишь! – Я выдержала долгую паузу, глядя на Татьяну загадочно. – Ты не поверишь! Там! Был! – Новая пауза.

– Ну? – Татьяна раскрыла рот, ожидая чуда.

– Там был Жора!

– Ах! – Татьяна в ужасе уставилась на меня. – Наш Жора?

– Он самый. Наш Жора с женщиной из «Ягуара»! Еленой Погореловой, богатой наследницей городских бензоколонок.

– Не может быть! – вскрикнула Татьяна, хватаясь за сердце. – С женщиной из «Ягуара»? – Приоткрыв рот, она смотрела на меня круглыми глазами. Через минуту не выдержала и спросила: – Ну и… как он? Узнал тебя?

Татьяна в своем репертуаре. Мы что, сто лет с Жорой не виделись? Успел забыть? Анчутка, мирно спавший на столе среди посуды – мы сидели в кухне, – испуганно вздрогнул ушами и пискнул, как потревоженная птичка. Но не проснулся.

– Тише! – прошипела я. – Животное разбудишь. Конечно, узнал! Еще как узнал!

– Вот гад! Удивился?

– Чуть в обморок не упал. Взгляда не сводил, я даже спиной чувствовала.

– А эта… из «Ягуара»?

– Невеста.

– Не может быть! – Татьяна в ужасе закрыла рот рукой. – И что теперь будет?

– То есть? – поинтересовалась я.

– Ну… вообще… – туманно ответила она.

– Свадьба через месяц.

– Вот гад! – снова вскрикнула она.

Мы помолчали.

– А… как ты? – спросила осторожно Татьяна.

«Жива, как видишь», – хотела сказать я, но вместо этого неожиданно для меня самой у меня вырвалось:

– Хреново! Понимаешь, Татьяна, самое ужасное то, что он просто переступил через меня! Все его «штучные» словечки о моей тонкости и… духовности… Он называл меня Нута… и это тоже, понимаешь? Оказывается, это все ничего не значит… Ничего! Таких, как я – много, и каждый раз его особые словечки, как гарнир. Он любит и словами тоже, это у него такая потребность, а вовсе не из-за меня, понимаешь? Не из-за того, что я такая… необыкновенная! Поэта не женщина вдохновляет, вдохновение сидит у него внутри, понимаешь? – Я говорила сбивчиво и все время, как заезженная пластинка, повторяла «понимаешь». – Оно не зависит от… ни от чего не зависит! Он… как…

– Профессор Хиггинс из «Пигмалиона», – подсказала Татьяна.

– В каком смысле? – поперхнулась я.

– Со всеми ведет себя одинаково – с герцогинями и прачками, – пояснила Татьяна.

Я только рукой махнула – пускай будет профессор Хиггинс!

– Не реви, – сказала Татьяна, протягивая мне стакан с холодным пивом. – Пей!

Я выпила.

– Ну? – произнесла Татьяна. – Что было дальше? Рассказывай! Давай про Елену.

– На тебе про Елену. Шикарно одета. Бриллианты. Прическа от классного стилиста. Про платье вообще молчу. По-моему, клюкнула от души – там был шикарный бар, народ принимал на грудь, не отходя от стойки. Все время хохотала и приставала к… А ты знаешь, кто там еще был? – вспомнила я.

– Кто? – Татьяна подалась вперед, ожидая очередного чуда. И дождалась.

– Хабермайер! – выпалила я.

– Как… Хабермайер? – снова ахнула Татьяна.

– Обыкновенно. Там был Ханс-Ульрих Хабермайер, – я шмыгнула носом и промокнула слезы салфеткой. – Среди почетных гостей.

– Не может быть! Не реви!

– Он всех загипнотизировал, поздравил с наступающим Хеллоуином и напустил летучих мышей!

– Какая гадость! Настоящих?

– Не знаю даже, – задумалась я. – Кажется, настоящих. Но потом они все исчезли. Когда зажегся свет. Оказывается, у него русские корни, – я всхлипнула.

– У него тоже? – Татьяна всплеснула руками. – Ничего не понимаю! Тоже из Якушкиных? Перестань реветь, тебе завтра на работу!

– Он не сказал. Мы почти не разговаривали, – я закрыла лицо ладонями и расплакалась окончательно.

– Натка, ты себе не представляешь, как тебе сказочно повезло! Такие люди! Видишь, цыганка сказала правду, – фальшиво радовалась Татьяна, изо всех сил стараясь отвлечь меня от мыслей о Жоре. – Черт с ним, с Жорой! – воскликнула она наконец. Анчутка снова дернул ухом, прислушиваясь во сне. – Немедленно перестань реветь! Смотреть противно! Да если бы меня бросили… Да я бы! Не знаю… Не стоит он твоих соплей!

Услышав последнюю фразу, я невольно рассмеялась… Вот уж точно – не стоит!

* * *

От барского дома осталось одно воспоминание. Увы. Три полуразрушенные стены с пустыми глазницами окон, остов разрушенного до основания правого крыла, край проваленной крыши, заросли сорной травы внутри и снаружи. На остатках крыши – глупая заблудившаяся березка. Шелестит желтыми мелкими листьями, радуется жизни, смотрит вниз на нас.

Тут не только бомбы, тут еще и местные жители постарались, растащили камень и балки – дармовой строительный материал. И мусор свалили, какие-то ящики, битое стекло. Лес вокруг – беззащитный, невинный, стыдливо прикрывающий руины и грязь.

Господин Романо не ожидал ничего подобного. У них в Италии, наверное, старые барские дома в порядке. Живет себе в них десятое или пятнадцатое поколение… Там и семейные часовни в порядке. Только нас разбросало по свету, и на местах старых родовых гнезд – сорняки, березки и битое стекло.

Мы молчали. Мы – господин Романо, наверное, впервые в жизни не знающий, что сказать, в своем кресле на колесах, которое верный оруженосец Гайко протащил по мягкой лесной тропинке к дому; директор музея Марина Башкирцева; Грэдди Флеминг; Клермон, увешанный кино– и фотокамерами, и я. Аррьета осталась в машине, запаркованной на лесной дороге неподалеку.

– Давай план поместья, – повернулся господин Романо к Флемингу.

Тот развернул рулон плотной бумаги, который держал в руках – стало видно, что это план дома. Положил на колени хозяину. Господин Романо, ткнув пальцем в парадный вход, спросил:

– Где это?

– Дом перестраивали, – сказала Марина, вглядываясь в план. – Парадный вход заложили, построили перегородки. Кажется, это с другой стороны.

– Нет, – отозвался Флеминг. – Парадный вход был в восточной части. Дом смотрел на восток. Прямо здесь. – Он подошел поближе к дому, старательно обходя кучи мусора. – Здесь было крыльцо, – он показал рукой. – Над крыльцом – козырек. Смотрите, след до сих пор виден! Вон, видите? По обеим сторонам крыльца – большие окна. Одно сохранилось… частично. Сколько лет дому?

– Закончен примерно в конце восемнадцатого века, – ответила Марина. – Но потом перестраивался несколько раз. Около двухсот, я думаю. Этот план, кстати, более поздний.

– Один из Якушкиных был очень интересным человеком… – заметил словно про себя господин Романо. – О нем упоминала Софи Якушкина. Правда, она не назвала имени. Середина девятнадцатого века примерно…

– Это который Якушкин? Масон, наверное? – предположила Марина. – Тогда это было раньше, скорее, начало века, а не середина.

– Масон? – переспросил господин Романо. – Действительно масон? Софи ничего об этом не говорит. Я имею в виду, не пишет в своем дневнике.

– Один из Якушкиных был масоном, – ответила Марина. – Хотя, может, это просто легенда. Была там какая-то громкая история с его женой. Она утонула в Магистерском озере. Кажется, покончила с собой. Мы думаем, что название озера произошло от возможного титула Льва Ивановича – он был Магистром Масонского ордена. Но это недостоверно. Его звали Лев Иванович, если это он, конечно. Видите ли, род Якушкиных – это один из местных дворянских родов, ничем особо не примечательный. Ничем особенным семья эта не… – Она вдруг осеклась, вспомнив, что господин Романо – последний представитель рода Якушкиных. – То есть я хочу сказать, что нам многое еще неизвестно… – попыталась она загладить оплошность. – Материалов много, будет что разбирать потомкам. Нет, вы не подумайте, у нас очень хорошая краеведческая коллекция. Я думаю, Лев Иванович Якушкин и человек, о котором упоминала ваша тетушка, – одно и то же лицо. Он, скорее всего, действительно был… был… масоном, и что-то еще там было, и жена утонула. Об этом ходили всякие слухи. У нас, между прочим, было много масонов. А Лев Иванович – фигура странная, я бы сказала, даже зловещая. Какая-то была еще легенда о его магических способностях. Еще он раскапывал курганы. Помните каменную бабу у нас в музее, скифскую? Это он ее раскопал. Курган до сих пор существует, но перекопан вдоль и поперек. Называется Черная могила. Сохранились его личные вещи, даже дневник. И картина.

– Картину не помню, – нахмурил брови господин Романо. – Ее среди экспонатов не было.

– Картина на реставрации, – смутилась Марина. – Да там просто невозможно ничего разобрать! Мрачная, очень темные краски, да и возраст… Лев Иванович жил… я думаю, он родился в конце восемнадцатого века, в последней четверти примерно, а умер уже после Крымской кампании. Прожив, таким образом… – Марина задумалась. – Около восьмидесяти лет. Или чуть больше. Значит, картине… примерно двести – двести пятьдесят лет. Она могла появиться еще до Льва Ивановича. То, что она хранилась среди его вещей, еще ни о чем не говорит.

– Софи Якушкина упоминает о какой-то картине, – вспомнил господин Романо. – А что там?

– Двойной портрет. Неизвестный человек и девушка. Подписи художника и названия тоже нет. Писал совсем неумелый художник, возможно, крепостной. Мужчина с длинной бородой, не то в шапке, не то в чалме. Лицо очень темное, только глаза отчетливо видны. Девушка – в глубине картины, на втором плане, лица не разобрать. Тонкая, маленькая, с красным шарфом, в бусах или колье. А о какой картине говорила ваша родственница?

– О «Портрете индуса», как его называли, он висел в кабинете, – принялся объяснять господин Романо. – Семейное предание гласило, что прибился к ним какой-то странный человек… лет сто назад, вполне возможно, во времена Льва Ивановича или несколько раньше. Молодежь подобными историями интересовалась мало. Софи лишь упоминает о том, что они, молодые люди, когда навещали дядюшку и кузенов – а это была, надобно вам заметить, очень большая и дружная семья, – потешались над картиной, уж больно страшна и неумело написана была! И потом – «индус»! Откуда у них тут взялся индус? Но дядюшка со странным упорством держал картину у себя в кабинете, придавая ей чуть ли не мистическое значение. Вообще, необходимо заметить, что дядюшка Софи был весьма необычным человеком с самым широким кругом интересов. Кстати, я уже упоминал – Софи писала, что он вывел какой-то необыкновенный горох, сладкий, крупный, и назвал его «Вавилон». Дядюшкин горох им подавали и на завтрак, и на обед, и на ужин. А они исподтишка бросались этим горохом. Тот горох, около часовни Якушкиных… Нельзя ли показать его специалистам?

Марина пожала плечами и пробормотала что-то вроде: да, можно спросить кого-нибудь, есть у нас тут общество садоводов.

– Да, так вот, – продолжал господин Романо, – дядюшка рассказывал, что их предок, хозяин картины, был известен в семье как человек очень образованный, начитанный, с разносторонними интересами. Даже немного чернокнижник и колдун. Похоже, речь идет об одном и том же человеке и одной и той же картине, а, Марина?

– Возможно, – Марина кивнула. – Вряд ли существуют две картины с «индусами». А наш Лев Иванович, о котором ходили всякие слухи, и человек из дневника вашей родственницы, я думаю, одно и то же лицо. Возможно, колдун, а не масон. Вещи, которые принадлежали Льву Ивановичу – табакерка, трубка… – Марина запнулась и замолчала. – То есть якобы принадлежавшие Льву Ивановичу…

– А почему решили, что это его вещи? – спросил Флеминг.

– Все эти вещи… и картина тоже лежали вместе с дневником Льва Ивановича в старинном ящике в запасниках музея уж и не знаю сколько лет, из чего было сделано заключение, что вещи принадлежали ему. То есть по дневнику. Вы же видели дневник, – она повернулась к Флемингу. Тот кивнул.

– А что в дневнике? – спросила я.

– Разные записи – про раскопки кургана, всякие археологические находки, про волка, который прибился однажды зимой, да так и остался… – стала вспоминать Марина. – Про купания в проруби на Крещение. Вообще-то, я не читала весь дневник – так, просмотрела только. Чернила совсем выгорели, почерк неразборчивый, со всякими завитушками. Читать очень трудно.

– Масон или колдун, – задумчиво произнес Флеминг. – И волк… тоже мистика! Волк-оборотень. А может, и то и другое – и колдун и масон!

– А жена не выдержала и покончила с собой, – добавила Марина. – Если муж колдун… какая радость? Но постойте, если его жена покончила с собой, откуда же дети? Кажется, у него были дети. В самом конце дневника детская ладошка, обведенная чернилами…

– Люди иногда женятся по несколько раз, – заметил Флеминг. – Вторая… или третья жена, скажем, не имела ничего против того, что муж колдун. Возьмите, например, Хабермайера! Тоже колдун. А какова популярность среди прекрасного пола!

– Разве он женат в третий раз? – спросила Марина.

Ей никто не ответил, и вопрос повис в воздухе. Флеминг ухмыльнулся – о, женщины с их вывернутой логикой, казалось, говорила его ухмылка. Господин Романо также позволил себе слегка улыбнуться. Гайко, погруженный в свои мысли, подпирал спиной дерево и внимательно рассматривал руины. Он не участвовал в разговоре и, видимо, даже не слушал. Клермон смотрел в сторону. На лице – брезгливость. Кучи мусора и какие-то развалины у черта на рогах никоим образом его не привлекали. Стоило ехать так далеко, думал Клермон, чтобы шляться по помойкам.

– Если это главный вход, то где же тогда была гостиная? И кабинет, где висела картина? – спросил господин Романо.

– Сейчас разберемся, – ответил Флеминг уже от дома. Осторожно пробираясь среди обломков, он подошел к уцелевшей стене. Помогая себе руками, поднялся на остатки фундамента и спрыгнул уже по ту сторону.

– Осторожнее! – запоздало закричал господин Романо.

Нам был виден Флеминг – голова и плечи, – бродящий внутри дома. Вернее, того, что от дома осталось. Я оглянулась – мне внезапно показалось, что в лесу, кроме нас, был еще кто-то. Шевельнулась ветка рядом. Но, как я ни всматривалась, никого не увидела – лес стоял безмятежный, полуоблетевший, изжелта-красный. Некстати разговоры о волках-оборотнях. Я поежилась…

Ни звука не доносилось из дома. Флеминга уже не было видно.

– Грэдди! – позвал обеспокоенно господин Романо. – Ты где?

Молчание в ответ. Ни шороха, ни звука, ни движения. Мы с Мариной переглянулись и придвинулись поближе к господину Романо и Гайко. Клермон демонстративно смотрел в сторону.

– Грэдди! – господин Романо повысил голос. – Что за ребячество!

– Кажется, есть! – голова Флеминга возникла в оконном проеме, и я с облегчением перевела дух. – Идите сюда!

И мы полезли через завалы. Гайко поднял господина Романо с коляски и двинулся за нами. Флеминг, свесившись со стены, руководил движением, указывая рукой, куда нужно ступать.

Внутри дома росла такая же высокая трава, как и снаружи. Только внутри зрелище сорной травы было еще печальнее. Проваленная каменная кладка пола, глубокие ямы, ведущие куда-то вниз, в подвалы, полные воды… Какой-то небольшой зверек – крыса, видимо, – метнулся из-под наших ног и исчез в дыре. Мы с Мариной дружно завизжали.

Флеминг стоял посреди бывшей гостиной, утопая в бурой траве, украшенный репейниками, как орденами.

– Здесь был камин, я думаю, – он указал на отметину, сохранившуюся на внутренней стене. Штукатурка отвалилась, и след от камина четко прослеживался.

– Откуда ты знаешь, что это камин? – спросил господин Романо, озираясь.

– Он указан на плане, – объяснил Флеминг. – Согласно масштабу, от главного хода через холл и гостиную до камина – около шести-семи метров. По отношению к камину окна должны быть вон там, что соответствует действительности. Больше ему негде быть. Но, с другой стороны, дом несколько раз перестраивался.

– А где, по-твоему, был кабинет? – спросил господин Романо.

– На плане кабинет – справа от вестибюля… по другую его сторону. Я думаю, вон там! – Флеминг махнул рукой. – Здесь, похоже, было одно из окон в сад, которое указано на плане. Тут еще сохранились несколько одичавших яблонь. Или чего-то еще, явно фруктового – я не садовник. – Он помолчал, рассматривая битое стекло и развороченную внутреннюю стену. – Здесь давались балы, – сказал через минуту. – Играла музыка, и танцевали красивые женщины. Окна в сад были открыты. А через вестибюль, в кабинете, висел портрет «индуса». Если дело было летом, то горели разноцветные фонарики в саду. А в день рождения хозяина… гм, вашего родственника, Джузеппе, масона и колдуна Льва Ивановича, даже устраивали фейерверк. Или в честь рождения наследника, чья ладошка в дневнике. А у его колыбели сидел, сторожа младенческий сон, большой белый волк.

Мы рассмеялись. Робкое лесное эхо ответило нам…

– Значит, здесь, – задумчиво произнес господин Романо. – Эти стены помнят историю семьи, от которой никого уже не осталось. Так проходит слава земная…

– Чувствуете трепет? – спросил Флеминг со странной интонацией в голосе. – Стены помнят историю вашей семьи, Джузеппе. Софи умерла, не оставив прямых наследников. Теперь вы – единственный хозяин этого дома. – Он сорвал стебель полыни, растер в ладонях, поднес к носу. – Родное пепелище… И что вы собираетесь с ним делать?

Он смотрел на господина Романо, и что-то было в его взгляде… предупреждение? Предостережение? Что-то носилось в воздухе, витало, осторожно помахивая крыльями. Мне казалось, я чувствую легкий сквознячок у себя на лице, что было неудивительно – где еще жить сквознякам, как не в таком месте? А может, прикосновение крыльев… Я провела рукой по лицу. Пальцы нащупали паутинку позднего бабьего лета, случайно залетевшую из леса и попавшую в заколдованное пространство мертвого дома. Мертвого? Я снова поежилась…

– Предлагаю подумать хорошенько, – произнес Флеминг, и я вздрогнула. – Прежде, чем предпринимать… какие-то шаги.

Господин Романо не ответил.

– Ой! – вскрикнула вдруг Марина. – Смотрите, кот!

К нам подходил, неторопливо и важно пробираясь сквозь траву, крупный черно-белый кот. Подойдя совсем близко, поднял морду, окинул нас янтарными глазами и мяукнул сипло, как будто спрашивал, кто мы такие и что нам здесь нужно.

– Это не кот, – сказал Флеминг. – Это бывший волк, прибившийся из лесу… Сторож.

– Ладно, дети мои, – подвел черту господин Романо. – Кот как кот, дом как дом. Дома, побывавшие под бомбежкой, как правило, выглядят безрадостно. Бедный дом… Вообще, должен заметить, что вещи, брошенные людьми, выглядят жалко. Человек придает смысл вещам, не правда ли, Клермон?

Клермон только пожал плечами. Ему было все равно.

– Я предлагаю, – продолжал господин Романо, – сделать пару снимков, а наш романтик Флеминг сравнит их с планом и определит наверняка, где был камин, а где – кабинет с картиной. Кстати, о картине. Мариночка, мы не могли бы увидеть картину… прямо сейчас? А потом приглашаю всех присутствующих на ужин. В любое место, которое вам нравится. Согласны, девочки?

Глава 20

Чудеса

Она цвела, как анемон,

Под лаской царственного друга.

Но часто плакал от испуга,

Умом царицы ослеплен,

Великолепный Соломон…

Игорь Северянин, «Рондели»

Володя Маркелов исчез. Без следа. Я несколько раз звонила ему, но мне так никто и не ответил. Соседка, прогуливающая толстого кота на поводке и в ошейнике, долго думала, а потом ответила, что в двадцатой живут какие-то новые люди, тут полно новых, кто сейчас дома – не знает, не видела.

– Правда, зайка? – обратилась она к коту. Толстый, как подушка, серый кот задрал голову кверху и ответил «мр-р-р», видимо, соглашаясь с хозяйкой. – Мы не видели! – повторила соседка.

Я поднялась к себе. Господин Романо и компания отправились в музей, а мне было приказано выбрать самое красивое из своих платьев и быть готовой к восьми часам – мы едем ужинать. Не куда-нибудь, а в «Английский клуб». А это вам не фунт изюму, как любит повторять Флеминг.


Почему, Наташа, «не фунт изюму», спрашивал Флеминг. При чем тут «фунт изюму»? Как это будет по-английски? «No kidding»[5], – неуверенно отвечала я. Поговорки, пословицы и вообще фольклор – это вам не учебник, где все как дважды два четыре. Это как жизнь, где дважды два часто пять или даже шесть…


Анчутка стоял на пороге, вытягивая поочередно лапы во все стороны – потягивался. Взъерошенный, с торчащими ушами, заспанный, он даже не обрадовался мне. Видимо, отвык. Что за радость от такой хозяйки, думал, наверное, Анчутка. Не играет со мной в кошки-мышки, не покупает игрушки, с утра до вечера на работе. И настроение тоже… все время плачет. И пьет пиво. Терпеть не могу пива! Бр-р-р!

Я взяла его на руки. Он не замурлыкал в ответ. Я испугалась. Может, заболел? Прижала к себе, он ткнулся холодным влажным носом мне в шею. Нос холодный – значит, здоров. Обыкновенная депрессия.

– Извини меня, Анчутка, – сказала я с раскаянием. – Я – эгоистка без стыда и совести, я занята только своими проблемами. Жорой занята, как будто это что-то изменит… Тебе не понять, тебя не бросали. Хочешь, давай спросим у Шебы, как нам жить дальше? Хочешь?

Анчутка замурлыкал и потерся головой о мою щеку.

Следующие минут двадцать мы болтали с Шебой о смысле жизни, а также о любви. Я сидела на полу, Анчутка – у меня на плече. Шеба, освещенная светом, падающим сверху, смотрела загадочно.

– Знаешь, где мы сегодня были? – спросила я. – В лесу, в старом поместье господ Якушкиных. Там теперь одни руины… и, честное слово, я не знаю, зачем Его Превосходительству это нужно. Ехать в такую даль, чтобы найти кучи мусора, разор и запустение. А взять фамильную часовню? Я никогда в жизни не была на заброшенном кладбище. Там только фильмы ужасов снимать… в этой часовне, и старинные памятники черного мрамора, как застывшие люди. Или привидения. Воображаю, как это выглядит ночью, при свете луны. Ужас! Зачем ехать было? Из-за любви к… чему? К семье? О которой он ничего не знал до смерти своей старой тетушки Софи? Или просто любопытство?

Шеба молчала, только смотрела непонятно. Что-то переменилось в ее облике. Я протерла глаза. Исчезла метла. Ручки Шебы в пышных рукавах с кружевными манжетами были расставлены в стороны. Пальчики правой сжаты, словно по-прежнему обхватывали древко метлы, но метлы не было. Казалось, она развела руками, словно хотела сказать:

– А может, не только любопытство…

– Ты думаешь? – спросила я, шаря взглядом по полу. Растрепанная метла лежала на полу у ножки торшера. Изжеванные красные прутики были разбросаны вокруг. Анчутка! Вот причина его странной задумчивости – отравился крашеными прутиками, дурачок! – Ты думаешь, здесь какая-то тайна? – спросила я Шебу. – Ты думаешь, господин Романо ищет клад? Ящик с дублонами? Фамильные бриллианты, зарытые поспешно в семнадцатом году? А тетушка Софи сообщила последнему представителю рода Якушкиных, куда нужно ехать и где копать? А почему только сейчас? А не раньше? Зачем ждать так долго?

Шеба чуть дернула плечиками. Ямочка на левой щечке обозначилась глубже.

– Опять тайна? Ты думаешь, тайна? Какие в наше время тайны… Все уже давно известно. А если неизвестно, то нужно всего-навсего заглянуть в Интернет. Кстати, ты не знаешь, куда пропал Володя Маркелов? Мы собирались в ночной клуб. Ты не представляешь себе, Шеба, какая у меня теперь работа. Это тебе не Банковский союз! Кроме того, я познакомилась с магом и волшебником Хабермайером. Ты должна его знать. Вы, маги и волшебники, все знакомы друг с другом. Удивительный красавчик! А я-то думала, все маги вроде Мерлина – маленькие, злые, с крючковатым носом. А может, он просто фокусник? Артист? А какая, собственно, разница? Какая разница, если я не могу отличить поддельных летучих мышей от настоящих?

Грэдди Флеминг… это секретарь господина Романо. Тоже ничего, но страшный сухарь. Настоящий английский стряпчий из романа Диккенса.

А Клермон! – Я рассмеялась. – Тонкий, нежный как цветок, вечно недовольный. Кроме того, у него хронический насморк из-за гостиничных сквозняков. Все время чихает. Вообще, странная команда у господина Романо, надо тебе заметить. Флеминг называет ее «форс-мажорный квартет». Теперь, говорит Флеминг, мы – квинтет. Это из-за меня. А господин Романо называет их всех своей семьей.

У Аррьеты прозвище Хунта. Флеминг просил никому не рассказывать. Но все, по-моему, и так знают.

Гайко – серб, кажется, или хорват, человек в себе, все время молчит, но выразительно смотрит и постоянно меняет позы, опирается о стену или дверной косяк всеми частями тела – то спиной, то плечом, то боком. Дружит с Флемингом. Они оба – демократический фланг команды, так сказать.

Клермон, оказывается, настоящий маркиз, дальний родственник господина Романо. Аррьета тоже намекала туманно на свое аристократическое происхождение. Не понимаю, почему Хунта. Очень красивая женщина, немного похожа на тебя. Но ты, Шеба, лучше.

А еще… знаешь, кого я встретила на приеме в мэрии? Ни за что не догадаешься! Держись за метлу, а то упадешь. Ах да, метлы-то и нет! Ладно, мы ее починим. Я сама чуть не упала, честное слово. Даже смешно. Хотя, если честно, ничего смешного тут нет. Там был Жора… Наш Жора! Помнишь Жору? Я тебе рассказывала…

…Нет, нет, я не собираюсь плакать. Разве сейчас плачут из-за любви? А вообще, даже непонятно: есть любовь в наше время или один секс? От любви – морока и сердечная боль. Жора сказал мне однажды… не помню точно… что-то вроде того, что секс всегда хорошо, но с женщиной, которую любишь, – это счастье! Не помню точно… он много чего говорил. Я думала, такие слова говорят только раз в жизни, а на самом деле он говорит это всем. Откуда я знаю? Да по одной простой причине – Жора не умеет молчать! И своей Елене, наверное, тоже говорит, какая она тонкая, удивительная, не такая, как другие. А она хохочет в ответ. Ржет как лошадь! И хлещет шампанское ведрами. И свадьба через месяц. И медовый месяц в Италии, в собственном поместье в Умбрии… Какое странное название – как мурлыканье… правда? Ни толп, ни шума, ни машин вокруг. Старый одичавший сад, старый каменный дом, увитый плющом, розы вокруг веранды, залитой утренним солнцем. Маленькая зеленая ящерица на перилах… Он обещал мне все это. Нет, не обещал, я кажется, увлеклась. Он говорил, что мне бы там понравилось… Это – обещание? Или нет?

Ладно, я знаю, что ты скажешь… Время – лучший врач, и все такое. Я знаю. Все я знаю. Послушай, я хочу спросить… а если бы тебя бросили? Ну… царь Соломон, например? Или еще кто-нибудь? Что бы ты сделала в ответ? Подсыпала яду в кубок? Отрубила голову? Высмеяла? Или закрыла глаза, вытерла слезы и осталась бы другом?

Я понимаю, тогда было другое время. Трудно требовать верности от мужчины, у которого двести жен и наложниц без числа. Ты подружилась с ним, о мудрая Шеба! Любовь проходит, к сожалению. Иногда очень быстро. Так что же мне теперь делать?

Молчишь? А что ж тут скажешь! Дурацкий вопрос. Татьяна считает, что нужно камнем в окно и гордо пройти мимо. У них в театре все на эмоциях. Прима вон выдрала пук волос у «комической старухи»: та ядовито пошутила – время идет, пора бы и таланту прорезаться. Старуха не осталась в долгу… и пошло-поехало. А вообще-то они дружат. Новый режиссер пытается создать атмосферу тепла и любви в коллективе. Он нравится Татьяне, хотя у него язва желудка. Она подкармливает его, таскает кастрюли из дома. Ну, ты же знаешь Татьяну…

Камнем в окно «Ягуара», а там Жора целуется со своей невестой и между поцелуями рассказывает ей, какая она необыкновенная. А она ржет в ответ.

Ты хочешь сказать, что если он променял меня на ржущую лошадь, то он просто дурак? Я знаю! Мы с ней не можем нравиться одному и тому же мужчине… Но, с другой стороны, Татьяна считает, что они всеядные… как правило. Так говорила одна умная девушка из американской пьесы – «всеядные шовинистические свиньи-мужчины». В твое время, Шеба, так не говорили. Женщинам в твое время просто не пришло бы в голову так сказать. Очень выразительно, правда? И сразу все понятно. Но нисколько не легче. А может, мужчины тогда были другими?

Скажи мне, пожалуйста, Шеба, почему, несмотря на то, что он меня бросил, унизил, растоптал… стоит ему позвать меня, и я все брошу и полечу к нему? Где моя человеческая гордость? И женская? Ничего не понимаю. Ни-че-го. Я все время думаю о нем. Я хватаюсь за телефонную трубку и если не звоню ему, то только из трусости. Мне кажется, он сразу же догадается, что это я. Даже если я буду молчать в трубку. Тем более, определитель номера…

…Я помню его словечки, Шеба. Он придумал мне имя… Нута! Представляешь? Нут – богиня неба у древних египтян, ты должна знать. Он говорил, я светлая… Нута. Он что, всех Наташ называет Нутами? Приготовил заранее на все случаи жизни, а я уши развесила, ах, штучная работа, ах, он не такой…

Шеба… послушай… В твое время были всякие… ну, всякие приемы, магия, чародейство, приворотные зелья, все такое. Стоило брошенной женщине пойти к магу и попросить, как неверный любовник тут же возвращался. Маг всякими травами или усилием воли возвращал неверного возлюбленного. А ты… ты умеешь?

А если умеешь, то… не могла бы сделать так, чтобы… Жора вернулся?

Шеба молчала, глядя на меня со своей обычной полуулыбкой. В глазах не черти, а как бы легкая грусть, понимание и жалость. Дымка и поволока – задумалась. Свет вдруг, мигнув раз-другой, погас, и наступила темнота. Я почувствовала мгновенный острый укол предчувствия в сердце. Анчутка вцепился когтями мне в руку и взвыл сипло. Разве кошки боятся темноты? Свет зажегся так же внезапно, как и погас…

* * *

А тем временем господин Романо, Флеминг и Клермон сидели в уютном кабинетике директора музея Марины Башкирцевой и рассматривали картину, лежавшую на письменном столе. Гайко повез Аррьету на шопинг. Картину принес муж Марины, известный в городе художник-портретист Николай Башкирцев, который собирался ее реставрировать, но все руки не доходили. Это был длинноволосый молодой человек с выпуклыми карими глазами, которого господин Романо сразу же окрестил Николо. Переводила жена художника, она же директор музея прекрасная Марина Башкирцева.

– …а кроме того, – солидно говорил Коля, – никакой художественной ценности это полотно не представляет, можете мне поверить как профессионалу. По-человечески интересно, кто этот тип, – вот и все! Какой-то не то цыган, не то индус. И женщина… тоже весьма странная, необходимо заметить. Что-то в ней… даже не знаю, как сказать… – Коля задумался на миг.

Все взглянули на Марину. Марина, запинаясь, перевела.

– Что-то в ней, я бы сказал, не то, – продолжал Коля. – Сильно не то. А что именно – не пойму. Непонятно, почему она сзади, словно в тени, хотя картина и так достаточно темная. Обычно композиция строится горкой, от более низких предметов на переднем плане к более высоким на заднем. Уж если эту женщину почему-то поместили сзади, то нужно было подставить ей скамеечку… или стул. Чтобы она стала повыше. Помните старинные фотографии – отец семейства сидит, жена стоит справа, дети за спиной. Или оба родителя сидят, а сзади, над головой – дети. Это правильно. А здесь почему-то наоборот.

Марина остановила мужа рукой и стала переводить. Возможно, переводу ее не хватало Колиной образности, но смысл она передавала точно.

– Теперь возьмите мужчину. – Коля взмахнул рукой. – Лицо у него, смотрите, – он ткнул пальцем в картину, – очень темное из-за бороды. Он просто прячется за этой бородой. А глаза очень выразительные, светлые белки. Борода и глаза, больше ничего нет. Чуть видны лоб и скулы. И головной убор необычный… похоже на чалму, но опять-таки очень неясно и лишь угадывается. Я думаю, это все-таки чалма. Чалма объясняет, почему ваша родственница называет картину «Портрет индуса». Дальше. Тут трудно разобрать… – Коля приподнимает картину так, чтобы на нее падал свет. – Трещин много, полотно хранилось, видимо, в сыром помещении. Верхний слой сильно пострадал. Откуда взялся индус – это по Марининой части, это пусть она вам объяснит. Может, в дневниках этого… масона и колдуна, чья жена утопилась в Магистерском озере, объясняется. Но читать трудно, чернила почти полностью выцвели. Я пробовал. Меня тоже зацепило в свое время, откуда тут у нас индус. Но не потянул. Поверите, просто невозможно читать. Да еще и язык старинный, всякие словечки непонятные, буквы, твердые знаки везде, яти всякие, завитушки. Тут шифровальщик нужен. – Коля откинул назад длинные волосы и уставился на господина Романо своими выпуклыми круглыми глазами.

– Почему она такая маленькая? – спросил Флеминг. – Искаженные пропорции? Или, может, это ребенок?

Коля вопросительно взглянул на Марину. Марина перевела.

– Я тоже обратил внимание, – признался Коля. – Я думаю, художник был самоучкой. Неудачная композиция, невыразительные лица… Особенно у женщины. Искаженная перспектива.

– А может, таков был замысел? – предположила Марина. – Даже если он и был самоучкой, кто-то же заказал ему этот двойной портрет – сам Лев Иванович или другой человек, и заказчик велел расположить людей именно так.

– Не обязательно, – заметил Флеминг. – Можно также предположить, что художник никогда не видел этих людей. Ему велели написать их… по словесному портрету, так сказать. Поэтому лица у них такие невыразительные. Лишь глаза у мужчины пронзительные, со светлыми белками. Как будто его глаза – самое яркое воспоминание того, кто велел написать картину. О мужчине он хоть что-то помнил, а о женщине ничего… разве что красный шарф и колье.

– Браво, Грэдди! – воскликнул господин Романо. – Прямо детективный роман! А ведь не дознаться уже, все ушло. А вообще, необходимо заметить, что подобные истории и странные, необъяснимые события часто вдохновляют писателей и художников. Правда, Николо?

– Тайна влечет, – уронил Флеминг. – Она толкает людей на поступки… разного свойства.

– Ты это осуждаешь? – спросил господин Романо, остро глядя на своего секретаря.

– Пусть прошлое хоронит своих мертвецов, – ответил Флеминг, шутливо поднимая руки вверх, словно сдаваясь. – Я не судья брату моему…

– Можно сфотографировать картину при разном освещении, – вдруг сказал Коля. – Если техника классная. И посмотреть, что получится.

– Клермон! – позвал господин Романо. – Сможешь?

Маркиз недовольно кивнул и стал расчехлять камеру.

– Ты знаешь, Грэдди, кто делает открытия в науке? – спросил вдруг господин Романо.

– Я – за профессионалов, – ответил Флеминг, нисколько не удивившись вопросу патрона – видимо, был уже знаком с ходом мысли хозяина.

– Открытия совершают невежды, – изрек господин Романо, поднимая указательный палец. – И знаешь, почему, Грэдди? – Он подождал немного, но так как ему никто не ответил, ответил сам себе: – Они просто не знают, что это невозможно. Это шутка, конечно, но, как и во всякой шутке, в ней изрядная доля истины. А кроме того, у невежды непредвзятый взгляд. Он парит, как орел, высоко в небе, охватывая сразу много, как и всякий дилетант, в то время как настоящий ученый, узкий специалист, как мышь корпит над одной-единственной темой, не обладая ни фантазией, ни достаточным количеством информации для того, чтобы связать воедино несвязуемые на первый взгляд явления и понятия.

– Я уже это слышал, – ответил Флеминг. – И не раз. Да здравствуют невежды! Воображаю, что стало бы с миром, если бы им управляли невежды.

– Дорогой Грэдди, ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что миром управляют… вежды! – живо вскричал господин Романо. – Поверь мне, старой дипломатической лисе, что те, кто нами управляет, зачастую и понятия не имеют о том, что делают и куда тащат свою страну. А здравый смысл и в страшном сне им не снился. Миром управляют не умные, а сильные, жадные, не боящиеся принимать решения. Один умный человек сказал, что миром управляют идиоты и безумцы. Умение принимать решения – основное качество любого лидера. Главное, не стоять с растерянной физиономией перед толпой, а с ходу принять решение – и… пусть история нас рассудит! Это вам, судейским, нужны всякие крючкотворства, свидетельства, ваши весы вечно колеблются туда-сюда… вы никогда ни в чем не уверены!

– В отличие от принимающих решения политиков, мы, судейские, знаем цену человеческой жизни, – заметил Флеминг.

Клермон меж тем щелкал камерой, снимая картину с «индусом» в разных ракурсах. Марина включила люстру, настольную лампу, а Коля притащил из чулана парочку юпитеров на треногах. Кабинет был залит беспощадно-ярким светом. Изображенные на картине «индус» и девушка не стали видны отчетливее, полотно по-прежнему оставалось тускло-черным. Оно словно поглощало свет…

Глава 21

Кофе вдвоем

Как бред земли больной, туманы

Сердито ползают в полях,

И отстраданные обманы

Дымят при блеске лунных блях.

Игорь Северянин, «Октябрь»

Во второй половине дня пошел дождь. Мелкий и надоедливый, он сеялся с серого неба холодными колючими каплями. Потом дождь стих, и город стало заволакивать легким туманом. Туман, как дым, клубился у тротуаров, отчего казалось, что люди не шли, а летели невысоко над землей. Туман скрадывал шаги и приглушал голоса. Автомобильные фары разрезали туман на длинные колеблющиеся полосы…

Я неторопливо шла по улице. Гайко предложил отвезти меня домой, но я отказалась. Что дало Флемингу основание пошутить, будто бы за углом меня ожидает поклонник, и мы пойдем бродить по мокрому городу. Очень романтично.

Мне все время казалось, что он подтрунивает надо мной. С Гайко все ясно – он мне симпатизирует. Аррьета благосклонна. Господин Романо относится по-отечески и с любопытством. Клермону плевать. А Флеминг… Ироничен, сдержан, немногословен. Ничему не удивляется. Не удивился даже моему признанию про чужое платье. И даже потом ни о чем не спросил. А я тоже хороша… такое ляпнуть! От растерянности чего не скажешь.

Мне нравится дождь, это моя стихия. Мы все такие же дикари и язычники в душе, как и тысячи лет назад, иначе почему погода так влияет на нас? Говорят, самое большое количество самоубийств в декабре… Уже середина осени, а холодами и не пахнет. По-прежнему тепло. Вот раньше в это самое время… Глобальное потепление, доигрались!

Вдруг порыв неизвестно откуда взявшегося ветра почти вырвал зонт у меня из рук. Качнулись и зашумели молодые деревья вдоль тротуара. Новый порыв вывернул зонт наизнанку, сдернул, как шкурку, яркую ткань с металлических ребер и понес нас обеих вдоль улицы. Я не успела и глазом моргнуть, как в следующий миг зонт, вырвавшись из рук, взлетел в воздух и с размаху упал на каменные плиты тротуара. Упал, распластался и остался недвижим. Уф! Растерянная, я застыла посреди улицы. Ветер унесся куда-то, и снова наступила тишина.

– Как печально, когда умирает зонт, – произнес кто-то рядом по-немецки.

Я вздрогнула и резко обернулась. Хабермайер, высокий, в черном плаще и широкополой черной шляпе, склонив голову, стоял сзади. Он появился совершенно бесшумно, словно прилетел с ветром.

– Вас ветер принес? – спросила я.

– Да, – ответил он серьезно. – Я люблю летать.

«А где метла?» – хотела спросить я, но вовремя прикусила язык.

– Мне не нужна метла, – ответил Хабермайер. – Метла – это… фольклор. Это необязательно.

– Вы читаете мысли?

– Ну, что вы, – он приложил руки к груди, – никогда бы себе не позволил. Просто ваш вопрос написан у вас на лице. Маленькая наблюдательность, вот и все. Вы не против, если я вас немного провожу?

– Вы уверены, что нам по дороге?

– Уверен, – Хабермайер улыбнулся, блеснули зубы. – Я люблю бродить под дождем. Вы тоже, как и все Водолеи.

– Откуда вы знаете… – начала было я и осеклась. Он начинал пугать меня. Вряд ли наша встреча была случайной.

– Не бойтесь меня, Наташа, – сказал он, останавливаясь и касаясь рукой моего плеча. – Я не причиню вам зла. Да и никому другому. Я добрый волшебник, честное слово!

Он так это сказал, что я невольно рассмеялась.

– Вы не наводите порчу? – спросила я.

– Упаси боже! – вскричал Хабермайер, отступая в ужасе. – Что за мысли? Зато я могу вытащить у вас из кармана большую шоколадную конфету.

– У меня в кармане нет большой шоколадной конфеты, – ответила я, смеясь. Мне стало вдруг удивительно легко. Я сунула руку в карман и нащупала там что-то… что оказалось длинной конфетой в хрустящем фантике. Я изумленно уставилась на конфету. Она была похожа на золотую рыбку. «Маrzipan» – было замысловато выведено в красной виньетке.

– Это интереснее, чем читать мысли, – сказал Хабермайер. – У вас сейчас такое лицо…

Я вертела в руках марципан, не зная, что сказать.

– А знаете, что такое «марципан»? – спросил Хабермайер.

– Конфета?

– Сейчас – да, много миндаля, сахара и взбитых сливок. А когда-то это был хлеб. Хлеб Марка… Был однажды в городе Любеке пекарь-подмастерье по имени Марк. А хлеб по-латыни «panis». А вместе – марципан. А знаете, почему Марк придумал такой прекрасный хлеб?

– Почему?

– Он влюбился в дочку хозяина и попросил ее руки. А хозяин сказал: придумай хлеб, какого еще не было на свете! Удиви меня. Марк думал несколько дней. Днем думал, а ночью пек… Но ему все не нравилось. Наконец он придумал совершенно замечательный хлеб! И хозяин отдал ему руку своей дочери. Марципан – это хлеб, сладкий как любовь.

– Красивая история, – я понемногу приходила в себя.

– Красивая. Знаете, Наташа, этот Марк был моим прадедушкой.

– Правда?

– Правда! Мы, Хабермайеры, уж если полюбим, то можем весь мир опрокинуть вверх дном. Или придумать необыкновенный хлеб.

Хабермайер смотрел на меня смеющимися глазами. Шутит? Я тоже рассмеялась.

Мы неторопливо плыли в тумане. Автомобили, освещая нас фарами, проносились мимо. Встречные люди обтекали, как большие рыбы. Хабермайер горой возвышался рядом, и болтали мы о всякой ерунде. Он рассказывал о себе – о маленьком мальчике, который страшно любил цирк и фокусников, бегал в библиотеку за книжками про всякие фокусы, а потом выступал на школьных вечерах.

– Мама пошила мне черный атласный плащ, – рассказывал Хабермайер. – Я сам налепил на него звезды. А цилиндр мы купили в магазине.

– А вы не устали от кочевой жизни? – спросила я.

– А вы когда-нибудь кочевали? – спросил он в ответ.

– Нет, но мне кажется, я бы так не смогла. Каждый день новый город…

– Или страна!

– Или страна. Чемоданы, гостиницы, все чужое. Нет!

– А я не представляю себе, как можно долго сидеть на одном месте. Дом у меня есть. Даже небольшой замок, в Австрии, в горах, рядом с городком Земмеринг. Может, когда-нибудь я осяду там. А сейчас меня как будто что-то толкает. А кроме того, в каждой стране своя культура магии. Так что мои поездки – это один бесконечный… семинар. Я учусь, Наташа.

– Я не волшебник, я только учусь, – сказала я.

– Что? – не понял Хабермайер.

– Это из одного старого фильма-сказки, там был начинающий волшебник, и у него не всегда получалось…

– Бывает, – серьезно ответил Хабермайер. – Мы многого еще не знаем. Или забыли.

– Почему люди забывают?

– По разным причинам. Умер хранитель тайны, в пожаре погибла библиотека, землетрясение уничтожило монастырь. Или целая страна опустилась на морское дно. И пропало знание. Остались только неясные воспоминания, легенды и сказки. Вы не очень спешите?

– Не очень, – не сразу ответила я – уж очень резок был переход.

– Тогда приглашаю вас на чашечку кофе.

«Завлекает», – сказала бы опытная Татьяна.

«Красиво завлекает», – поправила бы я.

«Все они красиво завлекают, – ответила бы Татьяна. – Вот мы ставили одну пьесу…»

«Ладно, – ответила бы я, – то пьеса, а это жизнь!»

«А в чем разница? – не сдалась бы Татьяна. – Все пьесы берутся из жизни!»

«Ну, значит, сегодня я героиня пьесы, – отвечаю я. – И завлекает меня не кто-нибудь, а маг и волшебник Хабермайер!»

«Осторожнее! – вскрикивает Татьяна. – Он может превратить тебя в… летучую мышь!»

«Ну и пусть! – отвечаю. – Буду прилетать по ночам, стучать лапой в окно и пугать тебя».

– Наташа! – окликает меня Хабермайер. Мы стоим посреди тротуара, он с улыбкой всматривается в мое лицо. – Где вы?

– Я подумала, что вы можете превратить меня в летучую мышь! – выпаливаю я.

– Почему именно в летучую мышь? Можно… во что-нибудь другое.

– Правда?

– Конечно. Вы только скажите, – он смеется.

– Я подумаю, – отвечаю я.


…Мы сидим в укромном уголке ночного клуба «Белая сова». Еще рано, народу немного. Нет «живого» оркестра, программа начнется не скоро. Играет едва слышная музыка. На потолке медленно кружится зеркальный разноцветный шар. Лицо Хабермайера меняется – в синем свете он загадочен, в зеленом – угрюм, в красном… опасен? Глаза синие, почти черные, в искрах. Колдует уже или только готовится? Я испытываю полуобморочное азартное чувство ожидания, мне жарко, и кажется, что кружится зал, а мерцающий шар под потолком висит неподвижно.

Метет разноцветная метель. Лицо Хабермайера вспыхивает… красным, зеленым, синим, и снова – красным, зеленым, синим, а глаза уже черные… из них вылетают серебряные искорки, на миг повисают в воздухе и медленно гаснут…

Примерно так я чувствую себя после шампанского.

– Вы действительно колдун? – спрашиваю я, нарушая затянувшееся молчание.

Он пожимает плечами:

– Я – маг. Но можно и колдун. Я не против.

Шутит? Я пристально смотрю на Хабермайера, но он серьезен, даже слишком.

– А кто такие «маги»?

– Маги… – повторяет Хабермайер. – Маги – это фокусники. В черном халате и колпаке. Страшно любят выступать на ярмарках. – Он помолчал, улыбаясь, заглядывая мне в глаза. – Ну, а если серьезно… Маги – это древний народ с тайным учением. Кочевники. Они забредали в разные уголки планеты. Великий пророк и учитель Заратустра, Гермес Трисмегист, скандинавский Один – все они были магами. Халдейские маги – в Вавилонии, Шумере, Урарту – оставили богатейшее наследие, только ключ утерян. Они были и на Южном Урале, археологи недавно открыли там странный город, ни на что не похожий… В Индии, Китае. Иногда маги были царями. Маги правили в Этрурии, на Крите, в Персии. Они пророчествовали и наказывали врагов чумой и пожарами, и были неуязвимы… почти. – Он серьезно смотрел на меня, и я не знала, верит ли он сам в то, о чем говорит. – Но… все конечно в мире, Наташа, – вздохнул Хабермайер. – Все проходит. Случались бунты – терпение народа не бесконечно, а недостаток всякого правителя в том, что наступает момент, и он теряет связь с реальностью. Магов свергали в конце концов. В Персии в память победы над черными колдунами даже праздновали «магофонию»… каждый год в конце октября.

– Хеллоуин?

Хабермайер улыбается и кивает.

– А… кто они?

– Кто такие маги? – переспрашивает он. – Точно никто не знает. Возможно, уцелевшие жители Атлантиды. Ходят слухи… – Он снова усмехнулся, словно давая понять, что шутит. – Ходят слухи, что магия в те времена была абсолютно естественна, люди могли летать или перемещаться в пространстве… запросто. Магия была религией. Знаете, Наташа, религии, которые мы называем ложными, некогда были истинными. Геродот много писал о магах и магии. Что такое магия? – Он подождал немного, но я молчала, и он ответил себе сам: – Если коротко – это особые приемы, заклинания и формулы для достижения цели, часто не самой светлой, чего уж греха таить. Например… – он пристально смотрит на меня, улыбаясь своей чуть неровной улыбкой. – Например, возвращение неверного любовника… или погибель соперницы…

Я вспыхиваю.

– Это в бытовом плане, – продолжает Хабермайер, делая вид, что не заметил моего замешательства. – А можно ведь и мирового господства захотеть!

– А вы хотите мирового господства? – спрашиваю я.

Хабермайер не спешит отвечать, задумывается. Скользящий все быстрее свет – красный, синий, зеленый – придает его лицу гротескно-трагический вид, оно кажется изваянным из камня. Хабермайер больше не улыбается и словно смотрит внутрь себя. Наконец произносит:

– В наше время это было бы несколько затруднительно – сильные страны, много оружия… наука тоже не стоит на месте. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Но, в принципе, можно было бы попробовать.

Я рассмеялась:

– И что же мешает?

Он не отвечает. Искры из его черных глаз касаются моего лица, и я чувствую легкие горячие уколы…

– Совсем немного, – говорит Хабермайер наконец. – Самая малость…

Он накрывает теплой ладонью мою руку.

– Когда-то, – начинает он неторопливо, – жила-была маленькая девочка. Две косички с красными бантиками. Хорошая девочка. Она очень любила шоколадные конфеты. Однажды она взяла без спроса шоколадку из портфеля другой девочки. Другая девочка стала плакать. – Хабермайер говорит короткими, словно из детской книжки, фразами, делая длинные паузы. – Учительница стала кричать и потребовала открыть портфели. Наша девочка с красными бантиками…

Меня обдает жаром. Эта шоколадка стала кошмаром моей жизни на долгие школьные годы. Учительница ходила по рядам, заглядывая в наши портфели, я держалась за парту так, что побелели пальцы – боялась упасть, а шоколадка медленно таяла во внутреннем карманчике школьного платья.

– Наташа, – говорит Хабермайер, поднося к губам мою руку, – я не хотел вас обидеть. Все в жизни относительно. Это был урок, и просто удивительно, что такой маленький человек… сколько вам было? Шесть? Семь? Просто удивительно, что вы помните это до сих пор и до сих пор стыдитесь. Дай бог каждому из нас такой высокой… планки. Это к вопросу о власти над миром.

– Как вы это делаете? – спрашиваю я, понемногу приходя в себя.

– Это такая мелочь, – отвечает он. – Я еще и не то могу! Хотите?

– Нет! – почти кричу я. – Больше не нужно.

Он наклоняется вперед, пристально смотрит мне в глаза. Разноцветный шар на потолке прекращает кружение, шум зала отодвигается, люди застывают в нелепых позах – кто с поднятыми руками, кто привстав со стула, кто поднеся рюмку ко рту. Время словно замирает на миг и тут же снова продолжает течение – я слышу его легкий шелест в ушах… И новый легкий и нежный звук – порыв ветра пригибает верхушки луговых трав… Жужжит бархатный шмель – у него блестящие глаза-бусины и надутые щеки… Голубая крошечная бабочка опускается на желтый цветок… На крыльях едва заметные оранжевые разводы… шевелятся длинные усики… Внезапно оглушительно застрекотал кузнечик… Надо мной голубое небо, вдали у горизонта – невесомое белое облачко… Мир звенит… Звенят серебристые узкие листья ив… Пахнет рекой… Скрип телеги… и сразу же запах сена… под дых… сладкий, тонкий, терпкий… луговая мята, донник, полынь… Боль в глазах… я, кажется, плачу…

…Я открываю глаза и оглядываюсь. Перевожу дух. Людей в зале, кажется, прибавилось. Музыканты рассаживаются на подиуме… Смех, голоса… Шар на потолке кружится быстрее. Лица мелькают – зеленые, красные, желтые. За соседним столиком ссорится какая-то пара – изящная маленькая девушка и крупный парень с длинными волосами, кажется, по-французски…

Мои руки все еще в руках Хабермайера…

– Хотите, скажу, о чем вы думаете сейчас? – спрашивает он.

– О чем? – я пристально всматриваюсь в его лицо.

– Вы думаете, почему мы так мало ценим… то, что дается даром – иди и бери… Почему в своей суете мы ценим совсем другие вещи?

– И зачем нам господство над миром? – добавляю я.

Он отводит взгляд. И вдруг, как гром небесный, резкий громкий голос над нашими головами:

– Нет, ты только посмотри на них! Сидят как два голубка, воркуют!

Мы вздрагиваем. От неожиданности я выдергиваю руки из рук Хабермайера. У нашего столика стоят Жора и Прекрасная Елена…


– И что было дальше? – спрашивает, понукая меня, сгорающая от нетерпения Татьяна.

Мы сидим у меня в кухне. Татьяна принесла торт. В отличие от меня, она не покупает торты, а печет сама. Песочный торт – томный, пышный, обсыпанный ванильной сахарной пудрой, лежал… Да нет, не лежал он. Он… даже не знаю, как описать… Возлежал? Располагался? Это великолепие располагалось на парадном блюде от кофейного сервиза, дедовском военном трофее – овальном, шоколадно-коричневом, с богатым, удивительно тонким, золотым орнаментом. Черносливины торчали из торта, как мидии из речного дна, а внутри вместо косточек – толченые грецкие орехи в малиновом сиропе. «Порнография, а не торт», – сказал бы одноклассник и друг отца, дядя Пьер Крещановский. Все, что выходило за обычные рамки, он называл порнографией. «Не контрольная, а сплошная порнография», – говорил юный Пьер, разворачивая тетрадку с двойкой. Это из воспоминаний отца. «Ну и погодка! – жаловался он, изрядно постаревший, стаскивая с себя мокрый плащ. – Порнография, а не погода!» Это уже из моих.


…Прекрасная Елена висла на Жоре… военным трофеем. Сверкали зубы в улыбке, сверкало серебряное платье, открытые плечи и грудь. Жора стоял столбом, молчал. Радости на лице не читалось. «Порнография, однако», – сказал бы дядя Пьер.

– Прошу вас, – Хабермайер привстал со стула. – Присоединяйтесь!

– С удовольствием! – захохотала Елена. Жора выдвинул стул, и она, не глядя, плюхнулась. – А мы из «Английского клуба», – объявила она. – День рождения папочки, скукотища страшная. Одно старье. Мы и сбежали! «Белая сова» тоже не бог весть что, но сойдет. А тут вы! Повезло, правда? – Она взглянула на Жору. Тот неопределенно кивнул. Ему было не по себе. Блестящего, ловкого, разговорчивого Жору словно подменили. Он по-прежнему не смотрел на меня. – А вы действительно можете предсказать будущее? – спросила Елена Хабермайера.

– Могу, – ответил серьезно Хабермайер. – Вот только что Наташе предсказал… – Он говорил по-русски медленно, тщательно подбирая слова. А говорил, что знает всего несколько фраз. Темнила!

– Инте-рес-но, – протянула Елена, мельком взглядывая на меня. – И что же у Наташи впереди?

– У Наташи большое будущее, – ответил Хабермайер.

– И большая любовь? – вызывающе спросила Елена. Она говорила обо мне, не глядя на меня, словно меня здесь не было вовсе. Неужели знает о нашем скоротечном романе? Жора рассказал? Бросил к ногам новой возлюбленной историю прежней любви? Боже, как пошло!

– Да, – ответил Хабермайер, встречаясь со мной глазами, посылая мне серебряные искры. – И большая любовь тоже. В жизни Наташи большие перемены… на подходе.

– Большая любовь – это хорошо, – отозвалась Елена. – Рада за нее. А вы можете… вернуть любовь? – вдруг спросила она.

– Могу, – ответил Хабермайер.

– Елена, – Жора положил руку на ее плечо.

– Не мешай! – Она стряхнула его руку. – А мое будущее предсказать можете?

– Могу, – ответил Хабермайер. Он уже не улыбался.

– Наша свадьба через две недели, – сказала Елена. – А вы можете увидеть нашу виллу в… как называется это место? – Она пощелкала пальцами. – Где-то в Италии. Гоша говорит, все увито розами, и дом… вообще-то, это старинный замок, ему чуть ли не пятьсот лет. Разумеется, начинка новая, все удобства («Евроремонт!» – судорожно хихикнул кто-то внутри меня.) Тебе, говорит, понравится! Расскажите про меня, Ханс-Ульрих… – Она дернула головой, откидывая назад волосы, наклонилась вперед, заглядывая ему в глаза, и протянула левую руку ладонью кверху…

К нам спешил, лавируя между столиками, рослый официант. Елена заказала шампанского. Для всех. Жесткий, резкий, самоуверенный голос – она знала, как разговаривать с прислугой! И денег у нее было… немерено.


– А вы мне нравитесь, Наташа, – сказала Елена вдруг ни с того ни с сего, хватив шампанского. – У вас, наверное, масса поклонников. В вас чувствуется хватка.

– Хватит пить, – сказал Жора, пытаясь отнять у нее бокал.

– Ты думаешь, я пьяна? Ничуть! Я права насчет поклонников, Наташа? – В голосе ее звучала неприятная настойчивость.

– Права, – ответила я, с улыбкой глядя на Хабермайера. Он протянул руку, словно хотел погладить меня по голове, но передумал на полпути и убрал.

– У меня тоже много поклонников, – сказала Елена. – Просто рвут на части. – Голос у нее был, как у обиженного ребенка. – Пошли танцевать! – закричала она вдруг, хватая за руку Хабермайера. Тот неторопливо поднялся, и они ушли. Мы, не сговариваясь, бесконечно долго смотрели им вслед, не зная хорошенько, что сказать.

– Извини ее, – выдавил, наконец, из себя Жора. – Шампанское для нее просто катастрофа. – Он помолчал, не глядя на меня, словно решаясь. Решился, наконец, и спросил: – Этот Хабермайер… вы что, встречаетесь?

Я кивнула. А что было отвечать?

– Ты меня ненавидишь?

– Я тебе благодарна.

– За что? – изумился он.

Я пожала плечами.

– Ты был… – я задумалась на миг, – как предвестник перемен. Я ушла из Союза, встретила господина Романо, Ханса-Ульриха…

– Когда нас бьют женщины, мы самые битые собаки в мире, – сказал Жора, возя пальцем по винному пятну на скатерти. – Ты… уедешь с ним? – Он изо всех сил старался, чтобы голос звучал небрежно, но безуспешно. Голос выдавал Жору с головой.

– Да, – ответила я, испытывая мстительное чувство радости и желание причинить ему боль. – А ты с Еленой? После свадьбы – на свою виллу с евроремонтом, увитую розами? В Умбрии, кажется?

Жора побагровел – это было заметно даже в скользящем свете волшебного фонаря.

– Нута… – произнес он, и душа моя перевернулась.

– У тебя красивая невеста, – я притворилась, что не слышу. – И богатая, наверное. – Я уже не знала, кому причиняю больше боли – себе или ему. – Совет вам да любовь!

– Ты понимаешь, – начал он. – Так получилось… Мы когда-то встречались… Потом Елена вышла замуж… неудачно…

– Понимаю, – ответила я. – Что ж тут непонятного! Дело житейское. – Я чуть не ляпнула о городских бензоколонках в качестве приданого, но, к счастью, удержалась и сказала только: – У нас с Хабермайером тоже… так получилось.

– Куда вы теперь? – выдавил он из себя.

– Сначала в Лондон, потом в Канны. Потом – не знаю. Мир большой. Может, к вам забредем – в Умбрию, на денек. Ханс-Ульрих кочевник в душе…

Меня несло, лихорадило, и я, кажется, уже начинала верить, что все так и есть.

– Даже не представляю себе, как смогу… каждый день новые города, страны, гостиницы. Но, если любишь человека… – голос у меня прервался – кажется, я все-таки хватила через край. – Все сможешь… для него. Правда… Гоша?

Он кивнул, но как-то неуверенно. Блестящий Жора был не похож на влюбленного, с нетерпением ожидающего дня свадьбы…


– И что было потом? – тормошила меня Татьяна. Она отрезала новый большой кусок торта, положила мне на тарелку. – Ешь! – Подумала, выковыряла неприлично пузатую черносливину из центра торта, положила сверху и повторила: – Ешь!

– Больше не могу! – ответила я. – Дай отдышаться. Потом не было ничего. Они вернулись… Прекрасная Елена и Хабермайер, и начались всякие пустопорожние разговоры. Жора молчал. Елена щебетала за двоих, даже за троих, и приставала к Хабермайеру. Веселая девушка. Знаешь, я где-то читала, что японцы женятся на разговорчивых женщинах, чтобы не скучать в старости.

– Разговорчивая японка? – удивилась Татьяна. – Не представляю себе разговорчивую японку. Ревнуешь?

– Ревную, – призналась я. – Она, конечно, красивая, но страшная дура. И в школе, я уверена, была двоечницей. О чем он с ней говорит?

– Мужчине не нужна умная женщина… – вздохнула мудрая Татьяна. – Помнишь, у Чехова, герой одного рассказа наблюдает, как жена, пухленькая дамочка в розовых чулочках, пишет письмо сестре Варе – всякую чушь, с миллионом ошибок, и приходит в ужас. Но потом вспоминает, как трудно с тяжеловесными и упрямыми умными женщинами и как, наоборот, легко с глупенькой его женой… А для умных разговоров можно и к соседке сходить… Которая, наверное, синий чулок и страшная… – Татьяна испуганно взглянула на меня. – То есть я не хочу сказать, что ты… «синий чулок», я просто хочу сказать, что им необязательно умная… Ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – отвечаю я печально. – И деньги…

– Вот тут мне непонятно, – пожимает плечами Татьяна. – Он же и сам не бедный. Может, в карты продулся?

– Ага, кассу полка проиграл, – отвечаю я. – И теперь только пулю в лоб. К твоему сведению, денег никогда не бывает достаточно! Это нам с тобой по тысяче баксов – выше крыши, а Жоре – только на булавки. Кстати, она называет его Гошей.

– А Хабермайер? – спрашивает Татьяна.

– Что – «Хабермайер»?

– Ну… он… как он тебе?

– Он мне нормально, – отвечаю я. – С ним интересно, он просто красавец, манеры – с ума сойти, но…

– Но?

– С ним страшно, – шепотом отвечаю я, наклоняясь к Татьяне.

– Почему? – спрашивает Татьяна тоже шепотом и смотрит на меня с ужасом. – Он что, действительно колдун?

– Еще какой! – отвечаю я. – А также маг и волшебник, ты же сама слышала по тэвэ. И вообще из Атлантиды. И не сегодня завтра станет властелином мира. Понятно?

– Я серьезно, – обижается Татьяна.

– И я серьезно, – отвечаю я. – А его дедушка был пекарем. Это он придумал марципан.

– Не может быть! – оживляется Татьяна. – У меня есть потрясающий рецепт марципана! Надо будет сделать как-нибудь. Послушай, Натка, – она нерешительно смотрит на меня. – Ну, а если бы он предложил тебе уехать, ты бы согласилась? Хабермайер…

Я поднимаю глаза к потолку – так легче думается. Откуда-то долетает слабый запах луга, мяты и донника… безмятежный летний день… Я вижу ивы на берегу и бесконечную песчаную полоску пляжа… и выпаливаю:

– В ту же самую секунду!

Глава 22

Военный совет

Флеминг, обложившись бумагами, сидел за письменным столом в номере господина Романо. Было около трех утра. Господин Романо лежал на диване, читая мемуары участника исторической Тегеранской конференции, решившей судьбы послевоенного мира. Время от времени он поглядывал на Флеминга, но ни о чем его не спрашивал, хотя и сгорал от любопытства. Тот, хоть и был погружен в изучение чертежей, спиной чувствовал взгляды патрона, но докладывать не торопился. Ему с самого начала казалось сомнительным предприятие господина Романо. Спина Флеминга, если можно так выразиться, выражала неодобрение. Предприятие господина Романо вызывало протест Флеминга как человека, уважающего право. Что же касается результата, то Флеминг попросту в него не верил. И это в некоторой степени примиряло его с остальным. С тем же результатом, оправдывался перед собой Флеминг, можно пытаться поймать мыльный пузырь или улетевший воздушный шарик. А нет результата – нет состава преступления.

– Ну? – не выдержал, наконец, господин Романо, откладывая томик мемуаров.

– Готово, – отозвался Флеминг. Он поднялся с кресла, захватив с собой исчерканный план дома Якушкиных. Присел на диван рядом с господином Романо. – Смотрите, Джузеппе, – начал он, тыкая кончиком карандаша в свои пометки. – Как вам известно, дом несколько раз перестраивался. Большая гостиная сначала была здесь, – он сделал небольшую паузу, давая господину Романо сообразить, что к чему, и продолжал: – А потом ее слегка расширили в сторону сада… вот так… Здесь был камин. Его тоже перестраивали. Во времена Якушкина-масона он был поменьше… Дом тоже был намного меньше. А в середине девятнадцатого века… или в конце… смотрите, вот здесь отчетливо видно… камин расширили. Софи пишет в дневнике, что тайник был в стене за камином, так? Но в доме был еще один камин – в кабинете хозяина, и мне кажется, тайник был именно там. Тем более что правое крыло, где был кабинет, почти не перестраивалось. Софи пишет, что они, молодые люди, однажды потратили полдня на поиски тайника, о котором упоминал дядюшка… Как она пишет в дневнике? – Флеминг подошел к столу и вытащил из-под бумаг тетрадь в кожаном переплете с серебряными застежками вверху и внизу. Раскрыл и прочитал: «Какое прекрасное время – беззаботная молодость! И как невероятно быстро все проходит… Я прекрасно помню, как мы, жизнерадостные молодые бездельники, умирая от смеха, ползали вокруг камина в доме дядюшки в поисках тайника. Словно вчера, а не… страшно подумать… семьдесят лет назад! Мы нашли тайник в конце концов – он был в стене справа от камина, но, к нашему разочарованию, там почти ничего не было – ни любовных писем дядюшки, ни фамильных драгоценностей. А была всего-навсего полупрозрачная алебастровая коробочка, а в ней – полотняный мешочек с «чихательным» табаком, нательный серебряный крестик, старинная монетка, кажется, полушка, и черная пирамидка. И все!» – Флеминг закрыл дневник, замкнул застежки. – Я думаю, что речь здесь идет о дядюшкиной комнате, то есть о кабинете, а не о гостиной, – сказал он, словно подводя итоги. – Конечно, когда речь идет о камине, то представляется парадный камин в гостиной, а не маленький в кабинете. Я не специалист, но мне кажется, что тайники устраиваются поближе к месту, где любит проводить время хозяин тайника. Например, сидит он за столом, читает отчет управляющего, время от времени отрывает глаза от бумаг и смотрит на тайник – и на душе теплеет. Даже если там только нюхательный табак.

– Как по-твоему, Грэдди, почему Софи не написала подробнее о «черной пирамидке»?

– Видимо, эта вещь не произвела на нее никакого впечатления.

– Но ведь она упоминала о семейной легенде, связанной с портретом «индуса», непонятно, откуда взявшемся. О странных свойствах одного из предков, о колдовском Магистерском озере, с которым тоже была связана легенда, о жене этого предка. И ничего о такой необычной находке, как пирамида…

– По молодости лет пирамида их не заинтересовала, – заметил Флеминг. – Видимо, такое у нее свойство – быть незаметной. Гораздо больше молодых людей заинтересовал «Портрет индуса», выполненный, как она пишет, «весьма примитивно», над которым они «без устали потешались». А дядюшка напускал на себя таинственный вид и обещал, что когда-нибудь расскажет им историю «индуса» и девушки. Но, пишет Софи, «нам казалось, что он и сам не знал, кто был таинственный индус, иначе давно бы рассказал – дядюшка был удивительно разговорчив».

– Но нам ведь ничего не мешает покопаться в обоих каминах? – заметил господин Романо. – Как ты думаешь? Время терпит.

– Терпит, – согласился Флеминг. – Бомбейская мумия подождет. У мумий вообще потрясающее терпение.

– Что ты имеешь против мумий? – тут же спросил господин Романо.

– Ненавижу мумии! – искренне воскликнул обычно спокойный Флеминг, не догадываясь, что повторяет слова героя одного американского фильма. – Особенно когда они оживают.

– А-а-а… – протянул слегка озадаченный господин Романо, до сих пор не привыкший к чувству юмора своего адвоката. – Когда начнем?

– Уж если мы это затеяли, то чем раньше, тем лучше. Не забывайте о Призраке.

– Ты думаешь?

– Уверен.

– А я нет. Марина же сказала, что в музее, кроме Хабермайера, никого не было.

– Она может просто не знать. А потом, зачем Призраку ходить в музей? Ему достаточно ходить за нами по пятам и в случае чего просто стянуть находку. Я загривком чую его присутствие, Джузеппе. И в лесу… я просто не хотел вам говорить. Там определенно кто-то был. И… – Он нерешительно смотрел на господина Романо.

– Что? – выдохнул тот.

– Возможно, и на кладбище кто-то был. Кто-то постоянно наблюдает за нами. Мой длинный нос все время чует… что-то. Впрочем, я уже об этом упоминал. Кви продест, как говорили изобретатели римского права. Кви продест, Джузеппе? Кому выгодно?

– Если этот подонок… – господин Романо даже привстал с дивана. – Если эта сволочь снова перебежит мне дорогу… Но это же абсурд, Грэдди! Абсурд! Почему он это делает?

– Да, весьма интересно, – отозвался Флеминг. – Меня также интересует, откуда у него информация. Путем следственного эксперимента мы убедились, что он идет по вашим пятам. Ну, а теперь предлагаю узнать, кто. Кто сливает Галерейному Призраку информацию. Как видите, пока лишь одни вопросы: зачем он это проделывает, откуда информация, и еще один, главный, о котором вы, Джузеппе, почему-то забываете: кто? Кто такой Галерейный Призрак? Вопросы, вопросы, и ни одного ответа.

– Если мы узнаем, зачем, то узнаем и кто! – заметил господин Романо.

– Не обязательно! Я бы сказал, даже наоборот – вполне вероятно, если мы узнаем, кто, то отпадет нужда узнавать, зачем.

– Возможно, ты прав, Грэдди. Давай, выкладывай, кому подсунешь свою дезу на сей раз.

– Ради чистоты эксперимента… не скажу, Джузеппе. Посидите пока в темноте.

– А если это Хабермайер? – предположил господин Романо.

– Теоретически Хабермайер может быть Призраком, – ответил Флеминг, – но не представляю себе, что он способен на грабеж. А кроме того, этот крылатый Зигфрид – чересчур заметная фигура, мы с вами это уже обсуждали. А главное, зачем?

– Хотел бы и я знать, зачем, – сказал господин Романо.

– Хотя всякое может быть, – подумав, признал Флеминг. – С магами никогда не знаешь. Но мотивации не вижу. Ведь, по сути, что делает Призрак? Пакостит и переходит вам дорогу. Вы, Джузеппе, покопались бы хорошенько в собственной биографии. Может статься, это привет из прошлого.

– Ты действительно думаешь, что Хабермайер маг? – господин Романо с любопытством смотрел на своего адвоката, пропуская мимо ушей совет покопаться хорошенько в собственной биографии.

– Не знаю, – Флеминг подергал себя за ухо. – Мышей летучих видели? В мэрии?

– Для этого не нужно быть магом, Грэдди. Для этого достаточно быть фокусником.

– В таком случае, черная пирамида ему нужнее… – вздохнул Флеминг.

– Ты, вообще, за кого играешь?

– За вас, Джузеппе, честное слово. Ну, вырвалось. Вам черная пирамида тоже очень… нужна. Кстати… – вдруг произнес Флеминг тоном человека, которого внезапно осенила некая идея. – Кстати, Джузеппе, а что, если заключить союз с Хабермайером против Призрака. Ханс-Ульрих возьмет его тепленьким. Ну, как?

– Никак. Белый флаг выбрасывать пока не будем. Время терпит. Призрака не было в музее, иначе Марина бы нам сказала, что кто-то еще, кроме Хабермайера, интересовался бумагами помещиков Якушкиных. Лично я, в отличие от тебя, не чувствовал, что за мной следят. Ни в лесу, ни на кладбище. Как хочешь, но что-то мне говорит, что Призрака здесь нет. Поверь мне, Грэдди, ни один Призрак в здравом уме и твердой памяти не отправится в эту страну без языка, в одиночку, не имея никакого представления о том, что мы ищем. Даже если он и пронюхал что-то, то знает далеко не все. Все знают только два человека…

– Вам, Джузеппе, как старой дипломатической лисе с собачьим нюхом виднее. Когда начнем?

– Тише! – Господин Романо оглянулся. – Иди сюда!

Флеминг подошел, господин Романо схватил его за плечо и заставил нагнуться. И тогда прошептал ему в ухо какие-то слова.

– О’кей, – ответил Флеминг, выпрямляясь. – Пусть будет так!

* * *

Около девяти вечера раздался телефонный звонок. Незнакомый женский голос по-немецки спросил госпожу Наташу. Это была ассистентка мага Хабермайера фройляйн Элса Цунк. Она была несколько взволнована, все извинялась и повторяла, что никого в городе не знает, дежурный городского госпиталя не понимает ни по-немецки, ни по-английски, а она, Элса, по-русски не говорит. «И вы, Наташа, единственный человек, который может мне помочь», – заключила фройляйн Цунк. У меня мелькнула мысль, что, должно быть, заболел Хабермайер. Странно, разве маги болеют?

– А что нужно сделать? – спросила я.

– Нужно привезти к нам доктора, – ответила фройляйн Элса Цунк. – В дом купца Фридмана. Я оплачу услуги такси и доктора… разумеется.

– А кто заболел?

– Заболел маленький мальчик, – объяснила фройляйн Цунк.

– Ваш мальчик? – спросила я.

– Мой, – после небольшой паузы ответила фройляйн Цунк. – У него температура.

– Сейчас соображу, кому позвонить, – сказала я. – Давайте адрес.

– Но это же дом купца Фридмана, – ответила, удивившись, фройляйн Цунк. – Это есть такая оригинальная местная достопримечательность.

– Я знаю про дом. А как называется улица?

– Я не знаю, как называется улица, – голос у фройляйн Элсы был расстроенный. – Все говорят, дом купца Фридмана.

– Ладно, найду, – ответила я. – Ждите.

У меня был только один знакомый доктор, которому я могла позвонить, – доктор Сорока, наш участковый, который в свое время лечил меня от простуд. Правда, он давно уже не работает участковым, перешел в стационар. Но домашний телефон его по-прежнему записан в толстом родительском блокноте, который лежит около телефона.

Доктор Сорока долго вспоминал, кто я такая, переспрашивал имя и фамилию. Потом догадался спросить адрес.

– Конечно, помню, – облегченно заявил он. – Пятнадцать этажей, лифт не работает. До сих пор не работает?

– Работает, – успокоила я доктора. – Но мальчик не мой.

– А чей?

– Фройляйн Элсы Цунк, одной моей знакомой, и живут они в доме купца Фридмана.

– Немецкий мальчик? – удивился доктор Сорока. – У нас?

В конце концов мы договорились, что я вызываю такси, заезжаю за доктором Сорокой, и мы вместе едем в дом купца Фридмана.


Открыл нам Хабермайер. Он отступил назад, придерживая массивную деревянную дверь. Был он в джинсах и белом свитере, выглядел удивительно по-домашнему. Видимо, после душа – влажные платиновые волосы рассыпаны по плечам, а не заплетены, как обычно, в косичку.

– Это доктор Сорока, – представила я доктора. – А это господин Хабермайер!

– Добрый вечер, доктор, – учтиво произнес Хабермайер. – Добрый вечер, Наташа. Спасибо, что приехали. – Он смотрел на меня так… что… даже не знаю! Знакомые серебряные искорки плавали в сине-черных глазах мага. Свет освещал Ханса-Ульриха сзади – вокруг его головы сиял нимб. Мне даже показалось, что маг слегка парит в воздухе. Он выпустил мою руку: – Прошу к ребенку.

В маленькой комнате на кровати лежал маленький мальчик, а в кресле рядом сидела озабоченная фройляйн Элса Цунк. Она поднялась нам навстречу.

– Послушайте, – сказал вдруг доктор Сорока, рассматривая Хабермайера близорукими глазами, – а я ведь видел вас по телевизору. Вы маг и волшебник… не помню, как вас зовут, совсем память ни к черту стала. Да?

Хабермайер молча поклонился.

– А это ваш сын? – доктор двинулся к кровати.

– Нет, – ответила фройляйн Цунк, – это наш гость. Его зовут Кьеш.

– Кьеш? – удивился доктор. – Какое странное имя.

– Это маленькое имя, – ответила Элса. – У него есть другое, Ин-но-кьен-ти, – произнесла она старательно по слогам. – Еще можно Кьеш. Кьеш – здешний мальчик.

– О! – только и произнес озадаченный доктор Сорока. – Ну-ка, ну-ка…

– Наташа, – прошептал Хабермайер, – давайте не будем им мешать. Пошли, я угощу вас кофе.

Мы вышли. Я заметила, что фройляйн Элса Цунк смотрит нам вслед…

– Сюда, – говорил Хабермайер, поднимаясь по широкой деревянной лестнице на второй этаж. – Никогда не бывали здесь? Удивительный дом, толщина стен полтора метра. Выдержит любую осаду. И тишина, как на… – он запнулся. – Я хотел сказать, никакие шумы снаружи не проникают. Это мой кабинет, – объявил он, распахивая передо мной дверь.

Комната была сказочная. Царский терем, а не комната. С кафедральным потолком и сводчатыми окнами, утопленными глубоко в стене. На подоконниках – цветы – китайская роза с красными цветками и лиловые шары бегонии. На письменном столе – лампа под зеленым абажуром, бумаги, книга и курительная трубка. Прекрасный наборный паркет.

Удивительный покой и глубокая тишина были разлиты в воздухе…

– Садитесь, Наташа, – пригласил Хабермайер.

– Как здесь хорошо! – вырвалось у меня.

– Замечательный дом, – согласился Хабермайер. – Только лестница скрипит.

– Правда? Не заметила. А кто этот мальчик?

– Это мальчик Элсы, – ответил Хабермайер. – Она нашла его на улице. У вас тут много детей на улице.

– А что с ним будет, когда вы уедете?

– Не знаю, – ответил Хабермайер. – Элса очень к нему привязалась.

– Вы курите трубку? – спросила я, чувствуя его нежелание обсуждать Элсу и мальчика.

– Я? Нет, я не курю. Это вроде талисмана. Хотите посмотреть? – Он протянул мне трубку. Она была очень старой, почерневшей не только от огня, но и от времени. – Правда, интересная вещь? – спросил Хабермайер. Он смотрел мне в глаза, улыбаясь, отводя рукой платиновые пряди, наклоняясь все ниже. Глаза его притягивали, как магнит. Мне казалось, я плыву ему навстречу… Пальцы мои непроизвольно сжали старинную курительную трубку…

…Стены комнаты-терема стали медленно раздаваться в стороны, пока не исчезли совсем. Бесконечная зеленая равнина тянулась до самого горизонта. В мире остались всего три краски – зеленая и голубая – равнина и небо, и серая – камни. И море света… Сильный ветер с размаху ударял в единственную преграду на пути – плоские мегалиты, как исполинские зубы дракона, воткнутые в землю, с каменными же плитами-перекрытиями наверху. Вокруг сооружения тянулся неглубокий ров.

Плиты серого грубого камня, собранные зачем-то вместе, пустота и безлюдье вокруг, свист ветра создавали впечатление такой глубокой древности, такой нечеловеческой работы, такого чуждого разума, который неизвестно с какой целью это построил, что оторопь брала. И всякие мысли о бренности и конечности жизни приходили в голову…

Я стояла на возвышенности, глядя вниз на громадные камни. Ветер трепал мои волосы. Я была одна-одинешенька на всем белом свете…


…Кто-то тряс меня за плечо.

– Наташа, Наташа, – звал кто-то низким голосом Хабермайера. – Наташа… пожалуйста! Ваш кофе. – Я открыла глаза – Хабермайер, улыбаясь, протягивал мне чашку. Запах кофе витал в комнате.

– Я, кажется, уснула, – сказала я, принимая у него чашку. – Спасибо. Вы опять меня заколдовали?

– Нет, – ответил Хабермайер. – Это вы сами, пока я готовил кофе. Видимо, дом располагает. Хотите, угадаю, что вы видели?

– Хочу! – Я отпила глоток. Кофе был горячим и крепким. Я оглянулась – неужели он принес его из кухни? Кофейника в комнате не было.

– Нет, – сказал Хабермайер, – я сделал его из воздуха. Вы видели… – Он замолчал, пристально глядя на меня.

Я, раскрыв рот, в свою очередь смотрела на него. Казалось, он ожидал подсказки. Ну уж нет! Пусть выкручивается сам.

– Вы видели человека… – произнес Хабермайер не очень уверенно, как мне показалось. – Человек сидел за письменным столом… – Он испытующе взглянул на меня. – Перед ним – тетрадь и всякие предметы…

– Нет! – возразила я безжалостно. – Никакого человека не было.

– Как – не было? – Хабермайер даже растерялся. – А что было?

– Вы обещали угадать!

– Но… если не человек, тогда не знаю!

– Сдаетесь? – спросила я.

– Сдаюсь, – вздохнул Хабермайер и даже вскинул руки над головой.

– Я видела строение из камней, вроде Стоунхенджа.

– Что? – изумился Хабермайер. – Стоунхендж? – Теперь он, раскрыв рот, смотрел на меня, словно прикидывал, не дурачу ли я его.

– А что, вы заказывали другую картинку? – нахально спросила я.

Растерянный Хабермайер в джинсах и белом свитере, с длинными волосами был похож на мальчишку. Колдун, тоже мне!

– Наташа, а вы местная? – вдруг спросил он.

Поворот темы, однако.

– Да, – ответила я серьезно. – Честное слово. Вы мне верите?

– Верю, – ответил Хабермайер, с сомнением всматриваясь в меня. – А родители?

– И родители.

– А…

– И их родители тоже!

– А местные помещики… Якушкины, кажется… Ваша семья имеет к ним какое-нибудь отношение?

– Ни малейшего! Что это всех вдруг заинтересовали Якушкины? Господин Романо и на кладбище был, и в музее. Мы даже поехали посмотреть их поместье… в лесу.

– Не может быть! – Хабермайер уселся на кресло напротив меня. – Вы не в родстве с Якушкиными? – Он выглядел расстроенным.

– Что за странная идея? Что бы изменилось, если бы я была с ними в родстве?

– Извините, – пробормотал Хабермайер. – Вы похожи на одну женщину… последнюю из рода Якушкиных… И я подумал, что… что… Неважно, – оборвал он себя. – Вероятно, я ошибся.

– На Софи Якушкину? Странно, господин Романо никогда не говорил, что я на нее похожа. А вы тоже видели ее портрет? Где?

– Случайно, – ответил Хабермайер уклончиво. – Совершенно случайно. Вернее, не видел, а слышал.

– А что я должна была увидеть?

– Не знаю, – Хабермайер вдруг рассмеялся. – Я не колдун, я только… подмастерье… Как это вы тогда сказали? Это про меня, Наташа! В самый раз.

– А как вы это делаете?

– Растормаживаю подсознание. Вы видите то, что вас интересует или интересовало когда-то. Или произвело на вас сильное впечатление. Мы ведь таскаем целый мир с собой… свой собственный и старый.

– Что значит – «старый»?

– Мир наших предков. Мозг человека – компьютер, Наташа. Для того чтобы его включить, нужен… пароль. Если пароль правильный, то там много всего отыщется. Куда Интернету!

– А что я должна была увидеть?

Хабермайер испытующе смотрел на меня, словно прикидывая – сказать или не говорить.

– Один из Якушкиных обладал… – начал он и замолчал, рассматривая пространство у меня над головой. – У него была некая вещь, которая бесследно исчезла.

– Какая вещь? – спросила я и подумала: «Ага, значит, все-таки клад!»

– К сожалению, никто точно не знает.

– А откуда вы знаете, что она была?

– Есть разные свидетельства… – Он вздохнул. – Если бы вы были из рода Якушкиных, то… вероятность попадания в нужное время и нужное место была бы больше. Вы могли увидеть, где он ее прятал. Жаль!

– Так просто? – мне казалось, он шутит.

– Да нет, не просто. Понимаете, я многое могу, но… Иногда мне кажется, что я, как слепой котенок, тычусь носом в стены своей корзинки. Я не знаю, как я это делаю! Как-будто кто-то делает это через меня… Подмастерье! Понимаете? – Он снова откинул с лица белые прямые пряди. Мне казалось, что он сейчас заплачет.

– Зачем вам эта вещь?

– Я хочу стать мастером, – ответил Хабермайер, серьезно глядя мне в глаза. – Мой старый учитель сказал, что я должен найти это… Я достиг потолка, мне тесно, понимаете, Наташа? Я хочу на свободу!

– И господин Романо тоже ищет?

Хабермайер кивнул.

– А ему зачем?

– Не знаю. Может, обыкновенное любопытство.

– И вы действительно верите, что эта вещь… существует? Вы, человек двадцать первого века? Может, вы и в магию верите? – не удержалась я.

Он не обиделся. Пожал плечами и не сразу ответил:

– А летающие тарелки?

– Летающие тарелки… не видела.

– Я тоже не видел, – признался Хабермайер. – Но есть тысячи свидетельств! Так и с этой… вещью. Есть тысячи свидетельств, что древние маги обладали ею. Дыма без огня не бывает, Наташа.

– Хотите, попробуем еще раз? – предложила я. Уж очень расстроенный вид был у Хабермайера. – А почему я видела Стоунхендж? – вспомнила я.

Хабермайер рассмеялся и пожал плечами. Молча взял мою руку, прижал к лицу. Я почувствовала ладонью его теплые губы…

У двери стояла фройляйн Элса Цунк, наблюдая трогательную сцену. Кроме всяких уже упомянутых достоинств, у нее было еще одно – она умела передвигаться абсолютно бесшумно, и ни одна ступенька скрипучей лестницы не звучала под ее ногой…


…Элса полулежала в кресле-качалке. Мальчик, тяжелый, горячий и влажный от температуры, спал у нее на коленях. Она вздыхала, прислушиваясь к звукам старинного дома, ожидала возвращения Хабермайера, который пошел в аптеку. Наташа и доктор уехали. Идея пригласить эту девушку принадлежала Хабермайеру. Элса прекрасно бы обошлась – в телефонной книге есть номера частных клиник, где, возможно, говорят хотя бы по-английски. Но Хабермайер настоял… Зачем она Хабермайеру, эта девушка?

Мальчик пошевелился. Элса вздрогнула и замерла. Прижала его к себе покрепче и пробормотала, не столько успокаивая мальчика, сколько отвечая своим мыслям: «Аллес вирд гут, Элса. Аллес вирд гут…[6]» «Не отдавай меня, Элса, – вдруг отчетливо произнес мальчик. – Я не хочу…» Он смотрел ей в лицо сосредоточенно-бессмысленным затуманенным взглядом – видимо, продолжая спать. «Аллес вирд гут, Кьеш, – ответила ему Элса, не понимая его слов, но угадывая их по интонации. – Хо-ро-шо!»

Глава 23

Возвращение блудного Жоры

И ты шел с женщиной – не отрекись.

Я все заметила – не говори.

Блондинка. Хрупкая. Ее костюм был

черный. Английский. На голове —

Сквозная фетэрка. В левкоях вся.

И в померанцевых

лучах зари.

Игорь Северянин,«И ты шел с женщиной»

Что-то носилось в воздухе, какие-то фурии раздора ощутимо били крыльями (а есть ли у них крылья?) под безоблачным еще недавно небом дружного коллектива господина Романо. Клермон почти не показывался на глаза. Аррьета была странно молчалива и все время проводила с Клермоном или сидела в одиночестве в своем номере. Флеминг корпел над бумагами и чертежами. Гайко торчал, как больной зуб, подпирая то дверь, то стену, в своей любимой позе – нога за ногу и руки сложены на груди. Господин Романо был погружен в мемуары очередного политического персонажа, а когда не читал, то пребывал в глубокой задумчивости. Все словно ожидали чего-то.

Гости уже видели город и окрестности. Несмотря на сумрачную погоду, даже катались на катере. Речная вода была налита густой свинцовой синевой, тусклое солнце нерешительно выглядывало из-за низких облаков. А вокруг, сколько хватало глаз, тянулись заливные луга со странно зеленой, не по сезону, травой, островки прозрачных осиновых рощиц, прибрежные заросли жухлой рыжей болотной травы. Далеко на горизонте темная полоска леса отделяла небо от земли.

В этой картине было столько берущей за душу грусти, такое понимание, что кончилось лето, такая глубокая задумчивость и безнадежность, что никому не хотелось разговаривать. Все даже разошлись в разные стороны и смотрели на проплывающие мимо картины с разных бортов.

Господин Романо сказал что-то о философском восприятии местной природы и о том, что менталитет славян обусловлен этими просторами и волей, и ему теперь понятно, почему они пьют. То есть пьют все народы, но ему теперь понятно, отчего пьют именно славяне, понятна вселенская тоска и растерянность человеческой души среди этих бескрайних просторов…

Флеминг достал из портфеля плоскую бутылку коньяка и разноцветные пластиковые стаканчики. Господин Романо заметил, что его тянет напиться прямо из горлышка. «Неудивительно, – заметил Флеминг, разливая коньяк в стаканчики, – вы ведь почти русский». Господин Романо лишь взглянул на него, но ничего не сказал.

Клермон отказался пить. Его кислая более обычного физиономия казалась живым укором – и зачем только вы меня сюда затащили, было написано на ней. Аррьета зябко прятала нос в лиловый песцовый жакет. Пить она тоже отказалась. Гайко взял крохотный, как наперсток, стаканчик двумя пальцами и выразительно посмотрел на Флеминга. Выражение его лица расшифровывалось просто: а стоило ли заводиться с выпивкой ради двух жалких граммов?

– Наташа, – произнес Флеминг, протягивая мне розовый стаканчик. – На здоровье! Скажите традиционный тост.

– За успех нашего безнадежного дела! – брякнула я первое, что пришло в голову.

– Это как? – удивился Флеминг. Его русского хватало на самые простые фразы, вроде «которое время» или «куда вы идти сейчас».

Я объяснила, он рассмеялся. И растолковал господину Романо. Тот сказал, что тост очень пессимистичен, под него нужно пить исключительно из горлышка. А потом пойти и повеситься. После его слов всем стало неловко. Даже невозмутимому Флемингу. Он взглянул на меня с упреком – ты и твои дурацкие тосты!

В конце прогулки господин Романо пригласил меня на обед. Мы втроем – с нами был Флеминг – просидели около двух часов в центральном ресторане гостиницы.

Разговор не клеился. Господин Романо расспрашивал меня о родителях. Я, вспомнив Хабермайера и его вчерашние расспросы, начала подозревать, что он тоже думает, что я каким-то боком отношусь к Якушкиным, и мучилась, как бы поизящнее дать ему понять, что это не так – пусть не тратит на меня свои дипломатические приемы. Не придумав ничего более удачного, я вскользь заметила, что его родственники… Якушкины… ах, как странно, последняя ветвь рода, все до одного представители, оказались за границей, а тут у нас… не осталось никого. Флеминг взглянул на меня с насмешкой, как мне показалось. Господин Романо рассеянно заметил, что да, мол, вот как всех разметало, оставив меня в недоумении…

Потом он спросил, люблю ли я путешествовать. Я кивнула, не став объяснять, что это дорогое удовольствие. Флеминг сообщил, что они собираются в Индию, искать в джунглях легендарный город. Там полно мумий, змей и москитов, но зато, если они найдут город… Правда, ходят слухи, что город заколдован, и все кладоискатели плохо кончают.

– Послушайте! – вдруг воскликнул он. – А может, взять с собой Хабермайера? Он отвадит злых духов.

Господин Романо заметил, что ему не хочется делиться славой с Хабермайером. И вообще, Хабермайер не маг, а фокусник. Злых духов он, Джузеппе Романо, и сам отвадит. Самое главное – не надо их бояться.

Флеминг тут же заявил, что ему не терпится отправиться в Индию прямо сейчас и немедленно затеряться в джунглях.

– Представляете, Наташа, вы верхом на дрессированном слоне… – сказал он.

Я ответила, что не представляю и лучше подожду их в какой-нибудь гостинице.

Там мы трепались ни о чем около двух часов. Господин Романо и Флеминг были явно чем-то озабочены, нашему разговору недоставало блеска. Флеминг не сыпал пословицами, как обычно. Он купил книжку пословиц и ничего не мог в ней понять. Когда я ему объясняла, что значит, например, «и праведник семижды в день падает», он задумывался, отыскивая похожую английскую пословицу.

– Наташа, – начинал Флеминг, держа палец на строчке с пословицей, – что такое «проруха»? И при чем здесь старая дама?

Что такое «проруха», я точно не знала, но обещала посмотреть в словаре.


Наконец, около пяти мы распрощались. Господин Романо поцеловал мне руку, Флеминг крепко пожал, пожелал счастливого Хеллоуина, и мы расстались. Хеллоуин! А я совсем забыла.

Я шла домой, испытывая странную тревогу. Осенние зябкие поля и холодная печальная река, раскол, неясно ощутимый в команде господина Романо, сюрреалистические опыты Хабермайера… Поиски неизвестной магической вещи, принадлежащей масону и колдуну Якушкину… Тайна! Но еще в большей степени меня занимал Жора со своей свадьбой и поместьем в Италии, где молодые проведут медовый месяц. При мысли о том, что они будут завтракать на широкой веранде старинного дома, залитой утренним солнцем, и Жора будет рассказывать… неважно о чем, я испытывала почти физическую боль. До встречи в «Белой сове» я надеялась… мне казалось, что он вернется. Человек всегда верит в то, во что хочет верить. И самым удивительным было… ведь Жору тянуло ко мне! Я это чувствовала, но тем беспощаднее понимала, что он для меня потерян.

На улице вокруг меня отрывался молодняк в жутких масках. С диким гоготом, свистом и улюлюканьем бесполые личности – беззубые, с горящими глазами, черепами вместо лиц, рожками и бородами – выкатывались из-за всех углов, и прохожие, чертыхаясь, испуганно шарахались в разные стороны.

Да, совсем забыла! Еще исчезновение Володи Маркелова! Все это сгустилось и, как грозовая туча, висело в воздухе. И Хеллоуин в придачу…

Очередная толпа шумных выходцев с той стороны выплеснулась из какого-то проходного двора. Я оказалась в центре, и они, взявшись за руки, закружились вокруг меня. Я попыталась вырваться, но не тут-то было. С радостным «бу-бу-бу!», приставив пальцы рожками к голове, они наступали на меня. Сначала я почувствовала досаду, а потом какой-то липкий, мелкий пока, страх зашевелился в затылке и пополз, извиваясь, вдоль спины. Я предприняла еще одну напрасную попытку вырваться за пределы адского круга. Кончилось тем, что я застыла в центре, а они скалились и прыгали вокруг, как черти. Потом один из них толкнул меня. Я оглянулась. Тотчас меня толкнули с другой стороны. Я топталась беспомощно, лихорадочно соображая, что же делать дальше. Звать на помощь? Люди спешили мимо – отворачиваясь, обтекали нашу живописную группу, не желая связываться. А может, не подозревали, что происходит.

Вдруг один из мучителей, в зеленой светящейся маске с окровавленными клыками, приблизился так близко ко мне, что мы почти столкнулись лбами. Я ощутила явный запашок алкоголя и отшатнулась. Существо заржало в полнейшем восторге. Тут мне стало по-настоящему страшно. Но ненадолго.

По закону жанра появился прекрасный незнакомец. Он решительно ворвался в круг нечисти, дал по морде зеленому с клыками, схватил меня за руку и выдернул на волю. Ряженые сбились в стайку, решая, стоит ли отвечать.

– Ну? Кому еще? – рявкнул незнакомец, делая к ним шаг.

– Ой, только не надо! – прогнусил, отодвигаясь, череп в черном котелке. – Шуток не понимаешь, мэн?

– Я тебе сейчас покажу шутки! – пообещал мой спаситель, бросаясь вперед.

Орава, гогоча, разбежалась, и мы остались одни.

– Спасибо, – сказала я деревянным голосом, но уже оттаивая. – Откуда ты взялся?

– Случайно проходил мимо, – ответил Жора слишком небрежно, чтобы это было правдой. – Весь город как с ума сошел с этим Хеллоуином. Испугалась?

Я кивнула, подавив в себе желание сказать: подумаешь, нисколечко!


– Мужики совсем обалдели, – сказала как-то знаток человеческой, а особенно – мужской натуры Татьяна. – Их качества защитника и кормильца не востребованы, да и нет их уже – они же все мутанты. Современную женщину не нужно защищать, она сама кому хочешь вмажет – не обрадуешься. В глубине души каждый мутант мечтает о нежной и слабой подруге. На фоне слабой женщины любой глистоперый кажется себе фигурой. А каждая женщина, в свою очередь, мечтает о том самом, единственном, и рыдает от одиночества. Так неужели так трудно, черт тебя подери, сделать вид, что ты и есть та самая, нежная и слабая, а не играть мускулами и не давить интеллектом?

Хотите нежную и слабую – нате вам нежную и слабую! Тем более, я действительно испугалась. Я, благодарно улыбаясь, смотрела на Жору… Раньше мне хотелось все время доказывать ему, что со мной ах как интересно, я забивала паузы остроумными замечаниями, я вспоминала прочитанные книги и спешила поделиться своими ощущениями. Все, хватит!

Я смотрела ему в глаза, улыбаясь кончиками губ… нежно, томно… и молчала, как столб.

– Ты куда сейчас? – спросил, наконец, Жора, с трудом отрывая от меня взгляд.

Я неопределенно пожала плечами, что на языке жестов значит – скажи ты. Ты – сильный, большой, я подчиняюсь. Если бы я была маленькой собачкой, то упала бы на спину и поджала лапки. Жора расправил торс, значительно кашлянул, сунул руку в карман. В подобной ситуации герой триллера мужественно поправляет кобуру под мышкой.

– Я тебя провожу, – он снова кашлянул. – Мало ли что… Пьяных полно, и этот Хеллоуин чертов… Культурная интерференция!

Я кивнула, и мы медленно пошли вдоль улицы… как когда-то. Я вздохнула, хотя и вздыхать-то было нечего – мы всего лишь раз шли вместе по ночному городу, к нему домой, а такси, как назло, не попадалось. Меньше всего нам хотелось гулять – наш скоротечный роман, если можно так выразиться, был в разгаре. Я чувствовала нетерпение Жоры, его раскаленная рука крепко держала мою… Я снова вздохнула.

– А помнишь, – начал Жора, и голос его дрогнул. – Помнишь, как мы шли однажды ночью…

Именно, однажды! Я продолжала загадочно молчать. Интересно, что он еще вспомнит? Теперь в самый раз вспомнить, куда мы шли… и что было потом!

Видимо, именно об этом он и подумал, потому что вдруг развернул меня к себе, сгреб, как герой вестерна – простой парень без подходов, и прижал к себе. Я подняла голову, и губы наши встретились.

Господи, как мы целовались! Мы припали друг к другу, как умирающие от жажды припадают к спасительному источнику…

– Нута, – повторял Жора. – Нута, Нута… Как я соскучился, если бы ты только знала!

Он тормознул какого-то частника, и мы поехали к нему, полные нетерпения. Мы даже не могли говорить и всю дорогу до его дома молчали. Он обнимал меня, моя голова лежала на его плече, и мне хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась…

В прихожей он поднял меня на руки и, как невесту, перенес через порог. Краем сознания я понимала, что не нужно бы так, самое время остановиться, попить кофе и распрощаться, но ничего не могла с собой поделать. Цыганка сказала: не продешеви! Не умею. Не дано. Такая планида, видать…

Мы поспешно раздевались. Жора рвал на груди рубаху, прыгал на одной ноге, стаскивая джинсы. Хватал меня со «страстью пещерного человека», как писал в одном из своих рассказов Стивен Ликок, швырял на кровать.

Мир завертелся и опрокинулся. Наверное, мы действительно были двумя половинками одного яблока, райского…

– Я люблю тебя! – рычал Жора, впиваясь в мои губы. – Я люблю тебя, Нута! Люблю, люблю!

Последнее «люблю» превратилось в яростный вопль. Жора, даже взрываясь, не переставал говорить, разжигая словами нас обоих.

Мы умирали, намертво вцепившись друг в друга…


– Какая ты красивая, – произнес он, отбросив простыню и расссматривая меня в неярком свете ночника. Провел рукой по животу, бедрам… принялся целовать, едва касаясь губами.

«Не продешеви…» – вспомнила я совет цыганки, чувствуя его теплые губы. «Не хочу! Даже если это в последний раз… пусть хоть так!» – я притянула его к себе и прижалась ртом к его рту.

Тут взорвался проклятый телефон на тумбочке у кровати. Мы оба вздрогнули и замерли, как преступники, которых застукали на месте преступления. Жора, чуть привстав на локте, напряженно прислушивался. Телефон продолжал надрываться. Мы оба знали, кому так не терпится на той стороне. Или думали, что знаем.

«Вот и все, – сказала я себе. – Звонит невеста, проверяет, на месте ли собственность. Имеет право. А ты – дешевка! А цыганка – дура».

Мы больше не смотрели друг на друга. Я рванула из-под Жоры простыню, прикрылась и поднялась с постели. Он не пытался меня удержать. Программа не была исчерпана, но праздник ушел. Минуту назад мы были влюбленными после долгой разлуки, а сейчас… даже не знаю, кем. Прекрасной Елены не было рядом, но дух ее по-хозяйски витал в воздухе. Каждому свое, как говорится.

– Я провожу тебя, – сказал Жора неуверенно.

– Не нужно, – ответила я независимо. – Я спешу.

– Извини, – пробормотал он, пряча глаза.

– Извиняю, – ответила я. – Ты – классный любовник, Гоша! Почти как… Ханс-Ульрих. – Не знаю, зачем я это сказала. В отместку, наверное. – У тебя – Елена, у меня – Хабермайер. А мы с тобой – современные люди без комплексов. – Больше всего я боялась показаться жалкой. Больше всего я боялась расплакаться. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Физиономия Жоры окаменела. – Чао! – С этим дурацким «чао» я выпорхнула из его квартиры.

Сказать, что было дальше? Я шла по улице, размазывая слезы по лицу, горевшему от Жориных поцелуев. Подмораживало. Замерзший асфальт звенел под ногами. Прохожих поубавилось. Поклонников Хеллоуина в природе уже не наблюдалось.

Дома, наскоро умывшись, я уселась на пол перед Шебой и сказала:

– Я думала, ты вернешь его насовсем!

– Еще не вечер! – ответила Шеба, мудро улыбаясь.

Анчутка сидел рядом со мной. Задрав голову, почти опрокидываясь назад под весом громадных ушей, смотрел на Шебу своими зелеными фонарями. Я рассмеялась невесело – наверное, у нас были одинаковые лица. Ожидание чуда было написано на них…

Глава 24

Счастливого Хеллоуина!

Противостоять ли нам этой расе

Или попытаться установить

с ними контакт,

Вступить в сражение

или профессиональный

контакт – пусть каждый

решит для себя…

Леонард Малевин,«Магия Запада»

К ночи еще больше похолодало. Печальная, похожая на заплесневевший кусок камамбера луна висела высоко в черно-сером небе. Лес стоял мрачный, неподвижный, облитый свинцовым светом ночного светила.

Было светло, как днем, но, в отличие от радостного дневного, вокруг был разлит синеватый мертвенный лунный свет. Отчетливо просматривался «подшерсток» – тонкие прутья кустов, заросли сухой травы, а над ним частым гребнем стояли прямые застывшие деревья. Хруст подмерзшей земли, сухих веток под ногами и колесами кресла господина Романо разносился далеко вокруг.

Флеминг, светя себе фонариком, продвигался к дому, спотыкаясь на каждом шагу и проваливаясь в ямки с водой, бормоча что-то себе под нос, видимо, проклятья. Гайко толкал кресло на колесах. Колеса с треском цеплялись за корни деревьев и траву. Издали Гайко казался пахарем, толкающим перед собой плуг. Господин Романо тоже светил фонариком.

– Осторожнее, – оборачивался к ним Флеминг, – здесь битый кирпич. – Осторожнее, – говорил он через минуту, – здесь какие-то бревна.

Руины дома Якушкиных, залитые призрачным светом луны, зияли черными провалами окон. Но, несмотря на плачевный вид, в доме чувствовалось удивительное достоинство – казалось, он не склонил головы, и это вызывало невольное уважение.

Троица, подойдя поближе, остановилась и долгую минуту стояла, молча рассматривая развалины. Щадящая ночь скрыла кучи битого кирпича, пластиковые бутылки и всякий другой унизительный мусор, и сейчас можно было себе представить, как выглядел дом когда-то. Сто или двести лет назад.

– Sic transit gloria mundi[7], – произнес господин Романо с пафосом.

– К делу! – покончил с сантиментами практичный Флеминг. – Гайко, пошли!

Гайко поднял хозяина с кресла и понес к дому, стараясь ступать в след Флеминга.

– С какого камина начнем? – деловито спросил Флеминг, когда, переступив через высокий порог, они оказались внутри дома. – Предлагаю начать с кабинета.

– Почему? – спросил господин Романо. Он сидел на куче битого кирпича – Гайко пошел за его креслом. Слышно было, как он тащит кресло к дому сквозь заросли, ломая и сминая кусты и сухую траву.

– В зале камин перестраивали, причем неоднократно. Расширяли. Так что фронт работ там довольно приличный. Да и найти могли тайник. А в кабинете камин оригинальный и малых размеров, там все осталось как было. Я ставлю на кабинетный. Если не найдем, то перейдем в зал.

– Согласен, – сказал, подумав, господин Романо. – Ну, где там Гайко? Холодно сидеть!

– Гайко на подходе, – ответил Флеминг, прислушиваясь к шуму извне. – Вам не кажется, что данную аферу можно было бы провернуть днем? Я же предлагал! Ночью тут как-то неприветливо, вы не находите? И темно.

– Конспирация, Грэдди, – ответил господин Романо, потирая руки. – Ты же знаешь, конспирация никогда не бывает излишней! Призрак будет ждать нас завтра, а мы отстреляемся сегодня. Хотя лично мне кажется, что ты, Грэдди, несколько перемудрил. Я с трудом верю, что Призрак последовал за нами сюда.

Гайко, тяжело дыша, перевалил кресло господина Романо через порог и подтащил к куче битого кирпича. Вытащил носовой платок, вытер влажное лицо. После чего рывком поднял хозяина с кирпичей и усадил обратно в кресло.

– Вперед, мальчики! – приказал господин Романо, простирая руку вправо, где, согласно плану из музея, находился кабинет.

От кабинета остались лишь две внутренние стены и остатки фасада с окном. Заросли знакомого уже гигантского репейника достигали груди. Флеминг приветствовал его выразительным «damn»[8], произнесенным сквозь зубы. Господин Романо нетерпеливо шарил лучом фонарика по стенам. Флеминг и Гайко подошли к одной из них.

– Здесь! – Флеминг ткнул пальцем в пролом, на месте которого когда-то был камин. – Пойдем по периметру!

Нагнувшись, они сосредоточенно изучали стену вокруг пролома. Штукатурка не уцелела, потемневший, красный когда-то кирпич был выщерблен. Флеминг, казалось, принюхивался к стене, водя по ней ладонью. Он надеялся, что ему посчастливится нащупать тот единственный камень, который откроет вход в тайник. Он с силой давил на отдельные кирпичи и даже постукивал по ним молотком, купленным в хозяйственном магазине на базаре. Звук получался глухой и какой-то потусторонний – кирпич был сырой. Наконец, ему удалось рассмотреть что-то в стене – один из кирпичей слегка отличался по цвету от остальных. Он постучал по нему молотком. Выразительно посмотрел на Гайко. Тот в ответ лишь пожал плечами.

– Что? – нетерпеливо спросил господин Романо. – Есть?

– Сейчас посмотрим, – отозвался Флеминг. – Терпение!

Он передал Гайко длинный металлический инструмент, напоминающий гарпун, купленный в том же хозяйственном магазине.

Днем Флеминг показал ценник Наташе и попросил перевести.

– «Айсбрейкер», – сказала Наташа. – Разбиватель льда. – Она протянула ценник обратно, и пальцы их на миг соприкоснулись. Наташа отдернула руку, а Флеминг пробормотал:

– Разбиватель сердец…

На ее вопрос, зачем ему разбиватель льда, если до зимы еще далеко, он туманно ответил, что в хозяйстве все сгодится.

Гайко поплевал на ладони, взял в руки «разбиватель сердец» и изо всех сил шарахнул по стене. Стена, несмотря на плачевное состояние и почтенный возраст, не дрогнула. Гайко ударил еще раз и еще. Он работал с видимым удовольствием, соскучившись по физической работе.

Удары по отсыревшей кирпичной стене глухо разносились в ночном лесу. Им отвечало робкое эхо. Господин Романо плотнее закутался в плащ. Гайко, наоборот, сбросил куртку. Было видно, как бугрятся мышцы под тонким свитером.

Флеминг искоса поглядывал на своего хозяина, испытывая живейшее удовольствие при виде азарта, написанного на лице того. Пальцы господина Романо вцепились в подлокотники кресла, он даже привстал, впившись взглядом в широкую спину Гайко, и только усилием воли удерживался от того, чтобы не спрашивать поминутно:

– Ну, что? Есть?

Гайко работал, как машина, равномерно взмахивая «разбивателем». Лучи фонарей, как прожектора, освещали тучи белесой пыли, стоявшей в воздухе. Куски стены смачно шлепались на землю. В подозрительном месте, указанном Флемингом, была, как оказалось, глухая стена. Гайко, не дожидаясь команды, продолжал долбить по периметру пролома, следуя едва заметному следу каминной кладки. Он продвигался по часовой стрелке – слева направо. Под его ногами росла груда битого кирпича, а в воздухе густело облако пыли. Господин Романо кашлял, Флеминг протирал глаза.

Гайко, изрядно выщербив многострадальную стену и многократно увеличив проем, достиг уже его правого верхнего угла и остановился передохнуть. Флеминг достал из кармана знакомую плоскую флягу с коньяком и разноцветные пластиковые стаканчики. Распаренный Гайко утерся краем длинного свитера. Его лицо, белое от пыли, напоминало маску актера кабуки. Одним махом проглотив содержимое зеленого стаканчика, он утерся рукавом. Протянул Флемингу пустую посуду, и тот налил еще. Выпив, Гайко снова взялся за орудие.

Рука господина Романо, принявшая голубой стаканчик, была холодна, как лед. Флеминг застегнулся на все пуговицы и поднял воротник пальто. Температура окружающей среды ощутимо приближалась к нулю. Звезды засияли ярче, луна переместилась чуть вправо и теперь с любопытством заглядывала в окно. Еще отчетливее проступили на ней темные пятна. Легкий сквознячок вытягивал белую пыль наружу, она тянулась длинным шлейфом и была похожа на привидение. Глухие равномерные удары «разбивателя сердец» возобновились.

Вдруг Гайко остановился и замер, словно прислушиваясь к чему-то. Господин Романо подался вперед и перестал дышать. Флеминг застыл с носовым платком в руке – он собирался высморкаться.

– Есть! – произнес Гайко страшным голосом. – Тайник!

Флеминг одним прыжком преодолел расстояние до провала. В стене, на расстоянии примерно полутора метров от пола чернела небольшая прямоугольная дыра. Правильные ее размеры исключали возможность ошибки – это был тайник! Флеминг попытался сунуть в дыру руку, но отверстие было слишком мало. Гайко достал из кармана брюк складной нож и, действуя осторожно, как ювелир, принялся расшатывать нижний кирпич. Расшатав, ловким кошачьим движением вытащил его, и Флеминг вторично запустил руку в дыру. Словно испытывая терпение господина Романо, он бесконечно долго шарил в тайнике, пока, наконец, не извлек оттуда небольшую вещь, блеснувшую в свете фонарей. Это была полупрозрачная, зеленовато-белая алебастровая шкатулка.

Флеминг, помедлив, протянул шкатулку господину Романо. Тот, в свою очередь, протянул руки, готовый благоговейно принять находку…

– Не двигаться! – вдруг громко произнес мужской голос по-французски. – Всем оставаться на своих местах!

Словно громом пораженные, кладоискатели обернулись. Гайко дернулся было к незнакомцу, чей высокий силуэт на остатках фасада заслонял собой луну, и в тот же миг раздался оглушительный выстрел. Из-под ног Гайко вырвался фонтанчик кирпичной пыли.

– Дайте сюда! – приказал незнакомец, делая шаг к Флемингу, застывшему со шкатулкой. – Без глупостей! – добавил он, заметив его движение – Флеминг собирался запустить шкатулкой в угол комнаты. Новый выстрел остановил его. – Я не шучу! Быстро! – Человек вырвал из рук Флеминга шкатулку, резко повернулся и перескочил через оконный проем. Уже с той стороны он прокричал: – Счастливого Хеллоуина, господа! – и пропал. Ни звука не доносилось снаружи. Человек, казалось, не убежал, а улетел бесшумно.

Все произошло так быстро, что никто из троих не успел опомниться. В следующую минуту Гайко метнулся вслед за грабителем, но, споткнувшись, грохнулся оземь. Флемингу удалось, наконец, высморкаться. Ошеломленный господин Романо молчал. Флеминг подошел и взял его за руку.

– Джузеппе! – позвал он. – Вы живы? А ведь я был прав насчет этого чертова Призрака! Редкий проныра! – Тоном он пытался успокоить господина Романо, сочувствуя и сожалея. Ситуация складывалась нелепая, странная, с привкусом чертовщины и театра. – Джузеппе! – повторил Флеминг. – Джузеппе, а ведь как красиво он нас обошел!

Господин Романо молчал. Гайко поднялся с земли и принялся шумно отряхиваться – не потому, что беспокоился о своем свитере, а потому, что не знал, что сказать.

– Джузеппе, а ведь это судьба… Вы как хотите, но для меня с этого самого момента – дело чести наступить на хвост этому привидению, и, клянусь богом, Джузеппе, когда я его поймаю, то с удовольствием набью ему морду. Ты как, Гайко? Не против набить ему морду?

– Не против, – буркнул Гайко. – Только пушку куплю.

Все было напрасно. Потрясенный господин Романо по-прежнему молчал. Гайко поднял его с кресла и понес к машине. Флеминг принялся собирать инструменты. Собрав, достал флягу с коньяком и хорошенько отхлебнул из горлышка, чего никогда себе не позволял – поступок, свидетельствующий о душевном смятении, охватившем его.

Они вернулись в гостиницу. Гайко раздел господина Романо, уложил в постель. Флеминг уселся в кресло у изголовья. Гайко принес из своего номера литровую бутылку ракии, три стакана и пакет с едой. У по-крестьянски запасливого Гайко в холодильнике всегда была еда. Разлил. Флеминг почти насильно сунул в одну руку господина Романо стакан с водкой, в другую – кусок хлеба с копченым мясом.

– Джузеппе! Помните, что бы ни случилось, мы с вами, – с чувством произнес он. – Ваши друзья с вами, Джузеппе. А это, поверьте, самое главное! Правда, Гайко?

– Угу! – ответил Гайко, откусывая громадный кусок хлеба.

Они выпили, не чокаясь, как на похоронах. После пережитого потрясения у всех троих прорезался волчий аппетит.

– Как же так? – Это были первые слова, произнесенные господином Романо за последние два часа. Только сейчас, опьянев от ракии, он стал слегка отходить. – Как же так?

– Сволочь! – воскликнул обрадованно Флеминг. Наблюдая странное молчание господина Романо, он уже начал беспокоиться. – Знаете, Джузеппе, я почему-то уверен, что там ничего не было! Как вам известно, чутье меня никогда не подводит.

– Боже мой! – простонал господин Романо. – Это было в моих руках! Почти… Еще миг – и мы бы узнали, что в шкатулке. Как же так? Он что, следил за нами?

– Интересный вопрос, – заметил Флеминг. – В лесу стояла гробовая, извините за выражение, тишина. Мы не слышали звука мотора, а это значит, что Призрак появился там раньше нас. А это, в свою очередь, значит, что ему было известно…

– Но о точной дате знали только мы двое, Грэдди. Ты и я.

– Джузеппе, о том, что мы собираемся сделать, знал еще один человек. Мы также сообщили ему, когда именно мы собираемся это проделать. Мы подсунули ему фальшивую дату, но, к сожалению, эта скотина Призрак оказался хитрее, чем мы предполагали. Вполне вероятно, он не купился на фальшивую «точную» дату и сидел в засаде каждую ночь, поджидая нас. Что не извиняет предательства… этого слизняка.

– Боже мой, боже мой, – повторял господин Романо. – Какая нелепость, какая злая насмешка судьбы! После всех усилий! Все насмарку!

– Пейте, Джузеппе, – Флеминг долил водки в стакан господина Романо. – Это еще не конец света. У нас впереди город в джунглях и краденая египетская мумия. У нас все еще впереди!

Гайко подсовывал хозяину новый бутерброд.

Около трех ночи господин Романо, наконец, уснул. Флеминг и Гайко сидели у его постели, пока не прикончили всю бутылку и не доели хлеб и мясо.

– Как можно есть мясо на ночь? – произнес заплетающимся языком Флеминг. – Тяжелая еда! Пошли ко мне, Гайко. У меня есть первоклассный коньяк и яблоки. Никогда не был поклонником водки, особенно ракии. Поднимайся! Дернем в честь Хеллоуина. Как сказал этот подонок – счастливого Хеллоуина, господа! Вот сволочь, еще и насмехается!


…А на другой день разразилась гроза. Аррьете удалось убедить служителя открыть номер Флеминга, так как тот не реагировал на стук в дверь и телефонные звонки. Было уже десять утра. Флеминг, расставшийся с Гайко в семь, спал сном невинного младенца. На журнальном столике в гостиной бросались в глаза пустая пузатая бутылка из-под «Наполеона», несвежие стаканы и огрызки яблок.

Вырванный из сна Флеминг с трудом сообразил, что происходит. В затылке трещало, в висках ломило, во рту пылало, внутренности вяло шевелились, и содержимое желудка просилось на волю. Он не сразу узнал Аррьету и некоторое время думал, что она ему снится.

– Пьяница! – кричала Аррьета, уперев в противника испепеляющий взгляд, видимо, вспомнив бурную юность в предместьях Барселоны. – Бессердечный, злой мерзавец! Вы же знаете, что ему нельзя пить! У него давление! У него сердце! Он – старый больной калека, а вы втягиваете его в свои безумные авантюры! Если бы не вы, он бы спокойно писал мемуары, а не скакал, как безумец, по всему свету! Вы, пользуясь его беспомощным состоянием после катастрофы, втерлись к нему в доверие, оттеснив самых близких людей… меня и Клермона! Вы и эта деревенская дубина Гайко!

Флеминг с трудом сфокусировал взгляд на визжавшей Аррьте, представляя себе запотевшее ведро ледяного грейпфрутового сока. Каждое слово Аррьеты гвоздем впивалось в его больную голову. Он закрыл глаза, чтобы хоть как-то отгородиться от фурии, в мозгу тяжело ворочалась одна-единственная глубокая мысль: «Хунта – она и есть Хунта!» Кроме того, ему было стыдно – шестое чувство подсказывало, что он набрался вчера, как последняя свинья. Аррьета была того же мнения.

– По какому поводу, интересно, вы набрались, как последние свиньи? – кричала Аррьета, расставив ноги и уперев руки в бока. – Джузеппе чуть не умер, у него подскочило давление! Я чуть не умерла от страха! С тех пор, как вы появились, Сталинград… Сталинград – разве это имя? Это кличка! Чего можно ждать от человека по имени Сталинград?! Что вы понимаете в жизни, привязанностях и любви? Семье, наконец? Вы, появившийся на свет под кустом на большой дороге! Вы – разрушитель, Сталинград! Вы – дьявол, присосавшийся к беззащитному больному старику и его деньгам! Вампир! Но довольно! Это была последняя капля… Я… я… я… – Она захлебывалась от ярости. – Я уничтожу вас, Сталинград! Я призову на помощь врачей… я… я… запру его!

Она вдруг замолчала, стояла, раздувая ноздри, достигнув той высшей точки ярости, когда теряются слова и меркнет в глазах. Постояв минуту молча, Аррьета резко повернулась и выскочила из спальни Флеминга. И наступила тишина…

Далекий шум улицы лишь подчеркивал эту тишину. От криков Аррьеты у Флеминга тонко и противно звенело в ушах. Голова превратилась в огненный шар. Он не сердился на Аррьету, понимая, что ею двигали чувства благородные – любовь, привязанность, верность. Выражала она их, как умела, как принято у них в предместьях Барселоны – слишком бурно, на его английский чопорный вкус. Но… в общем, права Аррьета, думал Флеминг. Права, права, ничего не попишешь. Наверное, пришла пора Джузеппе осесть и взяться за мемуары. Сидеть на веранде своего дома… где там у него дом? В Альпах? Пиренеях? А верная Аррьета будет приносить ему слабый чай с лимоном и витамины, вести хозяйство, готовить диетические блюда без соли и перца, и бутылка старого доброго виски как враг номер один будет под строжайшим запретом в их доме. Она опутает его своей заботой и любовью, как осьминог щупальцами, уберет телефоны, будет следить за каждым его шагом для его же блага. И умрет Джузеппе в своей постели, как и полагается приличному человеку, окруженный все той же Аррьетой, Клермоном и священником, а не в джунглях Индии от укуса королевской кобры, а его никому не нужные мемуары будут пылиться в письменном столе до скончания века, как мемуары другого дипломата, мужа Софи, урожденной Якушкиной…

Охваченный раскаянием, Флеминг не торопился вставать с постели. Аррьета сказала, что он, Флеминг, – пустоцвет, влачащий свои дни без семьи, любви, привязанностей… Все верно, думал Флеминг. Все верно, куда ни кинь – всюду права Аррьета. Она пойдет на все, защищая своего Джузеппе вопреки его желаниям, уверенная в своем праве, продиктованном любовью!

«Боже, спаси от такой любви! – подумал, содрогаясь, Флеминг. – Лучше вообще никак, чем так!»

Он лежал и думал, что, видимо, пришло время собирать чемоданы. Такие испытания, как вчерашнее, Джузеппе не по плечу. Он действительно немолод, болен, искалечен. По ночам его мучает бессонница, а боли в суставах почти не проходят – он живет на лекарствах. Флеминг почувствовал раскаяние и впервые подумал, что Аррьета – львица, а не старая зловредная ведьма, как считали они с Гайко. Львица, трогательная в своем самоотречении ради блага Джузеппе. И она, действительно, пойдет на все…

Флеминг закрыл глаза, раздумывая, чем заняться дальше. Куда податься? Домой, в Брайтон, в старый дедов дом? Адвокатская контора «Флеминг и сын» все еще вяло существует. Под «сыном» имеется в виду дед – Джейкоб Флеминг. Впору переименовать семейный бизнес в «Флеминг и внук», подумал Флеминг. А может, и не нужно – вполне возможно, у него, Флеминга, когда-нибудь будут дети… сыновья.

Глубоко задумавшись, Флеминг лежал с закрытыми глазами. Он не хотел вставать, он не был голоден, желудок слабо подавал признаки жизни, и Флеминг прикидывал, а не пойти ли в туалет, не сунуть ли два пальца в рот и не вывернуть ли наизнанку опоганенный желудок… Но вставать не хотелось, и он продолжал лежать с закрытыми глазами. В конце концов, ему пришла в голову интересная мысль, вернее, вопрос: почему хорошая выпивка настраивает человека на философский лад и заставляет думать о смысле жизни?

Глава 25

Суета сует,

Или

Торжество справедливости

Мне снился кошмар. Я бежала по пустому ночному городу, мои длинные, почему-то черные волосы развевались, как черная вуаль, а Хабермайер, улыбаясь, летел невысоко над землей и протягивал руки, собираясь схватить меня. Ветер бесшумно трепал полы его длинного черного плаща и широкие поля черной шляпы. Сверкали зубы Ханса-Ульриха, почему-то очень длинные. Я мчалась в ужасе, издавая пронзительные вопли, а откуда-то снизу, глухо, как будто из-под земли, доносились ответные вопли.

От своего очередного вопля я проснулась и резко села в постели, прижимая руку к бешено бьющемуся сердцу. Новый вопль прорезал тишину, и в ответ – волна глухих воплей неизвестно откуда. Я сорвалась с постели и бросилась в комнату. Громадная бледная луна висела низко над моим балконом. В комнате было светло как днем. Уродливое взъерошенное существо с нелепыми ушами сидело под балконной дверью и время от времени издавало знакомые пронзительные вопли, а с балкона ему отвечал нестройный хор утробных, глухих, на редкость неприятных голосов. Я схватила Анчутку и, несмотря на сопротивление, отнесла в ванную и закрыла там. Лизнув языком исцарапанную руку, я приникла к балконной двери. На цветочных горшках вдоль перил сидели три кота, отчетливо видные в лунном свете. Это были отборные экземпляры кошачьей породы. Я узнала громадного разбойника-перса с азиатской плоской мордой. Двое его приятелей были ему под стать – черный, гладкошерстный, здоровенный, как пантера, и бело-рыжий, мордатый и толстый, как подушка. Они сидели, залитые лунным сиянием, задрав головы, чтобы видеть ночное светило, и периодически взвывали глухими утробными голосами. Анчутка, в свою очередь, орал в ванной, отвечая врагам.

Я постучала пальцем по стеклу и сказала: «Кыш!» Коты никак не реагировали. Я открыла балконную дверь и замахала руками. Они взвыли противными голосами в унисон. Я заткнула уши. Захлопнула ногой дверь и помчалась в кухню. Схватила первую попавшуюся кастрюлю, сунула под кран. С нетерпением приплясывая, ожидала, пока она наполнится. Потом побежала с кастрюлей обратно, ногой открыла дверь и выплеснула воду на котов. Досталось в основном черному. Он заорал, как ошпаренный, хотя вода в кастрюле была холодная. Выгнул спину дугой, задрал хвост. Рыже-белый сбежал, бросив товарищей. Азиат перепрыгнул на соседний балкон. Черный, пошипев, исчез – я даже не заметила, куда он делся.

Я уже собиралась запереть балконную дверь, но замерла на пороге с кастрюлей в руке. Удивительный мир, черно-белый, с искаженной ломаной перспективой, полный тревожащего света, расстилался вокруг. Я видела плоские крыши домов, высокие трубы, напоминающие фигуры людей, и сложные переплетения телеантенн. Окна таинственно поблескивали. Луна… даже не знаю, как сказать… Разве это можно выразить словами? Луна, громадная, сияющая, как серебряная китайская монета (была у меня когда-то такая, дядя Пьер Крещановский подарил), висела в небе и внимательно смотрела прямо на меня. Чуть ущербная с одной стороны, в пятнах, которые складывались во вполне определяемые черты лица, она казалась живой. Завороженная, я в свою очередь смотрела прямо на луну, не в состоянии оторвать взгляд. И столько было в ней ликующей мрачной тайны, такое обещание исполнения желаний, такая страсть, исторгающая из глубин желание завыть дурным голосом, задрав голову, и забиться в припадке, отдаваясь сладкому чувству дозволенности недозволенного, выпуская наружу тайные инстинкты и желания…

…Я, босая, в одной тонкой ночной сорочке, стояла на пороге, подставив лицо лунному свету, рассматривая смеющееся лицо луны, пока не продрогла…

* * *

Продолжая лежать в постели, Флеминг погрузился в глубокие раздумья о смысле собственного существования и не заметил, как задремал. Разбудил его телефонный звонок. Господин Романо твердым голосом предложил своему секретарю явиться к нему через пятнадцать минут. То есть ровно в одиннадцать.

– В одиннадцать ровно, Флеминг, я вас жду, – повторил господин Романо и отключился.

«Флеминг», – отметил про себя Флеминг. – «Флеминг», а не «Грэдди», как обычно. Похоже, тучи сгущаются».

Господин Романо, тщательно выбритый, с голубоватыми мешочками под глазами – свидетельствами ночных излишеств – сидел за письменным столом. Сдержанно поздоровавшись с секретарем, он указал ему на кресло рядом. Другое кресло помещалось в центре комнаты, и ему, как сообразил Флеминг, предназначалась роль электрического стула.

– Пригласите, пожалуйста, Клермона, – металлическим голосом приказал господин Романо.

Флеминг повиновался. Клермон выразил было недовольство, заныл в телефонную трубку, что не одет, небрит, и вообще, в такую рань… но Флеминг сказал, что господин Романо настоятельно просит прибыть.

Через пятнадцать минут Клермон притащился. Физиономия у него была изрядно помята – видимо, маркиз также предавался ночным излишествам, – и недовольна более обычного.

Он плюхнулся в кресло посередине комнаты, вытянул вперед длинные ноги. Молча, демонстративно. Сразу же принялся изучать ногти на руках, ни разу не взглянув на своих мучителей.

– Клермон, кому вы говорили о наших планах? Кто еще знал о намерении искать тайник в доме Якушкиных? – сразу же взял быка за рога господин Романо. Голос его был страшен.

Клермон, побледнев на глазах, изумленно уставился на хозяина. Рот у него приоткрылся, но он не издал ни звука. Он разевал рот, задыхаясь, как рыба, лицо его «потекло» вниз и мгновенно постарело, стало бабьим и жалким.

– Вы… вы… – заикаясь, начал он наконец. – Как вы смеете? Как вы смеете обвинять меня в… таких вещах? Я человек чести! Я… я… титулованная особа! Вы не имеете права!

– Вы предатель, Клермон! – загремел господин Романо. – Я пригрел вас на собственной груди, когда вы, гадкий, испорченный, избалованный вертопрах и бездельник, приползли ко мне на коленях, умоляя спасти вас! И вы отплатили мне, Клермон, сторицей! Человек чести? Да вы и понятия не имеете о том, что такое честь! Вы предатель! Иуда! Отвечайте немедленно, кто такой Призрак?

– Вы сошли с ума… – лепетал Клермон. – Аррьета права! Какой призрак? – Голос его стал пронзительным и сорвался на визг. – Вы заговариваетесь! Вы ведете свои нечестивые дела, врете всем, что вы родственник Якушкиных! Это вы, Джузеппе, забыли о чести! Вы ненормальный!

– Вон! – рявкнул господин Романо, ударяя ладонью по столу.

Клермон поднялся с кресла, отшвырнув его от себя. Жидкие длинные волосы его стояли дыбом, искрясь и потрескивая. Плешь побагровела, что выглядело странно при мертвенной бледности лица. Вид у него был отталкивающим. Он бросился к двери и исчез, громко захлопнув ее за собой.

– Животное! – произнес господин Романо с отвращением. Он взглянул на Флеминга: – Похоже, мы остались без летописца, Грэдди?

Флеминг только вздохнул. Сцена судилища произвела на него гнетущее впечатление. С юридической точки зрения она ни к чему не привела и была лишь эмоциональной разрядкой. Преступник не сознался, и кто такой Галерейный Призрак, они как не знали, так и не знают. Лучше бы он сам побеседовал с Клермоном по всем правилам искусства ведения допроса. Господин Романо понял.

– Черт с ним, Грэдди, с этим Призраком, – он махнул рукой. – Что-то я притомился. Видимо, настало время собирать камни и приниматься за мемуары. А что еще остается такому старику, как я? – Он помолчал немного, потом сказал с тоской: – Но если бы ты знал, Грэдди, как не хочется стареть! Неужели ничего больше нет впереди, а, Грэдди?

* * *

– Татьяна, я была у Жоры! – сказала я в телефонную трубку.

– Не может быть! – закричала Татьяна. – Что случилось?

– Шеба пообещала вернуть его, ну и… вернула.

Долгое молчание воцарилось на той стороне. Татьяна молчала, осторожно дыша в трубку. Видимо, решила, что я сошла с ума.

– Натка, ты… это, – наконец пробормотала она. – Хочешь, я приеду? Прямо сейчас? Ты не голодная? Может, захватить чего?

– Не нужно. Я все равно хочу умереть.

– Подожди, я сейчас приеду! – Татьяна испугалась не на шутку, и мне стало стыдно.

– Я пошутила, – сказала я, но она не поверила. Театр был у нее в крови.

– Никому не открывай! – прокричала Татьяна напоследок. – Я сейчас! Лечу!

Не успела я положить трубку, как телефон зазвонил снова. «Жора?» – обожгла мысль. Но это был не Жора. Это был Ханс-Ульрих Хабермайер. Он звонил, чтобы поблагодарить меня за доктора… как его? Доктор Сорока? Ну да, доктор Сорока! Замечательный доктор, который вылечил мальчика. Элса передает привет и благодарность. Мельком поинтересовался, что я делаю завтра вечером. И если свободна, то не окажу ли ему честь поужинать с ним в «Английском клубе». Я ответила, что свободна и окажу честь, смутно представляя себе, что там вполне может оказаться Жора, и… так этому гаду и надо!

Хабермайер радостно расшаркался. Тут мне пришло в голову, что в качестве подопытного кролика я не состоялась и, по идее, больше не нужна ему. А что же тогда? Зачем я ему? Чего он хочет теперь? Я задумалась, сидя с трубкой в руке. Получалось, что интерес его на сей раз исключительно человеческий, а не профессиональный. Может, он… Я вспомнила взгляд Хабермайера… Вспомнила, как сказала Татьяне, что, ни минуты не раздумывая, отправилась бы с ним на край света… Вспомнила, как вдохновенно врала Жоре о нашем с Хансом-Ульрихом романе и уверяла, что тот классный любовник… Меня обдало жаром. Я словно увидела перед собой крупные, очень белые зубы Хабермайера, его чуть неровную улыбку… серебряные искры в глазах… Вспомнила, как он сказал: «Как печально, когда умирает зонт!» Кто еще способен так сказать? Вспомнила его теплую руку… Боже, какая дура! И слепому видно, что происходит!


Тут примчалась взмыленная Татьяна с сумками еды. Ее несколько удивило мое возбужденное состояние – она, видимо, ожидала увидеть меня на смертном одре с пузырьком яда в остывающей руке.

– Рассказывай! – потребовала она, расставляя снедь на кухонном столе.

Я достала купленную позавчера бутылку белого вина. В течение следующего получаса я отчитывалась о визите к Жоре.

– Я же предупреждала! – переживала Татьяна. – Я же говорила тебе… И цыганка говорила! Надо было держаться. Не поддаваться на его подлые подходы, довести до точки кипения и… вернуться в замок на белом коне!

Я только вздохнула. Если бы я была бездушной куклой, я бы так и сделала. Но я ведь не бездушная кукла! Я живая женщина, и если… если Жора целует меня, я отвечаю! Я отвечаю ему, и черт подери всю женскую мудрость! Не хочу я такой мудрости – ловушки, капканы, интриги, разжигание ревности… Стоп? Разве это не то, что я делаю, поминая все время Хабермайера? Не понимаю, не знаю… Совсем запуталась.

– Если он еще раз позвонит, – наставляла мудрая Татьяна, – не соглашайся. Ни за что не соглашайся! Скажи, что ужинаешь с… Хабермайером!

Я обалдело уставилась на Татьяну. Она, как часто бывало и раньше, снова попала в десятку.

– Кстати, – сказала я, – завтра я ужинаю с Хабермайером. В «Английском клубе».

– А Жора? – поразилась Татьяна.

– Жора не зовет меня ужинать в «Английский клуб». Он вообще никуда меня не зовет.

– А где кот? – спросила вдруг Татьяна ни с того ни с сего, оглядываясь по сторонам.

– Сидит с Шебой. Он со мной не разговаривает. Я закрыла его в ванной вместо того, чтобы выпустить на балкон, где собрались другие коты и выли на луну. Кстати, ты заметила, какая сегодня ночью была луна? И вообще, Хеллоуин на дворе, помнишь?

– На луну воют собаки, – ответила Татьяна. – Вчера Васька Гордик шлялся по театру в маске черепа с сигарой и в котелке. Наскочил на Приму в темном коридоре… Теперь ходит с фингалом, да еще его и разбирать будут на собрании за хулиганскую выходку. А что, разве сейчас полнолуние?

– Это, наверное, была не Луна, а какая-нибудь другая планета. Может, Уран или даже Плутон, – сказала я. – И она опустилась к моему балкону… Наверное, Хабермайер устроил по знакомству.

– Что у тебя с Хабермайером? – тут же спросила Татьяна.

– А что может быть у нормальной женщины с Хабермайером? Любовь, конечно. Не дружба же!

– Я серьезно!

– Да ровным счетом ничего. Хабермайер не сегодня завтра уедет. Жора тоже уедет. И господин Романо уедет. И вся его команда уедет с ним. И останемся мы с Анчуткой и Шебой…

– А я?

– И ты с нами. И вряд ли получится на белом коне. И все вернется на круги своя. Наверное, придется проситься обратно в Банковский союз. Это – моя надежная синица в руках.

Татьяна молча разлила вино, даже потрясла бутылку, чтобы все до последней капли…


Около десяти вечера позвонил Флеминг и спросил, нет ли у меня знакомого расторопного молодого человека, знакомого с компьютером и способного фотографировать.

– А где Клермон? – спросила я.

– Я и забыл, Наташа, что у вас сегодня выходной и вы еще ничего не знаете. Клермон оставляет нас. По-моему, уже завтра.

– А что случилось?

– Не знаю толком, – ответил Флеминг. – Какие-то семейные дела.

– А вы уже нашли вещь Якушкиных? – брякнула я, не подумав.

На той стороне воцарилось долгое молчание.

– Откуда вам известно об… этой вещи? – наконец отозвался Флеминг.

– От Хабермайера.

– А… что он сказал?

– Сказал, что тоже ищет ее.

– Когда он вам это сказал?

– Позавчера.

– А вчера вы его не видели?

– Не видела, – ответила я. – Он, кажется, тоже уезжает.

– Он сказал вам, что уезжает?

– Не буквально, – промямлила я, проклиная себя за болтливость. Тон Флеминга мне не нравился, равно и как его странная настойчивость. «Мне так показалось… А ведь они соперники, – пришло мне в голову. – Ежу понятно».

– Ну, так что с парнем? – спросил Флеминг.

– С каким парнем? – не поняла я.

– Вместо Клермона.

– У меня есть один знакомый, но он исчез… – начала я объяснять.

– Давайте адрес, – перебил меня Флеминг.

– Проспект Мира, девятнадцать…

– Адрес электронной почты, – Флеминг издал смешок. – Я ему напишу.

– Но у меня нет… Подождите! Адрес должен быть у вас, Грэдди. Вы писали мне на его адрес, помните? Приглашали на интервью. Ну конечно!

– А! Спасибо, Наташа. Мы его разыщем. Люди, у которых есть электронный адрес, просто так не исчезают. Кстати, я давно уже собирался…

В этот момент Татьяна включила музыку, и Флеминг споткнулся на полуслове. И тут же спросил:

– Вы не одна?

– Не одна, – ответила я, собираясь объяснить ему, что у меня в гостях подруга, но он сразу же пожелал мне спокойной ночи и повесил трубку.

Разговор с Флемингом оставил у меня странный осадок. Он хотел о чем-то спросить… Но не спросил, так как я была не одна. И пожелал спокойной ночи, и было в его тоне что-то… обычный сарказм? Я вспомнила, что обещала ему посмотреть значение слова «проруха». Или не только сарказм? Я почувствовала досаду на этого застегнутого на все пуговицы англичанина. Холодный, бесчувственный, чопорный… Единственная человеческая черта – чувство юмора, причем вывернутое наизнанку. Бревно! Не понимаю, как Гайко может с ним дружить…

– Кто это? – крикнула Татьяна из кухни, стараясь переорать музыку.

– Флеминг! – крикнула я в ответ.

– Так поздно?

– По делу, – ответила я, появляясь на пороге кухни. – Только не спрашивай, что у меня с ним!

– А что у тебя с ним? – немедленно спросила Татьяна.

– Любовь, конечно, – ответила я. – Что же еще? Наливку будешь? – предложила я. – Мамину еще, вишневую. Сейчас достану с антресолей. – Мне как никогда хотелось напиться… Упиться в хлам, как говорит один известный писатель. Вишневая наливка – продукт нежный, домашний, но забирает круто, как и все ликеры.

Когда мы окончательно наклюкались, Татьяна вдруг сказал:

– Да брось, Натка, какой-то секретаришка… подумаешь!

– Это ты о ком? – удивилась я.

– Да об этом, застегнутом на все пуговицы… Тоже мне, герой-любовник!

– Татьяна, хватит пить, – сказала я, отнимая у нее стакан. – Что ты несешь… Какие пуговицы? И вообще… уже пора спать.

– А луна? – вспомнила Татьяна. – Хочу посмотреть на луну!

И мы пошли на балкон смотреть на луну…

Глава 26

Момент истины

– Джузеппе, а если это все-таки Хабермайер? – спросил на другое утро Флеминг, входя в спальню господина Романо.

– Насколько я помню, мы с тобой рассматривали подобный вариант, и ты сказал, что тевтонец слишком заметная фигура. Помнишь?

– Помню, но… имеет человек право передумать или нет? Он явился сюда неспроста, он тоже охотится за вашим… артефактом. А если сопоставить некоторые даты… Вы были в Бонне около трех лет назад, а точнее, в конце апреля, встретили случайно своего старого знакомого, отметили на радостях встречу и поделились мыслями об артефакте. Очень неосмотрительно с вашей стороны, должен заметить. Этот человек оказался учителем нашего Хабермайера и, умирая, рассказал ему обо всем. И… внимание, Джузеппе! Спустя три месяца на сцене появляется Галерейный Призрак! Существо, которое способно просочиться в замочную скважину и пройти незамеченным мимо сотни свидетелей. Идущее по вашим пятам, знающее обо всех ваших планах, нахально перебегающее вам дорогу…

– Но зачем? – вскричал господин Романо. – Зачем Хабермайеру перебегать мне дорогу? Зачем ему грабить музеи, моих друзей и незнакомых арабских шейхов? Зачем ему карта Персидского залива?

Флеминг задумался. Наконец признал:

– Не знаю, Джузеппе. Возможно, есть некая цель, неизвестная нам. Что мы вообще знаем о магах? Об их логике? Образе мышления?

– Тут вопрос даже не логики, а целесообразности, – заметил господин Романо. – А что, если… Послушай, Грэдди, а давай пригласим его сюда и заставим выложить карты на стол!

– Как можно заставить Хабермайера выложить карты на стол? – усомнился Флеминг. – Он сам может заставить кого угодно… сделать что угодно.

– Не знаю. Посмотрим. Проведем переговоры, заключим соглашение о совместном… пользовании. В конце концов, кто раскопал всю эту историю? Попытаемся воззвать к его совести, наконец!

– А вы бы на его месте… – начал было Флеминг и выразительно замолчал.

– Не знаю, – искренне ответил господин Романо. – Вряд ли. Но ведь ничего другого нам не остается? Тот тип… вчера, в лесу – здоровенный, как Кинг-Конг, а Хабермайер тоже не маленький. Кроме того, говорил он по-французски с акцентом – значит, не француз. Команды отдавал резко… а у немцев милитаризм в крови.

– Все это косвенные улики, – заметил Флеминг.

– Ты против?

– Не против, – ответил Флеминг. – Отчего не попробовать… перед тем, как вы, Джузеппе, удалитесь сочинять мемуары, – прибавил он, протягивая руку к телефону.

Господин Романо только хмыкнул.


Хабермайер появился с последним, одиннадцатым ударом часов на городской площади. Он учтиво поклонился и спросил:

– Надеюсь, я не заставил вас ждать?

«Твердый орешек, – подумал Флеминг, рассматривая рослого немца. – Такого не расколешь… с кондачка».

Ханс-Ульрих, по своему обыкновению, был в черном. Вместо белого фрака для приемов, в котором господин Романо и Флеминг видели его в последний раз, на нем были черные джинсы, черный тонкий кашемировый свитер и черная кожаная куртка. Только тяжелый шелковый шарф, небрежно обернутый несколько раз вокруг шеи, был серым.

Флеминг при виде Хабермайера испытал двойственное чувство – маг нравился ему и в то же время не нравился. Сомнительная профессия, несколько театральная внешность, подчеркнутая вежливость и выправка, почти военная.

«Наверное, бегает по утрам, – думал Флеминг. – И пьет томатный сок… без водки. Но лицо открытое, честное, доброжелательное… если это только не культивированный имидж на потребу публики. И женщины летят, как мухи на мед… наверное».

Господин Романо предложил гостю сесть, и Хабермайер уселся в кресло – то самое, в котором вчера сидел подсудимый Клермон. Выжидательно посмотрел на господина Романо. Перевел взгляд на Флеминга.

– Уважаемый Ханс-Ульрих, – начал господин Романо, – я предлагаю отбросить дипломатию и поговорить начистоту.

Хабермайер кивнул в знак согласия.

– Я думаю, – продолжал господин Романо, – что у нас есть ряд вопросов, которые мы хотели бы задать друг другу. Мы готовы ответить на любой ваш вопрос, Ханс-Ульрих. И рассчитываем на готовность к сотрудничеству также с вашей стороны. – Он значительно помолчал. – Мой первый вопрос, – произнес господин Романо через долгую минуту, во время которой он сверлил Хабермайера подозрительным взглядом. – Как вы оказались в этом городе? Насколько мне известно, вы все больше по столицам… гастролируете. Что заставило вас приехать именно сюда?

Хабермайер с улыбкой смотрел на господина Романо и не спешил отвечать.

– Это длинная история, – сказал он наконец. – Вам, наверное, известно, Джузеппе, что около двух лет назад скончался мой старый учитель Бальбуро, замечательный человек и первоклассный специалист… в нашей области. Он был не только моим учителем. Он был моим крестным отцом, если можно так выразиться. Вы были с ним знакомы, Джузеппе, не правда ли? От вас он узнал о… некой вещи, принадлежащей вашим предкам и находящейся в этой стране. Названия города он, правда, не знал.

– Вы следили за нами? – спросил Флеминг.

– Да, – ответил Хабермайер немного сконфуженно. – И последовал за вами… сюда. Бальбуро взял с меня слово, что я попытаюсь разыскать эту вещь. Я, должен заметить, сначала отнесся к его рассказу довольно скептически. Но чем больше я думал, чем больше копался в источниках, тем больше приходил к выводу… Нет, не так! Тем больше я привыкал к мысли, что вещь эта – Бальбуро называл ее «артефактом» – существует в природе. – Он помолчал и добавил уже другим тоном – деловитым и собранным: – Я бы тоже хотел спросить у вас, Джузеппе…

– Постойте, Хабермайер, – перебил немца господин Романо. – Вы последовали за нами сюда… зачем? Что вы собирались делать дальше? Ходить за нами по пятам? Подглядывать за нами днем и ночью? Вырвать добычу из наших рук?

– Если честно, – сказал Хабермайер, – я и сам не знаю, что собирался делать. Четкого плана у меня не было. Я думал поискать тайник в старом доме, если он еще сохранился. Или… где обычно прячут ценные вещи? В фамильном склепе. Посмотреть в музеях. Ведь вещь эта ничем не примечательна. Может, думал я, она валяется среди всякого хлама в запасниках городского музея, и никто даже не догадывается, что это такое. Вы спросили, Джузеппе, не собирался ли я вырвать добычу у вас из рук… – Он усмехнулся и пожал плечами. – Хороший вопрос!

«Это он! – вдруг подумал Флеминг. – Больше некому!»

– Если вы позволите, я тоже хотел бы спросить, – повторил Хабермайер. – Эта семья, Якушкины, действительно ваши родственники?

Господин Романо взглянул на ухмыляющегося Флеминга.

– Нет. Если честно, не родственники. – Признание далось ему с трудом. – Я объявил себя их родственником для того, чтобы… как бы вам это сказать… чтобы избежать лишних вопросов. Я не хотел объяснять, что купил архив одного известного дипломата на аукционе, что нашел среди бумаг дневник его жены Софи Якушкиной. Бумаги этого человека меня очень интересовали, я собирался привести их в порядок, возможно, издать в силу цеховой солидарности, но взял в руки дневник этой удивительной женщины, Софи, урожденной Якушкиной, последней из старого рода… и все забыл. Она уехала отсюда совсем молоденькой девушкой в семнадцатом году, мечтала вернуться, посмотреть на старый дом, который прекрасно помнила, но не получилось. Софи объездила с мужем весь мир, долго жила в Латинской Америке, Индии, даже Африке. Последние тридцать лет после смерти мужа она оставалась в Риме и умерла недавно в возрасте ста трех лет. Согласно завещанию, имущество было выставлено на аукцион, вырученные деньги переданы в некую благотворительную организацию. Я не претендую на наследство, Ханс-Ульрих, да и какое наследство! Исключительно чтобы не объяснять все это…

– …и не возбуждать досужее любопытство, – вставил Хабермайер. – Понимаю. Вы назвались последним из рода Якушкиных, иначе было бы трудно объяснить, зачем вы явились сюда, не так ли? – Он, улыбаясь, смотрел на господина Романо. Тот слегка порозовел под насмешливым взглядом немца.

– Что вы хотите услышать от меня, Хабермайер? – спросил он резче, чем хотел. – Что я раскаиваюсь в своем вранье? Что мне следовало раструбить на весь мир, что где-то здесь спрятана вещь, которая, возможно, перевернет наши представления о мироустройстве? А вы сами, вы-то зачем здесь?

– Я не осуждаю вас, Джузеппе, – сказал Хабермайер. – Упаси бог! Вы правы. И я здесь по той же причине. В отличие от вас, я не читал дневников Софи Якушкиной и не знаю, что она там пишет.

– Да, собственно, немного, – ответил господин Романо, остывая. – Софи упоминает о странном человеке, который однажды появился неизвестно откуда, называя его «индусом». Это было чем-то вроде семейной легенды. Сохранился старинный портрет этого человека с девушкой… Кстати, можете взглянуть – он хранится в городском музее. Вы там, кажется, уже побывали. После вашего визита у них пропал экспонат – курительная трубка.

– Я верну, – поспешно сказал Хабермайер, смутившись.

– Уж пожалуйста, я проверю, – мстительно пообещал господин Романо. – Да… Софи пишет в дневнике о тайнике дядюшки, который они разыскали. Она пишет об этом… удивительно! Я так и представляю себе прекрасный летний день, стайку молодых людей, шутки, смех, купание в реке, первую любовь… И старого дядюшку с трубкой в зубах, этакого старосветского помещика и резонера, добродушно назидающего молодежь. Его рассказы о старине, намеки на некую страшную семейную тайну… И уродливый портрет «индуса», над которым все дружно потешались. Он рассказывал об их предке, масоне и колдуне, чья молодая жена утопилась в Магистерском озере. Мы были там – от озера почти ничего не осталось – так, лужа, заросшая кувшинками, а, по словам дядюшки, когда-то это было громадное страшное озеро, где от несчастной любви топились местные барышни. Софи пишет, что, слушая дядюшкины рассказы, они давились от хохота. Иногда, не выдержав, выскакивали из-за стола и убегали в сад, чтобы там нахохотаться всласть. Мы были и там – от дома остались одни руины… печальное зрелище. А сада давно нет. К сожалению, все проходит… Вы ведь тоже там были, Хабермайер?

Хабермайер кивнул молча.

– Софи упоминает о некой вещи из рассказов дядюшки. Якобы он говорил, что эта вещь принадлежала «индусу», а «индус» был колдун и творил чудеса. Он воскрешал мертвых, умел летать, исчезал на глазах у изумленной публики и вызывал грозу. Даже превращался в собаку или волка. Что с ним произошло, неизвестно. Возможно, просто исчез, а вещь досталась на память масону Льву Ивановичу Якушкину. После чего пошла слава о его колдовской силе, а жена, не выдержав пересудов, бросилась в Магистерское озеро. Говорили даже, что он сам топил ее в озере неоднократно, а потом оживлял, ставя свои дьявольские опыты…

Молодые люди обнаружили дядюшкин тайник и были страшно разочарованы, найдя там всего-навсего мешочек нюхательного табака, старую монетку, серебрянный крестик и небольшую пирамиду черного камня вроде агата, тусклую, с оббитыми краями.

Вот и вся история, Хабермайер. То есть, можно сказать, начало истории.

Господин Романо откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на Хабермайера. Тот шевельнулся и кашлянул.

– И… что было дальше? – спросил он осторожно, словно боясь спугнуть господина Романо.

– Вы никогда не задумывались, Хабермайер, почему пирамида является формой, наиболее частой в ритуальных строениях и предметах культа? О том, что в пирамиде ощущается некая тайна? Почему древние народы строили пирамиды, а не прямоугольники, допустим? Почему пирамиде всегда приписывались магические свойства? Почему считается, что она взаимодействует с космическими энергетическими потоками? Почему в полых каменных пирамидах не работают некоторые физические законы… что-то там связанное с электромагнитными волнами – я не специалист. А у человека, помещенного внутрь, повышается кровяное давление? Вы, Хабермайер, называете себя магом – я уверен, вы знаете о магии многое. Скажите мне, почему среди древних магических артефактов непременно присутствует черная пирамида?

– Не только, – ответил Хабермайер. – Есть и другие атрибуты. Но вы правы, Джузеппе… пирамида присутствует.

– А изображения треугольника были найдены на клинописных табличках шумеров, хеттов, аккадов, и анализы показали наличие красителя черного цвета в этом иероглифе. Треугольник был черным! Расшифровка древних источников – дело непростое, и никто не может поручиться за абсолютную точность перевода. Черный треугольник и черная пирамида вполне могут оказаться одним и тем же понятием или предметом.

У разных народов черный треугольник называется по-разному. Это – «наль» у хеттов, «хасс» – у персов, «нтх» – у египтян. Но всегда это черный треугольник, наделенный магической силой, дающий мощь своему обладателю.

К вашему сведению, Хабермайер, Отец Неба Ану – наиболее почитаемое в Месопотамии божество – изображался в виде черного треугольника. Или пирамиды. По некоторым источникам, Гильгамеш, великий маг Месопотамии, считался сыном Ану и иногда также изображался в виде черного треугольника. А «Эпос о Гильгамеше» считается одним из самых достоверных письменных источников в истории цивилизации.

Ану, умирая – как вам известно, их боги иногда умирали, – оставил герою символ своей мощи и власти над миром – «даку», что в переводе значит «холм». Некий ученый толкователь древних языков высказал предположение, что речь идет о погребальном холме, где покоятся останки Ану – якобы место погребения Ану обладает силой и мощью живого Ану. Я же думаю, что речь шла о пирамиде черного камня, обладающей магическими свойствами – небольшой и незаметной вещице, которую Ану оставил Гильгамешу. Почему именно Ану, бог неба, а не любой другой бог? Не говорит ли это о внеземном происхождении черной пирамиды?

Господин Романо помолчал значительно.

– Я не историк, Хабермайер, – начал он снова, видя, что Хабермайер не собирается отвечать, а только слушает молча. – Вернее, я не кабинетный схоласт, идущий проторенными дорогами и ломающий копья насчет того, было ли копье у Александра Македонского длиннее на два сантиметра, чем «пишет уважаемый оппонент», или короче, извините за каламбур. Я практик и, смею думать, аналитик. А история – мое увлечение. А знаете, кто совершает открытия в любой науке? – господин Романо все-таки задал свой любимый вопрос, покосившись при этом на Флеминга.

– Дилетанты? – подыграл ему Хабермайер.

– Именно! Невежды! – торжественно ответил господин Романо, поднимая указательный палец. – Невежды не связаны догмами и устоявшимися мнениями по той причине, что они им просто неизвестны. Ну вот, это почти вся история, Хабермайер. То есть очень краткая версия. Когда я прочитал у Софи о тайной вещи, индусе-колдуне, о «черной пирамиде с оббитыми краями» из алебастровой шкатулки… Что за пирамида? Почему хранилась в тайнике? Да и сама личность Льва Якушкина… Ведь не скажут ни с того ни с сего о человеке, что он оживляет мертвых, летает, перемещается в пространстве и вызывает молнию, правда? То есть повторяет все то, что умели делать древние маги. Значит, было что-то…

Черная пирамида тысячелетиями путешествовала по свету, переходя из рук в руки. И знаете, Хабермайер, путь ее нетрудно проследить – он отмечался необычными событиями и чудесами, порождая легенды. Я когда-нибудь расскажу вам подробнее о своих изысканиях. Я допускаю, что она вполне могла затеряться где-нибудь здесь… Уж очень много совпадений. И я подумал, а почему бы и не попробовать? Мы ведь ничего не теряем…


Хабермайер задумчиво смотрел в пол. Флеминг – в окно. Утомленный длинной речью господин Романо закрыл глаза, давая себе слово никогда больше не пить водку в таком количестве. Или вообще бросить и перейти на более благородные напитки. Даже сегодня он чувствовал тяжесть в затылке и вялость в членах. Права Аррьета… тысячу раз права. Пора, видимо, угомониться. Как это говорится в пословице из книжки Флеминга? «И черт на старости лет идет в монахи». Отлично сказано! Пришло время и ему, Джузеппе Романо, идти в монахи. Ни сигар, ни кофе, ни джунглей, ни мумий – все! Одни мемуары, черт бы их подрал! Финита ля комедиа. Если бы немец показал черную пирамиду, хотя бы одним глазком взглянуть! В конце концов, он, Джузеппе, раскопал всю эту историю, имеет право…

Молчание затягивалось. Никто не произносил ни слова и, кажется, даже не собирался. Господин Романо открыл глаза и с некоторым недоумением взглянул на Хабермайера. Тот ответил ему честным и открытым взглядом. И… продолжал молчать.

Флеминг кашлянул.

– Вчера ночью, Ханс-Ульрих, – вступил он со своей партией, – мы нашли тайник в доме Якушкиных. Мы нашли алебастровую шкатулку, которая пролежала там больше ста лет. Думаю, это была та самая, о которой упоминала в своем дневнике Софи. Зеленовато-белая, полупрозрачная, очень старая…

Хабермайер даже привстал с кресла, изменяя своей обычной невозмутимости, впившись взглядом в англичанина.

– Но она пропала, – продолжал Флеминг, не сводя испытующего взгляда с Хабермайера.

– Как – пропала? – с недоумением спросил Хабермайер. – Что значит – пропала?

– Даже признаваться неудобно, – вздохнул Флеминг. – Некто в черной маске, с большим пистолетом, появившись ниоткуда, буквально вырвал шкатулку у нас из рук. И, самое обидное, мы даже не успели ее открыть!

– Не может быть… – пробормотал Хабермайер, опасаясь, что его разыгрывают.

– Представьте себе! Все напоминало плохую пьесу или дурной сон и произошло очень быстро. Человек забрал нашу находку и исчез, пожелав нам счастливого Хеллоуина. Такой шутник, знаете ли. И мы подумали, Ханс-Ульрих, что вы бы могли помочь…

– Но как? – удивился Хабермайер.

– Ответив честно на один-единственный вопрос… – Флеминг сделал паузу, по-прежнему не сводя испытующего взгляда с Хабермайера. – Это случайно были не вы?

– Я? – изумился Хабермайер. – Я? Что за странное предположение!

– Правда? – Флеминг продолжал сверлить Хабермайера проницательным взглядом.

– Клянусь! – воскликнул маг, прижимая руки к груди. – Честное слово!

– Спасибо, – сказал Флеминг разочарованно. – Очень жаль. Значит, это был Галерейный Призрак. Больше некому.

– Галерейный Призрак? – повторил окончательно сбитый с толку Хабермайер. – А при чем тут Галерейный Призрак?

– С некоторых пор существо под названием Галерейный Призрак преследует господина Романо и всячески отравляет ему жизнь.

– Почему я должен вам верить? – спросил вдруг Хабермайер, подозрительно глядя на Флеминга, затем переводя взгляд на господина Романо.

– Почему вы должны нам не верить? – искренне удивился Флеминг. – Мы вас, кажется, никогда не…

– А эта девушка? – перебил его Хабермайер. – Наташа?

– Ах, это… – протянул Флеминг, как бы слегка смущаясь. – Это была… шутка!

– Зачем? Чтобы я не путался у вас под ногами? Не бегал за вами, не подглядывал? Да? Вы подозревали меня в дурных намерениях?

– А ваши намерения на самом деле были чисты как стеклышко! – с сарказмом заметил Флеминг. – И если бы вы нашли шкатулку первым, то тут же бросились к нам и радостно сообщили об этом? Или все-таки улизнули бы втихаря из города, даже не попрощавшись? Мы вернем вам деньги, не беспокойтесь…

– Какие деньги? – спросил живо заинтересованный господин Романо.

– Гайко продал информацию о… Наташе за двести долларов. Ну, якобы она родственница Якушкиных. А это, по-вашему, честно – подкупать служащих с целью выманить у них информацию? – перешел в наступление Флеминг. – Знаете, что говорит об этом Уголовный кодекс?

– Он сам предложил, – ответил пристыженный Хабермайер. – А насчет Уголовного кодекса я бы на вашем месте вообще молчал.

– Мальчики, не ссорьтесь, – господин Романо поднял руки, словно подводил черту. – Давайте лучше подумаем, что делать дальше? Кстати, Грэдди, Аррьета считает тебя законченным интриганом. Мне иногда кажется, что она не так уж далека от истины.

– Аррьета… – пробормотал Флеминг. – Она много чего считает.

– А почему вы думаете, что это Галерейный Призрак? – спросил вдруг Хабермайер. – Я читал что-то в газетах… серия дерзких ограблений. Кажется, какой-то географический атлас, в Лондоне. Но… здесь?

– Не атлас, а первая карта Персидского залива, подлинник, – сказал как бы даже с оттенком восхищения господин Романо. – Мы… Флеминг и я, установили экспериментальным путем… не буду утомлять вас деталями, что это существо идет по моему следу. Оно грабит моих друзей, крадет картины, которые я собирался купить, а также другие предметы, так или иначе связанные со мной.

– Зачем? – недоверчиво спросил Хабермайер. – Оно что, мстит вам?

– Понятия не имею, – ответил господин Романо. – Не могу себе представить, что обидел кого-нибудь до такой степени.

– И вы никогда не получали письма или записки, где объяснялось бы… Хоть что-нибудь объяснялось бы?

– Не получал. Никогда и ничего.

– Невероятно, – сказал потрясенный Хабермайер. – А что полиция?

– А что полиция? Они ищут, но безрезультатно. Галерейный Призрак не оставляет следов.

– Но если он здесь и шкатулка у него в руках, то что, по-вашему, мы можем сделать? – спросил Хабермайер.

– Найти его и спросить… попросить… – господин Романо даже замолчал от волнения.

– Взять за… руку, – сказал Флеминг, – посмотреть в глаза и спросить, зачем он это делает. Вообще, посмотреть на него. Я умираю от любопытства.

– Я думаю, он постарается убраться из города как можно скорее, – сказал Хабермайер. – Нужно проверить аэропорт.

– И гостиницы, – добавил Флеминг.

– И начать с нашей, – сказал господин Романо. – Причем действовать нужно быстро и решительно. Предлагаю обсудить план действий. После чего вы пойдете и возьмете его! Я верю в вас, мальчики. Придвигайтесь поближе к столу. Флеминг, будешь делать заметки. Хабермайер, напрягите ваши сверхъестественные способности. За работу!

– Как вы себе это представляете, Джузеппе? – спросил Флеминг. – Я думал, вы шутите.

– А что, по-вашему, мы должны позволить ему… – начал господин Романо, и вдруг…

Вдруг раздался негромкий стук в дверь…

Глава 27

Дамская болтовня

Утром позвонил Флеминг и попросил быть в двенадцать в гостинице – Аррьета желает отправиться на шопинг. Он говорил таким тоном, словно у него болели зубы. И обошелся на сей раз без пословиц.

Через минуту телефон снова зазвонил. Я взяла трубку и сказала, что все поняла и ровно в двенадцать буду ждать в фойе гостиницы.

– Доброе утро, – поздоровался Жора. – Кого это ты будешь ждать в гостинице?

– Аррьету. Я думала, это Флеминг.

– Он часто тебе звонит? – спросил Жора, набычиваясь, что явно ощущалось в его тоне.

– Я на него работаю, не забыл? – ответила я.

– Не забыл, но не понимаю, зачем звонить домой!

– А куда?

– На мобильник. Кстати, он не отвечает. И вообще, зачем звонить так рано! Когда начинается твой рабочий день?

– Разрядился. У меня ненормированный рабочий день. Это тебе не Банковский союз.

– Вижу, что не Банковский союз, – буркнул Жора.

– Тебе что-нибудь не нравится? – поинтересовалась я.

– Мне не нравится, что этот тип звонит тебе, как к себе домой!

– Жора, ты по делу? – мне не хотелось пререкаться. – Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось… Соскучился. Может, встретимся вечером?

В моей голове вспышкой мелькнула мысль немедленно перезвонить Хабермайеру и отменить ужин в «Английском клубе», но усилием воли я удержалась от подобной глупости.

– Не могу, – сказала я после довольно продолжительной паузы. – У меня на сегодня другие планы.

– Какие?

– Личные, – ответила я твердо, надеясь, что он не слышит, как бешено колотится сердце от одного звука его голоса.

– Хабермайер? – догадался Жора.

– Я же не спрашиваю тебя… ни о чем, – сказала я.

– Можешь спросить! – воскликнул он вызывающе.

– Не интересно, – ответила я гордо.

– Куда вы идете?

Я рассмеялась. Ну прямо как в романе – «она рассмеялась ему в лицо!»

– Нута, – произнес Жора умоляюще. – Нута… я так хочу тебя видеть… Я схожу с ума. Может, приедешь? До двенадцати еще полно времени, а?

Я осторожно положила трубку на столик и тупо уставилась на нее. Оттуда журчал голос Жоры. Он просил меня о чем-то, но слов было не разобрать. Мне хотелось заорать, швырнуть на пол трубку, заплакать… Девочка по вызову из Банковского союза! Обслуживает на дому в любое время дня и ночи, причем бесплатно. Может поговорить о литературе и кино, причем на трех иностранных языках.

Черт бы тебя подрал, Жора! Я тебя ненавижу! Ты, Жора, хорошо усвоил искусство брать, ничего не давая взамен. Ты ловко устроился, Жора. Любая женщина сходит с ума от радости, стоит тебе, Жора, только взглянуть на нее. Ты такой тонкий, Жора, такой эрудированный, такой начитанный. Тебе есть что сказать, Жора, когда ты смотришь фильмы Альмодовара или этого… югослава, как его? И то, что ты говоришь, всегда красиво и умно. Ты читал Дэна Брауна, Жора, одним из первых, в оригинале, ты знаешь, кто такой Перес-Реверте… Ты… ты…

Какой ты все-таки гад, Жора!

Что же мне делать, Жора?

Как мне жить без тебя, Жора?

Я осторожно положила трубку. Телефон сразу же снова зазвонил, но я не стала отвечать…


Я решительно надавила пальцем на красную кнопку звонка двадцатой квартиры, намереваясь доискаться правды о Володе Маркелове. За дверью царило молчание. Я еще раз ткнула пальцем в звонок.

– Кто там? – спросил из-за двери настороженный женский голос.

– Извините, – поспешила я успокоить обладательницу голоса. – Я ваша соседка из двадцать четвертой квартиры. Мне нужен Володя Маркелов. По делу, – прибавила я на всякий случай.

– Кто? – переспросили из-за двери.

– Владимир Маркелов, – повторила я. – Программист!

Дверь, удерживаемая цепочкой, приоткрылась. В щель была видна дамская голова в розовых бигудях.

– Кто? – снова спросила голова.

– Владимир Маркелов, – снова ответила я.

– Какой Владимир Маркелов? – спросила голова.

– Из двадцатой квартиры, – объяснила я.

– Мы двадцатая квартира, – сказала голова. Как будто я сама не знала, что это двадцатая квартира. – У нас таких нет.

– Как нет?

– Вот так. Нет тут никакого программиста, – повторила голова. – Может, в двадцать первой или двадцать второй. А у нас нет. Вы, девушка, спросите лучше у них. Может, у них есть. А у нас нет. Да мы вообще сами недавно переехали, никого еще не знаем…

– Извините, – сказала я и, озадаченная, пошла к лифту. Голова в бигудях смотрела мне вслед.


В двенадцать ровно я вошла в вестибюль «Хилтон-Ист». Аррьета уже ожидала меня. Она была в короткой рыжеватой собольей шубке, широких брюках и изящных ботинках. Выглядела Аррьета не наилучшим образом, видимо, плохо спала. Но, несмотря на бессонную ночь, несмотря на возраст – а было ей, по моим подсчетам, около пятидесяти, – несмотря на морщинки вокруг глаз и рта, была Аррьета удивительно красивой женщиной. Прекрасные черные глаза, тонкий нос с горбинкой, изумительной формы рот…

– Доброе утро, Натали, – сказала Аррьета. – Давайте пойдем пешком, если вы не против. Хочется пройтись, погода прекрасная.

Мы шли, а мужчины оглядывались нам вслед. И, можете мне поверить, смотрели они не на меня.

– А у вас есть друг, Натали? – спросил Аррьета после продолжительного молчания. – Я имею в виду, бойфренд?

– Есть, – ответила я с сомнением.

– Вы его любите?

– Люблю… наверное.

– Это хорошо, – вздохнула Аррьета. – Это… счастье! Когда любят…

– Он меня бросил, – сообщила я.

– Как – бросил? – Аррьета остановилась и повернулась ко мне, в результате чего мы перегородили тротуар, и прохожие стали обтекать нас, цепляя боками. – Как – бросил? Вы такая славная девочка, Натали! Не может быть! Почему? Что случилось?

– Он женится на другой. Свадьба через две недели.

– Какой ужас! – вскричала Аррьета, хватая меня за руку. – Какое несчастье! Что же теперь делать?

Я пожала плечами:

– А что ж тут можно сделать?

– Без любви нельзя! Лучше смерть! – Она сказала это так страстно, так сверкнула черными очами, что я вдруг подумала: у Аррьеты ничего в жизни больше нет, одна любовь. Ни детей, ни семьи, ни работы, ни подруг. Одна любовь… И если любовь проходит, то остается только смерть. Слава богу, мне нужно зарабатывать на хлеб насущный, что ослабляет горечь от предательства Жоры. Слава богу, у меня есть Татьяна…

Словно забыв обо мне, глубоко задумавшись, Аррьета шла вдоль улицы своей изящной танцующей походкой. Я шла рядом, стараясь не отставать. Встречные мужчины обламывали глаза об Аррьету. И только потом переводили взгляд на меня, любопытствуя, кто идет рядом с таким чудом.

Не сговариваясь, мы свернули в парк и побрели по усыпанным бурыми листьями дорожкам. Как они пахли, эти листья, чуть тронутые легким ночным морозцем! Аррьета молчала, смотрела себе под ноги, и лицо у нее было трагическим.

– Натали, – она вдруг остановилась, дотронулась рукой до моего локтя. – Мне было семнадцать, когда Беппо увел меня из дома. Я танцевала в маленьком ресторанчике на окраине Барселоны. Судьба привела его туда – богатого, молодого, красивого… – Она запнулась от волнения, ноздри тонкого носа трепетали. – Я никогда в жизни не видела мужчины красивее Беппо! Никогда! Отца я не помнила, мать умерла, когда мне было всего девять, тетка страдала запоями и дралась, отнимая у меня жалкий заработок. И повторяла, что в моем возрасте я могу зарабатывать намного больше. Если бы не Беппо, я бы стала… – она снова запнулась. – Я бы стала дешевой уличной шлюхой! Он привел меня к себе в гостиницу и… уехали мы из Барселоны вместе.

Это было тридцать лет назад, Натали. Я больше никогда не видела тетки, а она даже не подозревала о том, что случилось со мной. Тридцать лет! Бесконечных и безумно коротких тридцать лет! Я любила его любовью, которая была сильнее смерти, я готова была подохнуть по одному его слову, я была его собакой, подстилкой под его ногами! – Аррьета, не отдавая себе отчета, все сильнее дергала меня за рукав пальто. – Беппо многое мне дал – образование, деньги, стиль… жизнь в «первом классе». Он любил меня, Натали. Он сходил с ума… Но он не дал мне главного: он не дал мне семьи и детей. В молодости я была его подругой, а кто я сейчас? Не жена, нет! И не мать его детей. Я экономка, сиделка, прислуга! И если в один прекрасный момент я вдруг исчезну без следа, он вряд ли заметит… – В словах Аррьеты звучала неподдельная горечь, сдобренная щепоткой театральности, столь свойственной горячей латинской расе. – Ему намного интереснее с этим авантюристом Флемингом, чем со мной. И я начинаю думать, Натали, что… что, может, и не нужна такая любовь… В моей жизни были мужчины, которые хотели жениться на мне, но я не представляла себе, что могу уйти от Беппо. Дура, нужно было бежать без оглядки, выходить замуж, рожать детей… троих, четверых, пятерых! Дети – благодать Божия, говорят у нас в Испании. А сейчас я могла бы нянчить внуков…

Вы молодая женщина, Натали… Самое главное, не сделайте себе… – она запнулась, подбирая слово. – Не сделайте себе профессию из страдания! Переступите и идите дальше! Никогда не нужно делать профессию из любви или страдания. Никогда! Не забывайте, что все так быстро проходит, оглянуться не успеете, а молодость уже прошла, и у вас в руках пусто… – Она, протянув вперед руки, растерянно смотрела на свои пустые ладони.

– Он бросил вас… он прото глуп! Оглянитесь вокруг, Натали! Вы найдете достойного мужчину… и пусть никакая любовь к тому, первому, не встанет у вас на пути! Иначе вы сломаете себе жизнь!

Она говорила и говорила, бурно, громко, страстно, размахивая руками, хватая меня за рукав, сдернув с шеи тонкий бледно-красный шелковый шарф – ей было жарко. Я даже не все понимала – некоторые словечки были явным сленгом. Сначала мне казалось, что она ждет каких-то ответных слов, но потом я поняла – не ждет. Ей нужно было выговориться, вернее, выкричаться. И лучшего места, чем безлюдный парк в чужом городе, было не найти. Аррьета, казалось, подводила итоги собственной жизни…

Внезапно она замолчала. Некоторое время стояла неподвижно, опустив глаза, рассматривая не то влажный асфальт дорожки, не то узкие носы своих изящных ботинок. Потом достала из сумочки носовой платок, промокнула глаза. Подкрасила губы, смотрясь в маленькое зеркальце в серебряной пудренице. Похлопала себя ладошкой по щекам и подбородку. После чего попросила совершенно спокойным тоном, без всякого перехода:

– Натали, отведите меня в магазин одежды той дамы из мэрии, помните? Той, что все время смотрела на меня. На ней было очень красивое платье! Интересно, какие тут цены? Не думаю, чтобы очень высокие…

Неужели права Татьяна, и жизнь – это театр?

* * *

В доме моделей «Икеара-Регия» нас встретила сама хозяйка, Регина Чумарова. На грубоватом, сильно накрашенном лице читалась любезность, переходящая в восторг. Элегантный черный брючный костюм, золотое колье, крупные золотые серьги – все богато, стильно, добротно.

– Слушаю вас, – сказала Регина, поедая глазами Аррьету. – Потом перевела взгляд на меня и спросила: – Это вы были… тогда в мэрии?

– Мы. Это Аррьета, – сказала я поспешно, чтобы не дать ей возможности спросить о платье Примы. Дурацкая мысль, но на воре, как вам известно, шапка горит. – Она хочет посмотреть ваши весенние модели.

Жестом королевы Аррьета протянула Регине руку в коричневой лайковой перчатке…

Эти двое не нуждались в моих услугах. Язык одежды – интернациональный, равно как и язык любви. С бумажным стаканчиком кофе я бродила по залу, рассматривая манекены в вечерних платьях. Новогодняя коллекция. Одно платье, из синего шифона, привлекло мое внимание. Открытое, без рукавов, усыпанное мелкими переливающимися стекляшками – настоящее праздничное платье. Ничуть не хуже платья Примы. Я стояла перед манекеном, рассматривала наряд и представляла себе от нечего делать, как буду выглядеть в нем…

– Будем брать? – прошептала Регина откуда-то сзади меня. Я вздрогнула и вернулась на землю. – Скидка пятьдесят процентов в счет коммиссионных!

– Каких коммиссионных? – не поняла я.

– За француженку, – объяснила Регина. – Она уже выбрала два костюма. А ты бери платье, не прогадаешь! Даром отдаю! – Она назвала цену почти запредельную, и я рассмеялась от души. – А сколько? – спросила она, ничуть не обидевшись.

– Двести, – брякнула я наугад. – Долларов.

– Сколько?! – брови Регины поползли вверх.

– У меня все равно больше нет, – сказала я.

– Сейчас примерим, – решила хозяйка. – А потом поговорим. Лена!

Молодая женщина, появившаяся из воздуха на призыв хозяйки, не слушая моих возражений, принялась снимать платье с манекена. Я и сама чувствовала себя куклой или чем-то вроде манекена. С одного снимают, на другой надевают. Лена уже увлекла меня в кабинку, помогла надеть платье, застегнула сзади молнию и расправила юбку. После чего в немом восхищении отступила на шаг.

– Изумительно! – Регина всунула голову в кабинку и тоже всплеснула руками. – Это твое платье! Мадам! Мадам! – позвала она Аррьету, указывая на меня.

– Фантастика! – воскликнула импульсивная Аррьета. – Натали, это ваше платье!

– А я о чем! – обрадовалась Регина, услышав знакомое слово. – Фантастика! И Новый год на носу! Единственный экземпляр, гарантирую! Лучшая модель сезона. «Монмартр» называется. Мой личный дизайнер привез из Парижа. – Она покосилась на Аррьету – мол, знай наших! – Переведи!

Я перевела. Аррьета кивнула.

– Настоящий подкрашенный хрусталь, смотри, как играет! – Регина вдруг запустила пальцы мне в волосы, встрепывая их, и подтолкнула к зеркалу. – Смотри сама!

Крыть было нечем. Хотелось подчиниться и немедленно брать, небрежно вытащив из кармана… Все равно не хватит! Я представила себе, как вхожу в «Английский клуб», как Хабермайер пропускает меня вперед, следует в фарватере, отодвигает стул… Я встряхнула головой, откидывая назад волосы, стоявшие дыбом от Регининых пальцев.

А потом что? Потом я надену его еще раз на Новый год – и Татьяна замрет от восторга. Все правильно, нужно поднимать тонус. Как сказала однажды Татьяна – не век же брать платья напрокат. Но та же мудрая Татьяна однажды заметила, что есть женская одежда, которой необходим мужчина. Простите меня, эмансипированные, деловые, самоуверенные женщины, но в мире существует женская одежда, которой необходим мужчина… Как это платье, например, усыпанное хрустальными бусинами. Этому платью нужен был мужчина! Эскорт! Который пропускал бы меня вперед, отодвигал стул, бережно подавал пальто и, главное, восхищался бы. И тут я ничем не могла помочь шикарному платью – не было у меня мужчины!

– А это серьги, тоже хрустальные, – змеем-искусителем соблазняла меня Регина. Она вытащила из черного бархатного футляра, неизвестно как оказавшегося у нее в руках, сверкающие серьги. – Конечно, бижу, но качество! А дизайн!

Аррьета смотрела на меня с любопытством. Регина, вертя украшение в пальцах, – выжидательно.

– Нет, – сказала я. – Спасибо.

«Ну и дура!» – было написано на лице Регины.

Аррьета покачала головой и вздохнула. Регина сунула серьги обратно в коробочку, отдала Лене.

– Будете жалеть, девушка!

Глава 28

Момент истины

(заключение)

И тут вдруг раздался негромкий стук в дверь.

Мужчины вопросительно переглянулись. Господин Романо, помедлив, громко произнес:

– Войдите!

Появился молодой человек в бордовой с желтым униформе гостиницы. Безошибочным чутьем он угадал в господине Романо старшего по званию, шагнул к нему и сказал:

– Пакет для господина Романо.

Флеминг взял у молодого человека посылку, сунул чаевые. Взвесил в руке – тяжелая!

– От кого? – спросил господин Романо.

– Без обратного адреса, – ответил Флеминг. – Возможно, бомба. Возможно, от Клермона или от Галерейного Призрака.

– Глупости! – отреагировал господин Романо, но как-то неуверенно.

– Позвольте! – Хабермайер шагнул к столу, положил ладонь на сверток и застыл, сосредоточенно глядя на собственную руку.

Тишина в комнате стояла такая, что пролетевшая случайная муха, невесть откуда взявшаяся, показалась им взлетающим реактивным самолетом.

Хабермайер, наконец, убрал руку, усмехнулся:

– Большой сюрприз!

Флеминг осторожно надорвал упаковку, вытащил на свет прямоугольный предмет, завернутый в тонкую розовую бумагу, перевязанный витым золотым шнуром. Развязал шнур, развернул бумагу. Изумленным взглядам присутствующих предстала знакомая по описанию Софи Якушкиной полупрозрачная зеленовато-молочная алебастровая шкатулка. Та самая, фамильная, из тайника за камином.

Флеминг и господин Романо переглянулись. Господин Романо протянул руки, и Флеминг подтолкнул шкатулку ему навстречу. Пальцы господина Романо заметно дрожали. Затаив дыхание, он мягко нажал на крышку шкатулки снизу вверх, приподнимая ее. Флеминг наклонился над столом.

Внутри шкатулки оказалось несколько предметов: разорванный мешочек серого холста, из которого просыпалась труха без цвета и запаха, похожая на опилки, серебряный крестик на кожаной веревочке, позеленевшая медная монетка и… черная пирамида. Вернее, пирамида была не черная, а скорее цвета угля, с равновеликими ребрами, примерно в пять сантиметров каждое. По «обкатанности» вершин и ребер видно было, что она очень старая.

Некоторое время мужчины молча рассматривали содержимое шкатулки. Потом господин Романо двумя пальцами достал пирамиду и положил себе на ладонь.

– Не тяжелая, – сказал он, взвешивая пирамиду. – И не холодная…

Пирамида сидела у него на ладони живым существом.

– Агат? – произнес словно про себя Хабермайер, наклоняясь над ладонью господина Романо. – Вы позволите?

Господин Романо ревниво следил за тем, как Хабермайер осторожно снял с его ладони пирамиду и поднес к своему лицу на уровне глаз.

– Не очень твердая, – сказал Хабермайер. – На камень не похоже, очень легкая. Агат тяжелее. Материал напоминает пластмассу. Или смолу. И цвет… скорее угольный. И даже искорки внутри, как будто слюда. Я видел такой уголь… Но уголь много тяжелее.

– Тут есть письмо, – сказал Флеминг, доставая из обертки белый конверт и протягивая его господину Романо. Тот раскрыл конверт и вытащил сложенный вчетверо листок голубоватой бумаги. Развернул и впился в него взглядом. Пробежал глазами наскоро, перечитал еще раз – даже губами шевелил от усердия. После чего протянул Флемингу. Муха снова пролетела у них над головами, вспарывая тишину комнаты. Флеминг принял листок, прочитал сначала про себя, потом вслух.

«Уважаемый господин Романо, – с дикцией профессионального чтеца начал Флеминг. – Извините мою ночную мистификацию. Узнав, что вы от огорчения заболели, я возвращаю вам вашу игрушку. Надеюсь, она вас не разочарует.

Также приношу извинения за прежние… шалости. Картины уже возвращены владельцам. Карта Персидского залива – тоже. Я думаю, арабскому шейху она нужнее, чем мне.

Люди страшно разные, и у всякого свое хобби. У одних – старинные города в джунглях («Этот прохвост даже про джунгли знает!» – пробормотал Флеминг), у других, вроде меня… Даже трудно придумать название. Возможно, авантюризм?

Да, еще одно, уважаемый господин Романо. Из-за моей дерзости пострадал один из ваших служащих. Этот человек ни в чем не виноват. Я не имею чести знать его, равно как и он меня. Простите его, пожалуйста.

Хотелось бы встретиться с вами. Может, когда-нибудь, даст Бог…

С уважением,

Искренне ваш, Галерейный Призрак».

Флеминг закончил читать, и тишина воцарилась в комнате. Обнаглевшая вконец муха уселась на шкатулку и принялась потирать сначала крылышки, потом задние лапки. При этом она жужжала самым неприятным для слуха образом.

– Э… э… – господин Романо откашлялся. – Грэдди, что это все значит?

– Это значит, что он все-таки существует, Джузеппе. Я имею в виду, Галерейный Призрак. Ничего другого просто не приходит в голову. – Он помолчал. Потом произнес с сомнением: – Но… как-то это все… Что-то здесь не то, Джузеппе.

– Что именно? – спросил господин Романо.

– Стиль письма, простой и ясный, не вяжется с театральными ночными эффектами в духе Зорро.

– А может, это и был спектакль в духе Зорро, – предположил Хабермайер. – Может, так и было задумано. Судя по тому, что вы рассказали, вашему Призраку нравятся спецэффекты. Да и чувства юмора ему не занимать. Кроме того, я думаю, их двое. Галерейный Призрак и его ассистент. – Тон у мага был шутливый, он улыбался.

– А вам случайно неизвестно, кто это? – спросил подозрительно Флеминг.

Хабермайер взял у него из рук письмо, но перечитывать не стал. Зажал листок между ладонями, сложенными, как для молитвы. Закрыл глаза и застыл.

Господин Романо и Флеминг переглянулись. Флеминг иронически вздернул бровь. Хабермайер разжал ладони, и листок выскользнул на стол.

– Человек, написавший письмо, сказал правду, – сказал он.

– А пирамида? – спросил господин Романо. – Пирамида подлинная?

– Во всяком случае, это та самая, которая пролежала в шкатулке почти сто лет. А насчет подлинности… – Хабермайер снова взял пирамиду, с силой сжал в кулаке. – Не знаю, Джузеппе. Я ничего не чувствую.

– Может, батарейки сели, – предположил Флеминг.

Господин Романо только взглянул на него и промолчал.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… – негромко сказал Хабермайер. – Поздравляю, Джузеппе, ваша коллекция раритетов пополнилась еще одним экспонатом.

– И можно поставить точку в истории Софи Якушкиной, – прибавил Флеминг.

– А Галерейный Призрак? – спросил господин Романо, глядя на Хабермайера. – Кто он?

Хабермайер рассмеялся:

– Кто он, Джузеппе?

– Если бы я знал…

– Я тоже не знаю, – сказал Хабермайер. – Могу сказать лишь одно: это не чужой вам человек.

– Что значит – не чужой?

– Вы имеете в виду, такой же любитель приключений? – уточнил крючкотвор Флеминг.

И снова Хабермайер рассмеялся и пожал плечами.

– А пирамида? – настаивал господин Романо. – Может, ее можно как-нибудь… активировать? Воздействовать электрическим током или… еще как-нибудь?

– Покажите ее специалистам, – посоветовал Хабермайер. – Но я почему-то думаю, что…

– Что? Вы думаете, это… не та? – выдохнул господин Романо.

– Не обязательно. Может, и та, – успокоил его Хабермайер. – С клинописных табличек. Но я думаю, что… как сказал Флеминг, заряд закончился. Она же старушка, эта пирамида. Все в мире кончается когда-нибудь, Джузеппе, вы же знаете. А возможно, те, кому она принадлежала, забрали свой дар обратно, прекратив связь, так сказать. («Прикрыли лавочку», – вполголоса заметил Флеминг.) – Хабермайер помолчал, потом добавил, желая подбодрить расстроенного господина Романо: – Но, кто знает, может, в один прекрасный день ваша пирамида оживет. Терпение, Джузеппе, терпение, мой друг…

– Тут еще что-то есть, – сказал вдруг Флеминг, запуская пальцы в конверт и вытаскивая оттуда крошечный сверток из белой шелковистой бумаги, перевязанный тонкой металлической проволочкой.

– Что это? – спросил удивленно господин Романо, и глаза его загорелись. – Дай!

– Последнее прости от нашего Призрака, – ответил Флеминг, протягивая ему сверток.

Господин Романо нетерпеливо надорвал тонкую бумагу, и на свет появилась жемчужная подвеска неправильной грушевидной формы в золотом колпачке. В петельку на колпачке была продета тонкая золотая цепочка.

Мужчины переглянулись. Господин Романо поднял подвеску за цепочку, и она, чуть раскачиваясь и сияя нежно перламутром, висела на его пальце.

– Что это? – повторил господин Романо.

– По-моему, жемчужина, – ответил ему Хабермайер. – Причем очень старая. А цепочка новая. А все вместе значит, что Призрак хочет, чтобы вы ее надели… Подарок, я думаю.

– С какой стати?

– Просит прощения, – сказал Флеминг. – Надевайте!

– Надеть? И не подумаю, – ответил господин Романо на предложение Флеминга надеть подвеску. – Неизвестно, где он ее взял.

– Резонно, – заметил Флеминг. – Может, одолжил в музее.

– Он не украл подвеску, – сказал вдруг Хабермайер. – Скорее, нашел.

– В шкатулке? Тогда почему она отдельно? – спросил Флеминг.

– В другом месте, – ответил Хабермайер. – В холодном, темном, сыром месте.

– Откуда вы знаете? – не поверил господин Романо.

– Я так чувствую, – ответил Хабермайер, улыбаясь, и было непонятно, серьезно он говорит или шутит…

* * *

Бурный день завершился такой же бурной ночью. Но ночная буря не была никоим образом связана ни с пирамидой, ни с Галерейным Призраком, о котором господин Романо думал весь день.

Но обо всем по порядку.

Ночью в номер господина Романо пришла Аррьета. Впрочем, «пришла» – мягко сказано. Аррьета распахнула дверь, не постучавшись, и ракетой влетела в комнату. Грудь ее бурно вздымалась, полы длинного шелкового халата, не поспевая за хозяйкой, крыльями неслись сзади. Она остановилась как вкопанная перед диваном, на котором отдыхал господин Романо.

– Ты спишь, Беппо? – спросила она, хотя прекрасно видела, что тот читает.

– Ты пришла пожелать мне спокойной ночи? – спросил господин Романо, откладывая на тумбочку томик мемуаров.

– Нет, Беппо! – Аррьета раздувала ноздри, в голосе ее слышались грозовые нотки, предвещавшие ураган. – Я не собираюсь желать тебе спокойной ночи! Я пришла наконец сказать тебе то, что давно собиралась сказать!

Господин Романо молча ожидал продолжения. В знак смирения и готовности слушать он даже сложил руки на груди, представляя себе, что лежит в гробу. Даже глаза закрыл.

– Я больше не хочу тебя, Джузеппе Романо! – заявила Аррьета, и звук ее голоса напоминал рык львицы на охоте. Или раскат грома. – Я заявляю перед Богом и людьми, Джузеппе Романо, что пришел час, и я покидаю тебя! – Она сделала небольшую паузу, чтобы перевести дух. – Не вздумай меня останавливать! Меня уже никто не остановит. – Она снова сделала паузу, давая возможность господину Романо достойно ответить, но он этой возможностью, к разочарованию Аррьеты, не воспользовался. – Я отдала тебе мою любовь, я готова была следовать за тобой в преисподнюю, и ты пользовался этим, Джузеппе Романо! Ты увел меня из дома – молодую, глупую, влюбленную в тебя девочку, и ничего не дал взамен!

Любил ли ты меня, Джузеппе Романо? – вопрошала Аррьета горько, прижимая правую руку к сердцу. – Не знаю! Я ни разу не спросила тебя об этом. А ты ни разу не сказал! Ни разу! Ты был богом, я смотрела на тебя снизу вверх, с восторгом ловя каждое твое слово, каждый твой взгляд и каждый жест!

Я даже не спрашиваю, Джузеппе Романо, почему ты не женился на мне. Почему не позволил родить тебе сына. Не спрашиваю, потому что мне это уже не интересно!

Ты пользовался моим телой, Джузеппе Романо, ты сжег мою душу, но сейчас я говорю: «Хватит!» Я, Аррьета, бросаю тебя, Джузеппе Романо, и мне все равно, что с тобой станет дальше!

Бог все видит, Джузеппе! За твои нечестивые поступки он лишил тебя ног. За все мои слезы, страдания, ревность, бессонные ночи! Теперь ты лишаешься не только меня, ты лишаешься верного друга, Клермона, которого ты в своем ослеплении выгнал на улицу как последнюю собаку.

Я, Аррьета, ухожу сама, с гордо поднятой головой, вместе с Клермоном, которому я, в отличие от тебя, нужна. Твои дружки-авантюристы, люди без роду и племени, победили, пусть теперь радуются. Я покидаю поле боя!

– Аррьета, успокойся, – сказал примирительно господин Романо. – Не нужно театра…

– Театра?! – вскричала Аррьета горько. – Для тебя это театр? Для тебя вся жизнь театр. Ну, так знай: в твоем театре я свою роль сыграла до конца! Занавес опустился, я покидаю душную клетку твоего театра и вдыхаю воздух свободы. И не пытайся вернуть меня, Джузеппе Романо – Аррьета не вернется! Ты потерял Аррьету навсегда.

Это я, я, а не Клермон, знакома с Призраком, это я рассказала ему о вашей идиотской затее искать тайник в разрушенном доме, и я рада, что игрушку вырвали у тебя из рук, а также из рук этого беззубого лиса Флеминга и деревенского придурка Гайко. Галерейный Призрак оказался вам не по зубам. Может быть, это заставит тебя вспомнить о возрасте и приличиях, а также удержит от авантюр в будущем.

Я в последний раз спрашиваю тебя, Джузеппе Романо, ты со мной или с этими авантюристами? – Она стояла перед ним, уперев руки в бока, с раздувающимися ноздрями, сверкающими негодованием прекрасными глазами, очень красивая и очень сердитая. – Если со мной – мы возвращаемся домой, если нет… помни…

– Аррьета, – прервал женщину господин Романо, – не нужно напоминать мне снова, что я стар, болен, искалечен… Я люблю тебя, Аррьета, так, как я могу любить… в моем возрасте. Сколько лет мы вместе? Тридцать? Сорок? Пятьдесят? (Аррьета негодующе фыркнула.) Я благодарен тебе, Аррьета, за твои слова и снова чувствую себя… молодым, как и тридцать лет назад. Даже слова те же, – не удержался он. – Ты – часть меня, Аррьета, и никого ближе у меня нет…

– Дьявол! – вскричала Аррьета, пятясь в ужасе от господина Романо. – Дьявол-искуситель! Ты всегда умел говорить, Джузеппе Романо! Почему, ну почему я не бросила тебя раньше? Ты умрешь на большой дороге, Джузеппе Романо, обещаю тебе, и твои подлые дружки оставят тебя лежать в пыли под палящими лучами солнца!

– Если судьба уготовила мне смерть в пути, в воздухе, в океане или в джунглях, я буду ей очень признателен, Аррьета, можешь мне поверить, – с достоинством ответил господин Романо. – Пока у меня есть хоть проблеск сознания, – он постучал себя пальцем по лбу, – желания и способность хоть как-то передвигаться, я никогда… Слышишь, Аррьета, я никогда не буду есть твои дурацкие протертые супы без соли и морковку, сидеть на веранде и притворяться тебе в угоду, что пишу идиотские, никому не нужные мемуары!

И можешь мне поверить, Аррьета, я найду этот город в джунглях! Клянусь королевской коброй!

Перед Клермоном я извинюсь. Тебя, Аррьета, я прощаю – каждый борется как может. Ты меня не удивила, в своей жизни я насмотрелся всякого. И предательств в том числе. Меня удивило другое: неужели, Аррьета, ты до сих пор не поняла, что меня невозможно принудить плясать под чужую дудку? Да призови ты на помощь хоть десять призраков…

– Прощай, Джузеппе Романо! – Аррьета резко повернулась и пошла к двери. Спина ее выражала гнев и презрение.

– Постой, – окликнул ее господин Романо. – Кто такой Призрак?

Аррьета расхохоталась издевательски и вышла, громко хлопнув дверью.

Господин Романо остался один. Он чувствовал, как наливается тяжестью затылок. Растер его ладонью и потянулся к тумбочке за лекарством…

Аррьета и раньше устраивала бунты на корабле, но до казни капитана никогда не доходило. Сейчас же его тело болталось на рее, свидетельствуя о серьезности намерений бунтовщиков…

Аррьета знакома с Призраком? Вот это бомба! Откуда? И ни слова, ни полслова никому! Неужели она думала, что, потерпев неудачу с наследством Якушкиных, он, как покорный мул, даст отвести себя в стойло и займется мемуарами? Призвала на помощь Призрака? По сути, предала своего дорогого Джузеппе? И это называется любовью? Нет, это называется иначе. Это называется попранием человеческих прав, насилием над личностью и предательством. Вот как это называется!

«Мало же ты меня знаешь, моя любовь Аррьета! – думал господин Романо. – И тридцать лет в одной упряжке ничему тебя не научили!»

Господина Романо также задел за живое союз Аррьеты и Клермона. Если она так уж боится одиночества, нашла бы себе нормального мужика, а не эту… этого избалованного, вечно недовольного, ворчливого… взрослого младенца. С его нетрадиционной ориентацией. Надолго ли хватит горячей Аррьеты в роли заботливой тетушки? Мягкость Клермона обманчива. Маркиз из форс-мажорного квартета – один человек, а маркиз на вольных хлебах – совсем другой. И вряд ли он будет подчиняться Аррьете так, как подчиняется сейчас.

«Хотя… если она будет его кормить, – подумал господин Романо, – а так, скорее всего, и будет – работать Клермон в принципе не способен, то… Может, все к лучшему, – заключил, вздыхая, господин Романо. – Время покажет… А тем временем… Тем временем жизнь продолжается!»

Он сунул руку под пижаму, нащупывая подарок Галерейного Призрака – старинную жемчужину в золотом колпачке, осторожно взял ее двумя пальцами, тихонько сжал…

И еще одна мысль, как совсем юный росток, пробивалась где-то внутри, рождая восторг и предчувствие новых интересных событий, – свобода! Свобода, черт подери!

У него мелькнула было мысль позвать Флеминга и Гайко и устроить мальчишник, но, взглянув на часы, он отказался от этой мысли. Часы показывали два ночи.

Глава 29

Порядок вещей

Я соберу тебе фиалок

И буду плакать об одном:

Не покидай меня! – я жалок

В своем величии больном…

Игорь Северянин, «Стансы»

Хабермайер рассказывал о своих поездках. О странах и зрителях. Латиноамериканцы верят, как дети, смеются и радуются фокусам. Хлопают, кричат, вскакивают с мест. Американцы свистят и топают ногами. Они не верят, но тоже радуются и смеются. Русские не верят, относятся с иронией, ищут подвох, не радуются и не смеются. Те, которые верят, просят помочь и зарядить воду.

– Почему все-таки Стоунхендж? – спросила я.

– Не знаю, Наташа, – сказал он, серьезно глядя на меня. Но в глубине глаз застыл смех.

– А вещь, которую вы искали? Нашли?

– Вещь… нашли.

– Но?

– Но она оказалась… мертвой.

– Как это – мертвой?

– Вещь оказалась просто кусочком смолы, вроде черного янтаря или эбонита. И ничего магического в ней нет. – Он развел руками и улыбнулся. – Знаете, Наташа, может, это и к лучшему. Совершенная вещь в руках несовершенного человека… это всегда чревато последствиями. Беда в том, что невозможно остановиться. Легенда об артефакте, дающем могущество, есть у каждого народа. Не то выдумка, не то сохранившиеся воспоминания о прошлом. Человечество верит в сказки… вернее, хочет верить – будь то Атлантида, снежный человек или летающие тарелки.

– Жаль, – искренне сказала я.

– Жаль, – согласился Хабермайер без особого сожаления. – А вообще-то, я собираюсь осесть в своем замке в Альпах и… передохнуть немного.

– Тоже собираетесь писать мемуары?

– Нет! – испугался Хабермайер. – Не хватит усидчивости. Кроме того, в эпоху Интернета мемуары никто уже не читает. Знаете, Наташа, я подумываю, а не открыть ли мне кондитерское дело, продолжая семейные традиции? Буду выдумывать всякие начинки для конфет и рецепты печенья и пирожных. Хотите, назову самый вкусный марципан вашим именем? Розовый марципан в шоколаде «Наташа»!

– Хочу, – согласилась я.

– Тогда приглашаю вас на торжественную презентацию продукта. Обещайте мне, Наташа, приехать, где бы вы в это время ни находились.

– Приеду! – серьезно ответила я. – Я не собираюсь никуда уезжать…

– А вдруг вам захочется взглянуть на Стоунхендж.

– Разве что. А почему Стоунхендж? – снова спросила я. – Я что, из кельтов?

– Вполне вероятно. Все народы, особенно в Европе, страшно перемешаны между собой. Поезжайте! И посетите Стоунхендж непременно ночью, при свете луны. Луна активизирует генетическую память. Сядьте внутри круга, закройте глаза… Кто знает, что вы вспомните?! Может, зачем его соорудили. Этого до сих пор никто не знает.

Мы молча смотрели друг на друга.

– Я уезжаю, Наташа, – вдруг произнес Хабермайер.

– Уже? – вырвалось у меня. – Так скоро?

– Так скоро, – повторил он. – Пора…


Он проводил меня до дома. Мы шли молча, иногда прикасаясь плечами. В воздухе кружились снежинки. Первый снег…

– Нужно лететь в теплые края, – сказал Хабермайер. – Вслед за перелетными птицами.

– Я люблю зиму, – ответила я. – Скоро Новый год…

– Сначала Рождество, – сказал Хабермайер. – Белое Рождество. Будет много снега. Правда, ваше Рождество позднее… Я читал.

– Обещаете много снега?

– Обещаю! А где-то будут цвести розы…

– Что меня ждет, Ханс-Ульрих? – спросила я, услышав про розы.

– Длинная дорога и большая любовь, – ответил он сразу, словно ожидал вопрос. – Или нет, не так. Большая любовь и длинная дорога!

– Спасибо. А вы не умеете читать по ладони?

– Я и так знаю, мне не нужно читать по ладони. Вы мне верите?

– Верю, – ответила я серьезно. – Прощайте, Ханс-Ульрих.

– До свидания, Наташа. Я уверен, мы еще встретимся. За мной – коробка розового марципана вашего имени.

Он поцеловал мне руку. Помедлив, обнял. Я прижалась лбом к его щеке… Мы стояли у моего дома, шел снег. Хабермайер выпустил меня из рук… Лучше бы не выпускал, невнятно подумала я…

Жора едва не налетел на уходящего Хабермайера – тот уступил ему дорогу. Схватил меня за руку и воскликнул:

– Я убью этого проклятого немца!

– Ты опоздал, – ответила я. – Он уже ушел.

– Я шел за вами от «Английского клуба», – сообщил Жора. – Но потом потерял.

– Нужно было подойти. У нас секретов нет.

– Не хотел мешать, – ответил обиженно Жора. – Помолчав, произнес страстно: – Нута, я думал, свихнусь! Что ты в нем нашла?

Я пожала плечами. Мне не хотелось врать про наш с Хабермайером роман. Рассказывать про то, какой он хороший, доводя Жору до кипения, тоже не хотелось. Я хотела домой, под горячий душ…

– Нута! – Жора сгреб меня как… пещерный человек – дался мне этот пещерный человек! Но ничего другого не пришло в голову. – Я люблю тебя! Я дурак, я… я идиот! Я не должен был отпускать тебя! Я виноват! Прости меня, Нута! Возьми меня обратно!

Он целовал меня сумасшедшими поцелуями… губы у него были теплые и нежные. Кажется, он действительно сходил с ума. А снег все падал и падал… Поднялся легкий ветерок, закручивая штопором снежные тонкие столбики, обещая метель…

– Мы уедем, Нута, – бормотал Жора между поцелуями. – К морю… В наш дом… где розы… маленькие… по южной стене… и много солнца…

– А твоя невеста? – спросила я, отрываясь от его губ.

– Ты моя невеста, – сказал Жора. – Ты одна, больше никого нет. Какой же я дурак, Нута! Пошли!

– Куда?

– К тебе, заберешь… щетку для волос и… что еще нужно? – Он тащил меня в подъезд.

Пока я собирала всякие мелочи, вроде бигуди и косметики, Жора, озираясь, ходил по гостиной – он был у меня впервые.

– Забавная кукла, – сказал он, завидев меня на пороге, и щелкнул Шебу по носу. – Откуда?

– Ты поосторожнее, – сказала я. – Она не привыкла к такому обращению.

В следующий момент раздался леденящий душу визг. Жора вскочил с дивана, как ошпаренный. Анчутка, поджав правую переднюю лапу, орал так, что было слышно на улице.

– Что это? – изумленно спросил Жора, присматриваясь к Анчутке.

– Мой кот. Ты отдавил ему лапу. – Я схватила Анчутку на руки. Он перестал орать и стонал тихонько, как умирающий.

– Я и не заметил! Ты уверена, что это кот?

– А кто это, по-твоему?

– В жизни ничего подобного не видел, – ответил Жора. – Ну и глотка!

– Это «черный волк», очень редкая порода, – объяснила я.

– Похож на крысенка. А у тебя тут мило, – перевел он разговор. – Ты уже собралась? Тогда поехали!


Снегопад меж тем усилился, как и обещал Хабермайер. Поднималась метель. Она тихонько выла, а ветер швырял снегом в лицо…

И мы уехали.

Причем я – на белом коне…


В ванной все еще висел халат прежней хозяйки замка. Голубой в желтых хризантемах. Я стояла перед громадным зеркалом в золоченой раме. Жора включил музыку. Мы однажды танцевали под эту мелодию. Я облизнула пересохшие губы… Было слышно, как Жора мечется по квартире в нетерпении, ожидая меня… сшибая мебель и стекло… Я потянулась, не сводя взгляда со своего отражения. Губы мои горели от его поцелуев… Лицо горело… Я улыбнулась своему отражению… Раздался стук в дверь.

– Нута, ты скоро? – спросил Жора. – Открой!

Я отперла дверь. Изголодавшийся Жора набросился на меня, как герой американского фильма.

…Никогда не думала, что секс на коврике в ванной комнате может быть… так… привлекателен.

…Мы лежали на самом мягком и мохнатом коврике на свете. Жора подсунул под голову полотенце, устраиваясь поудобнее. Музыка брала за душу. Стиль и вкус – то, чего у Жоры не отнять. Даже коврик в ванной – произведение искусства. Эйфелева башня, Триумфальная арка, ветряки Мулен-Руж, все в кучу.

– Мы уедем, – говорил Жора, привстав на локте и заглядывая мне в глаза. – Поженимся – и сразу уедем. Я еще не подписал бумаги на дом, если он тебе понравится… сразу подпишу. И останемся там на… две недели. Или на месяц, как ты захочешь! Я так счастлив, Нута! Ты меня любишь? Мы будем путешествовать! По Европе! Хочешь в Африку? На сафари? Я люблю тебя, ты даже не представляешь, как я тебя люблю! Нута!

Он тормошил меня, говорил и целовал, целовал… Или, вернее, целовал, а между поцелуями говорил…


Бородатый астролог с экрана телевизора предсказал мне удачу в личной жизни при условии, что я, проснувшись, чихну несколько раз подряд, а также интересную встречу «по бизнесу» и призвал серьезно подумать, принимая жизненно важное решение. А кроме того, сказал он, Водолеям рекомендуется носить синее, розовое и голубое.

Синее? Прекрасно! Я недолго думая отправилась на знакомую улицу. Завидев меня, Регина поспешила навстречу.

– Я знала, что ты придешь! – заявила она, к моему изумлению, расцеловав меня в обе щеки. – Тут были еще желающие, Новый год на подходе, сама понимаешь… Но я придержала. Забирай свое платье!

Я, конечно, ни капельки ей не поверила, но все равно было приятно. Знакомая девушка Лена во второй раз сняла платье с несчастного манекена и унесла с собой.

– Подождите, – вдруг сказала я. – А… сколько?

– Ты ж сказала, двести, – удивилась Регина. – Себе в убыток, но… так и быть! Бери! А если что, приводи еще клиенток. Ты ж вроде как переводчица? Отличная баба эта француженка.

– Она испанка, – сказала я.

– Один черт! – Регина махнула рукой. – Лишь бы с деньгами. На! – Она протянула мне коробочку с серьгами. – Подарок!

– Ну что вы… – смутилась я.

– Бери-бери, – великодушно сказала Регина. – А платье твое! Поверь мне, я в этом деле понимаю. Счастливое платье!

– Я выхожу замуж, – сказала я вдруг.

– А свадебное платье уже есть? – тут же спросила Регина. – У меня есть шикарное платье для новобрачной! Слышишь, платье возьмешь у меня! Я уступлю. Парень-то хороший?

– Хороший.

– Сейчас с этим товаром трудно, – вздохнула Регина. – Мужики на бабках помешались. Кто он?

– Банкир, – ответила я гордо.

– Банкир – это хорошо, – одобрила Регина. – А чего, ты вон какая красавица… и фигура ничего. То-то, я смотрю, прямо светишься вся. Вся душа через глаза видна. Платье купишь у меня, поняла? Приходи вместе с банкиром! Придешь?

– Приду, – пообещала я.


– А как же невеста? – спросила Татьяна, принимая отчет о новом повороте в моей судьбе.

Мы сидели в маленьком кафе под интригующим названием «Клеопатра». Людей в зале было немного. За окном пролетал сверкающий нарядный снег. Солнце светило. Небо сияло синевой. Мир за окном был чист, свеж и хрустящ, как накрахмаленная простыня.

– Я теперь невеста, – сказала я, пробуя на язык слово «невеста».

– Я так рада, – повторяла Татьяна. И вдруг расплакалась.

– Татьяна, прекрати реветь! – сказала я строго. – В чем дело?

– А как же я? – всхлипывала Татьяна. – Ты уедешь…

– Всего на две недели. А тебе я отдам Шебу… Хочешь? И бесплатное приложение – Анчутку. Он тебя любит. А через две недели я вернусь. Привезу тебе платье от этого… Феррагамо, как у Примы. А летом приедешь к нам в Умбрию. Не реви, а то я тоже сейчас…

– Ты его любишь? – спросила Татьяна сквозь слезы. – Я не хочу такое, как у Примы.

– Люблю, ты же знаешь. Ты же все сама знаешь. Вот вернусь, мы возьмемся за твоего режиссера. Попросим Шебу…

– А Хабермайер?

– Что – Хабермайер?

– Он же тоже… проявлял интерес, – проблеяла Татьяна, утираясь салфеткой. – И ты сама говорила…

– Ему не до меня, – перебила я ее. – Ханс-Ульрих открывает кондитерскую фабрику. Он пообещал мне длинную дорогу и большую любовь. На прощание.

– Не может быть! – у Татьяны даже слезы высохли. – Почему вдруг?

– Что «почему вдруг»?

– Ну… кондитерскую фабрику.

– Его прадед был пекарем, помнишь, я рассказывала? Он уезжает завтра. Мы уже попрощались. Кстати, Аррьета и Клермон уже улетели. Сегодня утром. Гайко тоже возвращается домой разводить виноград.

– Почему?

– У каждого свое и каждому свое. Аррьета сказала, что ей осточертела такая жизнь и она хочет домой. Буду, говорит, сидеть на веранде, пить кофе и приглашать в гости соседей. Гайко пора заводить семью… Кроме того, я не верю в браки с иностранцами! Это я про Хабермайера.

– Ну, ты даешь! – удивилась Татьяна. – Сколько наших девчонок повыходили замуж за иностранцев, и все счастливы и довольны. Брачных бюро повсюду как собак нерезаных…

– Все равно не верю, – повторила я. – И не все счастливы, вон в газетах пишут…

– Ты его любишь?

– Жору? Да. Честное слово, я его люблю. Его одного. На всю оставшуюся жизнь.

– Я серьезно, – обиделась Татьяна.

– Я тоже. Знаешь, он мне пообещал жизнь в «первом классе»! Вся жизнь в «первом классе», представляешь! В старинном замке, увитом маленькими красными и белыми розами.

– А когда вы уезжаете?

– Через неделю.

– Ладно, – сказала Татьяна, шмыгая носом, словно подводила итоги. – Платье пятьдесят четвертого размера, черное с белой отделкой. Я покажу в журнале. Привезешь?

– Не вопрос. Заберешь Шебу и Анчутку, ключ у тебя есть. Он любит манную кашу. Можно без варенья. Кстати, я только что купила платье у Регины Чумаровой. Один астролог в телевизоре сказал, что мне нужно носить синее. В ближайшем будущем. И как можно больше чихать, особенно по утрам.

– Покажи! – живо заинтересовалась Татьяна.

Следующие полчаса мы рассматривали и обсуждали мое новое платье прямо в кафе, где сидели. Благо, как я уже сказала, народу в зале было немного…

Глава 30

Подведение итогов

Господин Романо сидел у себя в номере. Читал мемуары. Мемуары были на редкость нудными, и он читал их исключительно по привычке. А также воспитывая волю. А также в наказание за выкуренную полчаса назад крепчайшую кубинскую сигару, которую ему позавчера подарил Флеминг, чтобы нюхать, а не курить. А он, пользуясь отсутствием Аррьеты, выкурил. Сигара доставила ему громадное наслаждение, и теперь он думал, в продолжение ночных мыслей, о свободе, что разрыв с Аррьетой – не слишком большая плата за подобное удовольствие.

Ну почему у женщин одна любовь на уме, думал он, скользя рассеянным взглядом по строчкам. У мужчин на уме – карьера, политика, бизнес, газеты, наконец. Коньяк и сигары. Какое счастье, что женщин не пускают в мужские клубы! Можно хоть где-то отвести душу. Вот уж воистину, иррациональный пол!

– Войдите! – крикнул господин Романо, заслышав стук в дверь. – Наташа! – обрадовался он, завидев меня. – Здравствуйте! Как хорошо, что вы пришли. А то меня все бросили.

– Доброе утро, господин Романо. А где они?

– Аррьета и Клермон вчера уехали. Вы, наверное, уже знаете. Грэдди и Гайко пошли за сувенирами. Мы завтра тоже стартуем, в восемь утра. Сначала поездом в Санкт-Петербург, на пару дней, есть у меня там старинный друг… давно собирался с ним повидаться.

– А потом домой? – спросила я.

– Домой? Разве Грэдди вам не рассказывал?

– Грэдди мне никогда ничего не рассказывает, – ответила я.

– Эти англосаксы страшно скрытные, видимо, климат сказывается. И бесчувственные. Не то что мы, дети Средиземноморья. После Санкт-Петербурга мы направляемся в Грецию. Там сейчас другой мой друг, археолог, руководит раскопками на Крите. Оттуда… даже не знаю. Расписание у Грэдди. По-моему, в программе Индия. Вы когда-нибудь были в Индии, Наташа?

– Нет.

– Хотите с нами? Нам нужен переводчик и женская рука.

– Я выхожу замуж, господин Романо.

– Жаль! – воскликнул он и тут же спохватился. – То есть прекрасная новость! Поздравляю от души. А кто же счастливчик?

– Вы его знаете, он рассказывал вам о банках…

– Ну как же, помню, – напрягся господин Романо. – Господин Андрус! Дельный молодой человек, – припомнил он. Будучи дипломатом, господин Романо не стал говорить вслух, что, кажется, видел Жору на приеме в мэрии с другой невестой, хотя ему было страшно интересно, что же там у них произошло.

– Спасибо, – ответила я. – Я, собственно, зашла попрощаться… мы тоже уезжаем. В Италию…

– В Италию! – обрадовался господин Романо. – Прекрасная страна для свадебного путешествия. Когда-нибудь навестите там старика…

– Кого? – не поняла я.

– Меня, – объяснил господин Романо.

– Разве вы старик? – возразила я. – Вы совсем не старый, господин Романо. И вы обязательно найдете город в джунглях.

– Найдем непременно. Спасибо, Наташа. Это ваш… гонорар, – он протянул мне конверт. – Я всегда с удовольствием буду вспоминать ваш город и… вас. Эх, был бы я помоложе!

– Господин Романо, я действительно похожа на Софи Якушкину?

– Немного похожи, Наташа, – не удивился господин Романо.

– А у вас нет ее фотографии?

– У меня есть ее автопортрет. Она была не очень умелой художницей и рисовала, видимо, с фотографии. Но получилось довольно мило. Достаньте, пожалуйста, конверт из среднего ящика стола.

Я выдвинула указанный ящик письменного стола, достала большой желтый конверт из плотной бумаги. Взглянула на господина Романо. Он кивнул. Я раскрыла конверт и вытащила оттуда очень старую, выцвевшую, словно присыпанную сероватым пеплом, хрупкую акварель. Девушка в белом платье стояла, прислонившись к стене старинного дома, увитого розами. Каштановые волосы чуть шевелит ветер, на лице легкий загар, на шее красные коралловые бусы. Девушка улыбается. Край рыжей черепичной крыши над головой, выше – голубое небо, синее море вдали. Пасхальная открытка, наивная и радостная…

Девушка не похожа на меня… разве что цвет волос, фигура… что-то общее, возможно, в повороте головы. Я перевернула пожелтевший лист. На обороте была едва заметная надпись, сделанная простым карандашом: «Софья Якушкина, Капри, 1922».

– Мы не очень похожи, – сказала я разочарованно.

– Грэдди считает, что похожи, – заметил господин Романо.

– Мне пора, – сказала я, пряча картинку в конверт. – Привет мальчикам.

– Передам. Жаль, что вы их не застали. До свидания, Наташа.

– Желаю вам найти город в джунглях, господин Романо.

Мы обнялись. Он поцеловал меня в макушку, и на том мы расстались.


Я шла по городу – Золушка, выигравшая миллион в лотерею…

Останавливалась перед витринами, рассматривая платья, шляпы и шубы. Я могла купить любую одежку из любой витрины.

Мелькнула мысль забежать на минутку к Татьяне, но мне не хотелось отвечать на ее вопросы.

Вечером мы идем в «Английский клуб». Жора пригласил меня на ужин.

Можно было свернуть в Банковский союз, собрать урожай завистливых взглядов и фальшивых пожеланий и посмотреть заодно на Зинкину физиономию. Вот вам! Но настроение не располагало.

Можно еще зайти в парк… Почти месяц назад цыганка в парке нагадала мне фарт. Я представила, что иду по заснеженной аллее, а навстречу откуда ни возьмись та самая цыганка.

– Постой, – скажет мне цыганка, – это ты? Ну что, кто был прав? А ведь ты мне не верила? А мы древнее племя, мы все знаем про будущее.

– Ты, ты была права! – отвечу я цыганке. – Я теперь на белом коне, в замке с маленькими розами по южной стене… красными и белыми…

– Не продешеви, – скажет опять цыганка. – Спроси сердце, чего хочет.

– Уже спросила, – отвечу я и приглашу ее в бар на рюмашку чего-нибудь сладкого или горького. Потому что я теперь богатая женщина, могу себе позволить…

Задумавшись, я брела по аллеям парка, и молодой снег, как фольга, хрустел под ногами. Снег лежал и на той самой скамейке. Я стояла перед скамейкой, вспоминая цыганку и ее слова, пока не замерзла…


– Шеба, – позвала я, усаживаясь на пол перед моей ведьмой. – Спасибо!

Она смотрела на меня, как всегда, загадочно, чуть улыбаясь кончиками губ. В глазах – мудрость, сочувствие и понимание. Я поправила берет на черных блестящих завитках, расправила пышную юбку, подтянула полосатый чулок.

– Я уезжаю, – сказала я. – В Италию. С Жорой.

Она улыбнулась. Честное слово! И качнула ногой. Деревянная обувка слетела с ноги и с громким стуком упала на пол. Я рассмеялась. Подняла сабо и надела на крошечную ножку.

– Я счастлива, Шеба! Слышишь? Я счастлива!

* * *

…Я проснулась первой. В спальне было полутемно. Слабый утренний свет просвечивал через плотные малиновые шторы. Жора крепко спал. Он лежал рядом, разбросав руки. Равномерно поднималась его грудь. Я принялась рассматривать Жорино лицо. Мощные надбровные дуги, крупный нос, рельефный рот, квадратная челюсть. Лицо победителя. Я протянула руку и осторожно погладила Жору по щеке. Он, не просыпаясь, смешно почмокал губами, словно собирался сказать что-то, да передумал.

– Я счастлива, – прошептала я. – Слышишь, Жора, я счастлива! Я тебя прощаю, Жора, в моей душе уже нет ни горечи, ни боли. Мы – то, что мы есть, Жора. Кому много дано, с того много спрашивается. Тебе дано очень много, Жора. Умен, красив, удачлив, богат. Ты прекрасный принц, Жора. Я прощаю тебя и обещаю никогда больше не грустить и не горевать… Никогда!


…Я бродила босиком по квартире Жоры, оформленной известным городским дизайнером. Пол был теплый. Мой любимый ковер, казалось, светился – желто-оранжевый, слегка выгоревший. Цвета песка. Жора сказал, что ему четыреста лет и соткали его бедуины Аравийской пустыни. Разумеется, его почистили, добавил Жора. Мало ли кто сидел и лежал на нем за четыреста лет.

Удивительно, как долго живут вещи…


…Мое прекрасное платье от Регины Чумаровой, лежавшее на кресле в гостиной, было похоже на плоскую женщину без головы. Тускло блестели хрустальные бусины на лифе, легко шевелилась от невесомого сквознячка юбка.


…Девушка в зеркале улыбнулась мне. Она расчесывала щеткой свои длинные каштановые волосы, и глаза у нее были пьяные…

* * *

– Элса, мы уезжаем, – сказал своей ассистентке фройляйн Элсе Цунк Ханс-Ульрих Хабермайер, входя утром в ее комнату.

Девушка сидела на пледе, расстеленном на полу. Рядом с ней сидел Кеша, и они играли в кубики. На кубиках были нарисованы разные картинки, вроде домика, арбуза, мальчика, девочки или собаки. «Дас ист апфель», – говорила Элса и показывала Кеше картинку с яблоком. «Дас ист апфель, – повторял мальчик и тут же переводил: – Это есть яблоко». «Это есть яплоко», – старательно повторяла фройляйн Элса Цунк.

Оба посмотрели на Хабермайера, потом переглянулись.

– Я не еду с тобой, Ханс-Ульрих, – сказал Элса. – Я остаюсь.

– Как – остаешься? – удивился Хабермайер. – Почему?

– Я остаюсь, – повторила фройляйн Цунк. – Тут работает гуманитарная миссия Красного Креста, я узнавала, им нужны волонтеры.

– А я? А как же я, Элса?

– Ты уже большой мальчик, Ханс-Ульрих, справишься, – ответила Элса, улыбаясь.

– Но почему? – вскричал Хабермайер.

– У каждого своя ноша, – произнесла Элса немного выспренно.

– Ты твердо решила, Элса?

– Да, Ханс-Ульрих, я твердо решила. В жизни всегда так – рано или поздно встречается перекресток и надо… решать, куда идти дальше. Я всегда любила работать с детьми. Я учительница, помнишь?

– Мне будет не хватать тебя, Элса, – печально сказал Хабермайер. – Я буду ждать тебя, Элса. И если ты передумаешь… Слышишь?

Фройляйн Элса Цунк только молча покачала головой…

Глава 31

Точки над «i»

(это самое… типа эпилога)

Молодой человек в малиновом стеганом шлафроке сидел за письменным столом. Горела свеча в старинном серебряном подсвечнике. За окном стояла глубокая ночь. Гроза разыгралась не на шутку. Такие ночи в народе называют почему-то «воробьиными». Ветер швырял в окно пригоршни дождя, время от времени вспыхивали молнии, и, сотрясая землю, грохотал гром. Несмотря на поздний час, какая-то суета чувствовалась в доме, разнообразные звуки долетали – женские крики, топот, возня. Но ни гроза, ни домашний шум нисколько не отвлекали внимания молодого человека от происходящего непосредственно в кабинете.

– Ничего не понимаю, – бормотал Лев Иванович Якушкин изумленно, ибо это был не кто иной, как он сам, собственной персоной. – Мистика, ей-богу… миракулюм! Что сие престранное явление должно означать? Может, примерещилось? – Он протер глаза. – Чары? Какие чары, – одернул он себя. Деревенские бабы, вроде Авдотьи, верят в чары, а ученый человек верит в просвещение. Естественные науки претерпели изрядное развитие за последнее время, и данное, из ряда вон выходящее, явление природы имеет свое научное толкование и постижение. Нынче все посредством науки объясняется. Вон господин Палехов написал презанимательнейший труд о земных минералах, превращенных из умерших животных организмов. И здесь, должно быть, животная энергия проявляется, сиречь магнетизм!

Лев Иванович поднял руку и попытался осторожно дотронуться до черной пирамиды, вопреки законам земного тяготения висящей в воздухе. Черная пирамида уклонилась от его пальца, слегка переместившись. Она висела, покачиваясь, как лодочка на воде, чуть потрескивая, исходя крохотными синими искрами. Искры, отрываясь от пирамиды, секунду-другую с легким шипением плавали в воздухе, потом тускнели и гасли. При каждой вспышке молнии за окном пирамида дергалась, как живая, и искрила сильнее. Одну искру любознательный Лев Иванович поймал на ладонь и с разочарованием убедился, что синее пламя было холодным. Хотя на ладони осталось маленькое красное пятнышко, похожее на ожог.

– Flamma spiritalis[9], – бормотал как бы в забытьи Лев Иванович. – Flamma spiritalis vitalis[10]. Духовный огонь! Животворящий… Надобно будет описать данное природное явление и отправить пакет с нарочным в Санкт-Петербург, в государеву академию. Пусть ученые мужи объяснение представят, что оно означает.

И надо же… оказия какая приключилась! Счастливый случай! Столько лет позабытое пролежало добро Гассана-странника на чердаке и только теперь открылось. Странник сгинул, а добро осталось. «Дьявольское», – мелькнула было мысль, но Лев Иванович, как человек передовой и в науках сведущий, отмел ее на корню.

Он откинулся на спинку кресла и погрузился в раздумья.

«Неизвестная тайна природы», – думал Лев Иванович. И Гассан, неизвестно каким ветром занесенный в их края, и чудесная его вещь… летающая черная пирамида – все тайна! И девушка с картины… Авдотья-дура только крестится, когда приступишь с расспросами. «Ну, ничего, не я буду, коли правды не дознаюсь, – пообещал себе Лев Иванович. – И чего это они там разбегались на ночь глядя?» – прислушался он к шумам извне. Заложил руки за голову, прищурился, сосредоточенно рассматривая черную пирамиду, покачивающуюся на уровне его глаз. Даже рот приоткрыл…

Интересная мысль вдруг пришла в голову Льву Ивановичу. Недолго думая, он взял подсвечник с горящей свечой и поднес снизу к парящей черной пирамиде…


– Батюшки-светы, барин-то, барин! – причитала Авдотья, стоя на коленях перед лежащим на полу без сознания Львом Ивановичем, обмахивая его передником. – Сомлел, сердешный! У, сила твоя басурманская! – Она погрозила кулаком картине. – Чудовин проклятый и девка его… скаженная! Недаром люди сказывали, под замком держали. Так и норовила вырваться… нечистая сила, прости, Господи, меня грешную. – Авдотья перекрестилась. – Так и прыгала, так и скакала… А когда помер чудовин, вырвалась да и сгинула без следа… туда ей и дорога!

Ох, горе горькое, испортили барина, изурочили недобрым глазом… басурманское отродье! А может, это… он приходил! – Авдотья от ужаса перестала махать передником и закрестилась мелко. – Басурман! За своим пришел. Откудова пришел… страх-то какой, лучше и не думать вовсе! А скарб его… с глаз долой!

Она проворно свернула картину и сунула ее в железный сундучок, стоявший на полу у стола. Сдула со стола зеленоватый пепел, подобрала с пола и бросила в сундучок черную обугленную непонятную штуку, заодно – книжку заграничную и флакончик со смердючим маслом, закрыла на ключик. Ключик спрятала за пазухой и кликнула Митяя…

Лев Иванович, лежавший на полу, пошевелился и открыл глаза.

– Слава тебе, господи! – воскликнула старуха радостно. – Жив! Жив, батюшка!

– Что случилось? – слабым голосом спросил Лев Иванович. – Где я?

– Ой горе горькое, неужто память отшибло? – испугалась Авдотья. – Где ж тебе быть, батюшка? В своем дому ты, дома! Оглянись-ка кругом!

Лев Иванович потер лоб ладонью.

– А… что случилось? – спросил снова, пытаясь сесть и озираясь.

– Ну, напугал старуху, не приведи Господь! – заголосила снова Авдотья. – Чисто мертвый лежал, батюшка, не чаяла уже, что поднимешься. Молонья полохнула в окно, ты и сомлел. Все книжки читаешь, все в покоях своих сидишь, свету белого не видишь! А ведь не дитя неразумное, женатый человек. Жениться – не лапоть надеть! – журила она воспитанника, обрадованная воскрешением того. – Остепеняться пора, и жена молодая внимания требует… Марина Эрастовна вон только что разродилась, весь дом на ногах… радость-то какая, а тут ты, батюшка… чуть не помер! Мальчонка народился, да такой баской, такой пригожий, слышь, орет как? Марина Эрастовна тебя требует. Иди, полюбуйся на сына. Хватит над книжками голову сушить…

– А… где… – произнес Лев Иванович, – продолжая озираться. – Тут была… Тут ничего не было?

– Где? – удивилась Авдотья, оглядываясь для достоверности. – Ничего не видела, батюшка! Молонья шарахнула, стекло вылетело – вон воды набежало сколько. Ты на полу, в потемках, и свечка перевернутая на столе… Так и дом спалить недолго, батюшка!

– А… – Лев Иванович снова потер лоб. – И больше ничего?

– Ничегошеньки, батюшка. Никак потерял что?

– Нет… – сказал неуверенно Лев Иванович, поднимаясь с пола.

– Пошли, батюшка, к жене, ждет она, красавица, не дождется, – Авдотья взяла Льва Ивановича под руку. – А ребеночек – одно загляденье! – приговаривала она, выводя барина из кабинета. – Весь в тебя, батюшка… а уж орет! Идем, голубь, идем, батюшка… идем, сизокрылый! Сейчас наливочки принесу, люди за здоровье Ивана Львовича выпить желают, как полагается, дворня собралась… тебя дожидаются… И Марина Эрастовна, поди, заждалась…

* * *

…В купе спального вагона собрались четверо. Это было купе господина Романо, а остальные были у него в гостях. Остальные – это знакомые уже читателю Грэдди Флеминг и Гайко, а также новый член бывшего форс-мажорного квартета, ныне трио, небезызвестный программист Володя Маркелов. В недалеком будущем он заменит Гайко, который возвращается на родину, где семья подыскала ему невесту. Пора остепеняться, заводить свой дом, детишек, виноградник. Гайко чувствует себя немного виноватым.

– Предатель, – цедит сквозь зубы Флеминг.

– Какой же предатель, – оправдывается Гайко. – Ты же сам понимаешь… сколько можно колесить по свету? Да у меня руки чешутся взять лозу… Да я об этом всю жизнь мечтал… Да что ты вообще в этом деле понимаешь? – Он необычайно многословен и заикается больше обычного.

– Ладно, – Флеминг хлопает его по плечу, – живи! Разводи виноград, рожай детей, делай вино! Заберешь «Вавилон», посеешь в огороде. Интересная получится связь времен. Девушка хоть хорошая?

– Хорошая, – отвечает Гайко. – Из соседнего села… Я, правда, ее не помню… Мать говорит, хорошая.

– На свадьбу хоть пригласишь?

Гайко смотрит укоризненно…


– А теперь – сюрприз, дети мои! – говорит господин Романо, вытаскивая из-за спины черную тубу, в каких носят чертежи. Раскрывает и вытаскивает свернутый в рулон холст. – Вуаля!

Глазам присутствующих является «Портрет индуса». Картина лежит на столике мрачная, неохотно отражая дневной свет из окошка. Пронзителен взгляд неизвестного человека на картине, прячется в его тени девушка, красный шарф на ее шее, как кровь…

Господин Романо придавливает края картины бумажником и футляром от очков.

– Откуда? – спрашивает Флеминг подозрительно.

– Подарок! – отвечает господин Романо. – Честное слово, Грэдди. И не смотри на меня так! Неужели ты не видишь, что это копия? И краской еще пахнет. Подарок директора музея Марины, произведено ее мужем… художником Николо Башкирцефф. Картина, конечно, отличается от оригинала, но все равно, это память… о страшной тайне рода Якушкиных… э-э-э… моих родственников. Кстати, господскую усадьбу будут восстанавливать. Марина собирается устроить там филиал исторического музея. Мы уже приглашены на открытие. Как-никак, я – последний представитель славного рода Якушкиных.

– Сколько? – спрашивает Флеминг.

– Не все в жизни измеряется деньгами, Грэдди, – назидательно ответил господин Романо. – Я чувствовал себя просто обязанным сделать хоть что-то для города.

– Кто это? – спрашивает Володя Маркелов, рассматривая картину.

– Никто точно не знает, какой-то странствующий фокусник, – отвечает господин Романо.

– А тайна в чем? – спрашивает Володя.

– Тайна в девушке с красным шарфом… или бантом, – объясняет Флеминг. – Если о фокуснике хоть что-то известно, то о девушке – ничего. В том, как расположены персонажи, тоже странность, и лица темные… Муж Марины, Николо, объяснял нам, что здесь все не так с точки зрения композиции. Что это за девушка, откуда взялась, кем приходилась «индусу», что с ней случилось – тоже непонятно. О ней нигде ни слова.

– Ага, – пробормотал Володя, приподнимая край картины так, чтобы на нее падал свет из окна. – Действительно, лицо какое-то темное, не прописано как следует.

– Равно как и «индуса», – заметил Флеминг.

– Э, нет, – не согласился Володя. – Лицо «индуса» вполне отчетливо. Там, где нет бороды, – полоска лба, скулы, очень светлые белки глаз. А девушка в тени, и лицо совсем неясное… Почему? – Он, нахмурясь от усердия, рассматривал картину. – Вот смотрите, – он ткнул пальцем, – здесь, несмотря на тень, отчетливо виден красный бант, колье с камешками, золотая или серебряная цепочка. Лицо должно быть светлым, а тут только белки глаз чуть светлее. У «индуса» – понятно, лицо закрыто бородой. А у девушки чем закрыто?

Господин Романо и Флеминг переглянулись.

– Чадрой? – предположил господин Романо. – Интересная мысль!

– Да нет же! – нетерпеливо воскликнул Володя. – Это не чадра! Смотрите – колье, бант, цепочка… Ничего не напоминает? Странствующий фокусник…

– Ничего!

– Да не девушка это вовсе! – воскликнул Володя. – Неужели непонятно?

– А кто? – спросил озадаченный господин Романо. – Если не девушка…

– Обезьяна! – хлопнул себя по лбу Флеминг. – Ну конечно! Бродяга-фокусник с обезьяной… ошейник, цепочка, бант… Это же очевидно! Инерция мышления, как же мы не догадались! И лицо темное, потому что покрыто шерстью.

– Обезьяна? – повторил господин Романо. – Не может быть… а как же девушка?

– Девушки не было, Джузеппе. Была обезьяна. Художник, изобразивший ее по описанию заказчика, никогда в жизни такого зверя не видел. Потому и спрятал за спиной «индуса». Вот и получилась девушка. Вернее, мы приняли ее за девушку, что было естественно при наличии дамской атрибутики, так сказать.

– Жаль! – вырвалось у разочарованного господина Романо. – Такая была красивая тайна. Жаль. Тебе не кажется, Грэдди, что не все тайны следует раскрывать? Что тайны сами по себе интереснее истины?

– Ничего, Джузеппе, – успокоил его Флеминг. – В мире осталось еще много тайн, которые никто никогда не раскроет. Молодец, Володя! А вот, например, еще одна тайна… – начал он, но в этот самый момент Гайко пихнул его локтем под ребра. Флеминг запнулся и удивленно воззрился на приятеля. – Что?

– Смотри! – Гайко кивнул на что-то за окном.

– Где? – снова не понял Флеминг.

– Да вон же! У входа, на ступеньках!

На ступеньках вокзала, оглядываясь по сторонам, стояла переводчица Наташа с большой черной сумкой в руке. Флеминг вдруг сорвался с места и стремительно выскочил из купе. Причем едва не упал по дороге, споткнувшись о длинные ноги Гайко, которые тот не успел убрать под сиденье.

Все трое наблюдали, как он, лавируя, мчится против потока пассажиров, спешащих к поезду. Господин Романо, не ожидавший подобной прыти от своего обычно сдержанного секретаря, открыл было рот, собираясь отпустить ироническое замечание, но усилием воли сдержался. Молчание нарушил Володя.

– Это же Наташа! – воскликнул он. – Я хотел ей позвонить, но не успел.

– Вы знакомы с Наташей? – удивился господин Романо.

– Знакомы… А разве Грэдди не рассказывал?

– Грэдди? О чем?

– Ну, он попросил меня… типа познакомиться с ней. – Тут Володя слегка смутился.

– Зачем? – удивился господин Романо.

– Ну, типа… закинуть ее пост в инет, насчет работы…

– И как же вы познакомились с ней? На улице?

– Нет, – окончательно смутился Володя. – Я соврал, что я ее сосед.

– Гайко! – господин Романо взглянул на своего шофера и телохранителя.

Тот только пожал плечами в ответ.

– Позвольте, а разве не Наташа познакомила вас с Флемингом? – спросил господин Романо. – Я думал, что именно Наташа…

– Нет… скорее наоборот. То есть… да, Наташа, конечно, но уже потом, а сначала Флеминг попросил меня познакомиться с ней типа случайно, а потом попросил ее найти кого-нибудь вместо Гайко, то есть меня.

– Но зачем такие сложности? – продолжал недоумевать господин Романо.

– Да я и сам не очень просекаю, – признался Володя. – Может, чтобы она не узнала, что он видел ее раньше, еще в банке. Не знаю!

– А откуда Флеминг знает вас?

– Я работал на одну английскую фирму у нас в городе. От них он и узнал.

– Права была Аррьета, – вздохнул господин Романо. – Законченный интриган ваш Флеминг!

Меж тем законченный итриган Флеминг добрался, наконец, до Наташи.

– Привет, – сказал он. – Я уже думал, вы не придете. Красивая сумка.

– Это мое новое платье, – вспыхнула Наташа. – Называется «Монмартр». Я не опоздала? Я страшно спешила… Господин Романо сказал, что я могу… то есть пригласил… и вот! Я никогда не была в Индии! Я нигде еще не была… – Она говорила немного сбивчиво, напряженно вглядываясь в лицо Флеминга.

Пожалуй, в первый раз в жизни Флеминг не знал, что сказать…

Они стояли и смотрели друг на друга. Их толкали недовольные запыхавшиеся люди с чемоданами и сумками, отпуская колкие замечания, вроде «стоят тут столбом… на дороге» и «путаются под ногами», а они все стояли…


– Ну, чего же они! – волновался за окном купе господин Романо. – Поезд уже отходит!

– А что, Наташа тоже с нами? – спросил Володя.

– Я знал! – немного невпопад ответил ему господин Романо. – Я чувствовал… с самого начала! – Он взглянул на Гайко. Тот в ответ, как обычно, лишь пожал плечами. – Володя, вот вам, кстати, еще одна загадка – зачем пришла Наташа? – Взволнованный господин Романо повернулся к программисту. – Попрощаться? Или… с нами?

Молодой человек задумался, глядя на все еще стоявших на ступеньках Наташу и Флеминга.

– Гайко!

– С нами, – Гайко снова пожал плечами. – Наверное…


– Я даже не успела собраться, – взволнованно говорила меж тем Наташа Флемингу. – И забыла зубную щетку… Я так боялась опоздать!

– У меня есть запасная, – успокоил девушку Флеминг, с трудом отрываясь от ее глаз, так и не решив окончательно, какого же они цвета, серого или синего – вопрос, занимавший его мысли с тех самых пор, как он увидел ее впервые в Банковском союзе. Старинные вокзальные часы показывали почти восемь, большая стрелка рывками приближалась к двенадцати. – Главное, вы не забыли новое платье! Побежали? – Он протянул ей руку.

Спустя минуту поезд дрогнул, проводники заскочили в вагоны, закричали, прощаясь, провожающие и замахали руками. Те, кто уезжал, прилипли к окнам. Блестящий поезд, похожий на праздничного китайского дракона, плавно набирал скорость, деловито лязгал железом и свистел…

Флеминг и Наташа застряли в тамбуре, где толпились шумные пассажиры, бросающие последний взгляд на родных и друзей. Они кричали, смеялись, прощаясь, и выкрикивали слова, которые не успели сказать на земле. Поезд чуть качнуло. Наташа налетела на Флеминга, и он обнял ее, оберегая.

Поезд набирал ход, пассажиры разошлись по своим местам, и они остались одни. «Наташа, – произнес Флеминг. – Наташа…» Казалось, он не знал, что нужно сказать… И это было удивительно, так как Грэдди всегда знал, что нужно сказать.

Наташа вдруг всхлипнула… Она стояла в кольце его рук и плакала. Волнения последних дней, неуверенность, спешка, опасения теперь выливались слезами. Флеминг приподнял ее подбородок, заглянул в заплаканные глаза.

– Наташа! – воскликнул он вдруг. – Они же у вас синие!

* * *

Ну вот, собственно, и все. Такая вот история под Хеллоуин приключилась…

– Э, стоп, стоп, стоп! А Галерейный Призрак? – спросит читатель.

Ах да, Галерейный Призрак… Кто такой Галерейный Призрак? Зачем он следовал за господином Романо? Зачем грабил его друзей и знакомых, а также незнакомых арабских шейхов? Почему вдруг раскаялся и, можно сказать, встал на путь исправления? И еще много всяких других, не менее важных, вопросов…

Конечно, читатель вправе требовать, автор понимает. Но… тут такое дело… если честно… Короче говоря, если честно, автору и самому это доподлинно неизвестно. В жизни полно тайн – намного больше, чем принято думать. На данный момент это тайна. А в будущем… поживем – увидим.

Вполне вероятно, Галерейный Призрак последует за господином Романо в Грецию или даже в Индию. С него станется! И в Индии, где-нибудь в глубине джунглей, где лучше держаться всем вместе, это существо, напуганное мрачной природой и рычащими дикими зверями, а также королевскими кобрами, наконец, выйдет из зарослей и скажет:

– А вот и я… Добрый вечер. Можно погреться у вашего костра?

И сидящий у костра господин Романо, всматриваясь в лицо изящной черноволосой девушки, взволнованно воскликнет:

– Изабелла? Изабелла?! Не может быть!

А Флеминг хлопнет себя ладонью по лбу и скажет:

– А ведь я догадывался! Ведь догадывался же! Те же повадки! Тот же почерк! То же пренебрежение законами! Но, по-женски, изящнее и тоньше… И нахальнее, надо заметить.

А переводчица Наташа, рассматривая новое лицо в неверных бликах огня, подумает, что существо… удивительно похоже на господина Романо… те же глаза, нос… и вообще. И еще, наверное, на его сбежавшую жену… как ее? Изабелла, кажется? Ну да, Изабелла!

И только один Володя Маркелов ничего не подумает. Он просто будет смотреть с удовольствием, улыбаясь во весь рот…


– Ну, хорошо, допустим, принимается, за неимением лучшего, – скажет недовольно читатель.

– А кошки? А Шеба?

А что «кошки»? Кошек тоже много, как и тайн… Сами кошки – тайна за семью печатями, что ж тут особенного? Вон в Древнем Египте в храмах жили тысячи кошек…

А Шеба и якобы чудеса… Чудеса! Ну, подумайте сами, какие чудеса в наше время? Даже смешно. Пусть уж тайны, ладно. Но чудеса? Космические корабли, Интернет, другие выдающиеся достижения науки и техники… И деньги, деньги, деньги как символ и путеводная звезда продвинутого современного человека двадцать первого века. Трезвого поколения, выбравшего деньги. «Трезвого» – в смысле здравомыслящего.

А тут Шеба… Какая Шеба? Что за Шеба? Да еще и китайского производства. О чем вы? Мелко, невыразительно, недостоверно… даже смешно! А кроме того, чудес в наше время не бывает, как уже было убедительно доказано выше.

Или… все-таки бывают?

Сноски

1

Джулия Ламберт – актриса, героиня романа Сомерсета Моэма «Театр».

2

Склеп семьи Якубовских.

3

Birds of feather stick together (англ.). – Птички одной масти держатся вместе.

4

Ad rem. Per aspera ad astra (лат.). – К делу! Через тернии к звёздам.

5

No kidding (англ.) – соответствует выражению «без шуток, на полном серьезе».

6

Alles wird gut (нем.) – Всё будет хорошо.

7

Sic transit gloria mundi (лат.). – Так проходит слава земная.

8

Damn (англ.) – соотв. русскому «Черт побери!» или «Проклятие!».

9

Flamma spiritalis (лат.). – Огонь духовный.

10

Flamma spiritalis vitalis (лат.). – Огонь жизненный.


home | my bookshelf | | Две половинки райского яблока |     цвет текста   цвет фона