Book: Любимая игрушка Создателя



Любимая игрушка Создателя

Инна Бачинская

Любимая игрушка Создателя

© Бачинская И. Ю., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Ни один человек никогда не был самим собой целиком и полностью; каждый тем не менее стремится к этому, один глухо, другой отчетливей, каждый как может. Каждый несет с собой до конца оставшееся от его рождения, слизь и яичную скорлупу некоей первобытности. Иной так и не становится человеком… Но каждый – это бросок природы в сторону человека.

Герман Гессе. Демиан

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями случайно и непреднамеренно.

Автор

Пролог

Весна в том памятном году выдалась ранняя. Лед на реках вскрылся уже в начале февраля. В начале марта ожили деревья, а в апреле зацвели сады, и столбик термометра взлетел кверху и заколебался между двадцатью пятью и тридцатью по Цельсию.

Почему памятный? И кому? Памятный человечеству, разумеется, извините за громогласность и сомнительность утверждения, потому как кто же может судить, находясь в непосредственной близости от события, что останется в памяти, а что нет, и, главное, кто судьи?

Но тем не менее, тем не менее… Главное, ожидаемое с нетерпением событие года – намеченная на апрель пресс-конференция одиозной личности, международного террориста и плейбоя Йоханна Фрауэнхофера, обвиняемого в умыкании и физическом устранении ряда известных политиков и бизнесменов, торговле оружием, наркотиками и людьми. Был он также замешан в ряде шпионских скандалов.

Йоханн Фрауэнхофер дает пресс-конференцию не по собственной воле, а по требованию международной общественности, ряда неправительственных организаций и Международного союза журналистов, будучи подсудимым Гаагского трибунала. Хотя не факт, что человек этот упустит возможность покрасоваться перед камерами, оттягиваясь за годы неизвестности и подполья.

Подлинное имя этого человека не известно никому, равно как и биография. Никто не знает, в какой стране он родился, когда, кем были его родители. Никто не имеет понятия, какую он посещал школу, верит ли в Бога, женат ли. Никому не известен даже его подлинный возраст. Судя по фотографиям, ему около пятидесяти. Йоханн Фрауэнхофер, улыбаясь, смотрит в объектив с первых страниц газет: подняв руки, приветствует читателей и заодно демонстрирует наручники. Светлоглазый блондин с загорелым лицом любителя гольфа. С чувством юмора. Оптимист. Чувствуется, что верит в свою звезду. Невольно вызывает симпатии читателей и зрителей, с нетерпением ожидающих зрелища, вместо ожидаемых отвращения и страха. Что напоминает бесконечную классическую голливудскую сагу – хороший преступник против плохого полицейского.

Преступления Йоханна Фрауэнхофера не подлежат юрисдикции Гаагского трибунала, но какой еще суд может похвастаться кристальной чистотой рядов и неподкупностью судий? И мастерством прокурора? Существовало вполне обоснованное опасение, что связи Йоханна тянутся ко многим международным фигурам, которые сейчас чувствуют себя довольно неуютно и могут предпринять попытки подкупа судейских, а также не остановятся перед физическим устранением подсудимого.

Для проведения исторической конференции была выбрана столица небольшой европейской страны, и резвые акробаты-журналисты со всех уголков планеты уже примчались на точку, расселились по многочисленным гостиницам и стали борзо наговаривать на магнитофоны километры пленки, нагнетая обстановку, со смаком предвкушая разрушения репутации публичных людей, замешанных в скандальных связях с фигурантом, гадая на кофейной гуще, кто есть кто, и вешая на подсудимого все политические убийства за последнее десятилетие.

А также заключали пари с коллегами о шансах террориста дожить до суда.

Мир замер перед очередным политическим суперскандалом. Права на показ пресс-конференции купили две ведущие международные телекомпании, два хищных мировых гиганта, две акулы, к которым, как рыбы-прилипалы, прилепились компании поменьше. Избранный город был наводнен полицией и агентами секретных служб не только Европы, но и обеих Америк. Никто не знал толком, где в данный момент находится Йоханн Фрауэнхофер – в гаагской ли тюрьме или уже здесь, отдыхает в местной. Кто-то пустил слух, ссылаясь на самые достоверные источники там (конспиративный шепот и приподнятая многозначительно бровь), что его поселили в отеле «Континенталь» под неусыпной охраной, и ретивая братия массмедиа немедленно поскакала к отелю и взяла его в осаду…

Часть первая

Умение читать знаки

Глава 1

Свидетель

Старик был неопрятен и болтлив. Годы одиночества превратили его в отшельника. Он устал от молчания. Он давился мясом, роняя на грудь крошки, жадно заталкивал в рот куски хлеба, запивал чаем. Руки его заметно дрожали. Взгляд из-под косматых бровей был дик. Он перескакивал с темы на тему и заикался от возбуждения. Лицо покрылось красными пятнами. Он опьянел не только от водки, но и от присутствия благодарного слушателя. Отводил душу, выплескивая всю накопившуюся там муть. Гость слушал не перебивая и почти не задавал вопросов. Старика не нужно было понукать, со злобной радостью он выкрикивал случайному человеку свои обиды, претензии, разочарования. На государство, местные власти, соседей – алкоголиков и наркоманов. Впервые за долгие годы у него появился слушатель, и он весь отдался пиршеству плоти и духа.

– Кинули! Кинули нас всех! Мы жизни ложили, в огонь и воду, а теперь пенсия курам на смех! А эти… выродки! – кричал он сиплым шепотом, и непрожеванные куски падали изо рта. – Ты попробуй давай, послужи, режимный объект, закрытая зона, вы такого в жизни и не нюхали, я с тех пор спать перестал, не поверишь! Лежу ночью, вспоминаю, заснуть не могу, сердце так и ноет, так и ноет, как на беду. И не хочу, а вспоминаю, прости господи! Отродье, а не люди. Нелюдь! Они же тебя выворачивали наизнанку, как поганую шкуру, влазили в душу, они же все про тебя знали. Все!

Он мучительно закашлялся. Гость подтолкнул стакан с водкой. Старик выпил залпом, благодарно кивнул.

– Было кое-что, я не писал в анкете, – сказал доверительно. – Сам понимаешь, секретный объект, оборонка, там это строго… – Старик смотрит на незнакомца выпученными глазами, конспиративно придвигается лицом к его лицу, пугаясь собственной смелости, но остановиться уже не может. – Так эта паршивка Мария уставилась однажды своими черными глазищами, аж, поверишь, мороз по коже, руки сложила за спиной, ногу за ногу завернула, стоит передо мной, как сейчас помню, и спрашивает: «А где твой брат, Сторож?» Меня как варом обдало – ни одна живая душа не знала, что у меня был сводный брат, ушел с немцами. Я-то и не видел ни разу этого самого брата, да и фамилия была другая. Это сейчас можно что ни попадя и по телевизору, и по радио, и совершенно секретное, а тогда анкета – самое ценное, что у человека было за душой. Жизнь зависела от анкеты, работа, все! Жизнь зависела. А больше ничего и не было.

Ну и говорит она мне, эта паршивка Мария, – а где твой брат, Сторож? Сторож – это я, там имен не было, а только номера и клички. Я так и обомлел весь, а сам глазом повел – нет ли кого рядом. А она, эта сучка малая, нелюдь, почуяла, говорит, не бойся, Сторож, я никому не скажу! И руку положила мне на рукав, и в глаза смотрит своими зенками, а меня такой страх взял, не передать. Ну, я руку выпростал, сделал вид, что ничего не понял, отвечаю, иди в класс, Мария, иди уроки делай, нечего тебе тут без дела болтаться…

Старик молчит недолго, смотрит в стол, словно вызывая в памяти прошлое. Гость тоже молчит. Старик продолжает:

– Они при деле были с утра до вечера, то уроки с Учителем, то в лаборатории, на них все время опыты ставили как на зверях. Звери и были бездушные. Хоть и без души, а запросто человеку в душу влазили. И Хозяйка их боялась до дрожи, иногда перекинемся парой слов – там с этим тоже строго было. Боялась и ушла бы, да уходить тоже боялась, да и деньги немалые. И паек. Ничего не скажу, грех жаловаться. Платили по-божески, со счетов не скинешь. Говорила, аж в ногах слабость, как зыркнет кто из них. Даже, когда просто рядом, говорит, аж плохо делается, руки-ноги отнимаются. Как сказала она про это, тут меня сразу как долбанет по башке – а ведь правда! Неможется мне, когда они рядом, хотя на здоровье никогда не жаловался. Слабость наваливает и такая тоска смертная, хоть волком вой. И в глаза им не смотрю, говорит Хозяйка, а ну как сглазят! Хорошая была женщина…

Старик задумывается. Гость снова наливает водку в нечистый граненый стакан. Старик благодарно смотрит на него. Он еще больше опьянел, красные пятна на покрытых мхом серых щеках превратились в малиновые. Он опрокидывает стакан, крякает довольно. Занюхивает хлебом, сует в рот кусок мяса.

– А ты из какой же газеты будешь? А то сейчас развелось их как поганок. Желтая пресса, в руки брать противно. Никто не следит, никому не надо. Я много чего знаю, много чего! Про такое и говорить страшно, – последние слова он шепчет. – И не говорят про это никогда, ни гугу, про все можно – и про политиков, и про… коррупцию, и всякие разоблачения, а про это – молчок, как и не было.

Он прикладывает корявый палец к губам, выразительно смотрит на гостя. Ему приятно, что тот слушает внимательно, с уважением, не то что… – Не пришло время, – шепчет он, – и никогда не придет. Есть такие государственные секреты, про которые знают… кому надо, раз-два и обчелся. Это все, что в телевизоре, это так, мелочовка, фуфло. Про наш объект никто и никогда… Ты первый!

Речь его становится все менее связной, он теряет мысль и повторяется. Гость – молодой человек в темном плаще, который он так и не снял, внимательно слушает. Старику, подозрительному и недоверчивому, уже кажется, что они старые добрые друзья, он кладет руку на плечо молодого человека… как его? Старик бессмысленно смотрит на гостя, вспоминая, как того зовут. Память ни к черту. Сказал, из газеты, показал удостоверение… Страшно! Тогда было страшно, сейчас тоже страшно. Что за жизнь проклятая! А он говорит – вы на своих плечах, не жалея живота, видел, говорит, материалы, теперь разыскиваю участников, веду журналистское расследование. А только где ж он мог видеть те материалы? Поди, запечатаны глубоко в секретных архивах без срока давности.

– Их четверо было в нашем корпусе, выродков, – говорит он. – Трое мальцов и девка. Хозяйка говорила, вроде как были еще корпуса, но я не видел, врать не буду. Она рассказывала, подслушала – Учитель докладывал Главному, что вроде как поразительных результатов достигли в науках, в математике и в других. А ведь им было лет по пять, ну, по шесть от силы, не больше. И вроде как родные были. Братья и сестра. И еще говорила, что Главный вроде как отец им. Уж не знаю, как и что у них там было, а только, может, и правда. Уж очень похожи были на него, а между собой – просто не отличить. Копия. А с другой стороны, какой отец на такое пойдет? Их же каждый день водили на опыты, проводами опутывали, записывали, изучали. Я ночью проверял спальни – они кричали во сне и дергались, как от боли, аж оторопь брала. Постою на пороге, постою да и пойду себе. Дверь закрою, чтобы не слышать, чай из термоса налью, перекушу. Так ночь и проходит.

А днем полегше было, люди приходили. Хозяйка, хорошая женщина, у нас с ней вроде как отношения намечались, да страшно было, этого вроде как нельзя было. Никаких личных отношений…

А один, уже и не помню который, они ж все одинаковые были, говорит однажды: «Сторож, замри!» И смотрит, лыбится, выродок, глаза страшные, а я не могу ни рукой шевельнуть, ни ногой, тяжесть такая навалилась, не передать. Тяжесть и тоска смертная, ну, все, думаю, кранты. Сейчас паралик хватит, и готов. А он смотрит так жадно, аж рот раскрыл, интересно гаденышу, что здоровый мужик… а я здоровый был, в теле, не то что сейчас… что здоровый мужик чуть не сомлел от такого шибздика. Потом засмеялся и говорит: «Отомри!» И побежал прочь. А я, как мешок, свалился на пол. Не сказал никому, побоялся, подумал, что могут списать, а деньги хорошие платили. Ну и терпел. Старался в глаза им не смотреть, а в сторону, даже когда говорил или спрашивали чего. Они в глаза, а я мимо…

Мне на жизнь не хватает, пенсия никакая, а недавно в телевизоре увидел, был у нас такой, отвечал за секретность, все с папочкой ходил, во все углы заглядывал, шарил. Выспрашивал, кто да что, не видел ли, не слышал ли, может, чего заметил. А я вроде как не понимаю, чего он добивается. Себе дороже. Никак нет, говорю, все в порядке. А теперь по телику выступает, до генерала дослужился, а такой же бледный и глаза белые, и вроде как совсем не переменился. Почетный пенсионер. Я ему письмо отписал, так, мол, и так, живу не ахти, вспоминаю общие годы совместной службы, жду ответа. Да думаю, не ответит, не по чину, что я против него…

…Наш объект режимный был. Охрана, колючая проволока, на территорию мышь не проскочит. Их выпускали в сад каждый день и зимой, и летом. Мария рылась в земле, выкапывала жуков, сидела, рассматривала, говорила сама с собой. Мальчишки собирались вместе, голова к голове, шептались о чем-то, вроде как прятались. Учитель поглядывал, но не вмешивался. Что-то писал в тетрадке. А однажды я видел, как один из них, не знаю который – я их не различал, – поднял руки кверху, пальцы растопырил, как когти, и вдруг смотрю – камень из земли выпрастывается, поднимается в воздух и висит там, а потом падает назад. Тяжелый, так и шмякнулся! Я глаза протер, а потом зырк на Учителя, видел ли, а того аж перекосило – видел, конечно, видел! Тетрадка на коленях лежит, ручка на землю упала, застыл как неживой, шевельнуться боится. Я отвернулся – не дай бог увидит, что я заметил.

Старик надолго замолкает. Он устал, возбуждение угасло. Ему хочется прилечь. Гость снова наливает водки. Старик мотает головой – хватит! Колеблется, потом все-таки опрокидывает стакан, утирается рукой. Сидит, повесив голову, забыв о госте.

– Что было потом? – спрашивает журналист.

Старик поднимает голову и бессмысленно смотрит на молодого человека. Пожимает плечами.

– Не помню, – бормочет. – Меня потом уволили в запас. Главный помер прямо в лаборатории, Учитель ушел то ли по своей воле, то ли нет… Не знаю. Всякое болтали. Хозяйка тоже ушла, даже не попрощалась. Так и не видел больше никого. Да и не хотелось, скажу тебе. Если честно, себе дороже. Ты первый, кому рассказал…

– А дети?

– Дети? – Старик смотрит на журналиста бессмысленным взглядом. – Дети… Один помер, с утра увели в лабораторию и больше не вернулся. Хозяйка говорила, что сердце не выдержало. А потом и Главный помер, через два или три дня следом. Хозяйка говорила, неспроста это. И этот, с папочкой, безвылазно сидел, выспрашивал, записывал на магнитофон, маленький такой, как коробок от спичек.

– Как его фамилия?

– Кого? – не понимает старик. – Кого?

– С папочкой.

– А… этот. – Старик жует губами. – Этот… генерал Колобов… вроде. Или как-то похоже. У меня записано. Персональный пенсионер…

– А что ж в них было такого страшного?

– Да нелюди ж! Их же в лаборатории сделали, опыты ставили! Вроде как все при них, на других детей похожи, а только не люди, а дьявольское отродье, все про тебя знали, ничего не утаить. И подчинить могли, и заставить делать, чего не хочешь, и забыть, и глаз замылить. И похожи друг с другом, как с конвейера, не отличишь. Хозяйка подслушала, вроде, как разведчиков готовили, новую расу для идеологического фронта.

Они сидели молча, не глядя друг на друга. Молодой человек рылся в карманах плаща.

– Ты, парень, иди себе, – произнес вдруг старик, не поднимая головы. – Устал я чего-то, неможется. Не привык гостей принимать. Да и не знаю больше ничего. Я, вообще, мало что знаю. И подзабыл уже все. Ты там будешь писать в своей газете, не говори, от кого узнал. И фамилии моей не называй. Мало ли чего. Мне неприятностей не надо. Иди. – Старик тяжело поднялся, первым пошел к дверям, волоча ноги. Журналист пошел за ним. Уже в прихожей старик спросил неожиданно: – А какой же будет день сегодня? – Услышав ответ, удивился, пожевал губами. – А мы ж вроде как на завтра с тобой договаривались… На семь вечера. А пришел сегодня. А я и забыл совсем… ничего не помню. Эх, старость! За гостинцы спасибо, а только больше не приходи, не надо.

Он согнулся, возясь с замками. Из-под старой клетчатой рубашки торчали острые лопатки. Молодой человек протянул руку, дотронулся пальцами до тощей шеи старика. Сдавил.

Потом переступил через безвольно упавшее тело, открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Постоял секунду-другую, прислушиваясь, и легко побежал вниз по лестнице…



Глава 2

Дежавю

Должность ведущего программиста в крупной фирме по техническому обеспечению банков, приличная зарплата, снисходительный шеф – что еще нужно для счастья молодому человеку, не обремененному семьей? А если добавить, что жена шефа, прекрасная Диана, часто навещает этого молодого человека в его однокомнатной холостяцкой квартире, то жизнь явно удалась! А если добавить к этому, что Диана молода, красива, влюблена, то… сами понимаете! Сравнительно молода.

Знакомые и друзья считали вполне небезосновательно, что Андрей Калмыков любимчик судьбы. И что самое интересное – никто не завидовал, а наоборот, все были уверены, что так и надо, держали его за славного парня, надежного и своего в доску. Всякий раз, когда о нем заходила речь в компании, кто-нибудь непременно вспоминал, как Андрей навещал его в больнице, как он два часа в магазине копался в компьютерах, выбирая самый-самый для сынишки знакомого, а однажды целую ночь просидел с кинорежиссером Славиком Дробкиным, мизантропом и неврастеником, который в приступе депрессии собирался покончить жизнь самоубийством. Неизвестно, что именно он говорил Славику в ту ночь, а только депрессию у того как рукой сняло, он даже женился вскоре, хотя всегда был женоненавистником, а новые его киноленты поражали безудержным оптимизмом и верой в человека.

Прекрасная Диана… Или Дива, кому как нравится. Ей подходит и то и другое. Диана-охотница. Ослепительная Дива. Она готовила ему нехитрую еду – жарила картошку и здоровенные отбивные, ей нравилось смотреть, как он ест. Особенно после секса. Она расхаживала по его кухне нагишом, накладывала полные тарелки, открывала баночки с маслинами, доставала из шкафа перец, резала хлеб, не разрешая себе помочь. Совала ему в рот куски повкуснее и говорила, говорила…

– Господи, – говорила она, – какое удовольствие смотреть на голодного мужика, у которого нет язвы, которому чихать на холестерин и диету, который жрет так же жадно, как и трахается!

– Сядь! – отвечал он с набитым ртом. – Ты меня смущаешь. Я стесняюсь. У меня пропадает аппетит!

– Заткнись! – говорила она счастливо, впихивая ему в рот очередной кусок. – Говорить буду я, а ты кушай, набирайся сил. Ты мне нужен сильный, мужественный и красивый. Не торопись, у нас впереди целая ночь. Я сегодня у подруги, у нее депрессия, и всякое может случиться. Папочка не против, классный мужик! Мне повезло.

– Нам обоим повезло, – говорит он. – Тебе особенно. Хотел бы и я такого мужа…

– Зачем тебе такой муж, если у тебя есть я? Если у тебя есть мы оба? Папочка о тебе очень высокого мнения, говорит, славный малый, работает за троих. А если бы он знал, что ты и после работы вкалываешь не покладая рук, то есть не рук, конечно, но и рук тоже… и вообще. Представляешь?

– Тебе не стыдно?

– А тебе? Трахать жену шефа? Ты меня хоть любишь? Это единственное, что могло бы тебя оправдать. Против любви не попрешь.

– Люблю, – отвечал он искренне. – Хочешь, я сделаю тебе предложение?

– Наконец-то! Хочу!

– Выходи за меня замуж!

– А попросить у папика моей руки слабо? Прийти к нему и так прямо и заявить, что трахаю, мол, вашу Диву, а? И хочу, как честный человек, жениться на ней.

– Запросто! А если он согласится?

– Тогда придется жениться, никуда не денешься. Будем жить здесь, места у тебя много. Согласен? Жаль только, гаража нет, а с другой стороны, на хрен нам тачка? Общественный транспорт и рай в шалаше.

– Ты же знаешь, что согласен! А машина у меня есть.

– За это я тебя и люблю! – Диана берет его голову в ладони и целует его лицо – глаза, нос, щеки. Поцелуи сыплются градом. Он пытается поймать ее губы, но она уворачивается. – И откуда ты только взялся, чудо мое? Вскружил голову бедной немолодой женщине… Сравнительно немолодой, – поправляет себя, – в самом соку. Свалился с какой-нибудь неизвестной планеты, не иначе. А что – в тебе есть что-то потустороннее, я давно замечаю. А мы, женщины, слабый пол, тайна нас влечет, летим, как бабочки на огонь…

– Ты моя бабочка-красавица! – Он привлекает ее к себе на колени.

– И умница?

– Самая умная бабочка на свете!

– То-то. Все схватываешь. А скажи я папочке, что я бабочка, да еще и самая умная на свете, он бы решил, что мне пора к психиатру.

– Ты необыкновенная, Дива, – говорит он искренне. – Я таких не встречал.

– А кого ты вообще встречал? – возражает она. – У тебя все еще впереди.

– У нас! Ты красивая, умная и добрая. – Он зарывает лицо в ее легкие светлые волосы и говорит: – Как ты вкусно пахнешь!

Он представляет себе, как Дива приходит в один прекрасный день, или вечер, или ночь, открывает дверь своим ключом и говорит с порога: «Я насовсем! Принимаешь?»

Он даже не ревнует ее к мужу. Каждое свидание с Дивой – незаслуженное чудо, и наличие мужа – вроде дани за это чудо.

На экране телевизора – ведущий вечерних новостей Коля Павликов, старинный приятель Андрея Калмыкова, известный в городе как Черный Самиздат – прозвище, запущенное им, Андреем, за Колькину способность во всем видеть одну чернуху и предсказывать буквально на завтра эпидемию чумы, покушение на первых лиц в городе, разборки кланов со стрельбой и жертвами, повышение цен на все подряд и теракт на очистных сооружениях, в результате чего город зальет… сами понимаете чем. Звук был выключен, Коля разевал рот, как большая озабоченная рыба, хмурил брови, смотрел проникновенно и печально честными выпуклыми глазами. Что опять стряслось? Андрей включил звук.

– Ушел из жизни замечательный человек, – сказал Коля Павликов проникновенно. – Умный, честный, принципиальный политик, яркая личность, прекрасный друг и соратник, которого будет не хватать всем нам. Его уход величайшая несправедливость и незаживающая рана на теле партии. Мы пригласили в студию первого заместителя Валерия Зотова господина… Прошу вас…

Со скорбным лицом Коля поворачивается к немолодому человеку, сидящему рядом. Лицо у того слегка растерянное, узел галстука слишком туг, щеки багровы. Коля наливает из бутылки минеральной воды, протягивает гостю. Звук льющейся воды неожиданно громок. Андрей вздрагивает, трет виски. Звук льющейся воды, пузырьки газа в стакане… Он чувствует резкую боль в затылке, почти падает в кресло и закрывает глаза.

– Невосполнимая потеря… не могу передать… скорбь… – бубнит соратник сипловатым, каким-то бабьим голосом, но Андрей не слышит и не понимает его, сознание вырывает лишь отдельные бессвязные слова.

– Я слышал, Валерий Степанович жаловался на сердце… – заботливо подсказывает Коля.

– Валерий не щадил себя, – не сразу произносит сбитый с мысли заместитель. – Сколько раз я просил его показаться врачам… Он жил работой, делами партии, он сгорел, можно сказать, на посту, без него все уже будет не так…

– Скажите… – Коля делает многозначительную паузу. – Скажите, у Валерия Степановича были враги?

– Враги? – недоуменно переспрашивает гость. – Ну, не знаю… А при чем тут враги? – вдруг говорит он резко. – Что вы хотите этим сказать?

– Ровным счетом ничего, – отвечает Коля, и лицо у него делается невинно-глуповатым. – Просто подумал, сколь многим он стоял поперек дороги…

Андрей усмехнулся – в этом весь Колька Павликов, гордость местной журналистики. Напустить туману, уронить намек, часто даже не словами, а приподнятой бровью, вскользь брошенными «да?» или «неужели?».

– У нас много врагов, – говорит гость, твердо решив сделать вид, будто не понимает грязных намеков журналиста. – Но это не значит… ничего не значит!

– Значит, были враги. – Колька задумчиво кивает. – Политические, разумеется.

– А у кого их нет? – резонно замечает гость. Видно, как он устал, как давит ему узел галстука. Он не знает, куда девать руки. Скомканный носовой платок он положил на стол, и тот лежит на полированной поверхности стола чужеродным неопрятным комком.

– Да не нервничайте вы так, – говорит Колька участливо. – Водички?

– Не надо! – бросает гость, с ненавистью глядя на своего мучителя. – Жарко тут у вас…

Дальше Андрей смотреть не стал, щелкнул кнопкой пульта. Ему было не по себе. Боль в затылке стала тупее, но чувство тревоги все усиливалось, и он еще раз пожалел, что ушла Диана. Дива. Настоящий друг, понимающий его с полуслова, с полувзгляда. Она сразу заметила бы, что с ним что-то происходит. Он побрел в спальню, улегся на кровать. Подушка пахла духами Дивы. Умерший от сердечного приступа человек был лидером партии «Патриоты», Андрей как-то видел его по телевизору, но имени не запомнил. Он вообще далек от политики.

Андрей вдруг увидел лицо Зотова, совсем близко, вполне отчетливо – плотно сжатый рот, прядь, упавшая на лоб. Глубокие борозды морщин на щеках. Широко раскрытые глаза, в которых застыли страх и ожидание. Боль снова уколола в виски…

…Коля Павликов ввалился около полуночи, изрядно на взводе, с грохотом уронил на пол пластиковый пакет с бухлом, чертыхнулся. Его повело – он схватился рукой за одежду на вешалке, обрушивая ее. Был он радостен и возбужден.

– Ну, старик, наконец хоть что-то… в нашем сонном царстве. Ты не понимаешь, я из этого конфетку… журналистское расследование… класс! – кричал он, обнимая Андрея и прикладываясь к его лицу серой от усталости, небритой физиономией. – Когда завалили банкира Сычкина о прошлом годе, я локти себе кусал, был в Дубаи. Ленька делал материал, изгадил, как всегда. Ну, держитесь, гаврики, теперь мой звездный час, не поверишь, старик как чуял… отказался от командировки! Молодец, что позвонил. Надо отметить в тесном кругу. Поверишь, с утра не жрамши!

«Вот так, одному горе, другому радость», – вяло подумал Андрей Калмыков, следуя за гостем в комнату.

Коля упал на диван, разбросал руки по спинке, присмотрелся к другу. Спросил: – Ты как, старик, в порядке? Смотришься квело, если честно. Динка бросила?

– Не бросила. Подустал малость, шеф новый проект задумал. Слушай, а этого… как его… – Он намеренно не произнес имени, не смог заставить себя. – Этого политика, лидера, его что, действительно… Смотрел твою передачу. Здорово ты соратника размазал, чуть ли не убийцей выставил, даже жалко стало. Тебе не стыдно?

– Стыдно? Я тебя умоляю! Все они одним мирром мазаны, эти политики! Пауки в банке, не поверишь, старик, сколько грязи и гадости, сожрать друг друга готовы… Деньжищи немереные крутятся… а жадность – не передать! Как рвутся к власти, как обливают помоями идейных врагов, как глотки перегрызают, это же охренеть! А предвыборные обещания! Вы нас только выберите! Нас! А уж мы вас… всех! Видали в гробу. Даже афоризм запустил какой-то остроумец, прочитал тут недавно: больше всего врут перед выборами, сексом и после рыбалки. Никогда бы не пошел в политику, та же проституция. Журналистика – честный и открытый бизнес, что знаю, рассказываю, бью в набат, бужу сознание масс…

– А чего не знаю? – перебил Андрей.

– А чего не знаю, то узнаю, – подхватил Коля. – Журналистское расследование называется, слышал?

– Ты думаешь, его… убили?

– А хрен его знает! – махнул рукой Коля. – Вообще-то не тот калибр, но убивают и за доллар. Теперь зам пойдет в гору, а я знаю, что они не ладили, и Зотов его съел бы в конце концов, крутой мужик был, царствие ему небесное… как говорится, хотя насчет последнего сомневаюсь. Ну да ладно, о покойниках… сам знаешь.

– Но ведь нельзя же так огульно… – начал было Андрей, испытывая странное мучительное чувство тоски и тревоги.

– Почему нельзя? Можно. В наше время все можно. Ладно, успокойся, старик. Есть кое-что, твой покорный слуга нарыл, но об этом пока… молчок! – Он приложил палец к губам и рассмеялся пьяно и счастливо.

– Что именно… нарыл?

– Ага, зацепило! Ты же никогда не интересовался политикой, старик. Нарыл! – Вид у Коли был торжествующий, взгляд неожиданно трезвый. – У меня везде свои люди, маленькие незаметные человечки, которые ничего не упустят из виду, все схватывают, и если попросить хорошенько, с удовольствием поделятся. За наличные.

– А менты… что?

– А что менты? Отрабатывают версии. Они отрабатывают, а я творю! Со мной народ держится раскованнее, сам понимаешь, я из них все вытащу, меня не боятся, меня любят! Я же рупор и будитель масс…

– Возбудитель, – говорит Андрей.

– Можно и так. Виагра для масс. А что, очень даже. Надо будет запустить в обиход. В тебе, Андрейка, заложено творческое начало, я давно говорил…

– И что… же это? – упорствовал Андрей.

– А то, что камера засекла человека, входившего в дом, хотя консьерж клянется, что никого не было.

– Думаешь, врет?

– Черт его знает. Может, уснул на посту. Или опоили чем-нибудь…

– И это все?

– Поверь мне, старичок, это не мало, – снисходительно заметил Коля. – К ним чужие не ходят. Только свои. Отгородились от мира высоким забором, понимаешь, элита. Слово-то какое приличное, а как испоганили. Политическая элита! А морды, морды! Заповедник уродов. Вот если ты со своей вывеской когда-нибудь подашься в политику, старичок, бешеный успех тебе гарантирован. Особенно у слабого пола.

– Человека можно узнать?

– К сожалению, нет. – Коля развел руками. – Не все коту масленица. Видна только спина. В темной куртке, темноволосый, не старый, до сорока, во всяком случае.

– А его семья, политика… где?

– Дети в Англии, как у многих патриотов и радетелей за отечество, жена практически живет на даче. У Зотова на утро была назначена важная встреча, после чего он обещал ей сразу приехать. В десять утра жена стала звонить ему, он не отвечал. Она приехала сама и нашла его в спальне… Смерть наступила предположительно до полуночи накануне, неизвестный вошел в дом в одиннадцать двадцать… Усекаешь?

– То есть, ты думаешь, смерть была… насильственной? – он заставил себя выговорить это слово.

– Явных следов нет, старик, – с сожалением ответил Коля. – Ни беспорядка в квартире, ни сброшенных на пол подушек, ни повреждений на теле. Ни открытых окон и балконных дверей. Замок входной двери не поврежден. Вскрытие не обнаружило яда. Но есть один маленький нюансик… – Коля замолчал, глядя на друга загадочно, интригуя по своему обыкновению.

– Ну? – спросил Андрей нетерпеливо.

– Ага, и тебя забрало. А нюансик следующий – выражение лица покойного, старик. Зотова что-то здорово испугало. Это даже не страх, это ужас. У меня есть фотографии, достали свои люди. – Коля полез во внутренний карман куртки, которую так и не успел снять. Достал конверт, бережно вытащил две фотографии, разложил на журнальном столике. – Смотри!

Лицо человека на фотографиях было искажено судорогой, рот оскален, взгляд устремлен на что-то или кого-то рядом. Он лежал на боку в неестественной, натужной позе, пальцы левой руки скрючены, словно он собирался схватить что-то или защититься, правая – под подушкой. Андрей узнал его, именно таким он видел его… где? Он отвел взгляд, чувствуя подступающую дурноту.

– Видишь, он сунул правую руку под подушку, там был пистолет. – Коля потыкал пальцем в фотографию. – Нет, старик, все не так просто. Человек, проникший в дом во время смерти Зотова, – это не случайное совпадение. Неизвестный в доме, оружие под подушкой, размолвки с замом, жена на даче, страх… Сердце у него, кстати, в пределах нормы, жена говорит, был у врача недели две назад. Давление слегка повышенное, согласно возрасту и занимаемой должности, но ничего угрожающего. Нет, старик, поверь моему длинному носу – он за версту чует вонь жареной тухлятины!

Андрей невольно усмехнулся – нос у Коли был чисто славянский, луковицей.

– Кстати, – вспомнил Коля, – его жена говорит, иконка-то пропала!

– Какая иконка?

– Николая Чудотворца, серебряная, маленькая, стояла на ночном столике. Он с ней не расставался, говорил, талисман. Внук у них Коля, четырех лет, тоже в Англии, между прочим. Они страшно скучали, ждали на лето.

– И это тоже, по-твоему, улика?

– Не знаю, – честно признался Коля, подумав немного. – Вроде не лепится. Но ты не переживай, старик, я что-нибудь придумаю. Красивый штрих намечается, эмоциональный, тайна чувствуется, даже мистика где-то – пропавшая икона. Вроде как свидетель убийства… и исчезла. Читатель любит такие нюансы. Я это обыграю.

– Не буду переживать… – пробормотал Андрей. – Обыграешь, я тебя знаю.

– То-то, старик. А чего это я еще трезвый? Даже странно как-то, – спохватился Коля и потер руки в предвкушении славного вечера в компании друга. – Андрейка, я тебе говорил, что люблю тебя? А знаешь, за что? Ты умеешь слушать! Давай, неси продукт!

Андрей кивнул, соглашаясь. Ухмыльнулся невесело – второй раз за вечер ему признались в любви…

Глава 3

Ведьма

Марго, красотка Марго, роковая женщина, профессиональная ведьма, заглядывая в глаза курице-клиентке своими неистовыми терновыми глазами, проговаривала звучным, низким, сипловатым голосом пошлую белиберду, надоевшую ей до оскомины:

– Вы не знаете себе цены, женщина, вы себе не хозяйка, ради любви вы готовы на ненужные жертвы. Вы отдали ему свое тепло, любовь, деньги…



– И кольцо, – подсказывает клиентка, нервная молодящаяся дамочка с красными пятнами на скулах и тоскливыми глазами неудачницы. – С брюликами, покойный муж подарил.

– И кольцо, – соглашается Марго, сдерживая зевок. – И многое другое. Вы отдали ему свое сердце. Он вас мучает. Он вам неверен. Он вам врет и гуляет от вас. Видный мужчина, – говорит она, переводя взгляд на фотографию чмыря в бейсбольной шапочке.

Клиентка порывисто вздыхает.

– Ничего, – утешает ее Марго. – Прибежит как миленький. Руки будет целовать, в ногах валяться. Я дам вам настойку из тибетских трав, будете подмешивать утром в чай или кофе, пятнадцать капель на стакан. Силы необыкновенной. Но вы должны сами решить…

– Я решила, – шепчет клиентка, прижимая руки к груди. – Беру!

– Но это еще не все, – говорит Марго.

– Что? – пугается клиентка.

– Вы должны кардинально поменять свои стереотипы, – говорит Марго. – Вы должны проявить твердость. Денег не давать, коньяк не покупать.

– А если он уйдет к Зойке?

– Не уйдет. Подсядет на капельки и, считай, готов. Но, имейте в виду, никакой слабины. Видели яйцо?

– Видела, – шепчет клиентка.

– Желток закодирован на вашего сожителя. Поставите под кровать, где голова. За ночь натянет, утром добавьте уксус, две ложки, размешайте и медленно вылейте в раковину. И не смывать водой. Пускай постоит. На ночь повторите опять. И так целую неделю. Вот вам настойка. Да, яйцо не белое, а коричневое. Чем темнее, тем лучше. И не болтун, а свежее. С базара. Первое я вам дам, потом будете покупать сами. Технология та же. Завтра с утра возьмете какую-нибудь его вещь, небольшую, желательно не новую, ну там, галстук или майку, можно носок, свяжете узлом, и под матрац. Сразу бегать перестанет, шагу из дома не сделает.

– А он… – мнется клиентка, испуганно глядя на Марго. – А вдруг он…

– Не бойтесь. Потеряет силу только на посторонних женщин. Сможет только с вами.

Клиентка кивает, вздыхает порывисто. Она сидит напряженная, как струна, сцепив руки, с побелевшим от волнения носом, резким румянцем на скулах, сдерживая противную дрожь в коленках. Кидает беглые взгляды на невзыскательную атрибутику ведьмовского ремесла – хрустальный шар, серебряные чуткие колокольчики, едва слышно звенящие от легчайшего сквознячка, задрапированные черным стены небольшой комнаты. Ветхую рассыпающуюся книгу с пожелтевшими страницами на черном лакированном пюпитре. Ей страшно и стыдно, она никогда не верила в ведьмовскую силу и всякие привороты, но женщина с работы сказала, надо идти. Эта Марго, сказала женщина, самый сильный экстрасенс в городе и белая ведьма, училась в Тибете у монахов-лам, есть диплом. Если Марго возьмется, прибежит твой кобель как миленький. Вон у меня у соседки тоже гулял, а после Марго сидит дома, как пришитый. Даже пить перестал. Она же им всю генетическую кодировку перестраивает.

Марго… Сочная, яркая, хоть и не намазанная. Как глянет своими черными глазищами – мороз по коже. Руки открытые, с ямочками у локтей, с тонкими нежными пальцами, карты так и мелькают. Клиентка оторваться не может от ее рук – создал же Господь такую красоту! Прячет под стол свои, костлявые, с ярким лаком. Похоже, одна живет – клиентка исподтишка разглядывает комнату. Да и в прихожей никаких следов мужика. И вообще скудно как-то, не по деньгам. А ведь очередь стоит, не протолкнешься. Записала по блату та самая, с работы. Сказала, согласилась Марго принять ее в воскресенье, святой день для отдыха. Но подороже.

На плечах Марго черный платок, расписной, крестьянский, в красные и синие розы. Поверх черной блузки, открывающей руки и грудь. На шее – серебряный мальтийский крестик на тонкой цепочке. На перекладине его – круглый сизо-голубой, как голубиный глаз, камешек, вставленный хитро в сквозное отверстие и прихваченный незаметными лапками сверху и снизу. Отчего кажется, что камешек парит в отверстии вопреки законам тяготения.

Брови у Марго сведены в одну линию, низкий голос чуть с хрипотцой. В ней начисто отсутствует базарная суетливость и говорливость коллег по цеху. Она серьезна до мрачности, но не внушает робости. Наоборот, ей сразу веришь. Веришь и в то, что очереди, что сто́ит сеанс таких денег. И вообще, что все будет хорошо. Как она положила руку на фотографию, прикрыла глаза, замерла – только жилка бьется на горле. Аж мороз по коже! Где-то в глубине сознания клиентки шевелится мысль, как бы не навредить беспутному, и вместе с тем азарт какой-то – ату его, паршивца! Будет знать!

Марго нисколько не стыдно. Жить-то надо. А это и не обман вовсе, а надежда. Если бы только эти тетки ее слушались…

– Сколько я вам должна? – спрашивает клиентка.

Марго деловито называет сумму. «Ого!» – отражается на физиономии клиентки. Самый приятный для Марго момент – деньги на бочку.

Женщина уходит, полная надежды, унося с собой пузырек с бесценной тибетской настойкой – зеленый чай и вода из-под крана. Марго потягивается. Обводит взглядом бедноватую обстановку, задерживается на задернутом черными шторами окне. «Что?» – спрашивает громко в пространство. С утра ей муторно. И губы сохнут. Она перебрала все возможные причины слабой скулящей боли в затылке, предвестницы неприятностей. Все чисто. Шестое чувство, боковое зрение, интуиция, инстинкт – все молчит, а боль в затылке настойчиво предупреждает. О чем? И губы сохнут неспроста…

Марго не только умна, но и образованна. Десять лет назад она почти окончила философский факультет педагогического университета. Несмотря на бурную юность. Окончила, не окончила, а диплом получила. Иногда рассуждает с клиентками о смысле жизни. Если попадается не совсем уж безнадежная. Но таких мало. Все больше ходят простецкие, обиженные да битые жизнью, которым кажется, что настойка тибетских трав сработает. Да и откуда взяться другим в их спальном районе? Марго уговаривает себя, что нужно пересидеть, зарыться в ил, прижать ушки. Пока все не уляжется. Пока не уляжется. Если уляжется

А иногда, лежа без сна в чужой постели, в затрапезной бедной спальне, в дешевой квартире, снятой расчетливо и экономно, она думала: «К черту!» Этот не оставит ее в покое, найдет! Дьявол, сатана, выродок… Может, окончить все разом, смыть грех… Но желание жить было таким сильным, надежда внутри билась таким мощным родником, что она всякий раз говорила себе – успею. Туда я всегда успею. Живой он меня все равно не получит. Это было утешением – живой он ее не получит! Этого она и держалась…

Марго подходит к окну, отодвигает штору. Черный джип внизу резко тормозит у подъезда. Другой, словно невзначай, перекрывает выезд со двора. Марго отшатывается, словно ее ударили. Тонкое острое сверло ввинчивается в затылок. Вот оно! Она распахивает дверцу буфета, хватает с верхней полки заранее приготовленный сверток с деньгами. В прихожей сдергивает с вешалки плащ, сбрасывает домашние туфли. Опираясь рукой о стенку, всовывает ноги в сапоги, рвет молнию застежки. Неслышно открывает дверь, выскальзывает на лестничную площадку и, перескакивая через две-три ступеньки, мчится наверх.

Из всхлипывающего разболтанного лифта выскакивают трое странных людей – в черной одежде, с лицами, закрытыми масками, с автоматами. В высоких шнурованных ботинках. Еще трое неслышно поднимаются снизу. Они собираются у двери. Один из них поднимает руку, делая знак остальным. С пятого этажа, шаркая больными ногами, спускается старуха. Люди в черном резко оборачиваются. Старуха испуганно замирает, распластываясь по стене.

Старший взмахивает рукой – проходи, мол, не задерживайся. И старуха послушно тащится вниз, бормоча что-то про лифт, которого не дождешься. Выйдя из подъезда, почти падает на лавочку. Сидит, сгорбленная, низко опустив голову, напоминая кучу тряпья. Двое у подъезда переглядываются. Испугалась бабка?

Звонок пронзительно дребезжит в пустой квартире. Один из боевиков, повинуясь знаку старшего, бежит наверх, перескакивая через несколько ступеней зараз, другой налегает плечом на дверь. Хлипкая дверь, словно только того и ждала, распахивается. Похоже, не была заперта. Двое врываются внутрь, застывая у двери в комнату. Из-за их спин двое других проникают в пустую комнату, поводя стволами. Они перекатываются в пространстве, как волны. Движения их точны и выверены и напоминают балетные па. Люди эти – безликие машины для убийства.

Кухня, гостиная, спальня. Большая обшарпанная квартира имеет нежилой вид. Здесь пахнет пустотой. Пустотой и пылью. Давно не мытыми полами. Мебели почти нет, в облезшем буфете – разнокалиберные чашки и несколько стаканов. В спальне – аккуратно застеленная скромным покрывалом кровать. Настольная лампа на прикроватной тумбочке. Под лампочкой – раскрытая книга обложкой кверху. На обложке красотка бьется в руках маньяка. Детектив.

Комната для сеансов, затянутая черной тканью, выглядит убого в ярком дневном свете – один из непрошеных гостей сорвал с окна черную штору, подняв при этом столб пыли. Окно не открывалось целую вечность – между рамами мумии ночных бабочек и мух. Тревожно звенят и покачиваются на сквозняке забытые серебряные колокольчики. Словно предупреждают об опасности. Таинственно сверкает сине-зелеными бликами забытый хрустальный шар, подвешенный на нитке к люстре. Медленно поворачивается вокруг ниточной оси. Шар, равно как и люстру, не мешало бы хорошенько вымыть.

Человек с треском распахивает окно, свешивается вниз. Окидывает взглядом пустой двор, черный джип у подъезда, черный джип у выхода со двора, двое у подъезда курят. Выхватывает старуху на лавочке, ту самую, которая спускалась с верхних этажей. Испугалась, старая, сидит, отдыхает. Словно почувствовав его взгляд, старуха поднимает голову. Лицо ее закрыто платком, большим крестьянским платком в синие и красные розы…

В квартире ни души, лишь гуляют сквозняки, выметая пыль из углов, да еще эхо прорезалось. Шаги людей в черном, легкие, как шаги хищников, эхо повторяет и усиливает, создавая странный акустический эффект, от которого у нормального человека мороз продрал бы по коже и немедленно появилось желание убраться подальше.

Чайник на плите еще теплый. Мусорное ведро пусто. Посуда вымыта. Кухонное полотенце, аккуратно сложенное – справа от раковины. Ящики и полки дешевой кухонной мебели полупусты – какая-то разнокалиберная щербатая посуда. Капает кран. Постукивает дробно раскрытая форточка, отзываясь на порывы весеннего ветра. На окне раскинулся спрутом пыльный столетник – мощные зеленые колючие стебли в светлую крапинку.

В кладовке – коробки и старый хлам, пахнущий тленом. Похоже, сюда давно никто не заглядывал.

Они собираются в прихожей. Один тычет дулом автомата в одежду, висящую на вешалке. Повинуясь знаку старшего, выходят. Бесшумно скатываются с лестницы.

– Где бабка? – спрашивает старший уже на улице.

– Только что была здесь, – удивляется стоящий у подъезда. – Сидела вот тут. – Он показывает рукой.

Скамейка пуста…


В машине старший надевает наушники, выстукивает позывные:

– Докладывает «Куница». Объект не найден. Разрешите…

Он умолкает и слушает ответ. Глаза его делаются белыми от бешенства. Боевики сидят молча, смотрят в сторону, сочувствуют командиру.

Глава 4

Рыцарь на распутье

Юлий Величко, Юлик для знакомых девочек, Юлька для приятелей, Гай Юлий для подруг-интеллектуалок. Еще уважительное Юлик-банкир – для знающих, своих, подельщиков. Он шел по парку куда глаза глядят, тяжело и косолапо ступая по лужам здоровенными ботинками, глубоко сунув руки в карманы длинного, до пят кашемирового пальто с громадными плечами. Крупный, импозантный, с обрюзгшим недовольным лицом, Юлий рассекал – другого слова и не подберешь – по парковым аллеям чуть не с самого утра. Ходил, как слепая лошадь по кругу, наматывая расстояния, не видя ничего вокруг, уставясь себе под ноги, но и там, под ногами, не замечая ни луж, ни грязного нерастаявшего еще снега.

И только когда упал на облезшую скамейку, почувствовал, как устал. Гудели ноги, ломило поясницу, даже плечи ныли – Юлий не привык ходить пешком. Полулежал с закрытыми глазами, отходил. Даже задремал. И мысль невнятная мелькнула, уже не впервые, что ничего не надо. Ничего. И идти некуда. И делать нечего. Приехали на конечную. Все обрыдло. Даже жрать не хочется, хотя утром выпил Юлий чашку кофе без ничего, а теперь уже перевалило за полдень. И водки не хочется, хотя все в нем всегда радостно оживало при мысли о запотевшем стопарике и белых маринованных грибочках. И погода серенькая, нехолодная, землей пахнет. От сырого запаха земли стало его подташнивать, и вспомнилось, как хоронил мать. Год назад, тоже весной. В такой же серенький день. Он еще подумал тогда, что хоть не так обидно, не то, если бы день был яркий и солнечный.

Мать звали Александра Величко, и была она хрупкой, поразительно красивой женщиной с зелеными глазами. Красивой даже в свои семьдесят с гаком. Оба Водолеи, мать и сын, но она, оправдывая свое мужское имя, была жестче и сильнее расслабленного ленивого Юлия с его бабским именем. Как над ним потешались в школе, и в этом было не только неприятие его имени, но и классовый протест, не осознанный в силу возраста, против его барственности, высокомерия, карманных денег, больших по тем временам.

Мать его была балериной в ранней молодости и до самого конца сохраняла подвижность и гибкость, а жизнь свою загнала в железные рамки – гимнастика по утрам, овсянка на завтрак, травяной чай без сахара, долгие прогулки в дождь и ведро – по пять километров ежедневно, массаж, витамины, девятичасовой сон.

«Ты – Величко! – говорила мать. – Должен соответствовать!»

Юлий соответствовал. Были в нем с ранних лет такие вальяжность и солидность, что учителя стеснялись ставить ему двойки, а натягивали тройки и даже четверки. Учился он плохо. Было ему неинтересно учиться. Ему было интереснее зарабатывать деньги. Не на стройке, разумеется. В картишки поигрывал, и в своей возрастной категории, а вскоре и среди мужичков постарше, не было ему равных. Знакомства водил с фарцой, сутенерами и шулерами – факт, который позабавил бы мать и удивил учителей, доведись им узнать об этом. Но учителям было по барабану, лишь бы сидел тихо. А у матери никогда не было времени. Юлик узнал об изнанке жизни достаточно рано, но у него хватило ума понять, что козырять этим не следует. И женщин познал раньше одноклассников – только ухмылялся внутренне, слушая пацанские их россказни о каких-то мифических бабах. И врать умел убедительно, и шельмовать в карты, и лоха развести при случае на фальшивых лейблах ширпотреба. Его породистое лицо, дорогая одежда и правильная речь внушали доверие, и он этим пользовался на полную катушку. С легкостью необыкновенной он переходил с полублатного, пересыпанного матами, на вполне приличный язык, и везло ему по жизни больше, чем жуликоватым сотоварищам. И во всяких злачных местах, подпольных притонах и казино принимаем он был за своего.

Когда начались смутные времена, когда поперли, как грибы-поганки, сомнительные кооперативы, банки, разномастные СП, Юлий не остался в стороне. Пошел по банковскому делу. Не один, разумеется, а с понимающими людьми. Рыба в мутной воде водилась не очень большая, но ее было много. А с мира по нитке… сами понимаете. Привлеченный крупным процентом, лох рванулся продавать квартиры и дачи в призрачной надежде заработать. Плюс умелая реклама – радио и телевидение расстарались. Рассказы очевидцев, интервью с косноязычными, заикающимися от счастья везунчиками. Непуганый лох наперегонки рванул в сети. Ночами стоял под банком, сжимая кровные в потных ручонках, шумел, что надо по справедливости, что не имеют права, требовал доступа в элитный банковский клуб. Даже страшно выговорить, сколько обломилось тогда Юлию. И кликуху уважительную припаяли «Банкир». Юлик-банкир.

Знала ли мать, чем промышляет ее сын, как он зарабатывает себе на хлеб – большой вопрос. Денег у нее он не просил, квартиру отдельную в центре города купил, одну, потом другую, звонил часто – любил мать. Заходил в гости, когда бывал в родном городе, всегда предварительно позвонив. С цветами и шампанским, как к любовнице.

Юлий мог не видеть мать по полгода, твердо зная, что у нее все в порядке. А если чуть прихворнет, то лучшие врачи к ее услугам. Ничего страшного. Он бы очень удивился, если бы кто-то сказал ему, тот же астролог, например, что он подспудно верит в то, что мать – его талисман, маскот, тотем, семейный божок, который защитит и обережет, когда приведут судьба и Господь. Неосознанно, подспудно, инстинктом верил, а не сознавал разумом. Разумом он верил только в себя и наличные. Мать восхищала его, и, вспоминая, что нужно позвонить, он неизменно ухмылялся любовно и бормотал: «Александра ты моя Величко».

И вдруг она умерла. Во сне. Тромб оторвался, и остановилось сердце. В ее смерти была противоестественность, поразившая его. Его поразила несправедливость судьбы – она умерла, имея все, а какой-нибудь грязный голодный оборванец, ночующий в подвале, тащится по жизни и не собирается… туда. Господи, почему? Или нами руководят слепцы? Смотрят сверху безглазыми лицами и тычут наугад пальцем. И не спасают ни деньги, ни связи. И получается, нет смысла…

…В театральном фойе было тесно от толп народа, прощавшегося с Александрой Величко, море цветов было, музыка, речи, из которых он с некоторым удивлением узнал, что мать была гордостью столичной сцены (когда же это, подумал он), членом каких-то женских организаций, кому-то помогала, сидела в президиуме, добивалась благ для неимущих и многодетных, используя свои связи и популярность. Он ухмыльнулся тогда – образ матери с изумрудами в ушах и на шее никак не вязался с неимущими…

Ему пожимали руки, просили крепиться, убеждали, что мать была необыкновенным человеком, а ему казалось, что она только притворяется мертвой, а на самом деле все слышит, и сейчас заломит бровь и подмигнет ему зеленым смеющимся глазом, и губы шевельнутся незаметно, и скажет она только ему, чтобы никто не слышал: «Выше нос, Юлька! Помни, ты – Величко!»

Он как-то сразу сдал после ее смерти. Отошел от бизнеса, крутизны поубавилось. Женщины перестали волновать. Все обрыдло. Кризис среднего возраста, климакс и депрессия – все, как описано в учебнике.


Он полулежал на скамейке, тяжелый, обрюзгший, в шикарном пальто, дорогие перчатки брошены небрежно рядом, печать богемы на личности – длинные с проседью черные волосы, массивное квадратное лицо, набрякшие веки, чувственный рот. Кремовый, сырого шелка длинный шарф – вокруг шеи в три ряда. Заслуженный деятель искусств, не иначе, красивый еще мужик в летах, режиссер, обдумывающий в спокойном месте очередное судьбоносное произведение – фильм, пьесу, мемуары. Никому и в голову не придет, что сидящий на скамейке человек – профессиональный картежник, шулер высокого полета, аферист, делающий деньги из воздуха и на ровном месте, гастролирующий по столицам близкого и дальнего зарубежья. Человек аморальный, жестокий и подлый. Человек, полный дурного азарта, в совершенстве постигший постыдное ремесло обмана и ограбления ближнего. Для которого главное в жизни деньги, первоклассные еда, питье, одежда и женщины.

Ранняя, холодная еще весна, в беспощадном ее свете – толстый, старый, облезший, как и эта скамейка, бонвиван. Растекся по сиденью, по ребристой жесткой спинке, и чувствует, как выдавливаются из него по каплям жадность и радость жизни. Вернее, жалкие остатки и отголоски былых радости и жадности, и ничего уже не хочется. Вставать со скамейки не хочется. Идти домой не хочется. Ничего не хочется. «Помереть бы к чертовой матери, – подумал Юлий. – Интересно, когда найдут?» Он представил себе, как его, мертвого, грабит случайное жулье – деловито обшаривает карманы, опустошает портмоне, сдирает с пальца старинный перстень с сердоликовой печаткой, рвет нетерпеливо и жадно платиновые часы. При виде ключа от квартиры и документов радостно прищелкивает языком – ну, лох, попал! Следующий шаг – отправиться по адресу. Лично он так бы и сделал, если бы пришлось. Тьфу!

И впервые Юлий взглянул на себя отстраненно, со стороны, как никто другой, зная про себя все. И увидел как в зеркале отвратительного пожилого пошлого самца с неопрятной седой порослью на жирной груди и внизу, глубокой бессмысленной дырой пупка, с отвисшими брыластыми закрылками и брюхом, с острым бледным задом. Пьяницу. Обжору. Бабника. Вора. Он всматривался в воображаемое зеркало и думал, почему красивые юношеские лица в старости превращаются в обрюзгшие бабьи морды?

Под закрытыми глазами – жжение. Неужели слеза прорезалась? В монастырь, что ли, податься? Грехи отмаливать? Может, и хватит времени отмолить, нет на нем крови. Явной нет…

…Кажется, он все-таки заплакал. Слеза выкатилась из правого глаза, пробежала по небритой щеке, обожгла холодом. И глаз задергался нервически. И горло перехватило спазмом. «Вот сейчас… – подумал он невнятно, – оторвется… тромб, и кранты! Как и не было! Неужели… время?»

Чуткий, как и все представители его профессии, он тем не менее не сразу почувствовал, что рядом кто-то есть. Вздрогнул и открыл глаза, испытывая скорее бешенство оттого, что застукали в минуту слабости. Рядом сидела женщина в черном. С закрытыми глазами. Сгорбившись под черным крестьянским платком в красные и синие розы. Сложив безвольные руки на коленях. Он рассматривал ее без любопытства, думая, что беженка с юга или цыганка, сейчас начнет клянчить на жизнь. Подсела к нему, а скамеек пустых полно. Глаза закрыла, физию скорчила, на жалость ловит, думает, разведет лоха. Не на того нарвалась, тварь. Все они… Интересно, сколько она так просидит?

Минут через пять он забеспокоился. Спит? Или… померла? Еще через пять минут не выдержал, потрогал женщину за плечо. Она открыла глаза, посмотрела мимо него, поднялась со скамейки и пошла себе. Юлий опешил. Смотрел ей вслед – высокая, статная, под крестьянским платком, она шла походкой усталого человека, и он почувствовал, что идти ей некуда. Не отдавая себе отчета, он поднялся со скамейки. Постоял, раздумывая, испытывая странную раздвоенность – трезвая половина его личности требовала упасть назад на скамейку и не делать глупостей, не лезть неизвестно куда. От таких неприкаянных одни неприятности. Другая – чужеродная, неизвестно откуда взявшаяся, похоже, только что народившаяся в муках, взяла за шиворот и толкнула вслед.

– Эй! – сказал он ей в спину. – Послушай!

Она не остановилась, хотя не могла не слышать. Злясь на себя за дурацкий порыв, Юлий поспешил ей вслед. Догнал, схватил за руку. Она отшатнулась, не издав ни звука. Пристально смотрела ему в глаза своими длинными черными глазами. «Персидскими», – подумал он, подпадая под странную их магию. Она высвободила руку, продолжая смотреть на него. А он впервые в жизни не знал, что сказать. Стоял дурак дураком. Она вдруг протянула руку и погладила его по колючей щеке. Он дернулся как от удара.

– Все проходит, – вдруг сказала она. Голос был низкий, сиплый. – Просто нужно понять и принять. Все проходит.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

Она пожала плечами, кривовато усмехаясь:

– Пошли.

– Куда? – спросил он по-дурацки.

– Домой.

Глава 5

Поиски смысла

Андрей Калмыков слегка лукавил, говоря или, вернее, умалчивая о себе. Но с другой стороны, Дива не очень и настаивала – им всегда не хватало времени. Ему иногда приходило в голову, что необыкновенная эта женщина любит его не только как любовница, но и, не имея детей, как мать. Да и разница в возрасте сказывалась – около пятнадцати беспощадных лет.

Дива была красива зрелой и смелой красотой, и характер у нее был размашист и резок, с купеческой удалью. Такие характеры по старой памяти считаются мужскими; вот ведь как – мужчин с таким характером поискать, а память осталась. Стереотип остался. Наверное, этим она привлекла скучного, вечно занятого бизнесмена Михаила Руге, к которому однажды нанялась переводчицей. Высокая, легкая как королевская яхта, с копной светлых волос и синими глазами – женщина с глянцевитой обложки дорогого журнала. Да еще наделенная головой в придачу. У Андрея Калмыкова при виде подруги лицо тоже делалось удивленным и даже глупым – как и Руге, он никак не мог привыкнуть, что такая женщина нашла его привлекательным. И приходит почти каждый вечер, нагруженная пакетами с едой и подарками. Он тоже делал ей подарки – она хохотали до слез при виде розовых тапочек с заячьими мордами и длинными ушами и ни за что не хотела снимать их даже в постели. А желтый шарфик повязала бантом на шею и расхаживала нагишом, заглядываясь на себя в зеркало серванта. А зеленым махровым халатом гигантского размера она накрыла их обоих и радостно закричала, что они в палатке в турпоходе и сейчас пойдет дождь. Дело происходило в ванной комнате, и она действительно открутила холодный душ. Зеленый халат облепил их обоих, они запутались, вода делалась все холоднее. Дива визжала и захлебывалась от хохота. Он стоял под ледяными струями молча, покорно, крепко прижимая ее к себе, и был счастлив.

– Да в кого же ты такой удался? – спрашивала она, лаская его. – Такой теленок, такая лапочка, такое чудо? Такой несовременный? В маму? В отца? Немедленно расскажи мне о себе.


…Однажды Дива пришла в его кабинет и высокомерно приказала отвезти ее домой. Руге не было, а она обедала тут недалеко, и теперь не может вести машину. Она швырнула ему ключи от своего «БМВ», он не поймал их. Ключи, оглушительно звякнув, упали, и он ползал по полу, разыскивая их. Она возвышалась над ним, молча ожидая, и он заметил, что у нее красивые тонкие лодыжки и изумительные туфли на высоких каблуках. Недолго думая, Андрей схватил ее за ногу и сдернул туфлю. Мгновенный порыв, чувство, а не разум – захотелось, и все! Она вскрикнула, взмахнула руками и, не удержавшись, с размаху уселась на пол рядом с ним. И тут же залепила ему пощечину. Залепила от души, с неженской силой. А он смотрел на нее, любуясь. О крутом нраве жены шефа ходили легенды, а также о его ветвистых рогах. Дива вдруг взяла его голову в ладони и поцеловала долгим поцелуем в губы. От нее пахло вином, он чувствовал ее язык и горячее дыхание.

Он поднялся с пола и помог ей встать. Она закинула руки ему на шею, снова впилась ртом в его рот. Сбросила вторую туфлю. Стояла босиком, привстав на цыпочки. Он осторожно разнял ее руки…

В ней было намешано всего, и смелости ей было не занимать. Она привыкла делать то, что хотела, не стесняясь ни мест, ни обстоятельств. Из офиса она вышла босиком под изумленные взгляды служащих. Он нес ее туфли. В машине снова попыталась поцеловать его, рука ее легла на его бедро, поползла выше. Он невольно рассмеялся и отодвинул ее, пробормотав, что ему щекотно.

– Поехали к тебе, – произнесла она хрипло. – На работу можешь сегодня не возвращаться.

Он отвез ее домой. Она выругалась. Он бросил ключ на сиденье, захлопнул дверцу и ушел. Когда он вернулся на работу, физиономии коллег вытянулись от удивления, на них читался немой вопрос. Он пожал плечами и сказал, что все в порядке. Мадам доставлена в целости и сохранности, сдана на руки прислуге.

– Идиот! – в сердцах бросил коллега, программер Игорек. – Такой шанс упустил! Говорят, огонь, а не баба. И любит мужиков помоложе.

…Она пришла к нему спустя два дня, поздно вечером. Он открыл дверь, посторонился, впуская ее. Она вошла, с любопытством огляделась. Сбросила норковый жакет. Выжидательно взглянула…


…Его поражала ее ненасытность. Иногда он думал, что из таких женщин во все века получались куртизанки. Наверное, Мессалина была такой. Иродиада. Далила. А он был… обыкновенным. Дива многому его научила. Оказывается, физическая близость была не только потребностью, после которой хочется есть и спать, а настоящим искусством. «Не торопись, – говорила она хрипло. – Не спеши, остановись… Почувствуй меня… смотри мне в глаза… поцелуй меня… прижми меня крепче… прижмись крепче… вот так!»

Она визжала и рычала, извивалась змеей, впиваясь в него когтями и зубами. Простыни и подушки летели на пол. «Ну, закричи! Не молчи! – задыхаясь, требовала она. – Скажи что-нибудь! Ну! Говори! Выругайся! Скажи, что я дрянь! Стерва! Шлюха!»

«Я люблю тебя, – шептал он ей в ухо. – Я готов подохнуть за тебя!»

Она вскрикивала, выгибалась дугой, прижимала его к себе так, что у обоих перехватывало дыхание, замирала на миг и… падала замертво, разбросав руки, освобождая его…


…Андрей не знал ни матери, ни отца. Человек, давший ему фамилию – Калмыков Алексей Петрович, – был участковым милиционером, который нашел его в подвале какого-то дома на окраине – маленького, тощего, перепуганного человечка лет пяти или шести. Он молчал, избегал смотреть в глаза, жадно и много ел. Был оборван, грязен и вшив. При малейшей опасности закрывал голову руками и скручивался в комок, стараясь стать незаметным. «Психическая неполноценность, потеря речи, возможно, в результате пережитого шока, – сказала детский психолог, женщина жесткая и беспощадная, ставя на нем крест. – Вряд ли оправится». Если бы не Калмыков, загремел бы он в спецдетдом, да так и сгинул бы там. Неизвестно, что заставило участкового принять участие в устройстве судьбы найденыша. В итоге попал он в обыкновенный детдом и выжил.

Свое первое слово он выговорил три месяца спустя – «Андрей». Так и получился Андрей Калмыков. Андрей Алексеевич Калмыков. Он начал говорить, но рассказать о себе не смог ничего. Помнил реку, мост, под которым жил какое-то время, большую желтую собаку, которая спала, привалившись к его боку, грея его. Он все время рисовал эту собаку простым карандашом, а еще других непонятных животных и человечков. Мальчика и девочку. И еще квадраты, бессмысленные черточки и кружки… космическую ракету в… клетке. Никогда цветными карандашами, а только простым, и рисунки получались мрачными, черно-белыми, какими-то недетскими.

Когда он уходил из детдома, поступив в политехнический университет, директор подарил ему папку с его детскими рисунками. Он рассматривал их, не узнавая – ничего в нем не дрогнуло. Он не помнил собаку под мостом, он не помнил, кто были нарисованные им мальчик и девочка. Мальчик с размытым лицом, девочка с косичками, в платьице, с длинными тонкими ножками. Брат? Сестра?

Он любил математику, схватывал все на лету. Цифры и числа казались ему выразительнее слов. Директор детского дома присматривался к нему, поощряя и развивая проявившуюся внезапно склонность, радовался, что парень, кажется, нашел себя. Для занятий математикой не нужна общительность, которой тот не обладал, ни живость не нужна, ни умение говорить долго и красиво. Мальчик нравился ему, и он беспокоился за него. Андрей был молчалив, тих и покорен. Его даже не били старшие мальчики, хотя он идеально подходил на роль жертвы. Директор детдома так и не решил для себя, все ли в порядке с психикой у его воспитанника, что-то настораживало его – удивительная мягкость, ласковость и покорность мальчика. К Андрею не приставала грязь, которой было полно в детдоме, ни ругань, ни хамство, ни жестокость старших детей. Уборщица Настя, пьяница и матерщинница, как-то назвала мальчика святым. То ли в шутку, то ли всерьез. Прозвище приклеилось с ходу, а директор вдруг с облегчением почувствовал, что это именно то слово, которое он сам так долго искал. Святой Андрей. Вроде и с насмешкой, ан нет. А Настя убеждала всех, что рядом с мальчиком ей спокойно и благостно. Она дошла до того, что норовила потрогать его за руку, взять за плечо, погладить по голове. Приносила из дома то пирожок, то котлетку, подкармливала, жалела. Директор выговорил ей за распространение глупых слухов и обозвал кликушей. Настя приняла выговор на удивление спокойно, не выругавшись по обыкновению, только упрямо поджала губы.

В папке с рисунками хранился выцветший фантик от конфеты. Андрей не помнил, как к нему попала конфета, а может, и конфеты-то не было, а только одна жалкая бумажка, подобранная на тротуаре и сохраненная как сокровище в кармане курточки. Он смотрел на красный фантик от дешевой карамельки, грязный, вылинявший, с едва различимым названием – «Ореховая», с едва читаемым, стертым названием кондитерской фабрики. Город, где находилась фабрика, была единственной зацепкой, говорившей о его прошлом. Хотя, скорее всего, фантик ни о чем таком не говорил – конфеты этой фабрики могли продаваться где угодно. В городе, правда, была река, а следовательно, и мост, что тоже ни о чем не говорило. Мало ли рек и мостов в природе?

Забытая папка свалилась на голову Андрею, когда он доставал с антресолей лыжные ботинки. Он отправлялся с Дивой кататься на лыжах на лесную турбазу и очень спешил. Бросил папку на стол и не сразу вспомнил, что это, когда вернулся. Сидел, рассматривал свои детские рисунки. Неумелые, кривоватые, но с удивительной настойчивостью повторяющие одних и тех же персонажей: мальчика с размытым лицом и девочку с длинными ножками; большую собаку; каких-то мелких животных. И выведенные старательно кружочки, квадратики – кубики, и гибкие плети растений, похожих на лианы. И что-то вроде ракеты – обтекаемый узкий корпус и острый верх, помещенной в клетку с частым переплетом. И ни малейшего отклика, ни малейшего отзыва в памяти. Ничего не дрогнуло в нем, ничего не царапнуло. Он повертел в руках линялый фантик, задумался, бессмысленно глядя в пространство перед собой, и вдруг черно-белая неяркая картинка мелькнула – дождь, холодно, он подбирает с тротуара мокрую конфету, обдирает липкую бумажку и сует в рот. Тут же выплевывает, откусывает кусочек и протягивает на ладошке большой худой желтой собаке. Собака осторожно берет конфету теплыми шершавыми губами…

Андрей поднес к глазам правую руку – чувство мокрого и липкого на ладони было столь явным, что ему стало не по себе.


То, что он сделал потом, было не самым умным из его поступков. Все знают, что иногда лучше не ворошить прошлое. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов, сказал не самый глупый на земле человек. Дива с мужем уехала в Швейцарию, иначе бы он так и не решился исполнить задуманное.


…Он шел по улицам старого города, название которого стояло на конфетном фантике, прислушиваясь к своим ощущениям, полный ожидания, что вот-вот откроется некая истина, завеса приподнимется, и он вспомнит, что было до… До того, как его нашел участковый Калмыков. Ведь где-то он жил все это время, с кем-то, люди были вокруг, родители были. Наверное, были. Он помнил себя с того самого момента, как немолодой дядька в милицейской форме поймал его за руку и поволок за собой. Из куцего жизненного опыта он знал, что встреча с человеком в форме не сулит ничего хорошего, и попытался вырваться, но дядька держал крепко. Он до сих пор помнит свои ужас и тоску…

Город был ему незнаком. Кондитерская фабрика давно закрылась. Старый мост выглядел как после пожара. Тусклый, грязный пригород раскинулся вокруг. Он шел по улице с разбитым асфальтом, оглядываясь в поисках такси. И вдруг увидел в глубине двора, среди ободранных трущоб терем с темно-красной черепичной крышей, каминной трубой и ажурным коньком и понял, что знает его.

Двухэтажный терем из сказки прятался за однообразными и унылыми пятиэтажками, он был неуместен и чужероден здесь, он напоминал опустившегося аристократа среди босяков. Андрей подошел ближе. Синяя стеклянная вывеска сообщала, что это было общежитие музыкального училища. Он вошел в длинный узкий коридор с давно не мытыми скрипучими деревянными полами. Из-за многочисленных дверей доносились звуки голосов, музыки, радио. За одной кто-то старательно дул в трубу, извлекая пронзительные звуки. Из-за другой доносились фальшивые звуки дудочки. Он уверенно шел в конец коридора к последней двери. Это было то самое место…

Он постучал. Ему никто не ответил. Он постучал в соседнюю дверь. Всклокоченный парень вырос на пороге, взглянул вопросительно. Андрей спросил, кто живет в соседней квартире. Никто, ответил парень. Тетя Паша померла месяц назад, и с тех пор пустует. Говорят, драка идет за жилплощадь. А кто такая тетя Паша, спросил Андрей. Да никто, одинокая старуха, ответил парень. Доживала себе спокойно, да и померла. А родственники? Никого не видел, ответил он. И на похоронах никого не было, только соседи. А вы кто, наследник? Нет, ответил Андрей, я жил здесь когда-то. «Вы не могли бы… – он замялся. Достал бумажник, протянул парню пару купюр. – Я хотел бы посмотреть».

– Сейчас, – сказал тот и скрылся в своей комнате. Вернулся через минуту со связкой ключей. Он пробовал ключи один за другим. Андрей молча стоял рядом, ничему не удивляясь. Подошел четвертый.

Он вошел. Затхлый нежилой запах ударил в нос. В бедной комнате было полутемно – арочное узкое окно и частый переплет рам неясно угадывались под жалкой, потерявшей цвет, наглухо задернутой занавеской.

…Ребенок сидел на полу и рисовал окно, похожее на ракету. Это было окно, а не ракета. И клетки не было, а был частый переплет рам. Андрей явственно видел этого ребенка – маленького, напуганного, рисующего на листке бумаги окно – самое светлое пятно в полутемной комнате. Листок бумаги лежит на полу. Окно, задернутое наглухо темной шторой, едва угадывается. За окном – свобода и свет. Ребенок не один – в комнате двое других детей, мальчик и девочка. Дети знают, что нельзя шуметь и разговаривать можно только шепотом. Что скоро придет… кто? Придет друг. И все будет хорошо. Шаги за дверью заставляют их замереть и прислушаться. Они смотрят друг на друга. Девочка прикладывает палец к губам и отрицательно качает головой…

…Старая табуретка заскрипела под ним. Он открыл глаза. Ему было не по себе. Тяжесть в затылке перерастала в глухую боль. В висках ломило. Он вдруг вспомнил, что такое же гнетущее чувство и боль он испытывал после ночных кошмаров в детдоме. Ребята звали его припадочный. Он просыпался среди ночи, задыхаясь, мокрый от пота, полный ужаса. От сна в памяти ничего не оставалось, только тоска, тревога и страх. Лет примерно с двенадцати ночные кошмары перестали его мучить, и он напрочь забыл о них. А сейчас вспомнил – жалкая комната неизвестной тети Паши сдвинула пласт памяти где-то в глубинах сознания, и воспоминание вынырнуло на поверхность.

…Он кружил по пригороду, как охотничья собака, взявшая след. Надеялся на счастливый случай. И не ошибся. Тощий неопрятный старик с палкой, который шел навстречу, был ему определенно знаком…

Глава 6

Дурные сны

Детей было четверо. Четверо детей, никогда не видевших сверстников, знающих только друг друга и пятерых взрослых – Отца, Доктора, Учителя, Сторожа и Хозяйку. Трое мальчиков – Андрей, Петр и Павел, и девочка – Мария. Мальчиков различали только по светлым пятнам, кусочкам тела без пигмента, продолговатым, размером с маленькую фасолину, едва заметным. У Андрея на правой щеке, у Петра над правым ухом, под волосами, у Павла – в ямке между ключицами. Мария же была без изъяна. В единственном экземпляре, как шутил Отец. Штучная работа.

Дети играли в длинных коридорах Центра, кричали, прятались, гонялись друг за другом, ни разу не встретив ни единой живой души. Эхо подхватывало их звонкие голоса и уносило прочь.

Учитель учил их математике и логике, тренировал память и играл во всякие игры. Например, он разводил их по комнатам без окон, где стояли разные приборы с бегающими стрелками, надевал на них шлемы с проводками, раздавал карточки с разноцветными геометрическими фигурами – треугольниками, кругами, квадратами – и говорил: «А теперь играем в карточки». Игра заключалась в мысленной передаче изображения, что требовало сосредоточенности и внимания. Свет в комнате был приглушен, стояла полная тишина, только чуть шуршала, выползая из самописцев, широкая лента графленой бумаги с размашистой маятниковой записью. Пары менялись на каждом сеансе. Иногда Андрей «работал» с Петром, а Павел с Марией. Потом наоборот – Петр с Марией, а Павел с Андреем.

Иногда они засыпали в тубах – продолговатых металлических камерах – и видели сны. Проснувшись, они не помнили ничего, лишь чувство оставалось – тревоги, беспокойства и страха, которое вскоре проходило. А метры графленой бумаги передавались в лабораторию, где их изучали десятки операторов, не имеющих ни малейшего представления о том, чей мозг передал информацию, записанную аппаратами.

Иногда искали спрятанный предмет – книжку с картинками, игрушечный автомобиль или кубики. Предмет нужно было сначала увидеть «в голове» и протянуть к нему ниточку. Это было самым сложным – протянуть ниточку. Она часто тянулась не туда, а то и вовсе исчезала. Учитель был терпелив. «Красный кубик и тонкая красная ниточка, – повторял тихим голосом, а они сидели перед ним, как воробьи на ветке, прочно уставясь ему в глаза. – Увидели? Он спрятан в «доме», к нему ведет красная ниточка… тонкая красная ниточка… красный кубик…»

У Марии получалось лучше всех. Андрей кивал – молодец, Мария! Петр искренне радовался и удивлялся. Павел сердился, вырывал кубик из рук Марии, бросал на пол…

Доктор проверял их каждые три дня – сердце, пульс, температура, рефлексы, энцефалограмма. Доктор был старый, толстый, с седыми усами.

– Как жизнь апостольская? – приветствовал он детей.

Андрей спросил как-то:

– Что такое «апостольская жизнь»?

Доктор засмеялся и ответил загадочно:

– Безгрешная значит.

– Что такое «безгрешная»? – спросил Андрей. – Что такое грех?

И доктор ответил неожиданно серьезно:

– То, что делает человека человеком.

– А мы разве не люди? – спросил Андрей.

– Люди, конечно, – ответил доктор. – Самые замечательные люди на свете!

Хозяйка следила за их постелями и одеждой. Она привозила тележки с едой, накрывала стол. Стояла молча и смотрела, как они ели. И было в ее лице что-то такое… Как-то Петр дотронулся до ее руки, случайно прикоснулся, потянувшись за хлебом, и она резко отдернула руку. Тут же побагровела, засуетилась, подкладывая в тарелки новые куски. Она так расстроилась, что едва не плакала.

Отец приходил почти каждый день. Гладил по голове, рассматривал рисунки и тетрадки с задачками. Сажал Марию себе на колени. Расспрашивал, что делали и что нового в «школе». Они липли к нему, прижимались, как щенки, выпрашивающие ласку. От Отца исходили флюиды любви и тепла. У него были большие ласковые руки и родной голос.

Андрей, спокойный, рассудительный, справедливый, был лидером. Как-то само так получилось. Петр был добрым и мягким, а еще клоуном и весельчаком. Павел злился и ревновал к Отцу, Учителю и даже Сторожу, здоровому угрюмому мужику, который сопровождал их всегда и везде – к Доктору, в классные комнаты, в сад, где были цветы и деревья. Высокая стена отделяла сад от остального мира.

Мария умела «подсматривать» мысли.

Они были неразлучны. Они были одним целым. Они были горошинами из одного стручка.


…Он проснулся среди ночи, словно его толкнули. Он не помнил, что ему снилось. Отбросил одеяло, перевернулся на спину, стараясь выровнять дыхание. Положил руку на грудь – сердце колотилось бешено, ухая и проваливаясь в пустоту. Ему казалось, еще миг – и сердце пробьет грудную клетку и выскочит наружу. Что же это было? Что-то страшное. Боль, отчаяние, страх. Неясные тени, неясные голоса. Он попытался вспомнить, что ему снилось, но сон уже канул, растворился без следа, оставив неприятный осадок. Такие же сны он видел в детстве, а проснувшись, так же не помнил ничего. Только чувство безнадежности оставалось…

* * *

…Зал был полон, сдержанно гудел. Слух выхватывал отдельные «островные» звуки – неожиданно звонкий женский смех, громкий возглас. Программа называлась «Калейдоскоп» и была чем-то средним между гипнотическим сеансом и цирком. Если честно, на калейдоскоп они не тянули – не хватало красок и пестроты, но руководитель коллектива считал, что слово это радостное и отвечает их задаче – дарить радость.

– Ага, и сеять разумное, доброе, вечное, – саркастически отзывался чтец Данило Галицкий. – Не приживаются у нас эти семена, Карлуша. Эксперимент великого двадцатого века закончился кровью и беспределом. Наш народ – джинн, которого нельзя выпускать из бутылки. – Данило, философ, поднимал назидательно палец. Хмурился и говорил задумчиво, удивляясь: – Опять бутылка! Ты про судьбы нации, а получается опять про бутылку. Судьба у нас, что ли, такая?

Они колесили по городкам и весям, где зритель прост и невзыскателен, не избалован и не потерял еще способности радоваться. «Дикая бригада», бесхозная и неучтенная Минкультом, выросшая, как лопух под забором. Впрочем, не совсем дикая, какие-то разрешающие бумажки с подписями чиновников все же имелись.

Великолепная четверка. Неформальный лидер – Карл Мессир, гипнотизер, фокусник и экстрасенс, чье имя большими буквами на афише, он же менеджер и бухгалтер. Черноглазый красавец с длинными кудрями в лучших традициях цеховой моды.

Ассистентка гипнотизера и фокусника Алена Бушко, неяркая мелкая блондинка, похожая на школьницу. Она же костюмерша, завхоз, стряпуха и укротительница обезьянки Ники. Она же подруга Карла.

Знакомый уже чтец Данило Галицкий, тощий, нескладный, неопределенного возраста непросыхающий пьяница с цыганской натурой, требующей частой перемены мест, он же худрук и администратор, у которого все схвачено, и идейный вдохновитель команды. С весьма ценным качеством заводить знакомства на пустом месте и использовать их на полную катушку. В минуты неудач и тягот – еще и философ, с легкостью доказывающий себе и людям, что белое – это черное, а черное – это белое, а потому «честно́е слово, юнкер Шмидт, лето возвратится!». Или наоборот: «Все, господа, наша карта бита, и ничего нет впереди!»

И, наконец, «старший распорядитель» – непрыткий мыслью парень лет восемнадцати по кличке Сократ, безропотно носящий чемоданы с реквизитом и пребывающий в постоянной боевой готовности сию минуту смотаться за пивом и сигаретами. Он же воспитанник коллектива, по выражению Данилы Галицкого. Сын полка. Судьба не баловала Сократа. Можно сказать, она его попросту не замечала, и в его глазах навсегда застыла тоска нежеланного и гонимого пасынка.

– Ты, Сократушка, какой-то смурной, – пенял Данило воспитаннику. – Ну-ка, головку навскидку, смотреть орлом! Эх, мне бы твои годы!


Для разогрева первым выпускали Данилу Галицкого – почти всегда нетрезвого, что было в масть, так как в состоянии легкого подпития был он красноречив, боек и смешлив. Главное, не до положения риз – перебрав, Данило впадал в минор и черную философию и предвещал скорый конец цивилизации то ли от парникового эффекта, то ли от падения метеорита, то ли еще от какой напасти.

Данило читал стихи и прозу. Своим сипловатым прокуренным голосом, сунув левую руку в карман брюк, а правой дирижируя, задавая ритм. Читал, что приходило на память – никакой программы и в помине не было. И хорошо читал, необходимо заметить. Душевно. Он и сам не знал заранее, что будет читать – что «накатит» под настроение.

Он любил подолгу стоять посреди сцены, горько глядя в зал. Иногда складывал руки на груди, выказывая этим полную отстраненность от действительности. Стоял до тех пор, пока не умолкал недовольный гул желающих сразу получить экстрасенса и шиканье тех, кто был не против стихов. А потом начинал певуче выкликать:

Клоун в огненном кольце.

Хохот мерзкий как проказа.

И на гипсовом лице

Два горящих болью глаза.

Лязг оркестра, свист и стук.

Точно каждый озабочен

Заглушить позорный звук

Мокро хлещущих пощечин.

Как огонь подвижный круг.

Люди – звери, люди – гады,

Как стоглазый, злой паук,

Заплетают в кольца взгляды…[1]

– «Люди – звери, люди – гады», – выкрикивал Данило, после чего делал паузу, подавляя рвущиеся из груди рыдания.

Впечатление было ошеломляющим. В зале наступала гробовая тишина.

– Ты там полегче, – напутствовал Карл Мессир коллегу перед выходом. – Не дави, дай расслабиться. Без фанатизма.

Даже самые неразвитые зрители оторопело притихали и наливались непонятной тоской. Им было стыдно перед артистом, хотелось немедленно куда-то бежать и бить кому-то морду за его и свои унижения, безденежье, подлую, беспросветную жизнь. А потом, очистившись, рыдать долго и сладко…

В итоге Даниле много хлопали, а также топали ногами и свистели, что служило признаком одобрения и симпатии.

Потом выбегала Алена в коротеньком голубом платьице в серебряных блестках, переключая зрителей на радостное ожидание чудес. За ней бежала на поводке маленькая обезьянка в таком же платьице.

– Ники, поклонись зрителям! – приказывала Алена.

Обезьянка скалила зубы и отрицательно мотала головой.

– Ники! – взывала Алена строго.

Обезьянка мотала головой с такой силой, что, казалось, голова вот-вот оторвется, – ни за что!

– А что у меня есть!

Алена вытаскивала из кармана конфетку в яркой обертке. Ники, цепляясь тонкими черными ручками за подол Алениного платья, проворно карабкалась девушке на грудь.

И так далее, в том же духе.

Потом был десятиминутный перерыв, после чего – второе отделение. Карл Мессир. Как театр начинается с вешалки, так актер начинается с имени. Настоящего имени гипнотизера не знал ни Данило Галицкий, который на самом деле был Василий Прыгун и никогда этого не скрывал, ни Алена Бушко, которая и была Аленой Бушко, а еще подругой Карла. Девушка вообще была уверена, что Карл Мессир – настоящее имя гипнотизера. Она была простодушной и доброй девушкой, сидела в кассе кинотеатра в маленьком городке на юге страны, откуда он ее и увез. Вернее, сначала ее присмотрел Данило Галицкий и подумал, что их творческому коллективу не хватает именно такой девушки. Не будучи уверен в собственной неотразимости, он скрепя сердце подключил Карла. Данило был психологом в силу богатого жизненного опыта и рассчитал правильно – перед блистательным Карлом Мессиром Алена не устояла.

Сократ был вокзальным беспризорным в прошлом, но не тем смышленым и бойким персонажем из романов, а забитым перепуганным подростком, сбежавшим из детдома из-за издевательств старших мальчиков. Карл Мессир встретился с его затравленным голодным взглядом через окно ресторана, где труппа обедала. Они ехали на гастроли в некий южный город.

– Дамы и господа! – обратился тогда Карл к Алене и Даниле. – Нашему коллективу нужен распорядитель для всяких мелких поручений. Ну, там, сапоги почистить, пуговицы мундира надраить. Или сбегать в лавку за виски. Взгляните на того парня, вон там, за окном, смотрит сюда. Что скажете?

– Вор, поди. И воняет, – высокомерно произнес Данило.

– Не будь таким снобом, – возразил ему Карл Мессир. – Мы, аристократы духа, должны помогать ближнему.

– Обворует же, – протестовал Данило. – Разденет к чертовой матери.

– Он же голодный, – сказала Алена. – Бедненький! И чемоданы носить надо.

– Все мое ношу с собой, – сказал Карл Мессир. – А тебя, друг мой Галицкий, можно только одеть. – Данило по случаю летней жары был в шортах, обнажавших его бледные тощие мосластые ноги. – Выношу на голосование. Лично я – «за»!

– Я тоже! – подхватила Алена.

– Допустим, я «против», а что это меняет? – горько спросил Данило. – Вас всегда большинство!

– Значит, единогласно, – подвел черту Карл Мессир и махнул парню за окном.

Так их стало четверо. Парня звали Ваня Иванько. Карл сказал, что ж, неплохо, хорошее честное имя, но экзотики маловато.

– Можно Юрием Долгоруким, – предложил Данило. – Смотри, какие грабки длинные!

– Нет, – ответил Карл. – Он у нас будет Сократ.

– Тоже красиво, – одобрил Данило, не удивившись.

Обезьянка Ники принадлежала лично экстрасенсу.


После выступления труппа собиралась в номере Карла Мессира. Алена накрывала на стол. Сократ неуклюже помогал – открывал бутылки, резал хлеб. Чтец и экстрасенс отдыхали, лежа на узких деревянных кроватях.

– Хорошо работал, Карлуша, – говорил расслабленно Данило, который не был способен помолчать и пяти минут кряду. – Молоток. А вот только непонятно мне…

Он снова, в который раз уже, собирался высказать то, что не давало ему покоя.

– А вот только непонятно мне, Карлуша, как ты это проделываешь? Я ведь скептик по натуре, матерьялист, стреляный воробей, меня на мякине не проведешь! Перевидал магов и фокусников за свою жизнь до фига и не верю этой братии ни на грош. Жулик на жулике, прости господи… Признайся, друг любезный, что это массовый гипноз и на самом деле ни хрена такого не имеет места быть, успокой мою смятенную душу. И покончим с этим мутным делом. В магию, тьфу, не верю и никогда не поверю, в массовый гипноз – верю. Возможности человеческой психики безграничны и непознаны наукой, она не те еще коленца выкидывает. Пятая колонна, вражина. Так как, Карлуша? Массовый гипноз все-таки? Ну, признавайся? Или… что?

Карл Мессир молчит. Ему хорошо лежать вот так, с закрытыми глазами, внимая неторопливому сипловатому голосу Данилы, не напрягаясь насчет смысла. Алена звякает посудой, Сократ цепляется неуклюжими ногами за стулья и роняет предметы. Впервые в жизни Карл чувствует себя в семье. Он любит их всех. И Данилу Галицкого, болтливого пьяницу-гуманиста, и простодушную влюбленную Алену, и Сократа, несуразного, спотыкающегося на ровном месте, который себя не помнит от счастья, что приняли его в артисты – во время последнего спектакля он уносил со сцены расшалившуюся Ники.

– Конечно, массовый гипноз, – говорит он, не открывая глаз. – Ты же умный человек, Данило, материалист! Какая, к черту, магия?

– Не поминай черта к ночи, Карлуша! – живо отвечает Данило, озираясь на темные окна. – А то накличешь! Значит, магии, по-твоему, не существует? Ты это точно знаешь?

– Точно. Не существует. Черт существует, а магия нет.

– Я серьезно, – обижается Данило.

– Мальчики, к столу! – зовет Алена.

– И я серьезно, – отвечает Карл. – Черт сидит на скамейке в темноте и ждет.

– Загадками говоришь, – ворчит Данило, сползая с кровати. – Интригуешь, реноме поддерживаешь. Ты его видел?

– Видел.

– Правда? – Данило воззряется на Карла. – И… какой он?

– Ты же не веришь в нечистую силу!

– В принципе не верю. Но в отдельно взятом случае… или разводишь?

– Мальчики! – зовет Алена.

– Сократ, а ты веришь в чертей? – спрашивает Карл.

Парень задумывается ненадолго, потом говорит застенчиво:

– Не знаю… Есть люди хуже черта…

– Браво! – кричит Данило. – Молодец, Сократушка! Вот именно, хуже черта! Все гадости в жизни мне делали исключительно люди, так называемые хомо сапиенс, хотя лично я сомневаюсь, что сапиенс.

– А кто их под локоть толкал? – не сдается маг. – Он, враг человеческий, и толкал!

– Мальчики!

Они рассаживаются вокруг шаткого гостиничного столика с разновеликими ножками. Данило, мастер церемонии, разливает водку в щербатые граненые стаканы, поднимает свой, рассматривает на свет. Это вроде ритуала – посмотреть на свет, убедиться, что чиста как слеза. И торжественно произносит первый тост:

– За наш маленький, но дружный коллектив и его выдающиеся творческие успехи! До дна!

– Аминь! – бросает Карл.

– Фу, гадость! – кривится Алена, прикрывая рот рукой…

* * *

…Карл Мессир, в смокинге, с бабочкой, гибкий, высокий, красивый, стремительно выходил на сцену, приветствуя зал поднятыми руками. Данило напутствовал его шепотом:

– Ни пуха, Карлуша! И не тяни бодягу, пивко ждет.

– К черту! – отвечал привычно Карл Мессир уже на ходу. Переждав аплодисменты, спрашивал звучно: – Что такое чудо?

За сим следовала долгая пауза и озадаченность зала, и только потом чей-то придурковатый голос выкрикивал:

– Когда водяра падает на бетон, и целая!

– Согласен, – смеялся экстрасенс. – Чудес на свете много. Часто мы их даже не замечаем. И почти каждый человек может сам сотворить чудо. Нужно только растормозить подсознание, снять контроль и убрать предохранители. Человек все может. Не верите? Сейчас докажу! Попрошу на сцену всех желающих.

После небольшой заминки, хихиканья и подбадривания друг дружку локтями, зрители, кто нерешительно, кто, наоборот, ухарски, взбирались на сцену. Желающих набиралось по-разному – когда шестеро, когда с десяток, а то и дюжина.

– Попрошу сюда! – Карл Мессир взмахивал рукой, показывая, где именно нужно стать. – Полукругом, на расстоянии метра друг от друга. Теперь возьмитесь за руки. Взялись? Отлично. Сосредоточиться. Смотреть в зал. Дышать через нос, глубоко и медленно. По моему взмаху взлетаете! Осторожнее, не делайте резких движений, а то… улетите! Когда-то люди умели летать. Древние маги летали как птицы. Внимание! На счет «три» отрывайтесь от земли. Раз!

Зал замер, на лицах недоумение и глупые усмешки – неужели полетят? Или разводит?

– Два!

Семеро на сцене, чувствуя себя дураками, тем не менее крепко держатся за руки.

– Два с половиной!

Гробовая тишина, нарушаемая поскрипыванием старых кресел.

– Три! – экстрасенс взмахивает руками.

Зал дружно выдыхает, не веря собственным глазам. Крайний справа мужчина не то взлетает, не то подпрыгивает над сценой и тянет за собой соседа. Тот неловко приподнимается в воздух – примерно на полметра. Задние ряды встают, хлопая сиденьями. Следующим взлетает мужчина слева. За ним, вскрикнув, воспаряет девушка. Через минуту все семеро висят в воздухе на разной высоте, сцепившись руками. На лицах написано изумление, они смотрят себе под ноги, словно боясь упасть. Цепочка получилась кривая – заметно, что девушка держится в воздухе довольно легко, на ее левой руке тяжело виснет толстяк, с другой стороны его удерживает за руку молодой парень. Они висят в воздухе, балансируя ногами и слегка подпрыгивая, как воздушные шарики на нитке.

Девушка, скорее всего, улетела бы, если бы не грузный толстяк. Экстрасенс стоит с поднятыми руками. Лицо его побледнело от напряжения, рот сжался в тонкую линию.

– Опускаемся, – говорит он хрипло. – Осторожнее! Пружиньте коленями.

Летуны благополучно опускаются на сцену. Зал после секундной заминки взрывается аплодисментами. Карл Мессир поднимает руки, призывая к тишине.

– Вы стали свидетелями сеанса левитации, – говорит он. – Почти каждый из вас может подняться в воздух. Нужно только применить специальные техники самоубеждения. То, что вы видели – маленькое чудо. К сожалению, в чудеса сегодня уже никто не верит. Вы сейчас прикидываете, что же именно произошло на сцене – то ли гипноз, то ли оптический обман, то ли иллюзия. Магия или мистика. Мир стал прагматичным и жестким, к сожалению. Он перестал быть ребенком. Но вы же видели! Вы видели!

Семеро под приветственные возгласы спускаются в зал. На лице их недоумение и смущение. Они не понимают, что же произошло на самом деле. То ли было, то ли нет.

– Теперь попрошу на сцену троих, – говорит Карл Мессир. Он испытывает смутное беспокойство – остатки ночного кошмара. Хорошо, что номера отработаны до автоматизма, никакой импровизации, в отличие от выступлений Данилы Галицкого. Он скользит взглядом по неполному залу. Ощущение тревоги усиливается. Начинает ломить в висках. Непроизвольно он подносит руку к лицу, словно защищается. В последнем ряду – мощный психогенный источник. Свет приглушен, и экстрасенс не может рассмотреть, кто там сидит.

Между тем трое молодых людей уже на сцене. Ухмыляются, скрывая смущение.

– Гимнастический этюд, – объявляет Карл Мессир, взмахивая рукой.

Один из троицы легко запрыгивает на плечи другому добровольцу, крупному и тяжелому. На лице его изумление – видимо, он не ожидал от себя подобной прыти. Тут же протягивает руку третьему – невысокому и тощему. Миг – и тот оказывается у него на плечах. Странная фигура, длинная и нелепая, возвышается посреди сцены, чуть раскачиваясь. Руки у всех троих расставлены в стороны для равновесия, глаза широко раскрыты. Повинуясь дирижерскому жесту Карла Мессира, пирамида начинает отклоняться вправо. Зал вскрикивает испуганно. Пирамида клонится все ниже и ниже, но, вопреки законам тяготения, не падает. Люди словно парят в невесомости в странной позе, полулежа. Вдруг пирамида, подчиняясь какой-то неизвестной силе, начинает медленно поворачиваться вокруг собственной оси. Постепенно она убыстряет движение, на глазах превращаясь в пугающий аттракцион, который вполне можно назвать «дьявольской каруселью». На сцене происходит что-то странное и нелепое. Вскрикивает женщина, за ней другая. Фигура вращается так быстро, что зрители перестают различать лица участников – кажется, длинное веретено со свистом рассекает воздух.

Карл Мессир щелкает пальцами. Движение пирамиды замедляется, она выпрямляется и послушно замирает. Верхний парень тяжело спрыгивает вниз. Взмахивает руками, стремясь удержать равновесие. За ним – второй.

– Ну как? – спрашивает гипнотизер.

– Класс! – радостно отвечает тот, что был сверху. – Просто нет слов! – Он машет кому-то в зале.

– Перерыв пять минут! – объявляет Алена.

Сократ выносит маленький круглый столик. Зал наполняется возбужденным гомоном. Всем хочется потрогать смельчаков. Зрители бурно делятся впечатлениями.

Карл Мессир неторопливо выходит через боковую дверь клуба в захламленный неосвещенный тупичок. Оглядывается. Так же неторопливо идет к выходу из тупичка. Стоит там некоторое время, внимательно рассматривая полупустую улицу. Завидев зеленый огонек, стремительно выбегает навстречу такси…

Глава 7

Чай вдвоем

Консьерж подобострастно приветствовал Юлия Величко. Скользнул взглядом профессионального вышибалы по женщине в крестьянском платке в красные и синие розы, подивившись про себя странному выбору обычно взыскательного жильца.

Хозяин вошел первым. Женщина переступила порог и встала посередине, оглядываясь. Прихожая впечатляла высокими потолками и высокими встроенными шкафами красного дерева. Над черным лакированным столиком напротив двери висело старинное зеркало в тускло-золотой раме. На столике – фаянсовая синяя с белым ваза, похожая на таз, в которой вперемешку лежали перчатки, зажигалки, ключи и смятые мелкие купюры. Юлий, на ходу стаскивая с себя пальто, потопал прямиком на кухню. Женщина в крестьянском платке, не дождавшись приглашения, постояла немного и пошла следом. Пальто валялось на полу, а Юлий уже наливал в стакан из литровой бутылки «Абсолюта». Водка громко булькала. Взглянув на женщину, Юлий взял второй стакан, выплеснул из него остатки какой-то дряни. Налил водки, подтолкнул к женщине. Она взяла стакан. Они чокнулись, и Юлий, громко глотая и дергая шеей, жадно выпил до дна. После чего, все так же молча, зашаркал из кухни. Споткнулся о пальто, ударился плечом о дверной косяк, тяжело вывалился в коридор. Почти сразу же громко хлопнула дверь где-то внутри квартиры. От ботинок остались на полу грязные лужицы.

Оставшись одна, женщина опустила стакан, так и не пригубив. Открыла холодильник, стала доставать свертки со снедью. Нашла хлеб. Поставила чайник. Вытащила из шкафчика большую керамическую чашку и пачку жасминового чая. Села на высокий, как в баре, табурет, положила голову на руки и задремала, ожидая, когда закипит чайник. Крестьянский платок сполз с ее плеч и упал на пол…

* * *

…Взрослые напрасно думали, что дети живут в неведении на разрешенном им жизненном пространстве, не подозревая о том, что находится на других этажах. Им внушили, что это табу, что там рабочие помещения с генераторами и лабораториями. Там опасно, ходить туда не следует. А подвалы – настоящие катакомбы, где можно заблудиться, и кроме того, нет света.

Любопытные маленькие хитрецы совершали ночные вылазки на другие этажи, на цыпочках прокрадываясь мимо спящего Сторожа. В тот раз Павел осторожно запустил пальцы в его карман и достал пластиковую карточку-пропуск. Они, с трудом удерживаясь от смеха и зажимая рты руками, медленно спустились по лестнице до нижнего этажа и сунули пропуск в узкую щель на закрытой двери. Загудев, сработала сигнализация, и дверь медленно поехала в сторону.

На нижних этажах было много интересного. Они по очереди заглянули во все двери и вошли в лабораторию, где гудели, пощелкивали и мигали разноцветными огоньками десятки приборов. В центре стоял большой телевизор, Андрей включил его, и на экране они неожиданно увидели себя. Шел урок математики, и Учитель объяснял им квадратные уравнения. Оказывается, их снимали, как в кино. Камеры располагались в спальне, коридоре, классных комнатах. Андрей потыкал пальцем в кнопки, показал им спальню. Это была спальня Марии – на тумбочке сидела кукла в клетчатом платье. Постель была пуста. Дети переглянулись. Андрей нахмурился и сказал, что завтра, при просмотре пленки, их обнаружат. Они их обнаружат. «Они» – были все остальные – Учитель, Доктор, безликие операторы, даже Отец. Они обнаружат их и примут меры. Павел рассердился и ударил кулаком по экрану.

– Подождите, – сказал Андрей. – Я знаю, что делать. – Пальцы его забегали по клавишам и кнопкам. Ни Мария, ни мальчики ничего не понимали. Изображение на экране замерло. Андрей взглянул на часы, подаренные Отцом, и сказал: – У нас есть два часа. А через два часа камеры включатся снова. Пошли!

И они отправились…

Им было невдомек, что в лаборатории тоже были камеры, которые никогда не выключались, и утренний оператор сразу же засек преступников. Был собран экстренный совет руководителей проекта. С перевесом в два голоса было принято решение не мешать детям и запустить спонтанный эксперимент, который получил название «Импровизация». Противники решения считали, что эксперимент опасен и детей ни на минуту нельзя оставлять без присмотра. Никто не может поручиться, что придет им в голову в следующий раз. Но любопытство остальных победило. Были усилены системы слежения и введена должность ночного оператора, который следил за мониторами и в случае чего поднял бы тревогу.


Внизу, в подвалах, в клетках жили животные – белые мыши и крысы с красными глазами. Некоторые были вполне бодры – они бегали по клетке, другие – видимо, больные или старые – лежали с закрытыми глазами.

– Мертвые, – сказал Павел.

– Что такое «мертвые»? – спросила Мария.

– Мертвые – это не живые, – ответил Андрей.

Завидев детей, зверушки поднимались на задние лапы, цепляясь передними за металлическую сетку клетки.

– Смотрите, какой хорошенький! – радовалась Мария, останавливаясь перед клеткой. – Можно, я возьму его себе?

– Нельзя! – отвечал Андрей.

– Почему?

– Мы не должны оставлять никаких следов. Они не должны догадываться, что мы уходим из Дома!

– Они и так знают, – буркнула недовольно Мария.

Мальчики переглянулись.

– Как это? – спросил Павел.

– Очень просто. Они следят за нами.

– Откуда ты знаешь? – спросил Андрей.

– Просто знаю.

– Врешь! – закричал Павел, бросаясь к Марии. Он бы ударил ее, но она проворно увернулась.

– Перестань! – сказал ему Андрей. – Мария!

Мария пожала плечами:

– Просто знаю. И вообще… – Она вдруг запнулась и уставилась прямо в глаза Андрею. Глаза ее широко раскрылись, лицо побледнело и исказилось. Рот превратился в узкую белую полоску.

– Хорошо, – сказал Андрей и положил руку на ее плечо. – Смотрите, какая здоровая! – вдруг воскликнул он, указывая на большую крысу. Они склонились над клеткой. Павел постучал пальцем по сетке, дразня крысу…

Наутро руководитель проекта прокрутил эту сцену раз десять, не меньше.

– Что? – спросил помощник.

– Они догадались, – ответил руководитель. – Смотри! – Он прокрутил эпизод в виварии еще раз.

– Вряд ли, – ответил помощник. – Марии просто хотелось досадить мальчикам. Кстати, самый продвинутый – Андрей. У Марии довольно средние способности.

– Она не договорила и отвернулась. Она не хотела, чтобы камера «видела» ее лицо. Обрати внимание на паузу. Почти минута молчания. И сразу же Андрей перевел разговор на крысу.

– Они – дети, – сказал помощник. – Их внимание не фиксируется на одной теме или на одном предмете. Не надо их… – он запнулся, подбирая слово. – Не надо их демонизировать. Я вот тоже наблюдаю своего сына и только диву даюсь… Я досмотрел запись до конца. Ничего, ровным счетом ничего не говорит о том, что они поняли. Они ведут себя как обычно. Они не смогли бы так притворяться. Но, разумеется, мы примем меры. Установим дополнительные камеры, уберем «скрытые» углы, все попадет в фокус. Даже если Мария снова отвернется… – Он улыбнулся, вспомнив своего шестилетнего сына. И подумал, что может знать о детях человек, у которого никогда не было своих детей?

* * *

…Марго поела, убрала еду в холодильник, вымыла чашку. Подперла щеку рукой и задумалась. Ей, можно сказать, повезло. Человек из парка – Юлий Величко – она прочитала фамилию на золотой табличке на двери – выигрышный лотерейный билет. Живет один, в средствах не стеснен. Квартира роскошная, интересно, сколько комнат и… вообще. И, самое главное, находится в таком жалком и размазанном состоянии после пережитой драмы, что можно брать голыми руками. Хотя личность жесткая и сильная. Интересно, что у него произошло? Проигрался? Вряд ли. Такие, как Юлий, головы не теряют и знают, где остановиться. Значит, произошло что-то из ряда вон такое, что и деньги не помогли. Потерял любимую женщину? Горячо. Вряд ли, не похож Юлий на семейного человека, даже в прошлом. Он – игрок и бобыль по натуре. Одиночка. Но даже одиночка, игрок и вечный бобыль должен иметь… маяк. Близкую душу. Родственную душу. Мать? Мелькнула картинка – двое, грузный Юлий и тонкая стремительная женщина в полупрозрачных зеленых одеждах. Юлий – отчетливо, женщина – размыто. Умерла?

…Она подошла к незашторенному окну. Потрогала витраж в центре – герб с перьями, желтого льва. За окном был парк. Ей была видна длинная клумба, на которой возились женщины в оранжевых куртках. Рядом стояли ящики с рассадой. Кажется, анютины глазки. И деревья – старые вязы, березы, какие-то кусты, сирень, похоже.

Громкий храп напомнил ей, что она не одна. Марго пошла на храп. Приотворила дверь, заглянула в спальню. Юлий развалился на громадной кровати, даже не сняв грязных ботинок. Рот его некрасиво раскрылся, нитка слюны тянулась на свитер. Дыхание с бульканьем, хрипением и свистом вырывалось из груди. Марго поморщилась. Недолго думая, подошла поближе и, стараясь не запачкаться, принялась стаскивать с Юлия ботинки. Потом прикрыла его пледом, краем вытерла нитку слюны на подбородке и шее. Взяла с тумбочки фотографию в серебряной рамке, внимательно рассмотрела, поставила на место. И вышла из спальни.

Походила по квартире, выбирая себе комнату. Гостиная, спальня, кабинет. Всюду пыль, по углам – серые клубы пуха. Хрусталь в серванте не мешало бы перемыть. А ковер почистить. Вон куски засохшей грязи.

И еще одна спальня, в которой, похоже, никто никогда не ночевал. Широкая кровать красного дерева, богатое гобеленовое покрывало. Маленький столик у изголовья, настольная лампа. Над кроватью – картина. Женщина в старинном платье, розочках и рюшах, с высокой прической, раскачивается на качелях. Художник изобразил ее в момент движения – она удаляется от зрителя, вытянув ноги в атласных башмачках, крепко держась за веревки, увитые розами. А вокруг беззаботный летний день, пышные цветущие кусты, веселая компания на траве невдалеке – тонкие кавалеры и жеманные дамы в белых париках.

Полюбовавшись на женщину, Марго уселась на кровать. Потом прилегла, сбросив сапоги. Свернулась калачиком, потянула на себя толстое покрывало. Через минуту она уже крепко спала…

Глава 8

Встреча

Карл Мессир постучал в знакомую дверь поздно ночью. Света в окнах не было, в доме спали. На стук никто не отозвался. Он прислонился плечом к стене, обхватил себя руками – здесь было холоднее, чем в городе. Остро пахнущая свежей зеленью и дождем густая сырость поднималась от земли. Веранда была заставлена ящиками с рассадой. Июньская ночь была светлой, и он различил цветы – голубые незабудки, кажется, и желтые примулы. Усмехнулся – здесь ничего не изменилось. Заколдованное царство. Он прикинул, сколько времени прошло с тех пор. И впервые ему пришло в голову, что вряд ли его здесь ждут, и ничего не изменилось только с виду, а на самом деле все давно уже не так. Никогда не нужно возвращаться – его девиз. Опасно, не нужно, невозможно. Ностальгия зло шутит, толкая оглянуться, – главное, не поддаваться тычкам. Ничего не сохранилось, ничего не вернется, ничего уже нет. Отряхни с себя пыль и прах прошлого, посмотри по сторонам и иди дальше, потирая ушибленное место.

Но ведь и идти-то больше некуда, пришло ему в голову. Он уселся на верхнюю ступеньку крыльца, сунул руки в карманы плаща, съежился. Летняя ночь была неожиданно холодной. Хорошо хоть дождь закончился. Звезды высыпали, мелкие, незаметные. Бледный ущербный диск луны вынырнул из-за туч…


…В городе был праздник цветов. Он попал сюда случайно, несмотря на данное себе обещание никогда больше не возвращаться в этот город, с которым связано его детство, о котором он так ничего и не узнал. Город, где жил Сторож, где поджидал его Человек со скамейки… Потянуло, видимо. Два дня, сказал он себе. Два дня! Смутные ожидания переполняли его, а вдруг! Вдруг прошлое вернется, он вспомнит, увидит что-нибудь, вспыхнет искра и… все встанет на свои места.

Центральный парк уставили стендами и на скорую руку построенными павильонами. В воздухе пряно и немного печально пахло увядающей зеленью, яблоками, мятой. Всюду высились горы гигантских монстров-кабачков, тыкв, помидоров, астр и георгинов неестественных расцветок, предвестников осени. Шаркающие ноги толпы, непрерывный ее поток, гомон голосов, вытоптанная трава газонов и лужаек, очередь за пивом и нехитрой едой. Чад от чебуречных и шашлычных. Смех, возгласы удивления и восторга взрослых, писк детей.

…Куст помидоров в керамическом цветочном вазоне, усыпанный мелкими, как горох, красными плодами, привлек его внимание. Он сорвал один красный шарик, сунул в рот, раскусил. Помидор резко пах и был неестественно сладок. Он с усилием проглотил его. И тут же встретился взглядом с молодой женщиной, сидевшей на перевернутом ящике в глубине павильона. Она перекусывала наскоро куском хлеба и молоком из бутылки. Обыкновенная женщина, в темно-синих джинсах и голубой майке, с загорелым обветренным лицом и короткими светлыми волосами. С сильными кистями рук. Она отвела взгляд первой, облизнула губы, понесла пустую бутылку куда-то вглубь. Вернулась и вопросительно посмотрела на него – удивилась, что он все еще здесь.

– Скажите, – начал он, нахмурясь, – каков агропромышленный эффект от этой культуры? – Он показал рукой на помидоры в цветочных горшках.

– Никакого, – ответила она, не удивившись. – Одна красота. И еще курьез.

– Как пони?

– Примерно. Или карликовые кедры бонсаи.

– Это вы сами их придумали? Помидоры-бонсаи?

– Нет, помидоры-черри. Их придумали уже давно. У меня дома есть еще и желтые и оранжевые, – не выдержала, похвасталась.

– Вы генетик?

Она рассмеялась:

– Агроном.

Он невольно залюбовался женщиной – у нее была хорошая улыбка и очень белые зубы. От глаз, серых, в коричневую крапинку, бежали легкие лучики морщинок.

– А семена можно купить? – спросил он важно.

– Можно купить рассаду.

– Прямо здесь?

Она покраснела, пожала плечами.

– Понятно, – сказал он. – Рассада у вас на огороде, и вы никогда не приглашаете домой незнакомых людей. Особенно мужчин.

Она взглянула ему прямо в глаза и промолчала. Поправила помидорный куст.

– Как вас зовут? – спросил он. И, прежде чем она ответила, сказал: – Подождите, я сам! Леся, Лида, Люся… Лариса! Лара.

– Откуда вы знаете? – Она настороженно смотрела на него.

Он кивнул на пластиковую карточку на голубой майке. Она дотронулась до карточки рукой. Улыбнулась:

– Все время забываю.

– Очень приятно. – Он протянул ей руку. Она, поколебавшись, протянула в ответ свою. – Андрей. – Рука у нее была жесткой и сильной, и под стать руке пожатие. – Никогда не встречал женщины-агронома, – сказал он, удерживая ее руку.

– Вам все больше попадались агрономы-мужчины? – не удержалась она.

– Я вообще никогда в жизни не видел живого агронома. Слышал, что есть такая человеческая разновидность, но до сих пор они мне не попадались. Агрономы для меня загадка.

– Загадка в чем? – спросила она, отнимая руку.

– А зачем такие маленькие помидоры? Есть никакого интереса, даже наоборот. И в салат не положишь. И пользы кот наплакал.

Лара рассмеялась. Смеялась она необычно – запрокидывала голову, на горле билась жилка. И не звонко, а скорее глухо, словно сомневалась. Морщинки в уголках глаз, морщинки в уголках губ. Ненакрашенных.

– В цветах пользы тоже нет.

– Э, нет, в цветах есть, – возразил он. – Цветы для украшения и настроения. Еще подарить можно… хорошему человеку.

– А вы представьте себе зиму, за окном снег, а на окне – куст помидоров. Знаете, как поднимает настроение!

– Ладно, – сказал он, – убедили. Покупаю рассаду на все окна и с нетерпением жду зимы.


…Он вернулся перед закрытием. Сказал:

– Привет! Помощь нужна?

Лара вспыхнула, и он понял, что она его ждала. У нее была разбитая перекрашенная «девятка», грохотавшая, как танк. Всю дорогу он держал на коленях помидорный куст, остро и терпко благоухавший, видимо, от стресса. Верхушка куста щекотала ему подбородок, и он, уворачиваясь, все время прядал головой и с трудом удерживался, чтобы не чихнуть.

Она жила в пригороде со старинным названием Посадовка, в деревянном доме с большой верандой, уставленной горшками и ящиками с рассадой. Такого буйства зелени и цветов видеть ему еще не доводилось. Вокруг дорожки стояли высокие розы, кремовые и нежно-сиреневые, тут же торчали стрелы синего и голубого дельфиниума, кусты крупных ромашек и голубых колокольчиков, у забора – снопы золотого шара и мальв, вдоль веранды – всякая цветочная мелочь – огненные ноготки, каланхоэ, разноцветный портулак и другие, которые он видел впервые. Синие и розовые вьюнки оплетали столбы веранды. Дитя каменных джунглей, он застыл, пораженный. Впервые он находился так близко к земле.

– Вы не Лара, – сказал наконец. – Вы Ева из райского сада.

– А вы Адам? – спросила она.

– Почти. Адам значит «человек» на древнееврейском. Андрей – на греческом. И я буду называть вас Евой. С этих самых пор и до… всегда! Ева из райского сада. А где яблоня?

Она махнула рукой – там!

И так далее. Это был обычный банальный треп случайных людей, за которым не было никакого подтекста. Почти не было.

Они ужинали на веранде. Он вызвался почистить картошку. Она ушла принимать душ – зеленая невысокая будочка за домом, без крыши, а над ней металлический бочонок. Просто и без претензий. Вода в бочонке была теплая, нагрелась от солнца за долгий жаркий день. А сейчас, к вечеру, уже заметно похолодало, и в воздухе разлился пронзительный запах антоновки и зрелой зелени, напоминая, что осень уже на пороге. Лара появилась румяная, с мокрыми волосами, кутаясь в вязаную шаль. Принялась резать овощи. У нее были сильные ловкие руки – это он заметил еще в павильоне.

– Я не ем мяса, – сказала она. – И гостей не ждала.

Только сейчас он почувствовал, как проголодался. Картошку он все-таки почистил – сказались навыки походной жизни, и поставил на огонь. Лара достала из холодильника кастрюлю. Что может сравниться с запахом тушеных грибов? Она зачарованно смотрела, как он ест. Почувствовав ее взгляд, он поднял глаза от тарелки, и она тут же увела взгляд.

– Что? – спросил он, перестав жевать.

Она засмеялась, запрокинув голову. Дернулась знакомая жилка на шее. И тогда он приподнялся и поцеловал ее в смеющийся рот. Так неловко, что они стукнулись лбами, и она вскрикнула. А он уже тянул ее к себе, впиваясь в обветренные губы…

…Поспешность, с которой она отвечала на его поцелуи, сказала ему многое. Не разнимая губ и рук, они встали из-за стола. Он не помнил, как они оказались в теплой большой комнате, где пахло сушеными травами, на громадной деревянной кровати. Кровати было лет сто, и она отчаянно скрипела, протестуя. Он поспешно сдирал с Лары блузку и длинную юбку, под которыми ничего не было. Она только вздохнула неслышно и прижала его к себе. И снова он подумал, что у нее сильные руки. Мельком отметил очень белую грудь с сосками, розовыми, как цветки. И еще подумал, что, наверное, отвык и все забыл…

…Ее волосы пахли мятой. Она вскрикнула пронзительно, как сойка, и он зарылся лицом в ее влажные теплые волосы. На бесконечный миг они стали единым целым. Кажется, он застонал. Лежал, прижимая ее к себе, вдыхая травяной ее запах. Мелькнула мысль, что ничего не нужно – вот так лежать, и все! Конец пути, гавань, долгожданный приют. Райский сад. И Ева из райского сада, рожденная от яблони, белого налива или антоновки, и дикого шиповника…

И вдруг миг кончился. Она разняла руки, отпуская его. Он целовал ее губы благодарно и нежно. Гладил пальцами соски, чувствуя, как они снова готовно скукоживаются.

– Ты и правда Ева, – прошептал он, и она рассмеялась счастливо. – Ева из райского сада…


…Чай они пили при полной луне. Лара зажгла свечку, но он задул ее – и так светло. Одуряюще благоухала зелень, от пронзительной сладости ночных цветов кружилась голова, и его не покидало давешнее чувство, что это – пристань. Или остров. Остров, где трава и цветы, райский сад и женщина из райского сада – Ева. И больше никого. И всякие расхожие философские мысли стучали в голове – о том, много ли человеку нужно и как все просто на самом деле…


…Он ушел, не попрощавшись, три дня спустя. Зная, что уходит навсегда. Перед ним лежала дорога, а Ева была лишь передышкой в пути. С тех пор он иногда вспоминал о ней с чувством благодарности, как вспоминают почему-то запомнившийся летний день или внезапный грозовой ливень, пригнувший к земле траву. Вспоминал с сожалением вначале, а потом уже и не был уверен, что это было на самом деле – возможно, привиделось в одном из странных его снов…


…И сейчас, не то путник, не то бродяга, он снова сидел на ее пороге, не зная, тут ли она еще и с кем. Он чувствовал, как отпустило напряжение, сидел и вспоминал, что ее сад когда-то показался ему островом.

Тогда был конец лета, август, преддверие осени. Сейчас – раннее лето после холодной и затяжной весны. Деревья были покрыты прозрачной зеленью. Из земли мощно торчали запоздавшие темно-зеленые блестящие стебли нарциссов, облитые луной. Он различал белые восковые цветы и длинные, только зародившиеся бутоны. Тонкий приторный аромат был разлит в воздухе. Ему было так хорошо, что уже не хотелось, чтобы она отперла дверь – он ничего не хотел о ней знать. Боялся, наверное. Пусть все будет как есть, думалось невнятно. Ночь меж тем становилась все холоднее. Он продрог в своем легком плаще.


…Он, опираясь на руки, жадно заглядывал ей в лицо. Они хватали воздух раскрытыми ртами, раздувая ноздри, впившись друг в друга расширенными зрачками, стремясь навстречу и отталкиваясь в неутомимом маятниковом ритме, теряя разность и обособленность, сливаясь в одно целое, возвращаясь на миг к великому замыслу природы, которая, говорят, предполагала нас единым существом, да что-то сбилось в программе.

Чужая женщина, случайная, не очень красивая, с обветренным и загорелым лицом и коротко остриженными ногтями. Она ничуть не походила на Диву. Она была другая.

Ева… С мокрыми волосами, пахнущими мятой, холодными после душа. С сильным телом, неожиданно белым…

…Они оторвались друг от друга, когда пробовали голоса ранние птицы и комнату заливал неверный зеленоватый свет наступающего дня. И он уснул, как провалился. Лара, усевшись по-турецки рядом, обнаженная, не чувствуя утренней свежести, неотрывно смотрела на него. Он спал на спине, раскинув руки, не ощущая своей наготы, не стесняясь. Длинный, со впалым животом и мерно вздымающейся грудью… Она протянула руку и погладила его по лицу. Он сморщился и всхлипнул, резко втянув в себя воздух. Она поспешно убрала руку и засмеялась радостно. Сидела и смотрела.

На подоконник вспорхнула с дерева любопытная птица, пискнула вопросительно, глянула на Лару бойким глазом. Лара махнула рукой – молчи! Птица не испугалась, не улетела, наоборот, залетела в дом, сделала круг под потолком и уселась на спинку кровати. «Брысь!» – прошептала Лара и приподнялась, чтобы согнать нахалку. И вдруг наткнулась на взгляд ночного гостя. Он смотрел в упор, не полностью проснувшись, улыбаясь. Лара смутилась и забыла про птицу. Он потянул ее за руку, подвинулся, уступая место…

…Они лежали сплетясь. Молча. Сердца их, всякие маленькие пульсы, тысячи сосудиков и мелких жилочек бились в одном неспокойном ритме – тук-тук-тук. Удары эти, накладываясь друг на друга, превращались в мощный ликующий хор…

…Он нашел ее рот губами, не открывая глаз. Любопытная птица смотрела, удивляясь. А потом вылетела в открытое окно…


…Около шести, уловив движение в доме, он постучал в дверь. Человек прошаркал в прихожую и спросил:

– Кто?

– Мне Павла Медведчука, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Здесь таких нет. Подождите, сейчас спрошу. Зайка! – закричал он. Ему ответил далекий женский голос, который был Андрею знаком. – Ты не знаешь Павла Медведчука?

– У нас таких нет, – ответила женщина. – А что?

– Да вот человек ищет… А может, твой хахаль?

– Может, и мой, – засмеялась женщина.

– Извините, – пробормотал Андрей, скатываясь с крыльца. Ему показалось, что мужчина сейчас откроет дверь, и женщина выйдет из спальни…


Нельзя возвращаться. В лучшем случае там уже ничего не осталось. Пустота. А в худшем – Ева из райского сада превратилась в Зайку из пригорода. В его сказке принцессы превращаются в лягушек…

Тебя слишком долго не было, сказал он себе. Забудь. И больше не возвращайся. Ты путник. Судьба у тебя такая. Или беглец. Вот и беги, выбирая тайные и кривые тропы. Беги, не оглядываясь, петляй и путай следы. Предавай снова и снова поверивших тебе, подыхай от отвращения, если не хватает воли принять бой…

Глава 9

Марго

Когда Юлий Величко утром притащился на кухню и застал там Марго, он изумленно застыл на пороге. Он не помнил ее. Он не помнил о встрече в парке. Как всегда, по утрам ему было гаже, чем в любое другое время дня. Усилием воли он удерживался, чтобы не напиться вдрызг сразу же, едва поднявшись с постели.

Неизвестная женщина сидела за столом. Стол был накрыт. Кофе, бутерброды, апельсиновый сок. Салфетки.

– Ты кто такая? – спросил Юлий хмуро.

– Марго.

– Откуда ты взялась?

– Мы познакомились вчера в парке.

Юлий потер ладонью затылок. Притащить домой бабу, подобранную в парке, – такого с ним еще не случалось. Он подозрительно смотрел на Марго, не зная, что сказать, и испытывая от этого дискомфорт.

– Садитесь, – пригласила женщина, и Юлий хмыкнул невольно. – Кофе?

Он полез в холодильник, достал бутылку водки. Налил в чашку, залпом выпил. Протянул чашку женщине, она налила ему кофе. Пододвинула сахарницу и тарелку с бутербродами.

Жуя безвкусный бутерброд, спросил, кривовато ухмыляясь:

– А что ты делала в парке? Гуляла?

Она не ответила.

– Сколько берешь? – продолжал Юлий, в котором нарастало раздражение и хотелось скандала с битьем морд и посуды. Ему хотелось унизить и оскорбить ее, отыгрываясь за свое размазанное состояние.

– С тебя ничего, – ответила она, переходя на «ты», что он сразу же отметил и что ему не понравилось.

– Это почему? – опешил он.

Женщина выразительно пожала плечами, уставясь на него черными глазищами. У нее были черные блестящие волосы, гладко причесанные и собранные в пучок на затылке. Ему показалось на миг, что она похожа на Александру Величко. Он тут же отогнал эту нелепую и вздорную мысль – Александра была женщина-эльф, эта – здоровая как ломовая лошадь.

– Потому.

В голосе ее он уловил презрительные нотки, что завело его еще больше, так как ее презрение он отнес на счет своей мужской несостоятельности.

– Ладно, ничего так ничего. Кончай харчиться и выматывайся. Поняла? И не вздумай обнести квартиру, из-под земли достану!

Он швырнул недоеденный хлеб на стол, тяжело поднялся. Вышел из кухни, косолапо ступая, не оглянувшись. Снова улегся в постель, хотя спать ему не хотелось. Голова раскалывалась. «Нет, надо завязывать… по утрам, – невнятно думал Юлий. – Так и лапти сплести недолго, давление зашкаливает – ладно бы сразу, а то долбанет инсульт, и будешь под себя гадить да слюни пускать…»

Сразу… Хорошо бы. Он привстал, опираясь на локоть, дотянулся до ночного столика. Потянул ящик, достал пластиковую бутылочку со снотворным и плоскую флягу с виски. Насыпал в горсть, помедлил и стал, давясь, глотать маленькие горькие таблетки, запивая виски. Последней мыслью его было – вот и все, боже, какая гадость!

Он проснулся около полуночи. Включил ночник, взглянул на часы. Голова не болела, тело стало невесомым, желудок требовал еды, судорожно сокращаясь. Он уселся на постели, несколько раз сжал и разжал кулаки. Встал и пошел к двери, дробя рассыпанные по полу таблетки домашними туфлями.

На кухне достал из холодильника бутылку водки. Постоял, раздумывая. Сунул обратно. Пить ему не хотелось. Вытащил кастрюлю, снял крышку. Понюхал. Кажется, тушеная капуста с мясом. Он ел холодную сладкую капусту ложкой, стараясь подцепить куски мяса покрупнее. Вкусно. А где… Он вспомнил о женщине, как ее? Женщина из парка. Вишь, освоилась. Кажется, он ее выгнал утром. Ушла? На миг ему стало жаль, что она ушла, но он одернул себя. Пусть катится. Ему никто не нужен. А если бы был нужен – от баб отбоя и так нет, не ей чета. Неизвестно еще, что за птичка. Шлялась по парку без вещей, пошла с первым встречным. Осталась на ночь. Бездомная? Или присматривается, как половчее развести лоха? Он перестал жевать, прислушался. В квартире стояла тишина. «Гробовая», – подумал он. Ушла. Ну и хрен с ней.

Он устроил себе настоящий пир. Давно не ел Юлий с таким удовольствием. После капусты он вскрыл баночку лососины, нарезал крупными кусками хлеб. Ел жадно, давился, не насыщаясь. Потом долго пил чай с овсяным печеньем, неизвестно откуда взявшимся.

Чувствуя приятную тяжесть в теле, он потащился в гостиную к телевизору – хоть новости посмотреть, что там в мире делается. Дверь в маленькую спальню, обычно приоткрытая, была закрыта. Юлий остановился как вкопанный. Потом решительно нажал на ручку двери.

Там горел красный ночник. Женщина спала. Юлий вспомнил, что ее зовут Марго. Она спала, запрокинув полные руки за голову, едва прикрытая желтым атласным одеялом. Черные волосы вились как змеи. «Как эта, из греческой мифологии, – подумал Юлий. – Медуза, кажется, или, как ее…» Помедлив, он вошел.

Стоял у кровати, с любопытством ее разглядывая. А ничего бабец, в теле. Коровистая малость, правда. Он тронул ее за плечо. Она открыла глаза, уставилась на него. Подвинулась, уступая место. Он неловко прилег, неловко обнял ее, притянул к себе. И вдруг желание тряхнуло его с такой силой, что он застонал.

Сопя и путаясь в длинном халате, который он не догадался снять, Юлий поспешно содрал с нее одеяло. И с шумом втянул в себя воздух при виде роскошного смуглого тела в красноватом свете ночника, мощных бедер, выпуклого живота – Марго спала нагая. Он силой провел ладонью по ее груди, сминая пальцами нежную плоть, чувствуя под пальцами твердый, как плод шиповника, крупный сосок…

Он взял ее неловко, торопливо, судорожно дергаясь и задыхаясь…

Отвалившись, долго приходил в себя, с шумом заглатывая воздух. Ему казалось, что ничего подобного в жизни он еще не испытывал. Он нащупал ее руку, сжал и пробормотал: «Ах ты, сладкая моя… Спасибо».

Через полчаса он созрел для повторного сеанса и с удовлетворением почувствовал, что на сей раз получилось много лучше. Она ответила, умело направляя и побуждая его, приникнув ртом к его рту, и у него мелькнула мысль, что он мог бы, скотина этакая, почистить зубы…


Утром она приготовила завтрак. Гренки, овсянка, кофе. Юлий явился в рубашке и домашних брюках вместо давешнего заношенного халата, ценимого за мягкость и безразмерность, после душа, тщательно выбритый и благоухающий. Она пододвинула ему рюмку и бутылку водки. Он взглянул подозрительно. Она ответила спокойным взглядом, чуть улыбнулась. Юлий не был бы собой, если бы дал приручить себя не за понюх табаку. При виде бутылки, подсунутой услужливо, в нем проснулись его обычные подозрительность и недоверчивость. Он смотрел на Марго, набычившись. Ему пришло в голову, что она ловкачка, профессионалка, аферистка и у нее дальний прицел.

Завтрак прошел в молчании. Марго не пыталась втянуть Юлия в разговор, что его разочаровало – он был готов дать отпор. Он исподтишка наблюдал за ней, твердо намереваясь найти доказательства ее подлости и злых намерений. Марго держалась прекрасно. Не суетилась, не заглядывала в глаза многозначительно, напоминая о прошедшей ночи. И, ужаленный собственным оружием, Юлий почувствовал себя задетым. Да любая бы на ее месте… испытывала благодарность за приют, приласкалась бы, а эта молчит, как бревно. Сука! Водку он отодвинул из-за духа противоречия и теперь жалел об этом.

Из-за стола он поднялся в самом дурном расположении духа. И тут Марго дала ему возможность отыграться. «Ужин в восемь», – сказала она негромко ему в спину.

– Пошла на хрен! – с готовностью отозвался Юлий. – Чтобы я тебя тут больше не видел, поняла?


Марго не ответила. Она сидела, подперев голову рукой. Отпивала кофе маленькими глотками. И раздумывала над тем, что мужчины все-таки низшая раса. Скоты. Животные. Жрать, пить и трахаться. Ну ничего, не на такую нарвался. Посмотрим, кто кого. Ей все равно некуда деваться. Она вздрогнула, когда громко захлопнулась входная дверь. Юлий ушел. «Сам пошел на хрен», – запоздало ответила Марго. В глазах защипало, и она расплакалась. Даже для такого тертого калача, каким была Марго, хамство мужчины после ночи любви было слишком большим испытанием…


…Он вернулся в десять вечера. Плюхнулся на диван, включил телевизор. Потом встал и, крадучись, подошел к заветной двери. Приоткрыл осторожно, стал на пороге. Ночник не горел, постель была аккуратно заправлена. Марго не было. Юлий глазам своим не поверил – вошел, потрогал кровать руками, желая убедиться, что Марго там нет.

Ушла. Такого поворота он не ожидал. Что-то подсказывало ему, что Марго так просто не выкуришь. Сейф! Он метнулся в кабинет, лихорадочно зашарил рукой по стене. Яркий свет залил кабинет. Юлий отодвинул картину с бесформенными серо-синими пятнами и с облегчением перевел дух. Сейф был в целости и сохранности. Идиот! Этот сейф можно только взорвать.

На кухне, как смутно надеялся Юлий, Марго тоже не было. Стол был накрыт на двоих. На плите бесформенной кучей возвышалась кастрюля, фрондерски укутанная в любимый халат Юлия. Он невольно усмехнулся.

Открыл дверь в свою спальню и позвал:

– Эй, пошли ужинать! Марго!

Глава 10

Старый знакомый

Генерал Колобов работал в своем кабинете – писал статью о патриотическом воспитании молодежи, пытаясь найти берущие за душу, неизбитые слова. Получалось не очень, до молодежи сегодня вряд ли достучишься, взять собственных внуков – избалованы, ленивы, ни в чем отказа нет. Каникулы в Испании, супернавороченные мобильные телефоны, машины. Тусовки! Слово-то какое гадкое! Космополиты, одним словом.

Генерал откинулся в кресле, задумался. Не нужно было соглашаться писать эту дурацкую статью. После телевизионной передачи пришло несколько писем от зрителей – от Союза ветеранов, физрука средней школы с корявыми мыслями о патриотическом воспитании через трудовые лагеря – эка, хватился! – и пары старых маразматиков… Он согласился участвовать в передаче сгоряча, не подумав, по просьбе старого товарища по службе, о чем пожалел неоднократно. Не привык он к свету рамп, так сказать, да и ведущая оказалась просто глупой. Раньше такую и на пушечный выстрел не подпустили бы к средствам массовой информации, а теперь все дозволено… женам и подругам.

Он вздрогнул от стука в дверь, выпрямился. В квартире одна домработница, которая не станет беспокоить хозяина почем зря.

– Да! – произнес он громко. – В чем дело, Нюша?

Дверь открылась, и генерал схватился за край стола от неожиданности и, пожалуй, испуга. На пороге вместо ожидаемой домработницы Нюши стоял незнакомый человек.

– Кто вы такой? – хрипло спросил генерал, дергая ящик письменного стола, где лежал револьвер. Ящик заклинило, и генерал почувствовал, как горячая влажная волна прокатилась по спине. – Что вам нужно?

– Добрый вечер, Владимир Семенович, – смиренно произнес молодой человек. – Я не хотел вас испугать, извините ради бога.

– Кто вы такой? – Генерал всматривался в незнакомца. Слова молодого человека задели его, ему уже было неловко за свой испуг.

– Андрей Васильев, журналист из «Вечернего курьера». Хотел поговорить с вами, Владимир Семенович…

– Как вы сюда попали? – резко спросил генерал. Ему удалось наконец выдернуть ящик, он нащупал пальцами холодный металл оружия, и к нему вернулась его обычная самоуверенность.

– Мы решили дать материал о ветеранах…

– Вам следовало позвонить и… вообще, как вы попали в квартиру? Там что, никого нет внизу? А где Нюша?

– Я сказал консьержу, что я из газеты, пришел взять интервью. Ваша домработница впустила меня и проводила до кабинета. Очень любезная старушка.

Генерал всматривался в незваного гостя бесцветными, светлыми, близко посаженными глазами. Худое, бледное, какое-то выморочное, лицо его уже было бесстрастно – «позитура», оттренированная смолоду. Молодой человек все еще стоял у двери, в свою очередь рассматривая генерала.

– Присаживайтесь, – сказал наконец хозяин. – Как вы сказали, вас зовут?

– Андрей Васильев. – Гость уселся в кресло перед письменным столом и сказал негромко: – Как на допросе…

– Приходилось бывать? – холодно спросил генерал.

– Извините, неудачная шутка.

– Так что же вам нужно?

– Я хотел бы написать о вас, Владимир Семенович. Смотрел передачу… Вы сильный человек, генерал. Я уверен, что в вашей жизни было много интересного, и наши читатели… – Он говорил, приветливо улыбаясь, сверля генерала испытующим взглядом. Генерал шевельнулся нетерпеливо, и молодой человек не закончил фразы.

– Не думаю, что моя жизнь может кого-нибудь заинтересовать. Обыкновенная рутинная работа, кабинетная в основном. Аналитическая. – Он постучал себя пальцем по лбу. – Ни погонь, ни перестрелок, ничего такого… особенного. Жизнь не кино. А потом, после этой… вылазки в эфир, так сказать… – он позволил себе усмехнуться одними губами – глаза были по-прежнему холодны и неприветливы, – …я стал популярной фигурой, а я к этому не привык, знаете ли. Письма вот пишут, – он кивнул на бумаги на столе, – я и забыл уже, когда в последний раз получал письмо. Вот статью попросили написать… Я согласился не подумав, и совершенно напрасно, как оказалось. Не мое это. Не выходит у меня, таланта к сочинительству нет.

– Хотите, я напишу? – вызвался гость.

– Да нет уж, я сам. Не боги горшки лепят. Или обжигают, как говорится…

Наступила пауза. Они выжидательно смотрели друг на друга, напоминая боксеров на ринге, выжидающих, когда приоткроется противник. Ни капельки не веря друг другу, произнося ничего не значащие фразы…


Молодого человека, назвавшегося Андреем Васильевым, звали на самом деле Андреем Липатовым, и журналистом он не был. Генерала Колобова он увидел случайно в той самой бездарной телепередаче…

Его жена, которую он ненавидел всем сердцем, вдруг закричала:

– Смотри, настоящий упырь! – Она обожала фильмы о вампирах, упырях и оборотнях – дурацкие голливудские страшилки.

Он взглянул на экран. Действительно, упырь. Галантный, снисходительный, без возраста, упырь преувеличенно серьезно отвечал на банальные вопросы молодящейся дамы-ведущей. Андрей, который наливал себе виски, застыл на месте, впившись взглядом в бледное сухое лицо человека на экране. Наш гость, генерал Колобов, сказала ведущая. Генерал Колобов…

Жена, полюбовавшись на упыря, защелкала пультом. Андрей ненавидел ее привычку щелкать пультом.

– Верни! – крикнул. – Ну!

– С каких это пор тебя интересует подобная туфта? – игриво спросила она.

– Верни! – В его голосе слышалось бешенство. Он шагнул к ней. Она отшвырнула пульт, от удара отскочила крышка, и вылетевшая батарейка заскользила по полу. Жена, не глядя на него, поднялась с широкого кожаного дивана и вышла из комнаты. На лице ее застыла обиженная гримаска. Пока Андрей ползал по полу в поисках батарейки, бормоча ругательства, пока вставлял ее в пульт, искал нужную программу, беседа с генералом закончилась. Ведущая деловито сообщила о дате следующей встречи и попрощалась. Андрей чертыхнулся и с трудом подавил в себе желание броситься вслед за женой и закатить скандал. Он уселся на диван, сцепил дрожавшие руки в кулаки, уставился в пол невидящим взглядом. Чувствовал, как, пульсируя, нарастает в затылке давящая тяжесть…

Он знал этого человека. Он видел его когда-то. Маленькое бледное лицо, острый кадык, бескровные губы, растянутые в фальшивой улыбке, и пронзительные, близко посаженные свинцовые глаза. Он его знал, он помнил каждую черту и деталь этого лица – родинку на носу слева, асимметричные уши – правое оттопыривалось чуть больше левого, маленький вертикальный шрам над правой бровью. Человек наклоняется к нему и, улыбаясь, что-то говорит. А он, Андрей, как завороженный смотрит ему в лицо…


…Андрей Липатов был везучим. Не стихийно везучим, когда удача сама ведет человека за руку или подсовывает выигрышный лотерейный билет. У него все было иначе. Он намечал себе цель, вершину для покорения, и карабкался туда упорно, одержимо, не отвлекаясь на мелочи. Желания стучались в его сердце острыми жесткими кулачками. Деньги, благополучие, положение… Сын скромных школьных учителей, он не блистал особыми талантами, брал усидчивостью и старанием, а не умением. Не хулиганил, не курил, не пробовал даже пива. Не ругался. Речь его была удивительно правильной, а манеры подкупали искренностью. У него была приятная внешность, честные глаза и хорошая улыбка, а также умение говорить с трибуны без бумажки. Учителя его обожали, ни одно школьное мероприятие не обходилось без Андрея Липатова. Родители им гордились. Мать преподавала русский язык и литературу в этой же школе. Отец – математику.

И в престижный экономический институт он поступил довольно легко, записавшись на подготовительные курсы и примелькавшись там, сведя знакомства с профессурой и сумев стать своим и нужным. И женился он удачно на четвертом курсе на дочери банкира. За ней увивались всякие козырные на шикарных тачках, с дачами на Канарах, а досталась она ему, безродному Андрею Липатову. Папа-банкир был не в восторге от мезальянса, но, обожая своенравное чадо, смирился. Поговорив с женихом раз-другой, папа решил, что все уж не так плохо. Как говорил один великий сказочник – не грех появиться на свет в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца. Парень понравился ему серьезностью и целеустремленностью, которых недоставало инфантильным друзьям дочки.

Папа дал добро. Они поженились. И даже венчались в церкви, как теперь принято. Все было как в сказке и развивалось по заранее намеченному плану. Андрей Липатов выбился из честной бедности, и весь мир был у его ног. Если бы не одно маленькое досадное «но», которое было словно насмешкой фортуны, ее издевательской гримасой, а возможно, и местью… Андрей не любил жену. Это не беда, так, увы, случается. Но тут было другое. Он ненавидел жену от всего сердца. Пламенно, страстно. При взгляде на спутницу жизни у него меркло в глазах. От постоянного притворства портится кровь и застаивается желчь. Почему так случилось? Людмила была глуповата, избалована, пуста. Но разве это причина? Не было причины – чувство его было вполне иррациональным, не совпало что-то у них в генетическом коде, скорее всего.

Подобные упражнения в ненависти и притворстве даром не проходят. Андрей не имел друзей, никому не верил, никого не любил. Он был жесток и способен на многое. Он понял это про себя, когда случилась та история… Раньше целью его жизни была карьера и деньги, теперь – деньги и независимость. Любой ценой. Как только у него будет достаточно денег, он отряхнет прах постылого семейства с ног, и поминай как звали. Но запасной аэродром еще не готов. Выражаясь образно, лишь заложен его фундамент.

Та история… Он отхватил прилично тогда, но испытал при этом страх, который помнит до сих пор. Ни угрызения совести, ни раскаяние, а только страх. Он просыпался в холодном поту, ему чудились подозрительные стуки и шорохи за стеной, он с трудом удерживался, чтобы в спальне не заглянуть под кровать. Взгляды чужих и даже домашних приводили его в состояние паники – ему хотелось закричать: «Что?!» Ему казалось, они что-то пронюхали и только и ждут удобного момента…

Параноидальные настроения продолжались около года. Острые ощущения постепенно сгладились, и он стал оглядываться в поисках нового прибыльного предприятия. Небольшие суммы, изъятые в банке тестя, не шли в счет. Так, мелочь на карманные расходы. Все чаще он возвращался к мысли, что то дельце он провернул довольно удачно, и уверенность крепла в собственной безнаказанности.

Он не хотел детей. Сын, долгожданный внук деда-банкира, названный Михаилом в его честь, вогнал Андрея в состояние оторопи. Светловолосый, в жену, мальчик напоминал ему другого ребенка, и это воспоминание не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Он не смог заставить себя полюбить сына. К счастью, у малыша было много нянек, так что никто особенно не приставал к Андрею, требуя прогулять сына, подержать на коленях, покормить. Или каким-либо другим образом проявить отцовские чувства.

Людмила, обожавшая сына, перестала вешаться на мужа, как раньше. Кроме ребенка, у нее появилась еще одна радость – она стала выпивать. Сначала понемногу, соблюдая приличия, всегда на людях, ну, там мартини со льдом, кампари с водкой, а потом и в одиночку, в чистом виде, безо льда. Каждый вечер, перед сном. Сын спал у себя в детской, муж считал деньги в банке, а Людмила усаживалась с бокалом и бутылкой смотреть очередной ужастик.

Людмила, ненавистная ему трезвая, пьяная внушала еще большее отвращение. Она требовала любви, упрекала вечной занятостью, раздражалась, и он с трудом держал себя в руках. Однажды она ломилась в ванную комнату – ей пришла в голову идея устроить секс под душем, как в американском фильме, а он стоял обнаженный, мокрый, сжав кулаки, слушая ее пьяные вопли и проклятия. Случайно его взгляд упал на собственное отражение в зеркале, и он вздрогнул, не узнав себя. Человек с перекошенным бешенством и ненавистью лицом был ему незнаком…

Так они и жили.

А потом он увидел на экране генерала Колобова. И понял, что видел его раньше. Знает родинку на крыле носа, невидимую на экране, помнит аккуратно зачесанные пегие волосы, сейчас совсем седые. Помнит пристальный взгляд, от которого даже сейчас испытывал желание съежиться, чувствуя себя маленьким мальчиком. В его жизни не было места генералу Колобову. Его жизнь была недлинна и проста. Она была как на ладони. Не было в ней никакого генерала Колобова. И в то же самое время он был. Как наваждение, как дурной забытый сон, как скрытая угроза. Андрей напоминал себе человека в темной комнате, ищущего дверь. Он шарит руками по стенам, делает осторожные шажки туда-сюда, а двери все нет.

Может, я схожу с ума, думал он…


…Мать передачу не смотрела. Имя генерала Колобова ничего ей не говорило. Все ее знакомые были учителя в основном. И соседи. А отец, спросил Андрей. Отец умер от сердечного приступа несколько лет назад. Нет, сказала она с сомнением. Не было никакого генерала Колобова. Может, еще до свадьбы… До свадьбы не годится, ответил Андрей. Я видел его где-то, а где не вспомню. Совсем маленьким. Помню, еще боялся его.

Мать пожала плечами. Увела глаза. Она была, пожалуй, единственным человеком, к которому Андрей испытывал что-то похожее на любовь и уважение, смешанное, правда, с долей презрения. Бывает и так. Смесь уважения и презрения за неумение жить, непрактичность и доверчивость. Мать всему верила, и ее часто обманывали. И в магазине обсчитывали. А она продолжала верить. Она верила в верность отца, а он, Андрей, знал, что у того роман со студенткой-практиканткой…

Мать зябко куталась в старую шаль – в квартире было холодно, топить еще не начали. На него она не смотрела, и он понял, что было что-то, неизвестное ему, о чем ей не хотелось говорить. Было. Ее молчание и уведенный в сторону взгляд сказали ему больше, чем слова. Генерал Колобов – не больная фантазия, он не сходит с ума, память не сочинила это бледное лицо и бледные пустые глаза.

Он сел рядом, взял мать за руку. Поцеловал. Она расплакалась. Он никогда не видел мать плачущей, и предчувствие кольнуло в сердце. Она подняла на него несчастные глаза, в которых стоял страх. И стала говорить, что они с отцом давно хотели рассказать, но не решались, все думали, время не пришло, когда-нибудь потом, когда он, Андрей, подрастет, станет понимать… У отца не могло быть детей. И они взяли мальчика из детдома небольшого городка, где работала директором ее школьная подружка. Мальчику было лет пять, откуда он взялся, никто не знал – как-то на прогулке увязался за детдомовскими детьми, да так и остался. Тощий, диковатый бродяжка. Единственное, что он знал о себе – имя. Андрей.

– Вот, Андрюшенька, – закончила мать свой рассказ. – Теперь ты знаешь все. Не знаю, при чем тут твой генерал. Я давно собиралась рассказать. И отец. Раньше надо было… А когда отец… ушел, я уже и не знала, все думала, а может, и не надо, обойдется, зачем ворошить прошлое. У тебя все хорошо, прекрасная семья, ребенок, работа, за все эти годы никто не хватился тебя, не искал – моя подруга все еще работает в том детдоме, она бы знала. Пишет часто. Тоже одна осталась… Ты прости меня, Андрюша, за малодушие. Ты имел право знать.

– Ничего я не имел… – пробормотал Андрей. – Все правильно. – Мысль, что эта полная некрасивая женщина в старой одежде чужая ему, была неприятна. Он обвел взглядом комнату. Привычная обстановка, которой он не замечал раньше, поразила бедностью. Бросились в глаза выцветшие обои, облезший сервант, потерявший цвет ковер. И тысячи книг. Он выпустил ее руку, которую увидел новым беспощадным взглядом – некрасивую, грубую, не знавшую ухода, и сказал: – Хочешь, сделаем ремонт? Смотри, какие трещины на потолке.

Мать, казалось, не удивилась его вопросу. Поняла обострившимся чутьем, что теряет его. В глазах появилось выражение, как у больной собаки. Дети прощают матерям старую одежду, некрасивую старость, вернее, ничего этого они просто не замечают, принимая как есть. Женщина, сидевшая рядом, не была его матерью. Он и сам не знал, что он чувствовал сейчас – жалость к ней, раздражение, смутную тревогу.

Они пили чай на кухне. Он сунул под хлебницу деньги. На прощание заставил себя поцеловать мать в щеку. И ушел, зная, что никогда больше сюда не вернется…


Удивительно, он не помнил ничего из того, что было раньше. Самое первое детское воспоминание – какой-то праздник, светит солнце, играет музыка. Он сидит на плечах отца, цепко держась за его голову, мать, беспокоясь, поддерживает его сзади теплой рукой. Вокруг толпа с цветами и воздушными шариками, и он счастлив!

А до этого – ничего. Пустота, черная дыра. Ни лиц, ни предметов, ни животных, ни домов. Ничего!


…В детдоме, в том самом городе, где все еще работала директрисой подруга матери – по старой памяти он называл ее матерью, ничего нового ему не сказали. Разве что, вспомнила директриса, у него были проблемы с речью и с ним занимался логопед. Она растрогалась, расплакалась, все спрашивала, как Леночка, которая всегда была красавица и умница… Некрасиво сморкалась в розовую салфетку.

Не надеясь на успех, в силу привычки ничего не упускать, он нашел логопеда, который все еще работал в районной детской поликлинике. Похоже, в этом городке никогда ничего не менялось. Подслеповатый старик долго жевал губами, потирал подбородок высохшей ручкой и наконец сказал, что можно посмотреть архивы, но вряд ли что-то сохранилось. Медицинские карточки хранятся всего десять лет, а то и меньше. Это же не ЗАГС. Потом вдруг оживился и сказал, что действительно был ребенок, которого нашли на улице – тогда это было единичным случаем, не то что сейчас. Сначала думали, глухонемой, так как он молчал, отказывался говорить. Или не мог. Помнит он его – маленький, чернявый, в сиротской не по росту одежде. Первое слово, которое ребенок сказал…

– Просто удивительно, – покивал головой логопед, – вы не поверите, что-то вроде «антипод», представляете? Откуда он взял это словцо, сказать не берусь. Такой вот казус.

– А второе? – спросил Андрей.

– Он назвал свое имя… – Логопед задумался. Сцепил сухие ручки на толстом зеленоватом стекле, покрывавшем стол, вздохнул и признался: – Но я запамятовал, к сожалению.

Странны выверты памяти – если бы не странное словечко «антипод», старый логопед напрочь забыл бы найденыша. А так запомнил. Правда, толку в этом было немного…

«…А вдруг я его сын, – подумал Андрей, вспоминая генерала. – А что, грехи молодости, с кем не бывает. Тайная связь, незаконный ребенок, угроза карьере. Устранение ребенка, а может, и матери. Фу, чушь какая…»

Глава 11

Лара

Лара слышала, как уходил Андрей. Лежала с закрытыми глазами и думала, ну вот и все. Ей хотелось вскочить, броситься за ним, закричать, а как же я? Почему? Но она лежала, стараясь ничем себя не выдать. Даже дышать перестала. Чтобы он не почувствовал, что она проснулась, чтобы не встретиться с ним глазами. Чтобы избежать нелепой и постыдной сцены. Из-под ресниц она наблюдала, как он одевается. Стараясь не шуметь, не сводя напряженного взгляда с ее лица.

Как нашкодивший пес, невольно подумала она. Как Франя, сожравший мясо на котлеты. Был такой факт в биографии добряка Франи. Сравнив Андрея с домашним песиком, она расплакалась. Будто сейчас только поняла что-то важное – Франя был свой, даже нашкодивший, а Андрей – чужой. Он ничего о себе не рассказывал, смотрел на нее, как ей уже казалось, с сожалением, зная, что уйдет. Как же так, разве можно говорить, что она Ева из райского сада, что она красивая, и… и… быть таким нежным и ласковым и знать, что завтра уйдешь? Но даже пусть так, но сбегать тайком, на цыпочках, бесшумно шаря в поисках одежды?

Ларе было невыносимо стыдно. Слезы сбегали к вискам, терялись в волосах. Она не удержалась, всхлипнула. Андрей застыл, впившись в нее взглядом. Потом поспешно вышел из комнаты. Она слышала, как зашуршал плащ, который он снял с вешалки, как открылась и осторожно закрылась входная дверь. Торопливые шаги по деревянной веранде, скрип калитки. И все. Конец. Ушел не попрощавшись. Ей вдруг пришло в голову, что он оставил деньги на тумбочке, и ее обдало жаркой волной. Почему она так подумала? По одной простой причине – с порядочными женщинами так не расстаются. Конечно, что он мог подумать о ней? Она привела домой незнакомого человека, она позволила ему… все. Маятник качнулся в другую сторону, и Лара уже во всем обвиняла себя. Она приподнялась на локте – на тумбочке ничего не лежало. Нагишом выбежала в комнату, потом на кухню. Денег нигде не было. Она испытала странное облегчение, понимая в то же время, что мысль о деньгах, которые он мог оставить, была довольно нелепой.

Набросив халат, она вышла на веранду. Было еще совсем рано. Сизая роса лежала на траве. Сизая дымка висела в воздухе. Лара зябко повела плечами. Деревянный пол был влажен и холоден. Красный раскаленный край солнца показался над деревьями. Вот и все, подумала Лара. Осень. Как поздно всходит солнце…

Забыть, приказала она себе. Не распускать сопли. Не думать. Не вспоминать. Ей хотелось завыть от обиды и унижения…

Удивительно, что она не испытывала ни малейшего стыда от своей наготы, от того, что он рассматривал ее. Монашка, называет ее Лина. Вечная девственница. Старая дева. Сестра прибегает поплакаться на ее груди, пожаловаться на очередного мужа, который сволочь и алкаш. Позабыв, зачем пришла, она переходит на Ларины проблемы. Ей доставляет удовольствие наставлять сестру, учить жить. А то и откровенно шпынять с высоты собственного житейского опыта.

– Чего ты сидишь сиднем? – кричит Лина. – Век прокукуешь одна! Алькин дружок вон спрашивал, интересуется. Телефончик просил.

– Нет, – отвечает Лара скупо.

– Почему? – возмущается Лина. – Ты какая-то дикая, честное слово! Нормальный мужик, разведен, ищет бабу. И работа нормальная, строитель, бабки хорошие забивает. Скажи спасибо, что хоть кто-то интересуется!

Почему? Да по той простой причине, что она не баба, и ей не нужен мужик, даже нормальный. Нормальный в понятии Лины. Лара молчит. Ей хочется, чтобы Лина ушла. Однажды она не выдержала и сказала:

– Я не хочу такой жизни, как у тебя, поняла? Я не хочу, чтобы мой муж пил и бил мне морду. Я не хочу!

– Она не хочет! – завопила возмущенная сестра. – Все хотят, одна она такая умная! Ха, она не хочет. Да у меня душа болит за тебя! Тебе замуж пора, дура! А какой жизни ты хочешь? Алька меня и пальцем никогда не тронул, к твоему сведению. И вообще, сейчас все пьют.

– Неправда, – говорит Лара. – Не все. И руки распускают не все. Уж лучше одной…

– Много ты понимаешь! – говорит Лина, сбавив тон. – Тебе легко, ты холодная. Тебе никто не нужен. А я нормальная баба, мне нужно, чтобы у меня под боком мужик лежал, поняла? Мой собственный. Пусть даже пьющий. А насчет рук… так ведь я и сдачи могу дать! Зато какой потом секс, после драки… – Она хихикает, в глазах черти скачут. Машет рукой – а, что тебе рассказывать! Без толку.

Они молчат. Лина, выкричавшись, затихает. Потом говорит примирительно, жалея сестру и раскаиваясь:

– Ларка, ты, наверное, счастливая! Ни жратвы готовить не надо, ни стирать, ни сумок таскать. Они же все время голодные. Причем мяса требуют. Жрать, жрать, жрать! Слушай, – говорит она немного погодя, – а может, тебе по фигу, потому что ты мяса не ешь? У тебя же от травы никаких сил нету!

Лара пожимает плечами и не отвечает.

– Если бы ты знала, как он меня достал, – вдруг говорит Лина ни с того ни с сего. – Из дома выйти нельзя, к столбу ревнует, отчета требует за каждую минуту. Может, ты и права, Ларка, одной лучше. Свобода!

Разговоры о свободе означали, что у любвеобильной Лины появился новый поклонник. И муж ей мешает. Сейчас она попросит Лару присмотреть за сыновьями – годовалым Ленчиком и шестилетним Сережей, соврет, что нужно пробежаться по магазинам, а то совсем обносилась. Лина не работает, сидит дома с детьми и страшно скучает.

– Лар, мне нужно завтра отскочить в одно место, возьмешь пацанов? – умильно просит Лина. – Часа на два, лады?

– Не боишься? А если Алька узнает?

Лина беспечно машет рукой, смеется – чего заранее плакать? Вот узнает, тогда… посмотрим.

– Ты, Ларка, ни себе, ни людям! – говорит она. – А за Альку не переживай – меня на всех хватит! Знаешь, в Библии сказано, кому много дано, с того много спрашивается. Поняла? Это про меня.

Вот такие разные девочки получились у строгой, вечно занятой мамы, заведующей каким-то там отделом в мэрии, и папы, скромного мягкого ветеринара, которому со зверями было легче, чем с людьми. И в доме у них всегда жило разномастное зверье, несмотря на недовольство матери. Мопс Франя, кошка Бонита, Боня для своих, и бирюзовый волнистый попугайчик Клайд. Эти были долгожителями. В разное время появлялись черепахи, хомяки, даже желто-бурые лягушки, предсказывающие погоду.

Бирюзовый попугайчик Клайд таскал за усы Бониту, известную сложным характером, кошка в ответ шипела и замахивалась лапой. Хулиган – фррр! и взлетал, выжидал немного и повторял атаку снова. «Сожрет Бонька птичку», – предсказывала бабушка Нина Викентьевна, с нетерпением ожидая этого события. Даже пари заключала с Линой. На сотню.

Бабушка – теща, была тем еще фруктом. Или ягодой. Занималась аэробикой, прекрасно одевалась и ходила к косметичке. Запрещала называть себя бабушкой. Для зятя она была Нина Викентьевна, для девочек просто Нина. Играла в карты, как заправский шулер, в компании таких же пенсионеров. Это была компания, всегда умевшая жить, то ли в силу характера, то ли благодаря хлебным должностям в прошлом.

Бабушка всю жизнь проработала санитарным врачом, проверяла столовые и рестораны, что давало солидный приварок к зарплате, а также связи. Она могла достать все в годы дефицита – от сырокопченой колбасы до магнитофона «Сони». И сделать ремонт в квартире за считаные дни, и устроить дочку в престижную школу, и одевать ее как принцессу. К сожалению, дочка мало интересовалась тряпками, а «делала карьеру», как говорила бабушка, забыв, что она женщина. Вышла замуж за рохлю Женьку Левицкого, соседа, вечно возившегося с больными голубями и драными кошками. Зато непьющего, вздыхала бабушка, что немало при повальной алкоголизации населения. С карьерой великого экономиста у дочки не сложилось, и Нина Викентьевна пристроила ее в городскую администрацию. Старые связи все еще работали и плодоносили.

Лина, младшая, была шкодлива, училась плохо и постоянно врала. Но была всеми любима за легкий характер. Она запросто бросалась на шею матери, когда та строго ей выговаривала за плохие отметки, и кричала: «Мамочка, моя любименькая, моя миленькая, моя хорошенькая! Я тебя люблю!» Обцеловывала материно лицо, руки, ластилась и вилась вьюном. Такой характер – благословение божье и большая редкость, от таких людей – свет и радость, несмотря на то что они зачастую неверны, лживы, даже подлы. Мир воспринимаем чувствами, а не разумом. Веселая лентяйка и гулена Лина с хорошенькой ласковой рожицей была вечной семейной проблемой, требующей неусыпного внимания, в отличие от серьезной Лары, которая прекрасно училась, сидела дома с книжкой, не дралась с дворовыми ребятами, не теряла портфелей и не вырывала страниц из дневника. А также не гуляла допоздна и не приходила домой зацелованная, пахнущая табаком и вином. Когда мать, случалось, выговаривала Ларе, та словно каменела. Опускала голову и не могла выдавить из себя ни слова. Переживала.

– Тяжело ей будет в жизни, – говорила бабушка Нина Викентьевна о Ларе. – Все в себе носит. И некрасивая. В кого же ты такая некрасивая уродилась? – недоумевала бабушка. – Родители вроде ничего, Линка – красотка, хоть и стервида, но так-то оно и лучше, очень помогает в жизни. А ты…

В восемнадцать Лина выскочила замуж за курсанта летного училища. Радости от такой семейной жизни был немного, муж жил в казарме и вырывался к молодой жене нечасто. Лина поняла, что ошиблась – до окончания училища и последующей бурной карьеры было как до неба, – переиграла и вышла замуж за директора гастронома, солидного вдовца с сыном-подростком. Брак продолжался два года, Лина воспитывала пасынка как могла, даже учила с ним уроки и в конце концов лишила невинности. Папа-рогоносец нарадоваться не мог прекрасным отношениям проблемного подростка и мачехи, пока не застукал преступников в супружеской спальне. Получился скандал. «Пусть скажет спасибо, – хладнокровно заметила Лина, – за сына. Я из него мужчину сделала».

И так далее и тому подобное. От третьего мужа родился сын Сережа. От четвертого – пьяницы Альки – Ленчик. И дети получились прекрасные – крепкие, здоровые, ласковые. И спокойные, хотя Лина орала на них почем зря.

А старшая, Лара, пережила в юности трагедию, потом, в молодости, неудачную любовь и скукожилась, втянула голову в ракушку как улитка. Ее мальчика, одноклассника, с которым она дружила много лет, сбила насмерть машина. Через неделю ему исполнялось семнадцать. Лара не смогла заставить себя пойти на похороны, пролежала в своей комнате несколько дней без движения. Ей не хотелось жить…

Время все лечит, конечно. Но шрамы остаются…

Потом у нее случился роман с преподавателем института, умным ироничным популярным красавцем, который неизвестно с какого дива вдруг обратил внимание на некрасивую студентку. Может, после сладкого потянуло на соленое? Он был женат, но вроде как перманентно разводился. Жил в квартире друга, который уже третий год занимался посадкой лесов в далекой Африке в составе делегации одной неправительственной организации. Время от времени грозился бросить все к чертовой матери и уехать к другу в Африку, что было в известной степени позой – ему нравилось пугать влюбленных девочек.

Роман Лары и красавца-преподавателя протекал бурно, но недолго. Олег Петрович – так его звали – вдруг перестал обращать на нее внимание. Вчера еще рассказывал о коллекции украшений из слоновой кости, присланной другом из Африки, повторяя неоднократно, что надо бы посмотреть на это чудо вдвоем, а сегодня как отрезало – смотрит в сторону, проскакивает мимо. А однажды, наткнувшись в коридоре, сообщил, что помирился с женой. Чуткие девчонки-однокурсницы тут же вылили на Лару ушат сплетен о его новой подружке и дальнем прицеле. Мужику сороковник натикало, а он все по чужим квартирам прыгает и песни под гитару поет со студентами. Какая жена? Нет, и не было никогда. Всю жизнь просвистел по девочкам, вечный мальчик со стишками, в джинсиках и кожаной курточке. И плешь на макушке уже, и животик, а все по дискотекам скачет, козел. И кличка у него Диджей, вроде как для юмора. А у новой подруги папа большой чин в областной администрации и приданое – квартира в городе и домина в пригороде. Мечта поэта. Простая деревенская деваха, уши развесила, в невестах уже ходит.

Лара подумала тогда, что она тоже развесила уши… От романа осталась обида и недоумение. Ей казалось, все смеются над ней. Она, как улитка, втянула голову еще глубже в раковину и затаилась там, пережидая боль. Что свойственно улитке, противопоказано человеку. Лара не была улиткой, но голову втянула и затаилась, все более утверждаясь в мысли, что такая уж у нее судьба и… нечего тут. Нечего тут!

С чувством облегчения она дождалась окончания вуза, сдала последний экзамен бывшему любовнику, раздобревшему на семейных харчах, и закрылась в деревне.

Отец и бабушка скинулись и купили ей дом в пригороде, несмотря на возражения матери, считавшей, что дочка окончательно похоронит себя в деревне. Бабушке пришлось продать кое-что из своих украшений. Лара заплакала, когда они торжественно привезли ее в Посадовку на собственную «фазенду»…

Лара была счастлива, окунувшись в самостоятельную жизнь. Ее цветы получали премии на выставках, необыкновенная роза персикового цвета, названная «Нина» в честь бабушки, получила поощрительный приз в Австрии, в Зальцбурге, на ежегодном цветочном шоу. Нина Викентьевна очень гордилась розой имени себя и носила ее фотографию в сумочке, как другие носят фотографии внуков, показывая всем желающим. В этом проявлялся ее здоровый эгоизм. Она же помогла Ларе с клиентами – за ее цветами стояла очередь. И познакомила с модным ландшафт-архитектором Борисом Вершининым, который был нарасхват у нуворишей.

Лара чувствовала растения. И испытывала истинное наслаждение, копаясь в грядках, рассаживая и пересаживая цветы, укрывая пленкой от заморозков ранние сорта. Она, можно сказать, знала их по именам. У нее в руках была сила, которая передавалась растениям. А может, все было наоборот – это они передавали ей свою силу. Между ними было полное взаимопонимание. Самые капризные расцветали в ее саду. В «райском саду», как сказал Андрей.

Ева из райского сада

…Бережа, Андреев подарок, стоял перед ней на столе, нелепый, изломанный, смотрел загадочно выпуклыми черными глазками из стеклышек, словно хотел сказать: не грусти, еще не вечер. Она потрогала его корявые руки, сложенные на посохе, и спросила:

– Это ты его увел?

Он ушел, и теперь с ним ничего не случится, вдруг подумала она. Как с тем погибшим мальчиком. Преподаватель Олег Петрович тоже ее бросил и женился. Теперь вполне счастлив, с ним тоже ничего не случилось. Ее судьба не переплелась с их судьбами…

Глава 12

Столкновение. Смерть свидетеля

Около пяти утра Юлий Величко добрался наконец до дома. Ночь он провел с друзьями, по кабакам. Но радости тусовка ему не доставила. Чего-то не хватало, что-то ушло. Более того, его мутило от пьяного визга девок, пьяного трепа корешей, запахов еды. Из очередного ресторана он ушел не прощаясь.

Стараясь не шуметь, он открыл дверь, сбросил пальто, разулся. Пошел на цыпочках в ванную. Он и сам не знал, почему старается не шуметь. Долго с отвращением всматривался в зеркало, отражавшее небритую мятую физиономию с опухшими глазами. Длинные полуседые патлы неопрятно лежали на плечах. Он потрогал свои перезревшие щеки в красных прожилках, вялый подбородок. Нахмурился, сделал значительное лицо. Всматривался в себя, как в чужого, и думал уже в который раз: почему красивые юношеские лица превращаются в старости в обрюзгшие бабьи морды?

Марго спала в его постели. Он осторожно сел на край кровати, не зажигая света, на ощупь достал из тумбочки трубочку со снотворным. Удивительно, голова была ясной, и он прекрасно сознавал, что делает. Он стал глотать таблетки одну за другой. Их было девятнадцать, и все он, давясь, проглотил. Пожалел, что не догадался принести из кухни воды.

Марго лежала на спине, раскинув руки, дышала легко. Юлий осторожно прилег рядом, стараясь не потревожить ее, закрыл глаза и стал ждать смерти. Ему было интересно, как это происходит. Я усну, думал он, и не проснусь. Вообще, ничего страшного, сон – это маленькая смерть. Каждый из нас умирает маленькой смертью тысячи раз, и ничего. Хотя никто не может быть уверен, что проснется утром. На этот раз смерть будет большой. Летальный исход. Интересно, что значит «летальный»? Переход через Лету? Утром я не проснусь, так как буду уже далеко.

Тут ему пришло в голову, что утро уже наступило – в комнате стояли серые утренние сумерки. Он усмехнулся…

* * *

Сеанс закончился. Карл Мессир, уставший, побледневший, раскланивался, прижав руки к груди. Посылал воздушные поцелуи. Народ не желал расходиться, хлопал, стоя. Алена приседала в реверансах, обезьянка Ники верещала – ей передалось возбуждение зала. Данило Галицкий стоял, сложив руки на груди, гордо смотря поверх голов, чувствуя себя выше толпы. С приятностию думая о том, что Сократ уже накрыл на стол, пивко в холодильнике и завтра – выходной. Можно смотаться на пляж, принять солнечную ванну. Если вода не очень холодная, то и искупаться.

Карл Мессир переодевался. Сократ осторожно вешал фрак и сорочку на вешалку, укладывал бабочку в специальную коробочку. Данило, которому не нужно было переодеваться, нетерпеливо мерил шагами вестибюль клуба. В дверь гримерной постучали. «Войдите!» – закричал фокусник. Дверь отворилась, и неизвестный вошел в комнату. Был это мужчина средних лет и приятной наружности.

– Извините, бога ради! – вскричал мужчина, кланяясь немного суетливо. – Позвольте отрекомендоваться. Борис Микулин, художник-оформитель. Представитель местной богемы, так сказать. Из родственного цеха. Человек искусства, как и вы, господин Мессир.

– Чем могу? – спросил удивленный фокусник.

– Извините, что я так с лету. Был на сеансе. Просто поразительно, честное слово. Ничего подобного… ну, я и подумал… Мне нужно ваше лицо, одним словом.

Озадаченный Карл молча смотрел на посетителя.

– Позвольте с самого начала, – сказал гость торопливо. – Я расписываю фойе нашего ТЮЗа, знаете, что-то в духе Гарри Поттера, время требует, так сказать, все как с ума посходили. Мне нужен… э-э-э… главный маг и колдун. Когда я увидел вас… – он умоляюще прижал руки к груди, – я подумал, что вы… как нельзя более подходите, честное слово! Только одежду другую надо, мантию, там, кружевной воротник… Можно черный колпак, такой, знаете… – Он показал руками, какой именно должен быть колпак.

– Даже не знаю… – произнес неуверенно фокусник.

– Ради бога, не отказывайте мне! – воскликнул художник.

– Разве я похож на колдуна? – спросил Карл Мессир, слегка кокетничая.

– Похожи! У вас такие глаза… На доброго колдуна, – спохватился художник. – Я бы даже сказал, что вам не хватает… чертовщинки! Но я добавлю, вот увидите!

– А что такое, по-вашему, чертовщинка?

– Ну, если бы вы заставили меня сделать что-нибудь… этакое! Например… – Художник улыбнулся, давая понять, что шутит. – Например, взять эту кружку и раздавить…

Он взял со стола толстую керамическую кружку, сжал в правой руке. Карл смотрел на него в упор. Глаза его потемнели, бледное лицо стало совсем белым. Сократ кашлянул. Художник с изумлением смотрел на свои пальцы, сжимающие кружку. Он почувствовал боль, попытался разлепить пальцы, но не смог. И вдруг кружка издала громкий треск и распалась на две половины. Художник помотал рукой в воздухе и взглянул на Карла.

– Ну, знаете… – пробормотал. – Не ожидал. Как вы это делаете?

– Хотите еще?

– Нет! – Художник рассмеялся натужно. – Не хочу. Знаете, мой отец умел показывать фокусы…

– Ваш отец был фокусником?

– Фокусником? – Художник снова рассмеялся, на сей раз более естественно. – Нет, он был математиком, работал в школе для одаренных детей. Мы тогда жили в… – Он назвал город, и Карл вздрогнул. – Занюханный такой городишко, жалкий. А школа была хорошая, отец рассказывал.

– Ваш отец жив?

– Нет, к сожалению. Погиб в автокатастрофе. Мне было лет десять тогда. Мы сразу же уехали к маминому брату.

– Вы похожи на отца?

– Мама говорила, похож.

– Ваша мама…

– Умерла. Два года назад. Рак. – Художник печально покивал.

– Ладно, – подвел черту Карл. – Двух сеансов вам хватит?

– Хватит! – обрадовался художник. – Спасибо!


Название городка было знакомо Карлу Мессиру. Собственно, оттуда все и началось. Вот уж не буди спящее лихо…

Он помнит, как сидел на шатком табурете в комнате покойной тети Паши, смотрел на узкое арочное окно в частых переплетах и пытался вспомнить, что же случилось здесь когда-то. На его детских рисунках было изображено окно, а он думал, это ракета в клетке, и удивлялся странной детской фантазии. Оказывается, это была не фантазия, а реальность. Окно существовало на самом деле, что вызывало новые вопросы. Кто были дети на его рисунках? Девочка с длинными ножками и мальчик без лица? Почему у него не было лица? Как они попали в сказочный терем? Кто привел их в бедную комнату тети Паши? И зачем? Да и была ли она тогда, тетя Паша? Столько лет прошло…

Он сидел, закрыв глаза, чуть покачиваясь на хлипких ножках табурета. Ему казалось, он вспоминает, как сидел на полу и рисовал. Кто-то дал ему бумагу и простые карандаши и сказал… Что же он сказал? И что случилось потом? Что случилось с детьми потом?


…Он запер дверь, отдал ключ растрепанному парню из соседней квартиры и вышел. Оглянулся на сказочный терем под красной черепицей, столь неуместный среди ободранных панельных многоэтажек. Как несостоявшаяся мечта идеалиста-архитектора о прекрасном городе будущего…

Был теплый сентябрьский день, сухой, солнечный. Наступившая осень чувствовалась лишь в порывах несильного ветра, прохладного уже.

Он бездумно шел по улице, пребывая в состоянии полусна-полуяви, полный ожидания, что вот-вот откроется некая дверь, спадет пелена и откроется истина. Ребенок рисовал окно, маленьких зверушек, других детей, а потом повторял эти рисунки снова и снова. Позже, уже в детдоме, он повторял на рисунках то, что видел раньше, что помнил. Помнил? В том-то и дело, что ничего он не помнил! Ему было пять или шесть, когда он попал в детдом, он должен был помнить. Должен! Но его память была стерта, словно ластиком. Что случилось? Какое потрясение стерло все его ранние воспоминания? Вопросов было много, и ни на один из них не было ответа. Он нащупал след, как собака-ищейка, но след оборвался, и растерянная собака все кружит и кружит вокруг…

Старик, идущий навстречу, привлек его внимание. Сначала он услышал стук палки о тротуар, потом тяжелые шаркающие шаги. Он испытал вдруг мгновенное головокружение, ему показалось, он летит в пропасть. Позже он решил, что это было предчувствие. Знак. Старик с палкой был ему знаком. И строчка из Библии вспомнилась ни с того ни с сего – Каин, где брат твой Авель? Я не сторож брату моему. Не сторож…

Он поздоровался. Старик поднял на него колючие глаза, присмотрелся и сказал:

– Что-то я тебя не припомню.

– Мы не знакомы, – ответил он, лихорадочно соображая, что сказать. – Я из… газеты. Собираю материал о вашем районе. Сейчас обсуждается план застройки левобережья, старые дома будут сносить… Вы давно тут живете?

– Двадцать пять лет, – ответил старик. – А нас куда? На выселки? Здесь худо-бедно все под рукой. И привыкли.

– Мы не можем где-нибудь поговорить?

– Сейчас не могу, иду в поликлинику.

– Может, после?

– Нет, у меня процедуры, после них лежать надо.

– Жаль, мне кажется, вам есть что сказать. Столько лет все-таки…

– Есть-то есть… – он испытующе смотрел на молодого человека. – Если хочешь, приходи завтра. Вон мой дом, видишь? Номер шестнадцатый, квартира семь.

…Он лежал без сна на скрипучей кровати в жалком номере местной гостиницы. Думал. Спрашивал себя, нужно ли ворошить прошлое. Зачем? Он никогда не задумывался над тем, кто он. Его это не трогало. У него была жизнь, которая ему нравилась. Он сделал ее сам. Так ли важно, что было в самом начале? Если бы не папка с детскими рисунками, свалившаяся ему на голову…

«Уеду, – решил он. – Дурак, что приехал. Ничего не хочу знать». Позже он думал, что это было предчувствием. Инстинктом самосохранения, который мигал красными лампочками. Требовал уйти и забыть.

Утром он решил все-таки встретиться со стариком. Убеждал себя, что тот будет ждать. Неудобно обманывать старого человека. Но это были понты для приезжих, как любил говорить программер Игорек. Тайна стучала в его сердце. Тайна и любопытство. И чувство, что подошел к незнакомой двери и протянул руку, чтобы открыть…


Ободранная пятиэтажка под номером шестнадцать стояла в глубине двора. Он присел на лавочку во дворе, испытывая странное томление духа. Ему было плохо. Тошнота подкатывала к горлу. «Да что это со мной, – думал он, удивленный. – Отравился?» Он заставил себя подняться и войти в подъезд. Подняться на второй этаж. Седьмая квартира была опечатана. Он, думая, что ошибся, достал из кармана листок из блокнота, на котором записал адрес старика. Все правильно – дом шестнадцать, квартира семь. Потоптавшись нерешительно, он позвонил в соседнюю квартиру. «Кто там?» – спросил дребезжащий старушечий голос.

– Извините, я к вашему соседу, – произнес он. – Что случилось?

Дверь приотворилась, через цепочку на него глянули любопытные глаза старой женщины.

– Нету Степана Антоновича, помер в одночасье.

– Как помер? – не поверил он.

– Вот так, взял и помер. У нас говорят, – старуха придвинулась ближе, – что помер не своей смертью.

– Что значит не своей? – спросил он, чувствуя слабость в ногах.

– А то и значит, что вроде как убили его! – прокричала она шепотом.

– Кто убил? – задал он дурацкий вопрос.

– Да кабы знать. У него деньги водились, вот и позарился кто. Мало ли. Тут и полиция уже была, видишь, дверь запечатали. К нему утром мастер приходил антенну ставить, а дверь вроде как открыта. Он туда, а Степан лежит на полу в прихожей, холодный уже.

– Когда же это случилось? – пробормотал он. – Ночью?

– Не, Степан не открыл бы ночью даже своему кому. Он сильно осторожный был, берегся. Вроде как вчера вечером. И не слышно ничего было, телевизор у всех орет, музыка.

– Извините, – сказал он, собираясь уйти.

– А вы кто ему будете? – спросила старуха, высовываясь еще больше. – Родственник или как?

– Никто, – ответил он, сбегая с лестницы.

Во дворе он почти упал на давешнюю лавочку. Расстегнул плащ. Сидел, жадно глотая холодный вечерний воздух. Двор был пуст по причине позднего времени и испортившейся погоды – начинал накрапывать мелкий осенний дождь. «Это простое совпадение, – сказал он себе. – Случайность. Не нужно было приходить. Уходи и забудь».

Краем глаза он уловил движение на соседней скамейке и резко повернул голову. Там кто-то сидел. Он заставил себя подняться и пошел прочь.

У самого выхода на улицу оглянулся. Человек по-прежнему сидел на скамейке, почти невидимый в вечерних сумерках. Андрею показалось, он смотрел ему вслед.

Ему повезло – он был один в купе. Ему нужно было подумать. Поезд мчал через ночь. За окном хлестал дождь, потоки воды стекали по оконному стеклу. Вагон раскачивался, как лодка в шторм. Старика звали Степан Антонович. Андрей несколько раз повторил вслух его имя. Ничего не отозвалось в нем, имя было вполне чужим. Это немного его успокоило. Мало ли где он мог видеть раньше похожее лицо. Мало ли…

«Не только лицо, – вдруг подумал Андрей. – Не только». На лицо он обратил внимание в последнюю очередь, потом. Сначала фигура, тяжелая шаркающая походка, необычная форма головы – большой, сильно приплюснутой с боков. И только потом он взглянул на лицо. Ведь мы узнаем человека не только по лицу. Даже не видя лица, мы знаем, кто это. Если, разумеется, человек знаком нам. Есть десятки других признаков, которые делают человека узнаваемым. Вот и получается, что он узнал старика… Узнал!

И тот человек на скамейке… Было холодно, шел дождь, мелкий и колючий, а он сидел на скамейке в нечистом темном дворе, словно ожидал кого-то. «Он ожидал меня!» – внезапно осенило Андрея. Ему вдруг показалось, что за дверью купе, в коридоре, кто-то есть. Он явно слышал дыхание человека. Он вскочил и бросился к двери. Прижался, замер, прислушиваясь. Потом рванул ручку. Длинный коридор, освещенный тусклой лампочкой, был пуст. Там никого не было. Никто не подслушивал под дверью. Стучали колеса, хлестали струи дождя в оконное стекло.

Он вернулся в купе, испытывая стыд и растерянность. Он не узнавал себя. Ему казалось, что его мир, надежный и понятный, расползается, как ветхая ткань, а будущее заволакивает туманом. Кто знает, какие механизмы он задействовал, какие тайные силы стронул с места. И мнилось ему, то ли наяву, то ли во сне уже, что громадное колесо страшной повозки, вроде той, под которую бросаются фанатики, медленно катит прямо на него, а он не может шевельнуться, и кто-то сзади горячо дышит ему в шею. И он, Андрей, знает – как только колесо проклятой повозки поравняется с ним, его толкнут в спину. Как до того толкнули несчастного старика. Он слышал хруст собственных ломаемых позвонков и костей, чувствовал боль и тоску смертную…

Глава 13

Дела давно минувших дней…

Генерал Колобов после визита незнакомца еще долго сидел в кабинете, глубоко задумавшись. Он сам проводил Андрея Васильева до выхода, тщательно запер за ним дверь. Домработница уже спала, а то бы генерал не преминул сделать ей выговор за то, что без спроса пускает в дом чужих.

Этот… Андрей Васильев, интересно, как его настоящее имя, оставил номер своего мобильника. На всякий случай, как он сказал, а вдруг он, генерал Колобов, передумает и согласится дать интервью. Интервью! Парень не имеет ни малейшего представления о журналистике. Он даже политикой не интересуется. Потерянное поколение. «Поколение, выбравшее пепси» – ярлык, придуманный одним культовым, как теперь говорят, писакой. Их интересуют только деньги и удовольствия. Они ни во что не верят. Хлеба и зрелищ. Все уже было когда-то. Все повторяется. История закручивается спиралью. Генерал Колобов любил пофилософствовать на досуге.

Имя узнать не проблема, думал генерал. Что же ему нужно? Генерал мнил себя психологом и физиономистом. Лицо человека зачастую говорит больше, чем язык. И никогда не лжет. Что ему сказало лицо Андрея… Парень не мог скрыть своего любопытства. Он пристально рассматривал его, генерала, как будто пытался вспомнить… Именно! Он напрягал память, пытаясь вспомнить! В нем не было неуверенности или страха. Одно любопытство. На вид ему около тридцати трех или тридцати пяти. Он видел по телевизору ту идиотскую передачу и пришел под надуманным предлогом. Ему удалось попасть в квартиру. Каким образом он это проделал? Он убедил консьержа, что генерал ожидает его. Прозвище консьержа – унтер Пришибеев за старание не по разуму. Мимо него и муха не проскочит. Этому Андрею удалось убедить его… И Нюшу! Которая даже немногочисленных друзей семьи долго рассматривает в глазок, прежде чем открыть дверь.

Тридцать три или тридцать пять… Как в той песне из времен его молодости, тридцать три – это возраст вершины! Возраст переосмысления и перелома. А потом начинаешь спускаться…

Генерал открыл сейф, помещавшийся в тумбе стола, достал серую папку. Посреди выцветшими лиловыми чернилами выведено каллиграфически его собственной рукой «Авенир»[2]. Символическое название. Он бросил папку на стол. Помедлил. Раскрыл…

Копии документов, переснятых «на память». Оригиналы в закрытом архиве, с пометкой «Для служебного пользования». Фотографии подлинные, сделанные им самим почти тридцать лет назад. Проект «Авенир», зачатый идеалистами. Он тоже был идеалистом. Все они были тогда идеалистами. Для него это был блестящий старт, который, увы, так и остался лишь стартом. Идеализм зачастую заканчивается весьма плачевно. Добро хоть выплыл, уцелел, когда все рассыпалось как карточный дом, а ведь какие головы полетели! С него спрос был почти никакой, согласно занимаемой должности. Ему даже доверили свернуть проект, что он и выполнил на «ять» – четко, красиво, слаженно.

Кому, как не ему? Он знал о проекте больше, чем кто-либо другой. Те знали по документам и инспекциям, он – стоял у истоков. Он же представил и рапорт о ликвидации объекта, который был одобрен. Это, правда, не помешало последующей ссылке его в тьмутаракань и почти десятилетнему перерыву в карьере…

Генерал Колобов вздохнул. Сколько лет прошло? Почти тридцать. Сейчас вряд ли кто помнит, что такое проект «Авенир», даже из стариков. Многие уже ушли, да и знали-то единицы. Объект был сверхсекретный. Охрана, контрольно-пропускные пункты, «фотоловушки» на многие километры вокруг. Даже те, кто там работал, не знали ничего, кроме своих лабораторий, и практически не видели никого, кроме самого узкого круга коллег. Они и понятия не имели, что делается на других этажах.

Фотографии… Он взял ту, что была сверху, вгляделся, поднеся близко к глазам. Черно-белая, она потускнела от времени, стала ломкой и казалась размытой. Отец проекта, кодовое название «Главный», он же «Отец» – известный профессор-генетик, биолог и философ. Хобби у него было такое – философия, даже писал что-то в дневнике о смысле существования… Он же – донор генетического материала. Значительное лицо, мощный лоб мыслителя, взгляд исподлобья. Седая борода. Они не любили друг друга в силу «разности потенциалов», как назвал их отношения Учитель, известный юморист. Для них он всегда был чужим. Они делали дело, а он путался под ногами. И негласное соперничество было. Он отыгрывался, заставляя неукоснительно соблюдать правила безопасности. А может, все это ему казалось по молодости, вдруг подумал генерал. Ведь делали одно дело. Сейчас, по прошествии почти тридцати лет, ему уже казалось, что отношения у них всех были вполне товарищеские.

Вот он, Учитель, во всей красе – в прыжке забивает мяч в корзину. Распатланый, рот раскрыт в крике, торчат острые колени. Майка потемнела от пота, выбилась из семейных трусов до колен. Жаль, что так получилось… Но он до сих пор считает, что действовал правильно… тогда. По обстоятельствам. Он с самого начала был против его кандидатуры – Учитель слыл анархистом и чуть ли не диссидентом. Интересы государства превыше всего.

Доктор. Умный мужик, себе на уме. Толстый, круглый, самый старший в группе, ничему не удивляющийся. Такие никогда не тонут. Никаких посиделок, никаких «чаев» с трепом до первых петухов – вольность, позволительная верхнему эшелону, – после рабочего дня запирался у себя, читал европейскую прозу девятнадцатого века, слушал музыку, в основном классику. И последние известия по радио.

Обслуживающий персонал. Хозяйка – толстая, какая-то вечно перепуганная, она терялась в его присутствии, краснела, заикалась. Простая, полуграмотная тетка. Он любил поддразнивать ее, по-доброму, со смешком. Ему, пожалуй, льстило, что она побаивается его.

Сторож. Человек на своем месте. Морда-то, морда! Наемный убийца. Кстати, а ведь жив еще, письмо прислал после передачи. Так и так, мол, служили вместе… И жалобы на жизнь, соседей, местные власти. На отсутствие денег. Намеки на общее дело, которое они когда-то делали. Шантажист.

Он долго рассматривает следующую фотографию. Четверо детей. Андрей. Петр. Павел. И сестра их Мария. Им здесь пять лет. Горошины из одного стручка. Но характеры разные.

Андрей – лидер. Спокойный, уверенный, немногословный. Никогда не баловался. Мог часами сидеть неподвижно, думать о чем-то. Лидерство его принималось остальными безоговорочно. Они все казались старше своих лет, и Андрей был самым старшим. И самым перспективным.

Петр. Мягкий, улыбчивый, послушный. Собирал в саду жучков и выпускал за ограду, на волю. Его всегда удивляло, что этот ребенок, никогда ничего не видевший, кроме Центра, воспринимал его как несвободу. Свобода в его понимании была за оградой. Откуда он знал? Как он мог знать – ведь сравнивать было не с чем? Интеллектуальные способности средние. Хотя намного выше, чем у обычных детей его возраста.

Павел. Бунтарь. Неслух. Любил пугать Хозяйку. В ее присутствии закатывал глаза и делал вид, что теряет сознание. Заметив, что она старается не прикасаться к ним, нарочно хватал ее за руку. Прятал ее вещи. Наблюдал, как она их ищет. Ревновал остальных к Отцу, к Учителю, даже к Доктору. Часто злился, кричал, замахивался, собираясь ударить по любому поводу – то книжку не поделили, то кубики, то велосипед. Наименее перспективный.

Мария. Кажется, ясновидящая. Хотя бездоказательно. Могло быть простым совпадением. Как-то она сказала ему… что-то о большой звезде, которая прилетит к нему через… она зажмурилась, словно считая про себя. «Через двадцать и пять лет!» Он тогда не придал значения ее словам, но ведь угадала! «Наблюдать за развитием способностей к ясновидению», – написал он тогда в докладной записке.

Следующая фотография. Вся четверка в саду. Мария нашла улитку, все рассматривают ее. Сидят на корточках, голова к голове.

Андрей что-то рассказывает. Остальные внимательно слушают.

Андрей протянул вперед руки, нагнул голову. Остальные смотрят. Если бы ему сказали, он не поверил бы. Но он видел сам! Он видел, как треснула земля, и из нее медленно вылез камень. Завис на миг в воздухе сантиметрах в двадцати от земли и тяжело упал обратно. Ему удалось сфотографировать, как камень висит над землей. Учитель тоже видел. Это был несомненный успех! Прорыв.

Дети в классе за партами. В спальне. Спят. В столовой. В лаборатории, куда пробрались ночью тайком, выкрав у Сторожа идентификационную карточку. Это послужило началом нового эксперимента под названием «Импровизация»…


…Генерал Колобов отложил папку. Снял очки, потер глаза. Почувствовал, как устал. Все эти годы он не вспоминал о проекте, не до того было. Тогда он был уверен, что надо было продолжать. То, что случилось, никак не должно было повлиять на исследования. Это было просто несчастным случаем. Наука знает множество экспериментов, закончившихся трагически. Надо было идти дальше. Были обкатаны технологии, собраны тома материалов, фильмов, фонограмм, за «Авениром» было будущее. И самое главное – они были первыми! В великом противостоянии они вырвались вперед! Он доложил тогда о своих соображениях наверх, через голову непосредственного начальника – поступок вполне идиотский, которого он от себя не ожидал и которым теперь, по прошествии стольких лет, даже гордился – он горел за дело, рискуя карьерой, – уж очень ему жаль было, что все так бесславно заканчивается. К сожалению, это ни к чему не привело. Было принято решение свернуть проект. Говорят, решение принималось на самом верху, чуть ли не первым лицом в государстве. Направление исследований было признано преждевременным и не представляющим в данный момент ценности для державы. Обидно. Приходится только удивляться, думал генерал, чем руководствуются те, кто принимает решения в последней инстанции…

И вот, почти тридцать лет спустя, пришел один из них.

Так совпало. Так стали звезды и легла карта. «И все вернулось на круги своя», – выспренно думал генерал, любивший украшать свою речь цитатами из Библии, сентенциями и афоризмами. Он не сомневался, что человек, назвавшийся Андреем Васильевым, был одним из тех детей. Детей проекта «Авенир». Он узнал его не сразу, что и немудрено, все они за это время изменились. Андрей его тоже узнал, потому и пришел. Судьба снова столкнула их. Оказывается, то дело еще не закончено. Еще заметен след…

Он часто задумывался о судьбе детей, особенно поначалу, живы ли? Проект свернули, дети исчезли. Вернее, в другой последовательности – дети исчезли, и проект свернули. Они исчезли, и это всех устроило. А то, что будут вспоминать, рассказывать – кто им поверит? Да и выживут ли в… миру, привыкнув к стерильной атмосфере Центра?

Оказывается, выжили. Во всяком случае, один из них. Он назвался Андреем, именем их лидера. Еще одно свидетельство… причастности. Андрей погиб, случайно, нелепо. Несчастный случай, послуживший началом… конца. После него неудачи пошли лавиной. Так кто же это? Петр или Павел? Упрямые глаза, взгляд в упор, дерзость, с какой он лгал, даже не пытаясь сделать свою ложь достоверной – подчитал бы что-нибудь, подготовился. Павел! Несомненно, Павел, решил генерал.

А где остальные? Где Петр и Мария?


…Когда это случилось, Центр замер. Сначала Андрей. Потом Главный. Отец. Все расползлись по щелям. Даже в воздухе чувствовалась тяжесть, и стало трудно дышать. Атмосфера накалилась до невозможного, и близкий уже взрыв ощущался явно.

Он столкнулся в коридоре с заплаканной Хозяйкой. Она посторонилась, уступая ему дорогу. И негромко произнесла в спину: «Бог наказал…»

Это было равносильно бунту. Он сделал вид, что не слышит, не обернулся, ушел. Впоследствии он иногда вспоминал ее слова, и они казались ему пророческими…

А кто сейчас послал ему одного из них? В награду или в наказание?


Генералу Колобову никогда ничего не снилось. А в эту ночь, вернее, под утро, ему приснился замечательный сон – восход солнца. Из-за горизонта поднимался ослепительно-красный шар. Он шел навстречу этому шару, протягивая руки, словно собирался поймать его. Он чувствовал жар на лице, от невыносимого света слезились глаза, но он упорно шел вперед. Вдруг шар взорвался. Поток воздуха поднял генерала высоко над землей, и он увидел сверху крыши домов и улицы, гротескно-искривленные и вытянутые, словно отраженные в кривом зеркале…

Глава 14

Страсти по Андрею Липатову

Генерал Колобов узнал его. Андрей Липатов понял это обострившимся вдруг чутьем. Взгляд генерала, жесты, мимика – все говорило о том, что он, Андрей, не ошибся. В отличие от него, генерал прекрасно помнил, где они встречались. Генерал знает, кто он. Смотрел, забавляясь его потугами выдать себя за журналиста. Раскусил его сразу. Но виду не подал. Почему? Почему не поднял крик, не вывел на чистую воду, не указал на дверь. А потому и не подал, что хотел обдумать ситуацию. В спокойной обстановке, без свидетелей. Обдумать и решить, что делать дальше. Такие, как генерал, то ли в силу профессии, то ли природы, редко действуют спонтанно. Они сначала анализируют

Что их связывает? Что может связывать генерала Колобова и жалкого найденыша?

Вдруг мелькнула мысль, что не нужно было идти. Генерал человек опасный. Даже сейчас, на пенсии. Жесткий взгляд, холодная улыбка… Андрей поежился. Он и тогда его боялся. Он вспомнил генерала, и старый страх вернулся. Человек из детства улыбался ему, протягивая конфету, а он смотрел как завороженный на его мелкие очень белые зубы, и ему казалось, что тот сейчас вцепится ему в горло…

Нет, думал Андрей через минуту. Он правильно сделал, что пошел. Он сейчас как гончий пес, взявший след. Посмотрим, кто кого. Он уже давно не жалкий найденыш, у него самого зубы не хуже. Посмотрим, что придумает генерал, что он откроет ему, Андрею, о чем промолчит. В том, что генерал не скажет ему всей правды, Андрей не сомневался. Такие, как генерал Колобов, никогда никому не говорят всей правды. Ну и пусть – ему, Андрею, и намек сойдет. И полуправда. Он сумеет сам выстроить… дом.

Уже бились в нем знакомые острые пульсы-молоточки, предвестники фарта. Как всегда в минуты волнений, покалывало в кончиках пальцев. Андрей с силой несколько раз сжал и разжал кулаки. Он докопается до корней этой странной истории. Он, Андрей Липатов, банкир, против генерала Колобова. Генерал с жестким взглядом, знанием, связями против Андрея Липатова с его… подходом к людям. С его умением убеждать людей, видеть их насквозь, заставлять плясать под свою дудку. Андрей Липатов – укротитель людей. Тесть ходит по струнке. Заговаривает о передаче дел зятю. Вряд ли, конечно. Он все равно уйдет. Банк, к сожалению, в одном пакете с постылой женой. Людмила… Его передернуло.

А кроме того, он свидетель! Свидетель чего-то… И генерал Колобов теперь не выпустит его из рук!

В нем зарождалось чувство, что встреча с генералом срежиссирована кем-то… там, неспроста все это! Их снова столкнуло. Такой вот виток судьбы. И отношения их только начинаются. И… возможно, это выход! Возможность уйти и начать сначала. Нужно только не продешевить. Кто знает, что их связывает. Тайны всегда дурно пахнут. Люди платят, и платят немало, чтобы тайны так и остались тайнами. Нужно только хотя бы представлять себе, что за тайна. Нужна информация. Информация! Как воздух!

Он вспомнил письмо на генеральском столе. От телезрителя… Генерал упомянул вскользь… зачем-то. Зачем? Или почему? Может, письмо задело его… как-то? Если его увидел по телевизору он, Андрей, то могли увидеть и другие, знавшие его в прошлом, знакомые или сослуживцы. Соратники. В его тоне были досада и насмешка, он упомянул о письме не для Андрея, он просто не смог удержаться. И при этом бросил взгляд на конверт. Почему он не уничтожил письмо?

Название города… Андрей вдруг ощутил легкий укол в сердце. Остановился. «Такой вот казус, – сказал старый логопед. – Он произносил всего лишь два слова. Одно из них было похоже на «антипод», представляете? Где он мог его слышать

Название города тоже было похоже… Андрей напрягся, закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Конверт на генеральском столе… Картинка была черно-белой. С резкими светотенями. Он отчетливо увидел… светлый конверт, корявый старческий почерк. Генералу Владимиру Семеновичу Колобову, редакция, телевидение… Обратный адрес… Вот! Антипинск! Вот какое слово повторял найденыш! Возможно, искаженно, в своей интерпретации. А логопеду, не подозревавшему, что есть такой город, послышалось совсем другое слово. Антипинск!

У генерала на руках козыри? У него, Андрея, тоже кое-что есть. А если нет, то будет. Будет!

Приподнятое настроение его таяло по мере приближения к дому. Дома его ждет жена. Смотрит очередной фильм ужасов. С кровью и предсмертными хрипами. Не спит. Рядом на столике бокал и бутылка. Он снова остановился. Черт!

Черно-белая картинка мигнула вдруг перед его глазами. Изображение дрожало, словно в старом барахлящем телевизоре. Людмила принимала ванну. Их ванная комната была отделана черным мрамором – претенциозность, от которой его тошнило. Горели бра-подсвечники по стенам. Везде белые искусственные цветы. Как на кладбище, вдруг подумал он с отвращением. И тут же увидел следующую картинку – Людмила в гробу. Белые лилии. Горящая свеча в холодных пальцах. Он даже ощутил удушливый запах цветов, и теплый свечной воздух словно мазнул по лицу…

Галлюцинаций еще не хватало, подумал он, чувствуя слабость в ногах и испуг, пожалуй. В кончиках пальцев покалывало все сильней. В затылке появилась нарастающая тяжесть. Во рту пересохло. «Сглазил он меня, что ли?» – подумал Андрей о генерале. Последнее, что он слышал перед тем, как потерять сознание, был звук. Легкий щелчок, будто лопнул маленький воздушный шарик. Есть такая пластиковая упаковка… из шариков, нажимаешь пальцем, и шарик лопается. Красная вспышка ударила ему в лицо, и его не стало…


…Он очнулся в своей спальне. За опущенными шторами угадывалось утро. Или день. Он обвел глазами комнату. Отбросил одеяло. Почувствовав тошноту, прилег снова. Что с ним случилось? Он помнил, что был у генерала, потом шел домой. Было уже темно, кажется, был дождь. Ему стало плохо… и дальше ничего.

Провал.

Дверь отворилась. Вошла Людмила в пышном голубом пеньюаре. Подошла к кровати. На лице преувеличенно озабоченное выражение.

– Ну как ты, Андрюша? – Она поправила одеяло, присела на край кровати. – Если бы знал, как ты меня напугал! – Она прижала руки к груди. – Всех нас! Папа тоже здесь. И доктор Фрид приехал, говорит, ты спишь, не надо будить. Я папе говорю, это ты виноват, у него переутомление! А он говорит…

– Что случилось? – перебил он жену и не узнал своего голоса. Он словно слышал его со стороны.

– Тебя нашли на улице Ломоносова какие-то люди, вызвали полицию. Ты был без сознания. Они думали, что тебя убили. Полиция приехала, увидела, что ты жив. Они проверили документы и позвонили домой.

– Когда это было?

– Вчера около двенадцати. Я очень волновалась, Андрюшенька, звонила тебе по мобильнику, но ты отключился. Я попросила их привезти тебя домой. Они привезли. Такие славные ребята. Я сделала им кофе…

Около двенадцати? Когда он уходил от генерала, часы били одиннадцать. Он был рядом с домом генерала, когда это случилось. Сколько же часов он был без сознания?

– Который час?

– Не волнуйся, Андрюшенька. Лежи. Тебе нельзя волноваться. На работу сегодня не пойдешь. Я так и сказала папе…

– Который час? – повторил он с раздражением.

– Двенадцать.

– Что было потом?

– Ты кричал и вырывался, хотел куда-то бежать. Я вызвала доктора Фрида…

– Что я кричал?

– Ты звал какого-то сторожа… Кричал, лови меня, сторож! Бредил!

Он звал сторожа? Действительно, бред. Или… Андрей снова попытался подняться. На этот раз получилось лучше. Голова почти не кружилась.

– Врач сказал лежать! – бросилась к нему Людмила. – Не пущу!

Он отодвинул ее рукой, пробормотал, сдерживая себя:

– Мне нужно…

У него было чувство, что вокруг него что-то началось. И ему необходимо немедленно вмешаться. Принять участие в этом… начавшемся. И надо спешить, чтобы не опоздать. Он вырвал руку у жены, пытавшейся удержать его. Поспешно оделся. Молча прошел через гостиную, где сидели, негромко беседуя, тесть и семейный доктор Фрид. Не ответил на их приветствие. Вышел в коридор. Людмила бежала следом, крича со слезами:

– Папа, он уходит! Остановите его!

Папа-банкир шагнул было следом. Толстый доктор положил руку на его плечо.

– Пусть идет, – прошептал он. – Не мешайте!

Папа растерянно повернулся.

– Это что-то вроде реактивного психического состояния, – объяснил доктор. – Не нужно его волновать. Он не уйдет далеко. Я уколол ему сильнодействующий транквилизатор. Действие его еще не прошло… Он не выйдет из дома, вот увидите.

Но доктор Фрид ошибся. Андрей вышел из дома. Призывно махнул рукой. Желтое такси плавно подкатило к тротуару.

– Папа! – взвизгнула Людмила, наблюдавшая за мужем из окна. – Он уехал! Доктор! – Доктор растерянно пожал плечами. Людмила громко рыдала. – Он меня бросил! Он не вернется!

* * *

Андрей Липатов с упрямством автомата двигался к цели. Он гнал машину на предельной скорости и только через двенадцать часов подумал, что нужно, пожалуй, передохнуть. Он остановился, сверился с картой. Странно, он не испытывал усталости. Только слегка ныла поясница да пульсировала знакомая тяжесть в затылке. Он не был голоден. До Антипинска оставалось примерно часа четыре. Он заночевал в придорожном мотеле, заставив себя съесть несвежий бутерброд и выпить чашку кофе. Добрался до постели и уснул, как провалился. И проспал около десяти часов.

Вечерело, когда Андрей въехал в город. Облупившаяся триумфальная арка возвещала, что перед путешественниками раскинулся город Антипинск, заложенный в 1867 году. Он проехал по центральной улице, где горели редкие фонари. Типовая коробка на центральной площади, архитектурный уродец эпохи строительства коммунизма – бывший обком партии. Памятник Ленину. Главпочтамт. Торговый комплекс с дрожащими тускло-синими неоновыми буквами на крыше – «Универсам». Темные боковые улочки тянулись во все стороны как метастазы.

Адрес человека, написавшего письмо генералу, он знал наизусть. Улица Космонавтов, дом шестнадцать, квартира семь. Никакого плана у него не было. Он просто хотел увидеть этого человека. Поколесив по городу, он наткнулся наконец на улицу Космонавтов. Пригород. Спальный район. Ободранные Черемушки. Машина загрохотала по разбитому асфальту. Здесь было темнее, чем в центре, – редкие фонари горели слабым синеватым светом.

Он позвонил в дверь. Человек был дома, он видел свет в окне квартиры. Он даже не заготовил вступительной фразы, так торопился. У него мелькнула мысль, что можно подождать до завтра, походить вокруг, осмотреться. Но нетерпение гнало его как гончую, почуявшую зайца.

Он даже не удивился, что ему открыли. Человек внимательно изучил его в глазок, долго отпирал сложные запоры. Молча.

Он впился взглядом в старика… Он представлял себе его моложе. Ровесником генерала почему-то. Этому было за восемьдесят. Живет один, внезапно понял он. Вид неухоженный, в нос пахнуло запахом несвежего белья. Тяжелый застоявшийся дух в квартире заставил Андрея сглотнуть, преодолевая подступившую к горлу тошноту.

Он знал этого человека. Он помнил его здоровым и крепким мужиком, звероватый взгляд его помнил…


…Старика не нужно было понукать. Он истосковался по общению. Ему было что сказать. Ему льстило, что его слушают.

Он говорил торопливо и жадно. Так же как и ел. Андрей захватил бутылку водки и копченое мясо, догадался.

– Режимный объект, – говорил старик, понижая голос. И тут же вскрикивал: – Выродки! Нелюдь! Отродье!

Они же тебя выворачивали наизнанку, как шкуру, влазили в душу, они же все про тебя знали. Эта паршивка Мария… Сторож, говорит, а где брат твой, Сторож?

Сторож!

– На них опыты ставили, как на зверях, – старик давился мясом, брызгал слюной. Он опьянел как-то сразу, навалился грудью на стол, обдавал гостя нечистым дыханием. – Звери и были… бездушные. Хозяйка их боялась… Да и я, признаться… Как зыркнут… особенно один, не знаю который, я их не различал, да и вообще старался лишний раз не смотреть… душу не томить. Замри, кричит, Сторож. А у меня, поверишь, аж сомлело все внутри. Отомри, кричит! Лови меня, Сторож! Лет по пять, не больше. И похожи промеж себя, не отличишь. Трое мальцов и девка… Родные вроде как… хотя кто их там знал. Страшно было, а работали. Глаза отведешь, бывало, и по стеночке, по стеночке, а ночью, когда нет дежурства, запрешься в своей комнате… А в увольнительной можно и по этому самому делу… – Он провел рукой по горлу. – Расслабиться. Мне бы, дураку, уйти вовремя, ну, там, комиссоваться по болезни, придумать чего, не старый еще был, да все жадность проклятая… Не может человек ничего против жадности! Потому как слаб. А там платили хорошо и работа не пыльная, как ни крути. А где лучше? Везде плохо, везде корячиться надо…

Старик задумался, глядя в стол. Похоже, напрочь забыл о госте.

– А ты из какой газеты будешь? – спросил он вдруг, всматриваясь в лицо Андрея. – Надумаешь писать, фамилию мою не называй, ни к чему. Секретный объект, не пришло время… и не придет никогда. А не надумаешь, так оно и лучше для всех. Молодой ты еще, непуганый, ни хрена не понимаешь. Все вы ни хрена не понимаете. С этим осторожно надо, а то вы в своих газетах… почем зря, совсем совесть потеряли…

Его обычная подозрительность уже просыпалась в нем. Порыв прошел. Он устал и опьянел. Ему хотелось остаться одному.

– Иди, парень, иди. Послушай, – вспомнил он, – а мы ж вроде на завтра сговорились? Ну да, на завтра! Или нет? Совсем память никуда стала…

Он взглянул на Андрея выцветшими старыми глазами, в которых вдруг промелькнуло что-то… воспоминание, догадка… И тут же отвернулся, чтобы скрыть замешательство, остро желая только одного – чтобы нежеланный гость поскорее убрался восвояси. Он возился с дверными запорами, торчали тощие лопатки под линялой рубахой, напрягалась коричневая жилистая шея. Андрей протянул руку к шее старика, сжал пальцы…


Сторож… Конечно! Он помнил его! Здоровенный, тяжелый мужик, звероватый взгляд исподлобья. Ему, Андрею, нравилось дразнить его. Он его нисколько не боялся. Наоборот, он испытывал азарт и гордость, чувствуя страх этого человека. Страх и ненависть, которые словно подстегивали его. Он жадно вглядывался в его лицо, ловил взгляд, который тот вечно отводил в сторону…

Режимный объект? Конечно! Вот вам и точка пересечения с генералом Колобовым. Вот и раскрылась тайна. Вернее, приоткрылась. Как сказал Сторож – по объездной на север, сорок второй километр, сразу за мостом, а потом в глубь леса…

Кем был тогда генерал – ясно. А кем был он, Андрей? И остальные? Братья и сестра? Четверо выродков, которые влазили в душу… «Звери!» – сказал Сторож. Бездушные звери, на которых ставили опыты, которых опутывали проводами… Дети с паранормальными свойствами? Ясновидящие? Выродки… «Нелюдь!» – сказал Сторож, который до сих пор, почти через тридцать лет, испытывает страх и беспокойство, вспоминая…

Что же это было, раздумывал он. Генетически модифицированные дети? ГМ-выродки? Разработка оптимальной модели homo sapiens? По образу и подобию? Что-то ему попадалось уже, не то фильм, не то книга о подпольном комбинате гениев, где по заказу «плохих парней» в человеческий эмбрион пересаживали гены «гениальности». Он и не помнит, чем там дело кончилось. Кажется, «плохие парни» с помощью этих «гибридных» гениев пытались завоевать мир…

А где остальные? Я их не различал, сказал Сторож. Они же все были одинаковые. Один из мальцов помер, сказал Сторож. Сердце не выдержало. Учитель аж черный ходил, он с ними все время возился. Любил их. Потом и Главный ушел следом, тоже сердце. Переживал сильно…

Остальные! Есть и остальные. Собрались в нужное время в нужном месте. Один уже здесь. Другой на подходе, явится за своей долей завтра. Старик, видимо, принял его, Андрея, за другого, потому и дверь открыл, и о газете спрашивал. Неудивительно, они же все одинаковые – Сторож не умел различить их тогда, не сумел и сейчас. Он, Андрей, успел раньше… того. Судьбе было угодно, чтобы они вышли на Сторожа почти одновременно. Зачем? Время пришло? Каким образом узнал о Стороже тот, другой? Или протянута между ними незримая кровная ниточка? Брат!

Где брат твой, Каин?

Сторож никому больше ничего не расскажет, подумал он, угрюмо усмехнувшись. Никому и никогда. Держатель тайны передал свою тайну следующему посвященному. Исполнил предназначение и ушел…


Он не вернулся в гостиницу. Бродил по ночному городу до утра, пытаясь представить себе того, другого. Брата. Он пробовал на вкус незнакомое слово, прислушиваясь к ощущениям. Готовился к встрече, полный нетерпения и азарта. Пытался вспомнить хоть что-то из детства, теперь, когда он узнал… Но все было напрасно. Вспышки не было, и картинка так и не появилась.

Брат


…Андрей Липатов видел, как тот выскочил из подъезда. Упал на мокрую скамейку неподалеку от той, где сидел он сам. Теперь ему предстоит решить сложную задачу, подумал он с тайным смешком: смерть старика – случайность или… нет. С чувством, похожим на злорадство, Андрей наблюдал за человеком на соседней скамейке. Вот и встретились, бились внутри мелкие злобные пульсы. Вот и встретились. Кажется, ты не рад, братишка! Похоже, ты испугался, глупыш. Страх – это хорошо. Страх парализует. Страх лишает способности соображать и сопротивляться. Страх – это послушание. Ничего, дружок, мы еще подружимся. Только нужно помнить, кто в команде за старшего.

Со свиданьицем, братишка!


Из города они уехали на одном поезде.

Глава 15

Возвращение

Юлий Величко пришел в себя от боли. Его хлестали по щекам наотмашь. Он слышал звонкие удары, от которых его голова болталась по подушке, и тонкий скулящий плач. Он раскрыл глаза и ничего не увидел. Вокруг был серый туман, из которого выныривали какие-то странные предметы, напоминающие обломки мебели. Богатая старинная рама с картиной черного цвета наехала на синюю с золотом китайскую вазу, ваза бесшумно взорвалась, сверкающие осколки, заключенные в раму, понеслись в сторону светлого прямоугольника окна и там провалились куда-то. Он снова закрыл глаза – от кружения предметов его затошнило. Чувство тошноты не проходило, наоборот, становилось сильнее – мерзкий живой горячий шар бился в горле, стремясь наружу. Юлий едва успел повернуться на бок, как шар с ревом выскочил из глотки и обрушился на пол. Он ощутил боль в горле и резь в глазах. Закашлялся надсадно.

– Слава богу! – произнес кто-то рядом, и столько страсти было в этих словах, что Юлий снова открыл глаза. Марго, бледная, с синими полукружьями под безумными глазами, пристально смотрела на него. – Я думала, ты помер!

– Так я живой? – спросил он сипло, преодолевая боль в саднящем горле. Он попытался привстать на локте. Марго обхватила его за плечи, помогая. – Это все я? – спросил он, рассматривая испоганенную постель. – И давно ты меня?..

– Около двух часов, – ответила она. – Зачем ты? Что случилось?

Он пожал плечами:

– Можно воды?

Она протянула ему литровую банку. Вода имела странный солоноватый привкус. Он взглянул вопросительно.

– Это сода, – ответила Марго. – Пей.

Он зажмурился от отвращения и стал пить мелкими глотками. Он не успел допить до дна, как его снова вырвало. Марго едва успела отскочить. На полу были набросаны мокрые тряпки и стояли тазы.

– Открой окно, – попросил он. – Тут же задохнуться можно, – попытался пошутить.

Она рванула оконную раму. Холодный сладкий весенний воздух ворвался в спальню. Взметнулась пузырем тяжелая гардина, сухо заскребла по паркету. Юлий потянул Марго за рукав халата, заставил присесть рядом. И спросил:

– Зачем тебе это нужно? – Кивнул на грязный пол, мокрые тряпки, тазы, изгаженное роскошное покрывало.

Она пожала плечами и не ответила.

– Грехи отмаливаешь? – догадался он. – Много, видать…

– У каждого свой крест, – пробормотала Марго, не глядя на него.

– Тяжелый!

– Твой не легче, – ответила она угрюмо. – Сможешь встать? Надо бы в ванную…

– Погоди, – остановил он ее. – Ты не ответила! Зачем ты меня вытащила?

Она сидела на краю кровати, сгорбившись, уперев взгляд в пол. Потухшие глаза, бледные бескровные губы. Влажные волосы змеями по плечам. Вдруг взяла его руку, положила себе на живот. Взглянула в глаза и вытолкнула из себя хрипло:

– У меня будет ребенок. Твой. Понял? Девочка…


…Марго испугалась своего открытия. Этого просто не могло быть! У нее не может быть детей. Она знала это всегда. Чувствовала. У таких, как она, детей не бывает. «Шалава! – кричала ей приемная мать, когда она возвращалась домой под утро. – Сучка! Когда ты уже перебесишься?» Кричала, бросалась тарелками, потом взахлеб рыдала. Марго не обижалась. У Катерины была тяжелая жизнь. Когда-то у нее была семья – муж, ребенок. Мальчик. Была семья, да и сплыла в одночасье. Муж и сын погибли в море. Перевернулась лодка, они и не доплыли. Ветер поднялся, волны. Лодку понесло от берега. Дело было летом в Крыму. Она не поехала с ними в тот раз – пошла делать прическу. Вечером собирались на концерт Леонтьева…

Катерина работала поварихой в их детском доме. После гибели мужа и сына она сошла с ума и возненавидела весь мир. В детском доме были никому не нужные дети, а ее собственное дитя, выстраданное, любимое… Она по-прежнему готовила еду, хозяйничала на кухне, швыряя кастрюли и поварешки. Работала молча, зло сцепив зубы. Ни на кого не глядя. К ней старались лишний раз не подходить.

Марго быстро росла и была вечно голодная. Ей не хватало еды. Она постоянно просила добавки. Катерина, состоявшая также при черпаке, злилась и кричала на дармоедку. Марго стала подворовывать на кухне. Сумела подобрать ключ, проскальзывала туда после отбоя, шарила по кастрюлям и в громадном холодильнике. Катерина, заметившая недостачу, устроила засаду и поймала Марго.

Марго было тогда двенадцать. Катерина молотила ее, полная злобы. Рука у нее была тяжелая. Марго не издавала ни звука и только прикрывалась руками. Действо происходило почти в полной темноте, разбавленной жидким светом фонаря под окном.

Устав, Катерина включила наконец свет. Увидев окровавленную перепуганную девочку, она завыла в голос. Повалилась на колени перед ней, вымаливая прощения. Подтащила к крану, умыла. Утерла собственным фартуком. Принялась доставать из холодильника какую-то снедь. Нарезала хлеб. Пододвинула тарелки. Марго ела, и слезы капали в тарелку. Из разбитого носа сочилась тонкая струйка крови.

Катерина стала подкармливать Марго. А потом сумела добиться усыновления. Марго перешла жить к ней, в ее двухкомнатную квартиру. Катерина поселила девочку в комнате сына. Комната напоминала мавзолей – по стенам висели десятки фотографий погибшего мальчика.

Марго училась плохо. Школа ей была неинтересна. Соученики казались глупыми маменькими детьми, она так и не подружилась ни с кем. Зато читала запоем все подряд. Бальзак, Мопассан, Жорж Санд – совсем не детское чтение. В романах был мир такой далекий от ее собственного, где были вредные приставучие учителя, крикливая Катерина, дураки-мальчишки, стрелявшие жеваной бумагой из трубочки. Мир прекрасных женщин, красивых мужчин, безумных любовей, безумных страстей.

Марго обожала кино. Деньги на билеты она крала у Катерины. Сидела в темноте зрительного зала, обливаясь слезами. Когда Катерина, заметив пропажу, поднимала крик, Марго кричала в ответ, что не брала. И вообще может уйти совсем. Катерина пугалась и замолкала. Марго научилась управлять Катериной, умело пользуясь ее страхом остаться одной.

В пятнадцать Марго принесла домой первые заработанные деньги. К сожалению, нельзя сказать, что заработаны они были честно. Марго стояла на шухере, пока ее дружки чистили ликеро-водочный киоск. Потом они спихнули добычу тут же, неподалеку. Желающих нашлось предостаточно, хотя всякому дураку было ясно, откуда у подростков водка. Ни много ни мало, но таких больших денег Марго никогда еще не держала в руках. Она накупила шоколадных конфет, торт, всякую косметику. И в подарок Катерине – красную лакированную сумку. Шум был страшный. Катерина вопила как резаная, называя ее всякими нехорошими словами.

«Уйду! – кричала оскорбленная Марго. – Надоело!» – «Скатертью дорога!» – кричала в ответ Катерина. Марго выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью…

Она вернулась на следующий день и попросила прощения. Ночь она провела в парке на скамейке. Остыла, подумала хорошенько и поняла, что погорячилась. Марго никогда не упорствовала в своих заблуждениях, и попросить прощения ей было раз плюнуть. Катерина уже раскаялась, соскучилась и простила беглянку. Они даже съели торт, купленный Марго. Та соврала, что нашла кошелек с деньгами. Деньги взяла себе, а кошелек выбросила. Катерина уж и не знала, то ли верить, то ли нет. Марго смотрела на нее так искренне своими громадными глазищами, так ласково гладила по плечику и говорила: «Честное слово!» И просила прощения за то, что сразу не рассказала, как было дело. Не успела, Катерина орала как оглашенная…

Это был урок. Марго поняла, что светиться с деньгами не следует и говорить правду спешить не надо…


Когда ей было семнадцать, Катерина умерла от сердечного приступа. Тут же налетели родственники, двоюродные сестры и племянники, и Марго была тотчас выставлена на улицу. Ей даже не отдали золотые сережки с красными камешками – подарок Катерины на день рождения. «Подави́тесь вы этими сережками!» – пожелала Марго, уходя из квартиры с одним тощим чемоданом. И как напророчила. Сережки, неизвестно каким чином, попали в кастрюлю с тушеной капустой, и старшая племянница, самая крикливая, проглотила одну. Дело обошлось всего-навсего касторкой, но проклятий на голову Марго вылилось немало.

Марго не сильно горевала, городишко ей надоел. Ее манила воля. Ей как воздух нужны были новые места и новые лица. Натура у нее была кочевая, и нетерпение гнало на поиски новых впечатлений. С этого момента началась ее самостоятельная жизнь, полная приключений, интересных встреч и бурных романов. Она решила про себя, что семья ей ни к чему, что это – камень на шее, а кроме того, она не понимала, как можно жить с одним мужчиной? А дети! Кара небесная…

Марго была, если можно так выразиться, женской версией Казановы. Легко сходилась, искренне влюбляясь, так же легко уходила. А перед уходом прихватывала ценные вещички и деньги. Тратила легко, не скопидомничала. Любила пофрантить, как говорила Катерина. Ее как сороку тянуло на блестящие побрякушки.

Однажды Марго даже поступила в институт, решив, что ей нужен диплом о высшем образовании. Для солидности и достоверности. На философский факультет, так как считала, что наболтать хотя бы на три балла она всегда сумеет. Она протянула два года, а потом ей надоело. Она соблазнила декана факультета и в результате получила диплом досрочно.

Два раза она устраивалась на работу – спасибо диплому. Один раз секретаршей в спортивный клуб «Динамо», в другой – в паспортный стол. И работала неплохо, и пользовалась заслуженной любовью коллектива. Ее всегда привлекали места наибольшего скопления самцов. Мужчины теряли головы, рано или поздно разгорался конфликт, замешенный на ревности, доходило до выяснения отношений, а то и до драки. И Марго снова отправлялась в дорогу…

Один раз ей не пофартило. Ее узнал мужчина из прошлого. У него были все основания обижаться – Марго ограбила его в гостиничном номере, унеся приличную сумму денег, золотые часы и кое-какие ценные мелочи. Дело происходило на улице, вечером. Жертва ограбления была не одна, а с двумя товарищами. Все трое были изрядно подшофе. Затащив Марго в проходной двор, они принялись избивать ее. И не вмешайся прохожий, который оказался там совершенно случайно, все кончилось бы для Марго трагически. Мстители искалечили бы ее, а то и убили бы.

Марго не видела драки – была в полуобморочном состоянии от боли и страха. Кажется, у защитника был нож. Или кастет. Во всяком случае, один из нападающих остался лежать на грязном асфальте, двое других бросились наутек.

Мужчина протянул ей носовой платок. Спросил, можешь идти? Марго кивнула. Сделав шаг, она покачнулась. Мужчина подхватил ее.

Он привел ее в свою квартиру, которая оказалась неподалеку. Усадил на диван. Достал из серванта бутылку коньяка и стаканы. Марго помотала головой – она не выносила алкоголя. «Пей! – сказал он. – Надо снять стресс».

Был это молодой улыбчивый парень. Прекрасно одетый. С его внешностью не вязался бедноватый интерьер однокомнатной квартиры. «Квартира не моя, – объяснил он, заметив взгляд, которым она обвела комнату. – Снимаю временно».

Марго была не только недоучившимся философом, она была еще и психологом в силу образа жизни. Что-то подсказывало ей, что она и ее спаситель одного поля ягоды. Она усмехнулась – ну что ж, тем лучше…

К ее удивлению, он не притронулся к ней. Уступил гостье диван, а сам спал на раскладушке. Утром за завтраком он попросил Марго об услуге. Сказал, что раз уж судьба свела их, то значит, это кому-нибудь нужно. С ним было удивительно легко. Звали его Александр. Можно Саша. Марго уже забыла о вчерашнем приключении и громко смеялась его шуткам. Смех отдавался болью в ребрах и животе. К счастью, лицо почти не пострадало. Синяк под правым глазом был не виден под слоем косметики. Она кивнула. Чутье подсказывало ей, что человек этот далеко не прост, несмотря на незатейливые шутки, а наоборот, себе на уме и, пожалуй, опасен. И дело предстоит, несомненно, денежное.

А история была такова. Бывший партнер задолжал Александру большую сумму и отдавать не спешил, хотя вполне раскрутился. Саша ждал, как договаривались, два года и теперь решил принять меры. Подступиться к этому человеку он не сможет, охрана его просто не подпустит. А вот ребенок его… Каждый день гуляет в парке с няней и… его нужно увести оттуда. После чего потребовать вернуть долг. Такая вот схема. Увести сподручнее женщине, она меньше бросается в глаза.

– Сможешь? – спросил Саша.

Марго раздумывала. Умыкнуть ребенка – это покруче ее обычного бизнеса. Не хотелось бы… Она испытующе взглянула на Сашу. Он смотрел на нее, улыбаясь. У него было хорошее лицо. Он был красив. От красивых людей ждешь красивых поступков.

– Не бойся, ничего с ребенком не случится, – сказал Саша. – Через пару дней вернем в целости и сохранности.

– Сколько ему лет? – спросила Марго, чтобы потянуть время.

– Два года. Зовут Никита. Побудешь с ним здесь, пока папаша не раскошелится… Причем недаром. Тебе ведь деньги нужны?

Она кивнула. У нее мелькнула мысль, что она всегда сможет сбежать… Саша словно подслушал ее мысли.

– Добро. А чтобы наверняка и не передумать, я взял твой паспорт. Это же твой? – Он вытащил из кармана паспорт в синей обложке. – Кроме того, я спас тебе жизнь. Значит, должок за тобой. А долги надо платить…


…Она увела мальчика с игровой площадки. Он доверчиво пошел за тетей, которая угостила его конфетой. Нянька была занята разговорами с товарками. Они медленно удалялись по дорожке парка, и у Марго горела спина, ей казалось, что сейчас, сию минуту дура-нянька хватится ребенка и поднимет крик.

Мальчик был очаровательный. Беленький, хорошенький. Сначала он играл в игрушки, которые приготовил предусмотрительный Саша, потом стал проситься домой. Он плакал и звал маму. Отказывался от еды. Марго растерялась и не знала, что делать. Опыта общения с детьми у нее не было. Мальчик проплакал до вечера, пока не уснул, обессиленный. А на другой день у него поднялась температура. Марго испугалась. Саша ночевал в гостинице. Она позвонила ему и сказала, что нужно немедленно вернуть ребенка.

– Завтра, – ответил Саша, выслушав ее сбивчивый рассказ. – Потерпи один день. Только один день. Все идет по плану.

Марго чуть не сошла с ума от страха. Мальчик был совсем плохой. Он по-прежнему отказывался есть, но больше не плакал. Лежал молча с открытыми глазами. Температура усилилась, как ей показалось. На теле выступила сыпь.

«Господи! – повторяла Марго, меряя комнату шагами, с больным ребенком на руках. – Помоги, Господи! Спаси и помилуй! Помоги…» Наконец она сказала себе, что, если дело не решится к вечеру, она отнесет мальчика в больницу и оставит там. Рыдая в телефон, она сообщила об этом Саше.

Он приехал ночью. Сказал, что дело решилось и сейчас он вернет мальчика. Она завернула мальчика в одеяло, и Саша унес его.

Марго не находила себе места до самого его возвращения. У нее даже появилась мысль, что Саша не вернется. То ли по своей воле, то ли нет… Может, его там ждали… засада. Отец ребенка – богатый человек, и несомненно поставил на ноги всю полицию. Какая дура, какая беспросветная дура! Нарвалась на своего, как обещала ей Катерина. «Ты думаешь, ты одна такая умная? – кричала Катерина, подбоченившись. – Ты думаешь, жизнь можно прокатить дуриком? Нарвешься на своего, попомни мое слово!» Марго могла уйти, но желание узнать, что все закончилось благополучно, держало ее на месте.

Саша вернулся днем. Бросил на стол ее паспорт и конверт с деньгами. «А ты боялась!» – сказал самодовольно. «Что с мальчиком?» – спросила Марго. «Все в порядке. Можешь не сомневаться, там уже набежала толпа докторов…»

Больше они об этом не говорили. Марго осталась в квартире Саши, ей нужно было оклематься после пережитого.

Она бродила по парку – не по тому. По другому. Стояла ранняя осень. В воздухе, свежем и холодном, уже пахло жухлыми листьями и грибами. На скамейке она заметила газету, местный бульварный листок. Газета была свежая. Марго просмотрела ее от нечего делать. И вздрогнула, наткнувшись на фотографию беленького мальчика. Никитушки Пономарева. За ребенка потребовали выкуп, говорилось в статье. Семья заплатила, но ребенка не вернули. Мать мальчика в приступе помешательства выбросилась с двенадцатого этажа… Там было еще много подробностей, но Марго не стала их читать. Сидела, оглушенная. Больше всего ей хотелось завыть в голос…

Она просидела на скамейке до самого вечера, не чувствуя, что продрогла. Газету сложила и спрятала в сумочку. Домой добралась, когда было уже совсем темно. Ближе к ночи позвонил Саша, сказал, что нужно встретиться. Кое-что намечается… «Приходи, – ответила она ему ровным голосом. – Обсудим!»

Собрала вещи и ушла, оставив на столе газету, раскрытую на той самой странице. И проклятые деньги…


…На вокзале было душно и многолюдно. Марго не замечала ничего вокруг. Сидела на жестком пластмассовом сиденье, уставившись в никуда. Из транса ее вывел истошный женский вопль: «Коленька! Сы́ночка! Украли, увели!» Марго словно очнулась. Мимо нее бежала какая-то женщина. Марго схватила ее за руку. «Не кричи, – сказала. – Он в соседнем зале, около рыбок. Смотреть надо за детьми». В соседнем зале был китайский ресторан с аквариумом в окне. Аквариум был полон золотых рыбок.

Женщина побежала туда и нашла сына. Отшлепала, как водится, для порядка. Когда ребенок громко расплакался, дала тумака, чтобы заткнулся. Подсела к Марго. Спросила: «Ты что, ясновидящая? Откуда знала?» Марго подняла на нее больные глаза. «Да ты, мать, совсем плохая… – сказала женщина, прикладывая ладонь к ее лбу. – Ты куда едешь?»

Марго не ответила. Надя – так звали женщину, жила по принципу – главное ввязаться, а там посмотрим. Была она многодетной матерью. Кроме потерявшегося Коли было еще четверо – два мальчика и две девочки. Она возвращалась со свидания с мужем, отбывающим наказание в колонии за пьяную драку с нанесением тяжелых увечий. Колю, младшенького, взяла с собой, не доверяя старшим детям. Голова ее была постоянно занята мыслями о прокорме выводка. Она торговала на базаре, убирала у людей, гнала самогон. И постоянно оглядывалась в поисках новых источников заработка. Она смотрела на Марго, и шестеренки в ее голове крутились на бешеной скорости. Решение она приняла мгновенно. «Поедешь со мной, – сказала она Марго. – Ты гадать умеешь? Ничего, научишься. Дадим объявление в газету, я с базара баб наведу. Только надо карты прикупить и всякие штуки, как в кино. Тебя как зовут?»

Марго не сопротивлялась. Она отдалась в руки энергичной Наде, ей было все равно. Маленький погубленный ребенок стоял у нее перед глазами. Маленький Никитушка…


Надя, засучив рукава, взялась за раскрутку нового бизнеса. Собственноручно оббила черной тканью одну из комнат своей обшарпанной квартиры, купила на барахолке хрустальный колокольчик, медные подсвечники и чучело неизвестной птицы. Подарила Марго крестьянский платок в синие и красные розы. «Уж очень ты смурная, – переживала Надя перед дебютом. – Ну прям как на похоронах. Ты ж смотри, плохого не говори, пусть надеются. А то они и так битые жизнью…»


Так Марго стала ворожеей. Или ворожкой, как говорила Надя. Это оказалось не так уж и трудно. Она навсегда запомнила свою первую клиентку – худую костистую женщину, у которой был рак матки. Та смотрела на Марго с надеждой, ей нужно было знать, стоит ли делать операцию. Пока предлагают. А то у нее дел невпроворот, успеть бы…

– Делайте, – сказала Марго, подержав ее за руку. – Это не рак.

– Но мне сказали… – Женщина боялась верить.

– Это не рак, – угрюмо повторила Марго. – Ничего не бойтесь. У вас есть дети?

– Есть. Двое. Мальчики. Три года и шесть.

– Вот и хорошо, – сказала Марго.

Надя подслушивала под дверью. Когда женщина ушла, она спросила, а если все-таки рак?

– Нет, – ответила Марго.

– Ну, смотри… – пробормотала Надя с сомнением.


Взглянув на клиентку, Марго знала о ней почти все. Жизнь накладывает свой отпечаток на лицо, выражение глаз, походку, то, как человек говорит, садится, складывает перед собой руки. То, как он одет. Если это женщина – какие носит украшения. Нужно только уметь читать. Марго читала в людях, как в открытой книге. Взяв клиента за руку, она узнавала о его хворях. Задавая вопросы, зачастую странные, ничего не значащие, и выслушивая ответы, она знала, что ждет этого человека впереди. Она могла сказать: не выходите завтра из дома… Или: перенесите поездку на другой день. Какую поездку, недоумевала клиентка. Вы получите известие от родного человека, вас попросят приехать, объясняла Марго. Не спешите. Перенесите поездку на другой день. От судьбы, правда, не убежишь. Всяк носит свою судьбу за плечами, говорила Катерина. Верно, да все ж какой-никакой выбор у человека есть, пусть даже маленький…

Ничего не забывалось. Лежа без сна на тощей кровати, обессиленная многочасовыми трудами, она проклинала человека, втравившего ее в убийство. Но и себя не щадила. Права была Катерина…

Что он сделал с мальчиком? Куда увез? При мысли, что пережила несчастная мать Никитушки, Марго зажимала рот рукой, чтобы не закричать.

Она знала, что ничего еще не закончено. Было у нее предчувствие, что пересекутся их стежки-дорожки когда-нибудь. Она – свидетель. Улыбчивый Саша найдет ее рано или поздно. Пока Марго жива, не будет ему покоя. Однажды ей пришло в голову, что и ей не будет покоя, пока жив он. В мыслях своих она называла его Сатаной.

И еще ей казалось, что преступление связало их незримыми ниточками. И эти ниточки сильнее каната, не разорвать. Ее и Сатану притягивает друг к другу как магнитом.

Марго была полна тоскливого ужаса ожидания.

Увидев его однажды на площади городка, Марго не удивилась. Схоронилась за киоском, внимательно рассмотрела, чтобы не ошибиться. Это был он, улыбчивый Саша. Убийца маленького Никитушки. Сатана. Почувствовав ее взгляд, он резко обернулся. Настороженно заскользил глазами по улице. Отпрянувшая Марго замерла в своем укрытии, опираясь спиной о стену. Ей казалось, взгляд Сатаны прожигает стены киоска насквозь. Колени Марго дрожали мелкой противной дрожью. Во рту таял тошнотворный металлический привкус, привкус страха.

Выждав немного и дав ему уйти, Марго помчалась домой, выбирая окольные улицы. Собрала нехитрые пожитки и поспешила прочь из дома Нади, даже не попрощавшись…

Часть вторая

Осмысление и постижение

Глава 1

Рывок на свободу

Андрей Калмыков постепенно приходил в себя. И скоро ему уже было непонятно – а что, собственно, произошло? Почему он так болезненно воспринял смерть незнакомого старика? Мало ли совпадений в жизни?

Судьба, думал он. Я хотел вернуться, а меня не пустили. Намеренно или нечаянно. Я постучал, а дверь не открыли. Увидели через глазок, кто пришел, тихо отошли вглубь и притаились. Не тот. Только и всего. Ну и живи дальше, как жил, говорил он себе. Радуйся, что не открыли, неизвестно, что там, внутри. И кто. Не оглядывайся. Никогда не нужно оглядываться. От путешествий в прошлое одна печаль и запоздалые сожаления. А еще смятение духа. Неуверенность и страх. Не надо ломиться в закрытую дверь. Искать ключи к ней тоже не надо.

Судьба ли, случай? Какая разница! А может, это одно и то же? Попробуй раздели – где судьба, а где случай? Что же правит судьбой? Случай? И кто из них главный? Или что? И как они связаны – по горизонтали или по вертикали? Метафизика какая-то, обрывал он себя, измученный. Хватит! Хватит…

Ему снова, как в детстве, стали сниться сны. Ему снилось, что лежит он в глубокой черной яме, похожей на окоп, а сверху, оттуда, где светлый длинный прямоугольник неба, сыплется земля. Земли все больше, она сыплется, шурша, скатывается по черным стенкам с торчащими обрывками белых выморочных корешков, покрывает его, и ему все труднее дышать. Он пытается выбраться, но не может даже пошевелиться. Члены его скованы. Земля сыплется ему на лицо. Он слышит ее сырой затхлый удушливый запах. Он понимает вдруг, что это не окоп, а могила, и надежды нет, ему не выбраться. Он начинает задыхаться от ужаса, широко раскрыв рот, чувствуя застревающие в горле сухие жесткие комки. И вдруг видит еще одного себя – летящего высоко в облаках. Задыхаясь, он следит за полетом себя другого. Ему хочется закричать, дать о себе знать кому-то, чье присутствие незримо ощущается, но он не может издать ни звука. Летящий другой удаляется, уменьшаясь. Пока не превращается в едва заметную черную точку далеко в синеве. Вместе с ним тает надежда на спасение и исчезает тот, чье присутствие незримо ощущалось. Комья земли тяжелеют, груз, давящий на грудь, невыносим. Он перестает дышать…

Сон этот повторялся почти каждую ночь. Он стал бояться засыпать – тянул до последнего – сидел в Интернете, смотрел, не вникая, на экран телевизора. Свой сон он знал наизусть. Каждую ночь его погребали в черной яме, а его двойник улетал прочь, легкий и равнодушный, ни о чем не подозревая. И затем – пробуждение, как взрыв. И теплая противная вода из-под крана…


– Тебя сглазили, – с размаху ставит диагноз Дива, прикидываясь жизнерадостной. – Надо снять порчу. Я знаю одного экстрасенса, сильный мужик, мастодонт, очередь на пять лет вперед…

– Дива, – говорит он, смеясь невесело, – какая порча, о чем ты? Неужели ты веришь в эту чушь?

– Не очень, – честно отвечает Дива, ероша ему волосы. – Но говорят, помогает, даже если не верить. Так что можешь и дальше не верить… на здоровье. Пойдем?

– Ладно, – сдается он. – Только давай подождем немного.

Давай подождем. Может, само пройдет…

Не прошло. Может, я схожу с ума, думал он в отчаянии. Что я знаю о своих родителях? Может, у меня дурная наследственность? И достаточно было толчка, чтобы нарушилось равновесие? Достаточно было убийства старика…

– Мы поедем отдыхать на Корфу, – строила планы Дива, но голос ее был неубедителен. – Есть там один уголок, совершенно дикий, безлюдный, первозданный. Ты себе не представляешь… Развалины храма Артемиды, о котором не знают даже прохиндеи – владельцы туристических бюро. А только местные жители. Если попросишь – покажут, но заставят поклясться на статуе двукопытного Пана – есть там такой, с хитрыми глазами, рожками и свирелью, – что никому не скажешь. И вот сидишь ты на ступеньках храма, море яркое, синее – режет глаза, вой ветра в остатках стен; лаванда, сухая, выбеленная солнцем, гнется к земле; полустертый мозаичный пол древней купальни с резвящимися синими дельфинами и оранжевым солнцем… две с половиной тысячи лет, представляешь?

Сидишь и думаешь… Ни о чем не думаешь! Все к черту! Ветер треплет волосы, запахом лаванды пропитано все вокруг – и море, и земля, и волосы, и одежда. Солнце в зените, белые барашки на гребнях волн. И ни одной мысли в голове! Все не важно, все осталось где-то там, далеко. Суета сует и всяческая суета. Не более. Ничего не нужно. Ты не поверишь, мой мальчик, до какой степени ничего не нужно… Тебе сразу станет лучше, вот увидишь!

Андрей смотрит на Диву, в ее глазах слезы. Усталость в уголках губ, усталость в уголках глаз…

«Порча! – подтвердил диагноз известный экстрасенс, сильный мужик и мастодонт, озабоченно хмуря мощные брови. – Попробуем снять». Андрей смотрел на этого человека, и ему было неловко. За душой у экстрасенса не было ничего, кроме набора десятка-другого заученных фраз и псевдонаучной терминологии из популярной брошюры по психоанализу. Экстрасенс говорил «ложить» и приказывал не пить кофе, потому что оно возбуждает. У него были лживые глаза псевдопророка. А в душе страх, что когда-нибудь наступит расплата за обман и притворство. Андрей смотрел на него и думал, как же должно прижать человека, чтобы заставить его прийти к… этому. Вот и его прижало, и он пришел…

– Вам нужно показаться врачу, – сказал он вдруг, прикасаясь к плечу экстрасенса. – Онкологу. Пока не поздно…

Экстрасенс взглянул остро, как кольнул взглядом. На лице его промелькнуло замешательство. Он скомкал сеанс, стремясь скорее избавиться от странного посетителя…


А потом убили Валерия Зотова, лидера какой-то там политической партии. И, глядя на лицо этого человека, Андрей понял, что знает его. Не просто видел случайно, мельком, на экране. Нет, знает близко. Где-то они пересеклись, что-то их связывает.

Связь Андрея и покойного политика была из той же тени, что и ночные кошмары, тоска, предчувствия и странные провалы в памяти. Из той же тени и той же неуловимой страшной ткани…

Он силился вспомнить, что их связывало, но напрасны были его усилия.

Однажды в дождь, собираясь выйти на улицу, он достал из стенного шкафа старую джинсовую куртку, которую не надевал с прошлого года, сунул руку в карман и вытащил маленькую икону в потемневшем серебряном окладе. Лик святого смотрел на Андрея строго и печально. «Николай Чудотворец», едва угадывалось в неясном славянском шрифте над головой. Ошеломленный, опустился Андрей на тумбочку для обуви, рассматривая находку.

Провал. Ничего. Пустота. Потом вдруг вынырнула многолюдная улица, как вспышка молнии. Дождь, размазанные огни машин, человеческий гомон, холодные пресные капли на губах…

И еще одна картинка, как догадка, внезапно осенившая. Человек на скамейке! Во дворе старика. Он не повернул головы, когда Андрей почти упал на соседнюю скамейку. Или повернул слегка, выказывая заинтересованность…

Догадка осенила внезапно – он ждал его, Андрея! Подобно бессмысленным стеклышкам в калейдоскопе, что, едва слышно шурша, выстраиваются вдруг в четкий многогранный узор, сумбурные и путаные мысли в голове Андрея вдруг выстроились в четкую схему того, что с ним произошло. Он понял бесповоротно и окончательно – там, в этом городишке, он столкнулся с человеком, который имеет отношение к нему, Андрею Калмыкову. И теперь все пойдет по-другому, лавина двинулась, набирая скорость, и помочь уже ничем нельзя. Зло дремало, а он разбудил его. И привел в дом врага. Тот, со скамейки, убил старика. Он не хотел, чтобы Андрей узнал о себе. Он убрал свидетеля!

Он не узнавал себя. Он был себе гадок. Однажды он представил себя жалкой выпотрошенной куклой со вспоротым животом, жертвой неизвестного хищника. Большая неподвижная кукла в изорванном платье лежала под дождем, устремив мертвые глаза в серое небо. Образ мокрой грязной куклы, распластавшейся на щербатом тротуаре, преследовал его несколько дней – она подмигивала ему громадным голубым глазом и была похожа на Диву. Я сошел с ума, сказал он себе. Я сумасшедший. Вот так. Но… Но ведь сумасшедшие мнят себя нормальными, вспоминал он с облегчением слышанное или читанное когда-то – значит, я не сумасшедший. Или… все-таки?

Его заставили убить. Он с ужасом думал, что может убить еще раз. Завтра или даже сегодня ночью. Ему прикажут, и он пойдет как зомби. Весь его мир, прекрасный и наполненный смыслом, его интеллект, сила воли, удачливость, радость жизни, ощущение себя личностью, даже здравый смысл – все рассыпалось как карточный домик. Осталась жалкая бессмысленная груда испуганной плоти. Он подчинится приказу убить, поджечь, замучить до смерти любого человека, никогда не виденного им прежде, – мужчину, женщину, даже ребенка.

В каждом прохожем ему чудился Человек со скамейки, как он стал называть его мысленно. Человек со скамейки бродил вокруг его дома, и лица у него не было…

Андрею было страшно. Дива однажды вскользь упомянула о лечебнице, и он понял, что ему не вырваться. Тюрьма с железными решетками на окнах. С железными людьми в серых халатах, с железной хваткой железных пальцев. Сейчас он терял себя, а там он потеряет и себя, и свободу окончательно…

В один прекрасный день Андрей вдруг понял, что надо делать. Понял, что есть выход. Есть! То, что он придумал, было просто, как колесо. И авторство принадлежало не ему – тысячи поверженных и преследуемых до него прибегали к этому крайнему средству, иногда добиваясь успеха, иногда нет, что нисколько не умаляло надежды на успех. Надежда умирает последней, говорят. Он придумал убежать! Немедленно, сию минуту! Удивительно, как это он не сообразил раньше. Он даже засмеялся от радости, и смех его прозвучал странно в пустой квартире…

Окрыленный этой простой мыслью, он стал торопливо выгребать из ящиков письменного стола и серванта документы, фотографии, письма, записные книжки, какие-то справки и, наконец, свои детские рисунки, те самые, с которых все началось. Выгребал поспешно, роняя на пол от возбуждения. Спешил. Уложил бумаги в раковину на кухне. Спичка загорелась с третьей или четвертой попытки, так дрожали руки. Он стал подкладывать в костер все новые бумажки, одну за другой. Пламя глотало, разрастаясь и потрескивая. Поколебавшись, он разорвал и бросил в костер паспорт. Стоял и смотрел со странной радостью и чувством освобождения, как горят его прошлое и настоящее.

Распихав по карманам деньги, он присел на диван, закрыл глаза. Он был полон нетерпения, надежда стучалась в сердце. Он уйдет в толпу. Растворится среди людей. Как в том рассказе, Честертона, кажется? Или Конан-Дойла? «Где можно спрятать лист?» – «Среди листьев». – «Бумагу?» – «Среди бумаг». А человека среди людей! Изменить внешность, придумать другое имя, уйти подальше от мест, где тебя знают. Мир велик. Он всегда примет усталого путника. А тот, со скамейки… Пусть поищет. Игра началась. Марионетка перекусила нитку, на которой висела, и вырвалась на свободу. Только обрывок болтается на гвозде. У него мелькнула было мысль, что бежать некрасиво, что он поступает как трус и ничтожество, но он отодвинул ее куда-то на задворки сознания, пообещав додумать как-нибудь потом – уж очень велико было желание освободиться от Человека со скамейки. Нетерпение захлестывало его, сердце колотилось глубоко и часто, четко выговаривая – иди! Иди! Иди!

Посидев с минуту, он встал. Тщательно запер входную дверь – на два оборота, чего обычно не делал. Ключ тоже бросил в мусоропровод. Ухмыльнулся, услышав, замирающий внутри металлический грохот. И ушел.

Диве он не позвонил. Он просто забыл о ней…

Глава 2

Марго и Юлий

Марго вся отдалась ожиданию. Девочка родится в начале февраля. Водолей. Водолейка. Как и Юлий. Может, она, Марго, тоже Водолей. Раньше она не задумывалась о том, кто она. Просто жила себе, не тужила. Радовалась жизни. А теперь впервые задумалась, пытаясь представить себе свою семью. Ведь была же у нее семья! Мать была. Отец. У всех есть семья. Пусть ущербная, неполная, несчастная, но есть. У всех, кроме подкидышей. А она, Марго, не подкидыш. Ее привела в детдом женщина из детской комнаты милиции. На ее глазах Марго стащила из чьей-то сумки сверток с бутербродом. Она была голодна. Было ей тогда лет пять или шесть. Ничего вразумительного рассказать о себе она не могла.

– Как тебя зовут? – спросила женщина-милиционер.

– Марго.

– Марго? – удивилась она. Марго кивнула. – А фамилию свою ты знаешь? – Марго помотала головой – никакой фамилии у нее не было. – Может, Маргарита? – допытывалась инспектор.

– Марго!

– У тебя есть мама? – Марго мотала головой – нет! – А где ты живешь? – Марго пожала плечами – нигде. Везде. На вокзале. Или в подвале. Или на мусорке. Летом тепло. – А друзья у тебя есть?

Марго задумалась. Была бабушка, называла ее Марго…

– Твоя бабушка? А где она?

Марго снова пожала плечами. Она с любопытством рассматривала скромную обстановку детской комнаты.

– Ты посадишь меня в тюрьму? – спросила она у женщины. – А другие дети там есть?

– А где жила раньше? – допытывалась инспектор. – Ты же не могла все время жить на улице. Где ты жила зимой? С кем?

Зимой? Марго задумалась. Снова пожала плечами – нигде. Не помню…


Сейчас Марго вдруг подумала, что ее восприятие себя как личности началось с детской комнаты милиции. Всего того, что было раньше, просто не существовало. Даже мифическая бабушка, называвшая ее Марго, виделась словно в тумане и вскоре выветрилась из памяти навсегда, оставшись лишь в сухих строчках протокола. А голос остался. Слабый, старческий. «Марго, – звала бабушка, протягивая кусок хлеба с вареньем. – Иди сюда, возьми!» Была ли это ее бабушка? Или чужая? Куда она потом исчезла? Неизвестно. А что было до бабушки? Откуда Марго взялась? Была же у нее мать! Была ли мать дочкой бабушки? И где она теперь? Жива ли? Как Марго оказалась на улице?

Марго представляла себя в застиранном красном платьице и рваных сандалиях. С разбитыми коленками. Она явственно видит эту девочку – девочка, улыбаясь, смотрит на Марго, склонив голову к плечу… Возможно, это вовсе и не Марго в детстве, возможно, это чужая, увиденная случайно девочка. Но каждый раз, когда Марго пыталась вспомнить себя, она видела девочку в красном платьице, смотрящую лукаво и радостно…

Она старалась не думать о Сатане и той страшной истории. Пообещала кому-то, Кто Все Видит, Взвешивает и Предъявляет Счета к Оплате: я потом додумаю, честное слово! Я не убегу, я отдам долг! Тот, Кто Все Видит – большая фигура в белом с завязанными глазами, с весами в одной руке и мечом в другой, подумав, покивал слепой головой, – ладно, я подожду. Времени много. Времени вообще нет. Ничто не проходит, ничто не забывается, ничто не прощается. Ни тебе, ни потомкам. Падет на их голову… «Согласна, – шепчет Марго. – Я сама. С меня спрос. Не нужно на их голову…»

Марго устала бояться. Она, насколько могла, отодвинула свои проблемы в сторону, дала себе передышку, пока не родится Александра. Девочку она назвала Александрой, в честь бабушки, зеленоглазой Александры Величко. Ребенок должен родиться здоровым и крепким. На творог она уже смотреть не может, но ест, давится. И фрукты набили оскомину. Ей до смерти хочется черного крепчайшего кофе и сигарету, но Александра этого не поймет. Вот разродится Марго… тогда. Там посмотрим.

Посмотрим. Сатана не оставит ее в покое, и выхода у нее только два – бежать или принять бой. Если бы ненависть убивала, Сатана давно покоился бы в каком-нибудь спокойном и немноголюдном месте. Увы, не убивает ненависть. Он нашел ее снова. Те ребята на джипах опоздали на считаные минуты.

После этого он находил ее еще дважды, и оба раза ей удавалось ускользнуть. Весной, в апреле, он едва не поймал ее. Она спаслась чудом. Интуиция у нее развита будь здоров. Чуть что не так – давящая тяжесть в затылке, чувство тревоги, сухие губы. Но когда-нибудь наступит конец – не сумеет она убежать. Не успеет. Ну что ж, даже в этом случае можно кое-что сделать. Можно, например, выцарапать ему глаза ногтями, откусить нос, ударить коленом в пах… Но это в том лишь случае, если он выйдет один на один, врукопашную, без посредников. Иногда она обдумывает возможность самой выследить Сатану и убить недрогнувшей рукой. С наслаждением убить и, крича от возбуждения и неистовой радости, добить чем-нибудь, что подвернется под руку. Лопатой. Или камнем. Ноздри у Марго раздуваются, сердце колотится бешено, пальцы сжимаются. Берегись, Сатана!

Марго и Сатана чувствуют друг друга на расстоянии – иначе не объяснить, как он находит ее и как она всякий раз знает, что он где-то рядом. Марго сходила в церковь, поставила свечку. Попросила Бога не о помощи, не заслужила она помощи, а только о передышке. Пока не родится дочка. А потом… посмотрим, повторяла она себе. Посмотрим. С тем, у кого повязка на глазах, она договорилась. Бог тоже не против. Посмотрим…

Глава 3

Кто сморгнет первым?

Они снова сидели друг против друга – банкир Андрей Липатов, прикидывающийся журналистом, и генерал Колобов, прекрасно знавший об этом. Оба напоминали заядлых картежников. Оба пытались вычислить, что за карта на руках у противника. Андрею казалось, что козыри у него – он кое-что узнал, а генерал не в курсе, что именно ему известно. Но и генерал знает то, о чем он, Андрей, даже не догадывается.

Он ожидал звонка от генерала еще на прошлой неделе, твердо зная, что тот позвонит. Но генерал держал паузу. В том, что генерал узнал его, Андрей почти не сомневался. Генерал вспомнил его – если не во время встречи, то потом уж наверняка. Вспомнил, хотя… Нет, сказал он себе. Генерал Колобов вспомнил его сразу. Андрей помнит взгляд его бесцветных глаз, испытующий, жесткий. Такие, как генерал Колобов, никогда ничего не забывают. У сотрудников этого ведомства профессиональная память на лица и события.

Молчание затягивалось. Никто не спешил начинать первым. Улыбка Андрея словно говорила – ты меня позвал, ты хозяин, твой ход!

– Андрей Васильев… – произнес генерал, тоже растягивая тонкие губы в подобие улыбки. – Вы ведь не Васильев, не правда ли? – спросил он вдруг.

Андрей молча смотрел на генерала, не выражая ни малейшего замешательства. Он ожидал чего-то в этом роде – обманчивая улыбка и вдруг вопрос в лоб. Туше. Классика. И холодное любопытство в неподвижных глазах.

– Нет, – ответил он наконец. – Вы же сами знаете, что нет, Владимир Семенович.

– Знаю. Вы – Андрей Липатов. Банкир, а не журналист.

Если генерал думал смутить Андрея, то он просчитался. Он это понял, и на лице его промелькнуло разочарование.

– Верно. Я – Андрей Липатов. Я не журналист, а банкир. Я понимаю, это дурацкая идея назваться чужим именем. Но не мог же я прийти и сказать, я вас знаю! Да и не был я ни в чем уверен.

– Что же вам нужно от меня?

– Ответы на вопросы, Владимир Семенович. Только и всего. Когда я увидел вас по телевизору, мне показалось, что я уже видел вас раньше. Чувство это было настолько сильным, что почти превратилось в навязчивую идею. Я спросил у матери, знает ли она вас. Она никогда не слышала о генерале Колобове. Потом оказалось, что я приемный сын, что меня нашли на улице, как щенка. Было мне тогда лет пять-шесть, я должен помнить хоть что-то из прежней жизни, но я не помню ничего. Я почти уверен, мы с вами встречались когда-то… очень давно. Вы знали меня в прошлом. Возможно, вы знаете, кто мои настоящие родители. – Он помолчал. Генерал тоже молчал. – Это не так уж важно сейчас. – Андрей усмехнулся, словно извиняясь за сентиментальность. – Но, как вам известно, всякая тайна ждет своего часа. Будем считать, что пришло время моей. Расскажите мне, кто я, Владимир Семенович. Если, конечно, это не государственная тайна, – прибавил он шутливо.

Генерал выдвинул ящик стола, достал оттуда красную папку. Раскрыл. Андрей увидел несколько любительских черно-белых фотографий, чуть пожелтевших от времени. Генерал взял верхнюю и протянул Андрею. Тот, помедлив, взял. На фотографии были дети. Четверо. Трое мальчиков и девочка. Сходство их было поразительно. Красивые дети-близнецы.

«Нелюди! – сказал старик. – Бездушные твари!» Один из этих мальчиков – он сам, Андрей. Он попытался определить, кто именно. Первый слева? Или третий? А может, четвертый?

Он вопросительно взглянул на генерала. Тот наблюдал за ним, и на его лице читались ожидание, любопытство, азарт, пожалуй. Он словно заключил пари с самим собой, узнает ли Андрей себя или нет.

– Этот? – Андрей ткнул пальцем наугад. Он узнал себя. Но генералу знать об этом необязательно.

– Нет, – ответил генерал. – Последний справа.

– Как вы их различаете?

– Я просто хорошо их помню. Это во-первых. А во-вторых – эту фотографию делал я сам. Первый слева – Андрей. За ним Мария. Потом Петр и последний – вы. Павел.

– Павел? Меня зовут Павел? – Андрей удивился.

– Да. Вас зовут Павел. Вас назвали Андреем приемные родители?

– Нет, я сам сказал, что меня зовут Андрей. Как же я мог забыть собственное имя?

– Андрей был у вас лидером. Он был старше вас. Может, вы просто повторяли его имя, – предположил генерал.

– А может, я Андрей?

– Нет. Андрей умер в результате несчастного случая, к сожалению. Вы – Павел, поверьте мне. Я отлично помню вас всех.

Андрей рассматривал фотографию. Он узнал не только себя. Он узнал и третьего слева, того, что был сразу за Марией. Петр, назвал его генерал. Андрей мысленно усмехнулся – значит, Петр! Программер Андрей Калмыков на самом деле Петр, один из четверки. Его брат. Братишка. Младший, глупый, испуганный братишка, которого так легко запугать. Теперь их двое. Дело за сестрой… Мысли эти роем проносились в его голове. Зная, что генерал наблюдает за ним, Андрей старался ничем себя не выдать.

– Кто наши родители? – спросил он.

– Я никогда их не видел. Мать умерла родами. А отец… поверьте, мне ничего о нем не известно. Вас привезли в школу, когда вам было три года от роду. Ваша тетка, сестра матери, пыталась сдать вас в детдом, ей было не под силу тащить вас в одиночку, но там заметили, к счастью, что для своих лет вы слишком развиты…

– Что это была за школа?

– Школа для детей с паранормальными способностями. Вас проверил штатный психолог и признал годными для обучения.

– О каких паранормальных способностях идет речь?

– Затрудняюсь сказать, уж очень вы были маленькие. Да и не знаю деталей. Были разработаны специальные тесты. Тогда существовало повальное увлечение паранормальными явлениями – телепатией, телекинезом. Спрос рождал предложение. Появились люди, которые двигали взглядом небольшие предметы, читали мысли, угадывали, что в запечатанном конверте и так далее. Девяносто девять из ста были обычными шарлатанами или ненормальными, поэтому стали обращать внимание на детей, которые в силу возраста не могли быть шарлатанами.

– А чему нас учили?

– Логике, математике. Опять-таки, были специальные программы. Боюсь, я не знаю подробностей.

– А вы обеспечивали тайну… вклада, – пошутил Андрей.

– Вроде того, – бледно улыбнулся генерал.

– А как я оказался на улице? Где остальные?

– Вскоре после смерти Андрея скончался от сердечного приступа руководитель проекта, известный профессор. Знаете, смерть этого ребенка произвела гнетущее впечатление на всех. Все чувствовали себя виноватыми, хотя вины ни на ком не было. То, что произошло, было не более чем трагичной случайностью. Вас постоянно наблюдали врачи, опытнейший терапевт-кардиолог, психолог. Спустя пару недель после смерти руководителя попал в автомобильную катастрофу ваш учитель, человек одержимый и преданный делу. Люди были угнетены. Атмосфера в школе была тяжелой. Все стало разваливаться.

– А что случилось с нами?

– Я был уверен, что вас поместили в какой-нибудь детдом. Меня перевели в новое место, ликвидацией школы занимался другой человек. Люди были уволены, оборудование свернуто, документы опечатаны и отправлены в архив.

– А… о каких все-таки паранормальных свойствах идет речь? – снова спросил Андрей.

– Замечаете за собой странности, молодой человек? – пошутил генерал, испытующе глядя на гостя. – Насколько я помню, у вас была сильно развита интуиция. Учитель восхищался вашей сообразительностью при решении логических задач. Он был также уверен, что вы чувствуете друг друга на расстоянии. И даже общаетесь телепатически. – Генерал улыбнулся снисходительно. – Ну, он был известный романтик и идеалист. Еще, пожалуй, математические способности. Я почему-то уверен, что вы стали банкиром не случайно.

– Что теперь на месте школы?

– Понятия не имею. Ничего, наверное. Хаос, запустение. Корпуса вряд ли уцелели, скорее всего, их растащили на стройматериалы жители окрестных сел. Можете поехать как-нибудь взглянуть, любопытства ради. Хотя не уверен, что это доставит вам удовольствие. Есть места, куда лучше не возвращаться.

Наступила пауза. Кажется, все было сказано. Генерал взглянул вопросительно – еще что-нибудь? Андрей пожал плечами.

– Какая у нас была фамилия? Может, жив кто-нибудь из семьи?

– Фамилия ваша была, если мне не изменяет память, не то Соколовы, не то Соколовские. Отец неизвестен, как я уже сказал. Мать умерла. Куда делась сестра матери, ваша тетка… трудно сказать, я и не видел ее ни разу.

– Я все-таки не понимаю, – сказал Андрей задумчиво, – эту школу создали специально для нас? Для нас четверых?

Ему показалось, что генерал растерялся на миг, замешательство промелькнуло во взгляде.

– Ну что вы! – воскликнул он сразу же. – Разумеется, нет, там были и другие дети. Это же была школа. А вы их разве не помните?

Андрей покачал головой:

– А остальные фотографии… можно взглянуть?

Генерал протянул ему папку.

– Это Учитель забивает мяч, он когда-то играл в сборной университета по баскетболу, – принялся он объяснять. – Это вы на занятиях. Это Мария с куклой, подаренной на день рождения. Кстати, день рождения у вас в мае, девятого числа. Знатная дата. Я помню торжества по этому поводу. Повар испек торт, в него воткнули маленькие разноцветные свечки, собрался персонал, принесли подарки. Смотрите, здесь почти вся школа в сборе, один из редких случаев. Вы все в центре, Мария дует на свечки, спешит успеть раньше мальчиков, реакция у нее была отменная. Руководитель – вот он, рядом с вами, с бородой. Учитель, Хозяйка. Это тоже кто-то из персонала, не помню, кто именно…

«Прекрасно ты помнишь, это Сторож, – мысленно отвечает генералу Андрей. – Он написал тебе письмо. С ним я уже знаком… Но тебе знать об этом необязательно. Как и о многом другом. О Петре, например. И о Марии. Действительно, ловка, ускользает как кошка… Надо же, как их всех столкнуло лбами! Судьба…»

– Узнали кого-нибудь? – Генерал смотрит испытующе, улыбается криво.

– Нет, – отвечает Андрей. – Не узнал. К сожалению…

– Знаете, я все думаю, что же с вами произошло, – говорит генерал тоном почти отеческим. – Как вы оказались на улице, почему потерялись… И где остальные? Неужели вы абсолютно ничего не помните? Вам тогда было пять лет.

Андрей качает головой.

– Может, вам удастся вспомнить хоть что-нибудь… теперь, когда вы знаете, кто вы, – мягко настаивает генерал.

– Я попытаюсь, – обещает Андрей искренне. Он тоже непротив вспомнить хоть что-то.

– Чаю? – гостеприимно предлагает генерал.

– Нет, спасибо, – отказывается Андрей. – Поздно уже, мне пора. Дома будут беспокоиться.

– Семья – это святое, – назидательно говорит генерал. – Звоните, Андрей, не забывайте старика. – Ностальгические нотки в голосе являют гостю нового генерала Колобова – добродушного старика, друга и наставника молодежи, снисходительного и понимающего. Впору напоказ прошаркать по кабинету, держась за поясницу. – Приятно иногда совершить путешествие в прошлое, помолодеть душой, так сказать, – продолжает генерал тепло. – Замечательное было время, молодой человек. Мы были идеалистами, в отличие от вас, прагматиков. Времена меняются, и горе тем, кто не меняется вместе с ними, – перефразировал он известную цитату.

– Я думаю, разумный человек всегда сможет измениться, – заметил Андрей, с живым удовольствием наблюдавший за хозяином.

– Взгляд типичного прагматика! – вскричал генерал. – Не всегда, молодой человек, отнюдь не всегда! Есть предел приспособляемости человека. Способность восприятия перемен конечна, к вашему сведению, и зависит от возраста. Знаете, я иногда думаю, как удачно, что я не потерял ее к моменту появления всех этих компьютеров, Интернета, сотовых телефонов. Должен признаться, мне они дались с известными трудностями в отличие от малышей из детского сада, которые постигают их мгновенно.

Андрей не спеша вышел из подъезда. Оглянулся по сторонам. Темный двор был пуст. Он скользнул взглядом по зашторенным окнам генеральского кабинета, зашел за дерево, достал из кармана плаща миниатюрные наушники и маленькую черную коробочку. Надел наушники. Щелкнул кнопкой прибора, мигнул зеленый огонек. Прислонился к дереву и приготовился ждать.

Он услышал, как генерал набирает номер телефона. На крошечном табло побежали мелкие зеленые нули, номер был засекречен. «Алло, – ответил густой бас. – Володя, ты?»

Разговор шел о нем, Андрее Липатове.


– Что там за проект был, напомни, – попросил бас.

– Если коротко, то речь шла о создании… сверхчеловека, – ответил генерал Колобов.

– Так прямо и сверхчеловека? – хохотнул бас. – А зачем? В цирке выступать?

– В цирке тоже, – не стал спорить генерал. – Согласен, звучит громко, но это действительно были сверхлюди… по всем параметрам. Интеллект, характер, выносливость, приспособляемость – это лишь то немногое, о чем мы могли судить. И, уверяю тебя, было еще многое, о чем мы могли только догадываться. – Он помолчал. – К сожалению, исследования не были закончены. Так получилось. Сверхчеловек, как бы громко это ни звучало, – это универсальная машина для решения задач. Любых. Идеальный исполнитель, который не оставляет следов, не обременен химерой совести, понятия не имеет о морали. – Генерал говорил как по писаному, видимо, готовился к разговору заранее. Был собран, деловит. Не откликался на шутливый тон собеседника. – Машина в полном смысле этого слова, поверь мне. Машина, а не человек! Причем машина, которая никогда не ломается. Ее можно только уничтожить за ненадобностью. Помнишь наш разговор пару лет назад – ты спросил, не могу ли я подбросить тебе дельного человечка?

– Подожди, Володя, ты хочешь сказать, что уже тогда мы могли это делать? – не поверил бас.

– Могли. Мы многое могли. К сожалению, испытания были признаны бесперспективными и свернуты. Не уверен, сохранилась ли документация. Во всяком случае, в прессу не просочилось ничего.

– Ты утверждаешь, что к тебе пришел один из них, а где остальные? Что с ними случилось?

– Деталей не знаю, могу только догадываться. Да и не важно это, поверь мне. Подопытные животные вырвались на волю. Помнишь «Планету обезьян» Пьера Буля? – Генерал, знаток и любитель литературы, не преминул щегольнуть эрудицией. Была у него такая маленькая слабость – щеголять эрудицией. – Так вот, ситуация примерно такая же. Только в романе она доведена до абсурда. У нас все получилось гораздо проще. Морские свинки разбежались и забыли, чему их учили. Где остальные, я не знаю. Если живы, мы их найдем. Но… знаешь, у меня чувство, что не надо бы собирать их вместе. Был один эпизод, когда они едва не опрокинули работу Центра, а ведь им было всего пять. Знаешь, как говорят в народе – никогда не призывай того, кого не сможешь отправить обратно!

– Ну а этого ты сможешь удержать на коротком поводке? – спросил бас.

– Смогу. – Генерал позволил себе рассмеяться. – Не сомневайся. Надо бы встретиться, обсудить детали. Ты даже не представляешь себе, что это такое. Я, впрочем, тоже. Я помню их маленькими… Это было невероятно! Просто невероятно. То, что они выжили все, кроме одного, было чудом. Один умер во время опытов, к сожалению. Потом уже…

– Что же вы там с ними проделывали? Пытали? – пошутил бас, и первый рассмеялся своей шутке.

– Нет, конечно. – Генерал снова не принял шутки. – Просто перегрузка сказалась. Наш недосмотр, согласен. Но уж очень хотелось поскорее… У него было слабое сердце. Потом умер от сердечного приступа руководитель проекта, переживал очень. Возглавил Центр его заместитель, которого там терпеть не могли, полнейшее ничтожество, но человек надежный. Потом они вдруг исчезли… Никто не мог понять, каким образом. Там и мышь бы не проскочила. И Центр в итоге прикрыли.

– Понятно… Так ты говоришь, идеальный исполнитель? Это интересно. Хорошо, давай поговорим. Захватишь заодно бумаги, хочу сам взглянуть…

– Бумаг, к сожалению, нет.

– Но хоть что-то есть?

– Мои свидетельские показания и пара фотографий. Устроит? – пошутил генерал. – Непременно захвачу.

* * *

Андрей Липатов не спеша брел по улице. Ему было о чем подумать. Как он и предполагал, генерал Колобов сказал ему далеко не все. И соврал. В Центре не было других детей. Сторож сказал, что вроде были, но сам он никогда их не видел. На самом деле их просто не было! Старик назвал школу режимным объектом. Там была охрана, пропускные пункты, люди работали вахтовым методом. Андрею было непонятно, зачем такая секретность? Из-за четырех малышей, пусть даже гениальных?

Специальные тесты, программы обучения, целый штат специалистов… Решение закрыть Центр принималось на самом высоком уровне, сказал генерал. Зачем? Это же… школа, а не атомная станция.

Теперь он понял. Идеальная машина для выполнения деликатных поручений, сказал генерал. Оружие, не дающее осечки. Подопытные животные, сказал генерал. Морские свинки. Бездушные твари, сказал Сторож. Нелюдь.

Так что же мы такое на самом деле, раздумывал Андрей, меряя шагами улицу. Происхождение детей туманно. Мать, которую генерал никогда не видел и чью фамилию не запомнил, неизвестный отец, мифическая тетка… Сплошные отрицательные величины.

Руководитель проекта, сказал генерал, был известным профессором. Он назвал имя, смутно знакомое Андрею. Кажется, это был ученый-генетик. Генерал сказал тому человеку, что речь шла о создании сверхчеловека. Ни больше ни меньше. В устах генерала Колобова «сверхчеловек» не звучало шуткой. Их создали сверхлюдьми, а потом обучали соответственно, развивая логику, интеллект, быстроту реакции, сообразительность.

Генная инженерия? Поиски того самого «золотого ключика» от генетики? Он читал где-то, что запрещение на генетические исследования в Советском Союзе было отменено лишь в семьдесят восьмом году. Не так уж давно, вполне обозримая во времени величина. А в Штатах еще в сороковые они велись с размахом, и тогда же было установлено, что носителем генетической информации является ДНК, из которой состоят гены…

Центр появился примерно в конце семидесятых… сразу после отмены? Или… раньше. Конечно раньше! Потому что в конце семидесятых уже был получен результат. Девятого мая…

Генерал спросил, не замечал ли он, Андрей, за собой… как это он выразился? Странностей! Это прозвучало как шутка, но взгляд у него был настороженный и цепкий. Генерал прощупывал его, стремясь определить, на что он способен.

Как тогда сказал Сторож… «Они же влазили тебе в душу, они все про тебя знали! А один гаденыш кричал – Сторож, замри! И такая тяжесть наваливалась, не передать! А он стоит, смотрит жадно, лыбится…»

Андрею уже казалось, он помнит этот эпизод. Он почти не сомневался, что «гаденышем» был он сам…

Генералу невдомек, что он нашел Петра и Марию. Они все связаны, и судьбы их переплелись. И лидер теперь он, Андрей или… Павел, потому что ему известно то, что неизвестно остальным. Петр у него в руках – эксперимент с политиком прошел удачно. Между ними действительно протянулась ниточка, и он всегда может за нее дернуть. Задача теперь найти Марию…

И когда он соберет их всех под одной крышей, своих цыплят, своих овечек, они все вместе подумают, что им делать дальше. Ему понравилось сравнение себя с пастырем. Пастырь – умный, сильный, не обремененный… как это выразился эрудит генерал Колобов? Не обремененный химерой совести! и его славные послушные овечки…

Он купил по дороге цветы – уродливые, крашенные в синий цвет ромашки. Придет же кому-то в голову подобная дикая фантазия! Со времени его возвращения из того городишки в семье тишь да гладь. Он попросил прощения у Людмилы, сказал, что безумно испугался странного приступа, сам не помнил, как убежал из дома. Очнулся в какой-то гостинице почти двое суток спустя. Видимо, транквилизатор доктора Фрида подействовал. О том, какой был день, узнал из купленной газеты…

Глава 4

Рождение

Андрею Калмыкову казалось, что он рыба. Небольшая, быстрая, незаметная рыбешка, которую выпустили из тесной банки в речку. И она, вильнув хвостом, радостно уплыла в голубую даль. Рыбешка достаточно сообразительна, чтобы не попасться на крючок. Ей из воды рыбака видно, а ему – нет. Для него все рыбки одинаковы. Чувство страха, которое он испытывал совсем недавно, сменилось радостным ожиданием перемен.

Паспорт он купил на барахолке. Подошел запросто к крепкому мужичку с вороватыми глазами, который прохаживался туда-сюда руки-в-брюки без всякого дела, цепляя потребителей взглядом, острым, как осколок стекла, и прошептал в мохнатое нечистое ухо: «Шеф, паспорт нужен. Поможешь?» Мужичок окинул быстрым взглядом пространство вокруг Андрея, потом его самого, задумался. Потом кивнул и процедил сквозь зубы: «Жди тут», и ушел. Вернулся через сорок минут, прошел мимо, дернул плечом, конспиративно прошипел: «Давай за мной».

Нырнув в очередной раз за высокий забор частных хором, мужик остановился. Кивком подозвал Андрея поближе и сунул ему в руку завернутый в пластик паспорт. Андрей, полный любопытства, раскрыл его и увидел фотографию молодого человека примерно своего возраста, блондина с темными глазами. Его звали Андрей Овсиенко.

Мужик процедил сквозь зубы сумму. Андрей, покопавшись в карманах, вытащил деньги. Мужик пересчитал, спрятал во внутренний карман куртки. «Разбегаемся!» – дал команду и первый сиганул за угол. «Он хоть живой?» – запоздало крикнул Андрей ему вслед. Но мужик только рукой махнул.

Андрей подержал паспорт в ладонях. Андрей Овсиенко был жив и здоров…


…Он шел и повторял свое новое имя. То, что парня тоже звали Андреем, показалось ему добрым знаком. Было, правда, немного неловко, что он собирается воспользоваться его личностью. Временно, успокоил себя Андрей. Было бы хуже, если бы паспорт купил какой-нибудь проходимец или вор, чтобы тут же пустить в дело. Так что Андрею Овсиенко, можно сказать, повезло. В следующий раз не будет зевать. Вот только внешность необходимо подкорректировать. Андрей провел рукой по густой темной шевелюре, оглянулся в поисках парикмахерской.

Заведение было дешевым и не особенно чистым. И с клиентами негусто. То есть никого, что вполне устраивало Андрея. Ему не нужны были свидетели. Толстая, немолодая, сильно накрашенная женщина сипло спросила: «Стрижечка, мытье?» – «Покрасьте меня, – попросил Андрей. – Вот так!» Он ткнул пальцем на фотографию томного блондина на стене. «Потом постричь, как этого!» Он ткнул в другую фотографию.

…Женщина споро управлялась с ножницами, отступала на шаг, чтобы оценить работу, тыкалась бюстом ему в лопатки, рассматривала его в зеркало, склоняя голову то к одному, то к другому плечу. Ему казалось, она исполняет ритуальный танец. Наконец она сказала: «Все! Нравится?» Смела кисточкой волосы с его плеч, сдернула покрывало. Стала складывать инструменты. Из зеркала на Андрея смотрел незнакомый парень, спортивного вида бодрячок, который очень мало напоминал прежнего Андрея Калмыкова. Правда, он так же мало напоминал и злополучного Андрея Овсиенко…

– Нравится! – ответил он искренне, проведя ладонью по макушке, и рассмеялся. – Спасибо!

– На здоровье, – ответила она рассеянно, думая уже о своем.

– Послушайте… – начал Андрей нерешительно. Она удивленно вскинула выщипанные брови. – Вам нельзя курить, иначе вы умрете… через два года.

Она, казалось, не удивилась. Сказала:

– Не могу бросить, тридцать лет курю… А ты что, доктор?

Он протянул ей руку, она, поколебавшись, протянула свою в ответ. Андрей закрыл глаза. Рука ее была тяжелой и горячей. Он чувствовал биение ее сердца. В крошечном зальце парикмахерской стояла тишина…

…Он ушел, звякнул дверной колокольчика. Женщина подошла к окну и смотрела вслед, пока он не скрылся в толпе. Она вдруг с удивлением поняла, что у нее не болят ноги. И курить ей совсем не хочется. Она выскочила из парикмахерской, пробежала, задыхаясь, несколько шагов, пытаясь рассмотреть в толпе странного парня, чье лицо она не запомнила, хотя слепила его своими руками…

А странный парень отправился прямиком на вокзал и купил билет… подальше. Ему было все равно куда ехать. Мир лежал перед ним, как географическая карта. Ткни пальцем – и отправляйся. Чтобы не выделяться, а также экономии ради, он купил билет в плацкартный вагон.

Сошел он с поезда в небольшом городке – понравилось чистенькое здание вокзала, похожее на терем из сказки. Он вспомнил другой терем, тот, где жили музыканты. И подумал, что это знак. Он не был суеверным, но в знаки верил. Как дорожные указатели, они были натыканы везде. Другое дело, были ли они истинны и указывали правильный путь или вели в тупик и верить им не стоило – это каждый пусть решает для себя сам. За знаки отвечают разные силы – добрые и злые…

…В городе был праздник цветов. Город был тот самый, с теремом, и Андрей попал туда совершенно случайно. Течением вынесло. Он даже глазам своим не поверил, увидев знакомое название на кирпичном двухэтажном здании вокзала. Вокзал был выкрашен в розовый цвет, но смотрелся не весело, как можно было бы ожидать, а диковато.

Увядающая зелень пахла пряно и печально. Андрей бродил по парку, где проходил праздник, вместе с бесконечной шуршащей толпой, останавливался, удивленный, перед неправдоподобными гигантскими тыквами и кабачками, трогал недоверчиво громадные астры и георгины несуществующих в природе расцветок, вступал в разговоры с хозяевами. Выслушивал пространные объяснения, даваемые в охотку, и задавал встречные вопросы. Присутствие множества людей заряжало его энергией.

Один павильончик привлек его внимание ярко-оливковой жизнерадостной расцветкой – другие были в основном темно-зеленые. Потом он заметил куст помидора в красивой керамической вазе, усыпанный крошечными красными плодами, и остановился, удивленный – он никогда не видел таких маленьких помидоров. И только после этого он заметил загорелую девушку в джинсах и голубой майке с короткими рукавами – хозяйку павильона. Она пила молоко из бутылки, на верхней губе ее осталась белая полоска. Он остановился, делая вид, что рассматривает куст, а сам украдкой разглядывал девушку. Она не была красивой, ей было далеко до Дивы. Он не сомневался, что цветы в павильоне – розы черного и персикового цвета, багрово-черные георгины, еще какие-то вроде махровых не то колокольчиков, не то тюльпанов – она вырастила своими руками.

Выгоревшие на солнце недлинные волосы, небрежно заколотые голубой пластмассовой заколкой с мелкими блестящими камешками, серые глаза в коричневую крапинку, крупный рот. В ней было… была… Сначала он затруднился определить то, что чувствовал, словом. Не было слова! «Подлинность», – внезапно осенило его. Подлинность! История всей жизни была написана на ее лице. Он понял, что живет она одна. Что ей не хватает смелости и живости. Что ей удобнее с растениями, чем с людьми. Что она не красится, что тоже было удивительно. Румянец ее был естественен, загорелые руки говорили, что она много времени проводит на свежем воздухе… «Выращивает маленькие помидоры на ферме маленьких помидоров, – с усмешкой подумал он. Крошечные плоды поразили его воображение. – Помидорная фермерша».

Они встретились взглядами, и она вспыхнула. Он спросил строго, а зачем такие маленькие помидоры. В салат не положишь… Девушка расхохоталась, запрокинув голову, тонкая жилка билась на шее, и ответила – для красоты! Никакой пользы, одна красота! Как в цветах или маленьких лошадках пони…

Ее звали Лара.


Он с нетерпением ожидал окончания цветочно-плодового праздника. Бродил среди стендов, рассеянно скользя взглядом по разным диковинкам и не видя их. Задержался около выставки странных потусторонних существ, сработанных из коряг, пней, сосновых шишек народным умельцем – таким же корявым и несуразным, который сидел в плетеном кресле, глядя строго и мимо толпы. Существа эти были вполне индивидуальны и хара́ктерны, смотрели на человека осмысленно, словно все о нем понимая – прищурившись, исподлобья, кривовато улыбаясь. Далеко не красавцы, скорее наоборот – с высокими лбами, кривыми носами, косматыми бородами, острыми ушами и рожками, с изломанными узловатыми фигурами. Умелец видел в изначальном материале личность и легкими движениями инструмента выпускал ее на волю. Имена их он тоже знал, а если не знал, то называл по должности. Тут были «Ведема Настя», «Лесовик», «Старичок-Боровичок», «Гадуница Стелла», «Хозяин».

– Что такое Бережа? – спросил Андрей, протолкавшись к художнику.

Тот взглянул остро из-под косматых бровей. Глаза у него были необычного сизого оттенка, без зрачков – казалось, он слеп.

– Домовой, – ответил он наконец. – Бережет дом.

– Можно купить?

– Не продаю, – ответил мастер, пристально рассматривая Андрея.

– Почему?

– Это моя семья. – «Семья» он произнес с ударением на первом слоге – «се́мья».

– Тогда подарите, – брякнул Андрей неожиданно, смущенный настойчивым взглядом словно пленкой затянутых глаз.

Бережа смотрел внимательно, казалось, прислушивался к разговору. Был это небольшой мужичок, узкоплечий и сутулый, с длинной печальной физиономией, шишковатой лысой головой, острыми длинными ушами. Узловатые, неожиданно большие руки его были сложены на суковатой палке. Фигурка около пятидесяти сантиметров высотой поражала гармоничностью облика и материала – светлое дерево в пятнах от частых сучков, воспринимаемых не как случайность, а как замысел художника.

Умелец не ответил. Нырнул под прилавок, покопался там, достал кусок мешковины. Осторожно завернул Бережу и молча протянул Андрею. Тот растерялся – не ожидал ничего подобного.

– Бери, – сказал мастер. – Тебе нужнее.

Андрей принял подарок, чувствуя себя нелепо от странного его жеста. Бережа был тяжелый и теплый.

– Может, все-таки возьмете деньги? – пробормотал Андрей.

– За деньги нельзя. – Мастер махнул рукой. И сказал, заглянув ему в глаза: – Ты бы, мил человек, остановился. Жизнь – она большая…

Андрей держал в руках подарок, не зная, что сказать, а мастер снова исчез под прилавком. Только тощая спина торчала горбом.

Озадаченный Андрей пошел в глубь парка, выбрал место побезлюднее и уселся под старой липой. Бережу положил рядом. И задумался. Настроение приятного ожидания сменилось непонятной тревогой. Слова мастера задели его, хотя ничего особенного тот не сказал. Непонятен был и его поступок. Андрей положил руку на Бережу. Ему вдруг показалось, что он слышит сердце домового. Он опешил было, но потом сообразил, что это бьется его собственное.


Он подошел к оливковому павильону Лары на закате, когда уже расходилась праздная публика и разъезжались участники. Служители деловито сгребали горы томно и сильно пахнущих цветов. Она ждала его – он сразу это понял по тому, как она вспыхнула и засмеялась. Ее смех был как признание. Он протянул ей сверток.

– Что это? – спросила она.

– Это Бережа.

Лара развернула мешковину, ахнула:

– Какое чудо! Это Малахов! Но… он же ничего не продает!

– Это подарок. Я хотел купить, но он отказался. А потом сказал, бери, тебе нужнее. Он страный человек, этот Малахов.

– Странный, – согласилась Лара легко. – Живет один в лесу…


Подворье Лары напоминало оранжерею. Андрей никогда еще не видел столько цветов сразу. Он мог назвать два-три цветка, здесь же их были десятки, а то и сотни. Небольшой деревянный дом утопал в зелени, даже веранда была заставлена ящиками с рассадой. Ошеломленный, он оглядывался по сторонам. «Райский сад, – сказал наконец. – А где яблоня познания?» – «Там!» – Она махнула рукой куда-то за дом. «Ты не Лара, – сказал он серьезно. – Ты Ева из райского сада. Фермерша Ева». Она расхохоталась.

Они словно встретились после долгой разлуки и теперь узнавали друг друга и присматривались, определяя произошедшие перемены. И в этом узнавании была радость. Наверное, в другой жизни они были знакомы. Память исчезла, а чувство осталось. Удивительно, с какой легкостью иногда сходятся люди. Минуту назад незнакомые, чужие, а через минуту чуть ли не родные. Она смеялась, запрокинув голову. Он вдруг привстал и поцеловал ее в губы. Она ответила неумело и жадно. Бережа, освобожденный от мешковины, смотрел задумчиво…


Андрей ушел через три дня. Тайком, не попрощавшись, не хватило мужества. Как нашкодивший кот. Смятенный, с нечистой совестью. Он старался не думать, как она проснется, а его и след простыл. Она позовет его, выйдет за калитку, растерянная. Будет ждать. И наконец поймет, что он не вернется. Он словно чувствовал ее боль…

Я должен уйти, твердил он себе, корчась от стыда. Я беглец. Я не могу остаться. И впервые он спросил себя – почему он бежит? Что гонит его? Страх? Человек со скамейки казался уже расплывчатым порождением больной фантазии. Страшилкой из комиксов. Андрей вдруг понял, что забыл о нем. Он перечеркнул свою жизнь… зачем? Он почти забыл свое настоящее имя. Перемена мест, которая забавляла его совсем недавно, вдруг показалась ненужной и утомительной. Он хотел сидеть на веранде в райском саду, ужинать вдвоем с ней, а на ужин у них тушеные грибы с картошкой. И маленькие сладкие помидоры.

Нет для него райского сада. Никто не ждет беглецов в райском саду. Райский сад не для них…


Он забрел в какую-то забегаловку по соседству с вокзалом, оттягивая момент отъезда. Шалман был нечист, полон мух и невзыскательной публики. Длинный тощий пьяноватый мужик, завывая, читал стихи, дирижируя рукой с зажатой в ней кружкой пива. Пиво выплескивалось на зеленый пластмассовый стол, образуя тошнотворные лужицы.

«Тихо в чаще можжевеля по обрыву, – закатив глаза, мужик с пьяной тщательностью выговаривал-выпевал слова. – Осень, рыжая кобыла, чешет гриву, над речным покровом берегов слышен синий лязг ее подков…»

Его никто не слушал. Да он и не нуждался в слушателях. Он читал для себя. Андрей с кружкой гадкого пива подошел к его столику. Стал рядом, кивнул. Мужик не заметил.

«Ветер-схимник шагом осторожным мнет листву по выступам дорожным и целует на рябиновом кусту язвы красные незримому Христу…»

Чтец уронил голову на грудь и заплакал. Стихи, как ни странно, не казались неуместными в нечистом месте, сочетания места и смысла были наполнены некоей философией – вот, казалось, упал человек на дно, а все ж есть надежда, раз помнит такие слова…

Высморкавшись в нечистый носовой платок и промокнув им же глаза, человек наконец заметил, что не один. Взглянул на Андрея, вскинув подбородок. Тот снова кивнул, поднял кружку. Они чокнулись. Андрей пригубил, человек выпил до дна. Утерся давешним носовым платком и представился гордо, выкатив грудь:

– Данило Галицкий! Артист областной филармонии! Заслуженный, но не титулованный!

– Карл Мессир, – брякнул Андрей неожиданно для себя. Манеры нового знакомого выпадали из стиля обстановки и напрашивались на ответную шутку. – Экстрасенс.

– Еврей? – спросил артист к удивлению Андрея.

– Разве «Карл» еврейское имя? – спросил он, чувствуя себя по-идиотски от своей шутки. Он не думал, что тот воспримет ее серьезно. Но артист жил в пестро-условном мире театра, где все проходит.

– Все экстрасенсы евреи, – заявил артист назидательно. – Вольф Мессинг, потом этот… – Он пощелкал пальцами в воздухе. – Копперфилд! Давид. А взять опять-таки Карла Маркса…

– Разве он был экстрасенсом? – удивился Андрей.

– Нет, он был еврей по имени Карл, – пояснил снисходительно артист. – А что ты можешь? – спросил он, непринужденно переходя на «ты». – Мысли читаешь? Лечишь от геморроя? Сглаз снимаешь? И любовь, конечно. Все вы шарлатаны! Благо дураков на свете много.

– Сглаз не могу, – признался Андрей. – И геморрой не могу. А вот это… – Он нахмурился, сделал страшные глаза, уставился на свою кружку с пивом, вцепился пальцами в край стола. Артист смотрел внимательно, ожидал, что будет. Даже рот приоткрыл. Похоже, шутки снова не получилось – у Данилы была напряженка с чувством юмора, понял Андрей. Кружка вдруг дернулась раз-другой и медленно, рывками поползла по грязному столу.

– Ну ты… даешь! – Пораженный Данило Галицкий замысловато выругался. – Неужели… телекинез? Я читал в детстве. На самом деле или… фокус?

Андрей растерянно пожал плечами.

– Класс! Много зашибаешь? – Артист оценивающе смотрел на Андрея.

Андрей снова пожал плечами, не зная, что сказать.

– А чего… при правильной постановке дела… – вел дальше Данило. – С опытным… менеджером… – Он задумался. Потом встрепенулся и предложил: – Давай еще по пивку. Я угощаю!

Глава 5

Александра Вторая

Акушерка, здоровенная бабища, переодевалась в маленькой комнате. Юлий слонялся по квартире как неприкаянный. Неумытый, в халате, с неприбранными длинными патлами. Грыз ногти. Марго страдала в спальне. Юлий поминутно подходил к двери, проверить, как она. Она лежала на широкой кровати, громадная, как тюлень. Рассыпались по подушке смоляные волосы, запеклись искусанные темно-красные губы. Она смотрела на Юлия черными терновыми глазами в темных полукружьях и делала отстраняющий жест рукой – уходи.

Юлий не послушался. Вошел и просидел с Марго до самого вечера. Он видел, как она напугана. «Все будет хорошо, – повторял он как заведенный, догрызая ноготь на мизинце. – Все рожают. Не бойся!» Она кивала ему, пытаясь улыбнуться. Ей было страшно, но боялась она не родов. Марго боялась возмездия. Око за око, зуб за зуб. Она погубила того мальчика, и теперь… и теперь… Додумывать ей было страшно. Она довела себя до состояния полного отчаяния. Юлий бормотал что-то утешительное, но она едва слышала. Цеплялась за его руку своей горячей влажной рукой, ей необходимо было другое человеческое существо рядом. Иногда у нее мелькала мысль рассказать ему все, вроде как исповедаться, но она не смела. Она решила про себя, что готова на все, лишь бы Александра выжила. Пусть умрет она, грешница Марго. Она почти убедила себя, что так и будет – возьмут ее, а не Александру, и только усилием воли удерживалась, чтобы не попросить Юлия похоронить ее на каком-нибудь тихом деревенском кладбище…


Схватки начались только через день под вечер. Юлий, пропахший валерьянкой, сидел в гостиной на диване. Сцепив руки, прислушиваясь к крикам из спальни. Марго вопила на весь дом. Юлию было слышно утешительное бормотание акушерки, лязг металла, звук льющейся в таз воды. «Хотите поприсутствовать, папаша? – спросила акушерка, высунувшись из спальни. Уже скоро!» Юлий только судорожно помотал головой.

…Кажется, он задремал. Растолкала его бесцеремонной ногой акушерка – руки ее были заняты продолговатым свертком. «Дочка! – объявила она торжественно. – Можете подержать, папаша!» Она сунула ему в руки теплый тяжелый сверток. Юлий оторопело уставился на крохотное сине-багровое личико, раскрытый бледный ротик, из которого не вылетало ни звука. Подпухшие веки, сизые слепые глаза, кнопка носа – ребенок напоминал марсианина из мультяшек. Он перевел глаза на акушерку. «Здоровая, хорошая девочка, – сказала та. – И мамаша в порядке. Спит». Девочка закряхтела, сморщила личико. Юлию показалось, она взглянула на него осмысленно. И в ту же минуту его захлестнула такая жалость к этому существу, что он всхлипнул.

«Ну-ну, папаша! – Акушерка ободряюще похлопала его по плечу. – Первый ребенок?» Юлий кивнул. «А имя придумали уже?» Юлий снова кивнул. Говорить он не мог – боль перехватила горло, и Юлий разрыдался. Девочка сморщилась и тоже заплакала. Утробные звуки его рыданий смешались с негромким мяуканьем Александры. Акушерка принесла из кухни рюмку с валерьянкой, сунула ему с грубоватой снисходительностью. Юлий с отвращением выпил и закашлялся. Ему было неловко перед этой здоровенной бабой. Он не понимал, что с ним происходит. Как будто громадный плуг ворочался у него внутри, выворачивая внутренности и ломая кости…


…Марго отказывалась вставать. Она лежала, отвернувшись к стенке. Акушерка отбыла, пообещав прислать няню. Прощаясь, она многозначительно постучала себя пальцем по лбу и сказала:

– Не волнуйтесь, папаша, так бывает. Особенно когда женщина в возрасте. Голова не выдерживает. Все надо делать вовремя. Все образуется…

Она упорно называла его «папашей», что сначала возмущало Юлия, а потом стало привычным.

…Няня оказалась приветливой говорливой женщиной лет сорока. У Юлия, с опасением ожидавшего двойника акушерки, отлегло от сердца. «Ах ты ж моя маленькая, – запела няня, доставая проснувшуюся Александру из кроватки. – Ах ты ж моя хорошенькая! А где же это наша мамочка?»

«Наша мамочка» была в спальне. Если няня и удивилась странным отношениям родителей, то виду не подала, и Юлий был благодарен ей за это. Марго покормила девочку. Малышка, полузакрыв глаза, сосала, Марго жадно смотрела на дочку. Юлий сидел на краю кровати, не сводя взгляда с них обеих. Няня деликатно удалилась. Оба молчали. Юлий вдруг протянул руку и погладил Марго по голове. Ему показалось, она сейчас разрыдается. Самое время было поговорить начистоту, но они не знали, как. И момент был упущен…


…Юлий испытывал восторженную радость, купая дочку. Он держал Александру в здоровенных ручищах, няня сторожила рядом, подсказывая, что нужно делать. Хотя он и сам все знал после двух-трех недель. Ему казалось, Александра распускается в теплой воде как цветок. Гримаска, похожая на улыбку, скользила по ее лицу. Она была уже не багрово-красной, а бело-розовой, как клубничное мороженое. Торчал мокрый черный хохолок, сжимались и разжимались крошечные пальчики на руках. На каждом, к изумлению Юлия, был крошечный ноготок. После купания ноготки нужно было состричь – процедура, которая доверялась лишь няне. То, что Юлий испытывал, глядя на дочку, было несравнимо ни с чем – ни с удачными банковскими операциями, ни с крупным выигрышем в казино, ни с сексом.


Пока Юлий с дочкой гулял в парке, няня бегала по магазинам, закупала провизию. По уговору, она переселилась к Юлию, заняв маленькую комнату. И готовила нехитрую еду на всех.

Юлий гулял по часам, неукоснительно соблюдая режим. В тот день он вернулся как всегда, в два. Няня задерживалась, но Юлий и сам знал, что нужно делать. Пока он переодевал Александру, она дрыгала ручками и ножками и громко смеялась. Громко смеяться она научилась всего пару дней назад. Юлий смеялся вместе с ней.

Марго в спальне не оказалось. Юлий застыл на пороге, не веря глазам. Кровать была аккуратно застелена, подушки аккуратно расставлены. Марго исчезла. Ошеломленный, он положил девочку на кровать, приподнял тяжелое гобеленовое покрывало, словно думал найти там Марго. Под покрывалом было свежее постельное белье, и он понял, что Марго ушла. Убрала за собой и ушла. Насовсем. Он присел на край кровати. Александра закряхтела, требуя еды. С некоторых пор ее прикармливали детскими смесями. Он услышал, как открылась входная дверь – вернулась няня.

Он и сам не знал, что чувствовал сейчас. Сложный букет, в котором смешалась злость на Марго, испуг за Александру и, пожалуй, облегчение. Да, да, облегчение! Теперь Александра принадлежит ему безраздельно. А кроме того, странная история с Марго – женщиной ниоткуда – пришла к логическому завершению. Она сама поставила точку в их отношениях, уйдя безо всяких объяснений и прощаний. Не нужны ему ее объяснения, бог с ней! Он даже почувствовал что-то вроде благодарности Марго за то, что свой тяжелый крест она несет в одиночку, не впутывая других. Он вдруг вспомнил, как она вытягивала его… с того света, когда он сдуру наглотался таблеток, ее отчаяние, и понял, что уже тогда она знала, что уйдет.

Глава 6

Лара с цветами

…Лара наливает себе остывший чай. Теплый осенний день клонится к вечеру. Холодает. От земли тянет сыростью. Очень тихо. Закатное солнце золотит листья и цветы. Шары хризантем стоят неподвижно – кажутся нарисованными акварельными красками. Их много, целая поляна. Все разных оттенков лилового – от бледных серо-розовых до густо-чернильных. С белыми сердцевинами. Новый сорт Лара назовет «Ожидание». Несчастливо влюбленные иногда пишут стихи. Хризантемы – стихи Лары.

Темнеет. Бережа в углу веранды становится невидим, сливается с густой тенью. Лара зябко кутается в толстую шерстяную шаль. Ей не хочется уходить в дом. Она представляет себе, как вдруг скрипнет калитка и войдет Андрей. Поднимется по ступенькам, молча усядется на верхней. Он любил сидеть так, прислонясь спиной к перилам. Посмотрит на нее снизу вверх. Они оба будут молчать. Им не нужны слова. Она ни о чем его не спросит…

Нет, думает она внезапно. Она назовет свою хризантему «Возвращение». В слове «ожидание» – печаль и неуверенность…

Совсем стемнело уже, и наступила ночь. Звезды высыпали, по-осеннему холодные и далекие. Лара, не зажигая огня, сидит на веранде. Перебирает свои воспоминания, как когда-то ребенком гальку на морском берегу. Ищет куриного бога или сердолик.

Любопытная птица, залетевшая тогда в спальню – сердолик! Лара улыбается и вздыхает.

«Какая ты красивая, Ева!» – сказал Андрей, подняв свечу, рассматривая ее. Куриный бог!

Он неумело чистит картошку, подвязавшись ее фартуком. Поворачивает голову, с улыбкой говорит что-то…

Ты не Лара, говорит он, ты, оказывается, Ева из райского сада! У тебя за домом райский яблоневый сад и ферма карликовых помидоров…

Они сидят на веранде, он задул свечу – и так светло, вон какая луна! Луна, лунища, висит мельничным жерновом, ворожит им будущее, подмигивает хитрым глазом, светло как днем…

Он спит, разбросав руки, а она сидит рядом, смотрит, взгляда не сводит, наполненная радостью, как… как… махровая хризантема. Он лежит перед ней – тонкий, смуглый, невыразимо прекрасный. Легкое дыхание, улыбается во сне. «Я смотрю на тебя, даже больно глазам…»

Они лежат, обнявшись. Желтая осенняя планета заглядывает в окно, полная любопытства. Светлая холодная ночь, сквознячок из приотворенного окна…

Сердолик! Куриный бог! Сердолик! Куриный бог! Сердолик

Глава 7

Расплата

Генерал Колобов… Генерал врал ему в глаза, врал он и Серому Кардиналу, как Андрей окрестил неизвестного собеседника генерала. Он торговал им, Андреем, и убеждал того, что держит «сверхчеловека» на коротком поводке. Слова генерала о коротком поводке и морских свинках все время звучали в голове Андрея, приводя его в ярость. Даже то, что генерал называл его «сверхчеловеком», было ненавистно ему. «Сверхчеловек» в его восприятии был чем-то вроде ярмарочного дебильного силача, жонглирующего пудовыми гирями. Недочеловеком. Весь режимный объект, который генерал называл «центром» или «школой», вся грязная работа, которую они там проделывали, в чем бы она ни заключалась, воплотилась для него в генерале, этой бледной сволочи, который «ходил с папочкой», как сказал Сторож, обеспечивал, вынюхивал и писал рапорты. Главным был не руководитель проекта, известный ученый, а эта маленькая бледная поганка, которая могла уничтожить любого. При мысли о генерале у Андрея стискивались кулаки. Даже то, что генерал был против закрытия «школы» и настаивал на продолжении исследований, Андрей ставил ему в вину – при успешном их завершении генерала, или кем он тогда был… старлей? капитан? ждала головокружительная карьера. Еще бы, стоять у истоков науки будущего!

«Промахнулись вы со сверхчеловеком, товарищ генерал, – думал угрюмо Андрей. – И с поводком промахнулись. На то он и сверхчеловек, что посадить его на поводок, короткий или длинный, никому не под силу. А тайна ваша, маленькая личная любимая тайна генерала Колобова, отставленная до времени и дождавшаяся своего звездного часа, уже присматривает себе нового хозяина…»

«Ставили опыты как на зверях», – сказал Сторож. Один из мальчиков умер, но это не остановило работу. Умерла подопытная свинка, не беда, есть еще три! И только когда умер руководитель, работа «школы» застопорилась…

Нет, вдруг осенило Андрея. Смерть руководителя ни при чем! Его мог заменить один из помощников. Любой из команды посвященных. Но «школу» почему-то прикрыли, несмотря на протесты и рапорты генерала Колобова. А это значит… произошло еще что-то из ряда вон, после чего исследования потеряли всякий смысл! Что-то непоправимое, в результате чего он, Андрей, оказался на улице, как, видимо, и другие – Петр и Мария. А генерал врет, что не имеет ни малейшего понятия о том, что с ними произошло, потому что «ликвидацией» занимался другой человек. Может, их тоже собирались ликвидировать, да промахнулись? Не сработало что-то в механизме. То-то генерал так удивился и обрадовался, когда «сверхчеловек» вернулся! Своей волей, неисповедимым путем попал прямо в генеральские руки. Судьба. Вот только чья?

Андрей с нетерпением ожидал звонков от генерала, ему уже не хватало их долгих бесед обо всем. Он отмечал, внутренне ухмыляясь, как тот мастерски подводит его к мысли о непохожести на других, распространяясь о вседозволенности для избранных, о том, что именно он, Андрей, относится к таким избранным, отмеченным природой. «Что можно Юпитеру, того нельзя быку», – любил повторять генерал, и Андрей понимал, что и себя он мнит таким же избранным. Избранные выше толпы, их нельзя судить по человеческим меркам. Им больше дано, но с них же и больше спрашивается.

Они часто говорили о политике, явной, той, что в газетах, для масс, для толпы, и тайной, о которой знают лишь немногие посвященные. О том, кто принимает решения и отдает приказы. Кто стоит за политическими убийствами, катастрофами, терактами, самоубийствами известных государственных и публичных фигур. Ничего не происходит само по себе, внушал Андрею генерал, все подчиняется воле безликих, никому не известных личностей, переставляющих людей, как шахматные фигурки, подчиняя их своей воле, ломая и заставляя совершать нужные им поступки. От них зависит больше, чем от президентов, говорил генерал. Они не имеют национальности, они живут не в определенной стране, а в мире. В полном смысле слова они – граждане мира…

– Все с пистолетами, в капюшонах и плащах, – ронял насмешливо Андрей. – Владимир Семенович, а ведь смахивает на Голливуд! Теория заговора! Вам бы сценарии писать.

– Может, и напишу когда-нибудь, – соглашался генерал, улыбаясь. – И поверьте, Андрей, это будет похлеще ваших голливудских теорий. Никакой Голливуд не сравнится с жизненными коллизиями. Кстати, о заговорах! Известно ли вам, молодой человек, что политический терроризм в мире существует не просто так, не потому, что кому-то захотелось, а подчиняется жестким математическим законам? Это доказал один американец, математик Нил Джонсон, если мне не изменяет память. Этот самый Нил Джонсон много лет изучал параметры экстремистских акций – место, масштаб, очередность – и в результате построил математическую модель, по которой теракты можно предсказывать как погоду.

– И что же тогда получается… – Андрей хмыкнул. – Американец рассчитал закономерность, которая существует как реальность, а кто выдумал эту реальность? Кто или что? Господь Бог? Природа? Рок?

Генерал рассмеялся.

– Честное слово, не знаю! Насчет Бога не уверен, я атеист. Природа… возможно, – пошутил он. – Против рока тоже не попрешь, есть все-таки что-то такое… – Он пошевелил пальцами в воздухе. – Есть! Чувствуешь это что-то, а ухватить нельзя, не дается. – Он помолчал немного и вдруг спросил: – А вам, Андрей, никогда не приходила в голову мысль сменить профессию?

Андрей напрягся внутренне – началось! Он усмехнулся, пожал плечами:

– Заняться математическими моделями? Нет, пожалуй. Вы же знаете, я далек от политики.

– И совершенно напрасно! – воскликнул генерал снисходительно. – Политика – интереснейшее занятие, молодой человек, настоящее, мужское. Вы еще очень молоды…

Генералу и в голову не приходило, что гость слушает его с растущим раздражением, наливаясь угрюмой ненавистью, и насквозь видит все его «рисовки» перед далеким от политики и беспамятным сверхчеловеком.

«Вершитель судеб, солдат невидимого воинства, романтика тайны и власти – павлин с хвостом, – думал Андрей угрюмо. – За дурака держит, забыл, с кем имеет дело».

– Оставим математику Нилу Джонсону, – благодушно продолжал меж тем генерал Колобов, не имея ни малейшего понятия о тайных чувствах и мыслях своего гостя. – Я имел в виду другое. Вы – молодой человек, Андрей, а цифры – материя сухая. Работа в банке хороша для тех, кто любит калькуляторы больше, чем людей. Вас не тянет, например, попутешествовать? Бросить все и… уйти. Повидать разные страны, встретить новых людей… – Он, улыбаясь, смотрел на Андрея. – Эх, мне бы ваши годы!

– Вокруг света за восемьдесят дней! – Андрей пожал плечами. – Бывал я и на Канарах, и в Испании, и то и другое мне уже осточертело! А потом, какое путешествие с семейством? В ресторан с женой, на пляж с женой, в варьете тоже с женой. И попробуй только взглянуть в сторону – сразу сцены ревности, слезы, истерики.

– Что за человек ваша жена?

– Нормальный человек, наверное. Избалованная папина дочка с телесериальным сознанием. Неплохая мать…

– Понятно. – Генерал кивнул. – А если бы вам выпала возможность отправиться в вояж одному…

– Каким образом? На какие шиши? Вы забываете, Владимир Семенович, что я пашу на тестя. Подотчетен, так сказать.

– Об этом не беспокойтесь!

– Бесплатный сыр бывает… сами знаете где.

– Речь идет о… скажем, поручениях экстраординарного порядка.

– Интересно, – ухмыльнулся Андрей. – Ограбление банка?

– А могли бы? – подхватил шутку генерал.

– Зависит от банка. В принципе, можно попробовать. С какого банка начнем, товарищ генерал?

Генерал делано рассмеялся.

– Нет, речь идет не об ограблении… – Он испытующе смотрел на гостя.

– Тогда об убийстве, – не сумел сдержаться Андрей. Тут же опустил глаза, скрывая сверкнувшую в них ненависть. – Верно?

Генерал не спешил отвечать. Наступила долгая пауза. Андрей с усмешкой смотрел на генерала. Тот задумчиво рассматривал какую-то бумагу на столе. Наконец сказал:

– Похоже, вас это не пугает… – И было что-то в его голосе – не то укоризна, не то разочарование.

– Не пугает. А кто принимает решения? Вы?

Генерал внимательно взглянул на Андрея. Вопрос ему явно не понравился – слишком в лоб. Видно было, что он колеблется. Возможно, впервые ему пришло в голову, что Андрей Липатов не так-то прост.

– Нет. Но вы будете знать только меня, – сказал он наконец.

– То есть вы предлагаете мне непыльную работенку терминатора с интересными поездками за рубеж… А как насчет оплаты? Я где-то читал, что цена головы первого лица в государстве примерно десять миллионов зеленых. Но это американского первого лица, другие, наверное, подешевле будут.

– Мне нравятся ваши шутки, – сказал генерал деревянным голосом, глядя на гостя в упор. – Как, интересно, вы собираетесь это проделать? Вы хоть стрелять умеете?

– Нет, к сожалению. Не умею. Киллер с автоматом из меня фиговый, что такое оптический прицел, я знаю только из книжек. Может, как-нибудь по-другому? По-тихому? Без стрельбы с чердака и погони по крышам? Ну, скажем, отравить? Говорят, у спецслужб накоплен уникальный опыт по применению ядов! Возьмите, например, дыхательные яды, которые невозможно обнаружить при вскрытии. Или еще эти… нейротоксины! Вводятся через пневматические стрелялки вроде игрушечных пистолетиков… Но вы и сами не хуже меня все это знаете, не правда ли?

В глазах генерала Колобова промелькнула ярость, губы плотно сжались, резкие морщины проступили в углах рта. Его лицо, казалось, превратилось в безжизненную гипсовую маску.

– Что вы себе позволяете? – сказал он, приподнимаясь с кресла. Голос изменил ему, сорвался на резкий фальцет. – Ничтожество!

Андрей смотрел на генерала с усмешкой. Все-таки ему удалось вывести того из себя. От выдержки и хладнокровия генерала ничего не осталось. Сейчас он начнет кричать, заикаться, брызгать слюной и топать ногами в домашних туфлях. Андрей испытывал злую радость и возбуждение. Перед глазами его кружили черные мушки, в пальцах покалывало. Он молчал, зная, что молчание еще больше распаляет генерала.

– Вон! – рявкнул генерал. – Пошел вон, мразь!

– Вам больше не нужен сверхчеловек для заказухи? – спросил Андрей грубо.

– Что ты сказал? – Генерал рвал на себя ящик стола, где хранился пистолет. – Ты… ты! Тварь! Недоносок! Выродок! – Площадные слова срывались с его губ. «Интеллигенция вымирает как класс, – сказал он однажды, – и не могу сказать, что испытываю сожаления по этому поводу. Гниль и слабость. Я числю себя в интеллектуалах». Интеллектуал генерал Колобов матерился почище урки со стажем. Существуют ситуации, когда лоск и манеры слетают с человека как шелуха. Генералу наконец удалось выхватить оружие.

– Да не волнуйтесь вы так, господин генерал, – сказал Андрей вполне мирно. Он по-прежнему сидел в кресле, улыбаясь, смотрел на хозяина. – Вам с вашим давлением нельзя волноваться. А то, знаете, инсульт хватит… или инфаркт, а потом товарищи по оружию будут обсуждать, сами вы, естественным образом, так сказать, отдали богу душу или вас… того-с! Слишком много знали. Про режимную школу, про создание сверхчеловеков…

Пистолет плясал в руках генерала. Он нажал на курок. Осечка. Он нажимал снова и снова, и каждый раз в ответ раздавался сухой металлический звук. В глазах генерала промелькнул ужас. Он рухнул назад в кресло. Голова его запрокинулась, рука с револьвером медленно, словно преодолевая сопротивление, поднялась к груди, поползла выше. Он всунул дуло в судорожно раскрытый рот и нажал на курок. Выстрел получился не очень громким – хлопок, будто книга шлепнулась на пол. Голова генерала дернулась в сторону, тело тяжело осело в кресле. Пуля снесла ему затылок и застряла в спинке кожаного кресла. Кровь и бело-розовые ошметки мозга забрызгали светлую портьеру, стену кабинета, пышный цветущий гибискус в фаянсовой китайской вазе на полу. Тишина после выстрела наступила оглушительная.

Андрей выждал минуту и осторожно, стараясь не испачкаться, обошел вокруг стола. Достал из ящика папку с документами и знакомыми уже фотографиями, сунул в карман серебристый сотовый телефон хозяина. Остановился на пороге, обернулся:

– Вы правильно сказали тогда, господин генерал: никогда не нужно призывать того, кого не можешь отправить обратно…


Он просидел почти до утра в своем кабинете, изучая документы генерала Колобова. То, что он узнал о проекте «Авенир», превзошло самые дерзкие его предположения. Детей действительно было только четверо. Других там не было. Других подобных просто не существовало в природе. И они действительно были избранными…

Взгляд его упал на пожелтевшую папку генерала Колобова. «Avenir» в пер. с франц. «будущее», – пометил кто-то карандашом внизу титульного листа. Видимо, сам генерал, интеллектуал и полиглот. Андрей усмехнулся – вот именно, будущее!

Утром он позвонил Серому Кардиналу с мобильника генерала, просмотрев все телефонные номера и безошибочно выбрав нужный. Номер принадлежал человеку по имени Василий. Василий, и все, без фамилии. Тот ответил сразу, Андрей узнал его голос. «Что у тебя, Володя? – спросил он. – Не спится?» – «Генерал Колобов застрелился вчера вечером у себя в кабинете», – сказал бесстрастно Андрей. «Кто это?» – спросил Василий после паузы. «Сверхчеловек, – хмыкнул Андрей. – Можете называть меня Авенир». Наступило долгое молчание, Василий переваривал информацию. «Мы можем поговорить?» – спросил он наконец. «Можем, – ответил Андрей. – Только без посредников».

Глава 8

Чудо Св. Стефана

Зима закончилась в начале февраля, и вдруг неожиданно наступила весна. Подсохли тротуары, воздух наполнился сладостью и предвкушением радости, сошли с ума воробьи. Они оглушительно и радостно чирикали. Бушевали малиновые закаты, предвещая новый солнечный день. Таяли последние серые сугробы, бегали пьяные от любви собаки.

Лара сидела на веранде, подставив лицо теплому полуденному солнцу. От земли еще тянуло холодком, снег еще прятался в укромных уголках двора, но деревянные перила были почти горячими. На кустах сирени набухли почки, а на длинной клумбе вдоль забора уже торчали темно-зеленые пики нарциссов.

Письмо от Риты, подруги, пришло еще в январе. Соскучилась, хочет видеть, зовет в гости в Вену. Все в порядке, жизнь идет, с работой нормально. Приезжай, жду, весна у нас замечательная. Сначала Лара не поняла, что не так в письме. Перечитала еще раз и обнаружила, что нет привета от Мауго, бойфренда. И весь тон письма какой-то сдержанный, невеселый. Рита Валлер жила в Вене уже лет десять. Вышла замуж за австрияка Йозефа Валлера – познакомились в Интернете, встретились, понравились друг другу и поженились. Муж, инженер-строитель, погиб спустя четыре года при аварии на строительстве. Детей завести они не успели, все недосуг было. «Идиотка, – говорила Рита. – Все думали потом, успеем ребенка, то работу искать надо было, то язык учить, то дом купили, то мебель нужна, то поездить по миру. Йозеф хватался за любую работу… Не понимали, дураки, что ребенок самое важное… сейчас уже был бы совсем большой, сын Йозефа, он мальчика хотел… Ты, Ларка, подумай, не тяни, можно и без мужика, я вот локти себе кусаю!»

С Мауго Рита встретилась три года назад. Мауго – художник. Рита – историк-искусствовед в «Леопольд-музеум», на чем и сошлись. Лара была у них в гостях два года назад, когда участвовала в выставке цветов в Зальцбурге. Рита, откомандированная временно в местный музей, подошла к ней и поздравила с наградой. Лара обрадовалась, заслышав родную речь. Рита привезла ее в Вену, познакомила с Мауго. Их роман был тогда в самом разгаре. Они насмотреться не могли друг на друга. Мауго – длинный, черноволосый, с козлиной бородкой по австрийской моде, улыбчивый и немногословный. Лара видела его картины в мастерской на втором этаже их дома – ломаные человеческие фигуры на фоне взрывов красного и черного, на библейские темы, но вывернутые, с подтекстом, со странными названиями.

После ужина они втроем бродили по ночной Вене, оживленной, полной света и туристов…

Вена… Культ Моцарта, культ Сиси, культ Климта, культ Штрауса. Молодые люди в ярких парчовых камзолах и белых чулках, жующие резинку, а то и с сигареткой, торгующие билетами в театры и на концерты. «Живые» статуи, с посеребренными или позолоченными лицами, в пышных одеждах восемнадцатого века, широкополых шляпах и париках, неподвижно застывшие на невысоких постаментах – не моргнут! Поди разбери, настоящие или нет. У ног – тарелка для пожертвований, десяток-другой блестящих монеток на дне.

Монументальный собор Святого Стефана, оглушающий стариной народный любимчик «Штефи», предмет гордости, рука, протянутая из двенадцатого столетия. Слева от входа на высоте человеческой груди две металлические полоски – мера для хлебов, первая попытка защиты прав покупателя и символ зарождающихся прав человека. Справа – под прозрачным пластмассовым щитом буква «Ö» и цифра пять – символ австрийского Сопротивления. Цифра пять – пятая буква алфавита – «е», а вместе две начальные буквы названия страны «Oesterreich».

Остро-крахмальная жесткая готика старинной архитектуры и неожиданно выглядящая по-современному зеленая черепичная крыша в белых ромбах.

Уличные гимнасты. Уличные музыканты, непременно «Маленькая ночная серенада» Моцарта и вальсы Штрауса. Гнусавые и плаксивые нищие с протянутой рукой. Туристы со всего мира. Лошадки, запряженные в нарядные открытые коляски. Дюжины открытых кафешек под тентами. Запах прекрасного венского кофе и ванили. Знаменитый яблочный штрудель под ванильным соусом. Или захер-торт, кузен пражского. И пирожные – ореховые, кофейные, фруктовые, бидермайер и эстерхази.

Неожиданно жаркий и душный апрель. Цветы повсюду…


…Лара бродила бездумно по кривым улочкам города, таким узким, что жители домов на противоположных их сторонах могли при желании поздороваться за руку, высунувшись из окон. Заслышав цоканье копыт и грохот колес по булыжной мостовой, она прижималась к стене, пропуская экипажи. Изящные лошадки шевелили ушами в вязаных и кружевных шапочках-чехлах. Пахло конским навозом – деревенский запах был странен в городе.

Прекрасный голубой Дунай, трам, трам, трам-па-па, трам-па-па… Не голубой, а серый, увы. Хорошенький прогулочный пароходик, знакомые вальсы с невысокого полупустого борта.

…Собор Святого Стефана. Скульптуры святых – грубые крестьянские средневековые лица, наивный свекольно-чахоточный румянец и строгие скулы аскетов. Святые, архиепископы и монахи, заслужившие память благочестием и любовью к ближнему. Архитектор с живыми внимательными глазами на каменном раскрашенном лице пытливо выглядывает из окна, всматривается в собственное произведение, оценивает. В руках – угольник и циркуль, орудия профессии.

Мелкий подвижный турист-японец с кинокамерой, снимающий все подряд – нищих у входа, переливающийся золотом алтарь, резные каменные лестницы, ввинчивающиеся в пространство, – сплошной ажур, несущие кафедры-балкончики. Что может испытывать японец, глядя на роскошное убранство католической церкви? Восхищение замыслом скульптора, архитектора и резчика по камню? Религиозный трепет перед пышными раками – последним пристанищем высушенных святых мощей? Нездешними, несовременными ликами святых? Вряд ли японец в состоянии уловить несовременность европейского лика – ему все европейцы на одно лицо. Вряд ли японец – католик. Хотя, бывает, случается. Человек – странное животное…

Уставшая Лара сидела на широкой, отполированной седалищами примерных прихожан, скамье темного дерева, рассматривала каменных мучеников и святых. Дожидалась половины пятого. Отсюда до музея недалеко, минут двадцать пешком. Людей было много, их негромкие голоса и неторопливые шаги сливались в однообразный монотонный шелест, будто река текла. Они приходили сюда просить о чуде, и у каждого было о нем свое понятие. Чудо…

А о чем бы попросила она, Лара?

Кто-то присел на скамью рядом. Сидит неподвижно, рассматривает алтарь. Без камеры, не фотографирует. «Значит, не японец», – думает Лара. Запоминает глазами. Сложил руки на коленях. Крупные, красивые руки. Заглядываться на мужчин некрасиво, говорит себе Лара, снова готовая рассмеяться. Особенно в церкви. Кажется, один из семи смертных грехов. Суета, говорит она себе, волнуясь. Тем не менее мужчина рядом притягивает ее странным образом. Ей хочется взглянуть на него. Но она терпит, превратившись в каменную фигуру, полная досады и удивления. Так хорошо было, а этот пришел и разрушил настроение. «Уходи! – мысленно приказывает она ему. – Встань и иди! Найди себе другую скамейку. Эта – моя!» Но мужчина ничего не чувствует, продолжает сидеть не шевелясь. Заснул он, что ли?

Наконец, не выдержав, Лара слегка поворачивает голову и смотрит на незнакомца. В ту же секунду ее словно бьет электрическим током, ей кажется, она сейчас потеряет сознание, грохнется в обморок прямо в проход, под ноги туристам, напугав до смерти японца с камерой. Она с трудом удерживается от крика и зажимает рот рукой. Не может быть, мелькает мысль. Так не бывает. В жизни так не бывает! Не бывает!

Человек поворачивается к ней, смотрит с любопытством, еще не узнавая. «Андрей! – шепотом кричит Лара. – Андрей?»

Глава 9

Чудо Св. Стефана

(Заключение)

Она смотрит на Андрея, ей хочется захохотать и разрыдаться. Боль в сердце, боль в горле, боль в глазах. Четкая ребристая готика интерьера теряет очертания и плывет. Лара всхлипывает, прижимает руку к груди. Мужчина поворачивает голову, смотрит, не узнавая. «Ты?» – спрашивает Лара. Он улыбается, а может, ей это только кажется – в соборе полутемно, и ей непонятно, узнал ли он ее. Он почему-то медлит, смотрит внимательно. Неужели не узнает? Лара краснеет, ее бросает в жар, она уже жалеет, что окликнула его. Андрей вдруг протягивает руку, берет ее ладонь и подносит к губам, отметая все ее сомнения. Она чувствует его теплые губы у себя на ладони. У него горячие сильные пальцы. Он узнал ее…

– Ты? – все еще не верит она. – Как? Откуда?

Он продолжает молчать, он еще не сказал ни слова, не назвал по имени, смотрит с улыбкой, которую она так хорошо помнит, – чуть неровной, такой родной, такой теплой. Лишь кивает в ответ. Ей кажется, она понимает его молчание – какая разница, как, откуда? Разве это так важно? Совсем не важно!

– Это все Святой Стефан! – говорит Лара смеясь, не сводя с него взгляда. На глазах ее слезы. Андрей осторожно вытирает их. Он по-прежнему молчит. – Я думала, никогда тебя больше не увижу. Никогда!

– Никогда – сильное слово, – наконец произносит он.

– Ты… – произносит Лара, не зная, что сказать, не умея выразить то, что чувствует. Когда хочется сказать так много, когда так много было сказано в мыслях раньше, оказывается, на самом деле сказать нечего.

– Ты давно здесь? – спрашивает он.

– Две недели, – отвечает она. – А ты?

Он пожимает плечами:

– Три дня. Тебе здесь нравится?

Она кивает, отмечая краем сознания, что он говорит что-то не то, удивляясь его сдержанности. Или то, что было, лишь ее воображение? Придумала себе любовь… Она готова вернуться в свою улиточью раковину, скукожиться, облиться жаром стыда за свою глупую радость. Он, словно поняв, снова целует ее ладонь и говорит негромко:

– Я рад, что мы снова встретились.

«Но ведь могли и не встретиться, – возражает она ему мысленно, полная горечи. – Это – случайность, из тех, которые случаются раз в жизни… Если бы не эта случайность… ни строчки, ни слова за долгих полтора года…» Она вспоминает, как он ушел тогда… как одевался, спеша, остро взглядывая на нее, боясь разбудить… Сейчас он каменно спокоен, равнодушно любезен, неужели он не чувствует ни малейшей неловкости? Лара делает глубокий вдох, чтобы не расплакаться. Такой глубокий, что начинает кружиться голова. Только бы не расплакаться!

Он, чувствуя, как меняется ее настроение, говорит, наклоняясь:

– Эй, не грусти! Жизнь продолжается. Я действительно рад, что мы встретились. Я часто думал о тебе…

– Правда? – спрашивает она, вспыхивая, сияя глазами.

Он кивает, снова улыбаясь своей неровной улыбкой, берущей за душу.

– Пошли! – говорит и поднимается, не выпуская ее руки. Он прокладывает дорогу через толпы туристов, она покорно идет сзади, спотыкается о какие-то преграды, утыкаясь лицом ему в спину.

На свету она жадно рассматривает его лицо, замечая мельчайшие перемены – морщинка на лбу, которой не было раньше – кажется, не было. Ранняя седина на висках – ее тоже не было, жестковатая твердость в глазах – тоже новая. Исчезла щенячья готовность рассмеяться без причины, от любого пустяка, неровная улыбка, такая знакомая и любимая, тоже словно утратила блеск, кажется невеселой. Ей кажется, он повзрослел…

Андрей Липатов, в свою очередь, рассматривает незнакомую девушку, пытаясь понять, что в ней нашел тот, другой. Младший брат. У него мелькает мысль, что им должны нравиться одни и те же женщины, но это, видимо, не так, он с трудом подавляет улыбку – таинственная незнакомка из церкви, как он насмешливо окрестил ее, ему совсем не нравится. Без блеска, простовата. Что связывает ее с Андреем Калмыковым? Случайное знакомство? Скорее всего… И еще одна мысль – неужели они так похожи? Старик-сторож обознался, что неудивительно – он видел Андрея всего пару минут, но эта? Глазки зажглись, смотрит, как на икону, вот-вот расплачется, голосок дрожит… неспроста! Любовь? Невзыскателен братишка, однако. На ловца и зверь бежит! Снова судьба? А ведь есть кто-то, кто ведет… Есть!

Он молча поглядывал на нее, улыбался в ответ на ее взгляд. Держал за руку. Как же, черт подери, ее зовут? Еще немного, и молчание станет просто идиотским, они не виделись… сколько? год? два? и сказать нечего? Сейчас уляжется восторг по поводу нежданной встречи, и она спросит себя, почему он молчит, как столб.

– Ты свободна вечером? – спросил он.

– Меня ждет подруга, – ответила она не сразу, видимо, начисто забыла о подруге и только теперь возвратилась на землю. Рванулась рукой в сумку: – Я сейчас ей позвоню!

– Не нужно. – Андрей отнял у нее мобильник, рассеянно положил в свой карман. – Я с удовольствием встречусь с твоей подругой. Поужинаем где-нибудь вместе, если хочешь…

Она обрадовалась, запрокинула голову и засмеялась. На горле забилась голубая жилка. Смех был необычный – гортанный, чуть сиплый. Очень белые зубы. Андрей смотрел на нее, стараясь представить их вместе – брата и эту женщину. Не получалось почему-то. Он и сам не понимал, что чувствовал сейчас, но только радостное чувство удачи вдруг исчезло. Он смотрел на ее горло с бьющейся голубой жилкой, и ревность медленно вползала ему в душу. С чего вдруг, спросил он себя. Некрасивая, просто одетая… Чувство было настолько сильным, что он отвел глаза, побоялся, что она заметит. Он казался себе маленьким мальчиком, обиженным, полным зависти и ревности, – все, что было у других, было лучше! Игрушки, книги, внимание Учителя и одобрение Отца, даже взгляд Сторожа на Марию вызывал его бурный протест, и он замахивался на нее кулаком. И эта случайная женщина, скорее всего брошенная его братом, не нужная ему, тем не менее вызывала в Андрее Липатове ревность и растущее бешенство. Что она в нем нашла? Ничтожество, фигляр, клоун! Он вдруг ясно увидел физиономию братца – тот кривлялся и строил рожи, насмехаясь над ним, а Мария, маленькая сучка, смеялась!

Ему захотелось ударить ее, чтобы прекратить дурацкий смех, дернуть за волосы, толкнуть, как когда-то Марию. Но он продолжал улыбаться, и улыбка его казалась приклеенной. Как же ее зовут?


– Ларка! – кинулась к ним черноволосая красавица в шикарном белом костюме. – А я уже беспокоюсь! Телефон оставила на работе, поленилась возвращаться.

«Лара! Ее зовут Лара. Это… Лариса?»

– Риточка, знакомься, это Андрей! – Она произнесла это с восторженной дурацкой гордостью.

– Очень рад, – поклонился он. – Андрей.

Красавица внимательно рассмотрела его, перевела взгляд на радостную Лару, улыбнулась, протянула руку и произнесла низким голосом:

– Рита. – И тут же спросила: – Вы живете в Вене?

«Ну, любопытная Варвара», – подумал Андрей.

– Я тут в командировке, – и внутренне напрягся – сейчас спросит, чем он занимается. Но он ошибся, Рита ни о чем не спросила. – Я старый знакомый Ларочки… – начал Андрей, чувствуя, что сказал что-то не то. Его обычные чутье и изворотливость изменяли ему сегодня. Лара удивленно вскинула бровь. «Что не так?» – дернулся он мысленно. Лара вздохнула, отвела взгляд. – Милые дамы, – бодро произнес Андрей, – а что, если нам поужинать в каком-нибудь уютном месте? Риточка, командуйте!

Черноволосая пожала плечами. «Красивая баба, – подумал Андрей, – но какая-то беспросветная». Он привык нравиться женщинам, заглядывать им в глаза, улыбаться ласково, чувствуя, как искра проскакивает, а тут ничего, пусто… как бревно. Обе они странные, хотя совсем разные…

– Пойдем! – обрадовалась Лара. – Рита, ты тут все знаешь!

– Можно в кафе «Музеум», – сказала Рита. – Это рядом, нам по дороге. Там уютно и очень… – она не закончила фразы, опустила голову.

«Э, да тут разбитое сердце, не иначе, – ухмыльнулся Андрей. – И кафе «Музеум» полно мучительных воспоминаний…»

Пластиковые столики под синим тентом – «уличная» часть заведения – были сплошь заняты. Пришлось идти внутрь. Они вошли, Рита сразу же направилась к камину. «Музеум» был обставлен скупо и просто, с артнувошным акцентом: зеленые стены, красные венские стулья, – такие же были у наших бабушек; серые мраморные столы на единственной чугунного литья ноге, похожие на парковые; у стен, на узкой, тянущейся вдоль всего зала консоли – высокие толстого стекла мозеровские вазы – синяя, желтая, зеленая, – с раскрашенными сухими растениями.

Андрей поглядывал на двух женщин рядом, спрашивая себя, что их может связывать. Утонченная красотка Рита, изящная и нервная как породистая лошадь, мастерски накрашенная, стильно и дорого одетая, и Лара – Золушка в джинсах и кроссовках, с хвостиком недлинных светлых волос на макушке. Одна мрачная и неразговорчивая, другая заторможенная, растерянная, уставилась в тарелку, молчит. От потрясения? От радости? В церкви едва не расплакалась, а здесь… Его чутье ничего ему не подсказывало – он не видел их насквозь. Не видел ничего, кроме одного – что-то он делает не так. Он корчился от непонятного ощущения ошибки и со злобой думал об Андрее Калмыкове, который, видимо, был совсем на него не похож. Ничтожество! Как она вся загорелась, так и вскинулась навстречу, а теперь погасла. Что он сделал не так? Не произнес ритуальных слов, понятных только им двоим? У него не было времени подготовиться… Встреча была неожиданной, она среагировала так, будто увидела человека, которого не ожидала увидеть… никогда. Воскресшего мертвеца. Тогда… что же получается? Получается, братец-кролик бросил ее. Пересидел, отдышался и бросил. Рванул дальше, марафонец. Андрей почувствовал злобное удовлетворение оттого, что тому приходится убегать, скрываться… боится, мозгляк, ну ничего, недолго осталось. Все когда-нибудь кончается.

Красотой эта, однако, не блещет, Дива была поинтересней…

– А вы, Риточка… – неопределенно сказал он.

– Рита искусствовед, работает в музее, – похвасталась Лара.

– Если хотите, приходите ко мне завтра, я покажу вам музей.

– Завтра я занят, к сожалению, – ответил Андрей. – А вот послезавтра с удовольствием. Правда, Ларочка? – Он накрыл ладонью ее руку и почувствовал ее едва уловимое сопротивление. С трудом подавил нарастающее раздражение – что опять не так?

– А вы к нам надолго? – спросила Рита.

– На неделю. Осталось еще два дня. Жаль, что не встретил вас раньше…

– А вы кто? – спросила Рита.

– Я? – Андрей усмехнулся. Интересно, кем назвался его беглый братишка. И сказал наобум: – Программист. – Ухмыльнулся, подумав, что Рита сейчас вспомнит, что у нее барахлит компьютер. Но она промолчала. А Лара спросила:

– Ты хочешь устроиться здесь на работу?

– Здесь? – Андрей рассмеялся. – В этом сонном царстве? Я бы здесь и недели не выдержал. Какой-то заповедник! Здесь у нас семинар.

– Почему заповедник? – серьезно спросила Рита.

– Не знаю, почему. Такое у меня… как это говорят ваши художники? Такое у меня ви́дение! – Он сильно выделил «и», что прозвучало издевкой. – Так я вижу. Брожу здесь три дня, а кажется чуть ли не месяц, уже оскомину набил. Осколок империи, все в прошлом, одни декорации остались, нафталином так и несет.

– Ни мордобоя, ни мата, – подхватила Рита, враждебно глядя на него.

– И это тоже! – рассмеялся он. – Извините, Рита, я человек двадцать первого века, я привык к движению, если хотите, к расталкиванию локтями, темпу, скорости, а здесь… сквозняка не хватает, нулевая динамика. Даже здороваются они странно – «Слава богу!» Так уж все распрекрасно, аж с души воротит, еще раз извините! – В его словах звучала откровенная злоба, он отыгрывался за непонятное их молчание.

Рита не ответила, помрачнела еще больше.

– А мне нравится, – поспешно произнесла Лара. – Здесь покой, люди приветливые, улыбчивые. Цветов много, парки просто замечательные. И цветы все простые вроде настурции и маргариток, анютины глазки… Знаешь, Риточка, я с Андреем тоже познакомилась на выставке цветов. Вы оба для меня связаны с цветами… и ты, и Андрей.

Рита, выказывая слабые признаки заинтересованности, спросила:

– На какой выставке?

– У нас в… – Лара назвала город, и Андрей мысленно поздравил себя с удачей. Ох уж этот город! Неужели беглого братца снова занесло туда? Еще бы узнать, когда…

Лара, казалось, услышала.

– Позапрошлой осенью. Андрей подошел ко мне и спросил про георгины, помнишь, я показывала тебе фотографии? Темно-красные, почти черные… А потом помог отвезти все домой…

Позапрошлая осень? Давненько, однако. Выставка цветов? Черные георгины? Она что, садовод или… как это там называется? Агроном? Вот почему ладони жесткие, и не мажется… И загар! И одета как… садовод!

– Я никогда не видел черных георгинов, – подхватил он. – Был сражен наповал!

– Да, Лара у нас… фантазер, – произнесла Рита странную фразу.

– Фантазер? – повторил Андрей, недоумевая.

– Она выдумывает новые цветы, фантазирует… как художник. Страшно хочу увидеть ее деревенский цех. Знаете, Андрей, у Лары дом в пригороде, ее экспериментальная площадка… Кстати, вот ее дом! – Она порылась в сумочке, достала цветную фотографию, протянула Андрею. – Мечтаю побывать там.

– Конечно знаю, – сказал он, принимая фотографию. – В отличие от вас, я был там. – Ему казалось, он прыгнул в прорубь.

– И я побываю когда-нибудь. Буду сидеть на веранде, пить вино.

– С удовольствием к вам присоединюсь, – подхватил Андрей. – Я люблю цветы и природу… Не умею объяснить словами, я привык больше с цифрами… – Он виновато развел руками и улыбнулся.

У входа вдруг послышались шум, смех, возгласы – в ресторан ввалилась компания с фото– и кинокамерами. Пестро одетые, в шортах, ярких майках и бейсбольных шапочках, громогласные, бесцеремонные, англоязычные… Похоже, американцы. Туристы? Они шумно задвигали стульями, сдвинули три столика вместе, свалили аппаратуру на пол, рухнули на хлипкие венские стулья, захохотали оглушительно.

– Это журналисты, – сказала Рита, глядя на шумную компанию. – Сейчас их здесь полно. Со всего мира, газеты только об этом и пишут.

– О чем? – спросила Лара.

– Поймали какого-то террориста, будет интервью давать. Вот они и слетелись…


Он проводил их домой, попрощался. Рита предложила зайти, но без огонька, ради подруги, скорее всего. Андрей отказался, ему еще коллегу везти куда-то, обещал. Завтра он занят, к сожалению, он здесь все-таки на работе, а послезавтра он и Ларочка…

– Навестим вас, Риточка, в музее, и вы нам расскажете о старой Вене. Лады?

Он даже коснулся губами щеки Лары, почувствовав, как девушка застыла, сделалась как деревянная, не откликнулась…

Глава 10

Рубикон

– Красивый парень, – сказала Рита, когда девушки остались одни. – Видный, самостоятельный, знает, чего хочет. Сильный. Особенно мне понравилось про расталкивание локтями. Ты мне о нем не рассказывала… – Последняя фраза прозвучала как упрек. – Что у тебя с ним?

– Не знаю, – ответила Лара не сразу. – Наверное, уже ничего. А может, и с самого начала ничего. Он жил у меня три дня, а потом ушел не попрощавшись.

– Как не попрощавшись?

– Очень просто! – В голосе ее зазвенела обида. – Рано утром, думал, я еще сплю… Я, наверное, совсем не разбираюсь в людях. Он был другим… или я себе его выдумала.

– Может, и был… – вздохнула Рита. – Люди меняются. Сколько прошло? Ты говорила, полтора года? Большой срок. Да и в чем другим? Лучше? Вряд ли, он ведь попросту удрал от тебя… очень мужской поступок!

Они помолчали.

– Хоть извинился? – спрашивает Рита, шмыгая носом.

– Нет, – не сразу отвечает Лара.

– И никак не объяснил, почему сбежал?

– Никак.

– Ни словечка? – настаивает Рита.

– Нет.

– Не понимаю, – говорит Рита. – Он должен был хоть что-то сказать. Хоть соврать. Уйти чуть ли не ночью, тайком… Он же не может делать вид, что ничего не произошло. Ну, сказал бы, что опаздывал на поезд, соврал бы, что тетя заболела, не хотел будить, собирался написать… Мы, девушки, доверчивы, как… коровы. – Лара хмыкнула от неожиданности. – Неужели они все до такой степени подонки? А кто кого заметил первым?

– Я. В соборе Святого Стефана. Он сел рядом, я еще подумала, неужели ему мест мало…

– Погоди, он сел рядом с тобой и не узнал? – Рита смотрит на Лару во все глаза, с черными потоками слез на лице она похожа на енота из детской книжки. – Ничего не сказал, не узнал, а потом «Ларочка, Ларочка»… Не понимаю.

– Он не смотрел на меня… Да и света там мало. И потом… он меня никогда не называл «Ларочка»…

– А как? – Рита с любопытством смотрит на подругу.

«Ева из райского сада», – мысленно отвечает Лара. И говорит вслух:

– Просто Лара. Знаешь, он совсем не похож на себя. То есть внешне изменился мало, но… но… даже не знаю, что именно – слова, выражение лица, резкость какая-то появилась… Помнишь, как он сказал, что эта страна как мертвое царство, все в прошлом, зло так сказал, лицо стало жестким. Я помню его совсем другим… Я не представляю, что этот Андрей может повязать мой фартук и чистить картошку или подсовывать куски со своей тарелки Жульке. Это собака нашего сторожа… Удивительно, она его сразу признала, не отходила ни на шаг, а он еще сказал, что его все собаки любят и как Чебурашке лапу подают, потому что он их тоже любит. Он рассказывал всякие смешные истории, я хохотала до слез, ты не поверишь! А после ужина мыл посуду… – Ларин голос дрогнул. – Он был… не знаю, наверное, после трех дней трудно судить, но я это чувствовала, он был родной! Родной, свой, близкий… Мы сидели на веранде допоздна, я зажгла свечку, а он погасил, говорит, и так светло. Было полнолуние, луна висела совсем низко, громадная, протяни руку и дотронешься… и я чувствовала, что мы вместе… – Лара всхлипывает. – А то, что ушел вот так… не знаю, не понимаю… А сегодня он был… чужой! Он взял меня за руку, меня как током дернуло, а он ничего, смотрит, улыбается… Говорит, хорошо, что мы встретились. Представляешь? Хорошо, что мы встретились! – Лара плачет. – И черные георгины… тоже!

– Что черные георгины? – не понимает Рита.

– Он на них и внимания не обратил, ему помидоры понравились! Помидоры, а не георгины! Чувствуешь разницу?

– Как не заметил? Он же сказал…

– Он соврал, он ничего не помнит! Он не помнит, как расспрашивал меня про карликовые помидоры, как удивлялся… Он никогда не видел их раньше, был как ребенок… И забыл! Представляешь? Он же совсем чужой! – Лара почти кричит, от ее обычной сдержанности не остается и следа.

– Совсем как Мауго, – тоже принимается плакать Рита. – Тоже ничего не помнит. Сегодня заскочил в музей, дело у него было. Выпили кофе, а потом он говорит, позвоню, надо бы сбежаться, напомни телефон… Представляешь? Он забыл мой телефон!

Они плачут обе, в унисон, шмыгая носами, полные горя. Рита вытирает слезы носовым платком, Лара принесла из кухни салфетку для себя.

– Ладно, – наконец подводит черту Рита и решительно сморкается. – Кончай наводнение. Я давно подозревала, что мы с ними настолько разные, что никаких точек соприкосновения, кроме физиологических, у нас нет и быть не может. Всякая духовная близость, взаимопонимание и тому подобные вредные выдумки суть фигня, одна фигня и всяческая фигня. Тянет трахаться – есть духовность, не тянет – нету. Вот тебе и вся философия, и великая тайна. Давай лучше чай пить, старушка! Я в ресторане так ничего и не съела, настроения не было, а сейчас вдруг оголодала… как волк! У меня в холодильнике остатки орехового торта, а хочешь, можно омлет сделать? Меня Мауго научил…

– Я тоже как… волк. Не надо омлета, – отвечает Лара поспешно, опасаясь новых слез. – Хватит торта!

– Жизнь продолжается, – продолжает Рита, тяжело поднимаясь с дивана. – Придете послезавтра ко мне в музей, рассмотрим его поближе, а то и спросим, почему сбежал втихаря. За все спросим. Ничего хоть не спер?

Лара невольно рассмеялась, покачала головой – ничего.

– А ведь запросто мог, – говорит Рита. – Какой-нибудь селекционный цветной горошек! Тем более что с собакой сторожа… как ее? Жулька? он так крепко подружился…

* * *

Расставшись с девушками, Андрей Липатов неторопливо побрел домой. Он жил не в гостинице, а на квартире, снятой для него людьми Серого Кардинала, у которого все и везде было схвачено. Этот человек назвался при встрече Василием Петровичем, но Андрей по старой памяти называл его Серым Кардиналом. Встреча с подругой Андрея Калмыкова в планы его не входила и явилась полной неожиданностью. Более того, она была некстати. От усилий «соответствовать» и не ляпнуть лишнего у него даже разболелась голова. Странная история – наткнуться на женщину брата здесь, в чужой стране, совпасть с ней во времени и пространстве! Один шанс из тысячи, даже из миллиона. Он ведь не собирался заходить в эту церковь, но словно что-то подтолкнуло его к черному арочному входу, из которого тянуло холодом и запахом горящих свечей… Судьба? Та самая, которая столкнула его с братом? Шустрая, с маленькими рожками? Андрей даже рассмеялся, представив себе эту судьбу – существо быстрое, неуловимое, с лукавой мордочкой, почему-то мохнатой, и распяленным в каверзной улыбке ртом.

Квартира, где он жил, находилась на главной торговой улице города – Марияхильферштрассе, в мезонине дома под номером тринадцать, что Андрей счел добрым предзнаменованием. Дом был построен еще в начале прошлого века и разукрашен декоративными балкончиками, цветочными гирляндами, геральдическими щитами и медальонами.

Он вошел в небольшой вестибюль квартиры, сплошь отделанный темно-серым мрамором, уже не впервые подумал – мрамор тут у них, видимо, дешев. Включил свет. Квартира была поразительно красива – музей, а не квартира. Настоящая старая венская квартира, сказал смотритель, вручая ему ключи. Две большие комнаты – гостиная и спальня, потолки под четыре метра, высокие окна и прекрасный паркет. Был еще камин с ажурной решеткой и мраморной доской. Здесь мрамор был кроваво-красный с серыми прожилками.

Обстановка гостиной была скупа – громадный коричневый кожаный диван с парой гобеленовых подушек, стеклянный столик на колесах и большой телевизор в углу. На полу – желтый ковер. Хрустальная люстра на потолке. И больше ничего – ни книги, ни безделушки, ни цветка – стерильно, пусто. В спальне стояла громадная жесткая кровать, которую Андрей за величину окрестил императорской, ночной столик с лампой под желтым абажуром, длинная скамья в изножье.

Печальное ощущение пустоты и необжитости…

Он разделся в спальне и походил нагишом, не стесняясь незадернутых штор. Достал из стенного шкафа халат и отправился в ванную. Бросил халат на край ванны, открутил сверкающие золотом краны, присел, ожидая, пока наберется вода. Ванна была необычная и, разумеется, тоже мраморная – черная на сей раз, круглая, в виде ракушки – небольшой плавательный бассейн-джакузи, а не ванна.

Кажется, он задремал, лежа в теплой воде. Тело стало невесомым, мысли исчезли, и невнятный сон забрезжил. Сначала летающие беспорядочно разноцветные пятна, а потом и смысл проступил. Он увидел высокое арочное окно-витраж с желтыми, лиловыми и бледно-красными шестигранными стеклами, а в середине – женщину в голубом платье с венком на голове. Она смотрела ему в глаза так печально, так горько, что прямо душа выворачивалась. Он понял, что знает ее – это была Лара. Лара вдруг шевельнулась, шагнула из витражного рисунка и пошла-полетела на него. Он не успел посторониться, но этого и не требовалось – она с легкостью прошла сквозь него, только сквознячком дунуло, и стала удаляться. Он хотел протянуть руку, чтобы удержать ее, но рука сделалась каменно-тяжелой и не поднималась. И вообще, весь он словно превратился в камень, в статую командора, и прирос к полу – стоял, пошевелиться не мог, смотрел ей вслед потерянно, а она медленно удалялась и, перед тем как исчезнуть совсем, оглянулась. И столько сожаления было в ее глазах, такие безнадежность и горечь, что он содрогнулся. И в тот же миг пол под ним исчез, как и не было, открылся черный провал, и ледяным холодом повеяло. Он закричал отчаянно и полетел вниз…

Андрей очнулся от собственного крика и не сразу понял, где находится. Вода в ванне остыла, его залихорадило. Отчаянное собственное «а-а-а» еще стояло в ушах. Он открутил кран с горячей водой, включил душ. Стоял, сотрясаемый крупной дрожью, под обжигающими струями, согреваясь и приходя в себя. Остервенело, до боли, растерся полотенцем. Потом нагой отправился на кухню, включил кофеварку. Но кофе пить не стал, заварил ромашковый чай – нашел непочатую коробку в стенном шкафчике. Взглянул на часы на стене – они показывали полночь. От сна осталось чувство беспокойства, непонятной тоски и недоумения. Он вдруг поймал себя на мысли, что ничего не хочет, что завтрашний «экзамен на зрелость», ожидаемый ранее с нетерпением и азартом, внушает ему отвращение, и больше всего на свете ему хочется одеться, собрать барахло, закрыть за собой дверь и выйти на ночную улицу. Бросить ключ в водосточную канаву и подозвать такси…

Глава 11

Рубикон

(Заключение)

«Миг истины», «час зеро», «откровение», «час расплаты»… Эта «падкая на сенсации буржуазная пресса», как принято было писать когда-то, эти досужие журналисты еще и не то придумают, чтобы пробудить любопытство в эмоциональных импотентах – потребителях новостной продукции, воспитанных на «крутых» репортажах и «крутых» картинках. А один написал даже «событие века» – новичок, наверное. Старые волки знают, что «события века» всегда впереди, и стараются держаться в стилистико-этических рамках, что дается с известным трудом.

Восьмое апреля, долгожданный день исторического интервью с печально известным Йоханном Фрауэнхофером, он же «час зеро», «миг истины», а может, и «расплаты». Сегодня Йоханн, без преувеличения, – самый известный человек планеты, затмивший собой скандальные разводы звезд и членов королевских семей, загадочную смерть одиозной модели, арабскую весну и набившие оскомину проблемы Ближнего Востока.

Перед отелем «Марриотт», где произойдет «событие века», с раннего утра толпа народу. Жесткий контроль при входе в гостиницу, проверка документов и аккредитаций, отделение «козлищ от овнов» – имеющих пропуск от неимеющих, с последующим отпихиванием последних; прохождение через ворота, телекамеры, обыск сумок и портфелей на предмет наличия оружия, изымание перочинных ножей, пилок для ногтей, пластиковых бутылей с водой и подозрительных таблеток.

Андрей Липатов, корреспондент крупной отечественной газеты, в который раз подивился предусмотрительности людей Серого Кардинала, которые предусмотрели все, даже возможный интерес к отпечаткам пальцев, и, пожалуйста, орите сколько угодно о правах человека. Он чувствовал шелковистую дактилопленку на кончиках пальцев, которая изменяла рисунок на коже и превращала его пальцы в пальцы неизвестного человека, возможно, уже не существующего, а возможно, никогда не существовавшего. Напрасная предосторожность – отпечатки пальцев с журналистов не снимали, а зря, мимоходом подумал Андрей, на войне как на войне. Хотя это все равно… ничему это не поможет и ни от чего не сохранит…

Банкетный зал отеля был почти полон. Сияли под потолком хрустальные люстры, на столах вдоль стен были сервированы легкие закуски – орешки, крекеры, оливки, кубики сыра и безалкогольные напитки. Сдержанный гомон голосов, звяканье стаканов, шум отодвигаемых стульев, возбужденные возгласы и поцелуи при встрече старых друзей и коллег, щелканье аппаратуры, вспышки блицев, хотя снимать было еще нечего. Это была особая каста, особые люди, знающие мир с изнанки, ничему не удивляющиеся, ни перед чем не пасующие погубители репутаций и хищники. Солдаты мощной армии, вооруженные планшетами, фото– и видеокамерами, блокнотами, часто рискующие жизнью в горячих точках ради удачного репортажа. Мощный противовес грязному миру политики, меч карающий на страже демократии, может, чуть-чуть зазубренный…

По обширному залу бродили молодые люди с глазами, напоминающими лазерные установки, от внимания которых не ускользало ни одно сколь-либо заметное движение, жест или взгляд, с оттопыривающимися под мышками пиджаками, с бутоньерками микрофонов на лацканах. Они, как сторожевые псы-волкодавы, готовы были вцепиться в глотку любому.

Андрей Липатов стоял у колонны неподалеку от сцены. На плече его висела фотокамера, в руках он держал блокнот. Он с трудом удерживался от того, чтобы не смотреть поминутно на часы. В кончиках пальцев покалывало. Правое колено дрожало мелкой противной дрожью. В затылке нарастала знакомая тяжесть. Начало пресс-конференции было назначено на десять. В последний раз, когда он взглянул на часы, они показывали без семи десять. Ему пришло в голову, что где-нибудь рядом может стоять «дублер». Вернее, не дублер, а «соглядатай», который получил соответствующий приказ… уничтожить его после завершения… операции. Серый Кардинал это вам не покойный генерал Колобов, болтун и ничтожество. Серый Кардинал немногословен, страшен и беспощаден. Один голос чего стоит! Тихий, неторопливый, очень спокойный. Слова падают как камни. А взгляд! Андрею не удалось рассмотреть его лица при встрече – тот сидел в глубине кабинета, в полутьме, только взгляд, ощупывающий Андрея, был ощутим, как прикосновение… гада. Такой раздавит не раздумывая.

Задумавшись, он почти пропустил миг, когда на подиуме появился человек в черном смокинге. Он поднял руки, призывая к тишине. Дождавшись, заговорил по-английски. Спич его был короток, с десяток фраз всего. Андрей не все понял, но и того, что он понял, было достаточно. Человек несколько раз повторил: «Йоханн Фрауэнхофер».

Еще через минуту выкатилась группа из четырех человек – трех громил-телохранителей и героя дня Йоханна Фрауэнхофера. Йоханн в белом фраке и белой бабочке смотрелся плейбоем и светским львом. И игра началась. Террорист поднял руки, приветствуя журналистов как своих гостей, видимо, ожидая аплодисментов. Не дождался, пожал плечами, словно говоря – как хотите! Приподняв фалды, красиво опустился в кресло в центре подиума, закинул ногу на ногу, улыбнулся, обвел взглядом зал – здоровый, упитанный, загорелый, несмотря на содержание под стражей, – видимо, частый гость тюремного солярия для самых избранных, если таковой имеется. Жизнерадостный. После короткого раздумья ткнул пальцем в рыжего детину в первом ряду. Тот поднялся и спросил в лоб:

– Господин Фрауэнхофер, правда ли, что вы были замешаны в убийстве принцессы Дианы?

По залу прокатился шумок. «Так он вам и расколется», – злорадно подумал Андрей.

Йоханн Фрауэнхофер загадочно улыбался и не торопился отвечать.

«Он издевается над ними, – подумал Андрей, отделяя себя от людей прессы. – Ну, ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последний». Он чувствовал, что уже ненавидит этого человека…

Выдержав паузу, террорист сказал:

– Неправда. В убийстве принцессы Дианы я замешан не был. С женщинами я не воюю. – Помолчав, добавил: – Даже за очень большие деньги!

В зале засмеялись.

– Господин Фрауэнхофер, как случилось, что вы попались? – выскочила бойкая дамочка с пронзительным голосом со второго ряда. – Это что, профессионализм высочайшего класса вашего противника или… ваш недосмотр?

– Я нисколько не сомневаюсь в высочайшем, как вы изволили выразиться, мадам, профессионализме, моих… противников, – начал террорист, и в голосе его прозвучала ирония. Он не испытывал ни малейшего страха за свое будущее или неловкости за содеянное, похоже, у него были припрятаны козыри для прессы, после обнародования которых миру станет не до него. – Почему поймали? Я правильно понял вопрос? – Он выдержал паузу и сказал, доверительно понизив голос: – Знаете, обо мне пишут так много всякой ерунды… сами знаете! – Он рассмеялся. – Мне давно уже хотелось встретиться с вами, представителями мировых массмедиа, чтобы поговорить без помех, по душам, честно ответить на ваши вопросы… открыть свое истинное лицо, опровергнуть глупые слухи. Опять же, перемыть косточки общим знакомым. И единственной возможностью устроить это был… мой недосмотр, как вы выразились. Другими словами, я позволил себя поймать, пожертвовав собой ради истины. В этом мы с вами родственные души и даже, в известной мере, коллеги – вы ведь тоже частенько жертвуете собой ради истины.

Йоханн был многословен, чувствуя себя в центре внимания, сидел, непринужденно развалясь, в кресле, улыбался, пережидал смех в зале. Пресс-конференция стремительно перерастала в фарс.

Андрей вслепую черкал что-то в блокноте, чтобы не выделяться среди журналистской братии, а сам не сводил взгляда с человека на подиуме, глядя ему прямо в центр лба, в точку между белесыми бровями. Тяжесть в затылке перешла в пульсирующую боль. Не свалиться бы, подумал он. Оперся плечом о стену, перенес тяжесть тела на правую ногу, чтобы унять дрожь в колене, до боли сжал руки в кулак. Блокнот упал на пол, но он этого не заметил. Боль в затылке нарастала. Ему показалось, что он слепнет – улыбающийся человек на подиуме слегка расплылся и начал терять очертания. Вдруг Андрею показалось, что вместо головы у террориста череп, скалящийся крупными блестящими зубами, с черной дырой носа и выпуклыми лобными долями. И в середине гладкого костяного лба круглое отверстие вроде пулевого, как на виденном когда-то в музее черепе бизона, насчитывающем двадцать пять тысяч лет…

Он и сам не понял, что произошло. Йоханн Фрауэнхофер вдруг запнулся посередине фразы, поднес руки к голове, прижал пальцы к вискам. На лице его появилось выражение человека, прислушивающегося к едва слышным далеким голосам. По залу пролетел шумок. Присутствующие недоуменно переглядывались. В зале за считаные секунды сгустилась напряженная тишина, тяжелая, как предчувствие. Йоханн вдруг страшно вскрикнул, резко взмахнул руками, попытался привстать с кресла, но тут же рухнул обратно, вытянув ноги далеко вперед. В следующий миг голова его взорвалась как бомба, с той лишь разницей, что произошло это абсолютно бесшумно. Кровавые ошметки мозга и осколки черепа разлетелись по подиуму и достигли первых рядов. Фонтан крови из разорванной шейной артерии ударил в потолок. Зал на миг замер в ужасе, никто не понял, что произошло. Телохранители опомнились первыми – выхватывая оружие и опрокидывая репортеров, они ринулись в зал. Тут же раздался истошный женский визг, послуживший сигналом для остальных. Вслед за ним раздались испуганные вопли, и началась вселенская суета. Через минуту все в зале смешалось. Секретные агенты кричали в микрофоны, щелкали блицы, репортеры, пуская в ход кулаки, толкаясь и схватываясь врукопашную, с ревом рвались к сцене, чтобы увидеть своими глазами, что там происходит. Их сбрасывали с подиума, они поднимались и снова шли на приступ. Начиналась куча-мала, массовое буйство. Опьяненные запахом крови, люди потеряли над собой всякий контроль. На полу валялись разбитые очки, блокноты и раздавленные мобильные телефоны. Кто-то кричал истерически в свой мобильник: «Его замочили! Йоханна замочили прямо в зале, сейчас, сию минуту, на моих глазах! Снайпер! В голову! Разлетелась как гнилая тыква! На первую страницу! И фотографии!»

Андрей неторопливо вышел из зала. Суматоха нарастала. Ему удалось выскользнуть за минуту до того, как захлопнулись все входы и выходы и здание отеля «Марриотт» превратилось в мышеловку. Он углубился в парк напротив гостиницы, обессиленный, рухнул на длинную парковую скамейку, чувствуя себя выжатым как лимон. Закрыл глаза…

* * *

…Человек по имени Василий Петрович, друг покойного генерала Колобова, которого Андрей Липатов окрестил Серым Кардиналом, сидел у себя в кабинете, уставившись невидящим взглядом на погасший экран компьютера, ждал. Кофе в черной с золотом чашке давно остыл. Иногда Василий Петрович поглядывал на часы красного дерева в рост человека в углу напротив и снова переводил взгляд на темный экран, в котором искаженно отражалось зашторенное окно и торшер. Он вздрогнул, когда зазвонил мобильный телефон, помедлил и спросил, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно: «Ты? Ну?» «Все о’кей. Я такого еще не видел! – Звонивший был возбужден, он почти кричал шепотом, заикаясь и глотая слова. – Это… феноменально! Это… это… честное слово… просто невероятно! Премьера… класс!» «Я понял, – неторопливо сказал Василий Петрович. – Где он?» – «Рядом, я его вижу. Что?» – «Ничего, отдыхай. Спасибо»

Он захлопнул крышку мобильника, не глядя, уронил серебристую штучку в бумаги на столе. С силой провел ладонями по лицу, словно снимал паутину. Плечи ныли, как после тяжелого физического труда вроде таскания мешков или копания огорода, и он подумал мельком, что предпочел бы таскать мешки и копать огород. Это было мимолетное кокетство, маленькая дозволенная слабость после сильного психического напряжения. Работу свою он любил и вряд ли мог бы заниматься чем-нибудь другим, и уж конечно, не тасканием мешков и копанием огородов. Он привык к ней, как хищник привыкает к запаху крови и вкусу плоти, и всякая другая показалась бы ему пресной…

* * *

Радио, телевидение, газеты – все захлебывалось от шквала последних новостей – подробностей убийства Йоханна Фрауэнхофера. Его все-таки убили! Достали! Замочили! Убрали! На глазах десятков журналистов, в присутствии десятков агентов секретных служб. Кто? Qui prodest? Кому выгодно?

Слишком многим, и цена, видимо, была соответствующая. Одиозная фигура бедняги Йоханна стояла поперек дороги слишком многим, и кто-то из них взял правосудие в свои руки, не дожидаясь приговора суда. А может, не кто-то один стал правосудием, а целый консорциум потенциальных жертв откровений террориста. А что, вполне здравая идея! Возможные жертвы сорганизовались, скинулись по кругленькой сумме, наняли киллера и… теперь спят спокойно! Но тут снова возникали вопросы и еще раз вопросы. Версию о снайпере пришлось отмести почти сразу, не было снайпера, не было винтовки с оптическим прицелом и глушителем, не было никакого технического материального оружия, ничего из того, что оставляет следы. А что было? А вот здесь-то и начинались загадки. До сих пор не было установлено, что же собственно случилось с головой террориста. Эксперты высказывались туманно и осторожно, бормоча что-то о возможном внезапном повышении внутричерепного давления, кровоизлиянии, принявшем странные формы, даже опухоли мозга, которая почему-то… Непонятно!

Более смелые и независимые говорили о новом неизвестном оружии вроде лазерного, которое изобретательные журналисты тут же нарекли «лучами смерти», – будучи направлено на цель, оно вызывает что-то наподобие бесшумного взрыва, свидетелем которого и явились счастливчики, находившиеся в банкетном зале отеля «Марриотт».

Домыслы, догадки, слухи, информация из самых достоверных источников, тайные анонимные признания агентов секретных служб, клятвы лжесвидетелей, откровения ясновидящих, магов и колдунов, претендующие на знание, явленное им из запредельных сфер, выдумки жуликов и шарлатанов, и людей с больной психикой… Все это мутным потоком заполонило эфир и низвергалось с газетных страниц и экранов телевизоров…

Глава 12

Лара

Лара проснулась в шесть утра, открыла глаза. Рассеянный солнечный свет заливал спальню. Рита тихонько постучалась и, не дожидаясь ответа, просунула голову в дверь: «Спишь? Кофе будешь?»

– Какие планы? – спросила она, когда девушки уже сидели за столом.

– Риточка, ты не обидишься? – сказала вдруг Лара неожиданно для себя. Мысль, зревшая подспудно, вдруг вылупилась, как цыпленок из яйца. – Я, наверное, уеду сегодня…

– Как сегодня? – удивилась Рита. – Ты же приехала на месяц! Почему?

– Даже не знаю…

– Из-за этого, вчерашнего? Сбегаешь? Испугалась?

– Не знаю, – вздохнула Лара. И вдруг выпалила: – Хочу поставить точку! Я сама, понимаешь? На этот раз точку поставлю я сама. Я даже рада, что так получилось, что мы встретились. А то оставалась какая-то недосказанность…

– Теперь сбегаешь ты, – сказала Рита, с любопытством глядя на Лару. – Даже не попрощавшись. Понимаю, чего тут не понять. Все-таки сбегаешь. И следующий шаг за ним, да? Если захочет увидеть, знает, где искать, да?

– Нет! Я не хочу, чтобы он меня искал! – Лара прижала руки к груди. – Я ждала его целых полтора года, как последняя дура… как влюбленная дура… Замирала, когда видела почтальона, ночью мне казалось, что скрипит калитка, и я вскакивала, думая, что это он! Все, хватит! Я не хочу его больше. Я не узнаю́ его. Это другой человек, у него пустые глаза, он даже не помнит… он ничего не помнит! Андрей умер, его нет больше. А этого я не хочу…

– Понимаю, – пробормотала Рита, ошеломленная страстью, звучавшей в голосе обычно сдержанной Лары, а сама подумала: «Не все так просто…»

– Извини меня… – опомнилась Лара. – Я действительно хочу домой.

– Соскучилась по цветочкам?

– Соскучилась. Хочешь со мной?

– Я бы с радостью, но сейчас не получится, может, осенью выберусь… До смерти хочу антоновки, знаешь, такой прозрачной, с медовыми пятнами, которая пьяно пахнет… У тебя в твоей деревне есть яблони?

– Полно… как в раю! Обещаешь?

– Обещаю. Буду сидеть на твоей веранде, пить красное вино и закусывать антоновкой. А что сказать, когда позвонит Андрей? Вы же собирались навестить меня в музее…

– Если честно, я не хочу его видеть. И не надо было Святому Стефану сталкивать нас лбами, спросил бы сначала.

– Чуда не получилось, – вздохнула Рита.

– Не получилось. Чудес вообще не бывает. Если он позвонит, извинишься за меня, если захочешь, покажешь ему музей… – Лара не могла заставить себя произнести имя Андрея.

– А я верю!

– Веришь? – не поняла Лара.

– В чудо! Я верю в чудо.

– Я тоже верю! – рассмеялась Лара, махнув рукой. Сейчас, когда она приняла решение немедленно уехать домой, она почувствовала облегчение и даже радость. – Это я сгоряча сказала, что чудес не бывает. Наверное, бывают. Просто это не было чудом. Это была всего-навсего нелепая случайность…

– Чудеса впереди, – утешила ее Рита. – У нас с тобой все еще впереди.

Лара кивнула, соглашаясь…

* * *

Она провела день, летая как на крыльях, чувствуя возбуждение от своего неожиданного решения и, пожалуй, зарождающиеся сожаления где-то глубоко внутри. Может, не надо было спешить… Люди меняются, они не остаются такими, какими мы их помним. Может, она тоже переменилась, и Андрей просто не узнал ее. Может, он тоже запомнил ее другой. Их встреча была слишком неожиданной, он растерялся…

Мы готовы понять, поверить, простить, если любим… Мы, в слабости своей, готовы закрыть глаза на равнодушие, безразличие, откровенную скуку, истолковывая в свою пользу всякий жест и всякое слово…

Сожаления вдруг охватили Лару и сжали сердце с такой силой, что пришлось присесть на скамейку, чтобы привести в порядок мысли. Не нужно было спешить!

«Все правильно, – одернула себя Лара. – Успокойся. Это чужой. Ты поступила совершенно правильно». Конечно, не обошлось без слез. Она расплакалась, понимая, что больше никогда не увидит Андрея. Второго чуда не будет! Чудеса не повторяются. Она даже не знает, где он живет. И номера его телефона не знает. Она вообще ничего о нем не знает…

Лара плакала и вытирала нос бумажной салфеткой, и слабым утешением ее горю была мысль, что на сей раз она его бросила. Не ее бросили, а она сама… взяла и бросила! Все правильно, твердила она себе, все правильно…


…К разочарованию Риты, на другой день Андрей не позвонил. Она ожидала звонка до самого вечера, пока не поняла окончательно, что он не позвонит. Похоже, этот типчик снова сбежал, не попрощавшись. Ну что за скотина! Она подумала, как хорошо, что Лара уехала, а она, Рита, никогда не расскажет ей, что программист так и не объявился. Пусть думает, что на этот раз она сама бросила его. Хоть какое-то утешение…

Глава 13

Возвращение домой. Дома

Андрей Липатов чувствовал себя совсем больным. Пульсирующая головная боль, слабость, неприятный металлический вкус во рту. Он не помнил, как добрался до своей квартиры в тот день – кажется, взял такси, и почти не помнил, как ввалился в «мраморную» прихожую и добрался до постели. Очнулся он только на следующий день в полдень. Сполз с постели, преодолев желание не вставать вовсе, включил телевизор. Услышал возбужденный голос диктора и увидел физиономию Йоханна Фрауэнхофера на весь экран. Вздрогнул, подумав, что вчерашние события приснились ему, ничего не было, а знаменитость прямо сейчас дает историческое интервью. Но нет, историческое интервью, по всей видимости, не состоялось. В следующем кадре Йоханн Фрауэнхофер в белом фраке, без головы полулежал в кресле на сцене банкетного зала отеля «Марриотт». Фильм был снят скверно, бегающие фигуры были смазаны, объектив то и дело заслоняли чьи-то спины и затылки. Похоже, у очевидца от возбуждения тряслись руки. Были слышны истерические женские крики, резкие голоса, отдающие команды, шум отодвигаемых стульев, топот ног, звуки драки.

Йоханн Фрауэнхофер полулежал в кресле, на месте головы – страшная зияющая рана, белый фрак залит ярко-красной кровью, длинные, выброшенные вперед ноги скребут по полу. А вот и начало рукопашной между журналистами, рвущимися к сцене, и полицейскими. Вспышки блицев, многоголосый и многоязычный ор по мобильным телефонам, из которого можно было уловить лишь отдельные слова.

Андрей некоторое время смотрел репортаж с места событий, потом выключил телевизор. Ничего из того, что он увидел на экране, он не помнил и не узнавал. Он вообще ничего не помнил, разве только как стоял у колонны и бессмысленно царапал что-то в блокноте шариковой ручкой, сцена была еще пуста, и к нему подошла женщина и спросила о чем-то по-французски. Он помнил, как вздрогнул и недоуменно уставился на нее, а она засмеялась и похлопала его по плечу…

Зато он помнил то, что было после. Он долго сидел на скамейке в парке, напряженно глядя на яркую цветочную клумбу. Слева от него на тонком цоколе возвышалась золотая фигура человека со скрипкой, где-то рядом журчал ручей или небольшая речка. Было жарко, отовсюду неслись звуки штраусовских вальсов…

Потом снова провал. Кажется, он долго не мог попасть ключом в замочную скважину, ключ падал на мраморный пол, противно звякая. Звук падающего ключа отдавался в голове тонко и пронзительно, словно колючка впивалась. Он помнил, как пил ледяную воду из-под крана, сдирал с себя одежду и бросал на пол, изо всех сил удерживая себя на грани сознания, стремясь как можно скорее добраться до постели…

Было около двенадцати следующего дня, полдень. Он проспал почти сутки, но тем не менее чувствовал себя вялым и разбитым. А может, именно поэтому.

Остаток дня он бесцельно бродил по городу, заглядывал в церкви, покупал сувениры. Приобрел в «Тиффани» подарок Людмиле – баснословно дорогую подвеску в виде золотого бруска, миниатюрной копии настоящего слитка монетного двора, со скромным штампом – названием фирмы и клеймом пробы. Сидел пару часов в кафе на Грабене, пил кофе. После четырех чашек сердце колотилось, как после тяжелой работы или бега. Он скользил взглядом по туристам, акробатам-неграм, мексиканскому ансамблю в пестрых национальных одеждах и соломенных сомбреро, исполняющему на дудочках индейские мелодии, которые сливались с вечными венскими вальсами в странный, ни на что не похожий коктейль.

Вечер он провел у Ратхауса, где на открытой эстраде грохотал, усиливаясь аппаратурой, рок-концерт. Музыканты, растрепанные молодые люди в рваных майках и джинсах, скакали по сцене. Молодежь вокруг отрывалась от души. Андрею казалось, он оглох, но странное дело, при этом он чувствовал, как заряжается от толпы энергией, впитывает в себя их биотоки…

О том, что должен был позвонить девушкам, он вспомнил поздно вечером. Достал телефон, начал было набирать номер Риты, но передумал. Не было у него желания общаться ни с кем…

Утром он улетел домой.


Согласно легенде, он летал в Сибирь, получив телеграмму от жены старинного друга, попавшего в тяжелую аварию. Люди Серого Кардинала обеспечивали прикрытие – телеграмма была подлинная, авиабилеты тоже. Андрей не удивился бы, если бы узнал, что в Томск с его документами улетел один из людей Кардинала. Людмила, подозрительная после той истории с исчезновением, надула губы, и он предложил ей лететь вместе, прекрасно зная, что она ни за что не согласится. Так оно и вышло.

Самолет из Вены прилетал утром, а из Томска вечером, и Андрею нужно было провести где-то часов шесть, стараясь не попасться на глаза никому из знакомых. «Горят на мелочах, – инструктировал его подручный Кардинала, человек по имени Кирилл. – Никакой самодеятельности и экспромтов, ни малейшего отступления от намеченной версии…»

Предполагалось, что он проведет эти несколько часов в квартире вышеупомянутого инструктора – тот должен был забрать его из аэропорта. Но самолет из Вены прилетел раньше, и Андрей разминулся с ним. Он посидел в ресторане, поминутно взглядывая на часы. Потом решительно поднялся и поехал домой, решив, что выдумает что-нибудь достоверное по дороге.

Он отпер дверь своим ключом. В квартире стояла тишина. Сын был, видимо, у родителей жены. Сначала ему показалось, что дома никого нет. Потом он услышал тихую музыку. Пошел на звук. Людмила принимала ванну. Она часами лежала в теплой воде, в белой рыхлой пене, соорудив на голове воронье гнездо из пышных русых волос. При свечах, источавших удушливые восточные ароматы ванили и сандала, непременно под классическую музыку, что-нибудь из Вивальди или Моцарта. Она лежала, закрыв глаза, и Андрей вспомнил свое видение – Людмила в гробу, в белых кружевах и лилиях. Он стоял на пороге ванной комнаты, чувствуя, как нарастает в нем привычное раздражение. Людмила пила коньяк – бутылка, почти пустая, стояла на полу рядом, пустой бокал на краю ванны. Бледное, лоснящееся от крема лицо… Он смотрел на это лицо, и ни одна, самая ничтожная деталь не ускользала от его взгляда. Он впервые заметил, что Людмила постарела – углубились складки от крыльев носа к кончикам губ, набрякли мешки под глазами. Кожа бледная, нездоровая – сказывается, видимо, привычка к алкоголю. Он не привык видеть ее без грима, а может, никогда особенно и не присматривался. Праздная немолодая никчемная баба, ни дня в жизни не работавшая, вериги на его шее, мельничный жернов, привязанный к ногам, тяжелый, ненавистный крест…

Он был несправедлив. Людмила была его выигрышным лотерейным билетом, он добивался ее, пуская в ход все свое обаяние и умение нравиться, но сейчас ему уже казалось, что и без нее он добился бы, чего хотел. Возможно, в глубине души он испытывал стыд именно из-за того, что добился всего не сам, а через нее, как тысячи других искателей фортуны, и теперь должен быть благодарен по гроб жизни.

Он стоял на пороге ванной комнаты и смотрел на лицо жены, чужое, некрасивое, и наливался злобой и чем-то похожим на отчаяние. Мысль о том, что с ней нужно будет разговаривать, врать о поездке и несуществующем сибирском товарище, притворяться, была ему невыносима. Больше всего ему хотелось улечься в постель и провалиться в сон без сновидений.

Людмила вдруг открыла глаза, взглянула в упор на мужа. Взгляд ее был осмыслен и ничем не напоминал взгляд человека, которого застали врасплох. В этом взгляде не было ни тепла, ни радости, он бы тяжел и злобен. Она молча смотрела на мужа, и рот ее расплывался в неприятной усмешке. Андрей напрягся, не понимая, что происходит. Жена почему-то не радовалась его приезду, что-то произошло, пока его не было. Что? Никаких тайных писем или других свидетельств его неверности не существовало, он был ей верен. Относительно верен, случайные женщины не в счет. Что же произошло? Он был чуток, у него была развита интуиция. Он понял внезапно – жена знает, что он был в Австрии! Неизвестно откуда, как, но знает. Возможно, его видели общие знакомые. Черт! Придется выкручиваться…

Андрей не торопился начинать – пусть выскажется первая. Людмила не выдержала, она рвалась в бой, полная обиды.

– Как твой сибирский друг? – спросила она ядовито. – Умер?

– Пока жив, – ответил он сдержанно. – Как ты?

– Прекрасно! – ответила она с вызовом. – Лучше не бывает! Как, ты говорил, называется город, где он живет?

Точно, знает, подумал Андрей, ухмыляясь внутренне. Пылает праведным гневом, хочет насладиться его унижением, играет, как кошка с мышью. В мастерстве интриги Людмиле было далеко до мужа. Оскорбленная, она представляла себе сцену иначе – она обвиняет, он, на коленях, оправдывается.

– Томск, – ответил он спокойно. – Город, где живет мой друг, называется Томск. Приходилось бывать?

Это походило на издевку. Людмила вспыхнула как порох.

– Ты! – вскрикнула она. – Подонок! Я все знаю! Я знаю, где ты был! – Она смахнула в ванну бокал с недопитым коньяком, даже не заметив.

– Где же? – спросил он, поддразнивая ее, чувствуя, как от ненависти перехватило горло. – Где же, по-твоему, я был?

– В Вене! – выпалила она. – С бабой!

– Неужели? Откуда такие подробности?

– Тебя увидела Милочка Ганесян и тут же мне позвонила!

– Она обозналась, твоя Милочка, я не был в Вене, – отвечал он с усмешкой, которая говорила об обратном. – «С бабой»! – передразнил он. – Выбирай выражения, следи за речью. Ты же интеллигентная женщина, у тебя диплом о высшем образовании… – Его несло, он не мог остановиться. Впервые он не притворялся с ней, открыто издеваясь, опьяняясь чувством свободы, ему хотелось смеяться.

– Сволочь! – взвизгнула жена, рывком садясь в ванне. Клочья пены полетели на пол. – Ты… ты… как ты смеешь? Милочка видела тебя совсем близко, она слышала, о чем вы говорили!

– Милочка? – Он нахмурился. – Не заметил никакой Милочки. Неужели ты ей веришь? Она просто завидует твоему счастью.

– Вы держались за руки, в церкви! – выкрикнула Людмила. Лицо ее некрасиво перекосилось. – А потом ты обнял ее за плечи!

Странно, подумал Андрей, неужели… обнял? Обнял, внезапно вспомнил он. На выходе, где толпились люди. Обнял, защищая. Надо же, совсем забыл.

– А что мы еще делали в церкви? – спросил он. – Молились?

– Ты сказал, что едешь к другу, я, дура, тебе поверила, сочувствовала, хотела с тобой, а ты устраиваешь себе прогулки с бабой! Ты везешь ее в Вену! Милочка говорит, некрасивая, простая, никакая! Никого получше не нашел? После всего, что я для тебя сделала! Что папа для тебя сделал! Это твоя благодарность? С бабой в Вену! Ненавижу! Ты… Со мной ты никуда не хочешь! А с ней в Вену! Что ж ты ее хотя бы не приодел прилично? Милочка говорит, как торговка с базара! Ни стыда ни совести! Погоди, папа узнает! Кто она?

Людмила смешала в кучу все, очень по-женски, и его неблагодарность, и презрение к ничтожной сопернице за ее простоту и неприличную одежду – казалось бы, о чем беспокоиться, раз ничтожная? Но ревность иррациональна, тут проходит даже дурацкий ядовитый вопрос – почему не приодел прилично? Как будто ей стало бы от этого легче!

– Случайная знакомая, – ответил Андрей. – Тебе не о чем беспокоиться, я не люблю ее. Я люблю только тебя. Мы даже не спали, честное слово.

– Врешь! По морде вижу, что врешь! Ты всегда врешь, и про друга наврал!

Он, ухмыляясь, смотрел на нее.

– Ненавижу! – выкрикнула Людмила. – Я давно тебя раскусила! Ты никогда меня не любил! Не любил, скажи? – В ее вопросе содержался намек на возможное прощение, только ответить нужно было правильно.

Андрей словно увидел всю сцену со стороны – Людмила сидит в белой пене, он стоит, прислонясь спиной к двери, горят вонючие свечи, нечем дышать, полупустая коньячная бутылка на полу. Ему стало смешно, он рассмеялся. Он не хотел больше отвечать правильно. Может, и хорошо, что так получилось, сколько можно тянуть…

Людмила приняла его смех за ответ на вопрос, ее рука зашарила в воздухе, нащупывая бутылку. Сейчас швырнет, подумал Андрей. Даже интересно, до драки у нас еще не доходило. Внезапно он шагнул к ванне. Окунул руки в воду, схватил жену за щиколотки и дернул на себя. Людмила взмахнула руками, издала полузадушенный звук, но закричать не успела – ушла с головой под воду. Дернулась раз-другой, но Андрей надавил ей на грудь, удерживая под водой…

Через минуту или две все было кончено. Он снял полотенце с теплой хромированной сушилки, принялся вытирать руки. Стряхнул рыхлую пену с рукавов. Постоял, глядя на жену. Ему казалось, он видит все со стороны или сверху – человек по имени Андрей Липатов стоит перед убитой им женой. Людмила лежала в той же позе, только лицо скрылось под водой, и пена еще шевелилась, потревоженная, но была уже в ней та странная неподвижность, которая отличает мертвого от живого. Он не чувствовал ровным счетом ничего – ни сожаления, ни страха, ни раскаяния. Теперь ему казалось – он всегда знал, что убьет ее в конце концов. Убьет, мстя за годы притворства, лицемерия, фальши. Иначе и не могло быть. Всякое действие имеет логический финал. Она заслужила смерть, ее семья заслужила смерть, ее сующий всюду свой нос папаша-банкир заслужил…

Пронзительный звонок телефона заставил его вздрогнуть. Он словно проснулся, взглянул на Людмилу – ему показалось, она услышала звонок, пена шевельнулась. Он застыл, пристально глядя на тело жены – влажные потемневшие волосы на макушке, торчащие бледные ступни с кроваво-красным лаком на ногтях, всплывшие кисти рук с таким же кроваво-красным маникюром. Пена поредела, стала ноздреватой и осела, как снежный сугроб весной. Свечи продолжали гореть, источая удушливую вонь. Полотенце упало на пол. Он машинально поднял его, прислушиваясь к разрывающемуся в гостиной телефону.

Телефон наконец замолчал. Андрей вышел из ванной, уселся в кресло рядом с телефоном, ожидая кожей, что он сейчас снова взорвется истеричным сигналом. Судя по настырности, звонит тесть. Не дождавшись ответа, будет звонить снова. Вполне может заявиться собственной персоной. А где же мобильник Людмилы? Почему молчит? Снова потеряла, скорее всего. Вдруг ему пришло в голову, что жена могла забыть телефон у родителей, как уже бывало не раз, и заботливый папаша захочет вернуть его своему чаду лично. Плохо.

Что же делать?

Он не придумал ничего лучше, как позвонить Кириллу, «куратору» от Серого Кардинала, как он окрестил этого неприметного человечка. Тот отозвался сразу, спросил: «Где вы?» – «Дома, – ответил Андрей. – У меня проблемы». Кирилл не стал ни о чем спрашивать, только и сказал: «Сейчас буду».

Он приехал через двадцать минут, в синем комбинезоне с названием фирмы по ремонту электроники на спине и в бейсбольной шапочке с тем же названием. Разулся у порога, несмотря на протесты Андрея, остался в носках. Взглянул вопросительно. Он был не из тех, кто тратит слова попусту.

Остановился на пороге ванны, оценивая обстановку. Быстро взглянул на Андрея, и тот невольно поежился под его невыразительным взглядом. Подошел к ванне, нагнулся, рассматривая тело Людмилы. Выпрямился, снова взглянул на Андрея. «Свечи вы погасили?» Андрей кивнул. «Идите сюда, – приказал. – Поможете». – «Там бокал, – сказал Андрей. – Достать?» – «Не нужно, – ответил Кирилл. – Почему?» Он был удивительно скуп на слова, этот Кирилл. Андрей никогда не испытывал страха, но сейчас он чувствовал, как холодок бежит вдоль хребта от невыразительного взгляда и точных движений небольших рук гостя. «Она узнала, что я был в Вене». – «От кого?» – «От подруги». – «Имя?»


Кирилл, похоже, ничему не удивлялся. Он деловито сновал по ванной комнате, поправляя полотенце, затирая следы пены на полу, придвигая коньячную бутылку поближе к ванне.

Под конец он достал из своего чемоданчика синий комбинезон и бейсбольную шапочку, протянул Андрею.

– Свидетели, – ответил на его вопросительный взгляд. – В случае чего покажут, что был телемастер, вошел и вышел. Там у вас в подъезде еще одна наружная дверь…

– Ею не пользуются, она всегда закрыта.

– Я открою, выйдете через эту дверь.

– Зачем?

– Вас могут заметить, если пойдете через парадный. Будем надеяться, что вас не видели входящим в дом. Я подгоню машину, сядете за руль. Свидетели должны видеть одного мастера.

– Мы разного роста, – сказал Андрей.

– Это не страшно. Свидетели всегда путаются в показаниях, – ответил Кирилл. – В отличие от лжесвидетелей. Надеюсь, до этого не дойдет. Позже я вернусь и закрою дверь. Давайте в темпе.

– Спасибо… – пробормотал Андрей. Кирилл внушал ему сложное чувство, смесь гадливости и страха.

– Не за что. – Он впервые взглянул Андрею прямо в глаза. – Проще было бы убить вас, но нельзя…

– …пока, – закончил за него Андрей.

– Сделал, что мог на данном этапе. Посмотрим. – Кирилл бесшумно открыл дверь и, шагнув, уже на пороге, обернулся и произнес: – Вы должны были ждать меня в аэропорту.

«Гадина, – подумал Андрей, сжимая кулаки. – Маленькая, ядовитая гадина! Чистильщик, сука!»

Он был не прав, без Кирилла ему не выпутаться. Разумом он все понимал, но от одного вида бесстрастного лица этого человека, сухого, выморочного, как бледный сжатый кулак, от бесцветного негромкого голоса, высокомерия, с каким тот держал себя, не унизившись до разборок, Андрея начинало колотить от ненависти. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, которого высекли на глазах всего двора.

Глава 14

Новый след

После почти двухчасовых блужданий Андрей Липатов нашел наконец дом Лары. Это был дом с фотографии, которую показывала Рита. Место действительно было на редкость удачным – тихо, зелено, много цветов. Узкая дорога, трава, пробивающаяся через щели в старом асфальте. Птицы. Жужжание пчел, стремительный дерганый полет стрекоз. Прекрасный летний день, разморенная на солнце, благоухающая зелень. Он рассмотрел яблоки на деревьях, маленькие, зеленые, кислые даже на вид…

Калитка отворилась со скрипом, и он остановился, ожидая, что кто-нибудь выйдет из дома. Но все было тихо. Он рассматривал дом, испытывая странное волнение, которое было непонятно ему. Большой деревянный дом, веранда, стол, плетенные из лозы кресла. Цветы! Буйство, взрыв, карнавал красок – красных, желтых, белых, фиолетовых, розовых! Вот чем занимается женщина брата, подумал он. Ему уже казалось, что ничем другим она и не могла заниматься – только цветами. Он представил, как она возится с ними, пересаживая, прививая, подрезая ветки и листья и… что еще там с ними делают? Целый день с цветами, в солнце и дождь, в своей голубой майке, в старых джинсах, с выгоревшими на солнце волосами, забранными в хвостик. Знает их все по именам, да еще и придумывает новые… Рита говорила о каком-то призе за… розы, кажется?

Потом ужинает на веранде и долго сидит еще… Звездная ночь, луна. Братец, возможно, сидел здесь тоже, они разговаривали, а потом шли спать…

Андрей невольно сжал кулаки.

* * *

…Как и предсказывал Кирилл, никакого шума не было. Когда Андрей вечером вернулся домой, у подъезда стояла «Скорая помощь» и кучка любопытствующих соседей. Они молча расступились, пропуская его. Он ощутил на себе их взгляды. Шепоток ударил в спину, но не обличающий, а, наоборот, сочувствующий.

Теща бросилась ему на шею, заголосив дурным голосом:

– Андрюшенька, горе-то какое! Людочка наша…

Она захлебнулась от рыданий. Он неловко обнял ее, заботливо усадил в кресло. Повернулся к тестю – что? Тот, сильно взяв его за локоть, повел в спальню. Людмила лежала в постели, в розовой ночной рубашке, расшитой мелким жемчугом, причесанная. Лицо ее было серым в голубизну и очень спокойным.

Это был трудный момент для Андрея, он собрался, как перед прыжком в воду.

– Господи! – вскричал, бросаясь к жене. – Что случилось? Людочка! – Он схватил руку жены, отметив ее холодность и вялость, рухнул на кровать рядом с ней. – Что… что случилось? – с трудом повторял снова и снова, ошеломленный, заикаясь, видя себя со стороны и одергивая за излишний драматизм. «Все в меру, – повторял он мысленно. – Все в меру, не суетись…»

– Людочка… утонула в ванне… – с трудом выговорил тесть. – Я пришел, как чувствовал, звонил, а она не отвечала… открыл дверь своим ключом, а она… там… – Он всхлипнул. Андрей, сочувствуя, обнял его за плечи. – Если бы на минуту раньше, – простонал тесть. – На минуточку… свечи еще горели…

Андрей содрогнулся, представив, как тесть сначала звонит в дверь, потом открывает своим ключом и застает… вид на Мадрид. Он с любопытством спросил себя, а что бы он сделал в этом случае? Отправил бы папашу вслед за дочкой? Видимо, так, деваться-то ему было некуда! А Кирилл, оценив содеянное, убил бы его, Андрея, потому проще было бы его убить, чем затирать следы двойного убийства. И кончился бы сверхчеловек, финита ля комедия! Из-за дурацкой случайности, из-за каких-нибудь десяти-пятнадцати минут…


…Людмила лежала в белой пене кружев, усыпанная белыми лилиями, горели свечи в массивных серебряных шандалах, такие же, как на виденной им когда-то картинке. С той разницей, что «мысленная» картинка была черно-белой, а эта – цветной. Так же горели удушливые ароматические свечи, распространяя запахи сандала и ванили, их сине-красные огоньки легко подрагивали на сквознячке. Запах свечей, приторный запах парниковых белых лилий и духов смешивались в гремучую тошнотворную смесь, от которой слезились глаза…

* * *

…Он постучал в дверь – звонка не было, что взять с деревни! Тишина была ему ответом. Удивительная, гудящая от пчел и звенящая едва слышно от разомлевшей на солнце томной зелени тишина стояла вокруг. Он окунулся в нее, как в теплую прозрачную воду небыстрой речки. Подергал ручку, надеясь, что незаперто. Но дверь была заперта. Он уселся в плетеное кресло, вытянул ноги. Задремал, кажется. А хозяйки все не было. Ему пришло в голову, что Лара могла уехать. Взгляд его упал на ведро с водой у веранды, куда насыпались белые облетевшие лепестки цветов, старые вьетнамки у ступенек, голубую заколку для волос с выщербленными блестящими стеклышками на перилах веранды, и он понял, что она здесь, дома, никуда не уехала и сейчас вернется. Нужно только дождаться. Он испытывал странное волнение при мысли, что она спешит домой, что она уже где-то рядом, вот сейчас откроет калитку, пробежит по дорожке и остановится, пораженная, увидев его. Обрадуется? Вспыхнет как тогда, в церкви? Губы дрогнут и глаза потемнеют, станут васильково-синими?

Все эти вопросы были не нужны, они были досужими и никак не согласовывались с целью его прихода. Он пришел не к Ларе, то есть не к ней ради нее самой, а исключительно для того, чтобы ухватить след беглого братца. По делу пришел – так он себе положил. Он вывернет ее наизнанку, он вытянет из нее то, о чем она сама не подозревает. Мысль о том, что он узнает подробности их отношений, возбуждала в нем странное болезненное любопытство. Он решил бы, что это очень похоже на ревность, если бы не придавил в зародыше мысль о Ларе как о женщине, могущей понравиться. Она не в его вкусе, это просто смешно, деревенская… баба! «Баба», конечно, не в масть, пусть будет «девушка»…

Деревенская девушка, о господи! Тупое существо с косой до пояса и распевным голосом. С руками, не знающими маникюра. С простецкой… Взгляд его упал на голубую заколку с блестящими камешками, из которых не хватало доброй половины, забытую на перилах. Простецкая дешевка, ширпотреб! Он схватил заколку, понюхал. Она пахла теплой пластмассой. Он сунул ее в карман.

Андрей издевался над Ларой, не понимая, зачем он это делает. Настроение его портилось с каждой минутой. Наконец он поднялся и пошел со двора. У калитки в лицо ему ткнулся высокой стебель с синими цветами на верхушке, он зло отпихнул его рукой…


…Он бродил по раскаленному городу, убивая время, решая, что делать дальше. К Ларе он вернется под вечер.

Он завтракал рано утром, выпил лишь кофе, но голода не испытывал – видимо, из-за жары. А пить хотелось. Он купил кружку пива в летнем «стоячем» ресторанчике под полосатым сине-белым тентом, отошел к дальнему столику и уже собирался пригубить, как вдруг кто-то изо всей силы приложил его по спине. Рука Андрея дрогнула, пиво выплеснулось из кружки. Он в бешенстве обернулся.

Незнакомый мужчина, разведя руки в стороны, собирался заключить его в объятия.

– Господин Мессир! – кричал он при этом радостно сипловатым голосом курильщика и пьяницы со стажем. – Сколько лет, сколько зим! Глазам своим не верю, смотрю – это же уму непостижимо, господин Мессир собственной персоной! А Данька тоже вернулся? Мерзавец, даже не позвонил! Где же он?

Мужчина бросился на шею Андрею, с удовольствием по обычаю облобызал троекратно в щеки. От него изрядно несло перегаром и табаком. Андрей вытер лицо рукой. Молча смотрел на незнакомца. Тот, не смущенный сдержанным приемом, частил:

– Это же надо же! Иду себе, ничего такого в голове не держу, думаю, с кем бы… это самое… и ни души нигде, как вымерли все, чертова жара, и тут вдруг вы! Друг сердечный Карл Мессир собственной персоной! Надеюсь, вы меня помните? Могу представиться еще раз по всем правилам этикета. Петр Петрович Трембач, прошу любить и жаловать. Для друзей Петр, можно Петя. Старинный друг и соратник Данилы Галицкого, с младых ногтей вместе, так сказать… Данька по причине таланта подался в лицедеи, а ваш покорный слуга определился по педагогическому делу в силу склонности к точным наукам.

Андрей с интересом рассматривал Петю Трембача. Был это небольшой тощий человек лет сорока с гаком, проспиртованный и прокуренный насквозь, не лишенный своеобразного изящества, с бросающейся в глаза склонностью к риторике. Последнее было как нельзя кстати, так как Андрей продолжал молчать, что, видимо, нисколько не смущало нового знакомого. Он с удовольствием говорил сам, намаявшись без собеседника в вымершем от жары городе.

– А где Данька? – спросил он еще раз, заходя по второму кругу.

Андрей неопределенно пожал плечами.

– Остался? – подсказал Трембач. – А вы на побывку? Или по семейным делам?

Андрей кивнул.

– Данька мне звонил… подождите, когда же это… – Он уставился в небо и сосредоточенно зашевелил губами. – Третьего дни, ну да! Именно! Из этого… как его… курорт на море! У нас составилась тогда классная компания, я тут без вас, ребята, малость закис. Никого нет, пустота, а тут вдруг такой сюрприз! Иду, глазам своим не верю! Карл Мессир, гордость отечественной черной магии, как черт из коробочки! – Он хихикнул, снова потянулся целовать Андрея, потерял равновесие и едва не упал. Андрей подхватил его, уравновесил. – Не обижайся, Карлуша, что я про черта! Я же любя, честное слово. До сих пор как вспомню эту кружку… как ползет она по столу, не поверишь, аж мороз по коже и полное отрев… отрезв… от-рез-вле-ние наступает. Данька говорил, ты там такое вытворяешь, публика с ума сходит!

В тот день он узнал много интересного о Карлуше Мессире, и в нем стало нарастать странное чувство, похожее на восхищение братцем-кроликом – во, дает! Фокусником заделался, учудил, бродяга. А с другой стороны, не мешки же таскать! И частая перемена мест тоже кстати. Мария тоже пошла по этому делу, все они с вывертом, у всех дар, вот только направить его можно в разные стороны. Пивные кружки двигает? Мелочь, не о чем говорить, дешевка, интересно – полные или пустые? А имя! Он хмыкнул. Карл Мессир! Или это второй придумал, который лицедей, как его? Данька? Данило? Данило Галицкий. Красиво! На самом деле он был Василий Прыгун, как сообщил болтливый Петя Трембач.

…Они расстались на закате. Андрей доставил Петю Трембача к «гражданской жене», как тот отрекомендовал открывшую им хмурую женщину, сдал с рук на руки. Петя на прощание снова бросился ему на шею, приглашал заходить, не забывать и передавать привет мерзавцу Даньке Галицкому, выдающемуся артисту и настоящему другу. Гражданская жена стояла тут же молча, зайти не приглашала, и выражение лица у нее было неприветливое. Андрей подумал сочувственно, что философу-математику сейчас достанется на орехи. Вместо того чтобы пылесосить ковры, выносить мусор и чистить картошку, целый день шлялся неизвестно где.

– Смотри, – строго сказал ей Трембач, не замечая ее хмурости, тыча пальцем в грудь Андрея. – Смотри на этого выдающегося человека по имени Карл Мессир! Мага и чародея! Может запросто превратить тебя из царевны в лягушку! Правда, Карлуша? Ведь можешь?

– Запросто, – ответил Андрей, рассмеявшись. – Это нам пара пустяков!


Определенно, кто-то сильно хочет, чтобы мы встретились, сказал себе Андрей Липатов, полный нетерпения поспешая в аэропорт. Братец, однако, каков, перекрасился в фокусники. Что ж, кровь дает о себе знать. Все они не такие, весь выводок… Считай, Карлушу мы поймали, осталось протянуть руку и схватить, теперь дело за чародейкой Марией. Чертовкой Марией…

На рейс он опоздал и выругался. Помянул Петю Трембача, но, к своему удивлению, довольно добродушно – пьющий философствующий физик ему, пожалуй, понравился. Странная мысль пришла ему в голову, странная и забавная – его принимают за Андрея Калмыкова, и этот физик, и Лара, и он в его шкуре как будто чувствует себя другим человеком. Андрей Липатов никогда не стал бы пить в дешевых забегаловках, тусуясь с пьяненьким физиком, он не стал бы слушать его дурацкие псевдофилософские бредни. Ему не могла понравиться Лара. Похоже на то, что, обряжаясь в личину Андрея Калмыкова, он, Андрей Липатов, вольно или невольно становится другим, превращаясь в беглого братца-кролика. Лара, Трембач… Была еще Дива. Он усмехнулся, вспомнив, как она бросилась к нему, приняв за братца, заплакала от радости… Шикарная женщина! И только потом она поняла, в самом конце… Он помнит, как окаменело ее лицо, как она отодвинулась… Она действительно любила этого придурка, бросившего ее. К сожалению, она ничего о нем не знала…

За что они все так любят его? Даже Мария, маленькая поганка, чуть что – бросалась грудью на амбразуру, защищая этого слабака. Были, наверное, и другие, неизвестные ему. В чем же его сила?

И еще он подумал, что они дополняют друг друга, они как две стороны медали – он, Андрей Липатов – сила, напор, видение перспективы, звездные планы, брат… Карл Мессир… Он хмыкнул – Карл Мессир! Как назвать то, чем обладает брат? Мягкость, слабость, трусость… Чего они все так липнут к нему? Он же предает их! Предает всех подряд!

Сравнение себя и брата с двумя сторонами медали было не совсем удачным – некуда было девать Марию. Жаль, что не бывает медалей с тремя сторонами, подумал он, невольно улыбаясь. Жаль, жаль. Нужно придумать что-нибудь трехстороннее. Например… Но ничего путного, кроме равнобедренного треугольника, не приходило ему в голову…


Последний самолет в курортный город, где гастролировали Карл Мессир и Данило Галицкий, улетел два часа назад. Следующий – завтра, в двенадцать тридцать, и билетов, разумеется, не было. Билеты – не беда, билеты нашлись, но задержка была некстати – Андрей был полон нетерпения. Он уселся на пластиковый табурет за барную стойку, заказал кофе и коньяк, сидел, думал. Завтра наконец он встретится с братом, младшим неразумным братишкой-беглецом. Он ухмыльнулся, представив себе его физиономию. Маг, надо же! Маг и волшебник Карл Мессир. Конец путешествию, братишка! Побегал, будет. Сядем, поговорим, расставим точки над «i». Ладно, признаю, может, я погорячился, думал он самокритично, слишком нажал. Да и со стариком Сторожем тоже получилось грубовато. Не надо было устраивать гонки, не надо было пугать, не надо было ломать. Петруша мальчик пугливый, нежный, впечатлительный, он и в детстве никогда не дрался, ревел как девчонка. Не то что Мария, которая сразу же бросалась с кулаками. Ладно, сменим тактику, сказал он себе. Нажмем на родство душ, вселенское одиночество и уникальность и объясним наконец, кто есть кто…


…Он вышел из здания аэропорта. Вечерело уже, небо было розовым на западе. Было очень тихо и немного душно. Сладко и пряно пахли распустившиеся уже ночные цветы. Он подозвал такси. Он и сам не мог объяснить, зачем. Он получил все, что ему было нужно, миссия его оказалась успешнее, чем он ожидал. Теперь дождаться самолета, и вперед! Зачем же тогда?.. Ответа у него не было…


…Лара была дома. Она поливала из шланга свой цветочный огород. В пестром коротком сарафанчике, в давешних голубых вьетнамках. Загорелая, с веснушками на носу и плечах, выгоревшие на солнце волосы забраны в знакомый пучок на затылке. Она говорила что-то, и он решил было, что она не одна. Но вокруг не было ни души, и он понял, что она говорит с цветами. Понял и удивился – ему никогда не приходило в голову, что можно разговаривать с цветами. Слов нельзя было разобрать, да и не важны были слова, он не мог отвести взгляда от лица Лары – оно, казалось, переливалось теми же красками, что и цветы. Она улыбалась, хмурилась, смеялась, бормотала что-то ласковое, укоряла, хвалила…

Калитка скрипнула, и Лара подняла голову. Шланг выпал у нее из рук. Она малиново вспыхнула, даже плечи покрылись румянцем, стояла, замерев, растерянная, смотрела на Андрея, и глаза ее были синими…


– Не сердись, – сказал он ей уже потом, целуя ее волосы, пахнущие солнцем. – Я все время думал о тебе… Я знал, что вернусь. Пожалуйста, ни о чем не спрашивай, встреча в церкви как судьба… Ты веришь в судьбу?

Я люблю тебя…

* * *

…Он сидел в последнем ряду темного зрительного зала, полного невзыскательной и беззаботной курортной публики. Карл Мессир, брат-соперник, работал неплохо. Что там неплохо, блестяще работал, признал он. Ирония происходящего была в том, что он, Андрей Липатов, был единственным здесь, кто знал, что происходящее на сцене не фокус, не ловкость рук, а нечто другое, чему даже названия в человеческом языке нет. Не магия, разумеется, нет. Магия – от невежества. Все, что непонятно, – магия. Здесь было другое, а слово они придумают вместе… «Сверхчеловек» не годилось, слишком затрепано. Нужно другое…

Еще немного, и они встретятся. Осталось совсем немного…


Карл Мессир закончил выступление, раскланялся. Ушел. На сцену выбежала хорошенькая блондиночка с обезьянкой. Зал взорвался смехом, приходя в себя после выступления фокусника.

Карл Мессир миновал свою уборную, где ждал его неторопливый мыслью юноша Сократ, чтобы помочь раздеться, принять и уложить фрак, прошел по узкому коридору к задней двери. Открыл, выглянул. Тупик был пуст. Он шагнул с высокого порога, аккуратно закрыл за собой дверь. Пошел неторопливо в сторону главной улицы. Махнул рукой, призывая такси. Водитель покосился на его одежду, сказал понимающе: «Спектакль?» Карл кивнул. Откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза…

Часть третья

Sub specie aernitatis…[3]

Глава 1

Призраки

Карл Мессир свернул с окружного шоссе на сорок втором километре, сразу же за обрушившимся мостом через пересохшую речку. Из болота, как зубы дракона, торчали сгнившие черные сваи. Сочные темно-зеленые листья кувшинок покрывали небольшое водяное зеркало посередине бывшего речного русла, змеиными головками торчали круглые желтые цветки. От грунтовой дороги, ведущей в глубь леса, не осталось и следа. Разве что просматривался неявный просвет в густом лесном подшерстке. Машина с трудом ползла по кустарнику и сухим веткам, цепляясь колесами за гибкие плети плюща. Глинистая почва пружинила и чмокала влажно. Ветки орешника хлестали в окна. По обеим сторонам стоял первозданный лес, отсекая дорожный просвет от густой чащи.

Километра через два грунтовая дорога сменилась разбитым асфальтовым покрытием, через трещины в нем мощно перла трава. А еще через пятнадцать Карл увидел бетонные столбы с натянутой между ними ржавой цепью. На ней неподвижно висел почерневший дорожный знак «кирпич». Справа высился полуразрушенный стенд с облупившейся жестянкой, на которой угадывалось сакраментальное «Въезд воспрещен». «Кирпич» и стенд смотрелись здесь чужеродно и неуместно.

Он выбрался из машины. Свист, щебет, писк птиц оглушили его. Но, несмотря на гомон птиц, неясный шум деревьев, потрескивание и поскрипывание, в лесу стояла вязкая густая настороженная тишина. Ее ощутимо нарушали лишь внезапная резкая дробь дятла и отчетливый частый шорох сыплющихся с одичавшей райской яблони маленьких красных плодов. Эхо подхватывало всякий звук, умножая его и разнося по лесу, отчего казалось, что вокруг полно стучащих дятлов и одичавших райских яблонь. И все это воспринималось органично, как часть тишины.

Карл впервые был в таком первозданном лесу, где не перекликались грибники или ребятишки, собирающие ягоды, и пахло сыростью. Он подошел к цепи, подергал, надеясь, что сумеет сорвать. Цепь насквозь проржавела, но держалась крепко. Он обошел вокруг столбов в надежде, что там сумеет пройти машина, но кустарник был так густ и дремуч, что он тут же отказался от своей затеи. Запер машину, сунул пульт в карман куртки и пошел по дороге, оставляя сзади потревоженный «кирпич», который пронзительно скрипел, раскачиваясь.

* * *

…Художник-оформитель Микулин суетливо усаживал Карла в роскошное кресло, поправлял на нем кружевной воротник и укладывал красивыми фалдами черную сутану из театрального реквизита. Потом поправлял волосы и совал в руки старинный фолиант. При этом болтал не переставая. Рисовал он чем-то вроде угля на больших листах ватмана, резкими небрежными штрихами.

– Вы рассказывали об отце, – перебил его вдруг Карл. – Он у вас был, кажется, учителем…

– Математиком! – воскликнул художник. – Отец был замечательным математиком. Мама говорила, если бы не эта проклятая школа… Знаете, она не любила его новую работу, отец почти перестал бывать дома. Если бы не школа, он остался бы преподавать в университете. Отец защитил кандидатскую, готовил докторскую, но тут вдруг ему предложили… даже не знаю толком, что это было, какой-то интернат для суперодаренных детей. И мы переехали в маленький заштатный городок, в маленькую квартирку. Отец приезжал раз в две недели. Мама часто плакала, а отец говорил ей – ты не понимаешь, это будущее, я счастлив, что могу видеть и участвовать! Ты даже не представляешь себе, что это такое… И деньги платили немалые по тем временам, и квартиру новую обещали. Мама кричала, мне не нужны эти деньги, мне нужен муж, а ребенку – отец!

– А где находилась школа? – спросил Карл.

– Отец как-то взял меня с собой. По окружному шоссе до деревянного моста через речку… забыл название, ручей, а не речка. Сразу за мостом свернуть в лес и… даже не знаю, сколько еще километров по лесу. Там на каждом шагу была понаставлена охрана, солдаты с автоматами проверяли документы. Мне было тогда лет девять, и я испытывал гордость за отца – он работал в таком важном и секретном месте. Сейчас я иногда думаю, зачем нужна была такая секретность?

– У вас нет фотографии родителей?

– Мамины есть. Много. Отцовская… была одна. А ведь удивительно, я только сейчас подумал, ни школьных, ни студенческих его фотографий у нас не сохранилось!

– У вас фамилия отца?

– Нет, мамина. Я, когда получал паспорт, записался Микулиным. Хотел сделать ей приятное, мне казалось, она этого хотела. Да и какая разница, был бы человек хороший, как говорят, правда? У меня была замечательная мама… – Он замолчал. Лицо у него стало растроганным. Карлу показалось, он заметил слезы на глазах художника. – А ваши родители, Карл? Живы?

– Нет, к сожалению. Вы так рассказываете о родителях, Борис… Принесите фотографии, было бы интересно взглянуть.

– Принесу. Завтра же. Мы ведь встречаемся завтра? Пожалуйста, Карл! Еще пару сеансов, лады? Я могу заплатить… правда, не очень много.

– Платить не нужно. Пришлете когда-нибудь фотографии… фрески. Интересно, какой из меня получится колдун.

– Конечно! – обрадовался художник. – Вы только адрес оставьте! А колдун из вас, Карл, получится замечательный. Что-то есть в вашем лице такое… потустороннее, извините за выражение, в хорошем смысле, конечно.

– А эта школа… вы там не встречались ни с кем из детей? Когда отец взял вас с собой…

– Нет. Он показал мне свою комнату, там был большой телевизор, я такого еще не видел, гимнастический зал. Потом парк… или скорее лес с аллеями. Там еще была высокая ограда. Детей не помню. Отец сказал, что они на занятиях. Я даже обрадовался. Робел, боялся, что они такие необыкновенные, умные, а я… Я и учился-то не очень хорошо, особенно тяжко мне давалась математика, вот парадокс!


На следующий день Борис Микулин принес фотографии родителей, не забыл. Несколько маминых и одну отцовскую. Мать его была красивой женщиной. Даже в преклонном возрасте она была все еще хороша собой. Но, казалось, тревога навсегда застыла в ее темных глазах, трагичен был излом губ…

Отец… Маленькая любительская фотография, черно-белая – длинный человек в прыжке, почти сложившись пополам, забивает мяч в корзину. Рот открыт, он кричит что-то…

Карл смотрел на фотографию и чувствовал, как накатывает обморочная боль в затылке. Он знал этого человека когда-то…

* * *

…Лес становился все гуще. Карл упрямо продирался через густые заросли орешника, спотыкаясь о трухлявые пни. Он был так увлечен, что заметил серую бетонную стену, почти уперевшись в нее лбом. Трехметровая, нелепая, она перегородила ему дорогу. Ржавая колючая проволока в четыре ряда тянулась поверху. «Как концлагерь, – подумал он. – Зачем?»

Двустворчатые металлические ворота были закрыты наглухо, тяжело висел между ними ржавый амбарный замок, железная цепь была закручена вокруг массивных ручек. Карл пнул ворота носком. Они даже не дрогнули. Он оглянулся в поисках другого входа. Не сразу увидел узкую щель под бетонной плитой. Оглянулся – неловко было опускаться на колени. Но лес был безлюден. Цепляясь курткой за неровный край плиты, он с трудом протиснулся в щель и оказался на той стороне.

Тут когда-то был сад. В зарослях орешника стояли полумертвые корявые фруктовые деревья. Асфальтовые аллеи тянулись по периметру. Асфальт вздыбился, разломанный корнями растений. Вдоль аллей стояли прогнившие деревянные скамейки. Карл безошибочно пошел в глубь сада, туда, где был вкопан стол на одной ноге, а рядом – беседка, увитая виноградом. Покосившийся стол сохранился, равно как и беседка. Он напоминал кривой и нелепый гриб-мутант. Беседка была по-прежнему увита гибкими плетями пожелтевшего одичавшего винограда, которые он тоже помнил. Плети были усыпаны маленькими гроздями мелкого черного винограда. Карл почувствовал его кислый вяжущий вкус во рту…

Он опустился на скамейку. Сидел сгорбившись, ничего не видя перед собой. Едва слышно шумел лес за оградой. Здесь же было очень тихо. Воздух, казалось, стоял неподвижно, как в стеклянной банке. Вдруг он увидел детей, троих мальчиков и девочку. Они возились в песке… Картинка была настолько выразительной, что Карл вздрогнул и выпрямился. Ему показалось, он слышит их голоса. Он оглянулся – квадратный ящик песочницы едва угадывался в зарослях неподалеку, но там никого не было. И тут он снова увидел девочку в красном платьице. Она смотрела на него, улыбаясь, щурясь на яркий свет. Девочка с длинными ножками… с его детского рисунка. И мальчики – он видел их вполне отчетливо… Все они были на одно лицо, видимо, близнецы. Он даже знал, что мальчика в светлой курточке зовут Андрей. Другой, в синем свитере, был Павел. А третий… Карл вцепился пальцами в край скамейки. Третьим мальчиком был он сам, и звали его не Андрей. Звали его Петр.

Андрей, Петр, Павел и сестра их Мария…


…Дети, крадучись, спускались по лестнице куда-то вниз. Мария зажимала ладошкой рот, чтобы не рассмеяться. Им всем было страшно смешно. Учитель думает, что они спят, и Сторож, и Хозяйка, и даже Отец, а они отправились в ночное путешествие…

Отец? Карл напрягся, пытаясь заглянуть глубже в колодцы памяти. Немолодой человек, добрые глаза. Мария сидит у него на коленях, мальчики рядом. Он расспрашивает их о занятиях… Мария его любимица. Андрей рассудителен, он подробно рассказывает о том, что было в школе. Павел дуется и ревнует, отпихивает его, Петра. Петр корчит ему рожи. Мария хохочет. Они тянут Отца в сад – показать улитку с домиком на спине. Но улитки уже нет, только серебристый след тянется. «Убежала, – говорит Мария разочарованно. – Ее зовут Веточка, мы с ней подружились, она обещала подождать…» – «Не ври! – кричит Павел. – Улитки не умеют разговаривать!» – «А вот и умеют! – кричит Мария в ответ. – Ты не знаешь!» Кажется, они собираются подраться. Отец смеется и подхватывает их на руки. Мария визжит радостно. Павел, гордый, косится на братьев с высоты. Андрей улыбается…


За спиной Карла высится бетонный куб без окон. Лесная школа для суперодаренных детей, как сказал художник Микулин. Детей всего четверо – Андрей, Петр, Павел и сестра их Мария. Отец художника работал с этими детьми, учил их логике и математике, играл в разные игры. Карл видит его перед собой – высокий, нескладный, с бородой и длинными волосами, что не дань моде, а просто недостаток времени. Учитель. Они бегут по дорожкам парка – высокий нескладный Учитель и четверо малышей…

Глава 2

Призраки

(Заключение)

Он тяжело поднимается со скамейки и идет к уродливому бетонному кубу. Выщербленные бетонные ступеньки, белесая неживая трава из щелей. Металлическая дверь заварена наглухо. На фронтоне два окна с выбитыми стеклами. Карл заглядывает внутрь, сложив ладони козырьком. Обширный вестибюль теряется во мраке. Он трогает металлическую раму, оглядывается в поисках орудия. Видит железную трубу у ступенек. Лязг ударов тонет в вязкой тишине, здесь нет даже эха. Сыплются осколки стекла. Ему удается наконец выбить раму. Он прислоняется спиной к стене рядом с черной дырой. Самое время подумать – нужно ли? Он провел здесь первые годы жизни, с братьями и сестрой, с Отцом, Учителем… Потом что-то случилось, и он оказался… в тереме со стрельчатыми окнами. Они все там оказались. Нет! Только трое. Без Андрея. Впервые в жизни они были одни, без взрослых. Они сидели там очень долго. Мария резала хлеб и мясо, ставила на огонь чайник, звала мальчиков кушать. Они разговаривали шепотом почему-то. Он не помнит, как они там оказались. Он ничего не помнит… может, это к лучшему?

Карлу плохо. Ему страшно. Он не уверен, что хочет знать… Он уже пытался узнать и успел горько пожалеть об этом. Он разбудил зло, и ему пришлось бежать. Андрей Калмыков превратился сначала в Андрея Овсиенко, потом в Карла Мессира, фокусника и гипнотизера с легкой руки Данилы Галицкого. Он колесил со своей дикой бригадой по небольшим городам и весям, выбирая окольные пути, чувствуя, что Человек со скамейки ищет его. Кто же он, думал Карл. Несомненно, кто-то из тех, кто знал его раньше. Почти тридцать лет прошло, Учитель погиб, Сторож убит, Отец… вряд ли жив. А что случилось с Андреем? Может, это он ищет его? Нет, внезапно понял Карл, Андрей не может его искать. Андрея нет! Андрей умер. Он вспомнил вдруг суету в школе, люди собирались группками в коридоре, что-то обсуждали тихими голосами. И Андрей не вернулся в тот день… Они сидели молча в классной комнате, ждали Учителя. Учитель опоздал. Он обнял их и сказал… Карл словно услышал его голос… «Андрея больше нет».» – «Он умер?» – спросила Мария. Учитель не ответил, только крепче прижал их к себе. Он провел с ними весь день, а ночью остался сидеть в коридоре у их спален. Отец забежал ненадолго…

Они не могли понять, что значит «умер», были растеряны и напуганы. Наверное, он повторял имя брата, а люди подумали, что его зовут Андрей. Но почему он забыл собственное имя? Почему он забыл все?

Возможно, Человек со скамейки – Павел? Брат? Один из четверых суперодаренных, ради которых и была построена лесная школа…


Карл подтянулся на руках, влез в окно. Спрыгнул на битое стекло внутри. Вздрогнул от противного скрежета, замер, прислушиваясь. Ни звука – тихо, тоскливо, пахнет пылью и сыростью. Оглушающая тишина, не живая, а мертвая, застывшая, как темная вода бездонного подземного озера…

Он пересек длинный вестибюль и пошел наверх по неширокой лестнице. Тут было темнее, но он прекрасно ориентировался в темноте. Второй этаж – классные комнаты, столовая, гимнастический зал. Он споткнулся об истлевший мат, чертыхнулся. Скелетами высились брошенные снаряды, брусья, шведская стенка. Он пощелкал выключателем, и, к его изумлению, вспыхнул свет. Жидкий, дрожащий, выморочный. Горела одна лампочка из десятка. Пыль, полусгнившие маты, раскачивающийся от сквозняка толстый канат. Он вспомнил, как они возились на матах – Учитель показывал приемы восточной борьбы. Павел разбил ему, Петру, нос. Мария, защищая его, ударила Павла кулаком. Учитель едва разнял их. Андрей принес аптечку. Карл помнил пятна крови на серой ткани мата…

Спальни… У каждого своя. Вот эта была его, Петра. Маленькая кровать, ржавая металлическая сетка. Тумбочка у изголовья. Он подошел, выдвинул до конца ящик, дернул посильнее. Ящик, отчаянно заскрипев, вылетел из гнезда. Карл запустил руку внутрь – там был его тайник. Коробочка все еще была на месте. Он вытащил свое сокровище наружу. Твердая коробочка от папирос, украденная у Сторожа. Там оставалась одна папироса – он зарыл ее в саду. А в коробочку положил монету, которую нашел под водосточной трубой после дождя. Поток из трубы размыл землю, и монета лежала в ямке – красивая, большая, белая. На одной ее стороне была голова человека – Андрей, которому он показал монету, сказал, что это царь. А на другой – птица орел с острыми крыльями. Карл раскрыл коробочку, взял в руки холодную серебряную монету. Присел на заскрипевшую отчаянно кровать. Он даже не успел тогда достать свое сокровище…

…Учитель пришел ночью и сказал, что нужно одеться, что у них будет военная игра, они поедут на машине… «А Андрей?» – спросила Мария. Учитель покачал головой – нет. Он вывел их через черный ход, открывая двери ключами на цепочке, усадил в машину на заднее сиденье. Накрыл сверху одеялом, приказал молчать и не шевелиться. Они слышали, как он разговаривал с охранником на воротах. Им было тесно и жарко под одеялом. Колено Павла больно упиралось ему в бок. Они останавливались еще три раза, потом долго ехали по дороге в город – Учитель разрешил им сбросить одеяло. «Куда мы едем?» – спрашивала Мария. «Долго еще?» – повторял Павел.

Учитель привел их в какой-то дом с петушками, в маленькую полупустую комнату. Усадил на продавленный диван и сказал: «Поживете пока тут. Через два дня я заберу вас отсюда. Это такая игра. В холодильнике еда. Мария будет хозяйкой. Павел будет старшим – никто не должен знать, что вы здесь. Петр… – Он на миг задумался. – Петр будет придумывать разные интересные истории, чтобы не было скучно. Вон там бумага, карандаши, книжки».

«А школа?» – спросил Павел. Учитель помолчал, серьезно глядя на них. Взял их руки в свои, большие и теплые, и стал повторять медленно и раздельно: «Забудьте про школу. Школы больше нет. Никогда не вспоминайте. Никого. Ничего. Никогда. Забудьте. Никогда не вспоминайте. Никого. Ничего. Забудьте, как вас зовут…»

Он обнял их, крепко прижал к себе и ушел. Они слышали его шаги в коридоре, потом хлопнула дверь, и наступила тишина. Они остались одни…


…Днем было весело. В диване оказалось много интересных вещей – старых газет и журналов, книжек, смешной одежды – блузок с оборочками и длинных атласных юбок, сплющенная соломенная шляпка и большая коробка с пуговицами. Они выгребли все это из дивана. Мария надела шляпу и длинную красную юбку, уселась на пол и принялась раскладывать вокруг себя пуговицы.

Потом они играли в прятки, шикая друг на друга, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Им нравилась новая игра, придуманная Учителем. На второй день они заскучали. Учителя все не было. Павел сидел на подоконнике за портьерой, рассказывал о том, что происходит на улице. «Белая собака, большая, побежала за дом» или: «Приехала машина-грузовик», – говорил он. Петр листал книжки. Мария сидела рядом. Им было скучно. Павел слез с подоконника, открыл дверь, выглянул в длинный коридор. «Закрой!» – закричала Мария, пытаясь втащить его обратно. Павел оттолкнул ее, закричал: «Я главный!» Мария упала на пол, больно ударившись локтем. Заплакала. Петр сел рядом с ней на полу, вдвоем они принялись рассматривать ссадину. Павел, глядя на них, сказал, я на минутку, только посмотрю и вернусь. Он выскользнул в коридор и побежал к выходу. Петр и Мария остались одни. Они посмотрели друг на друга, и Мария сказала: «Он не вернется».

На другой день ушла Мария. Она звала с собой Петра, но он боялся – вдруг придет Учитель, а их нет. «Я скоро, – пообещала Мария. – Может, Павел заблудился. Может, Учитель тоже заблудился или заболел…»

Прошел еще один день. Петр не вставал с дивана. Сначала ему хотелось есть, потом уже нет. Ночью началась гроза. Дом скрипел и содрогался от громовых разрядов. Петр плакал от страха, накрывшись с головой одеялом. Он думал, что дом превратился в корабль и сейчас утонет. Дождь стучал в окна и по крыше, и ему казалось, там кто-то ходит.

На другой день он ушел, не дождавшись ни Учителя, ни Павла, ни Марии…

* * *

Выбираясь из окна, Карл неловко спрыгнул и подвернул ногу. Постоял немного, пережидая, пока пройдет боль, и уже собирался спуститься, как вдруг услышал странный звук, который заставил его вздрогнуть. Ему показалось, он слышит колокольный звон. Он сбежал с крыльца. Негромкий звон продолжался, он был беспорядочен и отрывист. Казалось, шалый ветер раскачивает где-то колокол.

Полный любопытства, он пошел на звук. Метрах примерно в двухстах от школы, на заросшей кустарником поляне, он увидел невысокую церковь. Двери́ не было, разбитый вход зиял чернотой. Карл подошел ближе. Церковь была старинная, полностью деревянная, даже остатки кровли были из деревянных дряхлых «чешуек». Внутри было пусто, темно и холодно. Через высокие окна без стекол заглядывал лес, перечеркнутый тонкими рамами. Похоже, здесь был пожар: на месте алтаря – черные обуглившиеся стены. Может, ударила молния.

Наверху, на невысокой колокольне раскачивался на ветру колокол, издавая тот самый беспорядочный и печальный звук. Через дыры в крыше он увидел волнующиеся верхушки деревьев и быстро несущиеся сизые тучи. Одно из массивных, почерневших от огня бревен-распорок под потолком, упиравшихся в противоположные стены и напоминавших спицы на тележном колесе, переломилось неровно, и теперь концы его – короткий и длинный, косо торчали под углом к полу. Глухая тишина, запах земли и остывшего пепла, сухая трава, запустение… Карл поежился. Церковь была брошена людьми, так же как и школа, то ли после пожара, то ли в силу каких-то других причин. Что это была за церковь посреди леса, почему вдали от жилья, как случилось, что не сняли колокол… никто уже не узнает. «Пока звучит колокол, церковь жива», – подумал вдруг Карл.

Спотыкаясь о корни деревьев, отводя от лица ветки и разрывая густую паутину, он пробирался через лес напрямик, спешил добраться до машины до начала грозы. Ему это почти удалось. Проливной дождь хлынул, когда он уже подбегал к ней. С чувством облегчения он рухнул на сиденье. Завел мотор. Машина, взревев, рванулась с места и запрыгала по разбитому асфальту. Карл спешил, опасаясь застрять на грунтовой дороге перед выездом на окружное шоссе. Он успел добраться до шоссе, и ливень, словно только того и ждал, тут же припустил сильнее. Ветер стих, ливень стоял вокруг машины шипящей белой стеной. Фары беспомощно упирались в эту стену, «дворники» не успевали смахивать водяные струи. Карл пристально, до боли в глазах, вглядывался в темноту…


В городе, как оказалось, дождя не было вовсе. Гроза то ли обошла его стороной, то ли была еще в пути. Он смотрел на жалкое кирпичное строение гостиницы, на сомнительных мужчин и женщин, стоящих у входа в ресторан, и раздумывал, остаться ли на ночь или уехать прямо сейчас. И только мысль, что ехать было некуда, остановила его.

Он так и не уснул в ту ночь. Лежал, прислушиваясь к крикам подгулявших гостей, дурной громкой музыке из ресторана и ритмично трещавшей кровати за стеной. Думал. Вспоминал. Мысли кружились, как стая перепуганных птиц, и ни одна не додумывалась до конца. Он вспомнил, почему они оказались в доме-тереме. Туда привел их Учитель. Привел тайно, похоже, выкрал из школы. Почему? Потому что умер Андрей? Он помнил голос Учителя, мягкий, теплый бас, помнил, как он играл с ними, как радовался их успехам, хвалил… Он любил их, он не мог причинить им вреда. И, если он увез их тайно, значит, на то была причина. Он боялся за них. Он собирался приехать за ними, а они разбежались, как зверушки из клетки. И все забыли, повинуясь приказу…

Учитель собирался приехать за ними, но что-то ему помешало. Тот художник, Микулин, сказал, что отец попал в автомобильную катастрофу. Вот и разгадка, почему он не забрал их. Учитель погиб! И они остались одни…

Художник сказал, что они с матерью сразу же уехали. Бежали в Сибирь. И он взял ее фамилию. А она всю жизнь боялась…

Так что же это была за школа? И как погиб Учитель?


Человек со скамейки убил Сторожа, думал он. Почему? Чтобы тот ничего не рассказал ему, Карлу? Они вышли на старика одновременно. Что это, совпадение? Или… связь между ними? Или… пришло время? И если это Павел… Если. Кто, если не Павел? Больше некому. Павел. Один из четверых. Одержимый идеей первенства, ревнивый и злопамятный еще тогда, в детстве. Брат. Он мог прийти к нему, Петру, с открытыми руками… Вместо этого он играл с ним, как кот с мышью. Он убил Сторожа. Он убил политика Зотова… его руками. Он посадил его на цепь. Он пугал его. Зачем? Пробовал мускулы? Хотел чувствовать себя хозяином? Упивался властью? Ему, Карлу… Петру… удалось убежать. Он был уверен, что связь между ними порвалась навсегда. Он вспоминал, как был счастлив – ему нравилось убегать, оставляя того в дураках. Дураком оказался он сам, и убежал, как оказалось, недалеко. Он вспомнил свой ужас во время спектакля, когда понял, что тот снова нашел его, что он здесь, в зрительном зале, в последнем ряду… Человек со скамейки, Павел…

Карл лежал без сна, корчась от стыда, от собственной слабости, страха перед Павлом, который всегда был сильнее. Что же дальше? Убегать? До тех пор, пока Павел не расставит ловушки, которые он не сумеет обойти? Принять бой?

Он вспоминал Данилу Галицкого, который называл его Карлушей…


…После «исторической» встречи с предприимчивым Данилой в замызганной пивнушке, куда он забрел в неосознанных поисках участия и желания быть среди людей, чувствуя себя подонком, изгнанным из райского сада, судьба его произвела очередной кривой кульбит, в результате чего исчез рассеянный страдалец Андрей Овсиенко и появился, словно черт из преисподней, маг и волшебник Карл Мессир. Опля!

Он помнит, как жил в грязной бедной квартире Данилы Галицкого, с пустым холодильником и обилием пустых бутылок… «Это мое сценическое имя, – объяснил Данило важно. – Бренд. Реклама». На самом деле его звали Василием Прыгуном. Платиновые часы, подарок Дивы, пришлось продать. Данило, у которого все везде было схвачено, мотался по инстанциям, собирал подписи, утрясал, согласовывал. Карл Мессир готовил нехитрую еду, выбегая за продуктами в соседний гастроном. Вечером они предавались мечтам о великом будущем. «Ты, Карлуша, самородок! – кричал Данило. – И умница-судьба послала тебя мне в момент глубокого личного кризиса, чтобы указать путь, не дать пропасть и удержать на плаву!»

Как известно, голь хитра на выдумки, а голодная – хитра вдвойне. В итоге его усилий, под громкое бурчание в животе, под дешевый алкоголь из киоска, родилось дитя, окрещенное незатейливо «Калейдоскоп» – самостоятельный актерский коллектив с правом на трудовую деятельность. И они отправились в первое гастрольное турне. Данило Галицкий в свое время объездил почти всю страну, везде обзаведясь друзьями и собутыльниками. Их принимали, не задавая лишних вопросов.

В одном из южных городов Карл купил на базаре обезьянку Ники, пожалел. Ники печально сидела, прикованная цепью к руке хозяина, толстого шумного дядьки. Дядька рассказал, что мартышка принадлежала брату жены, механику торгового судна, который привез ее из Африки. Брат умер, мартышка вроде как стала не нужна, покусала кота, жена ее боится. Хотел отдать в школу, не взяли, говорят, нужны прививки. Морока, одним словом.

Вокруг стояли зеваки, совали обезьянке конфеты и печенье. У Ники было грустное человечье личико, тонкие ручки и ножки, длинный облезший хвост. Она не мигая смотрела на Карла круглыми светло-коричневыми глазами, выделив его из толпы. «Она ничего, прикольная, – радостно рассказывал дядька, заманивая покупателей. – Танцует! Как только услышит музыку – и ну как сразу прыгать, Володя покойный сам дрессировал. Она теперь сильно переживает, скучает. Жена говорит, забери, видеть не могу…»

– Я не против, – снисходительно сказал Данило, когда Карл вернулся с Ники на плече. – Можно сделать номер. Еще бы ассистентку… – Он протянул Ники указательный палец, и та, проворно ухватившись за него черными узловатыми пальчиками, принялась стаскивать массивный серебряный перстень с агатом…

Нашлась и ассистентка. Девушка Алена из билетной кассы местного кинотеатра. Жизнь ее протекала однообразно и неинтересно, без перспектив, и, когда столичный краснобай-артист Данило Галицкий пригласил ее на ужин в ресторан и познакомил с настоящим магом и экстрасенсом Карлом Мессиром, Алена, не колеблясь ни минуты, согласилась поступить в артистки и укротительницы.

Потом нашелся, как младенец в капусте, неторопливый мыслью Сократ. И стало их четверо…


Все кончилось в тот самый миг, когда Карл почувствовал присутствие Человека со скамейки в зрительном зале. Тому удалось найти его…

Дальше он действовал как автомат. Вышел из театра, как был, в смокинге, при бабочке, остановил такси и уехал на вокзал. И только потом почувствовал стыд. Лежа без сна в дешевом гостиничном номере – сколько же их было за последнее время! – он пытался убедить себя, что бегство было оправдано, что оно – единственный выход. Доказывал, что не мог поступить иначе, что тот сильнее – неизвестно, что он заставил бы сделать его, Карла. Но получалось плохо, он был гадок сам себе…


Это произошло несколько месяцев назад, и не было дня с тех пор, когда бы Карл не думал о брошенных и преданных им. Дива, Лара, Данило, Алена… Сколько их еще будет?

Чувство близкой погони не оставляло его ни на минуту. Земля, казалось, горела у него под ногами. Он снова отправился в тот самый город, где когда-то встретил Сторожа, где когда-то жил будущий художник-оформитель Микулин, чей отец работал учителем в лесной школе для одаренных детей. В нем крепло желание увидеть наконец эту самую школу, понять и вспомнить.

В тот самый город, где жила Лара…


Карлу Мессиру удалось вспомнить, но облегчения ему это не принесло.


…Ему так и не удалось уснуть. В три утра, потеряв всякую надежду на сон, он поднялся. Собрал нехитрые пожитки, наскоро выпил кофе в гостиничном буфете, который почему-то был открыт. Ощущение тупика никогда еще не было таким сильным. Его словно магнитом тянуло к единственному человеку, который мог понять его. Понять, принять и утешить. Желание рассказать все и выплеснуть душу захлестнуло его. Ему вдруг захотелось увидеть Лару, немедленно, сейчас же! Он готов был вскочить и посреди ночи бежать к ней. Он устал от тайн. Он хотел покоя.

Карл Мессир мчался по пустынному шоссе, и нетерпение подстегивало его. Он спешил к Ларе…

Но ему было отказано в утешении. Он просидел остаток ночи на ее крыльце, съежившись от холода в своем легком плаще, и только утром осмелился постучать в дверь. Ответил ему мужской голос…


Злоключения Карла Мессира на этом не закончились. В небогатом гастрономе, куда он зашел купить продукты в дорогу, собираясь навсегда покинуть город, на него неожиданно наткнулся пребывающий подшофе с самого утра, а может, и со вчерашнего вечера, артист областной филармонии Данило Галицкий. Вытаращив глаза, не веря, что видит беглого коллегу по цеху, Данило подошел ближе, присмотрелся и от души съездил Карлу по физиономии. Раз, другой. «С-с-сука ты, Карлуша, – сладострастно приговаривал при этом Данило. – Какая же ты все-таки с-с-сука и последняя сволочь! Пригрел гада на свою голову!»

Карл Мессир даже не пытался дать сдачи. Ему вдруг показалось, что он – действительно гад и подлый змей, которому так и надо, заслужил, а разгневанный Данило – святой Георгий с мечом разящим. Он только вытер ладонью кровь с лица, размазав ее еще больше…

Глава 3

Семья в интерьере райского сада

За недели две примерно до роковой встречи Карла Мессира и Данилы Галицкого в гастрономе Андрей Липатов снова появился в пригороде, где жила Лара. Он и сам не знал, зачем он здесь. То есть «официальная версия», разумеется, была – он говорил себе, что сбежавший Карл Мессир может запросто наведаться сюда, потому что деваться ему некуда. Говорил-то он говорил, но верил в это слабо. Вряд ли. Тут его могут узнать друзья-собутыльники, которым не объяснишь, что произошло на самом деле. Пойдут ненужные выяснения отношений, претензии, разборки… Незачем усложнять себе жизнь. Похоже, брат снова ускользнул, но Андрей Липатов не убивался по этому поводу, зная, что рано или поздно пути их снова пересекутся. Карл Мессир обречен. Андрей даже испытывал что-то вроде удовлетворения и злой радости, представляя, как тот бежит, чувствуя себя последним ничтожеством и предателем. Сбежал, и что дальше? Снова начинать с нуля, без друзей, возможно, без гроша в кармане? Доколе? Ну, побегай, побегай, думал он…

Он не желал признаваться себе, что Лара вызывает у него любопытство. Подобный человеческий экземпляр ему еще не попадался. Он не понимал себя – обретя свободу, он пустился во все тяжкие, меняя женщин как перчатки. Благо денег было немерено. И перспективы сотрудничества с Серым Кардиналом были самыми радужными. После боевого крещения они ужинали вместе в «Английском клубе», и Андрей чувствовал, что Василий Петрович к нему приглядывается, словно пытается решить для себя некую сложную задачу. Андрея забавляли эти взгляды, он прекрасно понимал, о чем тот хочет спросить. Что там произошло? Как? Каким образом ты это проделал? Он был загадкой для этого человека, для которого загадок в принципе не было ни в чем – он знал о жизни все, что ему было нужно.

Хозяин, как правило, не встречается с исполнителем, но уж очень сильное любопытство он испытывал к сверхчеловеку. Он не понимал, что произошло в банкетном зале «Марриотта», и это непонимание рождало в нем дискомфорт и оторопь, пожалуй. Как сильный, много повидавший человек, полагающийся исключительно на силу, он начисто отметал мистику, паранормальность, всю ту чушь, которая буйно расцвела в смутные постперестроечные времена. Он всматривался в лицо Андрея, словно пытался рассмотреть там что-то, что поможет ему понять. Неужели прав был Колобов, и этот человек – единственный в мире экземпляр… сверхчеловека? Что же они там проделывали с этими детьми? Ему не нравилось слово «сверхчеловек», отдавало комиксами и страшилками, но другого все равно не было.

Он начинал понимать цену этому человеку, и это было залогом их долгого сотрудничества – Андрей мог то, чего не мог никто из его подручных. С другой стороны, это было плохо. Такие, как Серый Кардинал, не любят чужих загадок, они задают свои. Непонятное раздражает их и смущает поначалу, а потом начинает вызывать страх. Такие, как Кирилл, страха не вызывают, они предсказуемы. Такие, как Андрей, непредсказуемы, непонятны и способны неизвестно на что. Их не удержишь на коротком поводке. Генерал Колобов пытался и не сумел, а ведь был далеко не дурак, был хитрый, тонко чувствующий, с непомерно развитой интуицией, и все-таки не уберегся, прокололся на сверхчеловеке… Похоже, и правда Сверхчеловек. И Кирилл предупреждает, что он опасен, получает удовольствие от убийства, что плохо в их профессии, где убийство – работа, за которую платят, только и всего. У Кирилла чутье как у собаки. Правда, с другой стороны, его можно понять – ревнует. И если получит приказ, то с удовольствием ликвидирует Сверхчеловека. Но не сейчас, а позже. Сейчас Сверхчеловек еще нужен. Кирилл с него глаз не спустит, а в нужный момент…

Андрей Липатов, словно в открытой книге, читал в лице Василия Петровича, ухмыляясь внутренне, его мысли. Этот человек был из той же породы, что и покойный генерал Колобов, только осторожнее, подозрительнее и беспощаднее. Но вся его осторожность, подозрительность и беспощадность не помогут… в случае чего. Потому что он всего-навсего человек. И Кирилл всего-навсего человек – маленький плюгавый наемный убийца…


В светлый и задумчивый день ранней осени Андрей Липатов снова появился в «деревне», как он окрестил Посадовку. Прижал машину вплотную к низкому заборчику, принялся доставать пластиковые пакеты из «Магнолии». Калитка скрипнула, и ему пришло в голову, что никакой дверной звонок здесь не нужен – скрип калитки в непривычной тишине поселка был слышен даже в доме.

На веранде обедали. Он выхватил взглядом Лару, перевел глаза на молодую и красивую женщину, сидевшую рядом, затем на пожилую. Они молча смотрели, как он идет по дорожке, уклоняясь от высоких стеблей дельфиниума. Собака, которую он не заметил вначале, тоже сидевшая за столом – едва виднелась черная сморщенная морда, выпуклые глаза-бусины и уши торчком, – негромко тявкнула. Андрей стал перед верандой, произнес, улыбаясь: «Добрый день, девушки. Незваный гость, говорят, хуже татарина».

Лара, смущенная, вспыхнула и привстала с плетеного кресла. Тут же рухнула обратно. Пожилая дама смотрела с любопытством. Первой опомнилась бойкая красавица.

– Заходите! – закричала она. – Нам как раз не хватает мужского общества. Даже если вы ошиблись калиткой! Садитесь! Франя, пошел вон!

Песик, сидевший на подушке в плетеном кресле, тонко заскулил, протестуя, и скосил взгляд выпуклых черных глаз на Лару.

– Я кому сказала! – повторила строго красавица.

– А ты тут не командуй, – сказала Лара, не глядя на гостя. – Сиди, Франя. Я сейчас принесу табуретку. Проходи, Андрей.

– Андрей, – представился он, кланяясь.

– Нина Викентьевна, – сказала пожилая. Была она в джинсах и белом тонком свитере.

– А я Лина. – Красавица дерзко смотрела на пришельца. – Сестра Ларочки. А вы кто? Заказчик?

– Заказчик? – повторил он, недоумевая.

– За цветами? Похороны или свадьба?

– Ни то ни другое. Просто пришел в гости…

– …шел мимо, – подхватила Лина.

– Садись, – сказала Лара, появляясь в двери с табуреткой. Андрей бросился к ней, принял табуретку. Сел. Лара, смущенная, смотрела в стол.

– И кто же вы такой? – настойчиво потребовала Лина.

– Друг, наверное, – сказал он, улыбаясь. – А это кто? – Он потрепал песика по голове. Песик шумно вздохнул.

– Это наш Франя, – ответила та, что в джинсах и свитере. – Привезла проветриться, а то это хулиганье его уже достало. Правда, Франя?

Франя скосил на нее глаза и снова вздохнул.

– Хулиганье – это кошка Бонька и попугайчик Клайд, – объяснила гостю Лина. – Наш Франя мухи не обидит, а они этим пользуются. Бонька, кошка, та еще стервида, а Клайд просто дурачок. Бонька расцарапала ему нос, а Клайд уселся на голову и тюкал клювом.

– Печальная история. – Андрей, улыбаясь, взглянул на Лару. Она снова вспыхнула.

– Ларка ничего никогда про вас не рассказывала, – сказала Лина, подпуская глазами чертей. – Ну, скромница! – Она умирала от желания узнать, кто такой этот красивый парень, но не знала, как подступиться. – А вы к нам надолго? – закинула Лина удочку с другой стороны.

– Не знаю, – ответил он и снова взглянул на Лару. – Кстати, я привез конфеты и шампанское. Давайте за встречу!

Лара выскользнула за бокалами. Лина побежала за ней. Пожилая дама рассматривала гостя, как ангел-судия на Страшном суде. Андрей стал доставать из пакетов свертки и бутылки.

– Кем вы работаете, Андрей? – спросила она.

– Банкиром.

– А где вы познакомились с Ларочкой?

– На выставке цветов. А потом мы встретились в Вене…

– Вы вместе были в Вене?

– Были.

– А давно вы знакомы?

– Не очень, – ответил Андрей.

А на кухне тем временем развивался свой диалог.

– Шикарный мужик! – возбужденно захлебывалась Лина. – Красавчик, прикид – охренеть! А какая у него тачка?

Лара пожала плечами.

– Ты, Ларка, бесчувственная как вобла, я бы до неба скакала! Он тебя хоть трахнул? Или это уже технически невозможно?

Лара промолчала. Она перетирала полотенцем бокалы, которыми лет сто никто не пользовался.

– Откуда он взялся? – не унималась Лина.

– Случайно познакомились.

– Где? Когда?

– На выставке цветов.

– Дуракам счастье, – пробормотала Лина и упорхнула с бокалами. – Андрей! – раздалось с веранды. – Помогите, пожалуйста! – И сразу же вслед звон разбитого стекла, женский визг и возмущенное тявканье Франи.

Лара вздохнула, уставилась пустым взглядом на прошлогодний календарь, висевший на холодильнике, и замерла. Андрей вошел бесшумно, встал на пороге. Лара стояла, прислонившись плечом к стене, опустив голову, хвостик выгоревших волос – торчком на макушке. Он подошел сзади, обнял, уткнулся лицом ей в шею. Развернул к себе, обнял, бормоча, как соскучился… как думал все время… вспоминал, спешил… Он целовал ее лицо, глаза, губы, задыхаясь, прижимая ее к себе все крепче, вдыхая ее запах, чувствуя ее грудь и бедра, упираясь коленями в колени, подыхая от желания…


– За прекрасных дам! – провозгласил Андрей, поднимая бокал с шампанским.

– За любовь! – воскликнула Лина. Она была пьяна, но не от вина. Присутствие гостя возбуждало ее. Она уже решила, что попросит подбросить ее домой, пригласит к себе. Алька в поездке, мальчики у родителей…

– Лина! – произнесла Нина Викентьевна с нажимом, чувствуя, куда дело клонится, и пнула внучку под столом ногой.

– Что, бабуля? – невинно отвечала подлая Лина. – Не хочешь пить за любовь?

Андрей взглянул на Лару, и оба тут же отвели глаза в сторону.

– А у вас есть дети, Андрей? – спросила вдруг Нина Викентьевна.

– Есть. Сын. А жены нет, – ответил он. – Так за что же мы пьем? За встречу или за любовь?

– Сначала за встречу, потом за любовь, – сказала рассудительно Нина Викентьевна. – Никто здесь никуда не торопится.

И пошло-поехало. Лина пила шампанское как воду и откровенно вешалась на гостя. Лара сидела задумчивая, смотрела в стол. Франя дремал, положив морду на стол. Он тоже был пьян. Неугомонная Лина налила ему шампанского в блюдце. Бабушка Нина Викентьевна была против сначала, исключительно из соображений педагогики – детям и животным не наливать, но всем было интересно, будет ли он пить. Франя понюхал шампанское, лизнул раз, другой и вылакал до дна за милую душу. После чего закрыл глаза и впал в транс.

Андрей смотрел на Лару. От шампанского она побледнела, ярче проступили веснушки и засияли синевой глаза. Бабушка Нина Викентьевна смотрела поочередно на Андрея и Лару, связывая их взглядом. Лина тоже перебегала взглядом с Андрея на Лару, удивляясь, что тот в ней нашел. Банкир, красавчик, характер золотой, видно, что не жмот, бабы небось вешаются… Что-то тут не то! «Импотент!» – осенило вдруг Лину. Понял, что Ларке по фигу, и ухватился. А что – работа нервная, конкуренты, подсидки, по девочкам уже не может, вот и нужна баба без… претензий. Ларка как полюбит, так на всю жизнь. Как корова, прости господи. Тыл. Неужели? Сделанное открытие обескуражило Лину, зато прекрасно все объяснило и расставило по своим местам…


– Что тебя смущает? – спросил Андрей ночью, привлекая ее к себе. – О чем ты думаешь?

– Ни о чем, – ответила Лара не сразу.

– Неправда. – Он отодвинул ее, заглянул в глаза. Окно было открыто, холодный ночной воздух свободно гулял по комнате. Светила луна, оставляя светлую дорожку на полу. Ларины глаза слабо блестели. – У тебя зеленые глаза при луне, – сказал он. – Как у кошки! Ты видишь в темноте?

– Не вижу, – сказала она. И спросила после паузы: – Зачем я тебе?

– Не знаю, – ответил он честно, не решившись соврать, что любит, понимая, что нельзя действовать в лоб. – Чем-то ты меня… – Он замолчал, не умея подобрать слово. – Разве ты не видишь?

– Тогда, два года назад, видела… А ты ушел, даже не попрощался. Одевался и смотрел на меня, боялся, что проснусь. А потом выскочил из дома… как будто боялся, что побегу догонять… – Она не собиралась говорить ему это, гордость не позволяла, но сейчас не выдержала. Обида ворочалась в ней, причиняя боль. – И в Вене… как чужой! Как будто все забыл, ничего не объяснил…

– Лара… – осторожно начал он, целуя ее. – Лара, ты понимаешь, иногда случается так, что человек совершает поступки, которые… не красят. Я не должен был… – Он пробирался в словах, как в колючих кустах, боясь зацепиться. – Понимаешь, я не имел права… Я попал в город случайно, у меня было дело… А когда встретил тебя… Я не должен был оставаться, понимаешь? – Он заикался, но так было естественнее. Слушая себя как бы со стороны, он с удовлетворением отмечал, что врет вполне достоверно. А что речь бессвязна – значит, волнуется, переживает. А как еще говорить в постели? Тут эмоций больше, чем слов.

У него мелькнула мысль, что он сейчас пытается оправдать беглого братца, оправдать подловатый его поступок, но старается не для него, а для себя. А вот зачем старается – на этот вопрос внятного ответа у него не было. Лара ничего о брате не знает, как источник информации она бесполезна.

Это трясущееся ничтожество, Карл Мессир… надо же, имечко себе придумал! почувствовал его в зрительном зале… Или увидел и снова ударился в бега. Андрей помнит свое мгновенное бешенство, когда понял, что тот снова ускользнул. Помнит, как они прочесывали этот балаган, рвали на себя двери, не пропуская ни одной щели. Он и рыжая шавка, встреченная случайно в баре, – соратник-подельщик. Они метались по театрику, и в нем нарастало чувство, что все напрасно, что Карл Мессир уже далеко. Он был вне себя от злобы и бессилия, понимая, что упустил красивый шанс «взять» братца… за жабры. Дурак, не так надо было действовать! Ну ничего, утешал он себя, рано или поздно… Рано или поздно пути их пересекутся. Он даже знает, где. Знает! И будет ждать… там.

А Лара… Он вдруг подумал, что мстит брату, отбирая у него Лару. Мысль эта была вполне нелепой – брат бросил нелюбимую, случайно встреченную, не нужную ему женщину, какая там месть… Ушел некрасиво, тайком. Андрей словно видел его, поспешно натягивающего на себя одежду, крадущегося к двери. Ну, попадись ты мне, думал он угрюмо. Счет к беглецу вырос и включал в себя также и постыдное бегство от Лары, что было совсем уж непонятно. Но так случается – человек вдруг перестает понимать себя…

– Я не хотел обидеть тебя, я… дурак! – сказал он. – Мне не нужно было так… Я заставил себя уйти. Если бы ты проснулась, я бы не сумел уйти… понимаешь ты это или нет? – Обычно ему вралось много легче. Но сейчас он и сам не знал, вранье это или нет.

– Что случилось с твоей женой?

– Она погибла. В апреле. Я вернулся из Вены, а она… ее уже не было.

– Ты любил ее? – спросила Лара, помолчав, не решаясь спросить, что случилось, жалея его.

«О женщины!» – подумал он, а вслух сказал:

– Не знаю. Мы неплохо жили…

– Ты не собирался возвращаться… сюда? – спросила Лара после молчания.

– Не знаю, – ответил он не сразу, переключаясь. – Честное слово, не знаю! Наша встреча в Вене была… как гром с ясного неба. Я не знал, как держаться с тобой… как будто ничего не было или извиняться. Не знал, нес что-то не то, видел, что отталкиваю тебя, и не мог найти верный тон. Я подыхал от стыда. И снова удрал!

– Как удрал?

– Не позвонил твоей подруге, улетел на другой день.

– Но… Рита сказала, ты звонил!

– Нет. Хорошая у тебя подруга. А ты ведь тоже удрала. Почему?

Лара рассмеялась тихонько:

– Не знаю… Боялась, наверное. Подумала, если ты меня опять бросишь… Решила, что брошу первая!

– Не брошу! – И, оторвавшись от ее губ, пробормотал: – Никогда!


– В Вене ты показался мне другим… – произнесла она уже под утро, когда зеленоватые рассветные сумерки потянулись в комнату из сада. – Я тебя не узнавала… Не внешне. Внешне ты почти не изменился.

– Я и самому себе кажусь другим, – ответил он искренне. – Два года назад с тобой был другой человек…

– Другой? – Она привстала, опираясь на локоть. Настороженно заглянула ему в лицо.

– Другой, – подтвердил он, ухмыльнувшись. По своей привычке играть с людьми, он играл так же и с Ларой, не мог удержаться. Его тянуло к ней, и это было неожиданно и непонятно, шло вразрез с его понятиями о свободе, вызывало неосознанный протест и желание бунта. – Я вырвался из своей жизни, как из клетки, – продолжал он, нащупывая верный тон, представляя себя актером на сцене, продолжая слушать себя со стороны. – Никто не знал, где я. Даже телефон отключил. Три дня я ни о чем не думал… сидел на веранде, смотрел на тебя. – Он одернул себя – не надо зарываться. Если Лара почувствует фальшь – скукожится, уйдет в себя. – Мне никогда еще не было так хорошо… Это была свобода. Ты моя свобода!

Он резко притянул ее к себе и прижался ртом к ее рту, передавая ей свои нетерпение, жадность и желание…


…Андрей спал, лежа на спине, разбросав в стороны руки. Длинный, смуглый. Дышал неслышно. Лара стояла на пороге спальни. Одетая – в джинсах и свитере, – собиралась готовить завтрак, да задержалась. Она стояла на пороге и смотрела на спящего Андрея. Все как тогда. Как будто и не было этих двух лет. Он вернулся…

Она так часто видела эту картину – Андрей лежит на ее постели, разбросав руки. Все три их ночи он спал, разбросав руки, а она сидела рядом, не могла насмотреться. Мерно поднималась его грудь, темнела родинка ниже правого соска, билась синяя жилка на шее.

«Ну что? – спросил кто-то внутри. – Ты счастлива? Ведь ты этого хотела. Счастлива?» – «Не знаю, – ответила она. – Ничего я не знаю!»

Глава 4

Цеховые разборки

– А ты меня не дурачишь, Карлуша? – Данило Галицкий, наклонясь, заглядывал Карлу в глаза. – Вы, фокусники, все с приветом, и фантазии вам не занимать. История, извини меня, вроде как из кино… про эти… дозоры или Гарри Поттера. А я матерьялист, если помнишь. Чем и горжусь. В данной истории тебя оправдывает только одно! Частично. – Он поднял палец и замолчал значительно. – Касса! – И, видя, что Карл не понял и смотрит недоуменно, пояснил: – Касса осталась! Ты сбежал, а деньги оставил! Значит, не полная сволочь, а в лучшем случае псих, что в корне меняет расклад. Хотя, допускаю, просто забыл или не успел. – Махнул рукой на встрепенувшегося Карла. – Ладно, верю, верю… – Он помолчал немного и добавил: – Отдает шизой. Хотя, как сказал один весьма неглупый человек, отсутствие паранойи не гарантия, что за вами не следят.

Бывшие друзья и коллеги сидели на ободранной скамейке в глубине городского парка, подальше от любопытных глаз. Карл вытирал кровь, все еще сочившуюся из носа, несвежим носовым платком. Левый глаз заплывал, дергал болью, наливался синевой и почти не видел.

– А зачем ты приезжал летом? Петя Трембач рассказывал, как вы тусовались.

– Я не был здесь почти два года, – ответил Карл. – Я не видел Петю Трембача. Я же был с тобой!

– Я допускаю, что Петя мог пребывать в долгосрочной делириум тременс, но рассказывал он о вашей встрече вполне убедительно. И мадам его тоже тебя видела. Я и сам удивлялся, раздвоился ты, что ли, ты ж все время был на виду. Или Петя что-то напутал. Может, коллективная галлюцинация, его мадам тоже зашибает, хотя и скрывает по-дамски. В общем, история сомнительная. Вечно у вас, фокусников, все не как у людей. А теперь новая история – лесная школа для гениев и брат-близнец. Хорошо хоть не раздвоение личности. Я родился здесь, Карлуша, нет здесь никакой школы и никогда не было. Тут у нас захолустье, народ хлипкий на интеллект, какие, к черту, гении!

Данило замолчал и задумался. Карл тоже молчал понуро. Он был измучен после бессонной ночи. Время от времени трогал нос, чтобы убедиться, что тот не сломан, и морщился от боли – Данило дрался, как уличный хулиган, даром, что был артистом. Болел и дергал глаз, трещало в затылке, во рту был противный сладковатый привкус крови. А самое неприятное… Какое неприятное – это хуже… это как еще раз по морде. По мордасам. У Лары мужчина, который называет ее Зайкой. Опоздали вы, господин фокусник! Увели вашу Еву. Свободны. Бегайте дальше. Данило вам не верит и правильно делает, потому что вы, Карл Мессир, предатель и трус!

– Значит, говоришь, вас было четверо, – очнулся от раздумий Данило. Голос у него был обличающий. Он и сам не знал, верить ли Карлу. – Трое братьев и сестра, близнецы, все с паранормальными свойствами. Экстрасенсы или… что? Вернее, кто?

– Не знаю. Ты же сам видел… на сцене.

– Видел и ни хрена не понял. И других детей там не было, говоришь…

– Не было. Во всяком случае, я никого больше не помню.

– Но как вы туда попали, хоть помнишь? Не с неба же упали?

– Не помню. Я вообще ничего не знал и не помнил, пока не побывал там. Как будто заслон в памяти. И только теперь понял почему – Учитель приказал забыть. Он пытался спасти нас…

– От чего?

– Не знаю. Андрей умер… и Учитель, наверное, боялся за нас.

– На вас что, опыты ставили?

– Не знаю!

– А что с ним случилось?

– Попал в автомобильную катастрофу. Его сын, Борис Микулин, помнишь, художник-оформитель, мой портрет рисовал? Он рассказал, что отец погиб, и еще о лесной школе. Я решил докопаться до всего… и поехал туда.

– И что? – Данило был готов слушать еще раз.

– Ничего. Там ничего уже нет. Бетонная коробка, ржавая колючая проволока, все заросло сорной травой, пустота… И дикий лес вокруг. Но я вспомнил! Я как будто увидел Учителя, детей… Нас увидел! Андрея, Павла и Марию. Я думаю, это Павел приходил. С этим рыжим, который вас… Больше некому. И старик Сторож принял его за меня, и даже Петя Трембач… Мы сидели в тереме и ждали Учителя, а его уже не было в живых!

– Особого сходства между вами я не заметил, если честно, – заметил Данило. – Правда, мне было не до того. Когда тебя бьют по роже, перестаешь обращать внимание на окружающую действительность, – не удержался от упрека. – Но если он твой брат, чего ты рвешь когти? Поговори с ним, делов-то!

– Ты не все знаешь, Данило, – произнес Карл устало. – Павел всегда был… другим. Жестоким, завистливым. Он и Мария постоянно дрались. А меня он лупил…

Данило хмыкнул и приподнял бровь, словно желая показать, что это нисколько его не удивляет.

– И потом этот политик… Я был в его доме, я вспомнил, хотя до сих пор не знаю, как попал туда и откуда у меня ключ. Он умер от сердечного приступа, а я нашел у себя в кармане куртки икону Николая Чудотворца из его спальни… Павел заставил меня пойти к нему и… убить, понимаешь! Он мог прийти и сказать, я твой брат, давай поговорим… А он послал меня убить. И Сторож! Павел убил его! Хотел показать, что он хозяин. Он издевался, он играл, как кот с мышью. Он сильнее меня, понимаешь? Мне стало страшно! Но боялся я не за себя, честное слово! Я боялся убить снова. Бежать, конечно, не выход, но я думал, что сумею… затеряться.

Знаешь, я был счастлив, мне казалось, я обыграл его! Я мотался по стране, новые места, новые люди… Даже нравилось сначала. Потом встретил тебя. Ты помог мне… Да-да, помог! Понять, что я могу и что я такое. Ведь про фокусника я брякнул просто так, для прикола. Ты так высокопарно назвал себя – Данило Галицкий! Я и ляпнул в ответ: Карл Мессир. А когда кружка с пивом поехала по столу, помнишь, в той забегаловке, я чуть с катушек не слетел… – Карл рассмеялся невесело. – И вдруг во время выступления я почувствовал – он в зале!

– Да, история… – пробормотал Данило, все еще в сомнениях – то ли верить, то ли нет, недоверчиво присматриваясь к бывшему партнеру. – Если бы не видел тебя на сцене, Карлуша, ей-богу, не поверил бы! Школа гениев, надо же! И опять все повторяется – злой Каин и бедный Авель! А как же он… брат этот? Он что, чувствует тебя? Голос крови? Как он тебя вычислил?

– Петя Трембач постарался, я думаю, – вздохнул Карл Мессир. – Можешь мне поверить, он вытряс из него все, что мог!

– Из Пети Трембача не нужно вытрясать, Петю нужно молча слушать. Он сам все скажет. Ну, допустим, а сюда-то он как попал, твой Каин? В наш город? Откуда наводка? Почему он искал тебя здесь? Или не тебя?

– Не знаю. Может, случайно. А тут такой фарт – Петя Трембач. А может, и не меня. Тут был Сторож, могли быть и другие…

– Да уж… фарт. – Данило помолчал. Потом спросил: – И куда же ты теперь, бедный Авель?

– Не знаю! Мне все равно.

– Ага, куда ни кинь, всюду клин, как говаривала моя бабка, царствие ей небесное. А здесь-то ты зачем? Может, со мной хотел увидеться? Сказать, прости, Даня, сукина сына, а?

Карл ответил не сразу. Преодолел соблазн соврать.

– Нет, – сказал наконец. – Тут был один человек… была одна женщина…

– Почему «была»?

Карл пожал плечами и не ответил.

– Понятно, – сказал Данило, поднимаясь. – Пошли!

– Куда?

– Ко мне. Увидишь Сократа…

– Он с тобой?

– А куда его девать? Сам знаешь, нужно отвечать за тех, кого приручил. Или не послал вовремя.

– А… Алена?

– Алена… Я предложил ей себя. Но она отказалась. Вернулась к тетке. Ох ты, блин! – Данило хлопнул себя по лбу ладонью. – Совсем забыл! Вчера было письмо, Сократ принес. От Алены! Совсем забыл, растяпа!


– Я бы не сказал, что вы похожи, – повторил Данило уже по дороге. Он намеревался в третий раз пересказать ту драматическую историю, заново переживая ее и приукрашивая все новыми красочными деталями. – Во-первых, Карлуша, их было двое. Один стоял в стороне, не лез. Высокий, темноволосый, я и не рассмотрел как следует, не до того было, сам понимаешь. Так что свидетельствовать о вашем сходстве – уволь! Рост, стать, цвет волос – пожалуй. Морда лица – не готов подписаться. Другой – здоровое рыжее мурло, блатной, дешевка, да еще и под кайфом. Хватал за грудки и размахивал грабками, сволочь! Я дремал в твоей уборной, предвкушая расслабон в номере. Сократ тут же крутился, сшибал все, до чего мог дотянуться, ты же его знаешь. Алена уже работала номер, а тебя все не было. Сидим, ждем. Все, думаю, отстрелялись, сейчас по коням и домой, картошечки, колбаски, огурчиков маринованных, пивка и чего покрепче врежем, покалякаем за жизнь. Эх, хорошо, думаю. Роскошь общения. Вдруг дверь распахивается – ногой врезали, врывается рыжий урка, хватает Сократа за грудки – меня он вроде как сначала не заметил, я прилег на диванчик за вешалкой – и орет: «Где он? Отвечай, падла!» И разные другие словеса. Боже ж ты мой, истерика, визг, сам себя заводит, пальцы веером! Сократушка, бедняга, сразу с катушек – глаза закатил, мычит, руками по воздуху водит, а тот урод уже метелит его.

Я поднимаюсь, говорю, в чем дело, уважаемый? Что вам нужно? И тут только заметил второго – стоял у двери, но рассмотреть не успел, потому что это рыжее чмо бросило Сократа, подскакивает ко мне и с ходу бьет в морду. Причем на сей раз молча, ничего не объясняя, не выдвигая никаких ультиматумов. Реакция, как у буля. У меня аж искры из глаз посыпались. От неожиданности отлетаю к вешалке, вешалка падает, я под шмотками, этот, как чугунная баба, рубит сверху. Тут я вроде как отключился ненадолго.

Очухался, когда меня выдернули на свет божий, и тот, у двери, спрашивает: «Где Карл Мессир?» Голос негромкий такой, но сразу мороз по коже – не забалуешь. Не знаю, говорю, скоро должен быть. Садитесь, говорю, пожалуйста, подождите. И тут он врезал мне по полной программе. Рыжий. Знаешь, есть такие уроды психованные с низким интеллектом, пары слов не свяжут, чуть что, сразу в бубен. А тот, высокий, небритый… вроде как с бородкой или просто небритый, повторяет: «Где Карл?»

Господи, говорю, утираясь крахмальным манжетом, нет его тут, неужели непонятно? Был на сцене, где сейчас – не знаю. Может, отлить заскочил. Если вам надо поговорить, ради бога, не стесняйтесь, будьте как дома, сейчас он прибудет. Тут этот рыжий меня снова отоварил, и я снова вырубился. Прихожу в себя – народу набилось, администратор, билетерша, уборщица, какие-то незнакомые лица. Сократ скулит в углу, я лежу на шмотках на полу, Алена рыдает и льет на меня воду из графина. Кто? Что? Что случилось? Где Карл Мессир? Ой, гевалт, одним словом, и ажиотаж полный. А Карла Мессира и след простыл. Карл Мессир уже далеко, улетел к новым горизонтам наш маг. На метле, чин чинарем, все как полагается. И тут меня вдруг как обухом по голове – касса! Но касса оказалась, к моему приятному удивлению, цела и невредима…

Говорю Алене, ну все, хорош, перестань реветь, я жив, а она в ответ пуще рыдает – Ники убили! Они тебя по всему театру искали, у рыжего вообще крышу снесло от крови, еще и пожарному досталось, а тут Алена бежит с Ники. Ники испугалась, стала верещать, вырвалась и прямо под ноги рыжему, тот ей и врезал ногой. Ники ударилась о стену и… Смотрю, лежит на подзеркальнике, маленькая, в красном платье, ручки-ножки свесила, как игрушечная. Попадись ты мне в ту минуту, Карлуша, я бы тебя порешил, не задумываясь. Ты наследил, а платить нам?

Карл молчит. Душа его корчится от стыда.

– Лейтенант спрашивает меня, а где Карл Мессир? – продолжает Данило. – А я отвечаю, не знаю, не видел после выступления. Алена тут же рыдает, прижимает к себе мертвую Ники, Сократ сидит, рука повисла. Оказалось, сломанная. Составили протокол, дали расписаться. Потащились в гостиницу, настроение, сам понимаешь, гаже не придумаешь… У меня рожа как у каторжного, бланши под глазами, нос рубильником. Прохожие шарахаются. Алена опухла от слез, Сократу гипс наложили. Молчит, трясется, никак не отойдет, бедняга. Глаза как у побитой собаки. А самое гнусное, Карлуша, знаешь что? – Данило останавливается, поворачивается к Карлу.

Карл отводит взгляд. Ему стыдно смотреть Даниле в глаза.

– Самое гнусное, Карлуша, то, что ты плюнул нам в душу! Алене, мне, Сократу! Алена же любила тебя, ты же ее первая любовь, славная, чистая девочка! Дом бросила из-за тебя, ушла не оглянувшись. Я любил тебя, Карлуша. Сколько переговорено было о смысле жизни, о доброте, даже о летающих тарелках! Сократ вообще молился на тебя. Ты для него небожитель! Да лучше бы ты помер, честное слово! Не так обидно. А ты сбежал, как последняя сволочь! Не могу простить! Никогда не прощу!

Данило вспоминал, заново переживая и сердясь. Карл шел следом, таща пластиковую торбу со снедью, купленной в дорогу. Они добрались до машины Карла, запаркованной у гастронома.

– Твоя? – спросил Данило. Карл кивнул. Машина была старой рухлядью, купленной за копейки на базаре. Но бегала еще прилично. Деньги были почти честно выиграны в карты в каком-то сомнительном привокзальном шалмане…

– Карты? – заинтересовался Данило, и некая мысль проклюнулась во взоре. – Ты и в карты… Ну, прямо тебе и швец, и жнец, и на дуде игрец. А с другой стороны, почему бы и нет… Фокусник, экстрасенс… Интересный, однако, поворот сюжета!

Им открыл Сократ. Увидел Карла и остолбенел.

– Вот, Сократушка, принимай гостя, – сказал Данило. – Помнишь, кто такой?

– Здравствуй, Сократ! – Карл протянул руку, не будучи уверен, как воспримет его Сократ. Но тот, простая душа, обрадовался безмерно. Бросился на шею Карлу, заплакал. У Карла защипало в глазах. – Сократ, ты не сердишься на меня?

Сократ не отвечал, только всхлипывал. Карл легонько похлопывал его по спине.

– Ну хватит лизаться, – сказал строго Данило. – Сейчас сообразим за встречу. Сократ, что там у нас с картошкой?

– Я купил и начистил, – заторопился парень, разнимая объятия. – Сейчас! А вы… – Он с опаской взглянул на Карла. – А вы…

– Я его посторожу, – успокоил его Данило. – Не бойся, он больше не исчезнет. Я с него теперь глаз не спущу. А лучше давайте все на кухню! Ты пива купил?

Они сидели в маленькой нечистой кухне Данилы, как в старые добрые времена. Пили пиво и водку, ели вареную картошку с селедкой. Карл развернул свои свертки с колбасой и копченым мясом, красиво разложил на столе прямо в вощеной бумаге. Можно было, конечно, достать из буфета тарелки, но какая разница? Разве это главное? Главным было то, что они опять вместе. Сократ, простая душа, был счастлив. Он ел, не сводя с Карла влюбленных глаз. Данило почти перестал сердиться, был задумчив – прикидывал про себя, как использовать новый дар Карла.

– Алена! – вдруг вспомнил Карл. – Ты сказал, было письмо!

– Сократ! – воззвал Данило. – Неси!

Письмо оказалось от тетки Алены и было совсем коротким и путаным. Данило читал его, с трудом разбирая корявый старческий почерк. Карл и Сократ слушали.

Тетка сообщала, что Алена все время плакала и заболела, и ее забрали в «нервную» лечебницу. И теперь к ней не пускают, а люди говорят, что там травят химией и делают опыты, пока человек не помирает. Если бы деньги, чтобы дать взятку… но денег нет, одна пенсия. Старуха ни о чем не просила, не посмела, видимо. От письма веяло такой безнадежностью, что сжималось сердце.

– Психушка? – повторил ошеломленный Карл. – Но… почему? Что там у них случилось?

– Может, хотела покончить с собой… – Данило тоже был пришиблен новостью.

– Алена? Но она же такая… такая веселая!

– Это из-за тебя! – Данило вдруг поднялся с табуретки и ткнул Карла пятерней в грудь. – Это ты виноват! – проревел он. – Черт бы тебя подрал с твоими секретами! Если с ней что-нибудь случится, не прощу! Убью!

Сократ смотрел испуганно. Карл привстал, отдирая от себя руки Данилы.

– Подожди, Даня… дай подумать, – бормотал он. – Мы вытащим ее, успокойся. Завтра же и поедем. Сядь!

Глава 5

Ad rem[4]

Ночь прошла беспокойно. Сначала долго строили планы освобождения Алены, потом прокладывали на карте маршрут. Атлас автомобильных дорог был сорокалетней давности, но Данило сказал, что в тех местах вряд ли что изменилось, потому что есть места, где ничего никогда не меняется. Около трех наконец угомонились. Уже захрапел Данило, уже тонко поскуливал во сне Сократ, а Карл все вертелся на продавленном диване, обдумывая жизнь. Диван казался ему обломком кораблекрушения, плывущим неизвестно куда, а он сам – случайно уцелевшим пассажиром, чье будущее туманно и проблематично.

Около пяти ему удалось уснуть наконец. Но ненадолго. Он был вырван из сна зычным фельдфебельским «Подъем!» Данилы. Тот, умытый, свежий, размахивая зубной щеткой, стоял над Карлом. Сократ уже гремел кастрюлями на кухне. «Подъем, поручик, нас ждут великие дела! – возвестил Данило оптимистично. Как всякому жаворонку, с утра ему всегда хотелось жить дальше и действовать. К вечеру настроение, как правило, менялось. – Кобыла ржет!» Карл потрогал голову, поморщился. «Головка бо-бо? – спросил заботливо Данило. – Машину хоть вести сможешь?» Карл кивнул.


Предложение ехать к тетке Алены Карл забраковал сразу.

– Почему? – изумился Данило.

– Лучше в гостинице. Не люблю никого стеснять, – объяснил Карл неубедительно.

– А башли?

– У меня есть. На люкс, конечно, не хватит…

– Как знаешь, – пожал плечами Данило. – Я бы приберег. У тетки свой дом, Алена рассказывала. А завтра с утречка по коням.

– Знаешь, Даня… – начал Карл, сосредоточенно всматриваясь в дорогу. Было уже к ночи. – Будет лучше, если я сам.

– Что значит сам? – не понял Данило.

– Ну, сам. Сам поеду туда. В письме есть название городка, больницу все знают… должны знать. Найду.

– А мы? – Данило ничего не понимал. – А мы что? В чем дело, Карлуша?

– А вы подождете в гостинице.

– Не понял!

– Нечего понимать… – пробормотал Карл.

– Что случилось? Мы же собирались все вместе… Карл!

– Ты опять скажешь, что у меня мания преследования. Я думаю, это он. Я всю ночь думал и… вот. Зачем вам рисковать? Я один виноват и…

– Погоди, Карлуша, – перебил его Данило. – Кто «он»? Твой Каин? С какого дива? При чем тут Алена?

– Не знаю при чем. Лучше не рисковать.

– Ты думаешь, он ее… туда?

– Я не исключаю такой возможности. И если мы сунемся к тетке…

– А ты не… того? – Данило с сомнением всматривался в лицо Карла. Оно было очень серьезным и печальным и в подступающих сумерках казалось голубоватым. Сочно синел опухший глаз, четко проступили царапины на носу. – Не перегибаешь?

– Я ему нужен, и он пойдет на все. Может, это письмо… Может, он заставил ее написать это письмо. Это… капкан, Даня, поверь мне. Что-то здесь… – Он положил ладонь себе на грудь. – Что-то подсказывает мне, что это Павел. Я его как собака чую. Хорошо, если я ошибаюсь.

– А ты не заигрался, Карлуша? – Тон у Данилы был неуверенный. «Черт! А вдруг правда? – подумал он. – С этими фокусниками никогда не знаешь… Что с одним, что с другим!» – Он поежился, вспомнив рыжего урку и высокого, который стоял у двери.

– Поэтому к тетке мы не поедем, а сразу туда… как он называется, этот поселок?

– Ну, если ты так считаешь… – Данило любил подумать. Карл ошарашил его своими догадками, не оставив времени на раздумья, и теперь он чувствовал себя вышибленным из седла. – Даже не знаю, что сказать…

– Поверь, так будет лучше.


Они добрались до маленького городка уже ночью. Протарахтели по выбитому асфальту в центр. Площадь с гипсовым серебряным Лениным с простертой рукой окружали приземистые типовые монстры эпохи развитого социализма – бывший райком партии, ныне мэрия, универсам, гостиница и управление сельхозтехники. В окнах двухэтажной гостиницы было темно. Слабо светил тусклый фонарь над дверью. Ночь была свежей и сырой. Карл попрыгал, приходя в себя от многочасового сидения за рулем. Данило пошел стучаться. Сократ собирал вещи. Тишина и темень были вокруг.

– Они все тут вымерли, – сказал Данило, отходя от двери после безуспешной попытки достучаться. – Причем давно. Холодно, однако! Что будем делать?

– Сейчас откроют, – отозвался Карл.

Он не ошибся.

– Кто там? – раздалось из-за двери.

– Клиенты! – заорал Данило. – Открывайте.

– Чего надо? – продолжал голос.

– Переночевать. Места есть?

– А-а-а… Есть. Можно на квартиру, тут недалеко, если хотите. А вы надолго?

– На три дня. А в гостиницу нельзя?

– Можно… – сказал голос неуверенно. – Воды нет!

– Черт с ней! – потерял терпение Данило. – Открывайте!


Комната была на четверых. Они сгрудились на пороге, ошеломленные увиденным. Пол с вытертым бурым линолеумом, жалкие кровати с застиранными покрывалами, облезшие тумбочки, выбитая форточка. Запах старого сигаретного дыма, сырости и какой-то неистребимой человеческой дряни.

– Вот! – сказала толстая женщина без возраста в несвежем белом халате поверх ватника, открывшая им дверь. – Будете брать? – Она шагнула к кровати справа, по-хозяйски взбила подушку в пятнах ржавчины. – Тут у нас еще сдают комнату или угол.

– Много приезжих?

Женщина пожала плечами:

– У нас в монастыре икона Божьей Матери открылась… вроде как исцеляет. Народ и ездиет, богомольцы. – Она вздохнула.

– А ресторан у вас есть? – спросил Данило.

– Кафе с семи утра. На первом этаже. Приходите…

– Охренеть! – воскликнул Данило, когда дежурная ушла. – Я всякого навидался в своей бурной жизни, но такого… Ущипните меня, друзья мои! В каком мы веке, Карлуша? И богомольцы!


Ночь никак не хотела уходить, долго не светало. Только к одиннадцати прекратился дождь и выглянуло наконец блеклое выморочное солнце. Комната при дневном свете выглядела еще более неприглядно. Но зато дали холодную воду. Сократ, фыркая, уже умывался. Данило возил по несвежей физиономии безопасной бритвой, матерясь сквозь зубы – вода в кране была ледяной. Карл, дожидаясь своей очереди, рассматривал безрадостный пейзаж за окном и думал философски, что можно как угодно издеваться над всякими урюпинсками, но ведь для кого-то это родные места…

Военный совет собрался внизу в кафе. Завтрак состоял из яичницы с капустным салатом, кофе и пряников с облупившейся глазурью. Кофе был хорош тем, что был горяч. Сахар продавался в маленьких синих упаковках с белой надписью «Sugar». Сократ разворачивал уже пятую порцию и аккуратно бросал в стакан рыхлые белые кубики. Карл и Данило молча следили за тем, как он внимательно рассматривал синий плоский прямоугольник в поисках зазубрины, из которой торчал едва заметный кончик, за который нужно было тянуть, как тянул его осторожно и медленно, как вытряхивал два пористых кубика в стакан. Лоб Сократа был нахмурен, на лице застыло мученическое выражение мыслителя, решающего задачу.

– Буфетчица сказала, скорбный дом в соседнем поселке, на самой окраине, – очнулся наконец Данило, переводя взгляд с Сократа на остывшую яичницу в своей тарелке – по утрам у него не было аппетита. – Там полгорода работает. Как я понимаю, тем и живы. Посещения как в пионерлагере – по выходным. У них с этим строго. Предлагаю зайти всем, попросим позвать Алену, – развивал свою мысль Данило. – Скажем родственники, проведать.

– Ты же сам сказал, что посещения по выходным. А сегодня вторник. Да и не похожи мы на родственников.

– А на кого? – Данило подождал, но Карл не ответил. – Родственников не выбирают. Ну, сунем нянечке, пропустит.

– Давай сначала найдем эту больницу и осмотримся. Потом решим, что дальше. Если я прав насчет Павла, то чем меньше мы там будем светиться, тем лучше. Если бы познакомиться с кем-нибудь из персонала…

– Познакомимся, если надо, – сказал Данило, которому не терпелось действовать. – Не проблема. Если настаиваешь, можем пойти отдельно.

– Настаиваю. – Карл поднялся. – Я возьму машину. Вернусь в четыре. Или в пять. На рожон не лезь и не нарывайся.

– На рожон не лезь, не нарывайся… – передразнил его Данило. – Ты, Карлуша, прямо как банк брать собрался. Успокойся, будь проще. Занюханный город, занюханная психбольница. Я уверен, что, даже если мы умыкнем Алену у них под носом, никто и не почешется. Если она здесь. Я бы все-таки начал с тетки…

Взглянув на мрачного Карла, угрюмость которого усиливалась царапинами и синяком, сказал примирительно:

– Ну ладно, ладно, давай действуй. Не боись, Карлуша, прорвемся. Я еще тут покручусь малость, буфетчица у них общительная… А Сократа куда определим?

– Пусть сходит в исторический музей, потом расскажет. Можете оба сходить.

– Тоже красиво. Ты думаешь, тут есть исторический музей?

– Везде есть исторический музей. Экономика, культура, тринадцатый год, знаменитые люди…

– Убедил. Как раз из таких мест и выходят знаменитые люди, потому как не утомлены цивилизацией. Как, Сократушка, сходишь в музей?

– Я хочу с вами, – отозвался застенчиво парень.

– Карл говорит, нельзя всем вместе. Чтобы не бросаться в глаза. Так что или музей, или экскурсия по городу. Или спать обратно в номер. Выбирай! – Он сделал широкий купеческий жест рукой.


Карл бросил машину у монастырских ворот. Когда-то вокруг монастыря была стена, теперь остались только мощные арочные ворота, торчавшие как единственный уцелевший зуб в беззубом рту.

Карл вошел под арку. Дверь в торце старого двухэтажного здания была полуоткрыта, на ней белел приколотый кнопками лист бумаги с неровной лаконичной надписью: «Жилое помещение. Не входить». Тут же стояла старинная грузовая машина, рядом паслась красно-коричневая корова с раздутым выменем. Звук мерно хрупающих коровьих челюстей наводил на мысль о работающем механизме. Отсюда был виден старый яблоневый сад. В его глубине двое мужчин сгребали в кучу опавшие листья. Тут же горел костер, пахло дымом. Один из мужчин был в монашеской рясе, подоткнутой для удобства за солдатский пояс. Видны были его грубые сапоги. Другой заметил Карла и что-то сказал монаху. Тот оглянулся, неторопливо приставил грабли к дереву, поправил рясу и пошел к Карлу.

– Здравствуйте, – сказал Карл. – Ничего, что я зашел?

– Милости просим, – отозвался монах звучным голосом, скользнув взглядом по исцарапанному лицу Карла и распухшему глазу. Был он лет пятидесяти, высок ростом и худ, с темной бородой и длинными волосами с проседью, заплетенными в косичку. С загорелым и обветренным лицом.

– Мне сказали, здесь монастырь… – Карл не знал, можно ли обратиться к монаху «святой отец» или просто «отец», а потому старательно избегал обращения вообще.

– Был. Свято-Николаевский, а место называется Николина пустошь. – Монах повел рукой. – Знаменитый на всю губернию был монастырь, здесь и ярмарки устраивались, из Москвы и Киева купцы приезжали. Это вот был гостиный двор, а монастырь – ниже, к реке. Больше семидесяти лет простоял закрытый и разграбленный. А раньше насчитывал сто пять хозяйственных строений… – Он говорил обстоятельно и неторопливо.

– Как вас зовут? – спросил Карл, повинуясь неясному чувству симпатии к этому державшемуся с удивительным достоинством человеку.

– Иеромонах Феодосий.

– Андрей Калмыков. Мне сказали, у вас икона открылась… Чудотворная.

Монах не торопился отвечать. Внимательно смотрел на Карла чуть выпуклыми черными глазами.

– Нашли в скиту, – сказал наконец. – Сейчас на реставрации. А слух прошел, вот народ и бывает.

– Можно я посижу тут у вас…

– Милости просим, – снова сказал монах. Поклонился и не спеша зашагал обратно к товарищу.

Карл уселся прямо на землю. Тонкая, как папиросная бумага, трава подсохла от неяркого солнца и негромко шелестела. Густо пахло дымом, влажной землей, близкой рекой. День был удивительно тихий и теплый, тонкие паутинки бабьего лета стелились в голубоватом воздухе. Карл следил за высокой черной фигурой Феодосия, покусывал горькую травинку, пахнувшую остро и пряно, рассеянно думал. «Яблоневый сад, – думал Карл. – Райский яблоневый сад. Еще один…»


Обедали в том же кафе. Буфетчица встретила как своих. Она задерживала на Даниле взгляд и краснела пышными щеками. Сновала между кухней и прилавком, звякала посудой. Данило был разочарован и обескуражен. Попасть в скорбный дом оказалось нелегко. Что там нелегко, просто невозможно.

– Это же тюрьма, а не больница, – жаловался он. – Колючая проволока и сторожевые вышки с автоматчиками. – Ни проволоки, ни вышек, разумеется, не было. Данило, будучи натурой творческой, сгустил краски. Попасть внутрь тем не менее ему не удалось.

Буфетчица, она же официантка, принесла салат из капусты, похоже, еще утренний, домашнее жаркое и хлеб. Данило достал из портфеля бутылку водки. Женщина пошла за стаканами.

– Неси на всех! – крикнул ей вслед Данило. Она поняла и принесла четыре. Присела на свободный стул, не чинясь, выпила с ними. Закусила хлебом.

– Этот ваш скорбный дом, – начал Данило с полным ртом. – Туда не пройдешь, они что, все буйные тут у вас? Чего их так стерегут? Никого не пускают, на вопросы не отвечают. Им же нужны положительные эмоции, социальная психотерапия, а не режим! Ни-ч-ч-чего не понимаю!

Женщина, полуоткрыв рот, смотрела на Данилу. От водки она еще больше раскраснелась, верхняя пуговка на блузке отошла, и Данило беспрестанно косил туда глазом. Она ему нравилась – простая тетка, изголодавшаяся по мужику. Утром он перекинулся с ней парой слов и все про нее понял. Одинокая – соломенная вдова в самом соку – муж уехал на заработки в большой город да не то сгинул, не то забыл. Из тех, кто и приголубит, и накормит, и обстирает, ничего не прося взамен. Только в глубинке такие женщинки и остались, думал Данило ностальгически. Соль земли. Ему не приходило в голову, что он рассуждает как типичная мужская шовинистическая особь, желающая брать, ничего не давая взамен, и при этом громко возмущаться, что давать задарма дураков все меньше и меньше. Дур то есть.

– Так это же и есть вроде как тюрьма, – сказала женщина, обдумав сказанное Данилой.

– Что значит – как тюрьма? – Данило даже перестал жевать, так удивился.

– Так они ж все после суда, кто жену зарезал, кто мужа, а кто соседа порешил. В настоящую тюрьму нельзя, они же психические, так вот тут и держат.

Данило и Карл переглянулись.

– Вот оно что, – выдавил из себя Данило. – А самоубийцы?

– Не знаю, – ответила женщина. – А за это тоже срок дают?

– Я тоже не знаю. – Данило свернул разговор. Снова разлил водку. – За успех!

– Сократ, а ты что делал целый день? – спросил Карл.

– Собирал яблоки, тут полно садов, – невнятно, с полным ртом ответил хозяйственный Сократ.

– Много насобирал?

– Мешок.

– Мешок? – вытаращил глаза Данило. – На хрен?

– Витамины на зиму, – важно объяснил Сократ.

– А деньги откуда? Или даром дают?

– Я работал в саду. И завтра еще пойду. Они платят яблоками.

– Ну, ты, брат, гигант! – произнес восхищенно Данило. – Бизнесмен. Кто бы мог подумать. А музей?

– Некогда, – бросил Сократ нахмурившись. – Работать надо.

– И что теперь? – спросил Данило, провожая взглядом буфетчицу, отправившуюся за хлебом. – У нас есть план «би»? На случай штурма?

– Будем думать, – ответил Карл рассеянно.

– Но идеи хоть есть? – настаивал Данило, возбужденный от водки и близости женщины, которая ему очень нравилась. – А ты не можешь придумать чего-нибудь… этакое, ты ж у нас экстрасенс? Загипнотизируй их на фиг, тебе ж это как два пальца…

– Будем думать, – снова повторил Карл.

– Имей в виду… – начал было Данило.

– Я тебе обещаю, Даня, без Алены мы отсюда не уедем! – перебил его Карл. – Потом расскажу. Завтра.

– Ну, смотри… А я тут… это… – Данило не сводил взгляда с буфетчицы. – Вы тут без меня, лады? Я провожу… Зиночку.

Сократ открыл рот от удивления, но Карл пнул его под столом коленом и спросил:

– Ты насовсем или вернешься?

– Как получится, – скромно ответил Данило. – Никогда не знаешь заранее…

Глава 6

Любовь-морковь

– Дуракам счастье, – сказала Лина. – Я бы за ним на край света не задумываясь!

Сестры сидели на веранде. Гость уехал на станцию техобслуживания, какой-то подозрительный звук услышал в двигателе. Лина прилетела с утра пораньше, сгорая от любопытства. Уселась прочно, упираясь в стол локтями, пила кофе. Лара пила травяной чай. Лину раздражали привычки сестры – мяса не ест, кофе не пьет, вина – ни-ни, и не докажешь ничего, упрямая как ослиха. А как одевается? Тихий ужас. От мужиков шарахается, двух слов не свяжет. Даже не красится. Что этот банкир в ней разглядел? Золушка из пригорода. Лина испытующе смотрит на сестру, пытаясь понять. Серая шейка. Никакая. Лина вздыхает. Ей бы такое счастье! И денег немерено…

– Что случилось? – Лина со стуком отставила чашку. – Не вижу радости на морде лица. Он что, импотент? Или поссорились?

– Не поссорились, – выдавила из себя Лара.

– Что тогда?

– Не знаю… Он предложил мне уехать с ним.

– Насовсем?! – задохнулась Лина.

– Пока в гости, а потом…

– А ты?

– Не знаю, – повторила Лара.

– И ты еще думаешь? – возмутилась Лина. – Тебе что, каждый день предложения делают? Мужики проходу не дают? Деньги, положение, связи, – стала она перечислять, загибая пальцы. – Отдых в Испании, шмотки из Парижа, брюлики из… Не важно! Ты что, идиотка? Да если бы мне такое счастье! Я бы… я бы ни минуты! И гори оно все синим пламенем! Да улыбнись ты хоть, чучело! – завопила она, не в силах больше сдерживаться. – Ты хоть понимаешь, что тебе обломилось? А она еще думает! В чем дело? Уедешь из Паскудовки, купишь тачку приличную, приоденешься…

– Мне и здесь хорошо.

– Ей и здесь хорошо! – Лина стремительно поднялась, схватила Лару за плечи и основательно тряхнула, чтобы привести в чувство. – Да я вообще не понимаю, что происходит? Он тебе что, совсем по фигу?

– Он мне нравится, но…

– Ос-с-споди! – Лина рухнула назад в кресло. – Он ей нравится! Ну ты, Ларка, просто… амеба! Какого рожна тебе еще надо? Имей в виду…

– Я согласилась. Почти.

– Согласилась? – Лина опешила. – Так чего ж ты голову морочишь? Так бы и сказала, а то… посмотри на себя! Как на похоронах. Да ты хоть улыбнись! И сними эту дурацкую майку наконец. Грудь вперед! Зад… у тебя есть зад?

– При чем здесь майка и… все остальное? – оборонялась Лара.

– Притом. И не надо про святую любовь! Это у тебя любовь, а у него… совсем другое на уме, поверь мне. – Лина постучала себя пальцем по лбу. – Хотя… именно это мне и непонятно в данном конкретном случае, – добавила, подумав.

– Я с тобой не согласна…

– Ну и дура! – бросила в сердцах Лина. – Острая сексуальная безграмотность. Ну ничего, я тебе ликбез устрою! Я тебя научу, как мужика удерживать. И чем.

– Я не собираюсь никого удерживать, – сказала Лара твердо.

– Да что с тобой? – всплеснула руками Лина.

– Не знаю. Понимаешь… – Лара замялась.

– Что? – Лина открыла рот.

– Понимаешь, все это как-то неожиданно. Два года ничего, и вдруг…

– А в Вене?

– Случайно. Я думаю, если бы мы не встретились в Вене, он бы и не вспомнил. Он меня даже не сразу узнал. Разговаривал как со случайной знакомой.

– Ну и что? Ну забыл, занят был, бабки делал. И жена была жива. Теперь свободен. А что с ней случилось?

– Не знаю…

– Я бы спросила. А сын с ним?

– Нет. С родителями жены.

– Тем лучше. Своих заведете. Ой, Ларка! Я так рада!

Лина, сузив глаза, оценивающе смотрит на сестру. Лара глубоко задумалась. Лицо безрадостное…

– Оставишь ключ, – говорит Лина. – Мы ремонт задумали, поживем пока у тебя, поняла?

* * *

– Еще долго, – сказал Андрей. – Хочешь, поспи. – Он положил руку ей на колено, сжал легонько.

Лара послушно закрыла глаза. Накрыла ладонью его руку. Рука была твердой и горячей. За окном кружили облетевшие березы с пронзительно белыми стволами. Темно-красные кусты орешника выпрыгивали из леса внезапно – и Лара каждый раз вздрагивала. Сухая белесая трава стояла по краю леса понуро, напоминая о близкой зиме. В лужах холодной дождевой воды вдоль дороги отражались серые тучи. Сквозь них просвечивало оловянное солнце.

В машине было тепло. Мотор работал почти бесшумно. Пахло кожей. Лара украдкой поглядывала на Андрея. Ей казалось, она узнает в этом Андрее того, давнего, с выставки цветов. Тот был полон света, этот все больше молчит, радости поубавилось. Глаза спокойные и холодные, губы неулыбчивые. Уходит в себя, задумывается. Ей кажется, в эти минуты он забывает о ней. И про карликовые помидоры забыл. Но это он! Когда он берет ее за руку, обнимает, целует, Лара чувствует, что он прежний, что он словно возвращается. Жесты, интонации, взгляд – как будто через этого, серьезного и жесткого, проглядывает другой. Тот был подросток, вырвавшийся на свободу. Этот – мужчина, занятый делом. Взрослый. Был мальчик. Теперь муж. И получается, что их два. Один в ее памяти, другой наяву. А помидоры… что ж, они останутся в памяти, как теплые от солнца камешки на ладони – куриный бог и сердолик. Она вздыхает. И райский сад, и Ева из райского сада. Она никогда не напомнит ему… И о хризантеме «Возвращение», лиловой, с ослепительно-белой сердцевиной, тоже не расскажет. Она невольно улыбается – могут быть у нее свои маленькие тайны?

Она украдкой смотрит на Андрея. Он не глядя берет ее руку, подносит к губам…

Счастье захлестывает Лару. Неужели это я, думает Лара. Неужели это со мной? Муж… Мой муж. Любимый…

Машина сворачивает на лесную дорогу, трясется на выбоинах. Мотор ревет натужно. И вдруг наступает оглушающая тишина. Андрей рывком поворачивается к ней, крепко обнимает, жадно целует, нетерпеливо расстегивает блузку. Бессвязно повторяет между поцелуями: «Я так… соскучился! Как будто сто лет… не видел… честное слово! Я хочу тебя… Я люблю тебя!»

И Лара, скромница Лара, монашка Лара, отвечает ему, полная нетерпения…


…Он отпирает дверь, толкает с силой, подхватывает ее на руки и переступает через порог. Говорит: «Добро пожаловать!» Целует. Не давая раздеться, берет за руку и протаскивает по пустым комнатам. Андрей гордится своим домом, как ребенок новой игрушкой, напоминая радостью и нетерпением того, прежнего. За окнами ночной марсианский пейзаж. Светящаяся паутина дорог, обозначенная красными огнями движущихся механизмов, яркие кляксы площадей, дрожащее розовато-синее марево реклам.

– Нравится? – спрашивает Андрей.

– Очень! – отвечает восхищенная Лара. – А почему пусто?

– Не успел. Купим вместе. Завтра же поедем, выберешь сама, что захочешь.

Он ведет ее в спальню – единственную комнату, где есть мебель. Мягко вспыхивают торшеры в каждом углу. Четыре торшера с большими уютными абажурами – приглушенно-красно-желтыми. Кровать впечатляет размерами. Атласное покрывало цвета тыквы в зеленые листья, ковер цветы тыквы с темно-зеленым восточным орнаментом, тяжелые атласные гардины тоже цвета тыквы. От насыщенных неразбавленных темно-желтых тонов – коктейля из тыквы, хурмы, папайи, еще неизвестно каких экзотичных плодов и цветов – комната кажется мрачноватой и тревожащей.

– Ох! – вырывается у Лары. – Какой… цвет!

– Мой любимый, – говорит Андрей. – Оранжевый! – Он подводит ее к кровати, берет за плечи, чуть толкает. Она падает на пышное покрывало, оно мягко пружинит, вбирая ее. Ларе кажется, она тонет. – Вот мы и дома!


Он уходит утром, обещает вскоре освободиться. Хлопает входная дверь, и Лара остается одна. Она неслышно бродит по квартире, заглядывая в пустые комнаты. Мягко светится паркет, от белых стен веет пустотой и монастырской кельей. За окнами вполне урбанистический пейзаж с высоты птичьего полета. Кухня самое теплое место. Она долго сидит на кухне, закутавшись в шаль. Пьет остывший кофе, удивляясь себе. Травяной чай в городе неуместен. Городу нужен крепкий, продирающий до костей черный кофе для противостояния недосыпам, децибелам, дорожным пробкам, стрессам и осенней ностальгии. Вот и началась новая жизнь, думает Лара. Кофе вместо травяного чая. Четырнадцатый этаж вместо дома, прочно стоящего на земле, из окон которого видны деревья. Балкон вместо веранды. А цветы куда?

Она рассматривает себя в зеркале большой ванной комнаты, поражающей воображение блеском хромированных деталей. Женщина в зеркале выглядит неуверенно. Беспощадный дневной свет бьет в глаза. Она с любопытством подносит к носу флаконы и тюбики. Знакомые запахи, так пахнет от Андрея. Здесь живет новый Андрей, думает Лара. А где остался тот, прежний? Ей кажется, что тот, прежний, был бы здесь неуместен.

– Я обещаю, – говорит она, серьезно глядя на свое отражение в сиянии мертвящего дневного света. – Я даю честное слово – никогда! Никогда не сравнивать… этих двоих. Это Андрей – до последнего волоска, до последней родинки, до последней интонации и жеста. Андрей. И я люблю его…

* * *

Кирилл положил перед шефом пачку иностранных газет и распечаток из Интернета. Тот поднял глаза вопросительно.

– Новые материалы по убийству Йоханна Фрауэнхофера, – сказал Кирилл бесстрастно. – Они все еще копают. Просеивают через сито всех присутствующих. Там было семьдесят три журналиста плюс обслуга. Вот сейчас их и шмонают. Здесь, – он потыкал пальцем в одну из газет, – сообщают, что документы нескольких человек, присутствовавших на пресс-конференции, вызывают вопросы. Можете мне поверить, они не отстанут. Во-первых, прокололись, дело чести теперь. Во-вторых, все эти вопли насчет нового оружия: «принципиально отличный подход, удачная «проба пера», новый виток в политическом терроризме». И так далее. Тем более не отстанут – задавить в зародыше и самим взять на вооружение. И намеки на скорый результат. Даже если его не найдут… хотя могут и найти… в конце концов. Выйдут на коллег из наших служб, скооперируются и возьмут след. Зажмут в клещи… – Он помолчал, давая начальнику время осмыслить услышанное. Потом добавил: – Вот и получается, что иногда лучше не экспериментировать… – В его голосе прозвучал едва уловимый упрек.

Они смотрели друг на друга. Взгляд Кирилла был, как всегда, невыразителен. Острый подбородок, бледные губы, бесцветные глаза – лицо его напоминало сжатый кулак. Василий Петрович прекрасно знал, что в случае чего Кирилл продаст его с потрохами… нет, замочит – мертвые молчат, и займет первое место в империи. Ничего личного, только бизнес. Он в свое время поступил точно так же. Самое главное в их работе – двойной, тройной кордон за каждым и время от времени тасовать колоду. Прав Кирилл, иногда лучше не экспериментировать, сюрпризы в их деле чреваты. Авенир неуправляем. Что такое «авенир», кстати? Неуправляем, как буль, – говорят, они бросаются на хозяев. Генерал Колобов, бедняга, не уберегся…

Он задумчиво смотрит на помощника – Кирилл жаждет крови. Ну что ж… А жаль!

– Ты не знаешь, что такое «авенир»? – спрашивает он. Кирилл в свое время закончил иняз. Интеллигент в пятом колене, профессорский ребенок…

Глава 7

Заговор

Феодосий завтракал, сидя на почерневшей от времени и непогоды скамейке. Перед ним на одноногом столике на льняной салфетке лежал хлеб, сало, лук. Кружка с крепким чаем. Он отрезал ножом пластину сала, откусывал от хлеба и луковицы. Ел неторопливо, скользя взглядом по двору, пустому саду, полуразрушенным строениям. Прикидывал. Не успеть до зимы. И денег нет. И просить не у кого – голытьба кругом. Спасибо, что приходят помочь. Можно было бы раскрутить чудотворную, да тут твердая рука нужна, не чета его…

Давешнего человека Феодосий заметил, когда тот входил в арку. Вчера он сидел часа три под деревом, думал о чем-то. Неспокойный человек, сумятливый. Пришел опять неспроста.

– Добрый день, – поздоровался Карл Мессир, подходя ближе.

– Здравствуйте, – отозвался монах. – Садитесь. – Он указал рукой на скамейку напротив. – Прошу к столу.

– Спасибо, я не голоден.

Наступило молчание. Монах мерно жевал. Карл смотрел на сад. Он придумал ночью, как увидеться с Аленой, не поднимая шума. Или выяснить, там ли она. Письмо могло оказаться провокацией. Данило ему не верит, глаз с него не спускает. И правильно делает… Он всем задолжал. Главное, проникнуть в скорбный дом, а там – по обстоятельствам. Если Алена там…

– Я хочу спросить… – неуверенно начинает Карл. – Икона действительно чудотворная?

Вопрос был глуп, кто отвечает на подобные вопросы?

Монах пожимает плечами. Говорит не сразу:

– Если есть вера, чудеса без надобности.

– Мне нужна помощь, – решается Карл.

Монах молчит.

– В лечебнице держат человека, мне бы увидеть его… ее.

– Родственница? – спрашивает монах.

– Да. Не совсем. Это из-за меня, я думаю… Она вроде хотела покончить самоубийством. Это, конечно, грех по-вашему, я понимаю, но не ее грех… Наверное, мой. Тетка прислала письмо, сама ничего толком не знает. Мне бы увидеть ее, поговорить… Вы же бываете там…

Монах внимательно смотрит Карлу в глаза. Вдруг спрашивает:

– Кто вы?

– Андрей. Человек.

– Человек… – повторяет монах, не сводя с Карла пристального взгляда. – А что сам? Я думаю, вы и сами сможете.

– Как? – не понимает Карл. – Там же охрана.

Монах испытующе смотрит на него, потом отводит взгляд, задумывается.

– Хотите, я буду работать в саду? – вырывается у Карла.

Монах усмехается и говорит неожиданно:

– Баш на баш?

– Да нет, просто так, – смущается Карл. – И друзей приведу.

– Бываю я там, – говорит монах. – Несчастные люди, не ведали, что творили… А все ж Божья тварь, не бездушные. Никому не нужны, все брезгают. Даже не знаю, что сказать… там свои законы.

– Мне бы только увидеться, – говорит Карл. – Пожалуйста.

Монах кивает…

Спустя полчаса они идут по проселочной дороге в скорбный дом. По проселочной ближе. Иногда она переходит в широкую тропинку, вьющуюся между огородами. На межах между ними стоят красноватые заросли лебеды. Пахнет картофельной ботвой. Мечется в воздухе белая бабочка-капустница.


Двор был обнесен металлической сеткой, за ней бродили люди. До Карла донесся вой. Казалось, выла собака, мучительно, тоскливо, бессмысленно. Люди бродили невидяще, натыкаясь друг на друга, напоминая механизмы. Не останавливаясь, обходили препятствие, шли дальше. Доходили до стены, стояли с минуту неподвижно, поворачивались и шли обратно. И так до бесконечности.

– Слава богу, не понимают, – пробормотал монах. – Это со мной, – бросил он здоровенному малому на проходной. – Здравствуй, Леня.

– Здравствуйте, святой отец! – серьезно отозвался парень, покосившись на Карла, отмечая взглядом синяк и царапины на его лице. – Проходите! Милости просим.

Они шли по длинному коридору. В горле першило от отвратительного запаха мочи, хлорки, бедной кухни. Окна были открыты, в коридоре гулял сквозняк, но тяжелый запах не выветривался. Монах уверенно открывал двери, окликал людей по именам. Говорил громко и раздельно. Худенький мужичок, стриженный под ноль, с безбородым бабьим лицом, бросился им навстречу.

– Отец Феодосий! – закричал он тонким, заячьим голосом. – Пришел, спаситель! – Он схватил руку монаха, прижал к губам. Истовый восторг читался на его физиономии, напоминавшей печеное яблоко.

– Ну, будет, будет, – рокотал монах. – Будет, Вова. Я еще зайду. Видишь, я с человеком.

Мужичок окинул Карла осмысленным любопытным взглядом.

– Убил жену и троих детей, – сказал монах, когда они миновали Вову. – Зарубил топором. Любит животных, ухаживает за курами, огородом интересуется. Всякую букашку жалеет, муху поймает на окне и на волю отпускает. Долго рассматривает, думает о чем-то и выпускает. А ведь помнит о содеянном, говорит, грешник я, а до конца не понимает, что натворил. Спивается народ, без работы, без будущего. И в Бога верить не приучен.

Они перешли в следующий корпус, женский. Новый охранник, мужчина средних лет с серым лицом закоренелого пьяницы, кивнул им.

– Здесь. – Монах остановился перед дверью, постучал. Нажал на ручку. Дверь со скрипом отворилась. В комнате стояли четыре деревянные кровати, аккуратно заправленные голубыми байковыми одеялами. На тумбочках рядом стояли «личные» вещи жильцов. Ваза с желтыми листьями, открыточки, дешевые фаянсовые фигурки животных, иконки, какие-то камешки и черепки. Горшки с красными цветами на подоконнике – похоже, герань. На кровати около окна, закрыв лицо локтем, лежала, свернувшись клубком, женщина в линялом розовом халате и белой косынке.

– Алена! – позвал монах. Женщина убрала руку, села на кровати, взглянула на них безразлично. Бледная, постаревшая, исплаканная. Это была Алена, и ничего сейчас не напоминало в ней той веселой девушки, которую Карл помнил – радостной укротительницы обезьянки Ники, не сводившей с него влюбленных глаз.

– Алена, – с трудом выговорил Карл, чувствуя комок в горе. – Аленочка! Девочка моя! – Он шагнул к ней, протягивая руки.

Алена вскрикнула, отшатнулась, закрыла лицо руками.

– Что с ней? – Карл повернулся к монаху. – Их что, бьют?

Тот пожал плечами.

– Иногда бить необязательно. Вот тут, – он показал на кровать у двери и понизил голос, – детоубийца, ночью кричит, мучается… Алена! – позвал он. – Посмотри, кто пришел. Ты его знаешь? Кто это? Не бойся, посмотри.

Алена отвела ладони от лица. Взглянула на Карла, все еще не узнавая.

– Алена, – повторил он ласково. – Аленушка!

Она вдруг закричала и бросилась к нему. Обняла за шею тонкими руками, захлебываясь от рыданий.

– Ну, успокойся, моя славная, моя хорошая, – приговаривал Карл, гладя ее по спине, отворачиваясь, чтобы скрыть слезы. Он взял ее руки в свои, рассмотрел тонкие красноватые шрамы изнутри запястий. – Зачем? Девочка моя, зачем? Зачем ты это сделала?

Она смотрела ему в лицо, напряженно пытаясь понять, о чем он спрашивает. Зажмурилась, с силой ударила себя по бритой голове сжатыми кулачками.

– Голос!

– Какой голос? Чей?

– Голос. – Она спрятала лицо у него на груди, говорила оттуда невнятно. – Стучал, кричал… страшно… Ночью приходил. Господи, как страшно!

– Что он говорил?

– Чтобы я умерла. Я кричала: уходи, оставь меня, а он повторял… смерть, смерть… И еще другой приходил. Мучил.

– И сейчас приходит? – спросил монах от двери.

– Сейчас? – Она повернулась к нему. – Сейчас? Нет, кажется… не приходит. – Она задумалась, лицо сморщилось. Казалось, она прислушивается к голосам внутри. – Нет. Не знаю. Не слышу.

– Я пришел за тобой, – прошептал Карл.

– Мне нельзя, – ответила Алена, отстраняясь. – Он говорил, никогда больше… Ты… кто?

Карлу показалось, его окатили холодной водой. Она не узнавала его.

– Почему нельзя?

– Нельзя, – настойчиво повторила она.

– Ты меня помнишь? – настаивал он. – Аленочка, проснись! Это я, Карл! Посмотри на меня, смотри мне в глаза! Я – Карл. Посмотри мне в глаза. Ты знаешь, кто я? – Он совсем забыл о монахе, которому сказал, что его зовут Андрей.

Она застенчиво улыбнулась, посмотрела исподлобья с лукавством ребенка, боящегося обидеть взрослого.

– Ты Карл, – ответила.

– Ты помнишь меня? – Он положил ладонь ей на лоб. – Смотри мне в глаза.

Алена вдруг закатила глаза, выгнулась дугой и закричала, отталкивая Карла. Монах у двери шевельнулся. Алена все кричала. Карл рывком поднял ее и отнес на кровать. По коридору уже бежал кто-то, тяжело ступая. Дверь распахнулась, влетела здоровенная санитарка в нечистом халате и косынке до бровей.

– Почему в палате посторонние? – рявкнула она. – Что здесь происходит? – Она переводила взгляд с монаха на Карла.

– Успокойся, Наталья, – сказал монах. – Алена испугалась…

– Уходите! – Тетка теснила их грудью. – Сюда нельзя. Она неспокойная, вы же знаете. Уходите. Кто разрешил?

Они молча повиновались. Карл, ошеломленный разыгравшейся сценой, ступал за монахом, ничего не замечая вокруг. Они вышли за ворота. Монах шагал широко и размеренно, все так же молча.

– Простите меня, – сказал Карл покаянно. – Я не ожидал… Я не думал, что она такая…

– Здесь все такие, – обронил монах не оборачиваясь. – Потому и держат. Идите себе, – добавил он. – Ничем больше помочь не могу. – Не оглянувшись на Карла, он пошел прочь.

Наталья смотрела через окно им вслед, пока они не скрылись за воротами. Села рядом с плачущей Аленой, положила руку ей на плечо. Принялась успокаивать, бормоча какие-то слова, ритмично похлопывая ладонью. Ноздри ее раздувались, горло перехватило, как от сильного чувства, сердце колотилось, выскакивая из груди. Она бормотала и бормотала что-то, все похлопывала рукой плечо Алены, раскачиваясь в такт. Алена перестала всхлипывать, вздохнула глубоко раз-другой. Закрыла глаза, повозилась немного и уснула.

Наталья поднялась, подошла к окну. Стояла там, смотря на залитый неярким осенним солнцем двор с бродящими вслепую нелепыми и жалкими фигурами. Лицо ее было искажено судорогой – казалось, она сейчас разрыдается, и невнятно бормотала что-то, похожее на «спасибо, Господи…». Молилась, видимо.

Глава 8

Мышеловка

– Ну что? – встретил Данило вернувшегося Карла Мессира. – Видел?

Весь день Данило изнывал от нетерпения и не находил себе места. Даже скуки ради отправился с Сократом на заготовку яблок в бывший колхозный сад, ныне принадлежащий какому-то предприимчивому полуподпольному кооперативу. Тут же находился и сарай – «завод», где из яблок варился джем.

Работали в основном женщины. Местные мужчины, видимо, считали заготовительную работу ниже своего достоинства – ползай по земле, подбирай падалицу, потом мой ее в корытах и сортируй, вырезая гниль, а платят копейки. Данило съел яблоко в ответ на приставания Сократа о пользе витаминов. Тот жевал не переставая, и лицо у него было сосредоточенным. Сидя на ящике, Данило наблюдал, как вкалывает Сократ, и ностальгически раздумывал о преимуществах молодости, когда руки-ноги с готовностью шевелятся, желудок способен переварить любую гадость, кислотность нормальная и печень действует в пределах нормы.

Сидеть в тени яблони было приятно, хорошо думалось и приятно клонило в сон. Данило закрыл глаза, смахнул с лица паутинку, оказавшуюся не то пчелой, не то осой. Насекомое ужалило Данилу в левую щеку, поближе к носу. Данило заорал, как будто его резали. Как и большинство мужчин, он не переносил физической боли и боялся ядовитых насекомых. Сократ примчался на выручку. Вынул жало, подул на укус, утешил. Бабы сгрудились вокруг и помирали со смеху, а также давали дурные советы, вроде плюнуть на больное место и растереть или лучше показать фигу, что однозначно помогает при глазных чирьях, а бригадирша пренебрежительно бросила: «Заставь дурака Богу молиться…»

Щека у Данилы раздулась как от флюса, нос ощутимо перекосился вправо. И дергало вдобавок. Его никогда еще не кусали осы. Однажды он прочитал где-то, что от их укуса запросто можно помереть. Мысль была неприятной – сплести лапти от укуса подлого насекомого было бы просто неприлично. Да еще и с такой рожей. Данило скашивал глаза, пытаясь определить размеры урона, но видел только красную выпуклость посреди физиономии. Черт!

Кончилось тем, что он вернулся в гостиницу, пообедал без всякого удовольствия под охи и ахи буфетчицы и хорошенько вмазал для дезинфекции. Разбудил его на закате Карл Мессир, неосторожно хлопнувший дверью.

– Ну что? – спросил Данило, просыпаясь. – Видел?

Карл кивнул.

– Слава богу! – обрадовался Данило, не веривший до конца, что Алена находится в больнице. – Рассказывай!

Карл присмотрелся и спросил:

– Что с тобой?

– Не о том ты, – с досадой ответил Данило, потрогав горевшее лицо. – Не томи, излагай!

– Я видел ее, – сказал Карл. – Она резала себе вены.

– Я так знал! Я тебе сразу сказал…

– Она слышала голоса, – перебил его Карл.

– Голоса?

– Ей внушали, что она должна умереть. Вот она и…

– Кто?

– Павел, я думаю.

– Опять черная магия, – с досадой сказал Данило. – Она любила тебя! А ты как последний… как последняя сволочь кинул нас! Бедная девочка!

– Она не узнала меня.

– Как не узнала? – потрясенно спросил Данило.

Карл пожал плечами.

– А как она… вообще?

– Плохая. Но это пройдет, я думаю.

– Что ты собираешься делать?

– Попытаюсь увезти ее оттуда. Сегодня ночью.

– А как ты туда попал?

– С монахом, он там часто бывает.

– С каким монахом?

– Какая разница? – бросил Карл нетерпеливо. – С монахом Феодосием. У Алены случился припадок, прибежала санитарка, подняла крик. Я запомнил входы и выходы… Примерно.

– Я с тобой!

Карл с сомнением посмотрел на распухшую физиономию приятеля. Сказал не сразу:

– Я сам. А вы готовьтесь к отъезду и ждите. Уедем ночью, сразу же.

– А как ты…

– По обстоятельствам. Ты бы компресс сделал, смотреть страшно. Попроси у буфетчицы уксусу, что ли. Как это ты умудрился?

– Дикая оса, мля! В саду, сдуру поперся с Сократом, а там этих ос как дерьма! Не привык я все-таки к физическому труду, нечего интеллигентному человеку шляться по садам, себе дороже. Наверное, аллергия. И температура под сорок. Вот так живет человек и…

– Я прилягу. – Не дослушав, Карл стал стаскивать с себя рубашку. – Разбудишь в одиннадцать.

– А может, все-таки вместе?

Но Карл не ответил, так как уже спал. Данило снова потрогал горевшее лицо. Отдернул руку. Голова раскалывалась. Подумав, он достал из тумбочки бутылку водки. Он все неприятности лечил одним-единственным испытанным способом. Засосав почти всю бутылку, Данило вырубился и, естественно, проспал. Он не слышал, как пришел Сократ и как уходил Карл. Он пришел в себя около четырех утра, раскрыл глаза. Ночь уже была на излете – не темная, а какая-то жидкая, предрассветная. Данило пощупал лицо. Болело, кажется, меньше и уже не дергало. Он вспомнил о Карле и резко сел. Постель Карла была пуста. Сократ похрапывал в своем углу, намаявшись за день. К привычной уже вони номера примешивался тонкий и нежный запах яблок, стоявших в полиэтиленовом мешке у двери – плата за самоотверженный труд. Светящиеся стрелки часов на тумбочке показывали четыре с четвертью. Данило вскочил. Бросился к окну, выглянул. Слабый фонарь освещал пустую нечистую площадь. Кажется, моросил дождь. Слабо серебрился мокрый Ленин с простертой в тупик рукой. От всей картины веяло безнадегой, тоской и сюром…

Он упал на кровать, жалобно скрипнувшую ржавой сеткой, тупо уставился на светлеющий потолок в толстых и тонких трещинах, напоминающих реки на географической карте. Ему ничего не оставалось, как ждать…

* * *

…Карл Мессир вышел на щербатое крыльцо гостиницы. Ночь была безлунной и беззвездной. Пахло грозой. Иногда прилетал порыв сильного ветра, теребил ветки деревьев и грохотал по тротуару разным мелким мусором. Внезапно припускал дождь, неуверенно шурша в траве, и так же внезапно стихал. В тусклом свете уличных фонарей блестел мокрый асфальт.

Карл оставил машину около монастырской арки и дальше пошел пешком, присматриваясь к домам и заборам, стараясь не сбиться с дороги. Не горел ни один фонарь, но странная потусторонняя белесость была разлита в воздухе, и в ней без труда угадывались размытые детали пейзажа.

Он без приключений перелез через кирпичную стену, спрыгнул в мокрые заросли сорняков. Замер, прислушиваясь, ожидая, что тишина взорвется собачьим лаем. Но собаки, видимо, спали, утомившись за день. Карл, помедлив, неторопливо зашагал к темнеющему впереди дому. Без труда нашел окно не то душевой, не то кладовой и, завернув руку в куртку, с силой ударил в стекло. Треск разбитого стекла показался ему оглушительным. Он застыл, прислушиваясь. Потом сунул руку в отверстие, нащупал шпингалет и потянул кверху. Окно неожиданно легко распахнулось, ударившись о стену. Карл снова замер. Выждал несколько долгих минут и полез внутрь.

Первый этап был пройден. Карл постоял внутри помещения, привыкая к темноте, – здесь было темнее, чем снаружи. Пахло пылью и карболкой. Он осторожно двинулся к мутно белеющей впереди двери. Приложился ухом. Нажал на ручку, и дверь отворилась. За дверью был знакомый уже длинный коридор, скудно освещаемый синими лампочками в металлических сетках под самым потолком. Разнообразные звуки нарушали ночную тишину – храп, стоны, вскрики.

Он остановился перед нужной ему дверью и снова оглянулся. Его напрягшийся слух был готов выхватить любой подозрительный звук из почти привычных уже ночных шумов больницы. Звук шагов, скрип двери, даже легкое дуновение воздуха, легкий сквознячок, говоривший о том, что где-то открылась дверь. Не услышав ровным счетом ничего, он осторожно толкнул дверь палаты. Дверь подалась, и он вошел внутрь. Алена спала у окна слева. Прямоугольник окна слабо угадывался в кромешней тьме. Оконная рама напоминала крест. Карл шагнул вперед. Ему показалось, что он услышал едва уловимый звук справа – предчувствие, а не звук. Он резко повернулся и успел почувствовать движение там – легкий поток воздуха коснулся лица. И вслед за воздушным потоком вспыхнула ослепительной и беспощадной молнией боль. Карл сложился пополам, уронил руки и стал падать в бездну…

Глава 9

Лара

Лара долго сидела на кухне, раздумывая, чем заняться. Застелила кровать. Долго расправляла тяжелое атласное покрывало цвета тыквы. В дневном свете оно уже не казалось зловещим. Улыбнулась странным вкусам Андрея – она бы выбрала белое или голубое. На тумбочке заметила толстый конверт, с любопытством открыла – оказалось, деньги. Он все-таки оставил ей деньги. Лара тихонько рассмеялась, вспомнив, как он тогда удрал, а ей пришло в голову, что он оставил ей деньги как какой-нибудь…

Вот и дело нашлось – она приготовит обед. Пройдется по магазинам, неторопливо выбирая мясо и овощи. Мясо обязательно. Он пообещал, что постарается пересмотреть свои взгляды на вегетарианство, но пока будем готовить мясо. Тушить с овощами. Жена должна кормить мужа. Она произнесла громко «мой муж» и прислушалась к ощущениям. Слова прозвучали отчужденно и незнакомо.

Лара побродила по пустой квартире, пытаясь заглушить смутное чувство тревоги. Она даже старалась ступать бесшумно, чутко прислушиваясь ко всяким мелким звукам не то из дома, не то с улицы. Квартира оказалась огромной. Четыре комнаты, кухня, кладовки, стенные шкафы, коридоры. И звонкая пустота. Жилой вид имели лишь спальня и маленькая комната, видимо, кабинет. Там стоял прозрачный стеклянный письменный стол с хромированными ножками, холодно-ледяной даже на вид, на нем – компьютер с плоским монитором и металлическая кружка, напоминающая пивную, с торчащими пиками разноцветных карандашей. У стола – вертящееся кресло на колесиках, у стены справа – изящный старинный секретер с крошечными ящиками и тонкой латунной отделкой. Опущенные жалюзи на окнах довершали убранство комнаты, где не было ничего лишнего и ничего личного…

Город за окном ничем не напоминал ночной марсианский пейзаж. Дождь прекратился, и выглянуло солнце. Сразу же вспыхнули золотом большие и маленькие луковицы церквей, оживились бесконечные улицы, засверкали окна домов и стали ярче желто-зеленые пятна парков. Видна была площадь с часами на башне. Двигались желтые троллейбусы, красные трамваи, разноцветные машины. Мир обрел краски и повеселел. И синяя река вилась вдалеке – желтые песчаные пляжи повторяли ее изгибы, и луг привольно раскинулся за рекой, и темнела зубчатая стена леса на горизонте. Андрей сказал, тут рядом ботанический сад. Интересно посмотреть, что у них есть. И вообще осмотреться.

От солнца ее охватило чувство радости. Город вокруг был незнакомый, из окна на четырнадцатом этаже он казался другим. Она шагала по улице, люди шли ей навстречу, вскрикивали автомобили, пыхтели троллейбусы и звонко тренькали трамваи. И впереди был бесконечный день. А вечером вернется Андрей, они будут долго ужинать… Жаль, что в гостиной нет мебели. Придется на кухне. При свечах, как когда-то в Вене, с Ритой и Мауго. Лара вздохнула, вспомнив Риту, и подумала, что нужно позвонить ей. Или лучше написать. Она, конечно, удивится, что они с Андреем снова вместе. Лара пригласит ее в гости, и сами они навестят ее в Вене. Можно поехать в Италию. Посмотреть Венецию, Рим… От замечательных перспектив кружилась голова. Лара шла и улыбалась прохожим.

Она растратила кучу денег, замирая от собственной смелости. Странная бесшабашность охватила ее. Она покупала копченые колбасы, сыры, маслины, баснословно дорогой гусиный паштет с Эйфелевой башней на этикетке, копченую рыбу, красную икру в крошечных баночках. Это был разгул, тем более необычный, что ничего этого Лара не ела. Но чувство перемен и начала новой жизни толкали ее на странные поступки. В довершение разгула она зашла в бутик, увидев на витрине необыкновенно красивое голубое платье. Ей пришло в голову, что оно подойдет для праздничного ужина. Их первого ужина. Она зашла туда и застряла надолго.

Лара никогда не обращала особого внимания на одежду. Для работы в саду нужно немного, семейные праздники не требовательны в этом смысле. Лара считала, что одежда должна быть удобной. Удобной для чего? Для работы, конечно. Для встреч с клиентами и деловым партнером, для доставки цветочных заказов. Не было у Лары в жизни ни блеска, ни приемов, ни ресторанов. Деловой партнер, мэтр Боря Вершинин, правда, звал ее в свою богемную тусовку, но Лара всегда отказывалась. Ей было просто с ним, но его необычных друзей она стеснялась. Не вписывалась она в их компанию. Но теперь, с началом новой жизни… Лара смутно представляла себе какие-то семейные и корпоративные праздники, пикники и поездки. Жена ведущего работника банка должна соответствовать. Доказав себе, что положение обязывает, Лара пустилась во все тяжкие, что было ей не свойственно. Скучающая девушка-продавщица, отнесшаяся к ней вначале довольно скептически, воодушевилась, оказалась своей в доску и стала казать товар лицом, что называется. Они щебетали, как закадычные подружки, обсуждая последние модели сезона, что было очень познавательно для Лары, не избалованной ни деньгами, ни одеждой. Лара и щебет! Она не узнавала себя.

Эти костюмы, платья, свитера пахли просто восхитительно, подкладка была прохладно-шелковистой. «У вас прекрасная фигура, – говорила девушка-продавщица. – Посмотрите еще это! Италия!» Она приносила в примерочную кипы одежды и, похоже, получала от этого такое же удовольствие, как и клиентка. Ларе казалось, что она похожа на куклу из своего далекого детства, маленького голенького пупса с глуповатым хорошеньким личиком и выпученными глазами, которого она без конца переодевала в сшитые собственноручно одежки. Она с удовольствием вертелась перед зеркалом, представляя, что скажет Андрей и как ему это понравится. Она радостно смеялась, одевалась, раздевалась, рассматривала в зеркале незнакомку, почти ничем не напоминавшую прежнюю Лару, изо всех сил стараясь занять себя, чтобы не думать… ни о чем не думать!

Она протянула девушке конверт с деньгами. Та отсчитала нужную сумму, выдергивая разноцветные бумажки, как попугай билетики с судьбой, и вдруг сказала нерешительно:

– Вы только не обижайтесь, ладно? Я бы вам посоветовала другую прическу, стрижечку покороче и… руки тоже. Моя подруга работает здесь рядом… Она и косметику подберет. Покупки можно оставить здесь, потом зайдете. Хотите?

– Давайте! – бесшабашно ответила Лара. Праздник продолжался.

Через два часа Лара вернулась в бутик за сумками. Продавщица ахнула и всплеснула руками. В зеркалах магазина отражалась незнакомая красивая женщина. С горящими синими глазами и ярким румянцем. С короткими по-мальчишески, искусно растрепанными платиновыми волосами. Женщина с обложки. Лара смотрела на себя, не узнавая. Как все нерешительные люди, она боялась перемен. «Пупс! – вдруг подумала она. – Новые одежки, новое лицо, новая прическа. Новая жизнь. Ну и прекрасно!»


Заслышав звонок, Лара метнулась в прихожую, сбросила шлепанцы Андрея, сунула ноги в туфли на высоких каблуках. Распахнула дверь. Андрей застыл на пороге. «А где Лара?» – спросил он, улыбаясь. «Нету», – ответила Лара, не придумав ничего умнее, и развела руками. Андрей обнял ее, его поцелуи сыпались градом. «Я соскучился, – шептал он. – Если бы ты только знала, как я соскучился! Пошли!» Он подхватил ее на руки и ринулся в спальню. Лара только и успела вскрикнуть: «Мое платье!» перед тем, как все смешалось. Он швырял на пол плащ, пиджак, рубаху, танцевал на одной ноге, стягивая брюки. Это было невероятно смешно, и Лара хохотала до слез. «Мне нравится, как ты смеешься, – говорил он, целуя ее. – Мне нравится твое новое платье! – говорил он, нетерпеливо освобождая ее руки из рукавов, расстегивая и сдергивая платье. – Ты сладкая как малина!»


Потом они долго сидели на кухне. Ужинали при свечах. Она все-таки зажгла свечи. Лицо ее горело. Андрей смотрел на нее так, что сердце ухало вниз, и поминутно целовал ее. Они пили шампанское и ели паштет с Эйфелевой башней на этикетке. И всякие другие вкусные вещи. Андрей рассказывал какие-то смешные истории, Лара смеялась. Она никогда еще так не смеялась. Кажется, она перебрала в первый раз в жизни. Наклюкалась, сказала бы Лина. Шампанское, коньяк, водка, кажется, и снова шампанское. Андрей о чем-то спрашивал, она только смеялась бессмысленно и кивала головой, не понимая и забыв слова. Он тоже смеялся, называл ее разными именами, вроде… вроде… ягода-малина и пьяная вишня… Она не все помнила, вернее, она ничего не помнила. А потом Андрей исчез. Все исчезло.

Проснулась Лара на другой день поздним утром. Полежала не двигаясь, с трудом приходя в себя. Скосила глаза – Андрея рядом не было. Голова была чугунной, страшно хотелось пить. Чего-нибудь соленого и холодного. Лара привстала, потолок рванулся ей навстречу, и она рухнула обратно на подушку, пережидая приступ тошноты. Ничего себе начало новой жизни! Она ничего не помнит, ничегошеньки. О господи, какой позор! А где Андрей? Она прислушалась, но в квартире было тихо. Ушел?

Она сползла с кровати, пошлепала босиком на кухню. Долго пила холодный клюквенный сок. Посидела немного и принялась убирать следы вчерашнего загула. Андрей, по своему обыкновению, ушел по-английски. Не разбудив ее, не попрощавшись. Что за дурацкая привычка? Лара посмотрела на часы – почти двенадцать. Мог бы позвонить.

Она стояла под едва теплым душем, пока не замерзла. Включила горячую воду. Затем холодную. Надела халат Андрея. Высушила голову феном. Короткие белые волосы встали дыбом, и Лара подумала, что похожа на падшего ангела и еще немного на боттичеллиевскую Примаверу. Последнее – при изрядной доле воображения. Она походила по квартире. В прихожей наткнулась на черные с золотом бумажные сумки из вчерашнего бутика. Принесла их в спальню, опрокинула над кроватью. Стала выдергивать из кучи одежки, одну за другой. Шелковые белые очень широкие слаксы, короткий голубой кашемировый свитер, вечернее платье – серое, расшитое серебряным бисером, изумительный черный атласный халат в розовые хризантемы, коричневые велюровые брюки, шелковая кремовая блузка, узкая клетчатая юбка, серо-зеленая, и такой же жакет. Еще и еще. Она разложила все это великолепие на кровати, тумбочках и спинке кровати. Комната превратилась в костюмерную. Или в коллекцию бабочек. Лара стояла, прислонившись к двери, смотрела. Подумала, Лину бы сюда. Представила себе визг и радость сестры. Удивилась, что не испытывает ничего подобного. Потянула из кучи белые слаксы, надела. Шелк был гладким и холодным на ощупь. Голубой свитер – нежным и мягким. Она стояла босая перед зеркалом, рассматривая чужую женщину с головой-одуванчиком. Заставила себя примерить вечернее платье и костюм. Потом аккуратно сложила все в сумки и вынесла назад в прихожую.

Не зажигая света, села у окна, уперлась подбородком в сложенные руки. Город окутался синей дымкой. Лара не знала, как долго просидела так, глядя на город. В квартире было темно. Часы на кухне – пластмассовый сияющий Биг-Бен – показывали одиннадцать. Андрея все не было. И звонить ему было некуда. И друзей его она не знала. Ей оставалось только ждать. Она металась по пустой квартире, испытывая страх, уговаривая себя, что он на работе, что сломалась машина, что засиделся с друзьями, что забыл позвонить. Что вот-вот придет…

Он позвонил в час ночи. Лара лежала в постели, одетая, свернувшись в комок, подтянув колени к груди, полная тревоги. Во всех комнатах горел свет. Она схватила трубку и хрипло вскрикнула: «Андрей! Что случилось? Где ты?»

– Лара, мне нужно уехать на пару дней, – сказал он из немыслимого далека, как ей показалось.

– Но как же… что случилось? Что случилось? – повторяла она растерянно. – Где ты?

– Мне нужно уехать. Я позвоню.

– Но… Андрей!

– Я позвоню, – повторил он, и наступила тишина.

– Андрей! Андрей! – В ее крике были отчаяние и страх. Она уронила телефон на одеяло. Ему нужно уехать? Он не мог позвонить раньше и по-человечески сказать, что уезжает? Куда уезжает? Почему так внезапно? Где он? Почему не оставил номер телефона? Вопросы, вопросы. Вопросы без ответов. Сказка кончилась, принц исчез, а Золушка… Что теперь должна сделать Золушка?


Она поужинала, выпила бокал вина, сварила кофе. Если бы была сигарета, она бы закурила. Красивая, уверенная, знающая себе цену женщина. Пьет, курит, обладает чувством собственного достоинства. Которая не позволяет так поступать с собой. Умеет за себя постоять. Выскажет ему все! И красивые шмотки в придачу. Она прикончила бутылку, вяло удивившись, что вина в ней оказалось так мало. Ей пришло в голову, что неплохо бы надеть вечернее платье для поддержания духа, она поднялась с табуретки, но ее повело в сторону. «Кажется, я напилась, – сказала себе Лара и тут же забыла о платье. – В первый раз в жизни. То есть уже во второй. И меня нужно немедленно уложить в постель…»


На следующий день Андрей не позвонил. И на следующий после следующего. Лара бродила по комнатам, как привидение, вздрагивая от всякого звука. На третий день вечером она сообразила заглянуть в секретер в надежде найти хоть что-то – записную книжку, конверт, документы, которые могли бы помочь выйти на знакомых Андрея. В мелких полупустых ящиках лежали пачка стандартной бумаги для принтера, телефонный справочник, в котором не был подчеркнут ни один номер, шариковая ручка, календарь, несколько квитанций за парковку, карманный русско-немецкий разговорник. Лара в отчаянии слишком сильно дернула нижний ящик, и он, вылетев из гнезда, остался у нее в руках. На пол упал прямоугольный плотный листок бумаги. Ахнув, Лара принялась вставлять ящик обратно, и тут раздался долгожданный звонок. Лара испуганно вскрикнула и разогнулась, прислушиваясь. Звонок был незнакомый – отрывистый, высокого неприятного тона, не телефонный. Кое-как запихав ящик на место и поспешно сунув прямоугольник, оказавшийся фотографией, в карман джинсов, Лара бросилась в прихожую и распахнула дверь, не спрашивая, кто. На пороге стоял незнакомый человек – небольшой, неброско одетый. Лара попятилась, испытав мгновенный укол страха. Человек вошел, закрыл за собой дверь и только после этого поздоровался, внимательно глядя на Лару.

– Андрея нет, – пробормотала она, не зная, что сказать.

– А где он? – спросил человек. Он так и не представился, смотрел невыразительно, и глаза у него были сонными.

– Я не знаю, он не звонил. – Ларе показалось, что она оправдывается. Человек этот почему-то внушал ей ужас. Она взглянула на высокие часы, стоявшие в углу прихожей. Они показывали половину двенадцатого. Поздновато для визитов. Не нужно было открывать…

– Когда он… уехал?

– Три дня назад.

– И с тех пор ни разу не позвонил?

– Один раз. – Лара покорно отвечала. Ей не приходило в голову возмутиться бесцеремонностью непрошеного гостя.

– Я подожду его, – сказал человек и пошел из прихожей. Лара осталась стоять на месте, не в силах двинуться с места. Она слышала, как он расхаживает по квартире, щелкает выключателями, заглядывает в ванную и кладовки. Похоже, он чувствовал себя здесь как дома. Ей пришло в голову, что она может уйти, пусть ждет сколько влезет. Но человек словно подслушал ее мысли. Он снова появился в прихожей и сказал: – Дайте ваш телефон. – Он протянул руку. – Вы не спешите? Мне не хотелось бы остаться одному. – Это прозвучало как приказ. Сидеть и не рыпаться. Ей показалось, в голосе его была насмешка. – Давайте знакомиться. Меня зовут Кирилл. – Его маленькая ладонь была влажной и горячей. Лара вздрогнула от его прикосновения. – А вы Лара, должно быть. Андрей рассказывал о вас. – Его «должно быть» прозвучало насмешкой. Невыразительные глаза ощупывали ее с головы до пят.

Лара отвела взгляд. Андрей рассказывал ему о ней? Вранье, рассказывают друзьям. А этот человек враг и ведет себя как враг. Он не знает, где Андрей. У него нет телефона Андрея. Похоже, у Андрея проблемы. И этот пришел разобраться… как они обычно делают. У него глаза убийцы…

Глава 10

Пробуждение

Первой мыслью Карла Мессира было: «Кажется, я жив». Голова раскалывалась. Ему казалось, он плывет, покачиваясь, по холодной реке. Рот был забит какой-то дрянью, мешавшей дышать. Кляп. Тело ломило. Он попытался сосредоточиться. Покачивание прекратилось – он понял, что лежит на холодной жесткой поверхности – похоже, на каменном полу. Он не спешил открывать глаза – возможно, за ним наблюдают. Попытался представить себе, где находится и что произошло. Он помнил… боль? Нет, пожалуй. Была вспышка. Ослепительная вспышка, после которой не было ничего. Его ударили по голове. Он помнил пустой коридор, тусклый синий свет под потолком, пост дежурной в конце, где никто не сидел. Помнил, как открыл дверь палаты Алены и почувствовал… почувствовал слабое движение воздуха. Справа от двери кто-то был, и этот кто-то занес руку, чтобы ударить его, и он почувствовал сквознячок, но не сумел сообразить… Если бы сумел, то уклонился бы, а так подставился как… фраер. «Как фраер» – любимое выражение Данилы.

Как фраер. И что дальше? Это не охрана, те бы наделали шума. Взвыла бы сирена, если она у них есть. Разбудили бы все заведение. Надели бы наручники, вызвали бы полицию, но не стали бы втихаря бить по голове. Откуда он взялся? Тот, кто напал. Ждал в засаде? Может, это одна из женщин? Убийца? Маньячка? Услышала своим обостренным слухом, как он входит, и вырубила? Это могло бы объяснить отсутствие шума. Но никак не объясняло того, что случилось потом – ни незнакомого места, ни кляпа во рту. Алена была наживкой, как он и предполагал, и наживка эта сработала. И он попал прямо в мышеловку, как глупая неосторожная мышь… Как фраер.

Карл попытался шевельнуться и понял, что не может. Он был связан. Вот откуда боль во всем теле. Он наконец открыл глаза. И ничего не увидел. Вокруг стояла кромешная густая темень. Дышать было тяжело, пахло чем-то затхлым, похоже, гнилыми овощами. Подвал? Вдруг страх пронизал его – ему показалось, что он ослеп. Он крепко зажмурился, красные и синие шары заплясали в черном пространстве. Снова открыл глаза и понял, что рядом кто-то есть. Кто-то сидел рядом – сутулая фигура человека, обведенная светлым нимбом. Колючка страха вонзилась в сердце – галлюцинация? Неверный колеблющийся свет… Карл мог поклясться, что минуту назад здесь никого не было. Возможно, он потерял сознание и пропустил момент появления человека? Возможно, человек лишь плод его воображения? Это ближе к истине и больше похоже на Павла. Психологические этюды от Павла…

Человек шевельнулся, и Карл понял, что это женщина. Нимб исчез. На полу стояли горящие свечи, которых раньше не было. Женщина чиркала спичкой, зажигала новую свечу, капала воском на пол. С силой вставляла свечу в лужицу горячего воска. Он не заметил, как она появилась. Значит, действительно потерял сознание. Карл перевел взгляд – свечи горели везде. На полу и даже на выщербленных стенках красного кирпича, прилепившись в неровностях кладки. Казалось, они висели в воздухе, слабо перемещаясь, словно рисуя в пространстве странные знаки. Десятки свечей. Или даже сотни. Что это значит? Дьявольский ритуал? Шабаш?

Он снова взглянул на женщину. Она деловито зажигала свечи, не обращая на пленника ни малейшего внимания. Лицо ее было знакомым Карлу. Он видел ее раньше, причем совсем недавно. Днем. Когда приходил сюда с монахом. Это… Наталья!

Значит, не Павел? А совсем другой человек, незнакомая женщина. Кто она такая? Что ей нужно? Монах сказал, подвижница, работает за копейки, не боится грязи и горя. Присматривает за скорбными разумом. И сама… скорбна разумом? Что она собирается с ним делать?

Ему показалось, огни свечей похожи на глаза. Тысячи глаз наблюдали за Карлом, а он лежал, связанный как жертвенный агнец, как искупительная жертва – животное, покорно ожидающее ножа мясника. Он дернулся, но веревки впились в тело, причиняя боль. Как нелепо… Что ей нужно? Это что, культ, придуманный сумасшедшей? А подвал – храм, а каменный пол – жертвенник? И она принесла его сюда…

То, что происходило, было нелепо, бессмысленно и страшно. Карл повел головой, стремясь освободиться от кляпа. Женщина взглянула на него и засмеялась. Лицо ее дышало злобной радостью. Смех прозвучал дико. Глухое подвальное эхо откликнулось вдали. Женщина протянула руку и вытащила тряпку изо рта Карла.

– Почему? – выговорил он непослушными губами и не узнал своего голоса. – Почему?

– Вот и встретились, – сказала женщина, улыбаясь недобро. Улыбка ее была похожа на гримасу. – Довелось, Бог распорядился. Вымолила…

– Кто вы? – Карл не понял ничего из того, что она сказала.

– Грешница, – ответила женщина. – Великая, хоть и невольная. Но искуплю.

«Психопатка, – подумал Карл. – Маньячка. Попытаться воздействовать?» Он уставился ей в глаза. Прошла долгая минута. Он не чувствовал ничего. Он не чувствовал ее, будто не человек был перед ним, а нелюдь. Ничего. Пусто.

Она вдруг рассмеялась торжествующе. Заколебалось пламя свечей.

– Нет! Не получится. – Она поняла, что он пытался сделать. Смотрела ему в лицо, улыбаясь. Безумные, полные торжества и злой радости глаза, кривая ухмылка.

– Что происходит? – догадался он спросить, отметив, как слабо и бесмопощно звучит голос.

– Спасибо, Господи! – вдруг закричала она страстно, падая на колени, ныряя в поклоне. Карл услышал глухой удар – она с силой приложилась лбом о каменный пол. – Спасибо, родной! Спасибо, век не забуду! – Она говорила с Богом, как с добрым знакомым. – Отмолю, отвечу! За невинную погубленную душу…

У нее были черные глаза. Крупный сильный рот, круглый подбородок. Карл смотрел на ее руки, сложенные на груди. Как она сказала? «Встретились», кажется. «Вот и встретились». Ненормальная. Погибнуть от руки психопатки, убегая от Павла. Какая… нелепая ирония.

Ему показалось, что он, кружась, проваливается в яму. Разноцветные шары – красные, синие, зеленые – снова бешено завертелись перед глазами. Усилием воли он заставил себя вернуться в реальность. И тут же подумал, что ему было бы легче, если бы он… ушел. Ушел насовсем и перестал воспринимать абсурд происходящего. Но где-то глубоко внутри шевелилась надежда. Нужно говорить с ней, спрашивать, убеждать… Они слушают…

– Кто вы? – спросил он снова, и слова эти дались ему с трудом. Он никогда раньше ее не видел. Они не встречались, он не мог забыть. Хотя лицо ее казалось почему-то знакомым… В ее глазах светились безумие и злобная радость. Он подумал, что Данило ждет его… наверное, уже рассвет. Как глупо. И нелепо. И Алене он ничем не смог помочь. Бедная Алена, жаль…

Женщина достала шприц, длинную ампулу. С треском отломила кончик, втянула иголкой бесцветную жидкость. Посмотрела на свет. Повернулась к Карлу. Он увидел улыбку на ее лице…

– Послушайте… – произнес Карл непослушными губами. – Послушайте!

Она резко рванула рукав его куртки, освобождая предплечье. Вцепилась сильными горячими пальцами…


…Данило ходил кругами вокруг больницы. Он уже побывал у монастыря. Машина Карла стояла около монастырской арки. Поп, подоткнув рясу, сгребал желтые листья и ветки, а Карла нигде не было. Данило не особенно жаловал поповское сословие и теперь колебался, стоит ли связываться. В том, что это тот самый поп или монах, о котором рассказывал Карл, он не сомневался. Другого здесь просто не было. Он приблизился к монаху. Тот отставил грабли, выжидательно глядя на гостя. Данила поздоровался не без робости. Лицо у монаха было суровое.

– Мой друг был здесь вчера, – начал Данило. – Вы вместе ходили в больницу…

Монах выжидающе смотрел на Данилу.

– Вы не знаете, где он? – Повисла пауза. – Дело в том, – заторопился Данило, – что он… не пришел ночевать, и я подумал…

– Ничего не знаю, – перебил монах, тяжело глядя на Данилу.

– Там содержится одна женщина… – Данило чувствовал себя глупо.

– Если родственница, то нужно в администрацию, – сказал монах.

– Не родственница… – сказал Данило.

– Ничем не могу помочь, – сказал монах и потянулся за граблями. Даниле вдруг показалось, что он собирается ударить его. Он отступил. – Где ваш друг, не знаю. Сегодня его здесь не было.

– Спасибо, – жалко пролепетал Данило и попятился. Он покрутился у больницы, заговорил с охранником. Спросил как дурак, что это за больница и нельзя ли померить давление. Зачем-то сказал, что заплатит, и стал копаться в карманах. Охранник лениво ответил, что больница режимная, для психов. – А зачем охранять? – спросил Данило. – Бегут?

Охраник посмотрел внимательно, пожал плечами и ответил:

– Да им все равно, что здесь, что в другом месте. И куда бежать? Некуда.

Данило задал еще пару неумных вопросов и отвалил. Что делать дальше, он решительно не знал.

Он ждал Карла, стремясь заглушить растущее беспокойство. Если бы он только знал, что делать! Любое действие лучше, чем бездействие… Но он этого не знал, и получалось, что ничего другого ему не оставалось в данной ситуации, как ждать, ждать, ждать…

Глава 11

Засада

Кирилл расположился на кухне. Не спросив, притащил из спальни кресло, добавил табуретку, накрылся сверху пледом, найденным в кладовке. Кажется, спал так. Лара не знала, чем он занят. Он не разговаривал с ней и не показывался ей на глаза. Она случайно подсмотрела, как он неторопливо и тщательно обыскивал кладовые, буфет на кухне, секретер в кабинете. Долго ковырялся в компьютере.

Она лежала на кровати, отупев от страха и нереальности происходящего, погрузившись в сонную одурь. Прислушивалась к звукам из кухни и кабинета. Представляла себе, как бежит из квартиры. Он уснет, и она убежит. Должен же он спать… хоть когда-нибудь. Она представляла себе, как летит по лестнице вниз, не дожидаясь лифта. Ей бы только выскочить за дверь, а там… Ей казалось, что главное – выскочить на лестничную площадку, а там… люди, он не посмеет. Она считала на пальцах, сколько прошло времени. Он пришел вчера в одиннадцать вечера… или в половине двенадцатого. Нет, позавчера, кажется. Вчера утром он уже был здесь. Готовил себе чай. Она вышла на кухню, он молча кивнул и ушел в кабинет. Сидел там, пытался взломать компьютер. Лара бросила в кипяток пакетик чая, унесла кружку в спальню. Оторопев, застыла на пороге – Кирилл обыскивал спальню. Поднимал матрасы, ковер, шарил под подушками и по тумбочкам. Не обращая на нее, стоявшую у двери, ни малейшего внимания. Простукивал стены в поиске тайников.

Вчера она закрылась в ванной, чтобы принять душ. От звука льющейся воды ей стало легче. Она уже закрутила кран, как вдруг дверь с треском распахнулась. Круглая блестящая ручка упала на пол. Лара вскрикнула, закрываясь полотенцем. Кирилл осмотрел ванную, уставился на нее с ухмылкой. Потом, не произнеся ни слова, повернулся и вышел, оставив дверь открытой. Лара прислонилась к стене, едва живая от ужаса. Кое-как натянув свитер и джинсы трясущимися руками, она проскользнула в спальню. Легла, закуталась в одеяло с головой, приходя в себя.

Это было вчера. Весь день сегодня она пролежала в постели, чутко прислушиваясь – «наблюдая» за передвижениями Кирилла. Улучив момент, прокралась на кухню, сделала себе чай, съела кусок хлеба. Кирилл заглянул, молча постоял на пороге. Он был неразговорчив, этот человек. С невыразительным взглядом. Он стоял и смотрел на Лару, и в глазах его не отражалось ровным счетом ничего. Так смотрят на любой неодушевленный предмет. От его взгляда Ларе делалось плохо. Она сидела неподвижно, не сводя с него взгляда, как маленькое слабое животное, мышь какая-нибудь, перед гадюкой. Он снова ухмыльнулся и ушел.

Лара перевела дух. Почему он не отпускает ее? Уверен, что она что-то знает? Если так, то рано или поздно он попытается вырвать это из нее…

А может, он боится, что, отпущенная, она немедленно побежит в полицию или позвонит и предупредит Андрея? А если пообещать ему, поклясться, дать честное слово, что она никуда не пойдет… Мысль была абсурдной, и Лара прекрасно понимала, что он ее не отпустит. Пока не вернется Андрей. Кричать бесполезно – звукоизоляция здесь прекрасная, она ни разу не услышала ни одного звука из соседних квартир.

Он ждет возвращения Андрея. Насколько у него хватит терпения? И что будет, когда он поймет, что Андрей не вернется? Что он тогда сделает с ней?


…Ночью Лара внезапно проснулась. В комнате было темно. Она не поняла, что ее разбудило. Когда глаза привыкли к темноте, она увидела Кирилла, неподвижно стоявшего у изголовья кровати. Он внимательно смотрел на нее – светились фосфорно-светлые белки глаз. Его протянутая рука застыла над ее лицом. Лара издала полузадушенный писк. Кричать она была не в состоянии, парализованная ужасом. Кирилл вдруг повернулся и бесшумно пошел из спальни, не издав ни звука. И тогда Лару затрясло. Она с трудом села в кровати, стянула с себя влажную майку. Что это было? Что он собирался сделать? Задушить ее? Убить?

Больше всего пугает непонятное. Кирилл был ей непонятен. Он внушал ей ужас. Бежать, подумала она. Бежать, а не покорно ожидать, что он с ней сделает, когда ему надоест ждать. Или раньше. Его странный интерес к ней, невыразительный настойчивый взгляд, то, как он смотрел на нее в ванной… Если бы он хоть что-то сказал… В его молчании было что-то извращенное. Весь он, его небольшая фигура, горячие сильные маленькие ладони – Лару передернуло от воспоминания, как он протянул ей руку, бесшумная походка… даже то, что он пользовался туалетом, не закрывая двери. Она случайно увидела, как он возился там, и со всех ног бросилась обратно в спальню.

…Она спала, не раздеваясь. Пряча в кармане джинсов фотографию из секретера. Ей пришло в голову, что фотография попала туда случайно, застряла между ящиками и не имеет к Андрею никакого отношения. На фотографии были дети. Четверо детей, трое мальчиков и девочка, лет примерно пяти. Они были похожи между собой. Братья и сестра. Близнецы. Лара рассматривала фотографию, прислушиваясь к передвижениям Кирилла, готовая немедленно спрятать находку.

Фотография вызывала любопытство и тревожила почему-то. Кто были эти дети? Фотография старая, с пожелтевшими краями. Черно-белая. Как она попала в секретер? Выпала из альбома? В квартире нет ни одного альбома. Здесь нет ни документов, ни писем, ни безделушек, дорогих сердцу, ничего! Как будто это было временное пристанище. Ничего, что может рассказать о человеке, его характере, пристрастиях, знакомствах. О его жизни. А что, собственно, она знает об Андрее? Он появился два года назад, ниоткуда, из воздуха, он ничего о себе не рассказал. И исчез. Появился снова… Нет, не появился. Они столкнулись случайно. И он ее не узнал. Он не помнил ее…

И теперь он снова исчез. Раз исчез, значит, знал, что ищут. Что доберутся до нее. Он мог попросить ее вернуться домой. Ах, если бы она уехала домой, а не сидела в пустой квартире три бесконечных дня, ожидая его возвращения. Бежать нужно было без оглядки! Дура, дура…

Получается, он бросил ее на произвол судьбы. На милость этого серийного убийцы, который подглядывает за ней и ночью стоит столбом у ее кровати.

…Лара не знала, сколько прошло времени. Час, два… Мысль о побеге превращалась в навязчивую. Бежать. Немедленно. Когда он уснет. Сейчас же. После его пугающего визита в спальню выбора у нее нет. Сейчас он на кухне, уронил что-то стеклянное, чашку, наверное. Он не спал днем – застыв, бесконечно долго смотрел в окно, бродил по квартире, сидел за компьютером. Должен же он спать хоть когда-нибудь? Он не ожидает, что она придет в себя и посмеет… Он знает, не может не знать, что она испытывает. Он нарочно пугает ее…

Лара осторожно сползла с постели. Бесшумно достала из тумбочки деньги, сунула в карман. Натянула на себя свитер, зажала тапочки под мышкой и босиком двинулась к двери. Осторожно отворила, прислушалась. Не услышав ни звука, пошла дальше. От мысли заглянуть на кухню, чтобы убедиться, что Кирилл там, отказалась – страшно! Если она увидит его, она не посмеет убежать. Лара выскользнула в прихожую. Снова прислушалась. Не услышав ничего подозрительного, на цыпочках подошла к двери. Протянула руку, нащупала круглую металлическую головку замка, осторожно нажала…

И вдруг вспыхнула ослепительно люстра под потолком. Свет был как удар. Лара закричала и оглянулась. Кирилл стоял на пороге, глядя на нее, как всегда, бесстрастно. Подошел, взял железными пальцами за шею. Сдавил. Лара вскрикнула и отшатнулась. Он, не выпуская ее, зашагал в спальню. Лара, обмершая от ужаса, семенила рядом на непослушных ногах. Никто из них не произнес ни слова. Он подвел ее к кровати, толкнул. Лара упала. Он стал расстегивать брюки. И тогда она закричала, отворачиваясь. Подогнула под себя колени и перекатилась на живот, пытаясь уползти. Кирилл схватил ее за плечо и развернул к себе. Сильно ударил в лицо мягкой горячей ладонью, опрокидывая на подушки, и произнес негромко: «Изуродую». Голос его был, как всегда, невыразителен, но было в нем что-то, что убеждало сильнее слов, что изуродует не задумываясь. Замучает, убьет…

Лара сжалась, почти теряя сознание, и затихла. Он рванул ее свитер, пояс джинсов. Отлетевшая заклепка звонко запрыгала по полу. От Кирилла пахло немытым телом. Он раздвинул ее бедра, намеренно причиняя боль. Не то вздохнул, не то всхлипнул утробно, погружаясь в ее плоть…

Это не со мной, думала Лара, отворачиваясь, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не может быть! Этого просто не может быть!

Ей казалось, что нечистое животное, дергаясь и рыча, пожирает ее…


…Рука ее ударилась о тумбочку. Боли Лара не почувствовала. Инстинктивно схватилась за край, затем нащупала продолговатый холодный предмет. Острый. Пальцы сжались в кулак. Лара подняла руку и ударила изо всех сил, на какие была способна, целясь в горло… Кажется, она снова закричала. Бесконечно долгий миг ничего не происходило – Кирилл замер. Лара сжалась, ожидая удара. Но удара не последовало. Кирилл внезапно отяжелел и стал заваливаться на бок. Он даже не вскрикнул, только хватал воздух широко раскрытым ртом. Из горла его вырывались слабые хрипящие звуки, голова с силой уперлась в Ларино плечо. Лара, всхлипнув, оттолкнула его голову. Помогая себе руками, выползла из-под неподвижного тела и соскочила с кровати. Метнулась к двери, на ходу кое-как застегивая джинсы. На пороге упала, больно ударившись бедром. Поднялась и понеслась в прихожую. Открыла входную дверь, боясь оглянуться, ожидая железной хватки. Со стоном облегчения выскочила на лестничную площадку. Спотыкаясь и ударяясь плечом в стену, помчалась вниз. Выскочила из подъезда и побежала по улице, не веря, что вырвалась. Не понимая, как ей это удалось, никак не связывая удар металлической шариковой ручкой Андрея, которую взяла с письменного стола, с обретенной внезапно свободой.

Она бежала босая по пустой улице, не имея ни малейшего представления, куда бежать. Не чувствуя холода, не чувствуя боли. Вокруг тянулись кварталы, непохожие на те, по которым она проходила днем. Какие-то склады, гаражи, заборы. Светились редкие уличные фонари. Увидев освещенное окно сторожевой будки, Лара затарабанила в дверь. Ей казалось, Кирилл нагоняет ее. «Пожалуйста! Помогите! – кричала Лара, колотя в дверь кулаками. – Пожалуйста!»

– Чего надо? – спросили настороженно из-за двери.

– Пустите! Меня ограбили! – Лара выкрикнула первое, что пришло в голову, и зарыдала.

Дверь открылась. Рука в ватнике втащила Лару внутрь и захлопнула дверь. Толстая сонная тетка, вытаращив глаза, смотрела на нее.

– Да кто ж тебя, девонька, так уходил! – Она всплеснула руками. – Господи, спаси и помилуй!

Лара стояла перед ней в разорванной одежде, с окровавленными босыми ногами. Только сейчас она поняла, что произошло, и стала медленно оседать на пол.

– Эй! – завопила тетка, обхватывая Лару за плечи. – Давай сюда! – Она приволокла ее в маленькую комнату со столом и лежанкой. Усадила на лежанку. Захлопотала с чайником. – Сейчас, сейчас! – приговаривала тетка. – Сейчас, девонька, горе-то какое… – Она налила в таз воды, раздела Лару, продолжая охать. – Давай помойся, легче станет. И чайку с настоечкой. Они тебе ничего не сломали? Били? Чисто звери!

– Нет, – пробормотала Лара. – Кажется, нет.

– А кровь… вот! Руки, и на лице…

Лара растерянно посмотрела на свои руки. Они были в крови. Кровь была и на футболке. Она перевела взгляд на женщину. Та смотрела, раскрыв рот, боясь своей догадки.

– Мойся! – приказала наконец, словно приняла решение. Поспешно сгребла одежду Лары, сунула в полиэтиленовый мешок. – Сейчас соберу что-нибудь надеть.

– У меня есть деньги, – заторопилась Лара. – Я заплачу́!

– Потом сочтемся.

– Я ни в чем не виновата… – Лара, словно умоляя о прощении, тянула к женщине окровавленные руки. – Он не выпускал меня, я хотела убежать, а он проснулся и… и… – она разрыдалась. – Три дня! Я не знаю, как это получилось…

– Мойся! – повторила тетка. – Бог тебе судья. Надо бы тебе уехать, чем раньше, тем лучше, пока не начали искать. Есть куда?

Лара кивнула. Стала умываться. Тетка шуршала в углу, рылась в низком шкафчике, доставала какие-то тряпки.

– Вот! – сказала, выпрямляясь. – Надевай! – Она положила рядом с Ларой старый свитер, выцветшие джинсы и туфли со сбитыми каблуками. – От Оли осталось, напарницы моей. Вышла замуж за клиента и уволилась. У нас тут платная стоянка.

Лара натянула на себя чужую одежду. Туфли были великоваты.

– Вот и ладно, – похвалила тетка. – В самый раз. А теперь чайку. А может, чего покрепче? Водки хочешь? И я с тобой за компанию. Все лучше, чем одной. А водка тебе будет в самый раз.

Тетка достала из-под лежанки початую бутылку водки, разлила в чашки. Подняла свою и сказала:

– За судьбу. До дна, разом, а то удачи не будет.

Услышав про удачу, Лара засмеялась и взяла чашку. Захлебываясь, проглотила водку. Горло продрало огнем. Она закашлялась. Тетка одобрительно похлопала по спине.

– Хорошо пошла! Закусывай! – Она пододвинула к Ларе тарелку с колбасой. – Бери хлебушек, колбаску. – Она оживилась, раскраснелась и стала наливать по новой. – За нас, грешных!

Они снова выпили. Лара жевала хлеб, не чувствуя вкуса, только чтобы не обидеть свою спасительницу. Хмель забрал ее сразу. Сознание стало ускользать, глаза закрылись, и Лара повалилась на лежанку…


…На другой день к вечеру Лара добралась домой. Дом стоял пустой, холодный и темный. Чувство вины кольнуло ее. Лина и Алька, если и ночевали здесь, то уже вернулись домой. Лина не признает подобной романтики, ее не хватило бы надолго. Лара достала ключ из-под циновки у порога, открыла дверь. Переступив порог, едва не зарыдала от облегчения.

Зажгла колонку. Долго стояла под душем. Яростно терла себя губкой, бормоча слова, которых не произносила никогда в жизни и не подозревала, что знает. «Сука рваная! Урод! Падла! – бормотала Лара, вскрикивая от боли, когда губка касалась синяков. – Недоносок! Чтоб ты сдох! Гадина! Дерьмо! Маньяк! Убийца! Гнида!»

За весь день она ни разу не присела – мыла полы в доме, пересаживала цветы, выкапывала клубни, убирала в саду и жгла листья. Физическая работа помогала не думать. И только вечером, валясь с ног от усталости, она вспомнила о фотографии. Достала из кармана чужих джинсов, положила на стол в круг света. Четверо детей. Мальчики и девочка.

Близнецы. Одинаковые. Неразличимые…

Лара вдруг накрыла фотографию дрожащей рукой и уставилась взглядом в никуда.

Неразличимые. Близнецы. Одинаковые.

Она замерла, пораженная своей догадкой. Недостающий кусочек в игре-головоломке встал на место, и проявилась картинка!

Ее обманули, и она с радостью обманулась! Отбросив недоумения и подозрения. Это же был другой человек! Неотличимый от того. Другой! Слепая! Как же она раньше не догадалась?

Неотличимый? Неправда, отличимый! Один был радостный, другой – жесткий и неулыбчивый. Тот – полный света, этот – как сжатая пружина. Мальчик и муж. И только такая дура, как она…

Откуда он узнал о ней? Тот, первый, рассказал? Зачем? И зачем он выдал себя за того? А потом бросил одну в пустой квартире? Что случилось с ним? А с тем, другим? А где… третий? На фотографии их трое…

Оглушенная, оскорбленная, недоумевающая, Лара просидела в кресле почти до рассвета, так ни до чего путного и не додумавшись. И только когда забрезжили за окном серые утренние сумерки, она сказала себе, что не хочет ничего знать. И не хочет их больше видеть. Обоих. Никогда в жизни!

Глава 12

Точки над «i»

Данилу разбудил тонкий неприятный звук. И в миг пробуждения, в кратчайший миг перехода из одного состояния в другое, ему приснился сон, будто он пилит здоровенной тупой пилой стеклянный брус. Пила вгрызается в стекло, извлекая леденящий душу пронзительный скрежет. Вжик! Вжик! Вжик!

Он проснулся окончательно, зашарил рукой по тумбочке в поисках часов. И в это время снова услышал резкий короткий удар камешка о стекло. Данило вздрогнул и замер, прислушиваясь. Потом поднялся и пошлепал к окну. За окном горел фонарь, слабо освещая улицу, нереальную, как театральные декорации. Улица была пуста. Он открыл окно, высунулся, готовый поверить, что ему показалось и звук был продолжением дурного сна. И в тот же миг увесистый камень просвистел мимо его уха и со стуком шлепнулся на пол около двери. Данило проворно отскочил внутрь комнаты, бормоча:

– Что за хрень! – И заметил, как от дерева внизу отделился человек, подошел ближе и замахал руками. Это был Карл.

– Карлуша! – чуть не заорал Данило, готовый зарыдать от облегчения, но что-то его удержало. Наверное, то, что Карл молчал. – Живой!

Карл продолжал молчать, делая пасы руками, и Данило ущипнул себя за ляжку, чтобы убедиться, что происходящее с ним не сон, а явь. С трудом удерживаясь от вопля, он смотрел на Карла, ничего не понимая, бормоча: «Что за чертовщина! Колдун проклятый! Чего он размахался? Совсем сдвинулся…»

Карл вдруг исчез. Только что был под деревом и вдруг пропал, как и не было. Данило перекрестился. У него мелькнула мысль, что это, возможно, был не живой Карл, а его астральное тело, которое пыталось передать ему какую-то информацию и последний привет. Мысль была пугающей, тем более что ни в какие астральные тела Данило, будучи материалистом, не верил.

Он отошел от окна, сел на кровать и вдруг вспомнил о камне, брошенном Карлом в окно. Свет он включить так и не решился. Ползая на четвереньках и матерясь, Данило наконец нащупал камень, завернутый в клочок бумаги. Развернул бумагу и с трудом прочитал: «Жду у клуба. Выходите немедленно. Без шума. К.».

Данило заметался по комнате, сшибая мебель. Карл жив! Под деревом был он сам, а не астральное тело. Он устыдился своей минутной слабости – материалист хренов! Потряс за плечо Сократа, спящего сном младенца. Принялся бросать в чемодан тренировочные штаны, бритву, зубную пасту. При этом он приговаривал: «Чертовщина какая-то! Тайны, понимаешь, развел! Фигней занимается! Совсем уже!»

– А яблоки брать? – спросил разбуженный Сократ, с трудом приходя в себя.

– Яблоки? – поразился Данило. – Какие, к черту, яблоки?

– Из сада. Антоновка.

Сюр продолжался. Теперь еще и яблоки.

– Давай побыстрее! – гаркнул он шепотом.

– Так брать или не брать?

– Бери! Быстрее!

– Что случилось? – наконец спросил Сократ.

– Не знаю! Готов? Пошли! Карлуша ждет.

Они на цыпочках вышли в коридор, спустились по лестнице. Из-за гостиничной стойки доносился храп, но никого не было видно. Данило, повозившись с замком, осторожно открыл дверь. Оказавшись на улице, он изо всех ног припустил к клубу. Сократ, груженный мешком с яблоками, тяжело бежал следом. Шаги их гулко раздавались в ночной тишине. Они были похожи на грабителей.

Машину Карла они заметили сразу. Вспыхнули и тотчас погасли фары. Карл выбрался им навстречу.

– Карлуша! – Данило бросился ему на шею. – Что случилось?

– Потом, Даня, потом. Садитесь. Ты – вперед.

– А где Алена?

– В машине. Быстрее. Нужно убраться до света.

Данило рванул заднюю дверь.

– Аленочка!

– Не ори! – строго сказал из темноты незнакомый женский голос. – Она спит.

Данило отвалил челюсть и повернулся к Карлу.

– Это моя сестра, – сказал Карл. – Садись же!

Обалдевший окончательно, Данило рухнул на сиденье рядом с Карлом. Машина рванулась вперед. Сократ пошуршал сзади, пристраиваясь поудобнее, и затих…

* * *

– Неужели ты ничего не помнишь? – допытывался Карл у Марго. – Совсем ничего? Ни меня, ни Павла, ни Учителя? И Сторожа тоже не помнишь? А Отца?

Марго отрицательно мотала головой. Они сидели на кухне Данилы. Была уже глубокая ночь. Из гостиной доносился храп хозяина. Спальню он уступил девочкам – Марго и Алене. Сам устроился на диване в гостиной. Рядом на раскладушке спал Сократ. Карл и Марго разговаривали на кухне.

– Знаешь, когда ты сказал «Мария», во мне что-то оборвалось… – в десятый раз повторила Марго. – Аж мороз по коже. А потом ты сказал, вот мы и встретились, Мария, и так посмотрел… А я сижу, дура дурой, думаю, ну, Сатана, фиг тебе, не выйдет! Не возьмешь своими подходами, не дамся! Хватаю тебя за руку и… А ты опять «Мария!» А мне плакать хочется… Смотрю, и уже вроде не уверена – похож страшно, а вроде что-то не то, не Сатана… Не чувствую, что Сатана!

– Но ты хоть вспомнила, что ты Мария? – спрашивает Карл.

Марго отрицательно покачала головой – не вспомнила.

– И никого не помнишь? – допытывается Карл.

– Нет. А ты… Откуда ты узнал о лесной школе?

– Случайно. От одного художника, он писал мой портрет. Его отец работал там. Мы называли его Учителем.

– И ты сразу все вспомнил?

– Не сразу. Меня тянуло туда, я думал, увижу, и что-то прояснится. Ну и поехал. И вспомнил! Это было как вспышка. Черно-белая! Увидел всех нас – тебя, Андрея, Павла, себя. Видел, как мы возились в песке. Ты нашла улитку, трогала ее прутиком. Видел, как мы спускались вниз по лестнице в какие-то подвалы, стараясь ступать бесшумно, зажимая рот руками, чтобы не рассмеяться. Там были клетки с белыми мышами и громадные мониторы. Ты хотела взять одну мышку себе, а Андрей сказал, нельзя. Ты чуть не заплакала… – Карл вздохнул и улыбнулся. – Помнишь?

И снова Марго покачала головой. Нет.

– Павел всегда дрался. А ты меня защищала. Ты бросалась на него, как львица. Неужели ничего не помнишь? Нам было тогда лет по пяти.

Марго качала головой.

– Учитель приказал забыть. Я тоже ничего не помнил. Что-то там у них произошло, и он увез нас. Он любил нас. Знаешь, я до сих пор чувствую его тепло, даже голос слышу – низкий такой, гудящий, неторопливый. Он читал нам книжки, все время возился с нами. Помню, как он застегивал мне курточку… А потом он увез нас и спрятал в тереме. Андрея с нами уже не было. Учитель пытался спасти нас, он попросту украл нас и вывез тайком. Я помню, как мы лежали на полу машины, накрытые одеялом, и Павел больно пихался, а ты пихала его в ответ и повторяла шепотом: «Тише, дурак!» Мы думали, это игра, и не понимали, что наша привычная жизнь заканчивается…

Они молчат. Карл погружен в воспоминания, переживая еще раз ту, последнюю поездку с Учителем. Марго кладет ладонь на его руку и говорит: «Я вспомню! Мы поедем туда, и я вспомню».

– Учитель приказал забыть, кто мы. Сидеть и ждать. И не вернулся. Сын его, художник, рассказал, что отца сбила машина. Я думаю, это могло быть как-то связано с нами. Не сомневаюсь, что нас искали. Учитель был к нам ближе всех, я уверен, что его стали подозревать в первую очередь. Нас не нашли. Мы просидели в тереме несколько дней. Павел ушел первым. Потом – ты. Я остался один. Я всегда был самым послушным и… трусливым. – Карл усмехнулся виновато, словно говоря: что есть, то есть. – Если бы не художник, я бы никогда ни о чем не вспомнил. – Он задумывается. – Но был еще момент… раньше, – говорит, словно вглядывается в тот день. – Я встретил Сторожа, совершенно случайно, в этом городе. Он тоже работал в лесной школе. Я узнал его, понял, что видел раньше. Хотел поговорить с ним, но не успел. Он умер. Я не верю в такие совпадения. Я думаю, его убил Павел.

– Павел? А как он там оказался?

– Павел. Не знаю как. Тоже загадка и странность. Мы оба оказались там одновременно. Я долго думал, случайность это или что-то другое… И после этого он меня уже не выпустил. Я чувствовал его присутствие везде, даже в снах. Не веришь? – спросил он, заметив ухмылку на лице Марго.

– Очень ты нежный, – заметила она, и легкое пренебрежение взрослого к ребенку прозвучало в голосе.

– А ты сама разве не испытала то же самое? – напомнил Карл.

– Нет. Я подставилась ему сама, по дурости. Моя приемная мать, Катерина, напророчила, что когда-нибудь я нарвусь на своего. Вот и нарвалась. Я была шустрая, как пацан. Сильная, дерзкая, нахальная. И дралась, и крала, что под руку подвернется. Колесила по всей стране. Мне нравилась вольная жизнь, как у цыган. Характер у меня такой, широкий. Любила, бросала. А потом нарвалась на Сатану. Он меня спас, а то бы убили запросто. Я ему была вроде как обязана, потому и согласилась… помочь. А теперь локти себе кусаю, каюсь, да поздно… Поздно. Жизнь он мне сломал, Карлуша. И ведь нашел меня! Находил снова и снова. Может, и правда чует. И я ударилась в бега. Никогда в жизни ни от кого не бегала, а тут рванула, как последняя… шавка. Так что я тебя не осуждаю. – Марго помолчала. Потом сказала: – Когда я увидела тебя в больнице, глазам своим не поверила. Сердце чуть не выскочило от радости, чуть умом не тронулась. Руки дрожат, колени подгибаются, повторяю, спасибо, Господи, спасибо, Господи! Только к вечеру оклемалась. Ну, думаю, все! Недаром сподобил Господь. Послал прямо в руки, нечаянно, негаданно. Значит, будет мой. Я знала, что ты придешь ночью. Нутром чувствовала, что придешь. Я знала каждый твой шаг. И что Алена тебе зачем-то понадобилась, тоже поняла. Думаю – действительно, Сатана, даже монаха нашего прельстил, на службу себе определил… А тут вон оно что оказалось. Брат оказался. Братья, Петр и Павел… – Она испытующе смотрит на Карла, все еще полная сомнений. – А где третий? Андрей?

– Думаю, Андрей погиб. Не знаю, как. Я думаю, потому Учитель и увез нас. Из-за Андрея. Когда меня нашли на улице, я назвался Андреем. Я все время рисовал ракету в клетке, и директор детдома, когда я уходил, отдал мне мои детские рисунки…

– Ракету в клетке?

– Я думал, это ракета. А это было арочное окно терема и оконная рама. Меня как током ударило – это же окно, а не ракета! Стоял и смотрел, в ушах шум, сердце колотится – вот оно! Знаю, видел! И стал вспоминать, как лавина тронулась… Вспомнил всех нас, как сидели на полу, рисовали, как остался один. Вы с Павлом ушли – сначала он, потом ты. Ночью была гроза, мне было страшно. Когда вспыхивала молния, рама становилась черной, а окно светлым – вот я и запомнил. Мне казалось, я на корабле, и корабль тонет, как в книжке, которую нам читал Учитель. Я помню, как плакал от страха. А утром тоже ушел. Не мог больше оставаться там один. Страшно было. Ты обещала вернуться, но не вернулась. Заблудилась или не захотела…

Вольно или невольно, в голосе его Марго почудился упрек.

– Не помню, – сказала она виновато. – Ничего не помню.

– Я помню Отца, – сказал Карл. – Помню, как мы ждали его с нетерпением, как лезли ему на колени. Ты была его любимицей. Помню, как Павел отталкивал меня, а ты отталкивала Павла…

– Что случилось с отцом?

– Не знаю.

– Как наша фамилия?

– Не знаю. Ничего не знаю.

– Ты не помнишь маму? Совсем?

– Не помню. Но ты знаешь… Мне почему-то кажется, что Отец не обязательно был нашим настоящим отцом…

– Что значит, не был настоящим отцом? Как это?

– У людей там не было имен. Были названия согласно функциям. Сторож, Учитель, была еще Хозяйка, которая кормила нас. И ни одного имени. Только клички. И Отец может не настоящий отец, а просто… роль. Если бы он был отцом, он бы рассказал о маме. И то, что мы никогда не выходили за пределы школы, и то, что она была в лесу, вдали от города, и других детей, похоже, там не было… И охраняли ее, как военную базу. Там и сейчас остались пропускные пункты и жестянки «вход запрещен». Зачем?

– Зачем? – повторила Марго.

– Не знаю. Никакими нашими паранормальными свойствами этого не объяснишь… Во всяком случае, я не могу.

– Что они с нами делали?

– Не знаю, Марго. Стараюсь не думать. Боюсь. Может, Павел что-то узнал. Он ведь тоже вышел на Сторожа, значит, была какая-то информация…

– Ты не пытался с ним встретиться?

– Он пытался встретиться со мной. Но… – Карл замолчал.

– Что? – спросила Марго, глядя на него в упор.

– Мне не хочется с ним встречаться.

– Почему?

– Он убил Сторожа и еще одного человека. Моими руками. Он поступил со мной так же подло, как и с тобой. Он оказался сильнее. Я думаю, он раньше нас понял, что мы такое… И я попросту сбежал. Я убедил себя, что он сильнее. Как в детстве…

– И что же мы такое, по-твоему?

– А ты разве сама не чувствуешь? Ты же другая. Паранормальные свойства, ты умеешь видеть то, чего не видят остальные. Ты можешь внушить, что захочешь. Ты стала ведьмой и гадалкой… Но я ведь не знаю всего. Я почти ничего не знаю о лесной школе. Я не помню других детей. Возможно, нас там было только четверо. Можешь себе представить, целая школа для четверых ребятишек? Значит, была какая-то причина. Цель была. Неужели мы настолько другие?

Марго пожала плечами и не ответила. Потом сказала:

– Я бы хотела побывать там.

– Я отвезу тебя. А… как ты встретилась с Павлом?

– Случайно. Он спас меня, я же рассказывала. Он погубил ребенка, а я ему помогла по неведению и жадности, по дурости. Из-за денег. Когда я увидела тебя в больнице…

– А куда бы ты дела труп? – Карл с любопытством смотрел на Марго.

– Закопала бы в подвале. – Она сказала это так мрачно и решительно, что Карл поежился. – Тебе повезло, что я вытащила кляп, – Марго хмыкнула. – Жаль, конечно… Ты не поверишь, как я его ждала! Сначала побежала, испугалась, а потом решила, или он, или я. Если бы ты только знал, как я его ждала! Любимых так не ждут, как я ждала Сатану! – В ее голосе звучала страсть, кулаки сжались. Карл снова поежился.

– А если бы он не появился?

– Стала бы искать сама. Засиделась я в этой дыре. Поверь мне, я его найду. Рано или поздно. Нам двоим не жить.

– Как к вам попала Алена?

– Вены резала, слышала голоса. Ты думаешь, это он?

– Думаю, он. Он устроил на меня настоящую охоту. Я все время чувствовал, что он рядом. Я ему нужен. – Карл помолчал. Потом пошутил: – Засаду устроил Павел, а попал я в руки к тебе. Даже не знаю, что лучше… – Шутка получилась неудачной, и оба почувствовали это.

– Зачем ты ему нужен?

– Не знаю. Может, просто из-за любопытства. Все-таки семья, брат. Больше никого нет. Если бы он пришел поговорить как человек… Вместо этого он убил Сторожа. А потом заставил убить меня. Понимаешь, он как будто показывал, кто главный. Тыкал меня носом как щенка. Как и тогда, когда мы были маленькими. Ты его всегда била… Жаль, что ты ничего не помнишь. – Карл замолчал. Молчала и Марго, задумавшись. – А вообще странно, что мы все пересеклись. Нас словно магнитом тянет друг к другу…

– Хотелось бы верить… – пробормотала Марго.

– Павел знает, где искать Данилу. Чем раньше мы отсюда исчезнем, тем лучше. День, от силы два… Здесь оставаться опасно.

– Опять в бега? – насмешливо спросила Марго. – Предлагаю дождаться его здесь. Не забывай, Карлуша, нас теперь двое. Мужик ты или не мужик? И мальчики – Даня и Сократ! Армия. Да мы его! – Она выразительно сжала крупный смуглый кулак. – Как в детстве! Лишь бы появился. Кстати, почему ты вдруг Карл? Я буду называть тебя Петром. Не против?

– Не против. – Он пожал плечами.

Глава 13

Точки над «i»

(Заключение)

Карл Мессир звонил Диве сначала на мобильный телефон, потом домой. Механический голос оператора предлагал проверить номер через справочную службу. Дома трубку и вовсе не снимали. Он проехал мимо своего дома, взглянул на окна своей квартиры. Подумал, что ее могли конфисковать за неуплату, сейчас с этим вроде строго… Данило предложил продать квартиру, зачем добру пропадать. Если еще не свистнули – охотников много, а квартира по теперешним временам целое состояние.

Деньги нужны, конечно… даже Алену лечить, но так сразу квартиру не продашь. Мысль попросить у Дивы пришла Карлу в голову по дороге домой. Сначала он ее отбросил, но по мере приближения к родному городу мысль обретала плоть. В крайнем случае, он напишет ей доверенность на квартиру. В конце концов, он решил действовать по обстоятельствам. Он встретится с Дивой… а там посмотрим.

Его волновала предстоящая встреча с Дивой. Он объяснит ей… что не мог выдержать и сбежал. Не хотел подвергать ее опасности, боялся передумать и потому ничего не сказал… Карлу было не по себе. Он вспомнил, как Дива таскала его по экстрасенсам и психиатрам, как она сходила с ума от беспокойства, а он, неблагодарная скотина, сбежал. А ведь она могла подумать, что его убили! Эта мысль пришла ему в голову впервые, и Карл, уже в который раз, скорчился от стыда. А теперь он собирается просить у нее деньги! Он представил себе, как Дива металась по городу в поисках его, Карла… Нет, тогда еще Андрея Калмыкова, своего любимого. Сходила с ума от беспокойства, обзванивала знакомых, наверное, заявила в полицию и взломала дверь его квартиры, думая, что он может быть еще там… А он в это время петлял, как заяц, радуясь обретенной свободе. Он даже не вспоминал о ней! Что случилось со мной, думал Карл в отчаянии. Как я мог? Неужели человека можно превратить в ничто? В слабое, дрожащее, пустое ничто? Неужели его можно превратить в убийцу и насильника? Лишить разума и воли?

Ему пришло в голову съездить на дачу, где они бывали так часто когда-то. Он оставил машину за пару улиц от дома Дивы, пошел пешком, сам не зная, зачем нужны такие меры предосторожности. Накануне выпал первый снег, прикрыл опавшие листья. В воздухе резко пахло сыростью и тленом. Было очень тихо. Карл скользил по мокрой дороге, хватаясь за кусты и заборы. В окнах дачи горел свет, несмотря на то что было еще светло. Карл почувствовал, как у него отлегло от сердца. Он поднялся на знакомое крыльцо. Постучал. Дверь распахнулась сразу же, словно его ждали. На пороге появилась смеющаяся незнакомая женщина, схватила Карла за руку и закричала:

– Новый гость! – С ней вместе вырвались из дома громкая музыка, смех, крики.

– Я не гость… – пробормотал он, захваченный врасплох, отступая. – Мне нужна Дива… Диана, это ее дача…

– Так она же… – Женщина оглянулась, проворно захлопнула дверь. – У нас тут день рождения, у подруги… – И вдруг зашептала: – А Диана… вы ничего не знаете? Она же умерла, говорили, вроде как сама себя… Давно уже, года три. Тут у нас всякое говорили, никто ничего толком не знает. Вроде как с любовником поссорилась… – Женщина осеклась, закрыла рот рукой и смотрела на него с нескрываемым любопытством. Она была изрядно пьяна. – А подруга моя и купила… недорого просили, повезло. Сейчас знаете какие цены. А вы ей кто будете?

Карл смотрел на женщину, не понимая, не веря. Дивы нет? Дива умерла? Он прислонился к перилам, закрыл глаза, пережидая приступ тошноты.

– Вам плохо? – спросила женщина. – Может, зайдете?

– Спасибо. А… где она?

– А тут недалеко, на нашем погосте. В соседнем селе. Знаете, сейчас мода пошла у городских, хоронят на сельском погосте…


…Карл шел вдоль ряда могил, с трудом представляя себе, где искать Диву, не веря, что она умерла. Хотел убедиться, что ее здесь нет. Что женщина ошиблась, что произошла чудовищная ошибка. Он скользил на раскисшем снегу, проваливался в какие-то ямы. С трудом читал имена и даты. Три года назад…

День давно перевалил за свою середину. Ощутимо вечерело. На кладбище было пусто и печально, но печально без надрыва – скорее задумчиво печально. Снег покрывал линялые бумажные венки на свежих могилах, из голубых и розовых цветов. Негромко шелестели жесткие черные ленты, хотя ветра не было.

Он нашел наконец могилу Дивы. Черный скромный обелиск, выбитые в камне буквы. Имя и две даты – рождения и смерти. Цветов не было. Вокруг стояла сухая трава, а может, засохшие летние цветы. Похоже, здесь нечасто бывали. Карл положил руки на ограду, ему казалось, он сейчас упадет. Невозможно было поверить, что Дива здесь… Дива, полная света, радости, жизни… Прекрасная, ослепительная Дива… Карл почувствовал жжение в глазах.

Он не услышал шагов за спиной и вздрогнул, когда кто-то рядом произнес:

– Замечательная была женщина…

Карл резко обернулся. Рядом стоял человек, которого он видел впервые. Но тем не менее он был знаком Карлу. Это был Павел.


…Они стояли друг против друга. Высокие, смуглые, темноволосые и темноглазые. Неотличимые. Разные. Карл, с длинными волосами, собранными в узел на макушке, был похож на сикха и немного на бродягу – кожаная куртка, черный свитер с высоким воротом, серебряная серьга в ухе. Андрей, с аккуратной прической, в дорогом кашемировом пальто до пят, смотрелся денежным мешком. Более разных людей было трудно себе вообразить. И тем не менее они были неотличимы. Светлая родинка на мочке уха у обоих была слева. Правая бровь выше левой что у одного, что у другого. Неровная улыбка, ямочка на подбородке, манера щурить глаза, задумываясь, смотреть, наклонив голову, на собеседника, словно вслушиваясь в его мысли… Голос, широкий разворот плеч, длинные пальцы – все было одинаково.

Одна лишь разница была, незначительная и незаметная – крошечное пятнышко, крошечный кусочек тела без пигмента – у одного над правым ухом, у другого в ямке между ключиц…


…Они стояли у могилы Дивы. Темнело. Ни одного огня не было вокруг, ни одного фонаря. За кладбищем черной стеной стоял лес. Розовые и голубые бумажные цветы в сумерках потеряли краски и стали серыми. И вдруг неожиданно повалил размашистый снег – крупные, тяжелые хлопья. Андрей поднял воротник пальто, кивнул и сказал:

– Здравствуй, Петр. Вот и встретились…

– Что тебе нужно? – враждебно спросил Карл.

– Поговорить нужно. Мы же не чужие. – Он положил руку Карлу на плечо, и тот резким движением стряхнул ее.

– А если я скажу нет, ты убьешь меня?

– Нет. – Андрей рассмеялся. – Не убью. Неужели ты не хочешь знать, кто мы? Не интересно?

– Откуда ты знаешь?

– Длинная история. Но могу рассказать, если хочешь. От тебя никаких тайн. Пойдем, посидим где-нибудь…


– Откуда ты знал Диву? – спросил Карл, когда они уже сидели в пустом маленьком бедном кафе.

– Искал тебя. Думал, она знает, куда ты пропал. Она приняла меня за тебя. Обрадовалась. А мне было интересно, неужели не догадается? Я не мог поверить, что мы до такой степени… идентичны.

– Ты…

– Да! Шикарная женщина!

Карл рванулся. Павел перехватил его руку, занесенную для удара. Сказал:

– Какие счеты между своими. А чем ты лучше? Ты как с ней поступил? Она любила тебя…

Карл сник. Павел смотрел с усмешкой.

…Дива, увидев его, обрадовалась, бросилась навстречу. Сначала он хотел объяснить, кто он. Потом передумал, ему было интересно… Почти два дня на даче они не отрывались друг от друга… Такой женщины у него еще не было. А потом она увидела шрам у него на боку – последствия неудачного падения в детстве, и лицо у нее стало такое… застывшее. Он с улыбкой наблюдал за ней. Она на миг прикрыла глаза и сразу же взглянула на него в упор…

…Они лежали обнаженные, она даже не попыталась прикрыться. В ее глазах было презрение. Он протянул к ней руку, погладил по щеке. Она вдруг вцепилась в его руку зубами. Он вскрикнул и ударил ее. Она царапалась, как дикая кошка. Он, озверев от боли, бил ее наотмашь. Она ни разу не закричала…

– Ты убил ее!

– Зачем мне было убивать ее? Нет, разумеется. Когда я уходил, она была жива. – Он помолчал, глядя в стол. Потом сказал: – Ее убил ты, а не я. Если бы ты не бегал, как последняя…

– Ты знаешь, почему я бегал!

– И почему же? – Андрей, казалось, издевался. Не смог удержаться.

– Ты заставил меня убить человека!

– Я и сам не ожидал! Я ведь тогда ничего еще не знал. Я не думал, что так получится, честно! – Голос у него был покаянный.

– А Сторожа зачем убил?

– Не знаю. – Павел смотрел виновато, и было непонятно, искренен он или играет по привычке. – Испугался, наверное. Он много чего рассказал, и я хотел только одного – чтобы об этом никто больше не узнал. Он был опасен.

– Это ты был там на скамейке?

– Я. Хотел посмотреть на тебя.

– Что он тебе рассказал?

– О лесной школе и четырех выродках. Он говорил, твари, нелюди. И я вспомнил его. Я вспомнил Учителя, Отца… Нас вспомнил. Андрея, тебя, Марию…

– Что ты знаешь о нас?

Павел раскрыл портфель, достал оттуда толстую синюю папку, положил на стол перед Карлом:

– Вот!

– Что это?

– Проект «Авенир».

– Что такое «авенир»?

– В переводе с французского «будущее». Название придумал Отец, его жена была француженкой.

Карл взял папку, подержал на весу. Так и не решившись раскрыть, положил обратно.

– Это ключ, – сказал Павел. – Без этого все остальное бессмысленно.

– А где остальное?

– В архиве. Десятки томов с описаниями опытов, графики, формулы, фотографии. Это – главное.

– Откуда?

– Кое-что… взял у одного человека, кое-что купил. Наше время хорошо тем, что все покупается и продается.

– Отец… Он действительно был нашим отцом?

– Нет.

– Кто наш отец?

Павел пожал плечами:

– Не было отца. И матери тоже не было. Никого не было. А тот, кого мы называли Отцом, был руководителем проекта. И донором.

– Донором?

– Донором генетического материала. Он начал проект еще в пятидесятых. А в начале семидесятых, почти через двадцать лет, был получен первый результат. И мы оказались впереди планеты всей. Первыми создали детей из пробирки. В количестве одиннадцати штук. Семеро первых умерли. Мы, четверо, выжили. Андрей, ты, я, Мария. Мы были последними. Опыта уже было побольше, технологии совершеннее. Кстати, мы родились девятого мая. Наверное, и обязательства были взяты выдать перспективный материал ко Дню Победы.

– Ты хочешь сказать… – Карл запнулся. Он не знал, как отнестись к услышанному. Он пристально смотрел на Павла, допуская, что тот его дурачит с какой-то одному ему понятной целью.

– Мы – клоны, Петр. Вроде овечки Долли. Самые первые. Сторож был прав, назвав нас выродками. Он почти ничего не знал и не хотел знать, считая: чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Но в принципе не ошибся. Он чувствовал, что мы другие. Нелюди. Он говорил, что боялся нас, не мог выдержать нашего взгляда. И та славная женщина, что кормила нас, Хозяйка, тоже боялась. Потому школу и прятали в лесу, и других детей там не было. Режимный объект, сказал Сторож.

– Я был там, – сказал Карл неожиданно для себя.

– И что?

– Ничего. Лес. Пустота. Бетонные коробки. Я был даже в нашей классной комнате…

– Инкубатор для сверхчеловеков!

– Не верится… А ты уверен? Это даже сейчас невозможно. А почти тридцать лет назад…

– Здесь доказательства. – Павел похлопал ладонью по папке. – Они это сделали.

– А… что случилось потом?

– Умер Андрей. Сторож сказал, опыты ставили, как на зверях, вот сердце и не выдержало. А другой человек, который тоже там работал, сказал, погорячились, результатов хотелось, рапортовать хотелось… Потом умер руководитель проекта, Отец, тоже сердце не выдержало. И Учитель увез нас, боялся, что без Отца нам не выжить. Я допускаю, что Отец относился к нам как к своим детям. А другие бы нас не пощадили, для них мы не были людьми. Спустя несколько дней Учитель погиб в автокатастрофе. Тоже неспроста, я думаю. Помогли ему… обрести вечный покой, слишком много знал. И я даже знаю, кто помог. Ну а мы… Мы разбрелись по миру, забыв по приказу Учителя, кто мы есть.

– Мы близнецы?

– Ну, как тебе сказать… Ты вообще что-нибудь знаешь о клонах?

Карл пожал плечами:

– Никогда не интересовался. Что-то попадалось случайно…

– Мы близнецы донора, Отца. Идентичные его копии во всем, кроме отпечатков пальцев. – Он засмеялся. – Оказывается, природа относится к ним очень серьезно, и нет двух одинаковых. Мы созданы из клетки Отца, по его образу и подобию… Десять мальчиков и одна девочка – Мария, что, как я понимаю, было неожиданностью для них самих. Они не знали, каким образом получилась девочка. Тут всякие гипотезы о том, почему это оказалось возможным… – Он постучал пальцем по папке. – Отец любил ее больше, чем нас, если помнишь… Наверное, она казалась ему уникальным подарком природы, тем более что своих детей у него не было.

Они помолчали. Карл задумчиво помешивал ложечкой свой кофе.

– Ты ее… не встречал? – небрежно спросил Павел.

– Нет. Что значит «донор»?

– Каждая человеческая клетка, как оказалось, способна к самовоспроизводству. Не нужно ничего – ни семьи, ни родителей, ни таинства зачатия. Только лаборатория и донор, чья клетка используется. Мы – дети из пробирки, без роду и племени. Выродки.

Он выразительно смотрел на Карла. Карл пожал плечами. Он и сам не знал, почему сказанное Павлом задело его так мало. Что-то подобное он предполагал…

– Помнишь, какие были дискуссии еще недавно, можно ли использовать нас в качестве доноров здоровых органов для трансплантации? – продолжал Павел. – С какой радостью и облегчением цивилизованное человечество согласилось, что можно! Потому как без души, не люди! Церковь, правда, осудила, но мягко, без фанатизма. Да еще ЮНЕСКО приняло «Всеобщую декларацию о геноме», где тоже мягко указала, что клонирование человека противоречит «человеческому достоинству» и законам. В жизни, как ты знаешь, есть масса того, что противоречит человеческому достоинству. Одним противоречием больше, одним меньше… И потом, чьему достоинству – их или нашему? – Он замолчал, давая Карлу возможность ответить. Тот возможностью не воспользовался. – Их, конечно. У нас изначально не может быть человеческого достоинства потому, что мы не люди. Мы нелюдь, и человеческого достоинства у нас нет. К счастью, органы для трансплантации, как оказалось, можно выращивать целенаправленно, законченная особь для этого не нужна. А кроме того…

– Подожди! – перебил его Карл. – Я думаю…

– Ты думаешь? – резко спросил Павел. – Что ты можешь знать об этом? Тебе только попадалось что-то, а я прочитал все, что пишут. Это сейчас дебаты, а тогда, тридцать лет назад, если и писали, то только в научной фантастике… А сейчас и Международный комитет по биоэтике создали, тоже с подачи ЮНЕСКО, с целью контроля, а только что толку. Научный мир подыхает от любопытства и желания «зачать» в лаборатории человека будущего, нового Авенира. Исследования ведутся подпольно, и никакие запреты их не остановят. И вопли церкви об уникальности человеческой жизни и таинстве зачатия, которое от Бога, тоже никого не остановят. Богатые и знаменитые подкидывают деньги, скоро пойдет мода на личных клонов… Джинн вырвался из бутылки. – Павел поднял руку, предостерегая Карла, который открыл рот, собираясь спросить о чем-то. Был он возбужден, глаза недобро горели. – Человек существо злолюбопытное и жадное! Оно и оружие придумывает, чтобы угробить побольше и сразу. Уже в семи странах умеют клонировать животных, а может, и человека, да только молчат. Овечки, козы, коровы и человек. Впрочем, не человек! Нет! – воскликнул он. – У клона ведь нет души. А если даже и будет принят закон о защите чести и достоинства клона, то соблюдать его никто не собирается. Мы всегда будем существами второго сорта. Всегда вне закона. Ты можешь себе представить, что будет, когда таких, как мы, станет много? Какие начнутся крики о том, что мы занимаем место под солнцем, лишаем их работы, должны знать свое место и быть довольны тем, что дают, потому что мы не люди! Какие запылают костры, какие начнутся погромы! Всякое быдло, зачатое мужчиной и женщиной по глупости или пьяни, убогое, злое, глупое, будет чувствовать свое превосходство, потому что оно – человек, имеет душу и право, а ты – нет, и души и права не имеешь! Ты, который умнее, красивее, лучше! Потому что ты не человек, а бездушный… гомункулус!

Павел почти кричал. Карл стер капельку его слюны со щеки. Две девушки за столиком в углу не сводили с них взгляда. Буфетчица беспокойно поглядывала, прикидывая, дойдет ли до драки. И спиртного не заказывали, только кофе. Не иначе с собой принесли, думала буфетчица.

Карл слушал, не пытаясь прервать.

– Процесс не остановить, ученым хочется поиграть в Бога. Конвейер клонов, тысячи клонов! Рабы-клоны будут работать в урановых шахтах и воевать, на них будут ставить опыты, потому что они не люди. А на ярмарках будут показывать выведенных на заказ клонов-уродов, генетически модифицированных, с генами растений и животных… Потому что у них нет души. А у серийного убийцы, наси