Book: Пепел сердца



Пепел сердца

Инна Бачинская

Пепел сердца

© Бачинская И.Ю., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Прощальные стихи

На веере хотел я написать —

В руке сломался он.

Басе (1644–1694)

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

Человек за письменным столом некоторое время с недоумением рассматривал конверт из плотной бумаги. Обратный адрес был неразборчивым, подпись – незнакомой. Пожав плечами, он разрезал костяным ножичком конверт и достал цветную фотографию. С изумлением узнал на фотографии свою жену с мужчиной! Мужчина стоял вполоборота к зрителю, обнимал женщину за плечи… Они целовались! Ее рука – на щеке мужчины… была у его жены такая манера – при поцелуе гладить по щеке… оказывается, не только мужа.

– Ужин на столе! – услышал он голос жены, появившейся на пороге.

Он вздрогнул и повернулся к ней. Шагнул из-за стола, тыча ей в лицо фотографию. Она вскрикнула и отступила, и тогда он с остервенением ударил ее. Рука у него была тяжелая. Она закричала и отшатнулась.

– Что это? – рявкнул он.

Она смотрела с ужасом, размазывая по лицу кровь.

– Что это, я спрашиваю? Ты… дрянь! Сука! Мужика завела? Убью!

Войдя в раж, он выплевывал страшные ругательства и бил наотмашь. Она закрывалась руками и пыталась увернуться…

Глава 1

Встреча

Забыть ли старую любовь

И не грустить о ней?

Забыть ли старую любовь

И дружбу прежних дней?

Р. Бернс. Забыть ли старую любовь…

В «Белой сове» хороший кофе. Федор Алексеев заскакивает сюда по пути в университет. Сейчас лето, занятий нет, спешить некуда. Турки говорят, кофе должен быть сладкий, как любовь, и крепкий, как дружба. И еще чуть-чуть сливок. А потом запить водой, и тогда долго еще будет сохраняться во рту божественный вкус.

Народу в городе мало, все разъехались. «Сова» почти пуста. Хотя заведение славится больше как ночной клуб с классной программой, а днем сюда заскакивают в основном белые воротнички из окрестных офисов. Здесь прохладно – работает кондиционер, на потолке неторопливо кружит лопастями громадный вентилятор, и уютно мигает над стойкой бара телевизор с выключенным звуком.

Федор отпивает кофе и правит статью «О толерантности и кросс-культурных связях в ХХI веке с позиций философской науки». О толерантности хорошо поговорить с друзьями – Савелием Зотовым и капитаном Колей Астаховым. С первым проще, со вторым сложнее, так как капитан считает тему розовыми соплями. Соблюдайте закон, говорит капитан, и будет вам толерантность. С маленькой поправочкой: не толерантность, а справедливость. Толерантность – это когда тебе гадят на голову, а ты уговариваешь себя потерпеть, потому что у него было трудное детство.

Савелий Зотов, старинный друг Федора, как было уже упомянуто, трудится главным редактором отдела «дамской» литературы местного издательства «Арт нуво», по убеждениям он гуманист, а по характеру просто добрый человек. У него прекрасная жена и двое детей, Настенька и Герман.

Капитан Астахов же, бывший коллега Федора… А что такое капитан Астахов? Бытие определяет сознание, сказали когда-то умные люди. Капитан занят погонями, перестрелками, засадами и убийствами, он всякого навидался. Откуда тут взяться толерантности? Кроме того, он воспитывает гражданскую жену Ирочку, легкомысленную модельку, с позволения сказать, из мастерской кутюрье Рощенко, Рощик для своих, которая далеко не подарок. Взять недавний случай! Любимая рубашка капитана… вспоминать не хочется! И главное, всегда одно и то же. Капитан уже и зарок себе давал, что его рубашки для Ирочки табу, но, когда она говорит, да ладно, Коля, давай я поглажу, он тает и снова подставляется. Почему «с позволения сказать»? Потому что Ирочка никакая не моделька, ей бы росточку добавить, сокрушается Рощик и при этом очень ее хвалит, говорит, без нашей Ирины как без рук. Старший, куда пошлют, называет статус Ирочки капитан, а еще пришей кобыле хвост! Он много чего говорит в том же духе, к счастью, Ирочка пропускает его словеса мимо ушей и не зацикливается – идеальные супружеские отношения, можно сказать. И никаких обид.

Федор Алексеев когда-то был оперативником, коллегой капитана Астахова, в настоящее время он преподаватель философии местного педагогического университета. Резко поменял род занятий и жизненный уклад, сбросил военный мундир и облачился в академическую тогу, так сказать, и до сих пор не уверен, что поступил правильно. Другими словами, он испытывает что-то вроде фантомных болей, скучает по оперативной работе и раздумывает, а не открыть ли свое собственное частное агентство. Савелий Зотов готов помочь финансово: «Ты только скажи, Федя!» Ладно, обещает Федор, я подумаю. Философия ему тоже нравится, по складу темперамента он мыслитель и аналитик. Студенты его любят, коллеги уважают. О нем в бурситете ходят легенды, все знают, что ни одно резонансное дело в городе не распутывается без Философа. Философ, как вы уже поняли, кличка Федора, придуманная студентами. Ребятишки взапуски обезьянничают, копируя манеру Федора расхаживать по аудитории, иронически подняв бровь, ожидая ответа на каверзный вопрос; а еще все обзавелись длинными черно-зелеными клетчатыми шарфами, длинными белыми плащами, а самые смелые замахнулись даже на шляпу с полями, из-за которой Федора можно узнать в любую погоду на любом расстоянии. Иногда Федор является на урок в черных очках, потом, забывшись, нечаянно снимает их, и все видят сочный синяк у него под глазом. Стон восхищения пролетает по аудитории – это значит, что Философ подрался с ооп – особо опасным преступником, и тогда вся группа в знак солидарности тоже надевает черные очки. Представляете себе – вся аудитория в черных очках! Прямо тебе школа разведчиков или какое-нибудь шпионское гнездо.

Федор не женат и не собирается пока, хотя подруги у него случаются. Но как ни пытается поднаторевший в допросах свидетелей капитан выспросить его насчет «бабс», Федор умело уходит от ответов… не нужно забывать, что они бывшие коллеги и силы их примерно равны. Я не обсуждаю своих отношений с женщинами, высокомерно говорит Федор. Недаром его друг художник Щанский, не дурак выпить и подраться, называет его поручиком Алексеевым. Мой друг, поручик Алексеев, говорит Виталя Щанский при случае и выдает очередную байку из похождений бравого поручика, не имеющую ничего общего с реальностью, благо фантазия у него бурная, как и положено всякому человеку искусства.

Он сидел в «Белой сове», пил кофе, черкал в листках, задумывался, уставившись на пустой подиум. Он не заметил, как к его столику подошла женщина. Он очнулся, когда она опустилась на стул напротив, и только тогда поднял на нее глаза. Незнакомая, хорошо одетая молодая женщина с короткими темными волосами. Долгую минуту они смотрели друг на дружку, Федор в некотором замешательстве, женщина – с улыбкой.

– Федя, ты не узнаешь меня? – спросила она.

– Ния? – произнес он неуверенно, вглядываясь в нее. – Неужели? Откуда? На каникулы?

Она рассмеялась.

– Оттуда! Насовсем. – Она смотрела прямо ему в глаза. Не столько смотрела, сколько рассматривала, по-прежнему с улыбкой. – А ты не изменился, только седина появилась, – сказала наконец. – Но так даже красиво. По-прежнему в полиции?

– Стареем, седеем. А ты изменилась, стала еще… лучше. Уже не в полиции, преподаю в университете.

– Преподаешь? Право?

– Нет, философию.

– Философию? – она рассмеялась. – С чего это тебя потянуло на философию? Разве сейчас философия в моде? Трудно представить себе, что современную молодежь может интересовать философия… она вроде мертвых языков. Сейчас в ходу технологии.

– Представь себе, случаются чудаки.

– Те, у которых по математике неуд? – поддразнила она.

Он тоже рассмеялся.

– В основном. Откуда ты взялась?


…Они встречались когда-то… когда же? Пятнадцать лет назад! Он был студентом юридического, она поступала туда же; они столкнулись лбами в вестибюле… Да, да, столкнулись буквально и буквально лбами. Она вскрикнула, уронила книжки и тетрадки, и оба ползали, подбирая их по всему вестибюлю.

Он хотел сказать что-то вроде: «И куда это тебя несет?» или «Мадам, и часто это с вами?» или еще что-нибудь такое же легкое и ироничное, определив с высоты студента старшего курса малявку-абитуриентку. Но они встретились глазами, и вся легкость и ирония мигом испарились. Глаза у нее были… если призвать на помощь поэзию, то цвет их был цветом вечернего луга, зеленовато-серый, а если не призывать, то цвет их был цветом зеленовато-коричневой ржавой стоячей воды в опасной лесной топи, куда лучше не соваться, а то мигом увязнешь и тогда пиши пропало… пропал. В них была магия и тайна. Он засмотрелся и увяз. Очнувшись, помог ей подняться. Она разбила коленку, и он повел ее в медпункт, где обрадовавшаяся скучающая медсестра тетя Нюся налила на ранку перекиси. А он дул, чтобы не больно. Тетя Нюся, толстая, одышливая, окинула их объединяющим взглядом и подмигнула Федору.

– Как тебя зовут? – Тетя Нюся вытащила из стола толстую тетрадь и взяла ручку.

– Агния.

– А фамилия?

– Шульга.

– Адрес? – Тетя Нюся снова подмигнула Федору – не теряйся, мол, парень..

Он не растерялся. Он никогда не терялся и всегда знал, что сказать и что сделать. Добавьте сюда внешность – теплые карие глаза, темные волосы, приятная улыбка и фигура атлета. Кто бы устоял? У него не было постоянной подруги, так, случайные отношения, никуда не ведущие. И тут вдруг случилась Агния. Ния с глазами цвета болотного омута…

Он проводил ее домой. Они стали встречаться. Федор был не из тех, кто с ходу принимает решения, он обдумывает проблему со всех сторон, взвешивает, задает себе вопрос, что будет, если, и только тогда начинает действовать. Два его однокурсника женились, Федор счел их поступок неразумным, поспешным и нерациональным. Ему это не грозило, у него были планы на будущее, и он собирался карабкаться наверх налегке. У него были трезвая голова и аналитический ум, и он знал, чего хочет от жизни. Но человек предполагает, а бог располагает, говорят умные люди. Федор влюбился. Они встречались два года, и как-то так само собой получилось, что будущее у них было одно на двоих. Никто из них не заговаривал ни о чем таком, но оба знали, что они вместе навсегда. Как оказалось впоследствии, это казалось одному Федору. Девчонки из его группы, например, были уверены, что Агния использует Федора, так как сама не тянет учебу по причине интеллектуальной заторможенности.

Он называл ее Ния… Как из научной фантастики, смеялась она. Она вообще смеялась охотно и часто, а он любовался. Она была радостной, шумной и легкомысленной, и ловить в юридическом ей было нечего. Оба это понимали. Федор был блестящим студентом, она же – посредственной студенткой. Профессор права Аркадий Семенович Ландау, руководитель дипломной Федора, поделился как-то с коллегой, что не понимает, как такой блестящий молодой человек, как Алексеев, мог… гм… подружиться с такой посредственностью, как эта… Шульга! Подобные женщины, изрек профессор, подняв в назидание указательный палец, называются роковыми и губят мужчин. Возьмите древнюю историю, сказал профессор, сколько прекрасных героев пало жертвами их козней и коварства! Далила и Самсон с отрезанными волосами, еще… Профессор пожевал губами. Еще Юдифь… та вообще отрезала любовнику голову. Правда, он был нехороший человек и заслужил. Кстати, оживился профессор, интереснейший историко-юридический казус: а имела ли место отрезанная голова? Или это аллегория, так сказать? Неясно. То ли быль, то ли легенда. Профессор задумался.

Федор действительно вел подругу через тернии учебы, натаскивая к семинарам, готовя курсовые, составляя списки книг, и прекрасно понимал при этом, что все напрасный труд. Это было не ее, хоть ты тресни! Она неплохо пела, танцевала в студенческом ансамбле, любила шумные развлечения и вечеринки. Агни, называл ее Федор. Индийский бог огня и домашнего очага. И если первое было верно, то второе под большим вопросом. Огонь. Только сунься, полыхнет и сожжет. Зачем она пошла на юридический, было загадкой до тех пор, пока Федор не узнал, что их декан приятель ее отца: сауна, дружба семьями, совместные праздники и выезды на природу.

Он прекрасно помнил тот день, когда она не пришла на занятия и не позвонила. На его звонки не отвечала. Она попросту исчезла. Он помчался к ней домой. Бабушка Нила Андреевна, привечавшая Федора, как будто смутилась. Пригласила войти, усадила за стол, порывалась бежать на кухню и кормить. Где Ния, спросил он. Что случилось? Агния уехала, сказала бабушка. Насовсем. Вчера. Разве она тебе не сказала? «Не сказала? Что?» – сумел выговорить он, огорошенный и недоумевающий. Агния выходит замуж за старого знакомого семьи, бизнесмена, он живет за границей, в Австрии. Он был здесь месяц назад, вот и сговорились.

Сговорились? Месяц назад? Замуж? Федор, великолепный, сильный, умный Федор был уничтожен. Она ни слова не сказала, они виделись позавчера, все было как обычно… Ему казалось, он сейчас заплачет, как мальчишка, от обиды и горя.

Бабушка сидела тихо, вздыхала, разглаживала скатерть старыми морщинистыми пальцами. Что-то невнятно бормотала о том, что жених в свое время очень помог отцу Агнии, он свой в семье, и теперь, когда его жена умерла…

– Поверь, Федя, так лучше, – сказала бабушка. – Агния – шальная, всегда была, ее нужно держать в руках, никогда не знаешь, что выкинет…

– А как же институт? – спросил он по-дурацки.

– Переведется на заочный, – сказала бабушка. – Как муж скажет, – добавила она, поджав губы, неизвестно что имея в виду. Похоже, выходка внучки ею не одобрялась.

Вот и все. Как пришло, так и ушло. Как назвать то, что случилось? Подлостью? Коварством? Трусостью? Предательством? Или амур пердю и завяли апельсины?

Федор замкнулся, сразу повзрослел и перестал улыбаться. Налег на учебу. Взялся за ум, сказал профессор Ландау, повезло. Могло быть хуже, сказал профессор. Он мог сделать идиотскую глупость и жениться! Ничего, несчастная любовь хорошая прививка от жизненных невзгод в дальнейшем, сказал мудрый профессор.


…С тех пор прошло долгих пятнадцать лет. Федор не пытался… ничего не пытался. Ни узнать, где она, ни расспросить общих знакомых – может, пишет, и что пишет, ни узнать ее адрес. Ровным счетом ничего. Обида выжгла в сердце черную дыру, с течением времени дыра затянулась нежной полупрозрачной тканью, но никуда не делась – просвечивала. Пятнадцать лет… и вот она сидит напротив, с улыбкой смотрит на него. Как будто они расстались только вчера.

– Как ты? – спросила она. – Женат?

Бывшая подруга всегда спросит бывшего друга, женат ли он. Бывшие подруги любят задавать такие вопросы, им интересно, не мелькнет ли на его лице сожаление как доказательство сравнения их обеих не в пользу супруги.

– Нет. Как ты? Надолго?

– Навсегда, – ответила она. – У мужа здесь бизнес. Мы купили дом около Еловицы.

Навсегда, сказала она, и глаза их встретились. Я ничего не забыла, сказала она глазами.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спросил Федор.

– Шампанского! – рассмеялась она.

Он рассматривал ее лицо… легкие морщинки в уголках глаз, в уголках губ… лицо не круглое, как когда-то, скорее треугольное – острый подбородок, выпуклые скулы, – улыбка не такая яркая, блеска в глазах поубавилось. И глаза цвета стоячей болотной воды, болотной топи, глаза той Нии, потемнели. Была девчонкой, стала взрослой женщиной… Интересной женщиной, необходимо заметить. Женщиной с прошлым, и в ней чувствовалась тайна. А может, это было лишь его воображение.

– Как твоя бабушка? – спросил он.

– Бабушка умерла. Папы тоже нет… – Она неприметно вздохнула. – Мама второй раз замужем, живет в Греции. Вышла за грека, представляешь?

Им принесли шампанского. Расторопный официант Славик разлил вино в высокие бокалы.

– За тебя, – сказал Федор.

– За нас, – отозвалась она, улыбаясь. – Помнишь, какими мы были?

Помнит ли он? Он помнил. Молодыми, самоуверенными, нахальными. Они ничего не боялись, будущее, как бесконечная цветущая долина, лежало у их ног. Ему хотелось спросить: почему? Пришла бы и сказала… Но он не спросил. Зачем? Какая разница теперь? Пережито, забыто…

Они выпили. Ния прикрыла рот ладошкой. Она пьянела мгновенно и начинала смеяться. Федор помнил, как она хохотала после шампанского…

– Ты должен меня ненавидеть! – выпалила вдруг Ния.

Он пожал плечами.

– Я сволочь! Простить себе не могу! Дура! Трусливая маленькая дура! Я хотела написать тебе, объяснить… Понимаешь, все случилось так быстро! Володя… это мой муж… забрасывал меня подарками, рассказывал про виллу в Австрии, я представляла себе жизнь там как сплошной праздник. Он был крутой сильный мужик, мама говорила, будешь как у бога за пазухой. Он вытащил отца из некрасивой истории когда-то… Он все мог, понимаешь? Он был хозяин жизни. И мне все здесь показалось таким… мелким и нестоящим, и наш город, и наш институт… Все! А там была настоящая жизнь. Учебу я бросила, муж сказал, не нужно. Сидела дома, принимала гостей, разбиралась с прислугой. Он хотел, чтобы я была лучше всех! Денег не жалел… шмотки, побрякушки, спа-салоны…



«Я тоже показался мелким и незначительным?» – подумал Федор.

Он слушал, опустив глаза. Ния говорила быстро, истерично; она схватила его за руку, и он руки не отнял. Раньше после шампанского она хохотала, подумал Федор. Сейчас она спешила выговориться, и он подумал, что сейчас она заплачет. Предупреждая слезы, протянул ей салфетку. Прекрасная жизнь, вилла в Австрии, приемы, шмотки, жизнь наверху… а на другой половине весов бедный студент, которому еще карабкаться и карабкаться наверх. Ему вдруг пришло в голову, что она готовилась к их встрече, репетировала, искала красивые слова; даже то, как она схватила его руку… даже шампанское! Она знала, что рано или поздно они столкнутся лбами… снова столкнутся лбами! Город невелик. Шампанское шибало ей в голову, и она начинала хохотать, бурно жестикулировать и болтать несусветное. После шампанского она становилась… безбашенной! О таких говорят: море по колено. После шампанского море было ей по колено. Однажды она полезла на стол, ей захотелось танцевать; оступилась, сшибла несколько тарелок и под визг присутствующих упала ему на руки, и все это с хохотом, дрыганьем ногами и попытками вырваться! Как он снисходительно подозревал, она умышленно подогревала себя, выпуская пар, зная, что все спишется на шампанское. Шальная, говорила бабушка. Огонь, считал Федор. Действительно, огонь. Налетела, обожгла, сожгла, оставила пепел… умчалась в туманную даль.

Она говорила, заглядывая ему в глаза, вспоминала всякие случаи из их прошлого…

Агния. Агни. Ния. По-прежнему огонь, но… не жаркий, не тот, который обжигает. Тот, у которого можно греться. Неопасный, подумал он. Неопасный?

Неужели все пятнадцать лет она помнила и… жалела? А как еще расценить ее исповедь? А как же прекрасная жизнь наверху? Беззаботная богатая жизнь домашней хозяйки? За спиной сильного мужика? Или… игра, пришло ему в голову. Переигрывает, пришло ему в голову. И шампанское тут кстати. Как многие думающие и анализирующие, он был подозрителен и обладал богатой фантазией.

– У тебя есть дети? – вдруг спросил он.

Она замолчала, потеряв мысль. Молча смотрела на него. Сникла, погасла.

– Нет, – сказала наконец. – У Володи не может быть детей. А ты почему один?

«Не из-за тебя», подумал он. Мысль была пацанская, мстительная, и он понял, что все еще обижен и ничего не забыл.

– Как-то не сложилось, – сказал он.

– Все учился?

Ему почудилась ирония в ее голосе.

– Все учился.

– Вам, мужчинам, легче. Для вас главное свобода и творчество, а для нас… – Она махнула рукой.

– Найти богатого мужа, – поддразнил он.

– Да! Да! – сказала она страстно. – Не считать копейки, не жить в спальном районе, не таскать сумки с базара! – Она осеклась, подумав, что он может принять это на свой счет. Профессура, считающая копейки!

Он не ответил, да и что было отвечать? Убеждать, что главное интересная работа, друзья, книги… бесполезно, у каждого своя шкала ценностей. Хотя, похоже, она говорит не столько для него, сколько для себя… так ему показалось.

– Кофе? – спросил он.

Ния кивнула…

Глава 2

Семейные зарисовки

Ния вернулась домой около пяти. Навстречу ей бросился маленький кудрявый песик, радостно залаял. Она взяла его на руки, прижала к груди, поцеловала в макушку. В половине шестого приехал Володя, муж, – она услышала шум мотора за окном. Поспешно включила телевизор, уселась на громадный диван, подсунув под себя подушки, раскрыла книгу, уставилась.

Хлопнула входная дверь. Муж протопал на кухню. Ния слышала, как он с размаху поставил на стол пакеты с продуктами. Она смотрела в книгу и не видела ни строчки. Шаги замерли у двери гостиной; дверь распахнулась.

– Ты дома?

Ния отложила книгу, по-кошачьи потянулась, улыбнулась.

– Дома. Ты сегодня рано.

– Придут Тюрины, я купил продукты. Займись, я пойду прилягу. Устал. – Тяжело ступая, он пошел к двери.

– С какой стати они придут?

Муж повернулся и спросил:

– Имеешь что-нибудь против?

Тон его был неприятным, взгляд стал злобным. Ния поняла, что муж выпил. Он стоял, покачиваясь с пятки на носок, здоровый мужик с животом, с красным лицом, в рубашке с расстегнутым воротом и замшевой куртке. Ния помнит, как они купили эту куртку в каком-то бутике на Пятой авеню в Нью-Йорке. Муж вытащил из портфеля пачку долларов, отсчитал небрежно четыре тысячи. Она помнит взгляд продавца…

Она смотрела на него и не узнавала того козырного, шумного заводилу с немереными деньгами. Как он красиво ухаживал! Баснословно дорогие розы – каждый день, ужин в «Английском клубе», бриллиантовое кольцо. А ее распирало от гордости, что такой крутой и бывалый мужик, у которого связи и знакомства на самом верху, предел мечтаний десятков баб, владелец виллы под Веной и квартиры в столице, яхты на приколе в Тивате… Тиват? Это в Черногории, славный городок, у меня там небольшая квартирка, сказал Володя. И этот небожитель обратил внимание на нее, глупую легкомысленную троечницу! Как сразу потускнело все вокруг! Даже Федор Алексеев, отличник, умница, которому прочили большое будущее, отодвинулся и потускнел. Он был хорошим парнем, но до Володи ему было далеко. Володя приезжал несколько раз, и каждый раз она врала Федору, что не может сегодня, бабушка приболела, у них гости, ремонт, у мамы гипертонический криз, страшно оставить одну. Он верил. Умный, самоуверенный, блестящий Федор Алексеев верил! И она еще тогда с чувством недоумения и некоторого превосходства поняла, что ими можно вертеть! Она помнит, что даже стала получать удовольствие от вранья, словно мстила подсознательно за то, что возился с ней, делал курсовые и при этом был глух и слеп. И уехала она тайком, не встретившись, не поговорив начистоту… Испугалась? Она не знала. Нет, пожалуй. Уехать, не сказав ни слова, было в русле вранья и чувства осознанного превосходства, и еще, пожалуй, желания пнуть и доказать, что не учением единым. Как он разглагольствовал, как убеждал, что нужно учиться, он поможет, диплом, диплом, диплом… с высоты своего статуса самого-самого, любимчика профессуры… как будто это так важно! И что в итоге? Она выскочила наверх, а он остался внизу, ну и знай свое место. Я это я, а ты… с дипломом. Она представляла себе лицо Федора, когда он узнает, и не могла сдержать улыбки. Он узнает, когда она будет уже далеко…

Что это было? Ния не знала. Ну, было это в ней, сидело глубоко, некое подспудное коварство, желание уколоть, нечто змеиное… не аспидное, а от маленькой полуядовитой змейки. Нет, нет, она не была подлой, наоборот, она была радостным светлым человеком, щедрой душой, готовой подставить плечо и утешить. Но вот поди ж ты, сидела внутри какая-то скверна… Как сказал один умный писатель, гадость и подлость в человеке всегда в наличии, только не всегда они бывают востребованы. Мы позволим себе добавить – не во всех человеках, а то делается совсем грустно. Как версия спорно, но имеет право на жизнь. А может, по молодости не делалось различий между «можно-нельзя», «прилично-неприлично»; это, кажется, называется социальное невежество или социальная незрелость. А может, это был комплекс неполноценности и постоянная потребность самоутверждаться…

Лет пять назад дела у мужа пошли вкривь и вкось, наехала налоговая, услуги адвокатов влетели в целое состояние. В итоге пришлось продать яхту и квартирку в Тивате, а потом и виллу под Веной. Последним ушел бизнес – фабрика по производству синтетических сапфиров для электронной промышленности с филиалами на Кипре и в Словакии. Муж стал пить. Пришлось менять орбиту. Пришлось вернуться…

Ния поднялась с дивана.

– Вино купил?

– Купил. Виски, кажется, есть. Давай, девочка, в темпе.

Он называл ее девочкой, когда-то ей нравилось, сейчас вызывало раздражение…

Лестница затрещала под его шагами – тяжело опираясь на перила, муж отправился в спальню, а Ния – на кухню. Она с трудом удержалась, чтобы не сказать, что виски осталось на самом дне, но вспомнила, что Тюрин почти не пьет, и промолчала. Володя уже принял, ему хватит. Мадам Тюрина пьет шампанское, не пьет, а лакает, а налакавшись, лезет с нежностями к ней, Ние, и к Володе. Володя, конечно, забыл и купил вино, значит, будут недовольные гримасы. Ния вспомнила, что в холодильнике, кажется, есть бутылка шампанского.

Она часто задавала себе вопрос о том, что их связывает, Славу Тюрина и Лину, уж очень они разные. Слава приятный, обходительный, с манерами лорда, а Лина… торговка! Крикливая, грубо раскрашенная, в опереточных шмотках. Володя и Слава когда-то начинали совместный бизнес, потом разбежались – Володя уехал, Слава остался. Теперь они как жуки ощупывают друг друга усиками насчет нового бизнес-проекта.

Ния разгружала сумки из «Магнолии» и перебирала в памяти встречу с Федором. Они вернулись четыре месяца назад, и не было дня, когда она не думала о Федоре. Город очень изменился, открылись новые магазины, он стал ярче, чище, толпа наряднее, везде полно ресторанчиков под полосатыми тентами, прямо на улице. Она узнавала и не узнавала дома и улицы, подолгу бродила в их парке, смотрела на реку. Появился пешеходный мост, раньше его не было; парк вылизан, нигде ни соринки, много цветов, корзины с петуньями на фонарных столбах – их запах плыл в воздухе сладким облаком; даже старинные чугунные пушки блестели так, что казалось, их отполировали. Она покупала в парковом кафе бумажный стаканчик вполне приличного кофе, усаживалась на круговую скамейку с деревом – старым разлапистым вязом, – в центре. Пила кофе и смотрела на соборы и монастыри, брошенные широкой плавной дугой, отмеченные золотом куполов: далекую светлую Троицу, Елицу в зеленой роще – посередине дуги, и близкую, рукой дотянуться, Святую Екатерину… и не могла насмотреться, чувствуя, как вступают в душу покой и умиротворение. Парк днем безлюден, тих, задумчив; матери неторопливо катят коляски; иногда пробегает стайка студентов.

Ния вспоминала и вздыхала, все мысли вертелись вокруг Федора. Она выскочила наверх, он остался внизу… Она не понимала себя сейчас. Наверх? И что? Довольна? Или у разбитого корыта? Федор возмужал, давно не мальчик, но муж. Спокойный, ироничный… седина на висках. Он, кажется, не удивился и не обрадовался ей. Скорее, она смутилась. А он смотрел на нее, и в его глазах не было ничего: ни узнавания, ни радости. А она заспешила, засуетилась… «Ты должен меня ненавидеть!» Дурацкая фраза, проклятый выпендреж, вечное кокетство. Ах, ты меня, должно быть, ненавидишь! Да, я такая… Он не ответил, не стал разубеждать, пожал плечами. Так ей и надо.

Она схватила его за руку, потребовала шампанского, стала каяться и бить себя в грудь, объяснять… Зачем? Чувствовала, что переигрывает, и он это чувствовал, но неслась дальше, словно поспорила с собой, что заведет его, втянет в разборки, а может, и обвинит, что недостаточно любил, недостаточно уделял внимания… в духе сериальных героинь, усвоивших, что лучшая защита – нападение. В итоге: это ты виноват, что мы не вместе! Причем чувствовала подсознательно, что с Федором эти номера не проходят… но вот поди ж ты! Вредный азарт взыграл – кто кого!

Ния доставала из буфета «гостевую» посуду – японский тонкий фарфор, раскладывала мясо, рыбу, салаты. Слава Тюрин с манерами лорда оказывал ей знаки внимания, даже Володя заметил, хохотнул, сказал, ты его, мать, придави, сговорчивее будет. Тюрин – архитектор, у него раскрученный строительный бизнес. Володя предлагает расширяться, он всегда играл рисково, Тюрин не решается, он осторожен и рисковать не намерен.

Он же с тебя глаз не сводит, говорит Володя, не теряйся, мать! Раньше ей нравились его скабрезные шуточки, это, с ее точки зрения, было атрибутом крутого мужика; потом стали претить. Он хвастался молодой женой, как породистой кобылой, новым навороченным «Лексусом» или коллекционным коньяком, купленным за восемь тысяч зеленых. А она, разодетая, как кукла, довольно улыбалась. Хоть спать не заставлял с партнерами-австрияками, с него бы сталось.

Эко тебя, мать, занесло! Володя не злодей, а нормальный бизнесмен, жесткий, умеющий принимать жесткие решения. Мужик. Толстокожий, как все сильные и жесткие. Ничего подобного он никогда бы не потребовал – ревнив страшно. Особенно в последнее время, особенно по пьяни. В ресторане полез драться с каким-то типом, который пялился на нее. Она сидела, опустив глаза от неловкости…

Ния вздохнула и подумала, что Федор один… почему? Неужели из-за нее? Вряд ли. Пятнадцати лет более чем достаточно, чтобы все затянулось, а женщин всегда было больше, чем мужчин. Тем более Федор… так и летят, и всегда летели. Она представила себе, что ее муж не Володя, а Федор, и живут они в спальном районе, и считают каждую копейку – какая там зарплата у преподавателей вуза! Вот и пришлось бы… экономить. Она покраснела, ей стало стыдно… она вспомнила серьезное лицо Федора… Дура! Никак не повзрослеешь! Разве все измеряется деньгами? Когда они есть, то не все, сказала она себе. А когда их нет, то… наверное, все.

Она достала из кармана джинсов визитную карточку Федора. «Доцент, преподаватель философии…» Доцент – это почти профессор, Федор всегда был с головой. Через пару лет профессор… наверняка пишет докторскую… Доктор философских наук, постиг смысл жизни, так сказать. Надо будет спросить, в чем же все-таки смысл жизни… а он ответит, что одного на всех нет, это индивидуально и зависит от вкусов, возраста и даже характера. Одному все трын-трава, счастлив, денег на хлеб хватает – и счастлив, а другому… что там говорится в народе про мелкий жемчуг? А другому вечно жемчуг мелок. Вот тебе и смысл. А он философ, философы довольствуются малым, древние философы жили в бочках и были счастливы. Вернее, не счастливы, а самодостаточны, что есть высшая точка гармонии бытия.

А в чем, интересно, смысл ее жизни? Ния задумалась. Раньше в развлечениях… Господи, да кто думает о смысле жизни, когда все хорошо! Почти год они жили в Нью-Йорке… вот где сплошной праздник! Театрики на Бродвее, магазины – любимые «Сакс» и «Блумингдейл», «Лорд и Тейлор» тоже ничего; шмотки, косметика… сколько деньжищ угрохано! Ювелирные дома «Булгари», «Тиффани»… Гости, поездки, Атлантик-сити, занюханный городишко на берегу океана, сто двадцать миль от Нью-Йорка, с шикарными сверкающими казино. Володя пристрастился к игре, они выезжали шумной компанией в ночь, ужинали в «Тадж-Махале», а потом всю ночь «водили козу» по остальным заведениям. Обилие огней, музыка, вечный праздник! «Цезарь», «Сэндз», «Бейлис»… Громадные залы с «однорукими бандитами», рулетка, игорные столики, бары, море света. И хорошенькие барышни в юбочках, едва прикрывающих попки, с подносами – шампанское, виски, соки. Володя проигрывал, его новый знакомый и будущий партнер, в прошлом наш, с Брайтон-Бич, выигрывал. Говорят, есть люди, которые притягивают деньги, – этот был из таких. Скользкий, уклончивый, ни да ни нет – оказался аферистом и жуликом, нагрел Володю на полтора миллиона зеленых и исчез. Телефоны не отвечали, дом стоял заколоченный, настоящий хозяин сказал, что жильцы съехали. Куда – неизвестно. Это были страшные дни, Володя бушевал, пил, порывался бежать искать, ревел, изрыгая проклятья, и снова пил…

А потом пошло-поехало и закончилось все возвращением к истокам. Слава богу, на приличный дом хватило…

Ния вздохнула. Вот и пойми теперь, что такое смысл жизни – смысл отдельных событий или в общем. Ежели в общем, то получается вроде подведения итогов, значит, финал. Путаное это дело. Надо все-таки спросить Федора при встрече… А будет ли еще встреча?

Кто сказал, что Федор заинтересовался ею? Скорее, был удивлен, и особой радости в нем она не заметила. Он смотрел на нее как на чужого случайного человека… не простил? И шампанское не стал пить, только пригубил. А она вывернулась наизнанку, устроила театр… одного актера. Одной актрисы. Он же все понял! А что он понял? Что ей паршиво, что она тонет и пытается нащупать, от чего оттолкнуться, чтобы не потонуть окончательно? Так она и не скрывает.

Простил не простил… что за дамские вопросы!

Ния сунула визитку в карман, тут же вытащила, вспомнив, что у Володи появилась плохая привычка шарить по ее сумочкам и карманам. Ревнует, дурак. Подумала, окинула кухню взглядом, оглянулась на дверь и сунула карточку под буфет – пока пусть там, а потом перепрячем.

Она перетирала бокалы и серебро и думала о Федоре…

Глава 3

Гости в дом…

…Они появились ровно в семь. Слава Тюрин никогда не опаздывает. Один раз он пришел один, так как Лина никак не могла выбрать платье. Она приехала спустя полчаса на такси, красная, злая, и с порога сказала мужу, что он придурок, а потом целый вечер с ним не разговаривала. А Ние заявила на кухне, что завидует ей, и вообще, муж должен быть старше жены, конечно, не на двадцать пять, как у них с Володей, это уж слишком, а лет на шесть-семь. Ния держала в руке вилку и с трудом удержалась, чтобы не воткнуть ее в Лину. Когда Лина открывала рот, Ния холодела от предчувствия, что эта дура ляпнет сейчас очередную глупость. Самое неприятное, Лина не была дурой, и Ния подозревала, что те глупости, которые она несла, были точно направленными ударами – завуалированными под глупость оскорблениями и хамством. Они не показались друг дружке с самого начала. Ния помнит, как Лина окинула ее оценивающим взглядом, задержалась на безумно дорогом темно-синем шелковом костюме и сказала: «Ты, как я понимаю, не тряпичница, мне самой по фигу дорогие шмотки, я люблю, чтобы удобно и недорого!» Недорого?! Ния раздула ноздри, но так и не решила, то ли Лина действительно не поняла, то ли сказала гадость. И ведь не придерешься!



На Лине было бесформенное желтое в красные цветы платье, удивительная безвкусица и дешевка. И массивное золотое колье – «собачий ошейник», мстительно подумала Ния. Лина была крупной, в отличие от изящной и мелковатой Нии, с тяжелой поступью и большими руками в кольцах; от нее несло табаком – Лина курила длинные черные с золотым ободком сигаретки. Рассмотрев на пальце Нии скромное колечко с бриллиантом, она бросилась преувеличенно его расхваливать, и Ния внутренне напряглась. А Володя тут же потребовал, чтобы она показала Лине свои брюлики. Лина одобрительно захлопала в ладоши. Ния попыталась перевести разговор, но пьяноватый уже Володя настоял, ему хотелось произвести впечатление на будущего партнера. Мужчины, когда дело касается женщин, часто понимают все не так. Хмурая Ния принесла шкатулку с украшениями, Лина принялась их перебирать, приговаривая, ах, какая прелесть, мне, правда, нравятся дорогие вещи… но и это ничего, очень мило. Ния тут же сказала, что это «Булгари», ручная работа, назвала стоимость. Лина притворно ахнула: «Не может быть! Это?» – и повертела в руках колечко с сапфирами. Володя ничего не заметил, а Ния не спала всю ночь, сочиняя достойные ответы… этой хамке.

Однажды она сказала: «Я тебе завидую, у вас нет детей! Ты себе не представляешь, какая это морока! Я бы хотела пожить для себя… как ты!»

У них было двое детей – старший мальчик учился в Англии, в институте международной политики, девочка Сонечка была дома, ходила в школу.

Ния не ответила…

…Они пришли ровно в семь. Слава любил повторять: «Точность – вежливость королей». Он поцеловал Ние руку. Володя хлопотал, преувеличенно громко усаживая гостя, хлопая по плечу, наливая легкое винцо для разгона. Женщины удалились на кухню. Пусть только попробует что-нибудь выдать, думала Ния, врежу не задумываясь. Как ни странно, встреча с Федором придала ей мужества, ей казалось, что у нее появился союзник, и она представила, как жалуется ему… как когда-то, в их лучшие времена. «Лучшие времена»… мысль вырвалась случайно, и Ния удивилась и невольно улыбнулась.

– Ты чего смурная? – спросила Лина. – Семейные скандалы?

– С чего ты взяла? – удивилась Ния.

– Я заметила, что Володя много пьет… как у него с бизнесом?

– Как обычно. Нормально. Я не очень вникаю в его дела.

– Напрасно! Их нужно держать на коротком поводке. Контроль и еще раз контроль. И по деньгам и по этому самому… – она хихикнула. – По бабам. Тебе легче, Володя не в том возрасте…

– А что, у Славы любовница? – ляпнула Ния, наивно раскрыв глаза.

– Любовница? У Славки? Да пусть только попробует! – Лина сжала кулаки, лицо ее потемнело. – Убью!

– Контролируешь? – не удержалась Ния – на войне как на войне.

Лина посмотрела на нее долгим взглядом, хмыкнула, достала сигаретку:

– Не против?

Ния не выносила табачного дыма, и Лина прекрасно об этом знала. Дрянь! Она улыбнулась:

– Конечно, будь как дома. Можно? – Она потянулась за сигаретой.

Они курили, рассматривая друг дружку, словно виделись впервые. Ния старалась не вдыхать дым, боялась закашляться. Лина с удовольствием затягивалась и шумно выпускала длинную сизую струю.

– Что-то в тебе новенькое появилось, подруга, – сказала она. – Выиграла в лотерею?

Ния пожала плечами и промолчала. Улыбнулась кончиками губ…

– Или мужика завела?

Ния невольно взглянула на ножку буфета, за которой была спрятана визитка Федора.

– Ты советуешь?

– Говорят, помогает в семейной жизни.

– Тебе помогает?

– Мне и Славки хватает, он еще ого-го! А как твой Володя? – в голосе ее прозвучало любопытство. – Сколько вы вместе?

– Много, и у нас все хорошо.

– Конечно, я понимаю, у вас все хорошо! После заграниц да в наше болото… – Она хмыкнула. – Не скучаешь?

– Если Володя не приживется здесь, мы вернемся. У нас в Австрии бизнес… – соврала Ния.

– Бизнес? А Володя сказал, погорел бизнес, теперь ищет, куда пристроиться. Вон Славку охмуряет.

– Охмуряет? – Ния задохнулась от возмущения. – Володя знает, что делает! К нам напрашиваются, с его опытом… мы выбираем, поняла?

– Ну, вы так вы, не волнуйся ты так! – Лина пожала плечами. – Володя мне нравится, сильный мужик, хозяин. Даже завидно. Хорошо, что вы вернулись, у меня здешняя шушера уже в печенках сидит. Будем дружить, да, подруга?

Дрянь! Все они понимают, все знают, и про плачевный финал, и про крах, и ни капельки не верят, что потянуло к истокам по причине ностальгии. А Володя старается, надувает щеки, надеется…

Муж выпил лишнего – похоже, это стало входить в привычку, – бурно жестикулировал, рассказывал о фабрике, партнерах, выставляя австрияков скупыми и недалекими жлобами. Лицо у него было красное, голос охрип, он по несколько раз повторял «прикольные» места и хохотал. Слава вежливо и неопределенно улыбался; Лина курила, ухмыляясь. Ния меняла тарелки, бегала туда-сюда, надолго «зависала» на кухне, чтобы продышаться от сигаретного дыма и дурацких россказней мужа. И думала о Федоре…

Глава 4

Бегство

Будет ласковый дождь, будет запах земли. Щебет юрких стрижей от зари до зари, И ночные рулады лягушек в прудах. И цветение слив в белопенных садах…

Сара Тисдейл. Будет ласковый дождь…

Федор побродил по парку, вернулся домой, попытался усадить себя за статью, но не преуспел. Разумеется, он думал о Ние. Пятнадцать лет… как и не было. Он снова был студентом, жизнь впереди была прекрасна и удивительна, он был самоуверен, знал, чего хотел, и верил в себя. Побег Нии… Да, да, именно побег! Он помнил свои обиду, недоумение, растерянность… Он помнил, как бабушка Нила Андреевна смотрела на него с жалостью – он нравился ей, как пыталась смягчить удар, выставляя внучку легкомысленной дурочкой, не стоящей внимания такого замечательного парня…

Он помнил боль, как от ожога, помнил, как дергался от громкого окрика или смеха – ему казалось, что смеются над ним. Он шмыгал кружными путями, чтобы не нарваться на любопытные взгляды, и раздумывал, а не взять ли академический отпуск. Гордым и высокомерным падать труднее, удачливым, тем, кто был на вершине, невыносимо лететь вниз. Те, кого не предавали и не бросали, чувствуют предательство острее…

Он узнал о себе много нового. Оказалось, его можно убить. Оказывается, он беззащитен и наг. Оказывается, он доверчив, и ему так легко причинить боль. Наверное, это был тот перекресток, на котором он стал задумываться о смыслах, о первостепенном и второстепенном, об отношениях мужчины и женщины…

Он усмехнулся невесело – вот, оказывается, с чего его потянуло в философию и кому он обязан… должно быть.

Он узнавал и не узнавал прежнюю Нию. Она стала… зрелой! Была как мягкая пластилиновая фигурка, а сейчас в ней чувствовалась твердость. Хотя характер тот же – брызги шампанского, бурная речь, игра глазами, ужимки и гримаски… Что ей нужно, подумал он. Или это отработанные приемы, привычка, извечный инстинкт поведения с мужчиной? Играю, кокетничаю, надуваю губы, а внутри пусто? И ровным счетом ничего это не значит?

Он почувствовал, что кто-то остановился у его столика. Поднял глаза и увидел незнакомую женщину. Она смотрела на него и улыбалась. А потом спросила…

Ния!

Он не понимал, что чувствует сейчас, это бывало с ним крайне редко. Никогда. Он знал, что не позволит ей… э-э-э… скажем, подойти поближе, ему казалось, он почувствовал в ней готовность подойти поближе. Он не мог понять, то ли по-прежнему жива обида, то ли говорит в нем нежелание поставить ее в неловкое положение, замужняя дама все-таки. Замужняя дама, и у мужа все права на ее тело и душу… попахивает все той же старой обидой. Получается, обида никуда не делась, сидела тихо на задворках памяти, ждала своего часа, а теперь вылезла, встрепенулась и расправила крылья…

Он вскочил с дивана, бросился в прихожую, стащил с антресолей спортивную сумку. Он бросал туда свитера, футболки, утрамбовывал спальный мешок; сунул в сумку планшет. Он собирался сбежать, оставаться в городе ему было невмоготу. Он не знал, как поступить, а в этом случае сбежать – самое то. Главное, вовремя смыться, как любит повторять друг Федора, капитан Коля Астахов.

Он позвонил Савелию Зотову, родственной душе и гуманисту, и сообщил, что смотается на пару дней проветриться на Магистерское озеро, поживет в хижине дяди Алика, половит рыбу.

– Федя, что случилось? – испугался Савелий. Савелий паникер, и его легко испугать. Кроме того, все знали, что в Магистерском озере рыбы нет… почти нет, так, мальки-недоростки, что тем не менее не мешало энтузиастам сидеть с удочками и летом и зимой.

– Ничего не случилось, Савелий, просто потянуло на природу. Хочешь со мной?

Федору хотелось побыть одному, он прекрасно знал, что Савелий не согласится поехать с ним, так как не любит палаточной романтики, предпочитая собственный кабинет. Костерок, озеро, ночные яркие звезды и бесконечный треп обо всем на свете… Савелий был далек от подобной романтики, и жизнь в хижине дяди Алика, как они называли рыбацкий домик их общего знакомого адвоката Алика Дрючина, его не прельщала. Собственность Алика не запиралась, и туда можно было сбежать в любой момент жизненных невзгод, когда нужно было подумать и решить, что делать дальше. Причем спрашивать разрешения у хозяина при этом было вовсе не обязательно. Федор называл хижину домом философского постижения и храмом лотоса, а капитан Коля Астахов, однажды сбежавший вместе с ним, – позорной халупой. Хоть бы окна приличные вставил, ворчал капитан, вместо этих, из рыбьего пузыря, адвокат гребаный, хоть бы замок навесил, а то развел бомжатник, понимаешь, заходи не хочу!

Алику Дрючину хижина обломилась в наследство, он вообще ни сном ни духом не подозревал, что когда-нибудь станет домовладельцем. С момента вступления в права он был там всего три раза, что не помешало ему неделю не просыхать, отмечая подарок, и объявить друзьям и знакомым, что есть шикарная хата на озере, милости просим, рыба, костер и всякая романтика, не стесняйтесь, ребята – если что, дверь не запирается.

– Ты надолго? – спросил Савелий.

– Как получится, – ответил Федор, и Савелий понял, что дело плохо.

– А Коля знает?

– Коля не знает. Хочешь, скажи ему.

– Я позвоню… как ты устроился… и вообще.

– На природе телефон нонсенс, – сказал Федор. – Так что извини, Савелий. Вернусь – позвоню сам.

Савелий хотел спросить: «А если вдруг что-нибудь случится, нужна будет помощь, а ты там один?», Савелию вечно чудятся всякие несчастья.

– Все будет хорошо, – сказал Федор, – не бери в голову. До свидания, Савелий. Привет Зосе и детишкам. – И настала тишина.

Савелий тут же перезвонил капитану Астахову, который был страшно занят, а потому заорал с ходу:

– Ну?

– Коля, Федор сбежал в хижину, – сообщил Савелий. – Только что.

– С какого перепугу?

– Что-то случилось, знаешь, у него даже голос… какой-то не такой. Я думаю…

– Меньше читай бабских книжек и меньше думай, Савелий. Здоровый лось сбежал половить рыбу… я бы тоже с удовольствием, а ты причитаешь, как старая баба! Он не сказал, с чего вдруг?

– Нет. Он даже телефон отключил.

– Я бы тоже с удовольствием отключил, а то достали уже, понимаешь, нет от них покоя ни днем, ни ночью!

– Ты не понял, Коля, он оставил телефон дома.

– Ну и..?

– Это значит, он не будет никому звонить!

– Савелий, какая разница, кто кому не будет звонить?! – рявкнул Коля.

– Большая, Коля! Что-то случилось, и он никому не хочет звонить.

– Я сейчас трехнусь от тебя! Не морочь мне голову, Савелий! Что значит, не хочет звонить? Не хочет и не хочет, в чем проблема?

– Ты не понимаешь, Коля. По-моему, это из-за женщины…

– Чего? – Капитан демонически захохотал. – Да у Федьки этих баб… удивил!

– Это серьезно, раз он оставил телефон. Он не знает, как поступить, и оставил телефон, чтобы не позвонить… ей.

– Тайны мадридского двора, – сбавил тон капитан. – Ты это серьезно?

…Они были друзьями, такие разные, такие полярные, что можно только диву даваться, что дружба их продолжалась уже много лет. Федор Алексеев и Коля Астахов – куда ни шло, бывшие коллеги, а Савелий Зотов сюда каким боком, спросите вы? Савелий трудился главным редактором отдела дамской литературы в местном издательстве «Арт нуво», как уже упоминалось, и по роду службы читал много «бабских» книжек, отчего мыслил и выражался так нестандартно, что капитан Астахов не сразу врубался насчет смысла. На помощь приходил философ Федор Алексеев и толковал Савелия, как древнегреческий жрец толковал пифию из Дельфийского оракула. Коля делился с друзьями криминальными новостями и всякими тупиковыми ситуациями, Федор и Савелий высказывали свою нестандартную точку зрения. Коля сердился и кричал, что они его достали своими дурацкими озарениями. Но потом оказывалось, что кое в чем Федор и Савелий были правы. Федор подходил к преступлениям как философ, его не интересовали такие мелочи, как отпечатки пальцев или утерянные преступником трамвайные билеты, он осмысливал событие в целом, как знаток человеческой натуры и любитель решать запутанные задачи. Тем более правило номер один в детективной деятельности «ищи кому выгодно» никто не отменял. Оторванный от жизни Савелий со своими «бабскими» книжками тоже встревал, добавляя пару грошей. Федор, на лету схватывая, что он хочет сказать, творчески развивал мысль друга, доводя ее до абсурда. В результате капитан Астахов хватался за голову и рычал, что все, достали и с него хватит! И призывал на помощь бармена Митрича, он же хозяин бара «Тутси», излюбленного заведения всей троицы, с коньяком и фирменными бутербродами с маринованным огурчиком. Хитрые Федор и Савелий ждали, когда Коля отмякнет после коньяка, и начинали поиски мотива и кому выгодно по второму заходу.

…– А помнишь, как он сбежал, когда мы расследовали дело об убийствах чиновника из мэрии и таксиста?[1] – напомнил Савелий.

Коля только хмыкнул, услышав «мы».

– Тогда ведь он тоже влюбился! И мы еще думали, что в убийцу…

Капитан насторожился.

– Ты думаешь, Федор связался с убийцей? Опять? Ты что-то знаешь?

– Не знаю, Коля, с кем он связался, – печально сказал Савелий. – Но то, что он сбежал, факт. Я за него беспокоюсь. Просто так в хижину дяди Алика не сбегают.

– Глупости! Федор хоть и философ, но не дурак! Мент не бывает бывшим, Савелий, не бойся. Отобьется в случае чего.

Савелий вздохнул и ничего не сказал. В его вздохе была укоризна.

– Что ты от меня хочешь, Савелий? – взвился Коля. – Мало мне своего горя?

Глава 5

Перекресток

…Ночь упала на землю, как мягкое невесомое покрывало, затканное звездами. Горел, потрескивая, костер; выкатилась неправдоподобная луна – висела радостной дыней, с любопытством смотрела вниз и довольно улыбалась. Это была не городская луна, которую замечаешь, случайно подняв голову, это была Луна с большой буквы, по-хозяйски раскинувшаяся в небе, главный ночной фонарь, заливший оловянным светом мир. Федор, накинув свитер, сидел на обрубке дерева, кружка с кофе стояла рядом на песке. Он пристально смотрел на оранжевые пляшущие жгуты пламени. Не столько смотрел, сколько созерцал. Те, кто созерцает, любят раздумывать о смыслах…

Ушедший в вечность день был замечательный; не изнуряюще знойный и влажный, а жаркий и сухой, настоящий августовский день. Шевелился камыш на слабом ветру, раскачивались коричневые бархатные его верхушки; сверкало озеро, превратившееся в гигантскую линзу – каждая песчинка на светлом дне виделась размером с горошину; мелкая незаметная рыбешка казалась толстой китайской золотой рыбиной, а тонкие веточки водорослей – непроходимыми джунглями. Покачивались на поверхности радостные желтые кувшинки, звонко шлепали по воде круглые лакированные их листья…

Федор лежал на воде лицом вниз, рассматривал дно. Вода в озере была шелковистой и мягкой, солнце приятно грело спину. Он поворачивал голову и набирал в легкие воздух… воздух был сладкий. Потом он лежал на траве, разбросав руки; спал; потом снова плавал…

А когда настала ночь, сидел у костра и смотрел на огонь. Город и городская жизнь отодвинулись, весь мир сосредоточился вокруг посверкивающего в свете луны озера, шуршащих камышей и костра. Мир был первозданен: где-то бродили большие ящеры – подрагивала земля под их тяжелыми лапами, – смотрели издали на костер и человека, и глаза их светились красным; паслись мамонты, извергались вулканы, а города еще не были построены. Человек жил в пещере и иногда сидел всю ночь у костра, думал. Он сидел у костра – лицу было жарко, а спине холодно; звезды смотрели с черного неба, Луна была низкой и красной, и время от времени на Землю падали, прочертив сверкающий пунктир, метеориты, особенно под конец лета – спустя тысячи лет это время назовут августом. Интересно, о чем думал человек, живущий в пещере, глядя на огонь? О еде? О большой рыбе, которая сорвалась с остроги? О людях, которые живут на Луне? О любви?

Любовь… а что есть любовь? Игра гормонов или химическая реакция? Потребность души или тела?

В чем дело, спрашивал себя Федор. Что случилось? Почему мой мир опрокинулся, почему я сбежал, почему нарушился равномерный ход событий и что теперь делать? Он смотрел в огонь и вспоминал…

Можно ли войти дважды в одну и ту же реку? Философ Гераклит считал, что нет. А как считает философ Федор? Можно, конечно, можно, но вода уже будет другая. Да и берега будут другие… ты будешь стоять в реке, полный ожидания, готовый чувствовать, как когда-то, и снова переживать, но, увы, это уже не та вода, не тот песок, не те берега, а вместо прежних остроты и сладости будут недужность и тлен. Да и обида никуда не делась, оказывается, чего уж там, все мы человеки, и ничто человеческое… и так далее.

Река – время, подумал Федор. Течет в одну сторону. Никогда не повернет вспять. Так зачем барахтаться? Все равно течение стащит вниз…

Он уснул у костра и проспал благополучно до рассвета. Проснулся от холода. Новорожденный мир сверкал в лучах белого стылого еще солнца; искрилась роса на седой траве; плескала мелкая рыбешка в безмятежном озере – а может, это была ондатра или водяная крыса, так как рыбы в Магистерском озере не водилось, что общеизвестно, – правда, Федор подозревал, что легенду об отсутствии рыбы выдумали рыбаки, отпугивая соперников, так как кое-какая рыбная живность в озере все-таки водилась, он сам вчера видел; расправляли влажные крылья жучки и пчелы; пробовали голоса ранние птицы. Костер давно догорел и погас, из центра его поднималась тонкая крученая сизая струйка.

Федор с разбега бросился в озеро, в его теплые и мягкие, не остывшие за ночь воды, и поплыл на противоположный берег. Ему показалось, он понял… Он понял! Он понял одну нехитрую вещь: не отказывайся ни от чего, а когда придет время платить… что ж, тогда заплатишь. Только и всего. Он даже рассмеялся оттого, что эта простая мысль не приходила ему в голову раньше. Философ!

* * *

…Володя выпил лишнего, безбожно хвастался, хватал Тюрина за руку, обещал, что они еще намутят такого, что чертям тошно станет! Положись на меня, я в этих делах волоку, кричал Володя. Вы тут в провинции закисли, но ничего, мы с тобой еще наворочаем дел! Тюрин неопределенно молчал, вежливо улыбался. Раз или два зевнул украдкой. Лина накачивалась шампанским, иронически хмыкала, подмигивала Ние – во дает мужик! Ния отвечала вымученной улыбкой, мол, все в порядке, ну, перебрал малость, с кем не бывает. Ей было неловко за мужа – после слов Лины, сказанных на кухне, она отчетливо поняла: не будет общего бизнеса, не будет ничего. Непонятно, зачем Тюрины ходят к ним… Хотя Лина всегда повторяет, что не любит сидеть дома, что Слава ей осточертел, а тут цирк с записным клоуном – вон как распинается, обещает золотые горы. Морда красная, руками машет… да и Нию приложить не грех, эту импортную высокомерную штучку, смотрит на тебя и морщится, ах, красивое платье, ах, твой Слава такой джентльмен, ах, у вас тут не то что у нас в Вене или в Нью-Йорке! Провинция. Лина смотрит на Нию, они улыбаются друг дружке. Лина поднимает бокал – за тебя, подруга! Ния кивает. Она не пьет, сказалась нездоровой. Не будет она пить с этой… Она перехватывает взгляд Славы, он смотрит на нее серьезно, и она вдруг понимает, что он здесь ради нее. Ния отводит глаза и натыкается на ненавидящий взгляд Лины. Она поспешно поднимается и говорит:

– Кофе?

– Я хочу домой! – твердо выговаривает Лина и, покачнувшись, встает. – Слава, мы уходим! Вызови такси!

Володя, прерванный на полуслове, начинает уговаривать ребят остаться, но Слава поднимается вслед за женой и благодарит за прекрасный вечер. Следующий раз у нас, говорит он. Лина молчит. Разочарованный Володя выходит проводить гостей, до приезда такси они стоят на крыльце. Ния осталась одна. Она испытывала гадкое чувство от последней сцены, ей казалось, ее окунули в грязь. Нужно поговорить с Володей, открыть ему глаза… Неужели он не понимает, что никогда им не стать партнерами! Лина откровенно насмехается… А Володя возразит: если бы Тюрин не был заинтересован, он бы не приходил, а ты – маленькая дурочка и ничего в мужских делах не понимаешь. Он притянет ее к себе на колени, полезет целоваться… от него пахнет водкой и копченой рыбой… Нию передернуло.

Хлопнула дверь. Вернулся муж.

– Проводил, – сказал Володя. – Хорошо посидели, Славка отличный мужик! Слишком осторожный, но я его дожму. Линка мне глазки строит, она, конечно, стерва, но умная баба. Вообще, меня бабы любят, у меня кураж! Славка чмо и трус… – Он упал на диван, схватил со стола бутылку виски, вылил остатки в стакан. – За тебя! Ох, и люблю я тебя, огонек ты мой ненаглядный! Куда этой простухе Линке до тебя! Ты у меня… европейский стандарт! Я видел, как Славка на тебя косяки кидал… Ох, смотри, Агния, не вздумай! Убью обоих! – Он сжал кулаки. – Иди ко мне!

– Сейчас! – Ния вскочила. – Я только посуду уберу. Кофе хочешь?

– Потом! Иди сюда, я сказал.

– Володя, может, ну их к черту, этих Тюриных? Линка просто мерзкая, а Слава ни да, ни нет, только улыбается…

– К черту, а что дальше? – неожиданно трезвым голосом произнес муж. – Начинать с нуля, сама знаешь как… а у Славки раскрученный бизнес, мы с ним сто лет знакомы… А больше и нет никого, друзья-товарищи разбежались как крысы. На жизнь нам хватит, бедствовать не будем, но я не привык лежать на печи, мне нужно дело, понимаешь? Линка вот меня понимает, говорит, Славка слабак…

Ния вздохнула. Муж все видит по-своему, и переубедить его невозможно. Лина открыто издевается, а Володя принимает ее словеса за чистую монету. Уже в который раз Ния подумала, что их так легко обвести вокруг пальца, даже самые жесткие, самые умные в чем-то всегда остаются беззащитными… Почему? Наверное, потому, что уверены – никто никогда не посмеет нанести им удар. Бьют слабых, а они сильные. Слабые готовы к удару, а сильные – нет. Слабый поднимется с земли, отряхнется, утрет разбитый нос и пойдет себе. А сильный… вот тут-то и случаются трагедии.

Володя уснул на диване. Пустой стакан упал на пол. Ния укрыла мужа пледом и, стараясь не шуметь, принялась убирать со стола.

…Она лежала в супружеской постели, перебирала в мыслях встречу с Федором, прислушиваясь к храпу внизу. Вспоминала лицо Федора, его взгляд, серьезный, внимательный, как будто он пытался понять… свое острое желание погладить его по щеке… у него седые виски, морщинки в уголках глаз… жесткий рот… мужественный подбородок… Не мальчик, но муж. Дура, перестань о нем думать, одернула она себя. Ничего не будет, а если и будет, то это тупик, неужели непонятно?

Господи, что же делать? Что делать? Должен быть выход… не может не быть. Нужно только нащупать дверь…

Она проворочалась до утра, встала с головной болью, в дурном настроении, злая. Накинула халат, спустилась в гостиную. Муж возился на кухне, жужжала кофемолка, пахло поджаренным хлебом.

Она стояла на пороге, наблюдала. Здоровый, широкоплечий, с крупной седой головой… каждое его движение было скупо и выверено, муж передвигался по кухне, будто танцевал… Хищник, подумала Ния. Не отпустит… Что же делать?

– Как ты спала, девочка? – Володя заметил ее, подошел, поцеловал в лоб. – А я уснул на диване! Хорошо посидели вчера, правда? Мы договорились с Тюриным обсудить кое-что сегодня. Лина сказала, что он почти готов.

Лина сказала… Ния раздула ноздри.

– Хорошо. Володя… – начала она нерешительно, – подожди, не спеши. По-моему, Тюрин не готов, провинциалы такие осторожные, а ты прешь как танк!

– Не говори, чего не понимаешь, девочка. Все будет хорошо. Знаешь, я вдруг понял, что не хочу назад в Европу, устал я от них, а здесь я дома. Как сказано в Библии, время разбрасывать и время собирать… правильно сказано! Наш урожай теперь здесь.

– В Библии сказано про камни, – заметила Ния.

– Какая разница! – рассмеялся муж. – Главное, процесс пошел! У нас осталось мясо? Ну-ка, доставай, и прошу к столу!

Глава 6

Друзья

Всю дорогу капитан Астахов ворчал на Савелия Зотова за то, что пошел у него на поводу, поддался уговорам, позволил сделать из себя идиота. Савелий молчал, прекрасно зная, что отвечать не имеет смысла, так как Коля слышит только себя и ему необходимо выговориться. Настроение накатило. Главное то, что они все-таки едут искать Федора. Впервые за последние три дня у Савелия отлегло от сердца – сейчас они увидят Федора, убедятся, что все с ним в порядке, выгрузят продукты и сырую рыбу, и Савелий примется стряпать уху.

Коля бубнил недовольно, машина рывками продвигалась по неровной проселочной дороге, Савелий сидел тихо как мышь под веником, ухватившись за ручку на потолке. На очередном ухабе Коля прикусил язык, резко выразил свое неудовольствие и заткнулся.

Внезапно открывшееся Магистерское озеро сверкнуло синевой им в глаза, и Савелий обрадованно закричал:

– Приехали!

Он выскочил из машины, побежал к хижине дяди Алика, распахнул дверь. Хижина была пуста. Савелий растерянно стоял на крыльце.

– Ну что? – спросил Коля. – Где Федор?

– Его… нет, – произнес Савелий.

– Ну, значит, на пляже. Вот машина стоит – значит, здесь. – Он махнул рукой на припаркованный у домика белый «Форд» Федора.

Крошечный песчаный пляжик был девственно-чист и пуст. Савелий и Коля переглянулись.

– Прекратить панику, Савелий! – приказал Коля. – Сейчас найдем. Иди посмотри за домом, а я пройдусь вокруг озера.

Они разбрелись. Савелий прикладывал ладони рупором ко рту и звал Федора. Молчание было ему ответом.

Минут через двадцать Коля вернулся. Савелий бросился ему навстречу. Коля развел руками. Савелий судорожно сглотнул, хотел что-то сказать, но не сумел выдавить из себя ни звука.

Изумительный августовский день на глазах померк и стал зловещим. От шелеста камыша мороз пробежал по спине Савелия. Нарядное озеро сверкало, безмятежно покачивались желтые кувшинки да мял траву легкий ветерок. Тишина вокруг стояла кладбищенская, от нее закладывало уши; нигде не было видно ни души. Савелий почувствовал дурноту и головокружение и сел… почти упал на песок. Он подумал, что никто не знает, что здесь произошло, а природа – молчаливый и равнодушный свидетель – ничего не расскажет. Коля поспешно разделся и бросился в воду. Нырнул. Савелий видел, как он опустился на дно и зашарил руками в водорослях. Вынырнул, с шумом вдохнул воздух и нырнул снова. Савелий закрыл лицо руками. Коли все не было, и Савелию стало страшно. Он сбросил кроссовки и вошел в воду, стараясь рассмотреть на глубине Колю. Он так увлекся, что не услышал шагов за спиной. Федор встал рядом на берегу и сказал:

– Савелий, ты как сюда попал?

Савелий вскрикнул от неожиданности, выскочил из воды и бросился на шею Федору.

– Федя, ты жив! Мы тебя искали… где ты был?

– Савелий, ты чего! Конечно, жив. Собирал ежевику, здесь ее полно. Коля тоже приехал? Где он? Это вы тут орали?

Савелий показал на воду.

– Там! Федя, его давно уже нет! Он искал тебя. Мы думали, что ты… там…

Федор, недолго думая, бросился в озеро и нырнул. Полиэтиленовый пакетик с ежевикой остался лежать на песке. Савелий снова полез в озеро. Он видел, как Федор достиг дна и исчез в зарослях. Савелий беспомощно оглянулся, прикидывая, куда бежать за помощью. Бежать было некуда, вокруг было пусто…

– Ну что, – услышал Савелий за спиной голос капитана, – не вернулся?

– Коля! – закричал Савелий. – Где ты был?

– На дальнем конце озера, смотрел в камышах. Не вернулся, спрашиваю?

– Вернулся, вернулся!

– Вернулся? Где он?

– Нырнул за тобой! Мы думали, что ты… с тобой что-нибудь случилось!

– Японский городовой! – рявкнул Коля. – Ты, Савелий, как старая баба! Я тебе сразу сказал, он здесь где-то, а ты, блин, заладил! Надо было стоять на месте и ждать!

Теперь они оба стояли в воде и смотрели в глубь озера.

– Вон он! – закричал Савелий, тыча пальцем. – Слава богу! Федя, Коля нашелся!

Спустя полчаса они сидели у костра. Савелий возился с рыбой, Федор чистил лук и морковку. Коля вытаскивал из сумки бутылки и стаканы.

– Молодцы, ребята, что приехали, – говорил Федор. – Не ожидал от тебя, Савелий, ты же далек от романтики. А здесь здорово! Честное слово, не ожидал, ребята.

Обгоревший до красноты, с трехдневной щетиной, рассыпанными влажными волосами, он был не похож на лощеного Федора, что немедленно отметил Савелий, выразительно взглянув на Колю. Коля вскинул брови и недовольно спросил:

– Чего тебе, Савелий? Чего опять удумал?

Савелий только вздохнул.

– А ты, Федор, не темни! – Коля закончил расставлять стаканы. – С какого перепугу ты смылся из города? Савелий мне все уши прожужжал, что-то случилось, он всегда, мол, сбегает в критических ситуациях… и я, дурак, поддался. И тут тоже поддался, кинулся нырять как долбанутый!

– Ничего не случилось, просто захотелось побыть одному. Через пару недель начинается учебный год, уже не выберешься…

– Свисти больше! Савелий спец по бабским книжкам, а в книжках главный герой, когда прижмет, всегда сваливает на природу… вот он и решил, что ты вляпался неизвестно куда и попал. Это баба?

– Своих отношений с женщинами я не обсуждаю, – высокомерно заявил Федор, бросая морковку в котелок.

– Значит, баба, – сказал Коля. – Савелий, с меня бутылек. Ты что хочешь, кока-колу или апельсиновый сок? А ты, Федор, не прав. Мы твои друзья, все бросили… Савелий вон детей бросил, приехали, чуть не ох… в смысле, перепугались до зеленых соплей! Савелий решил, что ты утоп нафиг, и бряк в обморок! Я шарю по водорослям, там крапива, все руки к чертовой матери пожег! – Он помотал в воздухе красными руками.

– Я не… это самое… – запинаясь, возразил Савелий. – Ну да, испугался. И главное, ни души! И машина твоя стоит… а тебя нет. И телефон ты не взял…

– Спасибо, ребята, – сказал Федор. – Я не прав. Рад, что вы приехали, честное слово! Останетесь? Сегодня суббота, завтра с утречка посидим с удочкой… Как?

– Я остаюсь, – сказал Коля. – Мне нужно расслабиться! – Он щелкнул себя пальцами по горлу. – Савелий?

Вопрос был некорректный. Они приехали на Колиной «Хонде» и добраться до города Савелий мог разве что пешком через луг до пешеходного моста или попуткой, до которой шагать и шагать. Он вздохнул и сказал, что остается. Правда, добавил он, у меня срочная работа. На что капитан иронически фыркнул и сказал, а вот у меня работы ни хрена нет и куда нам до вас, чернокнижников! Федор ухмыльнулся и подмигнул Савелию. И вообще, иногда лучше жевать, чем болтать, а еще лучше накатить, заметил капитан и потянулся за бутылкой…

Глава 7

Подруги

Ния пришла первой, спросила кофе. Уличное кафе было очаровательным: полотняные в синюю полоску зонтики, деревянные нарочито грубые, в стиле «рустик», столы и плетеные из лозы креслица; цветы в горшках, петуньи… В городе любили петуньи. Они были везде, жизнерадостные, сладко благоухающие, сочных глубоких колеров. Народ тек мимо; иногда Ния встречалась взглядами с прохожими – тротуары были неширокими; ей казалось, что она принимает гостей, что вся эта толпа пришла к ней в дом.

Пару дней назад Ния по памяти набрала номер телефона школьной подружки, настроение накатило, захотелось вдруг поговорить и вспомнить. К ее удивлению, номер был «живой», и ей ответили. Настя, произнесла Ния, чувствуя ком в горле… Настенька!

…Она увидела Настю издали; всматривалась, узнавала и не узнавала. Короткая стрижка вместо длинных волос, похудела, пожалуй, исчезли пышность и округлость; слишком короткая юбка, слишком открытая блузка. Золотая сумочка и золотые босоножки. Ния подумала, что они всегда были как сестры, даже одевались одинаково, и учились одинаково, и в школе, и в институте, только у Нии был Федор, а Настя… сначала спуталась с учителем физкультуры, бывшим спортсменом, накачанным приматом с глупыми анекдотами, потом – с соседом-ментом. Ее всегда тянуло на приключения, она всегда подбивала Нию на скороспелые встречи с какими-то сомнительными молодыми людьми, кричала: «Ой, Агничка, познакомилась в троллейбусе, на улице, в магазине с таким чуваком, закачаешься! Договорились на сегодня, он придет с другом! Пошли!» И если бы у нее, Нии, не было Федора, кто знает…

Она поднялась навстречу подруге.

– Агничка! – закричала Настя. – Господи, глазам своим не верю! Это ты?

– Это я! Честное слово.

Девушки обнялись.

– Шикарно выглядишь! Надолго к нам?

– Навсегда, Настя. Навсегда.

– Ты чего, мать, народ сваливает, а вы вернулись?

– Потянуло домой.

– Я бы никогда не вернулась! Ты в своей старой квартире?

– Нет, мы купили дом в Еловице. Что будешь? Кофе, мороженое?

– А покрепче можно, за встречу? Я так рада, что ты вернулась… Сколько ж это лет прошло? Пятнадцать! Хочу шампанского! И мороженое! Агничка, знаешь, я как услышала твой голос, прямо чуть в обморок не грохнулась! Ты совсем не изменилась! Вы давно приехали?

– Четыре месяца уже. Не звонила раньше, все руки не доходили. То дом присматривали, то контейнеры получали, потом обустраивались… Обязательно приглашу тебя, познакомлю с Володей, посидим. Ты как, замужем? Дети?

– Была. Сейчас нет, разбежались. Детей нет. Встречаюсь с одним, но чувствую – не то. Ой, Агничка, тут и поговорить не с кем, ты была моя лучшая подружка! Помнишь, как мы вышивали на дискотеке? Прекрасное было время! Молодые, красивые, мальчики табуном… Кстати, я иногда вижу в городе твоего Федю Алексеева. Шикарный мужик стал! Ты его уже видела?

Ния пожала плечами.

– Зачем? У него своя жизнь, у меня своя.

– Я помню, как он переживал, когда ты свалила. Черный ходил! Тебя все страшно осуждали, особенно девчонки. Говорили, он бросил институт, собирается уехать. Оказалось, брехня. Он теперь профессор… и такой красавчик! Я однажды увидела его, хотела поздороваться, а потом подумала, что он не захочет меня признавать. Он в нашем универе, у меня там знакомая, говорит, философию читает, все они там от него прямо без ума!

Им принесли шампанское, к счастью. Слушать болтовню Насти Ние было невмоготу. Они выпили.

– Обожаю шампунчик! – воскликнула Настя. – Помнишь, как ты перепила на моем дне рождения? И вызывали «Скорую»? – Она расхохоталась. – Ты была как неживая! Я думала, подохну от страха! А ты держишь меня за руку и бормочешь: «Настик, не отдавай меня!» Помнишь?

Ния вздохнула. Пятнадцать лет – большой срок, нам кажется, что мы не меняемся, но это не так. Мы стали другими. Она смотрела на Настю, оживленную, с раскрасневшимся лицом, слишком громкой речью, и жалела, что поддалась чувству ностальгии… как там сказал какой-то древний философ про речку, в которую нельзя войти дважды? Вот и нечего пытаться, умный человек напрасно не скажет. У Насти длинные ярко-красные ногти, губная помада в тон, густая синева на веках. Ноготь на указательном пальце на правой руке сломан. Ния все время смотрела на сломанный Настин ноготь…

Настя вытащила из золотой сумочки пачку сигарет, взглянула вопросительно. Ния кивнула. Настя затянулась, картинно выпустила дым, повела взглядом по соседним столикам.

– Посмотри, – прошептала, – там мужик на нас пялится!

Ния оглянулась и увидела Славу Тюрина. Он привстал и кивнул.

– Твой знакомый? – спросила Настя.

– Деловой партнер мужа.

– Женат?

– Женат, двое детей.

– Нет, ну ты подумай! – Настя потыкала сигаретой в пепельницу. – Как нормальный и при деньгах, так обязательно женат. Давай еще по бокальчику, подружка! Я так рада, что ты вернулась! А может, у твоего мужа есть и неженатые партнеры?

Она еще больше оживилась, говорила еще громче, хохотала… Ния подумала, что была такой же… когда-то. Настя не переменилась, а она, Ния, стала другой.

– Ты работаешь? – спросила она.

– В нотариальной конторе, секретарем, за копейки! А ты закончила или бросила? Ты говорила, переведешься на заочный…

– Бросила. Мы уехали и… – Ния развела руками.

– Ну и правильно! На кой хрен, если муж нормальный… а тут и выйти не за кого, одни жлобы кругом. Ой, какое колечко! Это брюлик? – Она схватила Нию за руку. – Какая прелесть! Дай примерить!

Ния стащила с пальца кольцо, протянула Насте. Та с трудом натянула его на безымянный палец, повертела рукой и сказала восхищенно:

– Шикарно! Просто шикарно! Ну вот, теперь не снять! – Она расхохоталась.

Ния вдруг сказала, неожиданно для себя:

– Оставь, дарю.

– Правда? – Настя перегнулась через стол, обняла Нию и звонко чмокнула в щеку. – Спасибо, подружка!

Они сидели еще около часа, болтали… вернее, болтала в основном Настя, рассказывала о девчонках из их группы, кто на ком женился, развелся, уехал… о преподавателях, пересказывала городские сплетни…

Ния слушала вполуха и думала о Федоре…

Глава 8

Рубикон

«Озерные» каникулы, или побег, закончились, и Федор вернулся в город.

В ту ночь капитан Астахов с подачи Савелия попытался вывернуть его наизнанку и дознаться, в чем причина внезапного уединения – теплая ночь, полная звезд и воплей влюбленных лягушек, костерок, выпить и закусить… Тем более Савелий давно спит. Обстановка вполне доверительная и располагающая, так и тянет излить душу, но Федор сделал вид, что не понимает. Он так искренне удивлялся, что капитан понял, что оторванный от жизни Савелий с его бабскими книжками, возможно, не так уж не прав. Путем логических построений он пришел к выводу, что событие произошло сравнительно недавно, после чего Федор сразу же рванул в убежище. Что можно понимать под «событием», спросил себя капитан. Ежу понятно, что это не карьера, или внезапное помутнение рассудка, или ссора с коллегами, или острое желание сменить род деятельности. И в результате ему якобы нужно осмыслить жизненный перекресток, то есть в какую теперь сторону податься. Другими словами, витязь на распутье. Насчет смены рода деятельности вообще ни в какие ворота – Савелий сказал, что Федор заканчивает очередную заумную статью, профессиональное хобби такое – напускать туману и мучить студентов. Все остальное тоже сомнительно. Остается одно. Вернее, одна. Женщина. Тут французы правы, от них все зло. Взять мою Ирку, подумал капитан, не простивший испоганенную любимую рубашку. Но Федор умеет классно лавировать, вспомнил капитан. Никогда никаких проблем с ними, скользит водомеркой, со смешком, шуточками, комплиментами, целует ручки, заглядывает в глаза и, главное, потом никаких претензий! Вот что удивительно. Исчезают без звука и признаков недовольства. И друзьями остаются… Скользкий тип, с завистью подумал капитан. Умеет-то он умеет, но на всякого мудреца довольно простоты, и, похоже, философ попал. И возникает вопрос: кто она? Не коллега по работе, так как ураган налетел внезапно. Скорее случайная встреча, роковая неожиданность… в кафе, в парке, на улице – уронила сумочку, Федор, разумеется, поднял, протянул, встретились глазами и…

Облом, сказал себе капитан. Федор не пацан, его на понт сумочками не возьмешь, он должен «принюхаться» к даме и убедиться, что они одной крови. Интеллект, эрудиция, само собой, не дура. Так кто же она, прекрасная незнакомка? То, как Федор заметал следы и требовал прекратить инсинуации, убедило капитана, что Савелий, нахватавшийся из бабских книжек жизненного опыта, возможно… гипотетически, как любит говорить Федор, – прав. Капитан с удовольствием установил бы за Федором наружку, не любопытства ради, а чтобы дознаться, что происходит. Если Федор молчит как рыба, то опять-таки возможно, что женщина несвободна.

А с другой стороны, так ему и надо, а то все легко достается, решил капитан. Ничего, прижмет, сам прибежит, тогда посмотрим. Капитан даже ухмыльнулся в предвкушении, представляя себе, как Федор прибежит поплакаться в жилетку и за советом. Не к Савелию, который ни уха ни рыла в подобных делах, а к нему, капитану Астахову. При этом он прекрасно отдавал себе отчет, что Федор Алексеев никогда не прибежит за советом ни к нему, ни к кому другому. Из серии: мечтать не вредно.

Ну и ладно, сказал капитан, а то придумали проблему на ровном месте! Будто мне своего горя мало. А все путаник Савелий…

Федор поднялся к себе на третий этаж, отпер дверь. Квартира встретила его душной тишиной, и он поспешил распахнуть балкон. Стало еще хуже – с улицы потянуло запахами выхлопов и какой-то пригоревшей дряни, и он вздохнул. Послонялся из комнаты в кухню и обратно, засыпал кофе в кофеварку и налил воды; упал в кресло за письменным столом, включил компьютер и побрел в душ…

* * *

Он сварил себе кофе… как же без кофе! «Пролистал» новости в Интернете, заставил себя открыть статью, чувствуя, что она перестала интересовать его совершенно.

Видимо, он задремал. Дверной звонок заставил его подскочить. В комнате сгустился сумрак; легкий вечерний ветерок шевелил штору. Он прислушался, полагая, что звонок ему приснился. Звонок повторился. Федор отправился в прихожую и открыл дверь. Потом ему казалось, он знал, кто пришел. Знал или чувствовал.

Ния смотрела на него, молчала… Оба, казалось, не представляли себе, что делать дальше. Федор втянул Нию внутрь, прикосновение было как ожог… Запах ее волос, кожи… Теряя голову, он нашел ее губы, узнавая и не узнавая их вкус. Все как когда-то, все иначе… Лестничный сквозняк с громким стуком захлопнул дверь. Они этого не услышали. Безумием были их тесные объятия, безумием были поцелуи, причинявшие боль…

Они бежали по дороге, которая никуда не вела. Они возвращались.

– Подожди, Федя, – Ния оторвалась от него, и он опомнился. – Подожди…

– Пошли! – Он взял ее за руку.

* * *

…Они лежали, обнявшись. Молчали. Говорить было не о чем. Когда-то они говорили о будущем…

Федору хотелось спросить, что скажет муж, если она поздно вернется. Ему вообще хотелось расспросить об этом человеке, хозяине жизни, с которым пятнадцать лет назад они были соперниками. Хотя какие там соперники – крутой мужик и самоуверенный мальчишка! Не было соперничества, тот увел его девушку играючи, и она, не оглянувшись, не сказав ни слова, ушла с ним. Он думал, навсегда, оказалось, нет. «Вилла… яхта… приемы», – вспомнил он, машинально целуя ее пальцы на своих губах. Его раздирали обида и желание вывернуть ее наизнанку, расспросить – вполне пацанские, как он понимал. Или мужские, что часто одно и то же. Ему пришло в голову, что их близость, его жажда и нетерпение – не что иное, как желание отыграться, а ее покорность – просьба о прощении. Ох уж эти философы! Жизнь намного проще, чем им кажется, и не нужно докапываться до смысла каждого слова, жеста или взгляда. Или поступка. Иногда нужно принять все как данность и оставить как есть. Нужно-то нужно, да кто ж выдержит, если обида, этот монстр с зелеными зенками, скалит зубы, науськивает и подталкивает в спину…

Ния привстала на локтях, прижалась губами к его губам, и он сгреб ее, чувствуя тяжесть и тепло ее тела и сбитое дыхание. «Еще… еще…» Он помнил ее манеру повторять «еще… еще…». Ее шепот, как раскачивающийся маятник, раздирал тело и причинял боль, и тело с готовностью и восторгом повторяло его движения, принимая боль и желая ее…

Они не зажигали света. В комнате было темно. С улицы долетал невнятный шум движения и шарканье шагов. «Мне пора…» Ния легко поднялась. Федор остался лежать. Он понимал, что теперь будет диктовать она, мужняя жена, она будет приходить и уходить, а он будет оставаться. Оставаться и ждать. Раньше они строили планы на будущее, смеялись, болтали о всякой ерунде. Теперь же молчали, не зная, что сказать, не до конца понимая, что произошло и что будет дальше. Не зная, как расценить… Возможно, каждый ожидал движения или слова другого, чтобы встроиться и подхватить… поймать волну. Возможно, нужно было поговорить начистоту, задать прямые вопросы и получить прямые ответы. Но они не знали, как это сделать. Возможно, боялись инстинктивно, что нарушится хрупкое равновесие реальности. Боялись того, что могут услышать.

– Я напишу тебе, дай адрес! – сказала Ния напоследок.

Негромко хлопнула входная дверь, и то, что было, перешло в разряд свершившегося факта и стремительно ухнуло в прошлое…

Федор, угрюмый, поднялся и, не одеваясь, как был, пошел в кухню сварить кофе, мельком отметил, что мог бы предложить кофе Ние. Отметил без сожаления, как мелкую возможность, которая не случилась. Он ничего ей не предложил… не сообразил. В другой раз. В другой раз? Он хмыкнул и подумал: а будет ли другой раз? Он понимал, что вопрос следует задать по-другому: а хочет ли он, чтобы был другой раз? Он даже не спросил, как она нашла его…

Он вернулся с кружкой кофе, включил свет и остановился перед диваном с разбросанными простынями. И понял с ослепительной ясностью, что хочет, чтобы состоялся их другой раз, третий, четвертый, и… Хочет! Он был голоден. Голод собрался в низу живота, ворочался там, причиняя боль, и он положил на живот руку, пытаясь утихомирить зверя. Он чувствовал мощные голодные пульсы, от которых меркло в глазах, чувствовал ее губы и запах, и его трясло от желания. Он готов был отдать жизнь, подохнуть за то, чтобы пережить еще раз взгляд глаза в глаза, тяжесть ее тела, бег за пределы, пронзительное ожидание взрыва… И взрыв.

Он глотнул кофе, завернулся в простыню, пахнувшую Нией, и упал в кресло перед компьютером; потыкал дрожащими пальцами в клавиши, закрыл глаза. И понял, что готов взять желаемое и готов платить.

Бери, что хочешь, но плати…

Глава 9

Рутина

Где взять мне силы разлюбить, И никогда уж не влюбляться? Объятья наши разлепить, Окаменевшими расстаться. О, как вернуться не успеть, О, как прощенья не увидеть, То нестерпимое стерпеть, Простить и не возненавидеть…

Н. Зиновьев. Мольба

…Он ждал ее на следующий день, и на следующий после следующего, но Ния все не приходила. Они увиделись через две недели; она чувствовала себя виноватой и прятала глаза. Сказала, что муж уехал, и они могут побыть вместе. Утром он получил короткую записку по электронной почте: «Сегодня вечером. Ния».

Могут побыть вместе… Как долго, вертелось у Федора на языке, но он промолчал. Его решение принять обстоятельства, а там будь, что будет, вели в никуда, и он прекрасно это понимал. В их втором свидании была безысходность, так ему показалось. Они снова говорили о каких-то мелочах вроде погоды, надоевшем дожде и бабьем лете, которое должно было вот-вот наступить. Наигранное оживление Нии было неприятно Федору, ему хотелось тряхнуть ее хорошенько и сказать: «Ния, это я! Ты ничего не хочешь мне сказать? Что происходит? Ты с ним или со мной?»

Он не желал принимать ее в качестве тайной возлюбленной, она же молчала, уводя взгляд.

– Я была в парке, – сказала она. – Помнишь, как мы бродили там осенью? Листья на кленах красные и желтые… помнишь?

– Помню. Ния, что ты думаешь…

Она закрыла ему рот ладошкой, взмолилась:

– Федя, дай мне время… пожалуйста! Я люблю тебя, я все это время любила тебя… я поняла, что у меня есть только ты! Не торопи меня! Я виновата, я знаю, я была глупая легкомысленная девчонка, я не умела любить, я побежала за блеском… не суди меня. Сейчас все может быть иначе. Ты только подожди! Я люблю тебя…

Он готов был ждать, а что еще ему оставалось? Ни он, ни она не знали, сколько. Год? Два? Надо подождать, сказала она. Казалось бы, что за проблема, если оба готовы менять судьбу? Скандала не избежать, разводы дело грязное, что ж, придется пережить. Если они вместе, если принято решение… если! А принято ли? Федор этого не знал. Это носилось в воздухе и как бы подразумевалось. Когда-то подразумевалось, что они навсегда… Сейчас он хотел большего, гарантий… выражаясь языком бизнеса. Будучи эгоистом, он хотел внятных гарантий, вот так. Чего-нибудь вроде обещания поговорить с мужем, расставить точки над «i», не принимая ни ее малодушия, ни трусости. Ему пришло в голову, что пятнадцать лет назад она бросила его и исчезла, не объяснившись, не сказав ни слова… и сейчас история, похоже, повторяется. Он должен ждать, подыхая от любви и неизвестности, а она будет приходить, когда мужа не будет дома. Бросать короткие оскорбительные записочки. Незавидная роль персонажа второго плана. Унизительная роль влюбленного и ревнивого любовника. Ждать и представлять ее с другим, с тем, у которого права на ее тело и душу, с мужем. Он страстно желал ее – прошлое, казалось, вернулось, но не слишком ли велика плата? Он давно уже не тот мальчишка…

Какая там плата, рассмеется здравомыслящий хомо сапиенс. О какой плате речь? Не ты первый, не ты последний, подумаешь, проблема! Сколько адюльтеров свершается каждый день… немерено! Сбегают от постылого мужа или от постылой супруги к счастливому любовнику или любовнице, возвращаются домой, врут в глаза, выдумывают причину опоздания, а на публике делают вид, что не знакомы… с теми. Суетятся, с готовностью выполняя всякие мелкие поручения жены, вроде выброса мусора, пробежки в магазин или прибивания упавшего карниза. Так что, в широком смысле, адюльтер – залог крепких семейных отношений.

Но это не наш случай. Федор высокомерен и знает себе цену. Роль тайного любовника не его роль; и не нужно забывать о ревности. Мы давно не спим вместе, я с ней только из-за детей, она без меня пропадет, он не сможет без меня… в эти отговорки верит только тот, кто не дает себе труд открыть глаза. Тот, кто рад обманываться. Слабый.

Но это все приходило ему в голову в долгие ночные часы без сна, когда он раздумывал об их отношениях; засыпал он лишь на рассвете и, проспав, летел на занятия. Утром он бросался к компьютеру проверить почту, а днем с нетерпением ждал вечера, потому что придет Ния. Возможно, придет – а вдруг планы переменились. Он даже не мог позвонить ей… она попросила не звонить. Ее осторожность резанула его, он чувствовал, что во второй раз проигрывает ее мужу, крутому мужику, которого она боялась потерять. И снова, как когда-то, он понимал, что беззащитен и наг.

Понимать-то понимал, но ничего не мог с собой поделать.

Ния снова пропала на долгие две недели. Потом прибежала, расплакалась, бросилась ему на шею…

Федор смирился.

Она сказала, завтра у меня. Володи не будет. Я хочу, чтобы ты посмотрел, как я живу! Я буду вспоминать каждую нашу минуту… потом. Придешь?

Он пришел. Поздно вечером. Она открыла дверь, прижалась. Сказала: «Вот мой дом! Я такая счастливая, спасибо, что пришел!» Маленький кудрявый песик осторожно его обнюхал. Это Декстер, сказала Ния. Он не кусается…

Она накрыла журнальный столик у громадного кожаного дивана с дюжиной подушек… какие-то деликатесы, вино… включила музыку. Они выпили. Она говорила бурно, рассказывала о каждой картине на стене, о фарфоре, серебре… называя имена художников и дизайнеров, которые были ему неизвестны. А он невольно косился на дверь, ожидая внезапного возвращения супруга. Она вдруг заплакала, вся живость исчезла, как и не было. Он привлек ее к себе, она всхлипывала… Он чувствовал, как колотится ее сердце, она прижалась горячими солеными губами к его губам…

– Я буду сидеть на диване и вспоминать, как мы здесь… – Она выговорила полуприличное словцо, с торжеством и злобой. – Я его ненавижу! Я хотела, чтобы… чтобы мы любили друг дружку на этом чертовом диване, он здесь спит днем! Пьяный… храпит! Налей мне вина!

Она целовала его грудь, проводила пальцами по его лицу… что-то шептала, поднимала голову, приникала к его губам, поцелуи их становились все неистовее…

Федор вернулся домой под утро. Мигал красным глазком телефонный аппарат – автоответчик рвался рассказать, кто звонил. Три звонка, и все от Савелия Зотова. Он сообщал, что они собирались к Митричу, нужно отметить начало учебного года, они с Колей хотят поздравить… и вообще узнать, как дела. А мобильник Федора не работает. Савелий, по своему обыкновению, заикался и мучительно подыскивал слова. Попросив Федора перезвонить, он еще немного подышал в трубку. Во второй раз он спрашивал, что случилось, почему Федор не отвечает… и не может ли он, Савелий, чем-нибудь помочь. Федор ухмыльнулся. Савелий – известный паникер… вот и на озеро примчался, вообразил себе невесть что. Прав капитан, чтение дамских романов не проходит бесследно. Он подумал, что с удовольствием сбежал бы на озеро снова… возможно, холодная купель отрезвит его. Он вспоминал дом Нии… После дома Нии его однокомнатная квартира, которой он был вполне доволен до сих пор, показалась ему ничтожной. Взгляд его упал на диван, и он увидел их обоих… в сбитых простынях… здесь и там… на диване, где днем храпит ее пьяный муж.

– Федя, что случилось? – кричал Савелий. – Уже первый час ночи! Где ты? Перезвони немедленно! Федя… Федя…

Федор, не дослушав до конца, стер запись.

Он постоял под душем, холодным и горячим попеременно; сварил кофе и стал одеваться – сегодня у него первая пара…

Глава 10

Бомба

После двух недель пустоты коротенькая записка: «Сегодня у меня. Жду. Ния». Федор не почувствовал ничего. Ни трепета, ни восторга, ни горечи. Похоже, выгорел. В квартире было холодно, он поднялся закрыть окно и увидел, что пошел снег. Невесомые редкие снежинки мельтешили в воздухе, не спеша приземляться. Светило солнце, бледно голубело небо; на перила балкона села ворона, посмотрела на Федора круглым глазом-бусиной и хрипло каркнула. Ему показалось, ворона сказала: «Ду-р-рак!»

Он задержался в университете допоздна, разбирал материалы к семинару, заставляя себя не смотреть на часы, представляя, как она ждет, прислушивается к каждому звуку, бродит по дому, стоит у окна. Он понимал, что это прощание. В первый раз их история была трагедией, во второй… даже трудно сказать, чем. Шквалом, должно быть. Или ожогом. Вспыхнуло и… Или фарсом. Он чувствовал, что в нем сидят два разных человека. Один, ухмыляясь, убеждает – не будь дураком, рви, что можешь, тебе же ни с кем не было так хорошо… черт с ним, с мужем, наплевать! И не надо тут строить из себя, подумаешь, нежный какой! Все так делают! А другой, до сих пор обиженный, не простивший и не забывший кричит: уходи, не унижайся! Это болото!

Ох, уж эти мне философы, сказал бы капитан Астахов…

Дома он бросился к компьютеру проверить почту. От Нии ничего не было. Он долго не мог уснуть, пытаясь осознать, что же произошло, было ли это временным помрачением или обиженный человек в нем пересилил и победил ухмыляющегося. Неужели он злопамятен? До сих пор он за собой ничего подобного не замечал. Леня Лаптев, его учень, летописец и биограф, который сочиняет и травит о нем анекдоты, любит повторять, что с Философом всегда можно договориться. «Договариваться!» – девиз Федора. Но, видимо, бывают жизненные перекрестки, где это не срабатывает.

Так, ни к чему не придя, он забылся под утро некрепким сумбурным сном. Ему приснилась Ния, она тонула и звала на помощь, а он стоял на берегу, не в силах тронуться с места. Вокруг был безмятежный солнечный день, сверкала вода в озере, шевелились камыши. Она тонула, а он стоял и смотрел…

От сна осталось тяжелое чувство необратимости, вины и мрака.

Она не написала ему ни на другой день, ни потом. Он, тоскуя, подошел как-то к ее дому, послонялся вокруг, постоял, рассматривая светящиеся окна и тени людей на шторах. У Нии были гости. Ему показалось, что он услышал музыку. И Федор понял бесповоротно, что у нее своя жизнь и в эту жизнь он никак не вписывается. Она ненавидит мужа? Это не повод для разрыва, это повод для прыжков на стороне. И он, Федор, хорош тем, что неопасен…

На том вроде и кончилось. Воспоминания бледнели и размывались, тем более приближался конец года, и работы было невпроворот. И непонятно было, что имела в виду судьба, запустив подобный жизненный вираж…

…У Савелия Зотова в декабре день рождения, двенадцатого числа. И у них традиция – устраивать мальчишник у Митрича, который помнит и готовится. Они его любимые клиенты. Не клиенты, а друзья. Митрич испечет торт, вернее, не Митрич, а его шеф-повар Ян Засуха, и тут будет всего: и розочек из крема, и чернослива, и орехов. А в центре – свеча, обвитая золотой ленточкой; возможно, надпись: «Будь здоров, Савелий!» Свеча будет сгорать, потрескивая, розочки начнут таять и растекаться. Митрич принесет пузатую бутылку «Hennessy»…

Они договорились о встрече. День рождения Савелия – это святое. Первым, как всегда, пришел именинник, с красным обветренным лицом и багровым носом – на улице почти шторм, метет и завывает, будь здоров. Уселся за «отрядный» столик в углу. Потом появился Федор Алексеев в своей знаменитой широкополой шляпе, засыпанной снегом. Савелий со слезами умиления наблюдал, как он идет к столику, держа в руке мокрую шляпу, с которой капает талый снег. Вернулся! Они не виделись почти три месяца, все попытки Савелия вытащить Федора на люди заканчивались ничем. Занят, сегодня никак, как-нибудь в другой раз. Савелий извелся и извел капитана, который, заслышав его голос в трубке, тут же вырубал связь. И что самое главное – молча: как заслышит голос Савелия, так сразу и вырубает. Федор похудел и побледнел, отметил Савелий, но держится бодро. И шляпа! Знаменитая шляпа Федора, даже в шторм, даже в снегопад. Торговая марка, ничего не попишешь. Учни Федора однажды украли ее и надели на бронзового Коперника в вестибюле… Было дело. После этого Федору припаяли кличку Коперник, правда, ненадолго – Философ победил.

Он поднялся навстречу Федору, припал к его плечу. Они стояли так долгую минуту…

А потом пришел капитан Астахов.

– Привет, Савелий, расти большой, – сказал капитан. – А это кто у нас? Никак философ? Живой и невредимый? И шляпа тут? Значит, точно он. Вот видишь, Савелий, а ты с ума сходил. Нашего философа, Савелий, голыми руками не возьмешь. Я же говорил, отобьется.

Капитан и Федор обнялись. Савелий шмыгнул носом. Митрич, заметив, что все в сборе, уже спешил с коньяком и тортом. В торт была воткнута малиновая свеча с золотым бантиком, она горела, распространяя удушливый запах ванили, сине-оранжевое пламя колебалось на сквознячке. Розового крема витиеватая надпись гласила: «Долгих лет, Савелий!»

– Подарок! – Федор достал из папки плоский сверток, протянул Савелию.

Савелий смутился и обрадовался. Снял ленточку, развернул и замер. Это была черная с золотом шариковая ручка «Монблан», неимоверной красоты и такой совершенной формы, что дух захватывало.

– С днем рождения, Савелий!

– От нас с Иркой, – сказал капитан, протягивая такой же плоский сверток. – Расти большой, Савелий!

В свертке оказалось красивое портмоне бордового цвета с золотой монограммой «СЗ». Портмоне благоухало кожей и лаком.

– Спасибо, ребята! Я так рад, что мы вместе, честное слово! И ты, Федя! – залепетал сияющий Савелий. – А помните, ребята, как мы были на озере? В августе? И костер, и уху варили. А Федя насобирал ежевики. Просто не верится, что уже три с половиной месяца… Давайте летом опять!

– Помним, Савелий, все помним! Как ты заставил меня искать философа на дне, как бегал по берегу… разве такое забудешь? И я, главное, поддался! Ну, Савелий! Представляешь, Федя, я поддался! Шарился в водорослях и камышах, бегал по берегу, звал! Обжегся крапивой, идиот!

– Но я действительно… я не знал, что думать, честное слово! – Савелий приложил руки к груди. – Его же нигде не было! И телефон дома оставил!

– Ладно, Савелий, проехали, живи пока. А ты, философ, надумаешь опять сбежать, возьми телефон, а то у Савелия будет… как ты говоришь? Какой диссонанс?

– Когнитивный, – подсказал Федор.

– Во-во, он самый. Разрыв шаблона.

Они пили коньяк, вспоминали всякие смешные случаи из жизни и смеялись. Они были рады, что снова вместе. Капитан, обычно не выбирающий выражений, был тактичен и сдержан, что давалось ему с трудом. Больше всего ему хотелось спросить:

– Ну и какого черта ты валял дурака? Что случилось, можешь сказать? Неужели баба? Не ожидал! А еще и философ!

– А что на криминальном фронте? – спросил Савелий. – Коля!

– Как обычно, покой нам только снится, – сказал капитан. – Но ни маньяков, ни ограблений банков. Одна бытовуха. Вам неинтересно, Савелий. Некуда приспособить философию. Вот, например, муж убил любовника, уже арестован, дамочка рвет на себе волосы, рыдает и кается. Мужику светит десятка, жертва – известный бизнесмен…

– А как он узнал? – спросил Савелий.

– Получил анонимку и разобрался. Дурак! Теперь сядет, а супруга на свободе начнет новую прекрасную жизнь. На его бабки.

– А как он его убил?

– Выстрелил два раза, хотя хватило бы одного – первая пуля попала в сердце, скончался сразу. Вторая – в плечо. Прямо в офисе, на глазах секретарши. Шел, как танк, она пыталась его задержать, но он отбросил ее и вломился. Здоровый пьяный мужик с пистолетом. Вызвали «Скорую» и полицию, повязали, он даже не пытался скрыться, не буянил, добровольно сдал оружие.

– Хороший адвокат сумеет отмазать, – сказал Федор. – Года через четыре выйдет.

– Красивая женщина? – спросил Савелий.

– Красивая. Они в городе недавно. Жили лет двадцать за границей, только вернулись. Она уже наняла Пашку Рыдаева, деньги есть, можно не стесняться. А супруг не хочет ее видеть. Имя красивое… сейчас… Агния! Фамилию не запомнил.

Федор вцепился пальцами в край стола…

– Вот так они нас пользуют, – продолжал капитан. – Любовник убит, муж в тюрьме, со всеми разобралась. Как оценить такие жизненные финты с точки зрения философии?

– Разве это философия? – сказал Савелий. – Это несчастье!

– Правда? – удивился капитан. – И кого же тебе жалко в данной ситуации?

– Всех. Любовника, конечно. Может, она просто не успела уйти к нему… Он женат?

– Женат, двое детей. Жена заявила следователю, что убьет эту суку. И вполне может, она женщина строгая. Говорят, они дружили семьями… Если у тебя, Савелий, есть друг дома, то, мой тебе совет, немедленно кончай эту бодягу, потому что добром она не кончится. Сколько верных друзей уводили твою женщину, сколько жен соблазняло верных друзей! Хочешь дружить – дружи, а в дом не води. Я бы нашего философа и на порог к себе не пустил! Ирка от него без ума… Да и твоя Зося.

– Ты, Коля, как-то не так все воспринимаешь, – пробормотал Савелий. – Существует мораль, не все готовы… – он запнулся. – При чем тут моя Зося?

– Готовы все! – Капитан хлопнул ладонью по столу. – Девяносто процентов бытовухи из-за них.

– Федя! – воззвал Савелий. – Скажи ему, домострой какой-то… Федя? Что с тобой?

Федор сидел с закрытыми глазами.

– Ты ее знаешь? – осенило капитана. – Эту бабешку? Агнию? Федор!

– Знаю.

Капитан и Савелий переглянулись.

– Это из-за нее ты слинял на озеро? – ткнул наугад капитан.

Федор не ответил.

– Так это что же получается, – вел дальше капитан. – Она что, отказала тебе?

– Не отказала, – сказал вдруг Савелий. – Федя встречается с ней…

– Чего? Встречается? – не поверил капитан. – В каком смысле – встречается? А любовник, которого замочил муж? С ним тоже встречается? Федор!

– Мы были когда-то знакомы, еще в институте, – сказал наконец Федор. – Встретились случайно, в августе… Савелий прав.

– Ну и..? – подтолкнул капитан, сгорая от любопытства. – Дамочка хоть стоящая? Так это что же получается? Она замутила сразу с двумя?

– Коля… – предостерегающе произнес Савелий.

– Мы стали встречаться, но потом…

– Она тебя бортанула! – догадался капитан. – И спуталась с другом дома. Ну, Федор, считай, повезло. Скажи спасибо.

Федор поднялся.

– Федя, не уходи! – пискнул Савелий.

Федор поднялся, взял шляпу и, не прощаясь, пошел к выходу.

Савелий укоризненно посмотрел на капитана.

– А что я! – зарычал тот. – Что я такого сказал? Слава богу, что она его… скажешь, не правда? Не узнаю философа, какой-то квелый стал, разнюнился… неужели чувство? – Последнее слово капитан произнес с отвращением.

– В жизни каждого человека наступает момент, когда приходит любовь, – сказал печально Савелий.

– Ой, только не надо! – фыркнул капитан. – Какая, к черту, любовь? Скучающая бездельница, а тут весь из себя… э-э-э… профессор! – Капитан хотел ввернуть неприличное словцо, но в последний момент удержался, щадя чувства Савелия.

Савелий вздохнул.

– Пить будешь? И не вздыхай, как больная корова, Савелий, и так тошно.

– Не хочется, – сказал Савелий.

– Тебе никогда не хочется. Скажи еще, что голова болит. А я вот приму за спасение. – Капитан выпил, потянулся за бутербродом. Спросил, прожевав: – Он что, обиделся?

– Нет, Коля, он не обиделся, он расстроился и хочет побыть один, – сказал Савелий.

– Когда же они были знакомы? – принялся соображать капитан. – Если ее не было в городе чуть не двадцать лет… значит, еще в бурсе? Знаю! Славик Фалько рассказывал, у него был роман в институте, а потом она сняла какого-то дятла с баблом и уехала. Федор тогда чуть не двинулся мозгами, так переживал. Это она! Точно. Пошла по второму заходу. А философ повелся. Не похоже на него… – капитан задумался. – Неужели до сих пор не забыл? Он сказал, встречался… а потом что, перестал? Или она его опять киданула? Ну, Федор! На те же грабли!

– Это любовь, Коля, – вздохнул Савелий.

– Ага, давай, свисти больше! – Капитан махнул рукой. – У тебя, Савелий, одна любовь на уме. Она его кинула тогда, кинула сейчас, а он сопли распускает, как пацан. Не понимаю я вас, мужиков! Будешь пить? Не передумал?

Савелий кивнул. Они выпили; Савелий страшно сморщился, закашлялся. Капитан покачал головой и подтолкнул ему тарелку с бутербродами.

– И что теперь делать? – спросил Савелий.

– В смысле? – не понял капитан. – С Федором? Ничего не делать. Если хочешь, переселяйся к нему, вари манную кашу и вытирай сопли. Или читай вслух бабские романы! – Капитан хмыкнул. – Оклемается! От этой хвори еще ни один философ не помер. Да он по гроб жизни ей должен, что бросила. Ты хоть понимаешь, как ему повезло? И главное, во второй раз!

Савелий снова вздохнул и промолчал.

– Ничего, у меня есть лекарство от этой вашей любви, – сказал капитан. – Покажу ему фотку этой мадам с хахалем, мозги сразу вправятся. У мужа вправились, и у философа вправятся. И не надо мне тут! – прикрикнул он на Савелия, заметив, что тот открыл рот. – Разберемся, Савелий, не боися.

– Может, он из-за нее не женится, – сказал Савелий…

Глава 11

…и что прикажете теперь делать?

…На нем шелом избит в боях,

Под хладной сталью лик,

И плащ изорван на плечах,

И ржавый меч велик…

М.Ю. Лермонтов. Гость

Некоторое время Федор издали наблюдал за домом Нии, спрашивая себя, какого черта он здесь забыл и не сошел ли он с ума. Внятная мысль, равно как и разумное объяснение, отсутствовали начисто. Он топтался у ее дома около часа, шагал туда-сюда по свежему снегу и рассматривал высокие, закрытые шторами окна, в которых горел свет. К счастью, снегопад прекратился и ветер стих, и ему больше не грозило превратиться в сосульку. Ния была дома. Теней на шторах не наблюдалось, никто не бегал по гостиной, не шагал, заложив руки за спину, не подходил к окну, чтобы окинуть задумчивым взором печальный облетевший сад. Федор стоял у ограды, как рыцарь на распутье, доказывая себе, что пришел как друг. Не старый любовник, а друг. Старый любовник! Что в этом чудилось сомнительное… так и видишь пожилого потрепанного жизнью бонвивана, который заглянул на огонек к старой любовнице, такой же потрепанной и облезшей. И как это прикажете понимать? Зачем? Ну… выслушать, утешить, дать дельный совет. Если она захочет, разумеется. А не захочет, то просто посидеть, болтая ни о чем. Старые любовники… вот прицепилось! Ния могла позвонить, пришло ему в голову, попросить о помощи! Она здесь чужая, а он все-таки старый люб… в смысле, друг. Не позвонила, не поплакалась. О чем? О том, что был любовник, а муж узнал? Новый любовник… или еще один? Интересно, думал он с обидой, до меня или после? А может, одновременно? Старый и новый одновременно… высокая мысль. И страшная пошлость. Мысль, высокая в своей пошлости…

Ему было стыдно за подобные мысли, за свою пацанскую позу, ему хотелось быть выше… измены. Измены? Когда? Тогда или сейчас? Он говорил себе, что пришел узнать, не нужна ли помощь, снисходительный, добродушный, старший товарищ… какие обиды? Не смешите мои… то есть, даже не смешно! Мы же были детьми, пережито, забыто… Тебе плохо, и я пришел. Вени, види, вици[2]. Я умный и всепрощающий, а ты маленькая и глупая. Сядь и расскажи, что там у тебя стряслось. Можешь поплакаться в жилетку, вот тебе носовой платок, вытри нос. Он медлил, опасаясь, что не справится с лицом, что проступит на нем гримаса. Жалости к себе или, упаси бог, злорадства – допрыгалась? В критические минуты мы узнаем о себе много интересного. Легко быть выше, когда все прекрасно: студенты обожают, женщины любят, коллеги уважают, и вообще ты нарасхват и жизнь как праздничный торт. Добавьте сюда творчество, друзей, любимую работу. А тут вдруг неожиданное прекрасное видение! Ния. И весь твой мир опрокинулся. И не сбежишь, потому что некуда сбегать. Можно, правда, сцепить зубы и броситься колоть дрова как герой итальянского кино, но надолго ли их хватит? Признайся, сказал он себе, ну, давай, «по чесноку», как говорят учни, какого черта? В смысле, зачем? Не знаю, ответил он искренне. Хочется, тянет, царапает…

Не знаю.

Он позвонил. Над входной дверью висела камера, и он чувствовал кожей, что его рассматривают. На миг у него мелькнула мысль, что ему не откроют.

Звякнула цепочка, щелкнул замок. Он отступил. Дверь приоткрылась. На пороге стояла Ния. Маленький лохматый песик, жавшийся к ее ногам, громко затявкал. Они молча рассматривали друг дружку в свете фонаря. Ния посторонилась, все так же молча, и Федор перешагнул порог ее дома. Песик отскочил и перестал тявкать; уселся на коврик и принялся рассматривать Федора издалека.

– Это Декстер, помнишь? – сказала Ния. – Можно Декси. Он у нас не боец, но парень славный, да, Декстер? А это Федя, мой старый друг, он уже приходил! Ты его не обижай, ладно?

Песик протяжно вздохнул.

…Они сидели на громадном диване, том самом… Федор вдруг увидел их обоих среди подушек и простыней, вспомнил, как она сказала со странным выражением торжества и злорадства, что здесь любит спать ее муж. Как всякого чувствующего и много читающего человека, Федора можно убить словом. Он подумал, что Ния убила его. Что это было? Ненависть к мужу? Месть ему же? Цинизм? Неважно. Есть слова, которые невозможно забыть, слова, которые портят кровь.

Молчание становилось тягостным. Двое чужих сидели рядом и молчали.

– Может, кофе? Или чай? – спросила Ния.

– Кофе, – сказал Федор. – Без сахара.

– Я помню. – Она легко поднялась и вышла.

Федор подошел к окну, отдернул штору. За окном была ночь; в неясном свете виднелись черные замерзшие деревья. Он увидел, что погода переменилась и снова пошел снег. Невесомые крупные хлопья неторопливо слетали на пожухлую бурую траву. Было безветренно, неподвижно и очень тихо; мир за окном казался бутафорским, ненастоящим. Ему казалось, что он космонавт, его корабль совершил вынужденную посадку на чужой планете, и он рассматривает ее в иллюминатор. Она пуста и безжизненна. Темно, холодно, снег на бурой траве. Белые холодные хлопья в воздухе. Тоска и безнадежность. Как починить двигатель, он не знает.

Ния принесла поднос с кофе, плоскую бутылку «Camus» и рюмки. Он взял чашку, пригубил. Она избегала его взгляда. Молчание тяготило обоих, но они не знали, что нужно сказать. Первой не выдержала Ния.

– Ты уже все знаешь? – спросила она.

– Знаю, – сказал Федор. – Что я могу сделать?

Она улыбнулась и пожала плечами.

– Ничего. Адвокат Рыдаев сделает все, что можно, говорят, он здесь самый лучший. Ты его знаешь?

Федор знал Пашу Рыдаева, самого бессовестного и самого ловкого городского адвоката, берущего непомерные гонорары, но делающего свое дело лучше других.

– Знаю. Ты как?

Она посмотрела ему в глаза. Он заметил, что она осунулась, появились новые морщинки в уголках рта, вокруг ненакрашенных усталых глаз густела синева. Его кольнула жалость, и с абсолютной ясностью он вдруг понял, что поздно! Поздно. Ничего не починить, осколки не склеить, ничего уже не нужно.

Ния открутила колпачок, разлила коньяк в рюмки. Подняла свою, взглянула на Федора; выпила одним глотком. Федор подержал рюмку в руке и поставил на место.

– Ты не пришел, – сказала Ния. – Ты оттолкнул меня. Володя напивался каждый день, срывал настроение на мне, бизнеса с бывшим партнером не получилось, все шло под откос. Я не собиралась… я нравилась Славе, он иногда звонил… мы встретились несколько раз, я просила за мужа…

– Ради пользы дела, а муж все не так понял, – подумал Федор угрюмо. – А целоваться зачем?

– А потом Володя получил эту дурацкую фотографию… – Ния запнулась. – Я готова убить себя… никто не ожидал, что так получится, я страшно виновата перед Володей. И Слава умер… дикая нелепость! Муж не хочет меня видеть. Я прихожу на свидания, а он отказывается, он никогда не простит…

– Зачем прощать? – подумал Федор. – Было плохо, а стало еще хуже. Это из тех случаев, когда нужно уйти и постараться начать снова. Тяжесть останется, правда…

– Получается, я уничтожила обоих… – Она закрыла лицо руками.

Федор привлек ее к себе. Само получилось, он не собирался, но вид плачущей Нии был невыносим. Она неслышно всхлипывала, он чувствовал ее тепло и запах; завиток ее волос щекотал ему шею.

– Федя, что мне делать? – прошептала она.

– Все проходит, – сказал он невпопад. – Делай, что можешь, время сгладит…

Время сгладит… возможно. Ничего время не сгладит, это утешение для слабых. Не сгладит. Крест, ноша, вериги. Кусание локтей. Притупятся пронзительность и боль, легче станет переключаться, восстановится сон – только и всего. А событие останется…

– Я не могу развестись с ним, – сказала Ния. – Я не могу его бросить…

– А он? – подумал Федор.

– Конечно, если он сам потребует развода… Рыдаев советует не форсировать, сейчас не до этого, сейчас главное – вытащить его.

– Ты все делаешь правильно, – сказал Федор. – Все проходит… – повторил он.

– Нет! – Ния подняла голову, взглянула ему в глаза. – Не все! Это только кажется, что проходит. Я несуразная, у меня все несуразно, вся жизнь… я не понимаю себя! Я хочу как лучше… то есть, я даже не понимаю, что делаю, какие-то недужные решения… как будто нарочно, все со смешком, невзаправду, все игра! Мне всегда казалось, что моя жизнь ненастоящая, черновик, а настоящая начнется где-то там… за поворотом. Я убежала, не оглянувшись, смеясь, думала, что вот оно, настоящее! Настоящая взрослая жизнь, взрослый мужчина рядом, а все, что было до сих пор, институт, сессии… это ненужно, это детство… – Она замолчала. Она не сказала «ты», не поставила его в один ряд с ненужными вещами, но пауза была красноречива. – И теперь… со Славой! Володя ревновал меня к столбу, пьяный, страшный… говорил гадости, оскорблял… Я думаю, Слава – это протест! Самоутверждение! Ты унижаешь меня, а ведь есть человек, который на многое готов ради меня…

– Ты его любила? – перебил ее Федор.

Ния осеклась, отвела взгляд. Федор скорее почувствовал, чем услышал ее «нет».

– Мы не были любовниками, честное слово! Встретились несколько раз, посидели в кафе… он говорил о себе, о своей семейной жизни. Они с женой очень разные, поженились, потому что она забеременела. Она страшный человек, она преследует меня! – Ния снова всхлипнула.

Ничего не было? Федор скорее не поверил, чем поверил. Теперь уже он потянулся за бутылкой, налил ей почти полную рюмку, себе долил чуть-чуть.

– Откуда пистолет?

– Был всегда, лежал в верхнем ящике письменного стола. Маленький, блестящий, хорошенький. Как игрушка. Господи, как страшно!

Оба вздрогнули от звука захлопнувшейся входной двери. Федор взглянул вопросительно.

– Это Настя, – сказала Ния. – Ты должен ее помнить.

Глава 12

Коньяк втроем. Скандал

– Агничка, ты дома? Я подыхаю, жрать хочу! Ух, и метет! – Настя пробежала по коридору, ураганом ворвалась в гостиную и застыла как вкопанная на пороге при виде Федора. – Ой! У тебя гости! Ты не говорила!

– Федор, это Настя. Помнишь ее? Училась с нами.

– Федя?! – Настя подошла ближе. – Федичка! Ты? Сколько лет, сколько зим! С ума сойти!

Федор поднялся; Настя, завизжав, бросилась ему на шею. Он взглянул на Нию, та пожала плечами.

– Рад тебя видеть, Настя, – сказал Федор, тихонько освобождаясь от ее объятий. – Тоже в гости?

– Я здесь живу, – заявила Настя. – Агничка боится одна, домина громадный, ну, я и переехала. А ты как? Я иногда вижу тебя в городе, даже подойти как-то хотела, а потом думаю, не узнает, да и побоялась. Ты такой солидный стал, профессор!

– А ты не изменилась. Замужем?

Она действительно изменилась мало. Все те же девичьи ужимки, восторженный визг и прыжки, да и кричащая одежда – молодежный прикид, обилие краски на лице, слишком короткая юбка и сапоги-ботфорты… Настя была похожа на подростка, шагнувшего из юношества в зрелость, минуя фазу взросления, который смотрелся диковато в тяжеловесной тетке средних лет. Федор невольно подумал, что Ния была такой же, а он видел в ней… Примаверу. Невольно он взглянул на нее, глаза их встретились, и она улыбнулась кончиками губ, сожалеюще, и состроила гримаску – поняла, о чем он подумал.

– Была замужем – сказала Настя. – Уже нет. В свободном поиске. А ты?

– Тоже… в свободном поиске.

– Ты, главное, не затягивай, Федя. Хотя, говорят, философы не женятся! Ну и правильно. Дети, пеленки, болячки… Это наши бабские часики тикают, не успеешь – опоздаешь. А откуда ты узнал, что Агничка вернулась? – На лице ее было написано жадное любопытство, она переводила взгляд с Нии на Федора.

– Случайно встретились, – уронила Ния.

– Старая любовь не ржавеет! – хихикнула Настя. – Ребят, я тут принесла пожрать. Посидим, поговорим. Настроение такое… не передать! Скоро Новый год! Ох и погуляем! Елку поставим!

Ния молчала; Федор видел, как ей не по себе. В доме висельника не говорят о веревке. О каком празднике речь? Глава семейства в тюрьме, другой человек убит, жена, чувствуя себя виноватой, прячет глаза и сидит дома. Глупа как пробка… подруга детства. Тогда была и сейчас.

– А что случилось? – Она наконец заметила их пасмурные лица.

– Ничего не случилось. Иди, разгружай сумки. Я достану посуду.

– Ага, ладно! Сейчас! – Настя побежала из гостиной.

– Только ничего не говори, – сказала Ния. – Знаю, дура. Но даже с ней лучше, чем одной. Она неплохая, душевная… правда, несет всякую чушь. Но всегда можно отключиться и не слушать.

Федор промолчал.

– Просто удивительно, мы же были очень близки… Мне кажется, она осталась где-то там, такая же молодая, глупая, бесшабашная… А я чувствую себя старухой, а сейчас еще постоянное ожидание несчастья… понимаешь? Лежу ночью, не могу уснуть, подыхаю со страху. Говорю себе: все страшное уже случилось, и ничего не могу с собой поделать, трясусь, прислушиваюсь к шорохам, все время кажется, кто-то ходит или дверь открывается… Потому и Настю позвала. Вдвоем не так страшно.

– Чего же ты боишься?

– Володя меня ненавидит, никогда не простит, я не сумею объяснить ему, что ничего не было, он мне не поверит. Я не знаю, что делать, я не знаю, что будет завтра. И смерть Славы Тюрина получается тоже из-за меня. Мне в страшном сне не могло привидеться, чем кончится этот глупый… невинный флирт! Это даже флиртом не назовешь… – Она смотрела на Федора, словно исповедуясь и прося прощения, готовая расплакаться… – Я не понимаю, зачем я согласилась… он пригласил меня посидеть в кафе, мы пили кофе, разговаривали… Он был хороший человек, деликатный, не очень счастливый в браке, мне казалось, мы друзья по несчастью. Ничего не было, понимаешь? Ничего!

– Кто сделал снимок?

– Понятия не имею, я думаю, кто-то из знакомых Славы, у нас никого в городе не осталось. Ты уже видел?

– Нет. Почему прислали твоему мужу, а не его жене?

– Не знаю, я уже всю голову сломала! Володя надеялся на совместный бизнес… может, это была попытка рассорить их… не знаю. Да и какая разница теперь? Нелепость, глупая случайность, и ничего нельзя исправить. Я осталась у разбитого корыта… – Ния закрыла лицо руками.

– Все проходит, – повторил Федор, чувствуя, что нужно что-то сказать и утешить, но что именно сказать, он не знал. Некрасивая мутная история, казалось бы, никто не виноват, а человек погиб. А другой человек сядет в тюрьму. И ведра грязи, дурное истошное любопытство толпы, желтая пресса. Где взять силы выдержать?

– Агничка, помоги! – закричала Настя из кухни. – У меня все готово!

– Ой, посуда! – вскрикнула Ния. – Федя, доставай из серванта тарелки. Любые. Будем на журнальном столике, по-домашнему. Тарелки внизу, рюмки за стеклом. Бери, что понравится.

Федор достал из нижнего шкафчика серванта большие тяжелые тарелки с драконом и иероглифами; расставил на журнальном столике. Постоял, рассматривая хрусталь за стеклом, колеблясь, достал синие «музейные» бокалы и маленькие пузатые рюмки.

…Девушки пили шампанское, Федор – коньяк. Ния молчала, Федор наливал им, изредка ронял незначащие фразы, коротко взглядывал на Нию. Настя, не замечая их каменного молчания, трещала за троих. Она казалась счастливой. Рассказывала, сколько потратила на «классную жрачку», хвасталась шикарным домом Нии, шикарными шмотками, «ювелиркой»… и денег дофига! Живут же люди!

– Я за Агничку в огонь и воду! Мы как сестры! – кричала пьяноватая уже Настя. – Мне коньячку! – Она подставляла Федору бокал, заглядывала в глаза…

Она раскраснелась, глаза стали шальными. Она хохотала, запрокидывая голову; пуговички на блузке расстегнулись, юбка задралась еще выше… у нее были красивые полные коленки. Она хлопала Федора по плечу, наклонялась, обдавая горячим запахом духов и пота, дурачилась, пытаясь нашептать что-то на ухо по секрету от Агнички. Ния, напротив, казалась еще более потерянной и печальной. Свой бокал она лишь пригубила.

Около полуночи Федор поднялся. Настя закричала, что они его ни за что не отпустят, что время детское, что его никто нигде не ждет, ни супружницы, ни спиногрызов, что им кайф втроем… как в добрые старые времена. Ее было слишком много, она была шумной как… ветряная мельница. Федор чувствовал раздражение и разочарование. Ему было жалко Нию… Удивительное дело, он стал жалеть ее именно сейчас, проведя вечер в компании Насти, которая была ему неприятна. Он представил, как после его ухода Настя, не выбирая выражений, выскажет все, что о нем думает. Лох, скажет Настя с ухмылкой, а ведь мог остаться! Он представил, как она хихикает, разгоряченная алкоголем, и пытается вытащить из Нии подробности их близости, употребляя нарочито гнусные и грязные словечки. Близости сегодняшней, потому что о той, что осталась в прошлом, она, скорее всего, знала все.

Обе, набросив пальто, вышли его проводить. Снегопад прекратился; из окон на покрытые снегом плиты дорожки падал свет. У калитки черная тень с криком метнулась им навстречу. Это была женщина в норковой шубе и пуховом платке.

– Убью! Дрянь! Шлюха! – Она успела ударить Нию в лицо, прежде чем Федор перехватил ее руки и оттолкнул прочь. Ния вскрикнула и закрыла голову руками.

– Ах ты, зараза! – Настя бросилась на женщину, сдернула с нее платок, ухватила за волосы. Та не осталась в долгу. Они, визжа, тузили друг дружку, как две разъяренные кошки. Федор с трудом оттащил разгоряченную Настю; она заворачивала словеса, от которых покраснел бы и биндюжник. Незнакомая женщина не отставала, порываясь достать Настю ногой; Федор учуял от нее явный водочный запашок. Обхватив женщину за плечи, он вытолкал ее на улицу и захлопнул калитку. Женщина ударила в калитку ногой, выругалась, и стало тихо. Федор выглянул – она усаживалась в машину. Вспыхнули фары, заработал двигатель…

Ния плакала, Настя приглаживала волосы и вполголоса ругалась, угрожая «этой идиотке». Федор не стал ни о чем спрашивать, сообразив, что женщина была вдовой погибшего человека.

Он проводил их через двор до крыльца, матерящуюся Настю и плачущую Нию, постоял, ожидая, пока они запрут дверь, и отправился домой. Пешком. Ему нужно было подумать…

Глава 13

Рутина. Вечер

– Смотри! – Коля Астахов протянул Федору желтый «офисный» конверт.

Это была та фотография. Вещдок. Федор принялся молча ее рассматривать. Ния вполоборота, знакомая прическа, ворот норковой шубки, серебристо-голубой шарф, крошечные жемчужные сережки; мужчина… Слава Тюрин, вспомнил Федор. Мужчина обнимает ее за плечи, они целуются… то есть, похоже, что целуются. Что значит, похоже? Поза недвусмысленная, все предельно четко и ясно. Хорошо хоть, не в постели. А с другой стороны, какая разница? По смыслу никакой, по силе удара – большая.

Федор сунул фотографию обратно в конверт, подтолкнул к капитану. Капитан поднял руки, как будто сдавался.

– Это тебе на память, философ. От меня. Для домашнего архива и философского осмысления жизни. Помни мою доброту.

Савелий Зотов переводил озабоченный взгляд с одного на другого. Ему было жаль Федора, он бы с удовольствием его утешил и пообещал, что все будет хорошо. И вообще, жизнь состоит из полос – полоса черная, полоса белая… Возможно, посоветовал бы что-нибудь из своего богатого книжного опыта. Но Федор его советов не спрашивал и подставленной жилетки не замечал.

Фотографию Савелий уже видел, так как пришел раньше Федора, комментарии капитана выслушал и попросил быть толерантнее, так как Федор переживает сложное время. На что капитан издевательски заявил, что в данном конкретном случае нужны не розовые слюни, а, наоборот, жесткий разбор полетов и оценка близких друзей во избежание рецидива. А то я не вижу, что он сам не свой, сказал капитан. От дамочки этой надо держаться подальше, так как неизвестно, что она еще выкинет. Из-за нее погиб любовник, а муж сядет всерьез и надолго. А все потому, что она не работала, заключил Коля. Сидящая дома баба до добра не доведет.

– Моя Зося тоже не работает, – заметил Савелий.

– У твоей Зоси двое мелких на руках, сильно по свиданкам не разбежишься. А вот интересно, Савелий, чисто гипотетически, как говорит философ, если бы ты получил такую фотку, в смысле, фотку твоей Зоси и хахаля, что бы ты сделал? Чисто ради любопытства.

Савелий задумался. Капитан смотрел испытующе.

– Сказать? – спросил он после продолжительного молчания.

Савелий поднял на него настороженный взгляд.

– Ты бы промолчал, Савелий. Ты бы сделал вид, что ничего не было. Ты бы во всем винил себя – мало внимания, мало подарков, не то сказал, не то сделал, не так посмотрел. И вообще, спасибо за то, что она есть, и если ей хочется немного развлечься, пусть, я не против!

– А что сделал бы ты? – спросил Савелий.

– Убил бы обоих! Собрал бы ее барахло, и вперед! А ему набил бы морду, – несколько непоследовательно сказал капитан. – Как говорила моя бабка, стрельнул бы, перезарядил и опять стрельнул, а не светил бы фонариком и спрашивал: «А кто тут есть, люди добрые?»

– Так говорила твоя бабка? – с сомнением спросил Савелий.

– Говорила не говорила, бабка или кто другой, без разницы, Савелий. Главное – идея. Понял?

– Я против драки, ты же знаешь, – сказал Савелий. – Если бы Зося встретила другого человека, я не стал бы мешать. Насильно мил не будешь.

– Ах, какие мы добренькие! А дети? Ты отдашь чужому хмырю своих парней? В смысле, Настю и Германа?

Вид у Савелия был такой растерянный, что капитан сжалился и сказал:

– Ладно, Савелий, не парься. Твоя Зося – бастион! Что называется, повезло. Если она устояла перед философом, будь спок, Савелий, тылы у тебя надежные. И детишки классные, завидую.

– Коля, я тут подумал… – Савелий запнулся.

– Ну! – подтолкнул капитан.

– Может, не нужно отдавать Федору фотографию?

– Ты так думаешь, Савелий? Пощадить его чувства? Ему и так, бедняжке, трудно? А вот не дождетесь! – Капитан хлопнул ладонью по столу. – Ему не сиропчик нужен, Савелий, а слабительное, понятно? Как отвлекающий маневр. Чтобы просвистело от души, и вся любовь. А кто даст ему это слабительное, как не верные друзья? То-то и оно. А вообще, Савелий, он везунчик, твой Федор, по сравнению с жертвой. Ты хоть это понимаешь?

Савелий неуверенно кивнул…

…А потом пришел Федор Алексеев. Капитан был бодр и оптимистичен, что было ему несвойственно, так как он был по натуре скорее пессимист, чем оптимист. Видимо, драйва ему добавляло чувство, что он спасает друга от неминуемой гибели, для пользы дела промывая ему мозги. Савелий был грустен; Федор – молчалив и неразговорчив. Капитан очень старался, он вспоминал смешные случаи из криминальной практики, произносил витиеватые тосты с подтекстом насчет того, что не надо терять голову, а наоборот, включать мозги. Разговорил Савелия на тему о том, что такое женщина-вамп и чем она отличается от нормальных особей. Савелий добросовестно объяснял, что она, во-первых, сексапильна, во-вторых, умеет манипулировать мужчинами…

– Во-во, – одобрительно подхватывал капитан, поднимая палец, – манипулировать!

– Необязательно красива, – продолжал увлекшийся Савелий. – Но обладает определенным шармом.

– Ага, не дура и себе на уме!

– Умна, начитанна, образованна…

– На хрен? – вопрошал капитан. – Начитанна? Ты с ней книги собираешься читать или что?

– Мне лично нравятся начитанные женщины, – сказал Савелий.

– Ну, понятное дело. А нашему философу нравятся… А вот интересно, какие ему нравятся женщины? Федор!

Не дождавшись ответа, капитан сказал:

– Упаси боже от начитанных! Нет, если библиотекарша, то нормально, пусть, ей по должности положено. Тем более они почти все не замужем. А вот почему, вопрос. Савелий!

– Я встречал однажды замужнюю библиотекаршу, – заметил Савелий.

– Это исключение из правил. А не замужем они потому, что живут в своих книжках. Вот, например, моя Ирка, ничего кроме журналов с рекламой не читает и смотрит только сериалы, зато я ее насквозь вижу! Правда, не всегда, – прибавил он, подумав. – А была бы вамп, хрен бы узнал, что задумала. А библиотекарша все время сравнивает тебя с каким-нибудь Атосом-Портосом или Зорро, а ты, ежу понятно, рылом не вышел. Хотя сама тоже не принцесса на горошине. Бабы-философы мне еще не попадались, это к Федору.

Федор снова пропустил возможность ответить и промолчал. Савелий и капитан переглянулись. Попытки капитана разбить каменное молчание Федора вяли на корню.

– За что пьем? – Капитан предпринял еще одну попытку.

– За дружбу! – поспешил Савелий.

Капитан фыркнул. Они выпили, но без настроения – драйва не чувствовалось. Федор и Савелий сидели как на похоронах; капитан, как уже было замечено выше, старался за троих, но втуне. Митрич поглядывал издалека, теряясь в догадках, в чем дело и кто умер.

Вечер вял на корню и никакого удовольствия собравшимся не доставлял. Даже Митрич, который не выдержал и подошел с подарком – бутылкой хорошего коньяку, не спас положения. Они, конечно, подарок приняли и выпили, но без всякого удовольствия…

…Федор Алексеев вернулся домой пешком. Ему нравилось ходить пешком, особенно когда настроение падало ниже нуля, а последнее время его настроение упорно стремилось вниз. Плюс состояние подвешенности и неопределенности. Серая полоса. Не черная, а серая, что еще хуже. Черная заставляет действовать, а серая надолго портит настроение и вгоняет в депрессию. Погода к вечеру определилась тихая и нехолодная; по обочинам тротуара тянулись невысокие снежные сугробы, голубые в свете фонарей; изредка пролетали невесомые снежинки. Воздух был сладок и свеж, дышалось легко.

Из-за угла дома навстречу Федору шагнула невысокая фигурка, и он от неожиданности отпрянул. Это была Ния.

– Ты? Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто жду, думала, ты уже не придешь. Добрый вечер!

– Замерзла?

– Превратилась в сосульку! Выпила весь кофе в твоем магазинчике, а тебя нет и нет. Поздно гуляете, господин профессор.

Она пыталась шутить, но Федор видел, как ей плохо. Он вдруг вспомнил, как в «его» магазинчике, где всегда можно было купить свежий хлеб, молоко и масло, капризная клиентка кричала на обидевшую ее продавщицу: «А вы не хорохорьтесь! Не хорохорьтесь! Будет и на вас управа!» Он подумал, что Ния «хорохорится», пытается держать марку, и сердце его тоскливо сжалось – он понимал, что защитить ее он не в состоянии. Выслушать, пожалеть – да! Помочь? Как? Сейчас она была для него не бывшей любимой, а просто старой доброй знакомой, к которой он не чувствовал ничего. Или… если быть честным, почти ничего, кроме жалости.

Она словно почувствовала его колебания.

– Я бродила по магазинам, а потом подумала, что можно зайти к тебе… на пару минут, а окна не светятся, ну я и… – Тон у нее был виноватый.

– Пошли! – Федор взял ее за руку. Рука была ледяной. – Ты почему без перчаток?

– Забыла где-то… Ты не сердишься?

Федор не ответил, только сжал ее руку.

…Он снял с нее сапоги, растер руками замерзшие ступни; достал из-под вешалки «гостевые тапочки» с помпонами, подаренные Савелием.

– Что случилось? – снова спросил, усаживая ее на диван.

– Ничего. Сегодня пыталась увидеться с Володей, он опять отказался. Рыдаев говорит, он в порядке, и взял деньги на текущие расходы, говорит, нужно простимулировать кое-кого. Чаем угостишь? Холодрыга страшная! Можно на кухне. Я принесла печенье, у тебя же никогда ничего нет.

– Не ожидал гостей. У меня есть картошка. Хочешь жареной картошки?

Ния рассмеялась.

– Я не ем жареной картошки.

Федор щелкнул кнопкой электрочайника, достал чашки, насыпал заварки. Спросил между делом:

– Как Настя?

– Нормально. – Ния почувствовала скрытый подтекст в его вопросе. – Знаешь, мы были очень близки в молодости, менялись платьями и косметикой, все время хихикали, глупые, легкомысленные девчонки… Она ни капельки не изменилась! Иногда мне кажется, она на все способна, тормоза отсутствуют начисто. А когда выпьет, вообще несет что попало. А ее словечки… – Ния рассмеялась.

– Зачем она тебе?

– Больше никого нет, Федя. Оказалось, я совершенно одна, и город вокруг чужой. – В ее словах Федору почудился упрек. – А потом… я не ожидала, что моя шутка… я пошутила, сказала, переезжай ко мне, вдвоем веселее. Она и переехала, в тот же день. Я остолбенела, когда увидела ее на пороге с чемоданом, а потом подумала, пусть, не выгонять же. Мне нужны союзники, хоть поговорить есть с кем, а то слоняешься из угла в угол, места себе не находишь. Тем более Лина Тюрина не оставляет меня в покое, дежурит в машине около дома, следит, вот и тогда… А Настя порвет ее в случае чего, ты же сам видел. Думала, она на пару дней, оказалось, навсегда. Ты извини меня за ту сцену. Я думала, она меня убьет. И пожаловаться некому, сама виновата. Рыдаев сказал, можно написать заявление в полицию, но… стыдно. Кругом виновата. Не знаю, как с этим жить! Как только все закончится… неважно, как, я уеду. Куда угодно! Здесь я не останусь. Не нужно было возвращаться… Тем более мы, наверное, разведемся. Володя никогда меня не простит. Я иду по улице и боюсь наткнуться на знакомых, и в то же время прекрасно понимаю, что знакомых у меня нет, что здесь меня никто не знает, что никому до меня нет дела. Все время думаю, хорошо, что родители не дожили… бабушка! Она осуждала меня за Володю, ты всегда ей нравился. Бабушка была правильным человеком. Сейчас я не понимаю, как могла быть такой… такой беспросветной дурой! За все нужно платить… рано или поздно. Пришла моя очередь платить. И со Славой не нужно было встречаться… Знаешь, есть глупости, которые остаются безнаказанными, это как кому повезет, но часто приходится платить, и счет очень высок. Слишком высок за глупость и недомыслие, и ничего уже нельзя ни исправить, ни отмотать назад…

Она говорила ровным, монотонным, слегка сонным голосом, без заминок и пауз, уставясь взглядом в стол, и Федор понял, что она повторяет то, о чем думает постоянно, и глупая крикливая Настя хоть какое-то развлечение, живая душа рядом, соломинка, за которую она цепляется, и пользы от нее все-таки больше, чем вреда. Ния ей доверяет, они знакомы вечность, они были близки когда-то. Все лучше, чем ничего.

– Твой чай, – он придвинул ей чашку.

– Горячий! – Она обхватила чашку ладонями и тут же отдернула. – Пусть остынет. Ты не сердишься, что я без приглашения?

И снова в ее тоне ему почудился упрек: ты меня не зовешь, и я пришла незваной; ты не сердишься?

– Ты правильно сделала. – Он хотел добавить: «Куда же тебе еще идти?», но промолчал.

– Что мне делать, Федя?

Она уже спрашивала об этом, и он лепетал что-то о том, что время лучший врач, все проходит, жизнь продолжается… хотя вряд ли верил в то, что говорил. Утешения, эти социальные поглаживания, часто не имеют ничего общего с реальностью. Но, для того, чтобы вытащить человека из ямы, все средства хороши.

– Что случилось, то случилось. Сейчас ты все делаешь правильно. Адвокат, решение о разводе, даже то, что ты подумываешь об отъезде…

– Ты думаешь, мне нужно уехать? – Она смотрела ему в глаза.

– Я так не думаю, – сказал он против воли, чувствуя, как его затягивает в «болотный» омут ее глаз и ее проблем. – Тебя никто в городе не знает, у всех свои дела. Я хочу сказать, проблеме нужно дать отстояться. Возможно, через пару месяцев ты будешь думать иначе.

Он чувствовал, его слова – не то, чего она ожидает, что они банальны и не имеют особого смысла, но что еще он мог сказать? Признаться в любви? Предложить дружбу навеки? Подставить плечо? Он не был уверен, что ей это нужно. Сейчас – возможно, сейчас ей больно и страшно, а потом? Она с трудом находит общий язык с подругой детства, дорожки их разбежались. Дорожки «старых» Федора и Нии тоже разбежались… скорее всего. Отболело, отстрадалось… стоит ли ворошить? Он пришел к ней поддержать, она пришла… а зачем, собственно, она пришла? Что ей нужно? Участия? Для этого у нее есть Настя. Зачем она здесь? Он понимал, что обманывает себя, он прекрасно знал, зачем она здесь.

Ния вдруг поднялась с табурета, подошла к Федору, прижалась, уткнулась лицом ему в шею…

Глава 14

Встреча

– Агничка, ты чего такая квелая? Тут классная жрачка! Правда, дерут тоже прилично, но мы девушки богатые, нам пофиг! Если бы ты знала, как я хочу смыться из нашей дыры, надоело все до чертиков! Эти морды, жлобье, грязь! Хочу в Европу! В Рим или Париж… Всю жизнь мечтала! Накупить шмоток, пробежаться по ихним кабакам, и на пляж! В эту… Ривьеру! Там такие мужики! Я в кино видела – обходительные, денежные, шикарно одеты… ручки целуют! Не то что наше быдло. И наших женщин любят. У меня соседка вышла замуж за финна, дура-дурой и уродка! А он ничего, и не бедный, правда, прижимистый. Родила двоих пацанов, все чин-чинарем. Бьет его по морде, а он плачет, представляешь? Капец! – Настя хохочет.

Девушки сидели в очаровательном итальянском ресторанчике под названием «Неаполь», дожидались заказа – пасту с лососем. Цены здесь действительно кусались, но еда была вкусной. На стеклянной будке посреди зала висел плакатик: «Мастер-пицца», а внутри орудовал деревянной лопатой молодой тощий парень в тельняшке, с красным шейным платком, в белом фартуке и пышном белом берете. Над плитой громадной пастью нависало жерло вытяжки. Парень забрасывал сырую пиццу в духовой шкаф и сосредоточенно замирал на несколько минут. На верхней губе его были нарисованы черным карандашом пижонские усики.

Им принесли легкое белое вино. Ния была задумчива, молчала; Настя стреляла глазами и болтала за двоих. Над верхней губой у нее тоже были нарисованы усы – тоненькие усики с залихватски закрученными кончиками, – в «Неаполе» был «усатый вторник», смешная завлекалочка, дававшая клиенту минус тридцать процентов со счета. Официантка – молоденькая девушка в тельняшке с желтым шейным платком и коротенькой юбке, – принесла черный косметический карандаш, и Настя, смотрясь в зеркальце и хихикая, нарисовала себе усы. Послюнив карандаш, она украсила также и Нию, несмотря на протесты.

– Ты чего, подруга! Сэкономим бабки! Смотри, как прикольно!

Усики Нии получились мелкими, какими-то выморочными, словно их пытались повыдергать, да остановились на полпути.

– Супер! – обрадовалась Настя. – Тебе идет! Не вздумай! – закричала она, видя, что Ния потянулась за салфеткой. – Честное слово, класс!

Как ни странно, усики ей шли – она, казалось, превратилась в хорошенького юношу. Была она по своему обыкновению одета творчески, с огоньком. Канареечно-желтый велюровый жакет, синяя юбка до пупа и ботфорты с золотыми цепями; обилие бижутерии. Молчаливая Ния в черном, с ниткой мелкого розоватого жемчуга рядом с ней выглядела бледно и неброско.

– За тебя! – Настя отпила из бокала. – Ничего, только кисловатое. Я люблю сладкое. За успех! За Европу! Ох, Агничка, и дадим мы копоти Европе! Только бы попасть туда! Господи, Агничка, как я хочу свалить из этой проклятой дыры!

Ния молчала. Она была так погружена в свои мысли, что почти не слышала ничего из болтовни Насти и не испытывала обычной неловкости за крикливую подружку.

– Девчонки, привет! – Высокий парень остановился у их столика. – Гуляем?

– Генчик! – взвизгнула Настя. – Привет, родной! Ты откуда? Вернулся?

– Вернулся. А ты все цветешь, красавица. Познакомь с подружкой. – Парень скользнул оценивающим взглядом по Ние. Высокий, накачанный, хорошо одетый, он был красив той бессовестной и нахальной красотой, которая нравится небедным женщинам бальзаковского возраста. Длинные волосы, легкая небритость, внимательные темные глаза, серьга в левом ухе; ухмылка баловня судьбы.

– Агния, моя школьная подруга. Гена, мой старый знакомый, – представила их Настя. Она была пьяна, сияла глазами и поминутно хихикала.

– Агния? Красиво. А я Геннадий. – Он шутливо щелкнул каблуками и отдал честь. – Прошу любить и жаловать. А усы вам идут, девчонки, честное слово!

Схватив парня за руку, Настя заставила его сесть на свободный стул. Хихикнула:

– Не идут, а едут! Ты один?

– Один, по делу. Зашел повидаться с дружбаном, он тут в барменах ишачит. А вы чего? Что гуляем?

– Отъезд в Европу! – снова хихикнула Настя.

– В Европу? А баблосы откуда? Разбогатели?

– Разбогатели! У Нии муж олигарх, понял? Я теперь у нее живу.

– Олигарх? – Парень ухмыльнулся, разглядывая Нию. – Вам телохранитель не нужен? Я как раз временно свободен.

– Временно на свободе! – сострила Настя. – Сейчас я тебе усы намалюю! Сиди смирно!

Схватив парня за плечо левой рукой для устойчивости, Настя принялась правой рисовать усики на его верхней губе. Парень ухмылялся кривовато, не сводя внимательного взгляда с Нии. Ния отвела глаза. Геннадий ей не понравился, слишком бойкий, знает она таких, помнит со времен юности. А Настя дура… дурища! Какого черта вцепилась, шел мимо и шел бы себе. Ния вспомнила удивление Федора при виде Насти, его сдержанность, молчание, то, как он не поднимал глаз от тарелки, и ей вдруг стало казаться, что на лице его была написана брезгливость. Не нужно было звать Настю, подумала она уже не в первый раз. Их дорожки давно разошлись, Настя осталась где-то там, а она, Ния… А где же теперь она, Ния? Ния с Настей, бывшие подружки снова вместе, неразлей-вода…. Не хочется оставаться одной, страшно – где-то рядом ходит кругами Лина Тюрина, выслеживает ее, как зверя, и готова разорвать на куски. Да и вообще… Ния поежилась. Настя – боец, она сама кого хочешь разорвет на куски, с ней не так страшно. Ей бы болтать поменьше, хоть иногда закрывать рот… Все проходит, подумала Ния. Все в конце концов проходит. Время бежит быстро. Все пройдет. Настя ее раздражает, но деваться некуда. В Европу собралась… Ния усмехнулась. Размечталась подруга. Мечтать не вредно. Она встретилась взглядом с Геннадием и отвела взгляд. Тоже мне, провинциальный сердцеед. Бабушка называла таких фанфарон; Ния не понимала, а бабушка объясняла: пустой человек, никудышный, нестоящий. Фанфарон и есть. Или фуфлыга. Тоже красиво. Блатняцкий вид, блатняцкая речь. Ишь, как глазки строит, самец! Она не понимала, почему так взъелась на парня – ну, жлоб, ну, необразованный, ну, самоуверенный… В чем дело? Мало ли таких! Дураку ясно, что с Настей его связывает не просто уличное знакомство, а… Ния вдруг представила их обоих в постели и жарко вспыхнула скулами.

– За встречу! – Геннадий поднял бокал; глаза их снова встретились, и он подмигнул. И снова Ния поспешно увела взгляд.

– За встречу! – радостно закричала Настя. Она лихо опрокинула бокал, со стуком поставила на стол. Плечо ее касалось плеча парня, что не преминула заметить Ния. Настя вдруг запустила пальцы в его волосы; он все смотрел на Нию…

– Я пойду, – вдруг сказала Ния. – По-моему, я простыла, голова раскалывается.

Она потянулась за сумочкой, достала кошелек. У нее появилось желание приложить Настю и этого… Она небрежно бросила на стол несколько бумажек:

– Я думаю, этого хватит.

– Агничка, ты чего? – закричала Настя. – Останься! Так хорошо сидим!

– Забери! – приказал Геннадий. – Я угощаю, поняла?

Ния поднялась и, кивнув обоим, пошла к выходу.

– Усы забыла! – сказал ей вслед Геннадий, и Ния поспешно прикрыла рот рукой. Действительно, забыла. Чертов фанфарон! Настя рассмеялась ей вслед идиотским смехом, и Ния почувствовала прилив бешенства.

Она вышла из ресторанчика, все еще прикрываясь рукой, чувствуя их взгляды на спине как раз между лопатками – маленькое красное пятнышко. Оно пляшет, выбирая точку, а потом последует выстрел. Молниеносный, бесшумный, беспощадный, и жертва упадет. Заткнись, приказала Ния своему воображению и ступила в снежную метель. Тяжелая дверь неторопливо закрылась, отсекая ее от тепла и света ресторанчика и тех двоих, которые уже забыли о ней… скорее всего. Она представила, как Настины пальцы теребят его загривок, а его рука ложится на ее колено, и глаза в глаза… Заткнись! Она не понимала себя.

Ния привычно метнулась взглядом по улице – в одну сторону, в другую, опасаясь наткнуться на Лину, и махнула рукой, призывая такси. Шарахаться от собственной тени, похоже, становится привычкой. Господи, скорей бы убраться отсюда! И в который уже раз она подумала, что не нужно было приезжать сюда, этот чертов город всегда приносил ей неудачу. Промахнулась! Она снова промахнулась. Нет, возразила она, сейчас все будет иначе. Сейчас все будет совершенно иначе.

В машине она стерла носовым платком дурацкие усы и подумала, что похожа на шпиона или беглого каторжника: с фальшивыми усами, стреляющая взглядом по лицам прохожих, боящаяся получить по морде… Фи, как грубо! По физии, как говорил муж Володя. Физия – почти нежно. Бывший муж…

Она поймала в зеркальце взгляд водителя; на долгую секунду взгляды их сцепились, и Ния внутренне напряглась, ей показалось, что он знает о ней! Она отвела глаза и стала смотреть в окно. Погода… погодка разгулялась не на шутку, мело и свистело, и при этом была какая-то светлая ликующая радость вокруг, и солнце как серебряная монетка угадывалось где-то наверху, словно убеждая, что это ненадолго, понарошку, что ненастье пройдет и все снова будет хорошо.

…Ее дом, ее крепость… Декстер обрадовался, бросился навстречу, залаял звонко. Ния налила себе виски, которое терпеть не могла, упала на диван, пригубила, задерживая дыхание – уж очень противный запах! Декстер примостился рядом, прижался горячим боком к ее бедру. В доме стояла непривычная, неправдоподобная тишина; едва слышно с придыханием раскачивался маятник старинных часов, похожих на башню; на ковре лежали тусклые солнечные полосы. В доме их было только двое – Ния и ее маленькая собачка.

Она уснула на диване, опьянев от виски. Проснулась, когда было уже темно. Окна угадывались неясно – стояли длинными узкими колоннами, словно разделяли пространство, и казалось, что гостиная за ними продолжается куда-то в бесконечную даль; ненастье, как и было обещано, прекратилось, и ему на смену в природу снова пришли покой и умиротворение.

Ния на ощупь включила торшер у дивана и с удивлением почувствовала, что проголодалась.

Она открыла холодильник, рассматривая пластмассовые коробочки и баночки с пестрыми наклейками, свертки и бутылочки с разноцветными соусами – хозяйством занималась Настя; набросала в тарелку всего подряд: мяса, копченой рыбы, сыров, каких-то салатов, добавила пару кусков хлеба. Включила телевизор. Плеснула в стакан виски – гулять так гулять. Настя, видимо, не придет ночевать. Ну и прекрасно. Идите к черту, оба!

Засыпая на широкой супружеской постели, Ния сквозь некрепкий полупрозрачный еще сон услыхала звук отпираемой входной двери и голоса и поняла с каким-то чувством покорности и безнадежности, что Настя вернулась не одна, и она, Ния, почему-то знала, что подруга вернется не одна. Все время знала. Знала и… ждала.

Она так и не сумела уснуть, прислушиваясь к их голосам – визгливому частящему Насти и негромкому и неторопливому басу ее приятеля, – звяканью посуды, смеху, шагам, приглушенной музыке – они включили телевизор, и, похоже, чувствовали себя как дома. Ния лежала, теребя ушки сонного Декстера, задерживая дыхание, стремясь унять бешено бьющееся сердце. Больше всего ей хотелось вскочить с кровати, побежать вниз и заорать базарным голосом: «Пошли вон! Это мой дом! Вон отсюда!» Но она понимала, что никуда не побежит, а останется лежать, притворяясь, что спит, и будет прислушиваться к их голосам, наливаясь тревогой, тоской и дурными предчувствиями…

Глава 15

В гостях. Ужин

Федор Алексеев выбрался из машины, достал с заднего сиденья торбу из «Магнолии». В окнах горел свет. Шторы были задернуты. Он зашагал к дому. Открыли ему сразу.

– Федичка, родной! – Настя, радостно завизжав, втащила его в прихожую. Федору показалось, что она пьяна. – Молодец, что пришел! А мы уже думали, куда ты делся! Ни слуху ни духу!

Песик Декстер бросился под ноги, заливаясь лаем. Голос у него был тонкий и визгливый, и Федор подумал, что вдвоем с Настей они составляют слаженный дуэт. От этой мысли ему стало немного легче. Он не узнавал себя, он не знал, зачем он здесь, он не знал, чего ожидает от встреч с Нией. Дураку понятно, что тупик. Он не видел ее с тех самых пор, как она явилась незваной, почти две недели назад. Бесконечные две недели, в течение которых его мысли, восприятие и намерения менялись, как погода осенью. Сначала ему было ясно, что они друзья, он подставил плечо, она оперлась, а любовь давно прошла. Прошла любовь, завяли помидоры… или что там завяло, как говорит один из его учней, Леня Лаптев. Потом он понял, что любовь не прошла, и его тянет к Ние со страшной силой. И ничего тут не поделаешь: статья не пишется, студенческие рефераты не проверяются, плюс бессонница, угрюмость, раздражение… вот и Савелий заметил, звонит по десять раз на дню, беспокоится, наговаривает на автоответчик всякие дурацкие советы и истории из книжек, где мораль и смысл сводятся к одному: все проходит, и надо просто перетерпеть. Голос у него участливый, несчастный, сюсюкающий, он называет его «Федичка». Федор не отвечает, боится сорваться и наговорить… короче, послать куда подальше, зная, что впоследствии горько раскается и пожалеет, потому что обидеть Савелия все равно что обидеть ребенка, и он действительно переживает за друга. В отличие от капитана Коли Астахова, который не отказывает себе в удовольствии потоптаться по его хребту, что предпочтительнее, так как капитана, во-первых, можно без колебаний послать, он не так трепетен, как Савелий, вернее, вовсе не трепетен, во-вторых, он не обидится, а в-третьих, сам пошлет куда подальше, выбрав самые сильные лексические единицы из своего богатого ментовского словаря.

Потом Федор понял, что делает глупость и никому его плечо и жилетка не нужны… раз она исчезла на долгих две недели, и вообще, она в надежных руках мэтра Паши Рыдаева и этой… подруги детства Насти. Короче говоря, стал Федор обидчив, не уверен себе, и чувство юмора, его разящее оружие, стало давать сбои, что не преминули заметить ушлые студиозусы, что, в свою очередь, вылилось частично в следующее резюме: чего-то Философ стал смурной, кислый, квелый, разнюнился, так и кидается, рычит и не понимает шуток, перестал бриться; никак влюбился; а жаль, какой был человек! Теперь пропадет к черту. Частично, потому что резюме номер два гласило: не-а, Философ выгребет, не на того напали с вашей любовью! Было заключено соответствующее пари и определены сроки выздоровления и арбитры, все честь честью.

Так и живем. Одному любовь – стихи под луной, другому хоть в петлю.

В свое время Федор набросал небольшое эссе о любви, шутливое, можно сказать, где доказывал, что Природа со тщанием обтесывает каждое свое творение, доводя до совершенства, и безжалостно отсекает плоды неудачного опыта, а посему любовь суть не свободный выбор и самотек, а нечто, ею предусмотренное с целью добиться наиболее удачного потомства и тем самым сохранить вид. То есть сваха Природа выбирает наиболее перспективный человеческий материал с точки зрения эволюции, и любовь вовсе не свободная воля индивидуума, а все тот же короткий поводок инстинкта, бьющего в одну точку: выжить. Все. Остальное лирика. Правда, исходя из вышесказанного, непонятна роль разума, раз все равно преобладает инстинкт, причем и тот и другой пребывают в извечной драке. В результате и ежу понятно, что разум по большому счету человеку без особой надобности, от него только дисбаланс и проблемы. В смысле, или-или. Или разум, или инстинкт. Вместе они не уживаются.

И как после вышесказанного прикажете понимать наличие разума? Как недосмотр Природы? Как некую тайную непостижимую ее цель? Или как обычное любопытство ученого: на тебе, человече, разум и инстинкт в одном пучке, и посмотрим, кто кого. Примерно так же, как положить работающий фен в холодильник – интересный опыт, о котором рассказал Федору его учень, хомо сапиенс прямоходящий по имени Леня Лаптев.

Федор предложил студентам развить тему, достойно ответить, возразить или согласиться, достойно аргументировать и обосновать. Он помнит споры, вопли, до драки доходило… красивый получился семинар, правда, до истины они так и не докопались. Хотя кто скажет, что есть истина? Извечный вопрос философии, а ответа как не было, так и нет. Иногда важно просто поговорить.

Молодцы, похвалил их Федор. Вы блистательно доказали, что разум не предмет первой необходимости и можно прекрасно обойтись без, достаточно одних инстинктов. Исходя из вышесказанного, темой нашего следующего семинара будет наоборот… Sic! Он поднял указательный палец: обоснование необходимости разума для выживания нашего пращура – слабого, немобильного, проигрывающего любому мало-мальски зубатому хищнику с быстрыми лапами. Не успели студиозусы опомниться, как грянул звонок, возвестивший конец занятий. Под возмущенные и восторженные вопли и аплодисменты публики Федор покинул аудиторию. Опять Философ нас обскакал и киданул, подвел черту Леня Лаптев. Ну, Философ, погоди!

Федор уклонился от поцелуев Насти – нагнулся потрепать за уши песика. Декстер… надо же! Ния сказала, что имя этому недоразумению выбрал муж.

Ния уже спешила ему навстречу; Федору показалось, она осунулась и побледнела, на лице ее проявилось выражение какой-то затравленности. Она попыталась улыбнуться, и у Федора защемило сердце.

– Сейчас будем ужинать! – радостно объявила Настя, выхватывая у Федора торбу с продуктами. – А что тут у нас вкусненького? Шампанское? Ура! Федичка, ты моя лапочка! – Настя все-таки чмокнула Федора в щеку, и он не успел увернуться. – Обожаю шампанчик! – Настя любила всякие уменьшительные производные и злоупотребляла суффиксом «чик». Генчик, шампанчик…

Она побежала в кухню, крикнув:

– Накрывайте на стол, ребятки!

– Как ты? – спросил Федор, рассматривая Нию. – Что Паша Рыдаев?

– Я хорошо. Скоро суд, через три недели, двадцатого. Паша надеется, мы выскочим с минимальным сроком. Володя по-прежнему не хочет меня видеть. А ты как?

Федор пожал плечами.

– Нормально. Зима какая, а? Давно такой не было. – Он хотел добавить, а помнишь, как мы на лыжах в Еловице, и Новый год под елкой, но удержался. Новый год в Еловице, Новый год на Магистерском озере… Он ловил себя на том, что тщательно выбирает слова, стараясь не задеть ее и не причинить боли. Фильтровал базар, короче.

Как ты, а ты как, нормально, погода, снегопад… похоже, говорить им было не о чем. Федору хотелось погладить ее по голове, но он чувствовал, что-то переменилось в ней, она не смотрела ему в глаза… Сердится, что долго не приходил? Не звонил? А сама пропала на целых две недели. Недоговоренность мутным облаком висела над их головами.

Декстер сидел на полу, переводя взгляд с Нии на Федора. Глаза его были похожи на бусины.

– Настя приказала накрыть на стол, – сказал он, выпутываясь из тягостного молчания. – Командуй!

Они накрывали на стол в четыре руки, иногда касаясь друг друга плечом. На кухне лилась вода, звякала посуда, хлопала дверца холодильника и громко пела Настя. Эта женщина могла существовать только в атмосфере громких звуков, перекрикивая и перекрывая их собственными децибелами.

Они молчали.

– Я рада, что ты пришел, – сказала Ния наконец, впервые поднимая на него глаза. – Мне плохо, Федя. Ты мне нужен. Я совсем запуталась…

– Нужен как… кто? – подумал Федор, верный своей привычке расставлять все по полочкам, и сказал: – Ты все делаешь правильно, Ния. Нужно просто потерпеть, как говорит мой друг Савелий, спец по дамским романам. Еще три недели – и наступит ясность.

– Спец по дамским романам? – бледно улыбнулась Ния. – Это как?

– Он главный редактор отдела женской литературы в нашем местном издательстве «Арт нуво», ему по должности положено читать все подряд.

– Ужас! – рассмеялась Ния.

– Ужас, – согласился Федор. – Начитавшись, он пересказывает нам сюжеты, доказывая, что плохо всем, что всякие неприятности случаются на каждом шагу и не нужно вешать нос.

– И что жизнь продолжается?

– Именно.

– Эй, люди, помогайте! – закричала Настя, появляясь на пороге. – У меня все готово!

…Они хорошо сидели. Настя болтала за троих, и Федор подумал, что она незаменимый человек в компании, «зажигалка» и с ней не соскучишься. В конце концов она даже перестала его раздражать.

– За нас! – с хохотом выкрикивала Настя. – До дна! За любовь! За дружбу!

Посередине застолья раздался звонок в дверь.

– Это Генчик! – Настя вскочила и побежала в прихожую.

Федор взглянул на Нию, на лице ее явно проступила досада.

Оба прислушивались к шуму возни из прихожей, визгу Насти, басу мужчины и лаю Декстера. Они появились на пороге: высокий красивый парень и виснувшая на его руке сияющая Настя. Федор натолкнулся на острый настороженный взгляд гостя.

– Это мой Генчик! – воскликнула Настя. – Это наш друг детства Федор. Знакомьтесь, мальчики!

– Гуляем? Почему не позвали? Друзья, блин! Ох, и погодка! Волков морозить! Геннадий, будем знакомы. Я тебя где-то видел, – обратился он к Федору, протягивая ему руку. – Вы с Аликом Стадионом дружбаны, ага?

– Какой еще Алик Стадион! – закричала Настя. – Ты чего? Федя у нас профессор философии!

– Профессор философии? – Геннадий, казалось, слегка растерялся. – Это что, прикол такой?

– Нет, настоящий профессор! Мы учились вместе!

– Чего-то я, чувачки, не усекаю. Настоящий профессор? Без балды? И ты с ним училась?

– Мы все вместе учились на юридическом. А потом Агничка вышла замуж и бросила, а Федор ударился в философию. И теперь профессор.

– Ага, вот теперь нормалек, – сказал парень. – Будь здоров, профессор! За что пьем? Давайте за знакомство!

Федор пить отказался – за рулем да и принял уже слегка. Бросишь тачку здесь и вызовешь такси, сказал Геннадий. Делов! Машина нужна утром, объяснил Федор. Это была ложь, все так и поняли, что ложь. Геннадий иронически скривился. Он обнимал за плечи Настю, с аппетитом ел, рассказывал похабные анекдоты; Настя радостно хихикала. Федор молчал, иногда взглядывая на Нию. Та смотрела в тарелку.

На мизинце левой руки Геннадия Федор заметил татуировку в виде кольца: прямоугольник с двумя черными треугольниками от центра в стороны. Насколько он помнил со времен работы в детской комнате милиции, такие наколки делали себе пацаны, косящие под блатоту, и значило это что-то вроде: западло подать руку ментам.

Наконец Федор поднялся и сказал, что ему пора. Геннадий насмешливо развел руками: пора так пора, ничего, мол, не попишешь!

Ния вышла проводить его, зябко куталась в дубленку. Они стояли на крыльце. За пару часов в природе похолодало и прояснилось, высоко в черном небе посверкивали колючие звезды.

– Что он за человек? – спросил Федор.

Он не назвал имени, но Ния поняла. Пожала плечами:

– Обыкновенный жлоб с амбициями.

– Чем он занимается?

– Что-то продает. Был в отъезде год или два, теперь вернулся.

– Ты давно его знаешь?

– Несколько дней. Нас познакомила Настя, они встречались, потом разбежались, теперь снова встретились. Собирается за него замуж. Бог с ним, Федя, он мелочь пузатая и шестерка.

Федор не согласился, что Геннадий шестерка, но оставил свое мнение при себе. Не туз, конечно, но и не шестерка. В парне чувствовались злоба и подлость. Он был опасен. Федор способен найти общий язык со многими, в самом неприятном персонаже, как правило, есть некое зерно добра, нужно только зацепить его добрым словом или жестом. В новом знакомом Нии добра он не почувствовал.

– Я бы на твоем месте держался от него подальше, – сказал он, чувствуя себя старым брюзгой, поучающим молодую неопытную барышню. Он хотел добавить: «От них обоих», но прикусил язык, не желая обидеть Нию.

– Ерунда, – отмахнулась Ния. – Не мои проблемы, пусть у Насти болит голова. Если честно, они друг друга стоят. Она говорит, он был известный хулиган, помнит его по уличным дракам, еще девчонкой, всегда восхищалась. А теперь вне себя от счастья, что ходит в невестах.

– Как его фамилия?

– Понятия не имею. Настя говорила, кличка не то Зуб, не то Клык.

Она вдруг уткнулась лицом ему в грудь…

…Они стояли, обнявшись. И Федор понял с безнадежностью, что ничего не прошло, что они по-прежнему вместе, что он сделает для нее все. Он обнимал свою юную подружку, растерянную и наделавшую глупостей, чувствуя себя умудренным жизнью, опытным старшим товарищем. Не было долгих пятнадцати лет, не было ее предательства, не было его обиды. Не было ничего. Были лишь они, стоявшие на крыльце под звездами, одни против жестокости, бессмысленности и нелепости мира…

Когда он усаживался в машину, его окликнули. Он оглянулся. К нему, путаясь в полах длинной шубы, спешила женщина. Федор узнал ее – это была Лина Тюрина.

– Подождите! – Она схватила Федора за рукав. – Мне нужно поговорить с вами! Стойте!

Глава 16

Бурная ночь

Федор шагнул ей навстречу, и она заговорила, глотая слова, быстро и невнятно. Он понял, что женщина пьяна.

– Я видела вас с ней! С этой потаскушкой, дрянью…

– Послушайте, – сказал Федор, – я очень спешу.

– Это вы послушайте! – закричала женщина. – Не знаю, кем вы ей приходитесь… Она разбила мне жизнь! Из-за нее погиб Славочка, дети остались без отца! Володя не виноват, все она! Она задурила мозги Славе, я видела, как она строила ему глазки! Она вешалась на него! Володя простой мужик, без подходов, его жалко, я на него зла не держу. Привыкла по мужикам скакать, детей не родила. Сучка! Мой Славочка был такой человек… Наш мальчик учится в Лондоне, приехал на каникулы, а папки нет! И Сонечка, девочка, любимица Славика… Такой позор! Весь город пальцем тычет! Ненавижу! Ненавижу! – Она всхлипнула и закашлялась, хватая воздух оскаленным ртом.

Федор смотрел на ее уродливое одутловатое заплаканное лицо, подпухшие глаза, искусанные губы; голова ее была не покрыта, жирные полуседые пряди торчали в стороны. Медуза-Горгона, подумал он. Она была отвратительна, но горе ее было неподдельным. Он понял, что жизнь ее, скорее всего, сломана, и дальше ее не ждет ничего хорошего. Обозлится, сопьется, возненавидит весь мир…

Сцена была тягостной; ему бы уйти, но он не мог оставить ее.

– Садитесь в машину, я отвезу вас домой, – приказал. Открыл дверцу, втолкнул ее внутрь. Она покорно влезла в машину, пробормотала что-то и затихла.

– Где вы живете?

Она назвала адрес. Голос ее был безжизненным, она напоминала проколотый шарик, из которого выпустили воздух, и он стал мягким и сморщенным. Она молчала; сидела, отвернувшись к окну. Федор тоже молчал. Иногда косил взглядом в ее сторону и видел неясное отражение ее лица в темном стекле; неухоженные костлявые руки лежали на коленях. Глаза женщины были закрыты, ему показалось, что она уснула. В воздухе витал явный запах алкоголя.

Он привез ее к дому – это была элитка для имущих, одна из лучших в городе. Женщина не шевелилась, и Федор тронул ее за плечо.

Он помог ей выбраться из машины и, поколебавшись, повел в дом. Она покорно шла, все так же молча и глядя себе под ноги. Он позвонил в дверь ее квартиры; дверь распахнулась, словно их ожидали. Навстречу им выскочила девочка лет десяти и закричала:

– Мамочка!

Она бросилась к женщине, схватила за руку, потащила внутрь. Федор шагнул следом. Дверь с мягким щелчком захлопнулась за ними.

Он помог ей раздеться; присмотрелся – казалось, она спала на ходу. Возбуждение сменилось вялостью. Он почувствовал смутное беспокойство. Девочка хлопотала, стаскивая с матери сапоги. Они уложили ее на диван в гостиной; девочка укрыла ее пледом. За стеклом серванта Федор увидел фотографию мужчины в серебряной рамочке; наискось была завязана траурная черная лента.

– Как тебя зовут? – спросил Федор, рассматривая ребенка.

– Соня.

Она стеснялась и не знала, как держать себя с ним. Он рассмотрел узкие острые плечики, сутулую спину. Она носила очки с толстыми линзами в некрасивой круглой оправе; ее глаза за стеклами напоминали глаза стрекозы; она избегала смотреть на него.

– Сколько тебе лет, Соня?

– Девять.

– А я Федор Алексеев, и я уже очень старый.

– Вы не старый, – она несмело улыбнулась. – Вы знакомый папы?

– Нет, я не знал твоего папу. Я знакомый твоей мамы. Вы живете вдвоем с мамой?

– Приезжал Денис… на похороны… – Она шмыгнула носом, глаза налились слезами.

– Кто такой Денис? – поспешно спросил Федор.

– Это мой старший брат, – сказала она с гордостью. – Он учится в колледже в Лондоне. Я тоже хотела поехать учиться… – Она запнулась.

– Раз хотела, значит, поедешь, – бодро сказал Федор. – Главное, очень сильно хотеть. Может, позвать соседей, пусть посидят с тобой? Кто тут рядом живет?

Он заметил на лестничной площадке еще одну дверь.

– Дядя Саша и тетя Валя, только они уехали… давно уже.

– А сверху?

– Сверху новые, я их не знаю.

– Ты не будешь бояться, если я уйду?

– Нет, – ответила она неуверенно. – Может, вы хотите чаю? У нас есть печенье. – Она смотрела на него, готовая снова заплакать.

– Чаю? – Федор раздумывал, ему не хотелось оставлять испуганную девочку вдвоем с нетрезвой матерью. Он чувствовал, как ей страшно.

Женщина на диване вдруг захрипела и взмахнула руками. Федор оглянулся. Лина Тюрина билась в конвульсиях, издавая жуткие воющие звуки. Федор бросился к ней, схватил за плечи, попытался удержать. Ее голова запрокинулась, глаза закатились, открыв белки; из груди вырывался хрип. Испытав мгновенный укол ужаса, Федор достал из кармана мобильный телефон. Соня подошла совсем близко, прижалась боком к его плечу.

– Сонечка, сейчас приедет «Скорая», – сказал Федор мгновенно осипшим голосом, чувствуя на спине холодную испарину. – Все будет хорошо.

– Мама не умрет? – спросила Соня, глядя на него испуганными глазами.

– Мама не умрет, честное слово. Сейчас приедет врач…

…Спустя двадцать пять минут приехала «Скорая». Молоденький врач хмурился, щупал пульс, поднимал больной веко; интересовался, что она принимала кроме… Он выразительно дернул кончиком носа. Федор ответил, что не знает.

Еще через двадцать минут санитары потащили из квартиры носилки, протопали по коридору, и дверь за ними захлопнулась; Федор и девочка остались одни. Соня плакала, стоя посреди комнаты; растерянный Федор смотрел на нее, соображая, что же теперь делать. Часы показывали без пяти одиннадцать. Не придумав ничего лучше, он набрал Савелия. Тот откликнулся сразу. Закричал:

– Федя! Я звоню с самого утра, ты не отвечаешь! Что случилось?

– Ничего не случилось, успокойся, Савелий. Я сейчас приеду, не ложись.

– Ты… приедешь к нам? – Савелий, казалось, растерялся.

– Приеду к вам. Мы вместе приедем. Нужно поговорить. Зося уже спит?

– Не знаю, – удивился Савелий. – Я в кабинете. Кажется, смотрит телевизор. С кем ты приедешь? Что случилось? – повторил он, но на линии уже была тишина.

…Открыли им Савелий и Зося, оба с изумлением уставились на девочку.

– Принимайте гостей, – сказал Федор. – Это моя знакомая Соня. Сонечка, это дядя Савелий и тетя Зося, твоя тезка. А мы к вам навеки поселиться, ребята, и теперь у вас будет целых две Сонечки. Пустите? Шутка! Так получилось, что нам нужны хорошие друзья и… хороший ужин, правда, Сонечка? – Тон у него был нарочито бодрый, и это было так не похоже на Федора, что Савелий и Зося переглянулись.

– Конечно! – воскликнула опомнившаяся Зося, толкая локтем мужа.

– Раздевайся, Сонечка! Мы твои друзья… Савелий, чего стоишь! Помоги Сонечке раздеться! Пошли на кухню, приготовим ужин! – Зося протянула девочке руку.

Они ушли. Савелий с вытаращенными глазами кивком спросил: что это было?

– Нам нужен приют всего на пару дней, Савелий. Мать Сонечки попала в больницу, отец… умер. Девочка перепугана и травмирована. Уж вы постарайтесь, ребята.

– Конечно, Федя, конечно! – всплеснул руками Савелий. – Бедный ребенок! А кто эти люди? Твои знакомые? – Он сгорал от любопытства, в голове его промелькнула мысль, что этот ребенок… эта девочка каким-то боком к Федору… одним словом, его дочка?! Мысль эта так явственно отразилась на его лице, что Федор ухмыльнулся.

– В каком-то смысле знакомые, Савелий. Нелепейшая история, но я рад, что смогу помочь. – Он понизил голос до шепота. – Это дочка убитого человека, помнишь, капитан рассказывал?

Савелий ахнул.

– Которого убил муж твоей… знакомой?

– Да, и теперь ждет суда. Вечером я случайно познакомился с ее матерью, она пыталась открыть мне глаза на мою… знакомую, как ты сказал. Ценю твою деликатность, Савелий. Я привез ее домой, и с ней случился какой-то припадок. Я вызвал «Скорую», и теперь она в больнице. А Соня осталась одна.

– Федя, ты все правильно сделал! Какой ужас! Бедная девочка! А мать… что с ней? Это… э-э-э… серьезно? – растерянно бубнил Савелий.

– Понятия не имею. Врач тоже не знает, померили давление, вкололи кордиамин и увезли. Кроме того, она была пьяна.

– Пьяна? – Савелий был потрясен. – Как – пьяна?

– Элементарно, Савелий. Подозреваю, она запила после гибели мужа. Кроме того, «пепел Клааса стучит в ее сердце» – она сходит с ума от ненависти к любовнице мужа и хочет отомстить. Несколько раз набрасывалась на нее в общественных местах с кулаками. О дочке совсем забыла. Надо бы сходить в школу, узнать, как там и что. По дороге Сонечка рассказала, что не понимает математику. Девочка испугана и, по-моему, голодна, в доме из съестного нет ничего, кроме печенья.

– Я с ней лично позанимаюсь! – пообещал Савелий. – Накормим! Зосенька сходит в школу. Мы все сделаем, Федя, не беспокойся.

– Добро, Савелий. Я завтра с утра заскочу в больницу, узнаю, что с ее матерью… кстати, ее зовут Лина. Лина Тюрина. Возможно, ее отпустят домой.

…Зося возилась с девочкой, ворковала, утешала, кормила, задавала всякие отвлекающие вопросы. Соня, освоившись, отвечала тонким голоском; мужчины беседовали в кабинете. Савелию мучительно хотелось спросить Федора о той женщине, но он не решался – он был деликатным человеком, как мы уже знаем. Федор положил конец его мучениям.

– У меня с Нией… ее зовут Агния, если ты помнишь, ничего нет, Савелий. Мы просто друзья. Вернее, старые знакомые, как ты сказал. Она попала в скверную историю, ей сейчас плохо. Мы иногда видимся, ей нужно участие. Это все, Савелий.

– Ты ее… – Савелий запнулся и вспыхнул скулами.

– Я не знаю, Савелий. Когда-то да, любил, сейчас… не знаю. Жалею, скорее. Нелепая история, как я уже сказал.

– Ты простил ее?

– Простил? За что? Любовь – дело добровольное. Мы были детьми, Савелий. Что я мог ей дать? А тот поманил блеском…

Невольно в голосе его прозвучала такая жгучая обида, что даже наивный Савелий понял, что дело нечисто, не все так просто, и раны еще не затянулись. И что же это получается? Сколько же это несчастного народу… муж, убивший любовника жены и ожидающий наказания; вдова любовника, тянущаяся к горлу виновницы-разлучницы, вдобавок пьющая; осиротевшие дети… бедная девочка! Любовница жертвы, бывшая подруга Федора… Змеиный клубок, и Федор в центре.

Язык у Савелия чесался дать Федору добрый совет держаться от подруги детства подальше, но он, прекрасно его зная, держал свои мысли при себе. Весь его книжный опыт говорил… нет, весь книжный его опыт вопиял! что добром дело не кончится. Но общеизвестно, что Федор Алексеев советов не просит и не принимает. Точка, как говорит капитан. У Савелия мелькнула было мысль посоветоваться с капитаном, послушать, что он скажет, но он эту мысль отбросил на корню, решив, что не имеет права злоупотреблять доверием Федора. Тем более он примерно представлял себе, что именно скажет капитан. Посему выходило, что отныне ему придется влачить жалкое существование человека с распирающей сердце и сознание тайной и прятать глаза от капитана Астахова, которому не откажешь в проницательности. Как-то так.

А с другой стороны, а что, собственно, грозит Федору? Она его бросила когда-то, блеск ей понадобился, видите ли; бросит и сейчас, скорее всего, так как блеск у Федора если и добавился, то отнюдь не финансовый. А она дамочка дорогая. Бросит! Конечно, бросит, решил он с облегчением. И Федор снова у разбитого корыта. Пусть, все лучше, чем… Общеизвестно, что от хвори под названием несчастная любовь никто еще не помер, как утверждает капитан, пренебрегая поучительными примерами из мировой литературы… Ты мне лапшу не вешай, Савелий, говорит капитан, если хорошенько рассмотреть все эти твои примеры с точки зрения криминалистики, то неизвестно еще, что там вылезет и кто виноват. Главное, считает Савелий, чтобы друзья были рядом. Друзья, любимая работа… Федя хочет открыть детективное агентство, они часто обсуждают, с чего начать, и он, Савелий, готов помочь деньгами. Подтолкнуть бы, отвлечь, подкинуть пару интересных дел… ну, там убийства, исчезновения, можно еще шантаж, глядишь, он и отвлечется. Главное, чтобы серые клеточки не простаивали. А любовь… Савелий вздохнул, снова вспомнив капитана Астахова, считающего, что философам любовь без надобности и только отвлекает от высоких мыслей о смысле жизни и вообще мешает. Мешает-то мешает, но куда денешься, когда, как в старом шлягере, она негаданно нагрянет. Только пережить и перетерпеть, считает Савелий. А может, все будет хорошо, подумал он оптимистично, и она вернется к нему, и они будут жить вместе долго и счастливо. Подумал и вздохнул…

Далеко за полночь они распрощались наконец, и Федор уехал домой. В квартире было тихо; Зося, устроив девочку, давно улеглась. Савелий заглянул в «гостевую» комнату, прислушался к дыханию спящей Сони и осторожно прикрыл дверь. Уселся перед телевизором; выключив звук, смотрел новости, рассеянно глядя на хорошенькую дикторшу. Невеселые мысли его крутились вокруг Федора и его старой подруги, он был полон нехороших предчувствий. Ну, да Савелий тот еще паникер, все знают…

Глава 17

Воспитательный момент

…Утром позвонила Ния, сказала виновато:

– Федя, привет! Извини меня за вчерашнее, ладно? Я нагнала на тебя тоску, сама не знаю, что со мной. Я уже в порядке, честное слово! Мы увидимся? Позвони мне, ладно? Не сердись за дурацкий вечер. Ты же знаешь Настю…

Федор обещал. Торопливо оделся, отхлебнул кофе и поехал в третью больницу, куда «Скорая» увезла вчера Лину Тюрину. В справочной службе больницы он узнал имя врача и номер палаты. Врач, немолодой, седой, с большим животом, окинул Федора цепким взглядом и спросил:

– Вы кто? Родственник?

Федор сказал, что друг дома, давно знаком с пациенткой, вот пришел узнать, что и как. Так больше никого у Тюриной нет. Он же вызвал «Скорую».

– Вам известно, что она пьет? – спросил врач.

– Она недавно потеряла мужа, осталась одна с двумя детьми… вот и сорвалась. Доктор, что с ней?

– Гипертонический криз, алкоголь, транквилизаторы. Что она принимает? Она не смогла вспомнить названия. Что-то от бессонницы, говорит.

– Понятия не имею. Узнаю.

– Она чудом осталась жива. Ей нужны лекарства, капельница… к сожалению, у нас, сами понимаете, не все есть. Мы подержим ее несколько дней, понаблюдаем.

– Да-да, конечно. Дайте список, я все привезу. Ее можно перевести в отдельную палату?

– Можно, но я бы не стал спешить. Ей лучше с людьми.

– Я спрошу. Спасибо, доктор.

…Он постучался. Не дождавшись ответа, вошел в палату. Лина Тюрина лежала у двери; глаза ее были закрыты. Из четырех кроватей две были свободны. Еще на одной, у окна, кто-то спал, накрывшись с головой; над краем одеяла торчал клок седых волос. Здесь еще сильнее чувствовался безнадежный и казенный больничный «аромат», в котором смешались запахи сырого белья, бедной кухни и дезинфекции.

Федор остановился у ее кровати. Серое лицо, синяки под глазами, неопрятная седина; крупные неподвижные руки поверх одеяла. Хороша. Она открыла глаза и взглянула на него. У нее вырвалось удивленное:

– Ты?

– Как вы себя чувствуете? – спросил Федор, пододвигая стул и усаживаясь.

Она недобро усмехнулась.

– Прекрасно. Ты вызвал «Скорую»?

– Да, «Скорую» вызвал я. Соня у моих друзей, очень достойной семейной пары.

– Да что ж ты так суетишься? – Тюрина, раздувая ноздри, лезла в драку; побелевшие пальцы вцепились в одеяло. Похоже, ей было все равно, с кем сцепиться. – Совесть замучила? Ты бы лучше эту тварь окоротил!

– У вас есть какие-нибудь родственники? – Она была ему отвратительна; она обращалась к нему на «ты», что тоже было отвратительно.

– Зачем?

– Если с вами что-нибудь случится, им придется забрать Соню.

– Хочешь сказать, что я подохну? – Она оскалилась недобро. – Не надо было вызывать «Скорую»! Скорей бы!

– Соня очень испугалась вчера, вид у вас был неважнецкий.

– Не дождетесь, понял? Я вас всех переживу. – Она облизала сухие губы.

– Для начала бросьте пить. Можно пройти курс реабилитации, сейчас их много.

– Что ты несешь! Я не пью!

– Пьете! – Федор тоже повысил голос. – В доме шаром покати, ребенок голодный. Дайте адрес родственников, я им напишу. Еще один такой приступ, и Соня пойдет в приют. Горе не только у вас, горе у вашего ребенка, она цепляется за вас. А вы…

– Много ты понимаешь. По-твоему, я плохая мать?

– По-моему, отвратительная. – Он не собирался ее щадить. – Не дай бог никому такую мать!

– Убирайся! – завопила она. – Подонок! Ненавижу! Всех ненавижу!

Она всхлипнула. Женщина на соседней кровати шевельнулась, прислушиваясь.

Федор молчал. Тюрина плакала, громко сглатывая и шмыгая носом. Жилы на шее напряглись, нос покраснел.

– Что вам принести? – спросил он. – Сок, йогурт?

– Мороженое, – сказала она вдруг, утирая одеялом лицо. – Клубничное. А то сплетешь лапти и не успеешь напоследок. В серванте в верхнем правом ящике деньги, возьмите, сколько надо, и сюда принесите, обслуга так в руки и заглядывает.

Она снова перешла на «вы», и Федор понял, что кризис миновал. После слез наступило заметное облегчение.

– Соня запустила математику.

– С ней Слава всегда занимался…

– Подгоним. Доктор сказал, вас тут подержат пару дней. Хотите, я переведу вас в отдельную палату?

– Спасибо, не нужно. В отдельной полезешь на стенку, лучше с людьми. Разговоры, конечно не того-с… одни болячки на уме. Но хоть не думаешь все время… отвлекаешься. Вы никогда не задумывались, почему в мире столько несчастных?

– Кто-то несчастный, кто-то счастливый… – неопределенно произнес Федор.

– Вы действительно считаете, что я плохая мать? – Она впилась в него взглядом.

– Я вас совсем не знаю. Из того, что видел, сделал вывод, что плохая. Уж извините.

– Кто вы такой? Как вас зовут?

– Разве я не представился? – хмыкнул Федор. – Меня зовут Алексеев. Федор Алексеев. Я преподаю философию в педуниверситете.

– Философию? – она удивилась. – Правда? Разве сейчас есть философы?

– Попадаются иногда.

– А этой ты кто? Хахаль?

– Нет, мы учились вместе, много лет не виделись. Сейчас случайно встретились.

– Роковая женщина! – с ненавистью произнесла она. – Смотри, философ, больно будет.

Федор пожал плечами.

– Вот и скажите, философ, как мне теперь жить? Только без этих всяких черных и белых полос и праздников на нашей улице. – Она сверлила его напряженным взглядом.

– Во-первых, жить, – рассудительно сказал Федор. – Теперь «как». Выбор невелик. Есть дети, должен быть дом. Денис уже взрослый, Соня еще ребенок. Ей страшно, а вы ее отодвинули и забросили. Если будете продолжать в том же духе, она пойдет в детский дом. Хотите? Можно еще сдать ее в интернат, чтобы развязать себе руки и упиваться горем. Вам понятно значение слова «ответственность»?

– Вы действительно философ, так разложили все… Господи, как больно! Вы не представляете! За что? Больно от измены Славы, больно, что эта тварь… – она запнулась. – И Володю жалко, он мне всегда нравился, знаете, он из таких сильных, шумных, по-детски бесхитростных, есть такие большие мужики, нехитрые, думают, все в жизни понимают, схватили бога за бороду. Ан, нет! Бизнес крутит, а дальше своего носа не видит. Вот и докрутился! Молодая жена, ни в чем отказа не знала, детей не родила. Всех жалко, всем прилетело, кроме этой… лучше бы Володя ее убил! Я с самого начала знала… подлая! Драла нос, кичилась тряпками, золотом, камешками! Тыкала в лицо заграницей, ах, у нас в Вене! У нас в Нью-Йорке! Вилла, яхта! Презирала нас, провинциалов, кривилась… Дрянь! Ненавижу! – Она задохнулась и закашлялась.

– Держитесь от нее подальше, тюрьма не самое полезное для здоровья место, – сказал Федор. – Думайте не о своем горе, а о детях. Я приведу Соню и принесу вам что-нибудь из одежды. Что нужно?

Некоторое время она смотрела бессмысленно, соображала. Потом сказала:

– Халат, тапочки… Сонечка знает. Девочка моя бедная… Когда вы придете?

– У меня до трех занятия, потом консультации. Часов в шесть, я думаю. Что кроме мороженого? Косметику?

– Правда, принесете? – Она поправила волосы; смотрела недоверчиво. – Клубничное. Сто лет не ела клубничного мороженого. Косметику, говорите? Что, страшна? – Она ухмыльнулась.

Федор не ответил.

– Мне сорок три, – сказала ни с того ни с сего. – Мы тоже учились вместе с мужем, на архитектурном. У нас строительный бизнес… небольшой…

Федор понял, что сейчас она снова расплачется. Но он ошибся, она только вздохнула глубоко и задержала дыхание.

Она напомнила ему птицу в клетке, старую, нахохлившуюся, усталую, которая не знает, как вырваться на свободу, а может, не хочет…

Глава 18

Взрыв

…Они сидели за журнальным столиком. Втроем. Ужинали. Все было как вчера, только Федора не было. Настя заглядывала в рот «своему Генчику», Ния была печальна.

– А чего это нашего профессора нету? – спросил Геннадий. – Рассказал бы про смысл жизни.

– Он не придет, – выскочила Настя. – А про смысл жизни мы и сами знаем. Правда, Агничка?

– Ну и в чем, по-твоему, смысл жизни, умная ты моя? – Геннадий был снисходителен и улыбчив; поддразнивал Настю и не сводил взгляда с Нии.

– В любви!

– С милым рай в шалаше? Ты уверена?

– Уверена! – Настя чмокнула его в щеку. – Генчик, а давай полетим в Таиланд и там отгуляем свадьбу! Знакомая была осенью, восторг полнейший! Агничка, ты как?

– Посмотрим, – неопределенно сказала Ния.

– Ой, ты прям как неродная! Полетим все вместе! Море, пляж, бутички… знакомая говорит, брендовые шмотки буквально за копейки. Жрачка классная тоже. И все тебе кланяются: мадам, мадам! Счастливы до смерти, что покупаешь у них, и торговаться можно.

– А бабки у тебя есть? – спросил Геннадий.

– При чем тут бабки? Нам много не надо, правда, Агничка? Ой, а давайте танцевать! – Она вскочила, подбежала к музыкальному центру, потыкала в клавиши. – Вальс! Генчик, пошли! – Она потянула его за руку; он поднялся, ухмыляясь, все так же настойчиво глядя на Нию.

Они топтались посреди комнаты, раскрасневшаяся, громко подпевающая Настя и ухмыляющийся Геннадий.

– Трам-трам-трам-па-па! – выкрикивала Настя, пытаясь кружиться, вешаясь на парня, помирая со смеху. – Парам-парам-парам!

Декстер спрятался за Нию, подвывал и взлаивал у нее из-за спины – выражал неодобрение.

– Я пойду, – Ния поднялась. – Устала.

– Ой, Агничка, не уходи! Я сейчас уберу, будем чай пить. Посиди еще! Ну, Агничка, пожалуйста! Генчик принес шикарный торт!

Ния снова уселась, спрашивая себя зачем. Не хотелось оставаться одной? Не хотелось лежать в кровати, прислушиваясь к их голосам?

Настя принялась убирать тарелки. Она бегала туда-сюда, из гостиной в кухню, болтала при этом и громко смеялась.

– Веселая у тебя подружка, – заметил Геннадий.

– У нас. Веселая.

– Она всегда была такая?

– Всегда. А ты что, не знаешь? Она же твоя невеста!

– Таких невест у меня знаешь сколько! – Геннадий рассмеялся. – Когда-то тусили, потом разбежались. Она девка ничего, душевная, но дурная, вечная пацанка, какая из нее жена. Ты – другое дело, в тебе чувствуется… – он пощелкал пальцами, – норов, с тобой интересно. Мы с тобой похожи, честное слово. Мы игроки, и встретились мы недаром. Короче, судьба!

Он поднялся с кресла и пересел к ней на диван. Уставился своими темными бессовестными зенками, глаза в глаза, оскалился. Ния вспыхнула. Он вдруг больно схватил ее за плечо, рывком притянул к себе, впился в ее губы жадным горячим ртом. Ния вскрикнула, уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Она чувствовала его настойчивый язык, чувствовала жаркую волну, прокатившуюся по телу… Понимая, что тонет, переходит рубеж, за которым тьма, обняла его за шею, ответила, ничего не соображая, теряя сознание, умирая…

Геннадий вдруг оттолкнул ее, шепнул: «Тише! Потом!»

– Кому чай, кому кофе! – закричала влетевшая с подносом Настя. – Генчик, нарежь торт! – Она ткнула ему в руки нож. – Мне с розочкой.

Ния почувствовала истеричное облегчение, у нее даже дыхание перехватило – Настя ничего не заметила! Дура! Идиотка! Это о себе. Так подставиться! Завтра же пусть убираются, оба! Она украдкой утерлась, едва не вскрикнув от боли – на нижней губе была ранка, на руке осталась кровь. Черт бы тебя побрал, герой-любовник! Она облизнула губу и невольно бросила взгляд на Геннадия, он ответил ей взглядом исподлобья, тяжелым, без улыбки. Она чувствовала его желание, его нетерпение, ей показалось, у него дрожат руки. Оба молчали. Настя болтала по своему обыкновению. Торт был приторно сладок и розов, от него одуряюще несло ванилью.

– Сладко, – хрипло сказал Геннадий, с усилием сглотнул, дернув кадыком. – Ох и сладкий… торт! Аж голова кругом!

Ния сидела, уставясь на бесформенные жирные розочки, облизывая пересохшие губы, чувствуя всякий раз языком кислый вкус ранки…


…Она заперлась в спальне. Провернула ключ дважды. Переминалась босая у двери, на холодном полу, прислушиваясь к звукам в коридоре. Ее трясло. В доме стояла тишина. Она отперла дверь и бегом вернулась в постель. Юркнула под одеяло, накрылась с головой, скрутилась в комок. Представила, что она маленький зверек внутри снежного сугроба – притаился, и шерсть на загривке дыбом.

Под одеялом стало тепло от дыхания. Чего же ты хочешь, спросила себя Ния. Ты же понимаешь, что это грязь, что этого не нужно. Она вспомнила его руки на своих плечах… его колено упиралось в ее… его запах, его вкус… Пошел вон! Она вскочила и побежала к двери, прислонилась плечом, ухватившись за холодный металлический ключ, медля, не понимая себя. Декстер жался к ее ногам…

Легкие шаги за дверью; дрогнула дверная ручка, дверь осторожно приоткрылась.

– Ах ты моя сладкая! – прошептал Геннадий, проскальзывая в спальню, обнимая Нию. – Ждешь?

Он подхватил ее на руки; они рухнули на кровать. Тело к телу, рот ко рту. Его нетерпеливые руки рвали ночную сорочку Нии, мяли грудь; коленом он расталкивал ее колени. И шептал что-то вроде сейчас, сейчас… ах ты моя сладкая… еще что-то, грязное и мерзкое, от его слов было щекотно и перехватывало дыхание и разливался обжигающий огонь, разрывая нутро…

Ния вдруг словно проснулась, с силой отпихнула его от себя. Перепуганный Декстер взвыл дурным голосом.

– Что? Что? – забормотал Геннадий, приподнимаясь на локтях, всматриваясь в ее лицо. – Чего ты?

– Пошел вон! – отчаянно закричала Ния. – Убирайся! Вон! Сволочь!

– Ты чего? – мужчина все еще не понимал. – Что с тобой?

– Пошел вон! – Ния замолотила его в грудь кулаками. – Убирайся!

Он перехватил ее руки, рванул к себе, намеренно причиняя боль. Ния закричала и вцепилась зубами ему в плечо; Геннадий выругался, ударил наотмашь. Ния закричала. Зашелся истерическим лаем Декстер.

– Дрянь! – с остервенением выплюнул Геннадий. – Что ты тут из себя корчишь? Думаешь, я ничего про тебя не знаю? Засадила мужика, пригребла бабло! Думаешь, профессор поведется? Не надейся! Кому ты нужна, тварь!

Он оттолкнул Нию, встал с постели…

Ния бросилась следом, дрожащими пальцами провернула в замочной скважине ключ. Стояла, тяжело дыша, не чувствуя холода, с трудом приходя в себя; осторожно трогала распухающую от удара щеку; сцепив зубы, пыталась унять дерганую пронзительную боль в висках…

Она вернулась в кровать, снова укрылась с головой. Лежала, прислушивалась к крикам снизу. Там визгливо рыдала Настя, обличая и упрекая жениха, тот отвечал, не выбирая слов. Упала и разбилась ваза. Закричала Настя. Похоже, драка.

Декстер скулил у двери. Иди сюда, позвала Ния. Он вспрыгнул на постель, улегся рядом. Молчи, приказала Ния. Спи. Она закрыла уши ладонями.

Крики снизу стихли так же внезапно, как и начались. В доме снова наступила тишина, но на сей раз она была полна тревоги и недобрых предчувствий. Дом словно затаился в ожидании.

Ния вдруг вспомнила, как Геннадий сказал, что они похожи, оба игроки. «Недаром встретились», – вспомнила она. Раскатал губу, подонок! Судьба! И еще что-то… он закричал, что все знает! Нет, не так. Он закричал как-то иначе… не вспомнить… не вспомнить. И про Федора… сказал, все знает! Животное! Подлое животное! Завтра же вон! Пусть убирается! Мразь!

Она плакала и называла Геннадия всеми известными ей ругательными словами, обещала завтра же выгнать из дома, позвать Федора, он из бывших ментов, у него связи, он поможет, или написать заявление… а в душе уже неотвратимо зарождались безнадежность и страх.

Глава 19

Рутина

Тюрина расплакалась при виде Сони. Девочка бросилась к ней, обняла. Тюрина взглянула на Федора поверх ее головы. Тот кивнул и отошел к окну.

– Мамочка, я так соскучилась! Дядя Савелий помогает мне с математикой! Я играю с Настей и Германом, он маленький и смешной! Придумывает всякие непонятные слова, вчера говорит: «Каби!» Я не поняла, а он плачет и повторяет. А потом Настенька перевела, «каби» значит «кабриолет»! Это его игрушечная машинка, он не мог достать с тумбочки…

– Солнышко мое, ты не сердишься на маму? – перебила Тюрина, целуя руки девочки.

– Мамочка, я тебя так люблю!

– Ты не голодная?

– Нет, я много кушаю! Тетя Зося испекла пирог, мы тебе тоже принесли. Она к тебе потом сама придет. И мороженое! Мы принесли тебе мороженое, твое любимое, клубничное. Дядя Федор сказал, ты хочешь мороженого. Мы с ним ездили домой, взяли тебе халат и косметичку. И еще купили в аптеке всякие лекарства.

– Ты моя радость! – отвечала невпопад Тюрина. – Ты моя любимая девочка! Не сердись на свою глупую маму, не будешь? – Она всхлипнула.

Федор краем уха прислушивался к оживленному голоску Сонечки и покаянному голосу Тюриной и думал, что неплохо бы показать ее психиатру – переходы от агрессии к слезливости были мгновенны. Хорошо бы, но вряд ли она согласится. И еще он подумал, что, пожалуй, понимает ее мужа…

– Спасибо вам, – сказала Тюрина, когда они прощались. – Не понимаю, чего вы со мной возитесь. Но все равно спасибо. Если вы думаете, что помогаете вашей… этой… – Она все-таки не выдержала, драка была ее нормальным состоянием.

– Лина, люди иногда помогают друг другу безо всякой задней мысли. – Все душеспасительные намерения Федора тут же испарились – Тюрина была неисправима. – Человек в вашем возрасте должен это понимать. У вас была трудная жизнь? Вы голодали? Вас пинали ногами? Откуда столько злобы? Вы отталкиваете от себя… это то, чего вы добиваетесь?

– Да что вы обо мне знаете? – взвилась Тюрина. – Вы ничего не понимаете!

– Сонечка, нам пора. Подожди меня в коридоре, – сказал Федор. Он подождал, пока девочка выйдет, и сказал: – Что я должен понять? Что вы грубый и неприятный человек, потому что у вас горе? А раньше вы были приятной, воспитанной и деликатной? Вы это хотите сказать? Я помогаю не вам, а Соне. Вас не жалко, жалко девочку. Возможно, в интернате ей будет лучше.

– Как вы смеете! – закричала Тюрина. – Вы… вы… уходите!

– Вот мой телефон, – Федор положил на тумбочку свою визитку. – Захотите поговорить, звоните. Я бы на вашем месте обратился к психиатру.

– Мама хорошая, – сказала Соня, укоризненно глядя на Федора; она ожидала его у двери палаты. – Она просто очень переживает из-за папы…

– Хорошая. И ты хорошая. И все хорошие.

– А мы еще придем к ней?

– Обязательно, – пообещал Федор, хотя уверен в этом не был.


…Ния не позвонила ни завтра, ни послезавтра. Федор без огонька вел занятия, не обращал внимания на вызывающее поведение студиозусов, провоцирующих его на выпады, был тускл и даже небрит, и было заметно, что мысли его витают где-то далеко. Запускает бороду, сказал Леня Лаптев, собирается в пустынь в знак протеста против несчастной любви. «Несчастная любовь? У Философа? – не верили девочки. – Понты для приезжих! Наш Философ на несчастную не поведется! Наш Философ… Ах, наш Философ!» А чего ж тогда, вопрошал Леня. Да вы только посмотрите на него, требовал Леня. Какая, к черту, борода? Он просто перестал бриться! Ему же все пофиг! И в окно все время смотрит, как… перелетная птица в клетке! Потом Светка Драчик принесла сногсшибательную новость: у Философа ребенок! Девочка лет десяти. Сама видела, он ей покупал клубничное мороженое в «Магнолии», чуть с копыт не слетела. Он держал ее за руку. Аудитория выпала в осадок, новость молнией прокатилась по бурситету; Федор стал ловить на себе любопытные взгляды… Не то чтобы раньше их не было, но не до такой же степени! Что и требовалось доказать, подвел черту Леня Лаптев. А вы не верили! Дитя любви или несчастная любовь… один фиг! А где же мать, вопрошали однокашники. Убежала с заезжим цирком, в смысле, с фокусником или клоуном. Променяла Философа на клоуна? Нашего Философа на какого-то клоуна? Вам, прекрасному полу, лишь бы перья поярче, упрекнул Леня. Огни рампы, публика, аплодисменты! Дура она, решили ученые барышни. А я о чем, подвел итог Леня…

Так и рождаются красивые и упоительные мифы и легенды.


Познакомившись с Тюриной, Федор, можно сказать, рассматривал компромат, который капитан Астахов назвал «лекарством от любви», другими глазами. Ему было интересно, видела ли она фотографию. Вряд ли, конечно. Это к лучшему, у нее и так проблемы с головой. Целующаяся пара, мужчина обнимает Нию… Незнакомый мужчина, Слава Тюрин, и Ния… знакомая женщина. Несколько раз Федор убирал фотографию с глаз долой, дав себе слово… все! Нечего рвать сердце! Но всякий раз вытаскивал, клал перед собой и рассматривал. Изучал. У него рождались вопросы вроде того, любила ли Ния этого человека, как долго они встречались, как часто, где… Тюрина ничего не знала, а то бы приняла меры. Ния знает, но не ответит. Впрочем, она уже ответила, когда уверяла, что между ними ничего не было… так, посидели в кафе, сочувствуя друг дружке, и ничего больше. Она смотрела на Федора умоляющими глазами и клялась, что ничего… Фотография, правда, говорила, что одним кафе тут не обошлось… Хотя поцелуй сейчас вроде разменной монеты, привет-привет, чмок-чмок… Но рука Нии на щеке мужчины… отягчающее обстоятельство, от которого не отвертишься. Она спросила, видел ли он фотографию, и он соврал, что не видел. Ему хотелось хорошенько расспросить Нию… учинить ей допрос и поймать на «разночтениях». Уличить. Загнать, как лису, выступить судьей… И палачом, пришло ему в голову. Хватит, оборвал он себя, понимая, что никогда ни о чем ее не спросит. Не станет унижать ни ее, ни себя. История некрасивая… мутная, как говорит капитан. В смысле, мутная в моральном смысле, и ясная как божий день в криминальном. Если бы только некрасивая! Трагичная история.

Фотография знакома ему до малейших деталей. Ния вполоборота, в своей короткой норковой шубке, знакомый серебристо-серый шарф в несколько слоев, крохотные жемчужные сережки – она постоянно их носит; мужчина без головного убора, ее рука на его плече, кольца… ее кольца, которые он тоже знает. А что вокруг? Вокруг улица, какая – неясно. Виден кусок витрины детского магазина с куклами и яркими коробками. В городе таких три…

Зачем, спросил себя Федор. Зачем тебе это? Не знаю, ответил искренне. Возможно, интерес сыщика и философа, привычка занудно расставлять информацию по полочкам и анализировать. Возможно. А только что же тут расставлять по полочкам и анализировать? Все предельно ясно. А вопросы типа любила ли, нет, когда стали встречаться, где… не суть важно. Была связь… Федор не любил этого слова, что-то в нем сомнительно-деловитое и гнусное. Тогда что, любовь? Была любовь! Так лучше? Нет, так хуже. Черт его знает. Есть фотография. Кто сделал – неизвестно, кто прислал, тоже неизвестно. Хотя, скорее всего, приславший и автор – один персонаж. Сделал и прислал. Вопрос: кто? Кто-то, кто знал… кого? Нию? Скорее всего, Нию, так как прислали ее мужу. Если бы этот знал только Тюрина, прислал бы его жене. Ния в городе недавно, новых знакомых нет, старые связи не сохранились, она сама говорила, что никого из бывших не встречала. Никого, кроме Насти. Наперсница и подруга, которая могла знать о романе Нии. Подозреваемая номер один: Настя. Следующий вопрос: зачем? Чего добивался анонимный свидетель? Ответ однозначен. Убрать со сцены мужа. Попытаться убрать. Никто не рассчитывал на убийство… скорее всего, не рассчитывал. Чтобы убрать мужа, хватило бы драки. Настя не могла не знать, что Володя пил, что он ревновал Нию.

Настя? Главный подозреваемый? Глупая крикливая Настя? Зачем? Из вредности? Зависти? Решила разрушить счастливую семейную жизнь подружки? Имела виды на Володю? А как же ее жених, этот Геннадий, не то Зуб, не то Клык? Может, они действуют на пару? Допустим, им нужно, чтобы Ния осталась одна… А что? Версия как версия, нормальная версия. Правда, опять-таки, они не могли рассчитывать на то, что произойдет убийство. А на что они в таком случае рассчитывали? На драку, задержание, развод? А дальше что? Ничего хорошего. Геннадий – тот еще персонаж. Дело в деньгах скорее всего. Какая-то схема.

Если бы все закончилось дракой, ревнивого мужа задержали бы… возможно. Ну, получил бы условно год или два в самом крайнем случае. А вот деловую репутацию это ему испортило бы. Ния упоминала, что муж собирался поучаствовать в бизнесе Тюрина. После драки партнерство вряд ли состоялось бы. Возможно, причина в этом? Некто, имеющий виды на бизнес Тюрина, решил избавиться от соперника? Как версия сгодится. Хотя, если честно, версия хилая.

А если фотографию сделала и прислала Тюрина, вдруг пришло ему в голову. Увидев мужа и Нию в городе, случайно, стала следить, поняла, что они любовники. Тюрина? Скандальная, ревнивая, оскорбленная Тюрина? Чтобы завести Володю и натравить на Нию? Но она не могла не понимать, что ревнивец может напасть также и на Тюрина и попортить ему вывеску, если не чего похуже. Кроме того, ей не хватило бы выдержки возиться с компроматом, она напала бы на преступников прямо на улице. Не верю, сказал себе Федор. Но в качестве дежурной версии – пусть, ладно. Тогда становится понятной ее истерика – чувство вины! Хотя не факт, Тюрина существо непредсказуемое. Он вдруг вспомнил, как она плакала и целовала руки девочке…

Да уж, непредсказуемая. А кто тут предсказуемый? Ния? Федор ухмыльнулся невесело. А он сам предсказуемый? С некоторых пор он перестал понимать себя. Он не знал, что совершит завтра. Вечером он принимал решение: все, хватит! А наутро слонялся, не в силах ничем заняться, и вздрагивал от каждого шороха. И на улице цеплялся взглядом за каждую женщину в короткой шубке. И ждал, ждал, ждал…

Его беспокоил приятель Насти, Геннадий, от которого за версту несло криминалом. Когда они прощались после ужина, Федор сказал, что ей следует держаться от него подальше. Последует ли Ния его совету? Скорее нет, чем да. Настя ее близкая подруга, она ей доверяет. Тем более сейчас ей нужен близкий человек рядом. Почему она не зовет его, Федора? Почему не он, а эта сомнительная парочка? Настя глупа, Геннадий опасен. Надо будет поспрошать насчет этой личности, на всякий случай, мало ли… Можно узнать у капитана Астахова, но тогда вопросов и комментариев не избежать. Значит, обратимся к другому источнику, испытанному и проверенному, решил Федор.

Испытанный и проверенный источник – старинный знакомый Федора, скупщик краденого в далеком прошлом, ныне завязавший, обрадовался Федору как родному. Звали его Станислав Гордеевич, кличка у него была Стасик-профессор, из чего следует, что был он человек образованный, в известном смысле чета Федору, хоть нигде никогда не учился. Кроме того, был он негласным летописцем местного преступного мира, ходячей энциклопедией, так сказать, живо интересовался, многое и многих знал и мог при случае дать дельный совет или представить информацию, но от дел отошел, явных, во всяком случае. Он много читал, и круг его интересов был весьма обширен. Федор помнит их разговоры о смысле жизни во время допросов…

После отсидки Станислав Гордеевич разыскал Федора через капитана Астахова – он уже преподавал, – чтобы прийти к общему знаменателю насчет смысла жизни. Он попросил разрешения посещать занятия, сидел в первом ряду, старательно записывал в толстую тетрадку. Было ему на тот момент шестьдесят с гаком. Потом он удачно женился и открыл магазинчик сувениров. На том связи между философами практически прервались.

Магазинчик сувениров назывался «Буратино»; на полках и стендах стояли, сидели и лежали всевозможные игрушки, куклы, шкатулки, бижутерия, коробочки, собачки, котики, пластмассовые цветы, фонарики и вазочки; блестящие шарики, надутые гелием, свисавшие с потолка, шелестели и переливались от малейшего движения воздуха. Всякая дешевая пластиковая дребедень, одним словом. У Федора зарябило в глазах, и он не сразу заметил хозяина – маленького старичка, похожего на гнома, сидевшего за прилавком.

– Федя, ты? – обрадовался Станислав Гордеевич, откладывая книгу. – Возмужал, в силу вошел! Красавец! Не женился?

– Пока нет, Станислав Гордеевич. А вы все трудитесь?

– Нам на покой рано, Федя. Люди интересные заходят, с одним поговоришь, с другим, вот и день прошел недаром. Ты зашел, порадовал старика. По делу или мимо шел?

– По делу, Станислав Гордеевич. Интересует меня один человек, имя Геннадий, кличка не то Зуб, не то Клык.

– Геннадий Зуб или Клык? – повторил Станислав Гордеевич. – Знаю. Гена Зубов, шестерка, мелочь пузатая, ходил под Серым, рэкет, мелкий разбой, угон авто. Пацаном отсидел год в детской колонии, бомбанули киоск. Пару лет назад проигрался в карты, пришлось делать ноги. Недавно вернулся, долг частично отдал и получил отсрочку. А что за ним? Серьезное что?

– Пока не знаю, присматриваюсь.

– Это сволочь известная, ты осторожнее, Федя, не светись без нужды. Этот может и ножичком пописать.

– Не буду светиться, Станислав Гордеевич. Адресок не подскажете? На всякий случай.

– Улица Боевая, старая двухэтажка-малосемейка, номер не то три, не то пять, легко найти. Там спросишь. Заходи сюда, Федя, садись, я сейчас нам по чайку с лимончиком! – Он потер руки в предвкушении. – Поговорим за жизнь.

Глава 20

Утро после бури

Ния проснулась словно от толчка. У двери поскуливал Декстер, просил выпустить. Ния вскочила и побежала открыть дверь. Прислушалась, стоя на пороге спальни. В доме было тихо. Она вернулась в постель, раздумывая, что делать. Видеть Геннадия ей не хотелось. Да и Настю… В который раз Ния пожалела, что связалась с этой… дурой! Ностальгия по юности… Хотя если бы не Настя… Черт! Все плохо. Как прикажете вести себя с ними? Геннадия выгнать немедленно! Пусть убирается к черту!

Ния спустилась вниз и увидела Настю. Та, мрачная, сидела на диване и пила кофе. При виде Нии она не вскочила, как обычно, не закричала: «Агничка, доброе утро! Как спалось?» – и в сторону Нии не смотрела. Под левым глазом ее Ния рассмотрела сочный синяк.

– Это он тебя? – спросила Ния, усаживаясь рядом.

– Из-за тебя, – сказала Настя, по-прежнему не глядя на Нию. Лицо ее уродливо сморщилось, и она заплакала.

– Из-за меня? – изумилась Ния. – Твой… жених явился ко мне в спальню, набросился… Животное! И после этого я виновата?

– Не ври! Ты сама подставилась! Я видела, как вы целовались. Ты думала, я ничего не заметила? Дура, да? Все я прекрасно видела, только виду не подала, вся прямо офигела, не знала, что сказать. Ты его не оттолкнула, я же видела. И как он на тебя смотрел, и за колено… тоже видела… Кобелина!

– Ты его любишь? – в замешательстве спросила Ния.

– Не знаю. Когда-то любила, а сейчас… Я замуж хочу, мужа, детей… понимаешь?

– Какой из него муж… морду бить будет.

– А других нет. Ты вот была замужем, за мужниной спиной, у тебя все есть… зачем он тебе? А у меня ничего… всю жизнь ничего! Как проклятая!

– Успокойся, он мне не нужен. Где он?

– Ушел. Сказал, придет к ужину.

– Пусть убирается! Я не хочу его видеть! – закричала Ния.

– А вчера тебе понравилось! – Настя тоже сорвалась на крик. – Ты! Подруга называется! Привыкла, что все лучшее тебе! Ах, Агничка! Такая необыкновенная, такая веселая, и поет, и танцует! И шмотки классные! Помнишь, как ты давала мне на дискотеку свои платья? Помнишь? А как ты меня шугала, когда я посадила пятно, тоже помнишь?

– Не помню… – пробормотала Ния. – Не говори глупости, не было такого.

– Было! Я потом так плакала… Да, я завидовала тебе! У тебя отец зарабатывал прилично, мать, бабушка шила людям, всегда были деньги. А у меня одна мать, бухгалтер в какой-то вонючей забегаловке. У нас никогда не было денег. Твоя бабушка всегда кормила меня, а я отказывалась для вида, а сама старалась не глотать кусками. Я всегда была голодная.

– Что ты несешь? А богатый дядька, мамин брат, который подкидывал тебе на жизнь? Я же помню, кольцо подарил.

Настя смотрит на Нию с ухмылкой, потом говорит:

– У мамы не было брата.

Наступает пауза. Ния рассматривает Настю, словно видит впервые.

– Вот так-то, подруга, – говорит Настя. – А у тебя был Федор, самый красивый, самый умный, самый перспективный, как щенок на задних лапках, все курсовые, все экзамены на блюдечке! А ты его послала! Сбежала, даже не попрощалась, весь институт гудел. И муж у тебя козырный, вон домина какая. И не работала ты ни дня… А я вкалываю в своей конторе за гроши, откладываю по копейке на шмотки… думаешь, я не вижу, как ты смотришь на мои шмотки? Конечно, куда нам! Не Армани с Диором, а из лавки на рынке. Отбиваюсь от начальника. Слава богу, он жены как огня боится. Вот и получается, одним все, другим ничего. И сейчас! Тебе мало Федора? Тебе нужен мой Гена?

– Ты с ума сошла! Да не нужен мне твой хахаль! Что ты несешь, я его не звала!

– Не знаю, звала или не звала, а только мужик – кобель, только кивни, побежит следом.

– Ну и зачем тебе кобель? Ты посмотри на него! Не язык, а феня, дурные анекдоты, тату… он же блатной!

– А мне и такой хорош!

– И не женится он, не надейся. Ему деньги нужны.

Настя ухмыляется, смотрит на Нию в упор:

– Так я и знала! Ты теперь любого купишь на мужнины деньги!

– Дура! – вне себя кричит Ния. – Да меня тошнит от него! Он меня ударил! – Она потрогала щеку. – Сволочь! Он и тебя приложил, вон фингал какой. Вчера… я думала, он меня убьет! – Ния всхлипывает и тянется за салфеткой.

– Я тоже думала, он меня убьет, – признается Настя. – Он влетел как бешеный, белый, руки трясутся, а я как дура набросилась… он и приложил! Я вся в соплях, упала на пол, а он ногой под ребра! Ну все, думаю, капец! Прибьет! И ваза – бац! Вдребезги. Я сегодня убирала, так осколки аж из-под комода выгребала.

– Мразь!

Ния обнимает Настю. Обе плачут. Декстер начинает выть дурным голосом.

– Ты хоть молчи! – в сердцах говорит Ния. – И так тошно! Брысь!

Настя вдруг рассмеялась. Она хохотала, сгибаясь пополам, утирала слезы и шлепала ладонью по колену Нии. Та тоже расхохоталась.

– Подружка моя! Агничка! Ну их к черту, этих мужиков! Мне только один раз попался нормальный, это твой Федор. Ну, не мне, конечно. Остальные дешевки, шваль подзаборная или алкоголики. Даже твой муж… сразу за пистолет! Мог запросто тебя угробить! Он что, нормальный, скажешь?

Ния кивает.

– Кофе будешь? – спрашивает вдруг Настя. – Чего-то я оголодала, сейчас собаку съем. – Она смотрит на Декстера и снова смеется. – Не-е, собаку мы не будем, у нас всего полно, хочешь? Декстер, вольно, живи дальше!

Ния снова кивает. Она чувствует такую усталость, будто на ней воду возили – так говорила бабушка. На тебе что, воду возили, давай быстрее!

Удивительно, но Ния тоже чувствует голод. Казалось бы, после вчерашнего кусок в горло не полезет. Но кусок очень даже полез. Девушки наворачивали за милую душу.

– А помнишь, – кричала с набитым ртом Настя, – Толика из восьмого «Б», которого ты у меня отбила? Помнишь?

– Помню! Дурак редкий! – отвечала Ния, смеясь. – Я не отбивала, он сам таскался провожать!

– Ага, ври больше! Отбила! А Пашку Нижника, который за мной бегал?

– Помню! Плюгавый такой. И этого отбила?

– Не-а! У него четверо детей, представляешь? Целый детсад.

– У Пашки? С ума сойти! Ни фига себе! А жен сколько?

– Что значит сколько? Одна! Он что, султан, по-твоему?

Ния рассмеялась.

– Нет, я думала, он женат несколько раз.

– Ой, да кому он нужен, дохляк, ни рыба ни мясо. Нашлась одна, да и слава богу. Но вишь как, дохляк-дохляком, а четверых настругал! – Настя радостно хихикает. – Ой, Агничка, а ты помнишь, какие мы были счастливые? Вся жизнь впереди, счастье, мальчики хвостом… а помнишь нашего физрука? Помнишь, как мы ему глазки строили и хихикали? А он молодой, стеснялся, краснел, кричал на нас… В голове одна любовь, какая учеба? Весна, деревья цветут, а у нас экзамены! А дискотека орет… помнишь, у нас дискотека была на первом этаже? Жильцы их проклинали! А тут надо к экзаменам готовиться. И все равно, такая радость, такое счастье, все принцессы, все ждем своего принца, глазки сияют, рот открыт, дурные, счастливые…

Ния вздыхает. Был принц. Был да сплыл. Променяла принца на… Она задумывается, пытаясь сообразить, кто есть кто, навесить ярлычок. Федор – принц однозначно; Володя… купец. Ну да, купец. Бедный принц и богатый купец, и она, принцесса на горошине. Роковой треугольник, сказка с предсказуемым концом. Принцесса, которая промахнулась. Промазала. И тогда и сейчас. Она представляет себе принцессу, юную, капризную, жизнерадостную, стреляющую из лука: натянула тетиву, прицелилась, зажмурила один глаз… или нужно смотреть в оба? И выстрелила. И стрела улетела не туда… в болото улетела стрела. Улетела в болото и там застряла. И поднял ее старый… Все, хватит, обрывает она себя, а кому, спрашивается, хорошо?

Глава 21

Раздумья; в том числе ночные

Ночь, ночь, ночь… темень, хоть глаз выколи. За окном дождь. Ледяной циклон налетел, принес мороз и снег и – фьють! умчался, как и не было. Небо тут же заволоклось тучами, прижалось к земле, нахохлилось и расплакалось. А на площади уже елка! Вот беда – игрушки намокнут.

Федор Алексеев сидел за письменным столом, рассматривал фотографию Нии с Тюриным, думал. О чем, спросит читатель. Ни о чем таком серьезном, никаких озарений, никаких внезапных догадок. Да и какие догадки, все предельно ясно, чего уж там. Сидел, рассматривал, прислушивался к пляске дождевых капель на подоконнике. Студиозус Леня Лаптев сказал бы, тупо сидел и тупо рассматривал. А чуткий Савелий непременно спросил бы: что, Федя, увидел что-нибудь? И смотрел бы взволнованно. Федор пожал бы плечами – ничего не увидел. Нечего видеть, кроме того, что видно. Никаких подтекстов, никакого второго дна. Все предельно ясно. Капитан Коля Астахов сказал бы, что философ мучается дурью и ревностью. Хватит, сказал бы капитан, мучиться дурью и ревностью, забей! Думай лучше о смысле жизни, нам с Савелием спокойнее.

Федор вздыхает. Поворачивает фотографию боком, долго рассматривает в такой «позитуре», словно ожидает, что вдруг откроется туманное нечто. Нечто, не увиденное ранее, не распознанное, не понятое… Нечто.

Днем Федор нашел ту гостиницу, где они встречались. Все-таки нашел, хотя убеждал себя, что не стоит, не нужно, незачем… Сначала нашел детский магазин с фотографии, узнал по витрине. Рядом была гостиница с непритязательным и скромным названием «Метрополь». Федор зашел и, показав фотографию, выяснил, что мужчина заказывал номер накануне, приходили порознь. Всего два раза. Он – хорошо одетый, представительный, вежливый; она прятала лицо, шмыгала через вестибюль, боялась нарваться на знакомых.

– Таких, Федя, видно как на ладони. – Пожилой швейцар, в золотых галунах, похожий на генерала, рассмотрел компромат и кивнул: да, мол, знаю. Был это добрый знакомый Федора по институту, еще один, – лет тридцать трудился заместителем ректора по хозяйственной части. Если по-простому, завхоз. Здоровенный добродушный дядька, не дурак принять на грудь и любитель поговорить. Фактурный персонаж – для уважающего себя заведения в качестве швейцара самое то. Мундир, золотые пуговицы, окладистая борода, изрядный живот… Вы замечали, что у мужчин с изрядным животом прекрасная осанка и величие в облике?

– Она замужем, он женат. В мое время клянчили ключ у друзей или у подруги, сейчас как в иностранном кино – в мотель или в гостиницу. И одалживаться не надо, и лишних свидетелей нету. Видел я их всего раз и запомнил, у меня глаз – алмаз. Женщинка молодая, в дорогой норковой шубке, быстрая, лицо меховым воротником прикрывает; серьги с зелеными камешками болтаются. Они были здесь двадцатого ноября, как сейчас помню. Один раз – и все, больше я их не видел. У меня как раз пересменка, напарник подошел, Лева, я еще спросил, видал красотку? От мужа гуляет. Эх, говорю, где моя молодость! Он говорит, нет, не видал, раньше их не было. А потом, через несколько дней, говорит, опять были! Двадцать второго. У нас тут своя разведслужба, свой секьюрити, мало ли что, за гостями глаз да глаз нужен. Я специально интересовался – говорит, как же, были, прекрасно помню. Двадцать второго.

Двадцатого и двадцать второго ноября они были здесь, а двадцать четвертого счастливый любовник был застрелен ревнивым мужем. То есть всего два раза. Если разведка не ошибается. Но даже если ошибается, то не больше трех… Да нет, все-таки два… скорее всего, иначе заметили бы, народ тут глазастый. Не повезло.

И что дальше? Дальше, дальше…

Недолго думая, Федор набрал капитана Астахова. Тот был, как всегда, страшно занят.

– Чего? – не поверил своим ушам капитан, услышав вопрос Федора. – На хрен? На хрен тебе результаты вскрытия? Ты чего, Философ, совсем? Что ты хочешь там увидеть? Не морочь мне голову, меня и так с самого утра… э-э-э… Не лезь в это дело!

– Коля, мне нужна всего-навсего одна маленькая деталь. Сделаешь? Мне не нужен документ, можешь посмотреть сам, а потом перезвонишь.

– Зачем?

– Потом скажу. Жду звонка, Коля. Желательно до конца дня.

Характер у капитана Астахова жесткий, он прямолинеен, местами уперт и неуступчив, и если сказал «нет», то это твердое «нет» и обжалованию не подлежит. Настоящий полковник, хоть и капитан. Но есть у него одна маленькая слабость, без которой, впрочем, не бывает хорошего оперативника. Он любопытен в хорошем смысле слова, вернее, любознателен. Федор был уверен, что капитан перезвонит, он слишком хорошо знал своего друга. Перезвонит и потребует объяснений. От всяких завиральных версий этих двух… Федора и Савелия, капитан хватался за голову, но тем не менее не мог не признать, стиснув зубы, что да, коллективная их мысль бывает довольно-таки плодотворной, хотя и дурацкой на первый взгляд.

Капитан Астахов перезвонил Федору в семь вечера…

…И снова была ночь, и снова была керамическая кружка кофе, бурая, с уродливыми потеками снаружи, и нежно-розовая, как раковина каури внутри. И листки бумаги были, на которых Федор черкал по своему обыкновению геометрические фигуры и вопросы под номерами: номер один и скобочка; номер два и скобочка. И так далее. Что, как он считал, подстегивало мыслительный процесс. Главное, правильно прилепить номер и расставить по ранжиру. В итоге подстегивания мыслительного процесса вы-крис-тал-лизовались… тьфу, попробуй произнеси не запнувшись! – следующие вопросы.

Вопрос первый) Кто? Кому выгодно? В смысле, кто сделал фото и отправил ревнивому супругу. Чего он добивался? Возможно, чувство справедливости взыграло, чтоб неповадно? Или все-таки была цель?

Была, решил Федор. Была цель. Бабушки на скамейке у дома могли раззвонить окрест в воспитательных целях, а тут был умысел. Проделал это человек, прекрасно знающий обоих… Обоих? Неясно. Нию он знал наверняка, и адрес ее был ему известен. Зачем?

Вопрос второй) Всего два свидания! То, что их увидели, – везение, свидетель оказался в нужное время в нужном месте. Что это было? Совпадение, абсолютно случайная встреча? Принимая во внимание, что по статистике, в среднем, тайное становится явным после трех-четырех-пяти экспозиций. То есть, если бы их увидели на четвертый раз, это было бы статистически в норме и вполне естественно. Засветиться же на первый раз или на второй… что-то в этом маловероятное и сомнительное. Хотя, возможно, они меняли гостиницы? Он подумал, что ответ могла бы дать Ния, но он никогда ее об этом не спросит, так что проехали. Если не случайность, то, возможно, за кем-то из них следили? Кто и зачем?

И третий вопрос) По информации капитана, рост у Тюрина метр семьдесят восемь…

…Федор сидел, угрюмо уставившись на темный экран компьютера. Ему казалось, он понял… Он понял, что случилось и как! Так просто и так… так… Он затруднился найти слово…

Нет, подумал он через минуту. Нет. Нужно поговорить с Тюриной, нужно показать ей фотографию. Неприятная процедура, но, похоже, не избежать. Пусть посмотрит и скажет, кто изображен… А может, она видела фотографию? Он задумался. Вряд ли, решил он, она бы сказала. Она выкрикивала свои боль и ненависть, и ни слова о фотографии. Да и не было смысла показывать ей компромат для опознания, ревнивый муж рассказал следствию, кто там изображен. То есть сначала выстрелил, а потом рассказал. Этого оказалось вполне достаточно.

Значит, придется самому. Федор вздохнул, понимая в то же время, что без «очной ставки» Тюриной и фото не обойтись… в свете его странной версии. Он представил себе ее реакцию и угрюмо ухмыльнулся, подумав, что она может запросто его, Федора… дезавуировать. Нужно будет проследить, чтобы у нее в руках не было острых предметов. Да и поблизости тоже… желательно.

Вышеупомянутая «очная ставка» произошла ранее, чем он предполагал, и без особых его усилий. Вернее, обошлось вовсе без усилий, тем же вечером, у Савелия. Днем тот позвонил Федору и сообщил, что Тюрину отпустили из больницы, и в честь этого события Зося готовит званый ужин, на котором ожидается присутствие также капитана Астахова и Ирочки. Последнее, правда, под сомнением… в смысле, капитан напустил туману и покрутил носом насчет перспективы переться куда-то по такой погоде, хотя, с другой стороны, всегда ставит в пример своей гражданской супруге Ирочке кулинарные способности Зоси и не дурак лишний раз перекусить и принять. А вот Ирочка обязательно прибежит и расскажет последние городские новости. Понимай – «сплетни». Ирочка всегда в курсе. Тем более помирает, хочет посмотреть на Тюрину, так как об убийстве в городе не говорит только ленивый.

Посидим, познакомимся поближе, сказал Савелий, и в голосе его прозвучали взволнованные нотки. Тюриной нужны друзья, ей нужно тепло, она очень одинока. Тем более Сонечка у нас. Тюрина придет за ней, а тут замечательные люди и ужин с тортом, она и оттает. Добрый самаритянин Савелий, вдохновленный благими намерениями, даже не спросил Федора, как он и, вообще что происходит. Похоже, у него появился новый подопечный. В смысле, подопечная.

Насчет оттаивания Тюриной Федор очень сомневался, но идея с ужином ему понравилась. Приду, пообещал он, обязательно.

Что и требовалось доказать. В смысле, на ловца и зверь бежит.

Некоторое время Федор колебался, а не выпить еще чашечку кофе, который просто потрясающе хорош ночью; в смысле, кружечку. Кружку, если честно. Однако, взглянув на часы, он сказал себе твердое «нет». Часы показывали три утра. За окном стыла беспросветная ночь и ливень по-прежнему тарабанил в подоконник. Федор представил себе, что он в Африке, в гостях у племени амба-мамба, и в честь гостя бьют тамтамы. Не нужно было пить столько кофе… кофе растет в Африке. Тамтамы лупили в подоконник… Федор вышел на балкон проветриться; ему пришло в голову, что, если бы у него была собака, они вдвоем могли бы прогуляться по ночным улицам, под зонтом, и он рассказал бы ей о своем видении… С понтом под зонтом, как говорит креативный Леня Лаптев. А собака внимательно слушала бы, поднимала то одно ухо, то другое, удивлялась и соглашалась. Древние философы прогуливались в апельсиновых рощах с учениками, Федор гулял бы с собакой, сенбернаром или догом благородных кровей, в своей знаменитой шляпе и белом плаще до пят…

Город виделся с балкона призрачным и бестелесным и был омываем струями дождя. От давешнего снега не осталось и следа. Прилетевший с юга циклон проливался ледяным душем, завывал электрическими вихрями – где-то вдали даже погромыхивало и полыхало – и развеивал всякую надежду на белый Новый год. Глобальное потепление это вам не солнышко и цветочки на Северном полюсе, это ледяные дожди, электрические вихри, почки на деревьях посреди зимы и колотун или субтропики в средней полосе летом.

…Он вернулся с балконной прогулки, улегся и закрыл глаза. Капли продолжали неравномерно молотить в подоконник, то затихая, то вдруг взрываясь оглушительным крещендо, и Федор понял, что уснуть ему не удастся. А посему, а посему… с чистой совестью отправился он на кухню варить кофе.

…С лиловой орхидеей в пластиковом горшке, с черным зонтиком, похожим на шпагу, с тортом, купленным по оплошности – Федор совершенно выпустил из виду, что Зося обязательно испечет домашний торт, – и бутылкой шампанского переступил Федор порог дома Савелия, где был радостно встречен хозяином. В который уже раз Федор ностальгически подумал, что дом Савелия – его крепость, что у него замечательная жена и у них полное взаимопонимание, с полуслова, с полувзгляда…

– Федя! – обрадовался Савелий. – А мы уже беспокоились, погода не очень хорошая… дождь!

«Погода не очень хорошая»! В этом весь Савелий. Погода отвратительная, гнусная, убийственная, а ему всего-навсего «не очень хорошая»! Федор промок до костей, несмотря на громадный зонт, который временами и раскрыть-то нельзя было из-за шквального ветра, и замерз, как бродячая собака; коробка с тортом тоже промокла и перекосилась, того и гляди торт сочно шлепнется на пол. Одна лишь орхидея, укутанная в толстую упаковочную бумагу, чувствует себя нормально – свежа, приятна глазу, подрагивает лиловыми цветками в белую крапинку.

– Капитана, конечно, еще нет? – саркастически спросил Федор, будучи уверен, что Колю в такую погоду не прельстишь даже Зосиным ужином. Черта с два!

Савелий радостно ответил приятно удивленному Федору, что Коля и Ирочка уже «на точке» и все остальные тоже тут и ждут только его, Федора.

Картина, представшая глазам Федора, была вполне идиллической. Детишки – крошечный Герман, пятилетняя Настя и Сонечка сидели на полу с горой игрушек; Лина Тюрина рассматривала семейный альбом. Была она красиво причесана, в красивом темно-зеленом платье, и на лице ее отсутствовало привычное выражение ненависти к окружающему миру, а присутствовало, наоборот, удивленное: казалось, Тюрина спрашивала себя, какого черта она тут делает. Капитан мирно спал в кресле, на журнальном столике стояла рюмка с коньяком, как определил Федор. Что удивительно, недопитая. Из кухни доносился щебет Ирочки, которая вызвалась помочь Зосе.

Федор поздоровался. Тюрина оторвалась от альбома и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась кривоватая, но было видно, что она старается.

Капитан Астахов так и не проснулся.

– Привет, детвора! – сказал Федор, и детвора вразнобой ответила: «Здрасьте, дядя Федя!» и «Привет, Федя!» Младшенький широко улыбнулся, показав четыре зуба.

Федор заглянул в кухню. Девушки Зося и Ирочка хлопотали с салатами и закусками. Запах в кухне стоял сумасшедший, и Федор, потянув носом, вспомнил, что, кажется, забыл сегодня пообедать. В желудке определилась приятная пустота, и Федор подумал словами капитана: ох, и врежем сейчас!

– Федичка! – взвизгнула Ирочка при виде Федора и бросилась ему на шею.

– Здравствуй, Федя, – сказала Зося, вспыхивая. Глаза их встретились, причем Федор смотрел поверх Ирочкиной макушки, и оба вспомнили… Был такой момент в их жизни, искра проскочила… но не загорелось. Вмешался Савелий… Да, да, Савелий! Вмешался и увел у Федора Зосю, на что Федор не устает ему пенять, под мефистофельские ухмылки капитана. «А ты, Савелий, вообще молчи! Увел у меня девушку…» – говорит Федор. «Я не уводил… Федя, честное слово, ты же сам понимаешь…» – смущенно лепечет в ответ Савелий. «Ладно, Савелий, живи пока», – милостиво разрешает Федор. А капитан, все с той же мефистофельской ухмылкой, призывает Савелия не пускать бабника философа на порог[3].

Федор уселся на диван рядом с Тюриной, спросил:

– Как вы себя чувствуете, Лина?

– Хорошо, – ответила Тюрина. – Спасибо вам, Федор. Ваши друзья хорошие люди, я очень благодарна им за Сонечку.

– Хорошие. Если нужна помощь, скажите. Что сможем…

– Спасибо. Я хотела спросить… – она запнулась.

Федор ждал.

– Понимаете, остался бизнес, я вам говорила. Я не представляю, что с ним делать. Мне нужен дельный менеджер… или бухгалтер, одна я не справлюсь.

– Вы не думали продать компанию?

– Думала. Вначале. А теперь передумала. Мне нужно чем-то заняться, понимаете? Иначе… – Она махнула рукой. – Я попробую сама.

Федор кивнул и сказал:

– Решение одобряю. Насчет дельного менеджера подумаю. Мы вас не бросим, Лина.

Ему показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала, сдержалась, только судорожно вздохнула. Федор раздумывал, не спросить ли у нее прямо сейчас, сию минуту, но понимал, что не место и не время. Пусть успокоится. Он был полон нетерпения, колебался, напряженно рассматривал картинку на обложке семейного альбома.

– Что-то случилось? – спросила Тюрина. – Что с вами?

Он поднял на нее испытующий взгляд.

– Вы что-то знаете? – спросила она. – Что еще? – Она сцепила руки на коленях и сглотнула, на лице ее был написан испуг.

– Лина, не удивляйтесь, пожалуйста, – начал Федор, решившись. – Я хочу вас попросить…

– Да что вы так… – с досадой сказала Тюрина. – Говорите, ради бога!

Федор достал из внутреннего кармана пиджака конверт с фотографией целующихся мужчины и женщины.

– Лина, посмотрите и скажите, это ваш муж?

Он протянул ей фотографию. Она почти выхватила ее из рук Федора, впилась взглядом. Ноздри ее крупного носа побелели и раздулись, и Федор с запоздалым раскаянием понял, что вечер, скорее всего, испорчен – сейчас рванет.

Тюрина молча рассматривала фотографию. Потом так же молча протянула ему обратно. На его вопросительный взгляд сказала ровным безжизненным голосом:

– Да, это мой муж.

Федор с трудом удержался, чтобы не спросить: «А вы уверены?» – и сунул фотографию в карман. Тюрина сидела удивительно спокойно, уставившись в пространство; Федору показалось, что она перестала дышать. Недолго думая он спросил:

– Налить вам чего-нибудь?

Она кивнула, и Федор поднялся. Принес ей рюмку коньяку. Тюрина, не взглянув на него, выпила залпом, втянула в себя воздух и закрыла рот ладонью.

– Прошу всех за стол! – закричала Ирочка, вылетая из кухни с тарелками в обеих руках. – Коля, подъем!

Капитан Астахов дернулся от неожиданности и открыл глаза. Обвел всех недоумевающим взглядом, остановился на Федоре и Тюриной, силой помял лицо в ладонях и сказал:

– Чего орать-то? Я не спал.

Федор поднялся и протянул руку Тюриной…

…Они хорошо сидели. Зося хлопотала с тарелками, Ирочки щебетала, донося до них последние сплетни из мира моды; мужчины сдержанно… щебетали? Нет, как-то не по-мужски. Мужчины солидно обменивались мнением о текущей политике, между рюмками коньяка. Потом капитан попугал их историями про известные резонансные преступления. Потом Савелий рассказал о новых книгах. Бабских, добавил капитан и мигнул Федору: пойдем, мол, перекурим, друг, и они отправились в кухню. Ни тот, ни другой не курили.

– Интересная женщина, – сказал капитан, – но какая-то смурная.

– С чего ей веселиться? – резонно сказал Федор.

– Не с чего, – согласился капитан. – Где ты ее подобрал?

– Случайно. На улице.

– Не свисти! – осадил его капитан. – Зачем она тебе? Что ты задумал? А фотку зачем ей показывал?

– Ты же спал!

Капитан хмыкнул.

– Я не спал, я сидел в засаде. Ну?

– Она налетела на меня на улице и попыталась открыть глаза на мою знакомую.

– Ты что, бываешь у нее? У твоей знакомой?

Федор не ответил.

– Смотри, Философ, одного мужика она уже схарчила! Не боишься? А физданные его тебе зачем?

– Я подумал, что на фотографии не Тюрин…

– Чего? – изумился капитан. – Не Тюрин? А кто? Рогоносец признал врага, побежал разбираться… он что, лажанулся? Не того приговорил? А что Тюрина?

– Не лажанулся, это Тюрин. Лина сказала, это Тюрин.

– Так какого… вечно у тебя какие-то мутки, – с досадой сказал капитан. – Чего ты снова выдумал? Савелий в курсе? Соображали на двоих?

– Савелий не в курсе. Соображал я один.

– И какого хрена?

– Показалось.

– Ребятки, нам скучно без вас! – заверещала Ирочка, появляясь на пороге кухни. – Федя! Коля! Пошли!

Она схватила их за руки и потащила в гостиную…

Глава 22

…а что дальше?

Девушки сидели на кухне, ужинали. Хлопнула входная дверь, залаял Декстер.

– Ты дала ему ключ? – спросила Ния, прислушиваясь.

– Он сам взял, – ответила Настя. – А что я могла? Он взял из сумочки.

– Пусть убирается к черту!

Настя ухмыльнулась:

– Ты сама знаешь, что он не уйдет.

– Какого черта ты вообще его привела? – прошипела Ния. – Мне что, полицию вызвать?

– Вызови! – Настя ухмыльнулась. – Если не боишься.

– Чего я должна бояться?

– У него, знаешь, какие дружки! Я бы не связывалась. Уж пусть лучше один Генчик.

– Что ты несешь? Это мой дом!

– Тише, услышит! – Настя приложила палец к губам.

Геннадий, румяный с мороза, появился на пороге кухни, стал, картинно опираясь на косяк; ухмыльнулся:

– Привет! Что празднуем, девчонки?

– А мы тут о тебе говорили, – хихикнула Настя.

– Кости мыли? А мне пожрать оставили?

– Садись! – Настя вскочила. – Картошку с мясом будешь?

– Да хоть черта лысого! – Он потер руки. – А принять?

– Сейчас! – Настя метнулась к буфету, достала бутылку водки. – Вот!

– Порядок в танковых войсках, – похвалил Геннадий, усаживаясь около Нии. – Молоток, Настюха. А ты чего смурная? – Он взял Нию за руку. Ния руку отдернула. Геннадий рассмеялся.

– Я не помню, чтобы я тебя приглашала, – сказала Ния. – Поужинаешь и вали, понял?

– Поужинаешь и вали! – повторил он, скаля зубы. – Зачем так грубо? Тебе не идет! Ты у нас девушка европейская, тонкая, перед тобой вон профессор на задних лапках! Так и пляшет, так и хлопочет. А как муж узнает, а? Что тогда? Не боишься?

– Чего тебе надо? – Нию все больше охватывало тоскливое чувство безысходности – Геннадий был омерзителен со своими кривыми ухмылками и опасен.

– Надо подумать. – Он налил в стакан водки. – Ваше здоровье, девчонки! – Выпил одним глотком, зажмурился: – Хорошо пошла! Чего мне нужно, спрашиваешь? Не так, чтобы много. Тачку приличную, бабло, хату. Все!

– Семью тебе надо, – подсказала Настя.

– Можно и семью, потом. Как, подруга, поможешь? У тебя же бабла как грязи. Поделилась бы с друзьями. Правда, Настюха? И разлетимся как в море корабли.

– Ага, разбежался! – закричала Ния. – Откуда у меня деньги? Все на счетах мужа! – Она чувствовала, что говорит не то, что прозвучали ее слова, словно она согласна с ним и оправдывается. То, что этот подонок сейчас делает с ней, называется простым и емким словом: шантаж. И получается, она соглашается платить шантажисту.

– Ладно, разберемся, не парься. Твой мужик заляжет на дно лет на восемь-десять, считай, повезло. А мы тем временем чего-нибудь придумаем, не боись! – Он снова потянулся за бутылкой. – За прекрасный пол! Ох и люблю я вас, девчонки мои дорогие!

Настя суетилась, подкладывая ему куски побольше. Геннадий сразу как-то потек и опьянел; торопливо ел, не жуя, и нес с набитым ртом что-то уж совсем запредельное и невразумительное. Подмигнул Ние. Нию передернуло.

– Наливай! – потребовал Геннадий, и Настя поспешно и угодливо налила ему полный стакан. Он выпил, запрокинув голову. Девушки наблюдали, как дергается его острый кадык. Настя погладила его руку. Ния содрогнулась – подруга выглядела вполне счастливой. Синяк под глазом был густо замазан тональником. В который раз уже она подумала, что все пошло вразнос и не нужно было… Ничего не нужно было! Ей казалось, она тонет, ее захлестывало отчаяние.

Геннадий потряс бутылкой, вытряхивая последние капли:

– За любовь!

Лицо его покраснело, глаза стали бессмысленными; он все время убирал со лба влажные пряди.

– Сделать кофе? – спросила Настя, вскакивая.

– Давай! Настюха ты моя ненаглядная! – Он хлопнул ее по крупу, и она закатилась в хохоте. – Вот так и живем! – Геннадий с ухмылкой попытался снова подмигнуть Ние. И уже в который раз Ния поняла, что эти двое способны на все, а она дура со своей ностальгией по детской дружбе. Хотя какая ностальгия? После возвращения она не пыталась увидеться с Настей, и, если бы не позвонила в минуту слабости… совершенно случайно… Случай, всюду случай. Случайная встреча с Геннадием, случайная встреча с Федором. Федор… Господи, да что же со мной не так, подумала она в отчаянии. Довериться Федору? Попросить помощи? Рассказать, что эти двое…

– А куда это наш… прохвессор… подевался? – Язык у Геннадия ворочался с трудом; сидел он, перекособочившись, опираясь локтями в стол, и Ние вдруг показалось, что он сейчас свалится.

«Подонок! Ненавижу!» – мысленно закричала Ния. Она чувствовала ослепляющую ярость, она даже привстала, чтобы спихнуть мужчину с табурета, краем сознания понимая, что делать этого не следует.

– Ты чего? – Геннадий что-то почувствовал, уставился на нее бессмысленным взглядом. – Чего смотришь? Красивая ты баба, Агния! Бабу с хрустами сразу видать. Скажи спасибо, что не одна… Настюха вот, я… А то желающие набегут, только свистни! Поняла? В такой хате… одних картин сколько… и в кабинете… антиквар… риату полно!

– Какого черта ты делал в кабинете? – закричала Ния. – Что ты всюду лезешь?

– Агничка, ты чего? – вмешалась Настя. – Я показывала Генчику дом, правда, Генчик? Шикарный дом! Нам бы такой! – Она хихикнула.

– Все у нас будет, не боись, Настюха! И дом, и тачка… все! – Он взмахнул рукой, обводя широким жестом кухню; рука безвольно упала на стол. – Чего-то я подустал… – пробормотал он после паузы. – Пойду…

– А кофе? – закричала Настя. – Уже наливаю! Вот! – Она поставила перед ним чашку с кофе.

Геннадий, не ответив, попытался встать, покачнулся. Настя обхватила его за талию и потащила прочь из кухни, что-то бормоча успокоительно. Ния осталась одна. Она схватила чашку Геннадия и швырнула на пол. Вздрогнула от звука разбитого стекла; сидела, тупо рассматривая бурое пятно, растекающееся на бежевом полу. Как кровь, подумала. Как кровь…

Вернулась Настя, со смехом рассказала, что уложила Генчика в постель, и он сразу уснул – как ребенок.

– Ты на него не обижайся, он хороший, – сказала Настя. – Ой, чашка разбилась! – Она схватила бумажное полотенце, опустилась на колени, принялась вытирать лужу. Ния с трудом удержала желание хорошенько пнуть подругу детства.

– Настя, оставь, сядь. – Это была еще одна попытка поговорить с Настей серьезно. – Я хочу спросить тебя…

– Генчик сказал, что мы поженимся! – выпалила Настя.

– Настя, он никогда на тебе не женится! – закричала Ния.

– А тебе завидно? Он сказал, что ты сама к нему лезешь! И тогда тоже сама позвала!

– Что ты несешь! Дура! – Нию затрясло.

– Конечно, куда уж нам! А только за своего мужика я… – Она сжала кулаки, в глазах ее промелькнула ненависть. Ния подумала, что она совсем не знает своей подружки. – Ты думаешь, если с бабками, так любого купишь? Мне твои бабки на хрен не нужны! Ты же никого не любишь! И не любила! Федора бросила… ушла к старому козлу, продалась за шмотки! Ты… продажная! Всегда была! И Генчика тянешь… а только не выйдет, поняла? Он меня любит!

– Замолчи! – закричала Ния, затыкая уши.

– Что, правда глаза колет? Тебе же никто не нужен! Ты смылась и даже не попрощалась! С мужем не познакомила… Девчонки спрашивают, а я вру, что да, мол, уехала, посидели на дорожку, хороший мужик, самостоятельный, обещала писать, а как же! Ты кинула меня! Нас с Федором! Он черный ходил, от всех шарахался… А мне как обидно было, не передать… – Настя шмыгнула носом и заплакала. – Ты же мне как сестра была… прихожу к твоей бабушке, а она мне узелок приготовила, твои шмотки, вроде как уже без надобности, бери, Настя, пользуйся, у Агнички теперь такого добра навалом. И не написала ни разу! Ни одного разочка! Ни одной строчки! И когда вернулась тоже… если бы случайно не позвонила, да и то через четыре месяца! Ты… не знаю! Бесчеловечная!

– Настя, успокойся! Я была… глупой! Господи, сколько можно вспоминать! Пятнадцать лет прошло. И не нужен мне твой… хахаль! Упаси бог!

– Я вижу, как ты на него смотришь! – обличила Настя, всхлипывая.

– Он посмел… Он меня ударил! Никто никогда руки не поднял, а он ударил! Я его ненавижу! И не женится он… неужели ты не понимаешь? Он бьет тебя! Он пьяница и жулик!

– Я сама виновата… нельзя трогать мужика, когда он бухой. Сейчас все пьют, жизнь такая. Ты говорила, твой муж тоже пил. Ничего, я Генчика отучу, вот поженимся и отучу. Твой муж тоже тебя избил, когда увидел фотку! А говоришь, руки не поднял. Они всегда, как вмажут, распускают руки. Главное, не трогать, я знаю, у меня батяня дрался, пока не помер с перепою….

Ния не ответила. Наступило молчание. Обе, не глядя друг на дружку, пили кофе. Бесполезно, думала Ния, она просто не слышит… что же делать?

– Ладно, подруга, – Настя подняла на нее повеселевший взгляд, утерлась салфеткой. – Мы теперь типа в одной лодке. Ничего, пробьемся. Ты не забыла, что сегодня двадцать девятое? Еще два дня – и Новый год! Представляешь? – Она рассмеялась. – Если бы ты только знала, как я люблю Новый год! Елка, подарки, снегу навалит! У меня сапоги новые, итальянские, – похвасталась. – Правда, передают дождь, а я не верю, думаю, а вдруг? Вдруг ошиблись – и снег? Проснемся утром, а за окном сугробы. Я всегда иду на площадь на елку… гулянья всю ночь, народу полно, киосков навезут с кофе, с вином, жареной кукурузой, всякими вкусняшками! И шашлыки! Аж слюнки текут. Лошадки еще… – Она потянулась, мечтательно улыбаясь. – Ты с нами или с Федором?

– Я дома, – сказала Ния тускло. – А вы?

– Мы? – Настя, казалось, растерялась. – И мы с тобой… здесь, а где ж нам еще? Ты ж не против? Генчик елку принес, оставил на крыльце.

Ния только вздохнула…

…А ночью разразился скандал. Снова громко рыдала Настя, остервенело выкрикивал ругательства Геннадий, и летела на пол посуда. Видимо, Настя все-таки полезла к жениху с дурными претензиями и упреками.

Ния метнулась из кровати, проверяя, не забыла ли запереть дверь. Декстер побежал следом. Дверь была заперта на ключ. С недавних пор запираться на ночь стало ее привычкой. Она снова стояла босая на холодном полу, приложив ухо к двери, прислушиваясь. Слов она не разбирала, но децибелы и накал впечатляли. К ногам ее жался испуганный Декстер…

Глава 23

Тридцатое декабря. Канун праздника

Всю ночь лило как из ведра – продолжался вселенский потоп. Всякая надежда на снег и мороз в новогоднюю ночь таяла на корню. На смену ночи пришло невразумительное мрачное утро. На центральной городской площади, пропадая верхушкой в тумане, тянулась ввысь мокрая елка; под ней печально поникли двухметровый Дед Мороз в линялом красном тулупе и маленькая заплаканная Снегурочка; кирпичная брусчатка, которой была вымощена площадь, блестела в потоках дождя.

Федор Алексеев без всякого удовольствия поприсутствовал на институтском новогоднем вечере – он был «дежурным по камбузу», а потому был обязан присутствовать и присматривать. Вечер получился так себе, видимо, сказывалась погода. Не было драйва и положительного настроя. А может, Федору на данном отрезке жизни везде была непогода. Он ожидал звонка от Нии; ему пришло в голову, что ожидание ее звонка становится привычкой. Мысль эта испортила ему настроение окончательно.

Савелий пригласил Федора встречать Новый год вместе. Будут Коля с Ирочкой, посулил. И Тюрина обещалась. Знаешь, сказал Савелий, она, по-моему, отмякла и успокоилась, даже в школу сходила, поговорила с учителями. В ней пробудился интерес к жизни, сказал Савелий. Он часто употреблял фразы из дамских романов, что являлось издержкой профессии; капитан Астахов только фыркал и иронически дергал бровью. А еще Тюрина попросила Зосю пройтись с ней по магазинам, хочет прикупить одежды. У Зоси прекрасный вкус, она несколько лет работала в местном Доме моделей. Придешь? – спросил Савелий. Ирочка и Зося наготовят всяких вкусных вещей, соблазнял он. Между прочим, Ирочка приходит к Зосе учиться кулинарии – Зося прекрасный кулинар. Просто спец. Коля очень доволен. Говорит, что она картошки нормально не сварит… Не понимаю, добавил Савелий после паузы, картошку даже моя Настенька сварит. Капитановы сарказмы он зачастую понимал буквально.

Федор промямлил, что пока не знает, работы невпроворот, нужно проверить, подготовить, проанализировать… то-се. Но ведь Новый год, возразил Савелий. Или ты с… ней? Я перезвоню, пообещал Федор и отключился. Называется, удрал.

Безо всякого удовольствия побродил он по залу и коридорам альма-матер, убедился, что, несмотря на столпотворение и гам, как на птичьем базаре, плюс дикая музыка, на вверенной ему территории все путем, и около полуночи с облегчением вместе с последним студиозусом оставил пределы учебного заведения. Выйдя на улицу, Федор с приятным удивлением заметил, что дождь прекратился и, кажется, похолодало, а в окружающем пространстве обозначился низ, звонкий от легкого морозца, и верх, где появилось небо и зажглись несколько мелких неярких еще звезд. И о чудо! В воздухе пролетали крупные сверкающие снежинки, которые уже выбелили тротуар, газоны, припаркованные автомобили и киоски. Мир на глазах становился чистым и радостным. Все это вкупе вызывало страстное желание жить и дышать, пробуждало неясные надежды и даже уверенность, что, может, все-таки обойдется… в смысле, рассосутся всякие проблемы, и все будет хорошо, как любит повторять Савелий.

Звякнул мобильный телефон Федора. Это была Ния.

– Федя, привет! Приходи завтра на ужин, у нас елка… ладно?

Голос Нии Федору не понравился.

– У тебя все в порядке? – спросил он озабоченно.

Она хмыкнула:

– В сложившихся обстоятельствах… в полном порядке. Придешь? Пожалуйста, Федя!

– Ты одна?

– Одна, если не считать известных тебе лиц.

– Может, у меня?

– Я хочу встретить Новый год у себя дома, Федя. Знаешь, мой дом – моя крепость. – В словах ее Федору почувствовалась горечь. – Кажется, дали погоду?

– Похоже, дали. И снег идет. Я на улице… у нас был новогодний вечер.

– В универе? – оживилась Ния. – Надо бы позвать меня! Я бы с удовольствием… честное слово!

– Хочешь, погуляем? На площади елка, я еще не видел. Заехать за тобой?

– Уже полночь! – Ния рассмеялась. – Я давно легла.

– Жаль, – вырвалось у Федора.

– Подожди… знаешь что? – Ния задумалась на миг. – Ладно, заезжай! Я сейчас оденусь. Умираю, хочу посмотреть на Деда Мороза! Сто лет не видела Деда Мороза…

…Они брели пустыми улицами, а вокруг были сверкающие снежные вихри, ночь и фиолетовые фонари. На площади стояла елка, на ней под невесомым сквознячком негромко шуршали громадные шары и гирлянды; Дед Мороз приободрился, Снегурочка повеселела.

– Ой, он подмигивает! – вскрикнула Ния. – Дед Мороз подмигнул! Смотри, Федя!

Федор рассмеялся. Давно ему не было так беззаботно. Он вспомнил свой побег на Магистерское озеро, свои мысли, свое прозрение: бери, что хочешь, а когда предъявят чек… ну что ж, тогда заплатишь. Мене, текел, фарес[4]… только и всего. Исчислено, взвешено, предъявлено к оплате. Вот и вся премудрость. Вся житейская философия. Бери и плати. И не нужно усложнять. Мысль была проста и выразительна, как квадрат, нарисованный мелом на асфальте. Жизнь тоже проста и выразительна, как… как… тут мысль животворящая застопорилась, ибо понимал Федор, что жизнь далеко не проста, и не нужно быть философом, чтобы это постичь. Понимал-то понимал, но! Вокруг была волшебная зимняя ночь, горели призрачные фиолетовые фонари, сверкала елка, подмигивал Дед Мороз, улыбалась Снегурочка, смеялась Ния… время обратилось вспять, и нужно было только протянуть руку и взять! А потом заплатить цену. Когда берешь, не задумываешься, а будет ли она посильной, эта цена, бог с ней, с ценой, если хочется протянуть руку и взять! Будь проще, говорит капитан Коля Астахов. Вечно у тебя… проще будь, понял?

– Действительно, подмигивает! – Федор притянул ее к себе. Ния подставила губы. Поцелуй их был хорош. Он вспомнил, как они целовались в заснеженном парке, горел выморочный фонарь, летел косой снег, а они не могли оторваться друг от дружки…

– Хочешь в парк? – спросил он, одержимый желанием вернуться, весь уже там…

– Хочу!

Федор схватил ее за руку, и они побежали в парк. Город был пуст, бел и призрачен; людей не было, не было машин. Навстречу им попалась лишь рыжая бродячая собака – уступила дорогу и долго смотрела вслед, удивляясь и неуверенно виляя хвостом.

Аллеи и дорожки старинного парка были засыпаны снегом. Слабо блестели черные чугунные дула пушек; слабо светились золотые купола Спасителя и Святой Екатерины. Это был свой особый мир, заповедник, где столетиями ничего не меняется, в котором ничего не изменилось с тех пор, как они были здесь в последний раз, пятнадцать зим назад. Что такое пятнадцать зим в жизни тысячелетнего парка? Жалкий миг!

Ночь была светлая; река угадывалась под голубыми сугробами по дымящейся свинцовой полынье посередине; за рекой тянулись в бесконечность заснеженные луга, пропадали где-то там, за размытой гранью…

Они стояли у ажурной ограды и смотрели на реку. Они держались за руки и соприкасались плечами. Они вернулись. Им посчастливилось войти в ту же реку еще раз…

– Я замерзла, – прошептала Ния.

– Ко мне? – спросил Федор.

Она уткнулась головой ему в плечо…

Глава 24

Тридцать первое декабря. Праздник у елки

«Большой» свет в гостиной не горел, лишь таинственно и ритмично мерцали разноцветные огоньки на елке. Была середина дня, но казалось, уже наступили сумерки. Настя, достав и повесив последний шар из коробки, отошла полюбоваться. Ния сидела на диване, предоставив подруге свободу украшать новогоднее дерево самостоятельно.

– Игрушек мало! – с сожалением сказала Настя. – Я люблю, когда много. И одни шары! Это что, получается, у вас в Европе на елке одни только шары?

Ния пожала плечами и промолчала, ей было лень отвечать. Она думала о Федоре…

– Все не как у людей! – возмущалась Настя. – Агничка, ты чего молчишь, голова болит? Ты с Федей была? А когда ты вернулась вчера? Я не слышала, спала… Мы взяли из бара «Амаретто» и виски… ничего? Я отключилась, как бэбик! – Настя хихикнула. – Может, сбегать еще прикупить? Звездочки какие-нибудь, шишки, дождик, а то как-то бедновато получилось! Киоски еще работают.

– Не нужно, хватит, – отозвалась Ния. – Мне нравится, нормальная елка.

– Это у вас в Европе нормальная. А мы любим, чтобы много игрушек.

«А у тебя дома какая?» – хотела спросить Ния, но промолчала, не хотелось выяснять отношения под Новый год.

– И Генчик сказал, мало игрушек! Говорит, что ж твоя подруга пожлобилась бабло дать. И правда, Агничка, ты же богачка, мне бы твои бабки! Ой, а я платье себе прикупила! Генчик сказал, зашибись. Красное! И не очень дорого, сэкономила на продуктах. Там уже ничего не осталось, надо подкинуть. А Федя придет?

– Придет, – сказала Ния. – Обещал.

– А как у вас? Замуж не зовет?

– Мой муж в тюрьме, забыла? – резко спросила Ния.

– Ну так разведись, подумаешь! Зачем он тебе нужен? Ты же сама хотела на свободу. Федор красавчик, а то, что у них зарплата фиговая, не беда, ты женщина богатая, не пропадете. Главное, любовь! Генчик говорит, ему бы только для старта, а там он развернется.

– Не дам, – сказала Ния. – И не думай.

– А мне дашь? – В голосе Насти прозвучали неприятные скандальные нотки. – Мне-то ты дашь?

– Тебе дам, – отыграла назад Ния. – А ему нет.

– Мы все равно поженимся!

– Не женится он на тебе, не надейся, – сказала Ния, не скрывая раздражения. Ей хотелось уколоть Настю побольнее – раскатала губу, дуреха.

– Откуда ты знаешь?

– Догадываюсь. Если он бьет тебе рожу до свадьбы, то никогда не женится, поняла? Мы это уже обсуждали.

– Завидки берут? – выпалила Настя. – У нас все хорошо!

– Ага, прямо обзавидовалась вся. Чему завидовать-то? Он же уголовник!

– Это у тебя муж уголовник и убийца, – сказала Настя. – Генчик нормальный мужик. И не тебе меня учить, поняла? Не дурнее тебя. У тебя было все, а ты… – Она махнула рукой. – Довольна теперь?

Ния не ответила, крыть было нечем. Она смотрела на торжествующее лицо Насти, как же, последнее слово осталось за ней, и чувствовала, как клокочет в ней ненависть к этой дуре, хабалке… Дрянь! Ния закрыла глаза, вдохнула, задержала дыхание и резко выдохнула. Спросила:

– Кофейку не хочешь?

– Я сейчас! – Настя побежала на кухню. Ния яростно влепила кулаком в диванную подушку; спящий на диване Декстер испуганно подскочил и тявкнул.

Они пили кофе. Настя хрустела песочным печеньем, шумно прихлебывала.

– Хочешь, покажу платье? – произнесла с набитым ртом.

– Ты же его все равно наденешь, – нехотя отозвалась Ния. – Тогда и посмотрю.

– А ты что наденешь?

– Я? – Ния задумалась на миг. – Наверное, синее.

– И жемчуг?

– И жемчуг.

– А можно мне твое золотое колье? Красное с золотом супер-пупер, самое то! Можно? – Она смотрела на Нию, улыбаясь, уверенная, что та не откажет.

Ния кивнула – бери. Настя все равно не отцепится. Проста, примитивна, несет что попало… пургу гонит, как говорит Геннадий. Ния поежилась. Дернул же черт под руку позвонить, да и потом… посидели, поболтали и большой привет! Шла бы себе мимо. Никогда не нужно возвращаться, сказал кто-то умный. Ностальгия – вкрадчивый зверь на мягких лапах с острыми когтями. Хотя не в ностальгии единой, думает Ния…

– Спасибо, подружка! – Настя клюнула Нию в щеку. – Ох, и шиканем сегодня! Новый год! Люблю Новый год! Гена принесет музончик, говорит, у тебя полный отстой. Так хочется танцевать! Фотки наделаем! Помню, как твой Федор вышивал на вечерах! С ума сойти! Девки завидовали до зеленых соплей! – Настя заливается радостным смехом. – А потом на площадь елку смотреть! Ты кушать не хочешь?

Ния пожала плечами:

– Не очень.

– А я бы не отказалась! Принести тебе чего-нибудь?

– Принеси. Сыр есть?

– Всего полно! Сейчас! – Настя снова умчалась в кухню.

«Ладно, – сказала себе Ния, – пробьемся, никто пока не умер».

Ее вдруг обдало жаром, она вспомнила о Славе Тюрине…

…Геннадий вернулся около пяти, сильно не в духе и, похоже, нетрезвый. Хмуро поздоровался и протопал в гостевую комнату, где квартировали оба. Настя побежала следом.

«Сейчас подерутся», – злорадно подумала Ния и не ошиблась.

Она прислушивалась к злому отрывистому голосу Геннадия и слезливому бубнению Насти, пила кофе и ела сыр с крекерами; с лица ее не сходила довольная злая ухмылка. Допив, она пошла к себе на второй этаж. По привычке заперлась. Присела у трюмо и принялась себя рассматривать. Улыбнулась своему отражению, кивнула, вздернула подбородок, взбила волосы, прищурилась… Ей вдруг пришло в голову, что она не сидела перед зеркалом с тех самых пор, как арестовали Володю, и еще она подумала, как он там, в тюрьме… или в этом, как его, СИЗО, на нарах, в компании уголовников. Под Новый год… Она передала для него продукты, занесла Рыдаеву. Тут ей пришло в голову, что и она оказалась в компании уголовника. Эта мысль так ее поразила, что она замерла, уставившись на себя в упор… а еще Настя спросила: «Довольна?» «Ты довольна?» – спросила себя Ния. «Довольна? Все идет так, как ты хотела?» Женщина в зеркале покачала головой…

…Ния установила будильник на восемь вечера, сбросила джинсы и свитер и нырнула под одеяло. Закрыла глаза, отметив, что крики внизу прекратились – видимо, жених и невеста заключили хрупкое перемирие… надолго ли? Что же делать, подумала она привычно. Мысль эта билась в сознании постоянно: что же делать? Володя потребует развод, к гадалке не ходи, сделает проходимца Рыдаева своим доверенным лицом, определит ей пенсион… одним словом, даст пинка. Она несколько раз просила о свидании с мужем, но Рыдаев каждый раз, скорбно качая головой, говорил, что Володя не хочет ее видеть. Поди знай, может, врет и настраивает мужа против нее, ему выгодно устранить ее и остаться душеприказчиком… или как там это называется… управляющим имуществом. Хотя какое там имущество! Ни завода, ни фабрички, ни яхты, которую можно было бы сдать в аренду, – ничего больше нет. Счета в двух-трех банках, дом, квартирка в Вене. Остатки роскоши былой. Квартирка маленькая, две комнаты всего, зато в центре, недалеко от Оперы. Ее вдруг со страшной силой потянуло туда… скоро весна, там весна наступает в конце февраля, земля исторгает из себя темно-зеленые стрелы нарциссов, которые тотчас набухают бутонами; в марте зацветают неправдоподобно яркие примулы и розовые каштаны; потом анютины глазки… громадные клумбы одних анютиных глазок и гиацинты…

А дом продать, он ей не нужен. Да и Володе он не нужен. Федор… Ния вздыхает невольно, вспомнив Федора…

Что же делать, думает она привычно. Что, что, что?

Под эти мысли она медленно погружается в зыбкий теплый размытый сон…

* * *

Когда Ния проснулась, за окном было уже темно. Часы показывали без пятнадцати девять. Будильник не то звенел, а она не услышала, не то промолчал. Она потянулась и села в кровати. Снизу были слышны голоса. Она достала из шкафа синее шелковое платье, положила на кровать и отправилась в ванную…

Федор пришел в десять. Ния открыла ему, прижалась щекой к его холодному лицу. Он протянул ей цветы в толстой коричневой бумаге. Она развернула, это были три веточки розовых азалий. Ния почувствовала, что сейчас разрыдается. Он всегда дарил ей азалии… всегда… раньше…

– У тебя красивое платье. – Казалось, Федор ничего не заметил. – На улице метет и воет, я едва добрался. Такси сейчас не поймаешь. Как ты? Выспалась?

– А что, заметно? – Она попыталась улыбнуться. – Выспалась. А ты? Давай шарф! – Она взяла у него из рук черно-зеленый клетчатый шарф.

Они вошли в гостиную. Настя в красном платье, с золотым колье Нии на шее, радостно закричала:

– Федичка, привет! Как там за бортом, снег идет?

– Сыплет! Добрый вечер, Настя. Настоящая зима, я даже не ожидал. Красивая елка! Помогать нужно?

– Мне Генчик помогает. Садись, грейся. Или, хочешь, растопи камин.

– Я тебе помогу! – Ния потянула Федора к камину. – Последний раз мы зажигали его весной, в марте, кажется.

– А я люблю электрический! – заявила Настя. – От этого одна копоть. Электрический весь золотой, я видела в «Эпицентре», как игрушка, а этот страшный, черный… жуть! И воняет горелым деревом.

– Вот спички, зажигалки нет, – сказала Ния, протягивая Федору коробок. – Дрова классные, сухие, помню, горело, как на пожаре.

– Как на пожаре нам не надо, – сказал Федор, подпихивая смятую бумагу под поленья и поджигая ее. Он взглянул на Нию и встретился с ее серьезным взглядом. – Сейчас загорится!

Огонь вспыхнул, и жаркая волна ударила им в лица. Ния вскрикнула и отпрянула. Федор рассмеялся.

– А помнишь, как мы жгли костер на Магистерском? – спросила Ния. – И ночевали в палатке?

Федор кивнул, не сводя с нее взгляда.

– Я с тех пор ни разу не спала в палатке! И костра тоже не было… только камин. Камин – это прирученный костер, да?

– Да. Камин – это прирученный костер, – Федор улыбаясь смотрел на нее.

– О какие люди! – На пороге гостиной появился Геннадий с бутылками в обеих руках. – Привет, профессор! А я уже спрашивал, а куда это наш профессор подевался?

– Добрый вечер. Помочь?

– Давай стол раздвинем. Девчонки, доставайте тарелки!

Геннадий суетился, командовал, шарил в серванте, выбирая фужеры, шлепнул Настю, наказывая за нерасторопность… всячески изображал, что он здесь свой. Настя радостно вскрикнула и захохотала. Федор встретился взглядом с Нией, та пожала плечами. Это не ускользнуло от внимания Геннадия, и он помрачнел. Что-то носилось в воздухе, густело тучей, наливалось свинцом, грозило пролиться ливнем… уж очень разношерстная собралась компания.

Они уселись наконец. Часы в углу мелодично и чуть хрипло пробили одиннадцать.

– Провожаем старый год! – закричала Настя. – Мне шампанского! Федя, выключи свет, пусть одна елка!

Гостиная погрузилась в полумрак. Вспыхивали разноцветные фонарики на елке, потрескивая, горели поленья в камине. Огонь буйствовал, свиваясь жгутами, вспыхивая вдруг высокими языками пламени, рассыпаясь искрами; поленья, прогорая, оседали и шевелились, отчего казались живыми. Если долго смотреть в огонь, покажется пляшущая огненная саламандра…

Они выпили. Мужчины стоя; Геннадий по-гусарски, оттопырив локоть. Мизинец он тоже оттопырил…

– Салатик! – кричала раскрасневшаяся Настя. – Кому салатик! Мясо! Рыбку! Берите, ребята, у нас всего навалом! Федя! Генчик!

– Угомонись ты! – Геннадий окоротил Настю. – Орешь, аж в ушах звенит.

– Я ж как лучше! – оправдывалась сияющая Настя. – Вкусно? Салатик с орехами, из Интернета! У меня целая тетрадка всяких рецептов.

– Как она, жизнь, профессор? – обратился Геннадий к Федору.

– Нормально.

– Каникулы? Гулять будешь?

– Каникулы у студентов, я буду работать.

– Ой, только не надо нам вкручивать! Какая там у вас работа! С бумажками сидеть, двойки пацанам ставить? Я бы не смог, я люблю, чтоб весело и клевые чуваки кругом, побазарить люблю. Я однажды работал в турбюро, бывало, приходит лох, куда ехать, не знает, тут надо уметь впарить фуфло… думаешь, просто? – Геннадий обвел их взглядом. – Нет, браток, не просто. Я такую школу жизни прошел, мама не горюй! Меня задаром не купишь. Чего молчишь, профессор?

– Слушаю.

– Слушай, слушай, полезно.

– Федя тоже прошел школу жизни, – сказала Настя. – Он в милиции работал.

– Ты? В ментовке? – поразился Геннадий. – Это что же получается? Я в компании с ментом? – Он захохотал. – Скажи кому из корешков, ни в жисть не поверят! А потом, значит, на философию перекинулся? Или по здоровью списали?

– Так получилось, – скучно сказал Федор. – Здоровье в норме.

– Тогда давайте за здоровье! Чтоб хотелось и моглось! – Поднявшись, Геннадий разлил всем коньяк.

Настя захихикала:

– Чтобы хотелось и моглось – это про любовь!

– Тебе одна любовь в голове! – сказал Геннадий. – Ты бы с подруги пример брала. – Он кивнул на Нию. – Вона, сидит серьезная, умные мысли думает. Поехали! – Он опрокинул рюмку, шумно выдохнул. – Хорошо пошла, зараза! Помню, в девяностые приличного пойла днем с огнем не сыщешь, одна косорыловка по лавкам! Не-е, все-таки житуха наладилась, как ни крути. Коньячок миллионерский пьем, икрой закусываем!

– Как вам мое платье? – вылезла Настя. – Федя!

– Красивое платье, тебе идет.

– Мы с Генчиком выбирали, – похвасталась Настя. – Он здорово разбирается.

– В бабских шмотках! – захохотал Геннадий. Был он уже изрядно пьян, влажные пряди свесились на лоб, и он все вскидывал головой, отбрасывая их. Лицо его побледнело и как-то усохло; он все время улыбался неприятной иронической улыбкой и промахивался рукой мимо рюмки.

Трещали поленья в камине; от него ощутимо шел жар. Федор спрашивал себя, что он делает в этой странной компании. Нужно было убедить Нию встречать Новый год у него… Если уж она не может выставить Настю и ее друга вон. Он взглянул на Нию, она поняла и улыбнулась. Глаза у нее были печальными.

Геннадий сказал злобно:

– Чего сидим? Давайте за старый год!

Он выпил одним глотком. Федор пригубил и отставил свою рюмку.

– Ты что, больной? – вызывающе спросил Геннадий. – Или здоровье бережешь?

– Нам еще всю ночь сидеть! – вмешалась Настя. – Кушайте, а то опьянеете.

– А может, тебе западло? – Геннадий лез на рожон.

– Пойдем покурим, – предложил Федор.

– Ты ж не куришь!

– Иногда курю. Пошли!

Он поднялся. Геннадий последовал его примеру, но не удержался на ногах и тяжело упал обратно. Федор помог ему встать и, придерживая под локоть, повел в прихожую.

– Я с вами! – вскочила Настя.

– Сиди! – осадила ее Ния. – Давай уберем со стола. У нас пятнадцать минут.

– А они не подерутся?

– Федор драться не будет.

– Я не про Федора. Генчик себя не помнит, когда пьяный! У него рука тяжелая. Может, выйдем к ним?

– Убирай со стола! – прикрикнула Ния. Она старалась убедить себя, что Федору ничего не угрожает, что он сумеет за себя постоять.

Мужчины вышли на крыльцо. Вьюга утихла. Двор, занесенный голубоватыми сугробами, был девственно-чист. Дорожка к воротам исчезла, как и не было. Высокое белесое небо было подсвечено красными городскими огнями; было светло, тихо и торжественно, как в храме.

– Ты думаешь, я бухой и ничего не вижу? – разгоряченный Геннадий рвался выяснять отношения. – Ты же с твоей… – он ввернул неприличное словцо, – …косяки кидаете! Морду воротите! Ты думаешь, ты лучше меня, да? Скажи, думаешь? А чем ты лучше меня? Я простой мужик, я мешки ворочаю, а ты… ментяра поганый! Я тебя сразу усек! У меня нюх, понял? Скажи!

– Что тебе сказать?

– Что, что… – Геннадий покачнулся. – Думаешь, я дурак, не секу? Да я тебя… насквозь! А чего, богатая баба, дом, баблосы… Сколько там профессор зашибает? А? А тут тебе… – Геннадий повел рукой. – Во! Только я тебе скажу… разбежался, да? А вот тебе! – Он выбросил средний палец, помотал перед носом Федора. – Вот! Понял? Хапнуть не получится! Отстегнешь, понял, сука? Иначе…

Он, скалясь, смотрел на Федора, взгляд его был бессмысленно-злобен, и Федор шестым или седьмым чувством понял, что сейчас Геннадий его ударит. Он не ошибся – тот внезапно выбросил кулак, целясь Федору в лицо. Федор уклонился; Геннадий влепил кулаком в стену, охнул и разразился витиеватым матом. Он не протрезвел, как рассчитывал Федор. Наоборот, свежий воздух и боль добавили ему агрессии и злобы. Покачиваясь, Геннадий рассматривал разбитую руку; слизнул кровь; на Федора он не смотрел. Давно не испытывал Федор такого острого желания избить кого-нибудь, как сейчас, наблюдая побледневшего от боли Геннадия. За испоганенный вечер, за хамство, насмешки, дурные разговоры. Если бы не Ния. Если бы только не Ния. Его переполняли недужность и никчемность ситуации…

– Проветрился? – спросил он. – Идти можешь?

Геннадий не ответил и направился к двери. За ним, держась на расстоянии, последовал Федор. Они вошли в гостиную, Настя бросилась навстречу. Вскрикнула, заметив разбитую в кровь руку Геннадия.

– Что случилось?

– Ничего, – буркнул Геннадий.

– Давайте за стол, мальчики! Без пяти двенадцать! – скомандовала Ния, стараясь не рассмеяться – похоже, это ничтожество получило по носу. Она встретилась взглядом с Федором, тот кивнул – в порядке, мол. – Замерз? – одними губами спросила Ния. Федор рассмеялся, чувствуя, как разжимается внутри жесткая стальная пружина.

– У тебя рука в крови! – Настя схватила руку Геннадия. – Дай посмотрю!

– Отстань! – остервенело закричал тот, вырывая руку. – Не лезь! – Он тяжело упал на стул.

– Федя, шампанское! – сказала Ния. – В потолок! От души!

Из бутылки с громким хлопком вырвалась пробка, и в ту же самую минуту ударили сипло часы в углу! Бом-м! Бом-м! Бом-м!

Часам вторил Декстер, разразившись визгливым лаем.

– Ура! – закричала Настя. – С Новым годом! С новым счастьем! До дна! Генчик, за нас!

Но Геннадий не услышал – он спал, уронив голову на стол…

Глава 25

Ночь

– Я очень изменилась? – спросила Ния.

– Ты была девчонка, а теперь ты взрослая.

Они лежали, обнявшись, в спальне Нии. Двое в лодке, плывущей по неизвестной реке неизвестно куда. Они разговаривали, почему-то шепотом; Федор чувствовал на шее теплое щекотное дыхание Нии.

– Настя совсем не изменилась. Я все думаю, неужели я была такой же?

– Настя осталась в прошлом, есть люди, которые не меняются.

– Это ты мне как философ? – Ния рассмеялась.

– Это я тебе как философ.

– А ты очень изменился, ты стал другим… уверенным, солидным… Мне даже страшно, я кажусь себе такой маленькой и ничтожной рядом с тобой. Просидела всю жизнь за спиной мужа, а теперь у разбитого корыта. Детей и то нет.

– Впереди еще много жизни. – Федор поцеловал ее в макушку.

– Я всегда казалась себе маленькой и ничтожной рядом с тобой, даже тогда, может, потому и сбежала…

– Отыгралась? А я и не подозревал, что ты такая мстительная.

– Именно! Ты был такой… ты был само совершенство! Я не могла поверить, что ты обратил на меня внимание. Девчонки завидовали мне, говорили всякие гадости…

– Какие же?

– Что я дура легкомысленная, что я тебя не стою, что ты меня бросишь. А тут Володя! Я думала, то, что у нас, – детство, понарошку, а он взрослый, бывалый, он знает жизнь. Родители настаивали, и еще заграница… Я никогда не была за границей, мне казалось, что там сплошной праздник и магазины. Он подарил мне бриллиантовое колечко, ни у кого из девочек такого не было; я глаз не могла отвести… все поворачивала руку к свету, чтобы искры… Не знаю, чего было больше, подлости или глупости. Сейчас я это понимаю, а тогда… Я подлая! Ты меня никогда не простишь! У меня все уходит сквозь пальцы. Я предала тебя, Володю… из-за меня убили человека. Господи, как мне теперь жить? – Ния заплакала.

Федор прижал ее к себе, пробормотал:

– Все проходит…

– Я уеду! Как только все кончится, суд… я уеду отсюда. В Вену, там у нас квартира. Если бы ты знал, как я устала! Дом придется продать, черт с ним, я никогда его не любила. Просто не успела полюбить… Не нужно было возвращаться. Знаешь, я думаю, что завершился цикл, круг… полный оборот. Я уехала отсюда с надеждами на ослепительную жизнь, а теперь вернулась… к разбитому корыту. Я все думаю, почему это случилось, господи, в чем я виновата? Когда я встретила тебя, я подумала, это судьба! Судьба дает мне второй шанс… нам! Второй шанс как чудо, на, возьми, исправь, вот тебе второй шанс. Я не ходила, я летала, мне казалось, еще чуть-чуть, и все переменится! Володя опускался все ниже, стал пить… Он сильный, он привык крутить бизнес и вдруг оказался не у дел. Мужчина умирает, когда он не у дел. А я… я была заперта в клетке и вдруг увидела, что забыли закрыть дверцу. А потом я вдруг поняла, что ты меня не простил… прошлое вспыхнуло и погасло… и я осталась одна!

– Ния, ты не так все поняла. У тебя был муж… я не хотел делить тебя. Прошлое иногда налетает, и кажется, что можно вернуть и вернуться… сломать то, что есть, легко, а что потом? Разбитое корыто, как ты говоришь? Ты вырывалась из дома на пару часов, все время смотрела на часы, потом возвращалась к мужу, а я оставался один… Если бы ты сказала… если бы намекнула, что хочешь обратно…

– Я думала об этом все время! Нам нужно было поговорить откровенно… Слава Тюрин… очень хороший человек, он все понимал, он жалел меня. Мы виделись несколько раз в кафе, гуляли по парку… он поддерживал меня. Понимаешь, он был другом и ничем, кроме друга. Мы не были близки!

Федор вспомнил гостиницу, где они встречались… Ложь Нии больно резанула, но спустя минуту он подумал, что каждый защищается как может. И люди зачастую говорят то, что нам хочется услышать. Она ничего ему не должна, а значит, не обязана выворачиваться наизнанку. Спала не спала… он не считал это изменой, в отличие от мужа Нии. Его больше занимал вопрос: любила ли? Любила ли Ния Тюрина? Вспомнив все, что она говорила о нем, ее слова, интонации, он ответил себе: нет, Ния его не любила, и если оплакивала, то не так, как оплакивают любимого человека, а как человека, погибшего по ее вине. Вина… Собственно, о какой вине речь? И чьей? То, что произошло, нелепейшая случайность, вроде камней с неба, наводнения, обрушившейся крыши. Их отношения… скорее всего, это были поиски друга и родственной души, потому что он, Федор, не стал для нее ни другом, ни родственной душой. Виноват ли он? Нет. Он хотел большего, роль любовника и друга-утешителя его не устраивала, он не желал выслушивать жалобы на деспота-мужа. Тайные встречи, вранье… он прекрасно помнил, как метался по квартире в ожидании подруги… Гордость, брезгливость, неготовность унижаться… назовите это как угодно! Даже высокомерием! Капитан Астахов сказал бы: мутная философия и занудство, бери, что дают, и лови кайф! Мутная философия… возможно. Но это была его философия, и другой у него не было. Разве он сам не убеждал себя: бери, что хочешь, а придет время, заплатишь… а вот не получалось. Он казался себе маятником, который качался и повторял в такт: можно – нельзя, можно – нельзя…

Пауза затягивалась. Кажется, было сказано все между ними.

– Геннадий опасен, – вдруг произнес Федор. – Он не должен оставаться в твоем доме.

– Я знаю. Настя думает, он на ней женится. Завтра скажу, чтобы убирался. Сегодня. Вы что, подрались?

– Нет. Он хотел ударить меня, но промахнулся, попал в стену.

Ния рассмеялась.

– Так ему и надо! Гнусный тип. И никогда он не женится, Настя просто дура. Да и какой из него муж!

– Она у тебя надолго?

– Не выгонять же! Мне было очень одиноко и страшно, дом громадный, какие-то скрипы, шорохи… лежу ночью, прислушиваюсь… я тебе говорила. Ну и позвала ее в минуту слабости. Она… – Ния замялась. – Она неплохая, но страшно глупая и провинциальная… удивительно, как я раньше не замечала. Я, наверное, была такой же.

– Ты никогда не была такой. У тебя есть Декстер, чего бояться!

Песик, лежавший в изножии кровати, услышал свое имя и заскулил.

Они рассмеялись.

– Федя, что нам делать? – спросила Ния.

– Ты со мной?

– Я с тобой.

Слова Нии отозвались в нем пронзительным эхом, пробежавшим по хребту, сердце замерло и рванулось; Федор рывком притянул ее к себе, прижался ртом к ее рту…

Память мигнула, и Федор вдруг увидел сверкающее Магистерское озеро… и вспомнил про речку, в которую, как говорят мудрецы, нельзя войти дважды…

Глава 26

Утро

…Ния, в джинсах и белом свитерке, доставала из холодильника пластиковые коробки со снедью. Федор варил кофе. «Жильцы» еще почивали. Им было покойно вдвоем. Кухня была просторной, но они все время касались друг дружки то локтем, то плечом; встречались взглядом, улыбались, иногда целовались.

– Мы не были на елке, – сказала Ния. – Собирались ночью… – Она рассмеялась, вспомнив ушибленного Геннадия. – Может, сходим сегодня?

– Мы бы не добрались, дороги занесло. Я выходил утром, уже чистят. Сходим, конечно. Я должен заглянуть к Савелию, он приглашал к себе… нужно поздравить. Хочешь со мной?

Ния виновато поежилась.

– Я боюсь твоих друзей… я уверена, они меня осуждают. Сходи, конечно, а потом мы можем встретиться в городе.

– Когда-нибудь придется, – сказал Федор. – Савелий тебе понравится. У него прекрасная жена и двое детишек, Настенька и Герман.

– У Савелия собирались ваши друзья?

Федор кивнул, подумав, что Ния очень удивилась бы, узнав, что у Савелия в гостях была Лина Тюрина.

– А у меня никого, кроме Насти.

– У тебя есть я.

– Совсем забыла! – Ния рассмеялась. – У меня есть ты. Настя и ты. И Настин жених Генчик, с которым ты вчера чуть не подрался.

– А ведь если подумать, он неплохой парень, – подхватил Федор. – Не глупый, предприимчивый, хорош собой. И работяга – рассказывал, что таскал мешки. Кстати, он намекнул, что рассчитывает… Ты даешь им деньги?

– Ничего я им не даю, – резко сказала Ния. – Подкидываю Насте на продукты. Сегодня же скажу, чтобы убирались вон, оба! Если бы не ты… самый кошмарный Новый год в моей жизни.

– Нужна помощь?

– Сама справлюсь!

…Ния вышла проводить Федора, машина уже ожидала за калиткой. Первый день года выдался роскошным: голубое небо, солнце, от сверкания снега было больно глазам. От крыльца к воротам вела кривовато расчищенная дорожка – работа Федора; он шел впереди, Ния, уцепившись за его руку, шла следом. Она вдруг толкнула Федора, и тот, не удержавшись на ногах, свалился в сугроб. Ния рухнула сверху. Они хохотали и возились в снегу, как щенки…

Ния вернулась в спальню переодеться, свитер и джинсы были мокрыми от растаявшего снега. Внизу хлопнула входная дверь. Она подошла к окну и увидела Геннадия. Тот, обнаженный по пояс, вскрикивая и ухая, набирал пригоршни снега и яростно растирал грудь и плечи. Влажные длинные волосы рассыпались по плечам. Ния задержалась у окна. Геннадий был хорош: мощный разворот плеч, сильные руки, поджарый живот. Вдруг, словно почувствовав ее взгляд, он поднял голову и взглянул на окна спальни; осклабился хищно. Ния резко отпрянула от окна, чертыхнулась – кажется, заметил!

Она спустилась вниз, налила себе кофе. Уселась на табурет. Она не призналась бы даже под пыткой, что ждет Геннадия. Глупости, она пришла в кухню выпить кофе. Еще раз. Еще одну чашку. Она отпивала кофе маленькими глотками, прислушиваясь к звукам в прихожей. Декстер сидел на полу, не сводя с нее взгляда. Она не понимала себя…

Снова хлопнула дверь. Геннадий протопал прямиком в кухню. Уставился на Нию, хмыкнул. Сказал:

– С Новым годом! А мне кофейку нальют?

Ния, стараясь не смотреть на его обнаженный торс, налила в чашку кофе. Сказала вызывающе:

– Ты бы сходил оделся, а то как из бани.

– Точно, как из бани! Шкура прямо горит! Попробуй! – Он схватил ее руку и прижал к груди. Ния почувствовала, как колотится его сердце – словно там, под горящей красной кожей, гулко работал мощный мотор. Она отдернула руку. Геннадий рассмеялся, сверля ее бессовестными глазами. Ния вспыхнула.

– А где профессор? – спросил Геннадий с иронией. – Смылся с утречка пораньше? Куда это он, интересно, погнал? А как же ты?

– Не твое дело!

– Фу, как грубо. Я бы тебя, подруга, ни за что не бросил, я бы тебя на руках носил! И запомни: из мента никогда не будет человека, поняла? Мент, он и есть мент, хоть и профессор. Нутро не переделаешь. Он хиляк, твой профессор, тебе не такой нужен.

– И какой же мне нужен? Такой, как ты, что ли?

– А хотя бы! Все лучше. Я мужик, я все могу. Я такое прошел… тебе в страшном сне не приснится. Я нутром чую, ты мой человек!

– С какой это стати?

– Ты рисковая и смелая.

– А Настя?

Геннадий рассмеялся:

– Настя простуха против тебя и халда. Забудь. Мы уедем отсюда, тебе тут жизни не будет. Твоего мужика определят в колонию лет на семь-восемь, подашь на развод, снимем кассу, и поминай как звали.

– И куда же мы поедем? – фыркнула Ния.

– Куда угодно, у меня везде кореша. Не пропадем.

Ния рассмеялась, со стуком поставила чашку – кофе выплеснулся на стол.

– У тебя с головой нормально? Я и ты? И, главное, кассу он не забыл!

– Рылом не вышел? – Он все еще ухмылялся, но в глазах уже закипала злоба.

– Рыло как рыло, только вот рот не надо разевать. Или, как это говорят твои кореша, варежку. Варежку не надо разевать, усек? Ты меня ударил… – Она невольно потрогала щеку. – Скотина!

– Сама виновата! У меня голова кругом, а ты отталкиваешь… Да я себя не помнил! Сама ж позвала!

– Я тебя не звала!

– Ты дверь открыла! А теперь боишься, дверь на ключ…

– Откуда ты знаешь?

Геннадий ухмыльнулся.

– Значит, знаю.

– Проверяешь?

– А хотя бы! Нельзя? А вдруг забыла! Да что ж ты так… Могу извиниться! – Он вдруг упал на колени, обнял Нию, прижался лицом к ее груди.

Ния попыталась вырваться, но Геннадий, все так же ухмыляясь и заглядывая ей в глаза, держал крепко.

Ния закричала отчаянно, отдирая от себя его руки.

– Убирайся из моего дома! Я не хочу тебя видеть! Тебя и твою… – Она с силой толкнула Геннадия коленом; тот разжал руки, и Ния выбежала из кухни.

– Ты! – рявкнул Геннадий ей вслед. – Думаешь, соскочишь? Хрен! Все отдашь, и профессор не поможет! Я же тебя одним пальцем… как куренка! Дура!..

Глава 27

Новый год, день первый

В полдень они встретились на площади, около елки. Вокруг кипела жизнь. Избушки на курьих ножках с кофе и чаем, пони, ослики, кареты, затейники, лотки с товаром, ряженые, хороводы розовых прыгающих зайцев и желтых цыплят с большими красными ногами. Сизый дым от горящих шашлыков; запахи горелого мяса, кофе, конского навоза. Музыка, танцы, визг ребятишек, смех, крики; конкурсы на лучшего певца, чтеца, танцора, прыгуна и канатоходца – канат натянут в метре примерно от земли, чтобы не больно падать. Столпотворение.

– Как ты? – спросил Федор, присматриваясь к ней. – Что-нибудь… с квартирантами? – пошутил.

– Я их выгнала!

– Они ушли?

– Не знаю. Я ушла первая. Можно, я останусь у тебя? Не хочу домой. Противно.

– Что-то случилось? – снова спросил Федор.

– Устала… чуть-чуть. – Добавила лукаво: – Всю ночь не спала.

Федор прижал ее к себе.

– Сегодня первый день нового года, помнишь? – спросила Ния. – Новый год, новая жизнь!

– Помню! А ты помнишь, как мы встречали Новый год на Магистерском? Вместо камина был костер… только мы и два фаната-рыбака у лунок. Я думаю, они нас даже не заметили.

– Помню! Еще лисичка приходила! Маленькая, рыжая, осторожно пробиралась в снегу… Ты сказал, что она ловит мышей. Ты давно там был?

– Была лисичка, точно. Был в августе, три дня. Плавал, полночи сидел у костра, думал…

– Это из-за меня? – спросила Ния, серьезно глядя ему в глаза.

Федор кивнул.

– И что ты надумал? Что я тебе не нужна и от меня нужно держаться подальше?

– Ничего не надумал. Хочешь, пошли туда!

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Тропа есть, рыбаки никуда не делись.

– Те самые?

– Те самые. Разведем костер…

– Вернемся? Ты думаешь, можно вернуться?

– Я не знаю, Ния. Я не уверен, что нужно возвращаться. Мы можем начать снова. Ты сама сказала, новая жизнь…

– Начать новую жизнь с озера? – Ния рассмеялась. – Согласна. Пошли!

И они пошли. Через парк, по пешеходному мосту через реку, через заснеженный луг. По узкой тропинке, протоптанной «зимними» рыбаками на белом снежном покрове. Было морозно и очень тихо; снег вбирал в себя далекие звуки города, и они, приглушенные, не растворяясь, пеленой висели в воздухе. Небо после полудня потемнело – из бледно-голубого утреннего стало синим; солнце, постояв у них над головами, стало постепенно смещаться к горизонту, а на западе уже розовела широкая закатная полоса, предвещая мороз и ветер.

Они шли гуськом – тропа вмещала лишь одного. Федор впереди, Ния, стараясь ступать след в след, сзади. Не замерзла? – спрашивал Федор, оборачиваясь, Ния мотала головой – в порядке. И они шли дальше.

Они добрались до озера, когда воздух уже голубел от накативших внезапно сумерек. Озеро пряталось под снегом, его выдавали лишь две черные нахохлившиеся фигуры с удочками. Над лунками висели седые облачка пара. К вечеру заметно похолодало…

…Они стояли на берегу, а перед ними, сколько хватало глаз, тянулись голубовато-розовые заснеженные луга. Небо раскололось надвое: в центре над их головами размыто сходились малиновый закат и густеющая на глазах вечерняя синева.

– Господи, какая красота! – воскликнула Ния. – Такое помнишь… до конца. Как в храме… как молитва!

Федор промолчал.

– Чувствуешь себя ничтожеством, – сказала Ния после паузы. – Почему человек такой слабый?

– Кто-то слабый, кто-то сильный, – отозвался Федор. – Люди разные. Смотри!

Он взял ее за плечи и развернул. Ния вскрикнула: перед ними висел в воздухе далекий сияющий огнями город… как мираж, как сказка, как чудо.

…Они добрались до дому, когда уже упала ночь. Ния едва держалась на ногах. Она поникла; цеплялась за Федора; молчала. Федор пытался приободрить ее, рассказывая всякие смешные истории про студентов; Ния улыбалась, и улыбка ее была похожа на гримасу.

– Я дурак! – с раскаянием сказал Федор. – Не нужно было тащить тебя в такую даль.

– Я счастлива, Федя! Ты не понимаешь… это озеро как… как возрождение!

– Счастливая ты моя! – рассмеялся Федор. – Рядом со мной китайский ресторанчик, хочешь, поужинаем?

– Я сейчас умру! – простонала Ния. – Только домой и лечь. Можешь сделать мне чай с лимоном. У тебя есть лимон?

– Есть, кажется.

– Мы так и не развели костер, – вспомнила Ния.

– Может, вернемся?

Ния рассмеялась…

Федор уложил ее на диван, накрыл пледом и отправился в кухню приготовить чай. Когда он вернулся с чашкой, Ния уже спала. Федор поставил чашку на журнальный столик и уселся в кресло напротив. Сидел и смотрел на спящую Нию. Лицо ее было измученным, под глазами обозначились серые тени. Федор смотрел и смотрел…

«…Я смотрю на тебя, даже больно глазам», как пел когда-то давно один бард…

Глава 28

Возвращение

…Они долго спали; потом долго готовили завтрак; потом долго сидели за столом. Потом пошли на площадь, побродили среди толпы, заряжаясь ее энергетикой; купили кофе и два пряника в виде зайца в кондитерском киоске от «Шоколадной мастерской»…

Короткий зимний день подходил к концу, когда они добрались до дома Нии. В окнах гостиной горел свет. «Квартиранты» были дома. Ния чертыхнулась. Она не ожидала, что подруга детства и ее бойфренд съедут, но в глубине души тем не менее надеялась на чудо. Чуда не произошло, нечистая парочка все еще находилась в ее доме.

– До завтра? – Она прижалась губами к щеке Федора.

– Мне с тобой?

– Не нужно, Федя. Я сразу уйду к себе. Не хочу их видеть. Приезжай завтракать, я что-нибудь приготовлю… хочешь?

– До завтра, – сказал разочарованный Федор, и они расстались.

Соскучившийся Декстер бросил к Ние, залаял. Ния потрепала песика по загривку, и он радостно запрыгал.

Настя и Геннадий смотрели телевизор.

– Ой, Агничка пришла! – обрадовалась Настя. – Наконец-то! А мы уже не знали, что и думать! Не пришла ночевать, не позвонила. Ты у Феди была? Кушать хочешь? У нас жаркое, будешь?

«У нас жаркое»! У кого это «у вас»?» – подумала Ния, чувствуя, как ускользает радужное настроение, а вместо него приходит привычное уже тяжелое раздражение.

Геннадий промолчал, не отрывая глаз от экрана. Лицо его было хмурым. Нию передернуло – что за пацанский выпендреж! Мог хотя бы поздороваться, скотина! Как у себя дома…

– Только чай, – сказала Ния. – Мы ужинали в городе.

– А мы сегодня и не выходили! – сообщила Настя. – Холодно! Смотрели кино; спали после обеда… – Она хихикнула. – А вы с Федей?

– Мы вчера ходили на Магистерское озеро! – не удержалась Ния, похвасталась.

– На Магистерское озеро? – не поверила Настя. – Зимой? Вы чего, ребята! Там же снега полно, не пройти.

– Рыбаки тропинку протоптали, пройти можно. Там такая красота!

– Ой, не моя это романтика! Я все время мерзну. Хочешь ликерчику? Мы открыли «Амаретто», старую уже выпили… там у вас полно, ничего? Захотелось сладенького. Я и говорю Генчику, есть «Амаретто», а он говорит, лучше водки! Я раньше «Амаретто» только в журнале видела, представляешь? – Настя рассмеялась.

Ния вздохнула – действительно, халда. И в который раз подумала злорадно, что промахнулась подруга с бойфрендом. Ох, промахнулась! Тут же подумала, что и она, Ния, пожалуй, тоже промахнулась… дура!

Они выпили по рюмке сиропного «Амаретто». Настя достала сыр и крекеры. Потом еще по рюмке. Потом еще…

Потом Ния поднялась к себе. Повалилась в постель и уже засыпала, когда ее вдруг обожгла мысль, что она забыла запереть дверь. Пришлось идти запирать. А сон ушел…

Она лежала, глядя в потолок, думала. Горел розовый ночник, спальня, казалось, превратилась в грот. Ния усмехнулась, вспомнив, как Геннадий разбил руку, как горел камин, как вспыхивала елка, как били часы… как они на другой день утром пили кофе, первую чашку в новом году, Федор и она, Ния, у нее на кухне, как они прощались на крыльце… Она вдруг вспомнила, как подглядывала за Геннадием из-за занавески в спальне, и почувствовала, что ее обдало жаром. Она вытащила из-под одеяла руку, рассмотрела ладонь… он прижал ее ладонь к груди, и кожа его была влажная, гладкая, холодная от снега… и сердце стучало мощно, как… как механизм, как машина… перпетуум-мобиле… он стоял на коленях, смотрел, ухмыляясь, ей в глаза и сжимал до боли ладонь, а под ладонью толчками билось его сердце. Ния почувствовала, как пересохло в горле; облизнула губы… вспомнила, как он впился губами в ее рот, и почувствовала сладковатый вкус крови; утерлась и посмотрела на руку – крови не было, ранка давно зажила. Ния застонала, свернулась в клубок, накрылась с головой. Чего же ты хочешь, спросила она себя. Какого черта тебе надо? Почему в человеке уживаются Магистерское озеро и это… Уймись, дура! Ненавижу!

Декстер шевельнулся, приподнял одно ухо. Ния увидела, как бесшумно дернулась дверная ручка. Словно в трансе, она смотрела, как опускается и поднимается массивная золотая фигурная ручка – мужчина пытался войти. Потом соскользнула с кровати и, преодолевая слабость в коленках, пошла к двери…

* * *

…Ночью снова налетел южный ветер и принес оттепель. С крыш закапало. Капли тяжело плюхались в подоконник, словно какой-то безумный мастеровой заколачивал гвозди. Или било в тамтамы африканское племя.

Ния лежала с закрытыми глазами; вставать не хотелось. В доме было тихо. Часы показывали четверть первого… Настя еще не поднималась. Ния все время сглатывала, пытаясь понять, не болит ли горло. Голова была тяжелой, тонко и противно дергало в висках. Похоже, она простыла. Поход на Магистерское озеро не прошел даром. Прав Федор, возвращаться не нужно. Надо бы померить температуру…

Она вздрогнула от телефонного звонка. Это был Федор.

– Не разбудил? – спросил он. – Ты как, в порядке?

– У меня все хорошо, – ровным голосом ответила Ния. – Кажется, я заболела.

– Заболела? Это я виноват, не нужно было тащить тебя на озеро. Я сейчас приеду! Что тебе принести?

– Не нужно, спасибо. Я что-то совсем расклеилась. За мной Настя присмотрит.

– Они еще у тебя?

– Еще у меня. Мне сейчас не до них… наверное, у меня температура. Я буду лежать сегодня… Настя сделает чай, возьму книгу… Я позвоню. Не беспокойся, это всего-навсего простуда, это мелочь. Не помню, когда я болела в последний раз… – Усилием воли она заставила себя замолчать. Ей было страшно, она боялась, что Федор догадается…

– Если что-нибудь нужно… – в голосе его прозвучало разочарование. – Ты уверена, что мне не нужно приходить? Я могу зайти в аптеку.

– У меня есть аспирин… я вообще-то стараюсь не пить лекарств. Сейчас приму горячий душ… еще горячий чай с малиной… Завтра все будет в порядке. Не беспокойся, – повторила она; ей вдруг пришло в голову, что она ни разу не назвала его по имени…

…Ния поднялась с постели и на цыпочках вышла из спальни. В доме по-прежнему стояла непривычная тишина. Стараясь ступать бесшумно, она спустилась на первый этаж, сделала себе чай и пару бутербродов и поспешила назад в спальню. Меньше всего ей хотелось наткнуться на Настю. Ния прислушалась; в их комнате было тихо. Неужели до сих пор спят?

Она поставила поднос на тумбочку, метнулась обратно к двери и заперла дверь. Перевела дух. Посмотрела на себя в зеркало и сказала с отвращением:

– Шлюха!

Она стояла перед зеркалом, рассматривая себя так, словно видела впервые. Бледное треугольное лицо, острый подбородок, синие тени под глазами, распухшие губы, синяк на шее… Гримаса ненависти… Она вдруг сбросила с себя синий атласный халат, с остервенением стащила ночную рубашку, бросила на пол и стала топтать…

Она легла и укрылась с головой; из спальни она больше не выходила; ни Насти, ни Геннадия она в тот день не видела…

Глава 29

Подруги

На следующее утро Ния заставила себя встать с постели, побрела в ванную. Постояла под душем; завернувшись в полотенце, посидела перед зеркалом – сушила феном голову. Она вздрогнула от звука захлопнувшейся входной двери и подскочила к окну. Это был Геннадий. Ния наблюдала, как он прошел по двору, открыл калитку, оглянулся на дом… Сердце ее колотилось, готовое выскочить, она испытывала такую ослепляющую ненависть к этому… этому… Она так и не нашла слово, которое передавало бы ее отношение к Геннадию. Или слов было очень много… Она с силой куснула себя за руку, смотрела, как на руке выступила кровь – аккуратная подковка из капелек крови…

Звонок телефона заставил ее вскрикнуть. Звонил Федор.

– Федя! – закричала она, вытирая руку о полотенце. – Я собиралась тебе звонить!

– Я соскучился, – сказал Федор. – Я страшно хочу тебя видеть. Я приду?

– Федя, давай завтра! Я такая страшная… зеленая, кашляю! Не хочу! Завтра?

– Завтра… – Он замолчал. – Хорошо, если ты считаешь…

– Мне уже лучше! – воскликнула она. – Завтра я буду в норме, честное слово!

– У тебя все в порядке? – спросил он после паузы.

– Да, да, все в порядке… и горло уже почти не болит.

– Они еще с тобой?

– Настя у меня, жених, кажется, ушел. Я их вчера не видела, Федя. Спасибо тебе.

– За что? – удивился Федор.

– За все! За озеро… я тебя не стою, Федя… – Она всхлипнула.

– Ния, что с тобой? – испугался Федор. – Что-нибудь случилось? Ты виделась с Рыдаевым? Он что-то сказал тебе?

– С адвокатом я вижусь постоянно, ничего нового он мне не сказал. Не обращай внимания, Федя, просто настроение накатило. Знаешь, накатит вдруг и начинаешь себя жалеть… ковыряться в прошлом, судить-рядить, где и что пошло наперекосяк. Где был тот перекресток… Это дамское настроение, Федя, мужчинам не понять. Пройдет. А ты как?

– Нормально. Может, вызвать врача?

– Не нужно врача. Сейчас опять напьюсь чаю с малиной… Похоже, зима растаяла? Идет дождь… или мне это только кажется?

– Не кажется, льет как из ведра. Но обещают морозы.

– Я страшно рада, что мы сходили на Магистерское… – невпопад говорит Ния. – Спасибо!

– Ния, что с тобой? Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Просто лежу, думаю, а что же дальше? Какое-то межвременье… настроение как зимний дождь… Жизнь как дождь… беспросветный серый зимний дождь.

– Ния, ты меня пугаешь!

– Я люблю тебя, Федя. Я всегда тебя любила. Прости меня…

– Я тоже тебя люблю. Не за что прощать. Все будет хорошо.

– Обещаешь?

– Обещаю!

Ния отключается, застывает с телефоном в руке. Потом сует его под подушку. Сбрасывает с себя полотенце, тянет со спинки кресла халат. Выходит из спальни. В доме холодно, надо бы подтопить. В гостиной – сумерки, шторы задернуты, сквозь них чуть светлеет длинное окно. Дом словно вымер. Настя…

Ния идет в комнату Насти, стучится. Не получив ответа, заходит. Настя еще лежит. Ния усаживается на край постели, отбрасывает одеяло с лица Насти.

– Ты жива, подруга? – говорит нарочито бодрым голосом. – Я пришла к тебе с приветом рассказать, что солнце встало! Ты спишь?

– Не сплю, – отзывается Настя хрипло. – Я не могу спать. Мне все время кажется, кто-то ходит…

– Это капли лупят в подоконник. Дождь, представляешь? Чертова зима.

– И паркет трещит… и шаги.

– Ага, шаги! Это мое привидение. Разве я не говорила? Здесь в подвале живет привидение, маленькое такое, как гномик. Не бойся, оно не кусается. Вставай, подруга, я голодная как волк! Сейчас примем по рюмочке… Кажется, я простыла. Хочешь «Амаретто»? А я коньячку. Будем лечиться. Подъем! А где жених?

– Я не хочу. Не знаю… ушел…

– Навсегда? – не удержалась Ния.

Настя не ответила.

– Ну-ка! Через не хочу, – скомандовала Ния. – Давай в душ! А я накрою на стол. В темпе!

Она стаскивает с Насти одеяло, тянет за руку. Настя нехотя поднимается…

«Похоже, навсегда. Неужели?» – думает Ния. «Неужели свалил? Не может быть», – думает она через минуту, ощутив острый укол безнадежности и страха. «Он теперь никогда не свалит!»

…Они сидят за столом в гостиной. Ния достала парадную посуду, хрусталь и серебро. Ритмично вспыхивает елка. Настя бледна, нечесана, по ее лицу пробегают разноцветные блики елочных фонариков, она напоминает гротескную карнавальную маску – трагедии. Ния наливает полный фужер ликера, сует Насте, приказывает:

– Пей!

Она смотрит, как Настя пьет мелкими глотками…

Ния залпом выпивает полстакана коньяка. Накладывает на тарелку мясо, сыр, маслины. Намазывает на хлеб паштет, достает из коробочки шпроты; тянет к себе пучок кинзы. Ест неторопливо, сосредоточенно, глядя на окно, закрытое шторой. На лице ее, как и на лице Насти, вспыхивают разноцветные блики, отчего в облике ее проявляется что-то гротескное, притворно-лукавое и в то же время мрачное… зловещее. Настя сидит неподвижно, уставившись в стол.

– Он меня бросил… – говорит Настя безжизненным голосом. – Он ушел…

– Может, еще вернется. Ешь!

– Не вернется, он сказал… все! Он ударил меня… – Она поднимает рукав свитера и показывает синяки.

Ния невольно хватается за ворот халата – вспоминает синяк на шее…

– Ешь! – повторяет она. – Что уж теперь! Жизнь продолжается. Он бы все равно на тебе не женился.

– Это ты виновата! – с ненавистью говорит Настя, поднимая глаза на Нию. – Если бы не ты!

– Если бы не я, если бы не ты! Хорошо, я виновата, что дальше?

– У тебя есть Федор, а ты с Геной! Думаешь, я не знаю! Я стояла под дверью, я все слышала! Как вы там… ты… грязная и подлая! Всегда была!

– Да какое тебе дело! – кричит Ния. – Дура! Под дверью она стояла! Ты всегда будешь стоять под дверью, планида у тебя такая! Он об тебя ноги вытирал, а ты тут распустила… сопли! «Как вы там»… – повторяет с издевкой. – Не знаю! Затмение нашло! Так что, вешаться теперь? Я себя ненавижу, понимаешь? Локти кусаю! Ну такая я есть! Грязная и подлая. Тебе легче? Ешь!

Настя начинает жевать; по лицу ее катятся слезы. Ния снова наливает ей ликер, себе коньяк. Поднимает рюмку:

– Давай!

Они выпивают. Ния с аппетитом ест.

Настя говорит с ненавистью:

– Ты все портишь! Ты проклятая! Ты бросила Федора, ты мне не написала ни одного словечка… тебе на всех плевать! Мужа подставила! Ты приставала к Генчику! А мужики сама знаешь, только помани… Ты знала, что он мой парень, и ты с ним… Ненавижу! Ты во всем виновата!

– Кончай истерику, – говорит Ния жестко. – Если я такая вся из себя дрянь, какого черта ты не собрала чемоданы и не съехала со своим хахалем? Я вас не держала. Деньги таскала, шмотки выпрашивала, сюсюкала, ах, Агничка, ах то, ах се! Ты привела его в мой дом, я его не приглашала. Он же бандюк!

– Но ты же с ним спала! – кричит Настя. – С бандюком! Ты знала, что я все слышу! У меня на глазах! А как же Федя? Ты опять его кинула!

Ния отодвигает тарелку, говорит устало:

– Не знаю. Помрачение нашло… не знаю. Если я повешусь, тебе будет легче? Или встану на колени… – Она осекается, вспомнив Геннадия на коленях… – Ешь! Смотри, на кого похожа стала… Жизнь продолжается, Настя. Мы уедем отсюда. После суда. Уже недолго. Володя хочет развестись… мы обе у разбитого корыта. Принцессы на бобах… – Она ухмыляется невесело. – Я уже сказала Рыдаеву, что хочу квартиру в Вене… она маленькая, доброго слова не стоит. Намекнула, если уговорит Володю, за мной не пропадет. Остальное пусть забирает. Он обчистит меня как липку, пустит по миру. Он ненавидит меня! Зато свобода… за что боролись. Мы уедем, Настя! Обещаю. У меня есть деньги, немного, но нам хватит. Ты моя единственная подруга, у меня больше никого нет. Мы вместе, понимаешь? Мы связаны… ты мне веришь? У нас одна судьба! Просто так получилось…

Настя кивает, не глядя на Нию.

– Ешь! – повторяет Ния. – Чего уж теперь… Судьба. От нее не сбежишь. Ешь! – Она снова наливает Насте ликер. – Давай!

Настя выпивает залпом, морщится, жует твердое наперченное мясо; всхлипывает, утирается рукой и жует.

– Ты хочешь уехать с ним… – вдруг говорит она невнятно. – Я слышала, как вы договаривались! Как ты могла!

– Это он договаривался! – кричит Ния, раздувая ноздри. – Он, а не я. Он решил, что теперь я с ним, планы строил, куда пристроить… бабло! Подонок!

– Но ты же с ним трахалась! – Настя отшвыривает вилку.

– Да… сама не знаю как, – говорит Ния устало. – Я ненавижу себя, поняла? Ну вот такая я… Ненавижу!

– Я же его любила! А ты все испортила! Лучше бы ты не возвращалась!

– Любовь? Это любовь, по-твоему? Он бьет тебе морду, говорит гадости, шляется с кем попало, а ты его любишь? Он трахает другую бабу на твоих глазах, а ты его любишь? – кричит Ния, с ненавистью глядя на Настю. – Ты… клуша! Ты же виснешь как гиря, от тебя любой сбежит! Скажи спасибо, что свалил! – Она переводит дыхание; добавляет после паузы: – Считай, повезло… если свалил.

– Да что ты понимаешь в любви? – взвилась Настя. – Ты никого никогда не любила! Тебе все легко! Один, другой… Ты холодная! И подлая! Никогда тебе не прощу! – Настя закрывает лицо руками и начинает громко рыдать.

Ния смотрит на подругу, на лице ее написана брезгливость. Она наливает себе коньяк, выпивает залпом…

– Деньги на продукты, – напоминает Настя, шмыгая носом, утираясь салфеткой.

– Да, конечно, – говорит Ния. – В ящике буфета, я приготовила. Возьми Декстера! Я простыла, сегодня сижу дома.

* * *

Настя с «продуктовой» сумкой уходит. Ния остается. Она стоит у окна и смотрит, как Настя усаживается в машину карсервиса. Пусть проветрится, думает она. Они обе устали… А этот вернется! Он еще не все получил, думает Ния. Сволочь!

Завтра встреча с Рыдаевым, ему снова нужны деньги. Ния идет в кабинет мужа. Ящик письменного стола наполовину выдвинут; Ния рывком выдергивает его, бессмысленно смотрит… деньги исчезли! Конверт, где были деньги, пуст… несколько тысяч евро… Она заглядывает в конверт, ей кажется, что она не заметила, не рассмотрела как следует, что деньги все еще там. Увы! Конверт пуст…

Ния бежит в спальню, открывает шкатулку с украшениями – здесь те, что она носит постоянно. Остальные в сейфе. Шкатулка пуста.

Ошеломленная, Ния усаживается на кровать, в руках – пустая шкатулка. Вот и ответ, почему он свалил! После ночи любви Геннадий ее обокрал! Все очень просто… он ее элементарно обокрал! Он трахал ее и знал, что ограбит… Как только представится удобный случай, он ее ограбит! Она была в ванной, а он сунул в карман ее цацки, а потом рассказывал, что они уедут, а потом они снова…

Ния отшвырнула прочь шкатулку, уткнулась лицом в подушку и зарыдала…

…Она вытерла слезы, высморкалась в полу халата. Сказала:

– Ну и черт с ним!

Она вдруг рассмеялась от внезапной мысли: похоже, этот подонок бросил их обеих.

* * *

– Ты думаешь, он не вернется? – спросил Федор.

Ния свернулась в клубок на диване в гостиной; на журнальном столике перед ней хрустальный стакан с виски и вазочка с соленым арахисом – так делал Володя. Смотрел новости, комментировал и наливался виски. Она вдруг представила себе, что Володя дома…

– Ты думаешь, он не вернется? – повторил Федор. – Ния!

– Извини, задумалась. Нет, он не вернется. Он прихватил деньги из письменного стола и мои украшения. Так что, сам понимаешь…

– Геннадий украл деньги? Хочешь заявить?

– Нет, если это цена за то, что он убрался, я готова платить. Это мелочи. Я до смерти рада… – она хмыкнула, – …что он убрался. Какое заявление, что ты! Я устала, Федя. Если бы ты только знал, как я устала! Спасибо тебе…

– За что?

– За все. Ты вернул меня в прошлое…

– Ния, я хочу тебя видеть.

– Хочешь, я приду к тебе? Завтра…

Она слышит звук открываемой двери, у нее мелькает мысль, что вернулся Геннадий… Но это не Геннадий, это Настя.

– Настя пришла, – говорит Ния. – До завтра?

– До завтра… – Ния слышит разочарованные нотки в его голосе.

Она поднимается навстречу Насте, принимает сумку с продуктами. Спрашивает:

– А где Декстер?

– Декстер? – Настя смотрит непонимающе. – Удрал… я оставила его у магазина…

– Идиотка! – кричит Ния. – Я же просила не оставлять его! Его украли!

– В магазин с собакой не пускают! – кричит Настя. – Я всегда оставляла!

Ния бежит с сумкой в кухню, с силой ставит ее на стол. Звякают бутылки…

– Твой хахаль обокрал меня! – кричит Ния. – Сволочь!

Настя уходит к себе, громко хлопнув дверью…

Ния раскладывает в тарелки копченое мясо, сыр, ветчину; закладывает в тостер хлеб. Достает бутылку «Амаретто» и рюмки. Идет за Настей.

– Эй, вставай, подруга! – она стучит в дверь. – Ужин на столе! Мужики приходят и уходят, а мы, женщины, остаемся!

Не получив ответа, Ния входит в комнату. Настя лежит на кровати, накрывшись с головой. Ния переживает мгновенное ощущение дежавю.

– Подъем! – кричит она, стягивая с Насти одеяло. – Вставай! Я голодная как волк. По-моему, мы сегодня не обедали.

– Не хочу, – говорит Настя безжизненным голосом.

– За компанию! – убеждает Ния. – Пошли, примем за свободу! Ну!

Настя неохотно поднимается. Лицо у нее опухло от слез. Ния с трудом удерживается от бодрящего замечания… что-нибудь вроде того, что мужики мужиками, а морду лица надо беречь… а то вон на кого похожа! Нам еще замуж выходить, хотела сказать Ния, но не решилась…

– Я хочу водки, – говорит Настя за столом.

– Не проблема! – Ния достает из серванта початую бутылку водки.

Настя льет водку в стакан с ликером. Ния молча наблюдает. Настя залпом пьет. Допив, утирается рукой, кашляет. Потом сидит, уставившись в стол. Ния подпихивает к ней тарелку с бутербродами. Настя жует, не глядя на Нию. Ния снова разливает, и снова Настя тянется за водкой. Выпивает. Жует. «Ненавижу!» – говорит невнятно из-за набитого рта. У нее неприятная и раздражающая привычка разговаривать с набитым ртом…

– Кстати, твой женишок прихватил мои вещички, – говорит Ния. – И бабло! Хрен с ними, можешь не возмещать, перебьюсь. Похоже, мы его больше не увидим. Любовь… – она фыркает.

Настя молча жует…

Ния вытаскивает отяжелевшую Настю из-за стола, придерживая за талию, ведет в ее комнату. Укладывает в кровать, укрывает одеялом. Стоит несколько минут, рассматривая Настю. Потом включает ночник и уходит. Комната озаряется тусклым желтым светом…

Ния одевается и выходит; она идет по дороге поселка и зовет:

– Декстер! Декстер!

Она надеется, что Декстер найдет дорогу домой. Она бродит по поселку и зовет…

* * *

…Настя, забившись в изголовье кровати, пристально смотрит в угол спальни. Горит ночник – янтарный полупрозрачный шар, комната наполнена неярким желтоватым светом. В углах сгустились тени. Она смотрит в дальний угол…

– Ты пришел… – бормочет Настя, обращаясь к тому, кто в углу. – Я знала, что ты вернешься… ты никогда меня не бросишь. Она говорит, ты ушел… я ей не верю. Она подлая… всегда была… я видела, как ты на нее смотрел… я хотела убить ее… я же видела, как ты на нее смотрел! И она… мало ей! Я стояла под дверью и все слышала… а ты не боишься, что она и тебя кинет? Она всех кидает… Федора, Володю… тебя тоже кинет, вот увидишь. Да что же ты молчишь! Если бы не она… у нас все хорошо… Ты же говорил, что любишь… мы уедем… далеко отсюда, от нее… я так тебя люблю… Если бы ты только знал, как я тебя люблю!

Настя всхлипывает, утирается рукой, сосредоточенно рассматривает ладонь; сползает с кровати, бредет в ванную комнату, откручивает кран, подставляет руки под холодную струю. Стоит, бессмысленно уставясь на бегущую воду и собственные руки; потом вытирает их о ночную рубашку – раз, другой…

Глава 30

Триумвират

– Ненавижу праздники! – с чувством произнес капитан Коля Астахов, обращаясь к друзьям, Федору Алексееву и Савелию Зотову. – Народ отрывается, а у меня одно в мозгах: пьяные драки, мокруха, угоны и когда меня дернут – ночью или под утро. Противоправная активность народа в праздники сильно возрастает. Кстати, за что пьем?

Троица собралась отдохнуть после праздников в домашней обстановке излюбленного бара «Тутси». Как обычно, приветливо светился экран большого телевизора с выключенным звуком; сияли драгоценные сосуды дизайнеровских форм с благородными напитками; приязненно поглядывал в их сторону из-за стойки хозяин заведения, он же бармен, Митрич, протирающий стаканы скупыми экономными движениями, напоминающий степенную толстую рыбу где-нибудь в Карибах, где разноцветные кораллы и всякая экзотика.

– За Новый год! По-моему, тебя не дергали, – заметил Савелий. – Мы спокойно встретили Новый год, смотрели концерт, потом ты спал на диване до одиннадцати утра. Потом мы завтракали, потом пошли на елку, и ты катался с горки…

– Савелий, раз в жизни я спокойно встретил Новый год, так что не надо тут со своими инсинуациями. Кроме того, Федору это неинтересно, я вообще удивляюсь, как это он нашел время для друзей. Ты еще расскажи, как я навернулся с этой проклятой горки! Там же сплошной лед, и никому дела нет!

– Детишкам нравится, – сказал Савелий. – Вообще-то горка для них.

– Ладно, Савелий, проехали. Федор, ты чего смурной? – переключился капитан. – Головка бо-бо?

– Нам тебя не хватало, Федя, – сказал Савелий. – Я думал, ты придешь. Нужно было привести твою девушку…

– Ага, а мне потом разнимай его девушку и Тюрину! – фыркнул капитан. – Мало мне своего горя.

– Ты думаешь? – удивился Савелий. – Почему?

– Потому что Тюрина рвется начистить ей… – Коля запнулся, взглянул на Федора. – В смысле выяснить отношения, так как считает, что девушка Федора, как ты выразился, виновата в смерти ее мужа. Теперь понятно, Савелий? Ты вообще как этот… инопланетянин. Кстати, она интересная женщина, с характером. Ей предложили продать бизнес, она отказалась, говорит, хочет помучиться. Поехали! – Коля опрокинул рюмку и откусил от фирменного бутерброда Митрича – с копченой колбасой и маринованным огурчиком.

– Я нашел ей дельного бухгалтера, – сказал Савелий. – Правда, он давно на пенсии, но страшно скучает. Он согласился…

– Так чего ты такой смурной? – повторил капитан, обращаясь к Федору. – Как праздники? На елке были? Деда Мороза видели?

– Мы были на Магистерском озере, – сказал Федор.

– На Магистерском озере? – Капитан переглянулся с Савелием. – Опять? Ты опять сбежал на Магистерское озеро? И ты, Савелий, ничего не знал?

– Не знал… Федя, вы действительно пошли на озеро? Оно же замерзло!

– Ты думаешь, они пошли туда купаться? – спросил капитан.

– А зачем?

Капитан заржал.

Федор не сумел удержаться от улыбки:

– Мы были там когда-то… потянуло, должно быть. День хороший, солнце, ветра не было. Озеро замерзло, Савелий, ты прав. Однажды мы встречали там Новый год…

– Старые дрожжи взыграли? И твоя дамочка пошла? Или ты нес ее на руках? Как это называется, Савелий, в твоих бабских книжках?

– Как называется… что? – не понял Савелий.

– Романтика! Это называется заезженным обслю…няв… э-э-э…ленным словом «романтика», Савелий. Об-слю-няв-ленным! Вместо того чтобы допивать, что осталось, и доедать вчерашний салат и шубу, они поперлись черт знает куда по сугробам. Вот ты, Савелий, смог бы так?

Савелий задумался.

– Да ладно, Савелий, не парься! Никто не смог бы. Ни ты, ни я. Так смог только наш философ. Я бы не удивился, если бы он с понтами искупался в проруби, а ты потом заставил бы меня нырять за ним. Философы, они на все способны, и никогда не знаешь, что выкинут. Кстати, ты в курсе, что суд двадцатого января? Тюрина бьет копытом, собирается устроить бучу. Ты бы сказал своей подруге, чтобы не светилась, а то может прилететь. Тюрина женщина серьезная. Кстати, предлагаю принять за романтику!

– Это любовь, Коля, – заметил Савелий; лицо у него было растроганным.

– Не говори под руку, Савелий! – Капитан опрокинул рюмку. – Любовь! Федор, это правда, что у вас любовь?

– Коля! – предостерегающе произнес Савелий.

– Может, хватит? – не выдержал Федор. – Других тем нет? Кстати, тебе известен персонаж по имени Геннадий Зубов?

– Не известен, – подумав, сказал капитан. – А что, стоит познакомиться?

– Это жених Насти, подруги Нии. Она сейчас живет в ее доме. Они оба живут. Похоже, он ее обокрал.

– Пусть напишет заявление.

– Заявление она писать не хочет, я думаю, из-за подруги. Может, поговоришь с участковым? У меня есть его адрес. Пусть вернет по-тихому.

– Я принципиально против кумовства и блата, – заявил капитан. – Давай заявление, тогда поговорим. Виноват – ответит. Ты поэтому смурной? Тебе ее денег жалко? И вообще, как это она тебя отпустила к друзьям?

– Ния дома, простыла…

– После похода на озеро? – расхохотался капитан. – И перекрыла доступ к телу? Вот оно что. Ты ведь сам говорил, не надо возвращаться! А сам поперся. Ох, Федор, учим тебя жизни, учим, и все без толку. Правда, Савелий?

– А? Что? – встрепенулся захмелевший Савелий. – Я… да!

– Предлагаю тост за здравый смысл! Савелий, может, допьешь?

Савелий взял недопитую рюмку, понюхал. Капитан поднял взгляд к потолку.

– Вы знаете, сколько драк было на Новый год? – спросил он, выдохнув и отставляя рюмку. – Двести четыре вызова по городу, не считая района и области! Три огнестрела, восемь ножевых, четыре трупа – один угорел от паленой водки, другой полез в прорубь купаться. Правда, у него два ножевых. Еще двое замерзли, заночевав под забором. Праздник удался, господа!

– Убийство? – поразился Савелий.

– А чего ты так удивляешься, Савелий? У меня каждый день убийства. Ладно, девушки, не будем о грустном. Федор, не боися, она выживет… я думаю. В смысле, твоя подруга. Наливай! Савелий, давай тост!

– За любовь! – сказал Савелий.

Капитан скривился и махнул рукой – ладно!

– Кстати, – вспомнил, – моя Ирка испекла торт! У меня с собой. Совсем забыл. Положила специально для Феди, говорит, неизвестно, как он там. Слышишь, Федор? Савелию тоже дадим. Не понимаю, что они в тебе находят? И еще о любви, Савелий, прочитал недавно: если любишь кого-то – отпусти на волю и, если не вернется, выследи и убей! – Капитан радостно захохотал…

Глава 31

Кофе вечером

Ния показалась Федору осунувшейся. Бледная, печальная, она уклонилась от его поцелуя. Сказала, я тебя заражу! Она сидела на диване, кутаясь в толстый вязаный жакет. Федор потрогал ее лоб.

– Уже нет, – сказала Ния. – Была тридцать семь и шесть. Но мы с Настей приняли, – она попыталась улыбнуться, – и как рукой сняло.

– Настя у тебя?

– В своей комнате. Она переживает, ревет, а я утешаю. Знаешь, может, это и к лучшему. Он ее бил, представляешь? Даже меня не стеснялся. У них каждую ночь были скандалы. У меня от сердца отлегло, когда Настя сказала, что жених свалил. Я его боялась.

– Нужно было сказать! Я же предлагал помощь.

– Он бы тебя убил, Федя. Это страшный человек! Не в драке, а из-за угла. Настя говорит, он сидел. Бог с ним, ушел, и ладно.

– Двадцатого суд, ты будешь?

Ния поежилась.

– Нет. Не вижу смысла. Володя меня ненавидит, там обязательно будет Тюрина… Он все равно со мной разводится, Рыдаев уже озвучил условия. Как только все закончится, я уеду. Получу бумаги и на выход… с вещами. – Она невесело усмехнулась; посмотрела ему в глаза. – Что нам делать, Федя? Я не могу здесь оставаться. Хочешь со мной? Ты сможешь устроиться в каком-нибудь вузе, у них работают из разных стран, достаточно английского. Подумай.

– Подумаю. А тебе обязательно уезжать? Тебя тут никто не знает, эта история забудется через пару месяцев. Зачем бежать? Тебе сейчас плохо, я понимаю, но пройдет время… Ты тоже подумай.

Ния слабо улыбнулась.

– Я тоже подумаю. Сейчас я хочу только одного: оказаться отсюда как можно дальше. Глупо получилось… лучше бы мы не возвращались. Я все время чего-то боюсь.

– С твоим Декстером бояться нечего, он тебя в случае чего защитит. Где он, кстати?

– Декстер удрал. Настя повела его на прогулку… он ее не очень любит, и он удрал… или украли. – Ния заплакала. – Я ходила, звала, спрашивала, никто не видел. Я думаю, его украли, он ко всем шел без разбору, радовался, глупыш. Тебя любил!

– Мы напишем объявление, – сказал Федор, обнимая Нию. – Мы его найдем.

…В комнате сгустились сумерки; они сидели в темноте, не зажигая света. Ния была молчалива; Федор тоже молчал. Он гнал от себя мысли о перемене, которую заметил в ней, ему казалось, что она не говорит ему… чего? Чего-то. Ему пришло в голову, что ее расстроила пропажа денег и украшений…

– Я все время думаю о Магистерском озере… – сказала вдруг Ния. – Знаешь, я была счастлива там.

– Я тоже. Как же мы уедем отсюда?

– Мне бы только пережить двадцатое января. Рыдаев говорит, Володе могут дать пять лет. Или даже меньше. Он попытается доказать, что Володя был в невменяемом состоянии, выльет на меня ведро помоев, Тюрина закатит истерику… Как я после этого могу здесь остаться? Зачем я тебе такая? Тебя все знают…

– Разве мы выбираем, кого любить? Так уж мне не повезло. – Федор поцеловал ее в макушку.

– Ты меня любишь? – спросила Ния. – Несмотря ни на что?

– Несмотря ни на что.

Наступила тишина. Оба молчали. Потом Ния сказала:

– Хочешь кофе? Я ужасная хозяйка! В доме гость, а я… Включай свет! Будем ужинать!

– Давай в кухне.

– Нет! Мы будем здесь. Хочешь, включи елку. И разожги камин. В доме гости. Я сейчас!

Федор присел перед камином, оторвал яркую обложку от какого-то дамского журнала, смял, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула ярко. Он вздрогнул, услышав треск паркета под тяжелыми шагами. Это была Настя. Федор поднялся. Настя была страшна! В затрапезном халате, опухшая, похоже, нетрезвая; босая. Она смотрела мимо него в огонь, и ему показалось, что она его не видит.

– Настя, привет, – сказал Федор. – Садись, грейся! У вас холодно. Сейчас Ния принесет кофе.

Настя, не ответив, уселась на стул. Сидела, ссутулясь, уставившись в огонь все тем же невидящим взглядом.

Ния с подносом словно споткнулась, завидев Настю. Федор принял у нее из рук поднос. Сказал:

– Кофе для Насти!

– Настя, я думала, ты спишь, – Ния положила руку на плечо Насти. Та сбросила руку Нии. – Кофе будешь? – Ния сделала вид, что ничего не произошло. – Сейчас принесу. Кушать хочешь?

– Как ты себя чувствуешь? – Федор внимательно рассматривал Настю.

– Хорошо. – Она впервые взглянула на Федора. – Здравствуй, Федор. Дождь идет?

– Перестал. Обещают мороз. Ты тоже простыла?

– Ага, попала под дождь…

– Это когда Декстер убежал? – попытался пошутить Федор. – Наверное, он испугался дождя.

– Декстер… – Настя задумалась. – Крикливая собака… Ненавижу! Мокрая… хвост поджал…

Озадаченный Федор переглянулся с Нией. Та поставила перед Настей чашку с кофе и сказала:

– Федя, идем, поможешь принести тарелки.

Они вышли. В кухне Ния прошептала:

– Не обращай внимания, она не в себе. И пьет. Любовь зла, Федя. Ей втемяшилось, что она его любит, замуж собиралась, а он удрал, не попрощавшись. И главное, никакой надежды на возвращение, так как прихватил деньги и золото. Вот она и потекла.

– Может, показать ее врачу? – спросил Федор.

– Она нормальная, Федя, просто переживает. Ничего, от несчастной любви еще никто не умер. Я за ней присмотрю. Замуж ей надо, да нет никого. Ты поговори с ней, она тебя очень уважает.

Они вернулись в гостиную. Настя сидела все так же неподвижно, смотрела в огонь. К кофе она не притронулась.

– Завтра обещают снег, – сказала Ния. – Этот дождь уже достал. Зима, тоже мне! Хорошо, что мы успели на озеро. Настя, помнишь, я тебе рассказывала, мы с Федей были на Магистерском. Солнце, тишина прямо звенит, небо голубое… И ни души, только два рыбака над лунками. И сизый пар, представляешь?

– Вода холодная, – сказала Настя, голос у нее был безжизненный. – Дождь холодный…

– Дождь уже перестал, а ночью пойдет снег. Сделать тебе бутерброд? Пей кофе.

Настя словно не слышала. К кофе она по-прежнему не притронулась.

Федор пил кофе, удивленный и озадаченный. Что-то происходило на его глазах, и он не понимал, что именно. Ния едва сдерживала раздражение, обращалась к Насте нарочито ровным голосом; та не реагировала; смотрела в огонь, словно не слышала. Федору показалось, что она не отдает себе отчета, где находится и что происходит. Бабушка Федора рассказывала про женщину из их деревни, которая тронулась умом, получив похоронку на мужа. Федор подумал, что Настя как та женщина – тронулась умом. Неужели… из-за любви?

Настя вдруг поднялась, застыла, покачиваясь, опираясь руками в стол.

– Идем! – Ния приобняла подругу, и они медленно пошли из гостиной. Крупная тяжелая Настя навалилась на мелкую Нию, и Федор привстал было, собираясь броситься на помощь, но не решился. Смотрел им вслед с недоумением, полный дурных предчувствий. Его пугала разительная перемена в Насте, он помнил ее веселой громогласной хохотушкой, сейчас же перед ним была развалина…

Ния вернулась минут через десять, сказала:

– В порядке. Она спит. Извини за спектакль… у нас теперь каждый вечер так. Я даже не могу выставить ее вон! – сказала с отчаянием. – Боюсь, она что-нибудь с собой сделает. Я устала, Федя. Может, чего-нибудь покрепче?

– Я за рулем, – сказал Федор.

– А я выпью…

Глава 32

Ночной звонок

Разбудил Федора телефонный звонок. Была глубокая ночь. Звонила Ния.

– Федя! – Ее отчаянный голос резанул по ушам. – Федя! Приезжай! Пожалуйста! Настя отравилась! – Она зарыдала. – Я боюсь!

– Я сейчас приеду! Ния, успокойся! Через двадцать минут.

Федор вскочил, стал лихорадочно одеваться. Схватил телефон, набрал Колю.

– Федор, ты? Совсем охренел? – рявкнул капитан. – Ты знаешь, сколько сейчас? Горит?

– Коля, звонила Ния, ее подруга отравилась. Я лечу туда, думаю, тебе стоит подъехать. Адрес…

– Живая? – спросил капитан.

– Не знаю. Нет, кажется. Жду!

…Во всех окнах горел свет. Ния стояла на крыльце, в шубке, накинутой поверх халата. Она бросилась навстречу Федору и зарыдала. Он обнял ее и почувствовал, что она дрожит.

– Пойдем, простудишься! – Он подтолкнул ее к двери.

– Я боюсь!

– Не бойся. Что случилось?

Он снял с нее шубку; разделся сам. Привел ее в гостиную, усадил на диван. Горели все светильники: парадная люстра, все три торшера; ритмично вспыхивала разноцветная елка, добавляя происходящему неприятную сюрреалистскую ноту.

– Она там! – Ния махнула рукой в сторону комнаты Насти. – Неживая!

– Я сделаю чай, ты совсем замерзла.

– Ты не пойдешь посмотреть?

– Сейчас приедет мой друг, капитан Астахов…

– Ты вызвал полицию? – Ния смотрела на него с ужасом. – Зачем?

– Полицию по-любому пришлось бы вызывать. Капитан знает, что делать, не бойся. Как ты узнала?

– Не могла уснуть, зашла к ней проверить, как она. Мне показалось, она спит. Стою, смотрю на нее… чувствую, что-то не так, не могу сообразить… стою, смотрю… она укрылась с головой… Потом поняла, что не слышу дыхания… что она не дышит! – Ния всхлипнула. – Я тронула ее за плечо, а она неподвижная… Я закричала и выскочила из комнаты!

– Может, она спит?

– Она неживая!

– Что с ней случилось?

– Я думаю, она отравилась снотворным.

– Где она взяла снотворное?

– Володя привез из Австрии, иногда принимал…

– Где оно хранилось?

– В ванной комнате на первом этаже, в шкафчике. Она еще раньше спрашивала, что это… и я сказала, это Володино. Но я ничего ей не давала! Клянусь! Я и думать забыла! Господи, Федя, как страшно… Я думала, это блажь, думала, она придет в себя… В наше время не убивают себя из-за любви. Лучше бы я сдала ее в психушку! Но мне и в голову не приходило, что она…

– Успокойся. Тебе не в чем себя винить. В мире много людей с нестабильной психикой… ты сама говорила, она инфантильна, глуповата. Такие люди как дети, они не понимают последствий своих поступков.

Федор говорил медленно, повторяя одно и то же по несколько раз, прижимая ее к себе, успокаивая интонацией. Он прикидывал, не налить ли ей коньяка, но потом решил, что капитан захочет с ней поговорить. Потом…

Заслышав шум двигателя, Федор вышел встретить капитана.

– Ну? – спросил тот. – Что случилось?

– Похоже, Настя… ее зовут Настя… отравилась снотворным. Я не заходил к ней…

– С какого перепугу?

– Ее бросил жених.

По двору мазнул свет фар, во двор, мигая огнями, въезжал полицейский джип.

– Пошли! – Коля пошел вперед. – Где?

Он приостановился, заметив Нию, поздоровался. Та, испуганная, бледная, неуверенно кивнула в ответ.

Они вошли в комнату Насти. Горел ночник – янтарный полупрозрачный шар, комната тонула в желтом полумраке. Капитан щелкнул кнопкой, вспыхнул плафон под потолком. Они подошли к кровати. Настя лежала вполоборота, накрытая одеялом до подбородка. Капитан взял ее руку; подержал и отпустил. Выразительно посмотрел на Федора…

Ни к чему не прикасаясь, они осматривали комнату. На ковре у кровати валялись красные шлепанцы, расшитые цветами. Федор вспомнил, что Настя вчера была босиком… На туалетном столике в беспорядке лежали украшения, недорогая бижутерия, как определил Федор. Красные с черным бусы, несколько массивных пластмассовых браслетов, оранжевых и зеленых, цепочки, разноцветные блестящие стекляшки – серьги; тут же лежала раскрытая косметичка с золотыми тюбиками и карандашами. Федор стоял и смотрел, словно завороженный. Разноцветные стекляшки, пластмасса, фальшивый жемчуг…

Капитан осторожно вытряхнул содержимое косметички на стол. Достал из кармана шариковую ручку, разделил скарб, рассмотрел. Открыл шкаф. Некоторое время они рассматривали одежду, в глаза бросилось красное платье – Федор вспомнил, что видел его на Насте в тот далекий уже новогодний вечер. Капитан осмотрел верхнюю полку; обнаружил внизу скомканную одежду, судя по всему, мужскую; взглянул выразительно на Федора. Похоже, Настя убрала одежду друга с глаз долой…

Опустившись на колени, капитан заглянул под кровать. Увидел там листок бумаги и вытащил, подцепив все той же шариковой ручкой. Взял двумя пальцами за уголок, положил на столик. Они прочитали, выведенные вкривь и вкось, словно писал ребенок, две строчки: «Настя + Гена = любовь», и ниже: «Не-на-ви-жу!!!»

Они переглянулись; Федор пожал плечами. Они понимали друг друга без слов. Можно ли считать это предсмертной запиской, спросил капитан взглядом. Не знаю, ответил Федор. Наверное, можно.

…Как установил предварительный осмотр, Настя была мертва около трех часов. Следовательно, смерть наступила около часу ночи. На прикроватной тумбочке лежал пустой флакончик из-под снотворного с названием на немецком…

– Я был здесь вчера, – сказал Федор.

– Ты оставался на ночь?

– Нет. Я ушел около одиннадцати.

– Ты видел ее?

– Видел. Она была подавлена, молчала, посидела с нами немного и ушла к себе. Ния говорит, ее бросил жених.

– Бросил жених? Тот самый, что украл деньги и цацки?

– Тот самый.

– Разбитое сердце, получается. Любит не любит, плюнет-поцелует… И ненавидит. Прямо как в книжках Савелия. Пошли, поговорим с твоей подругой.

– Коля… – предупреждающе произнес Федор.

– Да знаю! – отмахнулся капитан. – Буду нежен и внимателен. Считай, что предупредил.

Они вошли в гостиную; Ния взглянула затравленно. Лицо у нее было заплаканным. Капитан представился и сказал:

– Мы побеседуем немного, Агния… как вас по батюшке?

– Павловна, – сказала Ния.

– Агния Павловна… не против?

Ния кивнула и посмотрела на Федора. Тот улыбнулся и кивнул – все, мол, в порядке, не бойся.

– Как зовут вашу подругу?

– Настя Литвин.

– Она жила с вами?

– Когда я осталась одна, я попросила ее переехать…

– Вы давно знакомы?

– Со школы. Мы учились вместе… потом тоже.

– У нее есть семья? Родители?

– Была одна мама, умерла… уже.

– Она работала? Училась?

– Она работала секретарем в нотариальной конторе.

– Домашний адрес знаете?

– Толстого, восемнадцать, квартира… кажется, три. Я там давно не была.

– Как по-вашему, что послужило причиной самоубийства вашей подруги? У нее были проблемы со здоровьем? Депрессии?

– Ее бросил жених.

– Что значит – бросил? Она вам сказала, что бросил?

– Да я сама видела… он поднимал на нее руку, грубил. А несколько дней назад просто исчез.

– Он что, проживал в вашем доме? – удивился капитан.

– Да.

– Почему?

– Настя привела его в гости и… – Ния запнулась.

– Понятно, – сказал капитан, хотя не очень понял. – Как его зовут знаете?

– Геннадий Зуб… только это кличка. Фамилии не знаю.

Капитан остро взглянул на Федора; тот кивнул.

– Где он работал, знаете?

– По-моему, нигде. Я не знаю.

– Как давно они встречались?

– Они встречались когда-то, потом ему пришлось уехать…

– Были проблемы? – насторожился капитан.

– Кажется, карточный долг. Его не было два года, недавно вернулся.

– Недавно?

– Недели три назад, мы случайно наткнулись на него в кафе.

– И сразу пригласили к себе?

– Нет! Его через несколько дней привела Настя, сказала – жених.

– И вы согласились, чтобы незнакомый мужчина, без определенных занятий, да еще и картежник, поселился у вас в доме?

– Настя меня не спрашивала! – Ния повысила голос. – Просто оставила его на ночь… Понимаете, она мне как сестра… я не могла их выгнать!

– Вы просили его уйти?

Ния багровеет.

– Просила! Я и ей сказала, пусть он убирается! Они все время ссорились, он напивался… Но она сказала, что он не уйдет.

– Почему?

– Я не знаю! Он не хотел уходить.

– Он требовал у вас деньги? Угрожал?

– Нет! Я давала Насте на хозяйство, немного… – Ния готова была снова заплакать. Ее ответы выглядели неубедительно, она это чувствовала. Оправдывающийся человек всегда выглядит неубедительно. Да и ситуация была странновата для постороннего глаза.

– Он обокрал вас и исчез, так?

Ния снова взглянула на Федора. Тот кивнул.

– Кажется…

– Что значит – кажется? Вы не уверены?

– Я не сразу заметила… три дня назад хотела взять деньги в письменном столе мужа, а там пусто. Тогда я проверила мои украшения… в шкатулке тоже пусто.

– Сколько он взял?

– Несколько тысяч евро… точно не знаю. Пять или шесть колец и браслет.

– Почему вы отказались написать заявление в полицию?

– Мне было жалко Настю… Она очень переживала.

– Понятно. Лекарство ваше?

– Мужа. Я не принимаю снотворное.

– Где оно хранилось?

– Я покажу, – сказал Федор, поднимаясь. – Пошли.

Они вошли в ванную комнату.

– Здесь! – Федор указал на зеркальный шкафчик.

Капитан потянул дверцу; некоторое время рассматривал флакончики и баночки.

– Богато! Значит, она взяла его отсюда? Ты ее хорошо знал?

– Знал. Она училась с нами.

– Что она была за человек?

– Глуповатая, жизнерадостная троечница.

– Значит, говоришь, любовь? – спросил капитан иронически. – Убей меня не поверю!

– Бывает. Из-за несчастной любви и травятся, и бросаются с моста.

– Пятнадцатилетние сопливки или психопатки, может, и бросаются, а тут здоровенная зрелая баба, битая жизнью. Тем более он ее уже бросал два года назад, и ничего – выжила. С какого перепугу сейчас?

– Куда ты клонишь? – резко спросил Федор.

Капитан, не отвечая, смотрел на Федора.

– Только не надо меня дурить! – сказал он наконец. – Ты ведь думаешь о том же. Ты был в моей шкуре, Федя. Бывших ментов не бывает, сам знаешь. Если хочешь знать мое мнение, это не самоубийство. Причины для самоубийства не было. Несчастная любовь не повод, не вижу повода.

– Что ты несешь! Кому нужно было ее убивать?

– Не знаю кому. Вроде других персонажей на горизонте не наблюдается.

– Ты… Зачем? Какой у нее мотив?

Капитан пожал плечами.

– Пока неясно. Вот возьмем пальчики, просмотрим личные вещички, дневники, телефон… что-нибудь да наберется. Сходим по месту жительства… Я говорил тебе, держаться от нее подальше? Говорил. Ты меня послушал? Нет. Сам говорил, не надо возвращаться. Вся эта история с подругой и ее женихом-картежником и вором… смердит! Твоя подруга богатая женщина, для нее деньги тьфу, она даже не помнит, сколько их там было. Эти двое – шелупонь, маргиналы, как ты говоришь. Что у них общего? До такой степени, что она позволила им поселиться у себя. Какого хрена? Не знаешь, случайно? Добавь сюда мутную историю с любовником и мужа-убийцу! А ты сам… вот скажи лучше, зачем тебе данные по Тюрину? Что ты вынюхал, не поделишься с товарищем?

Федор резко повернулся и пошел к двери. Капитан догнал его, хлопнул по плечу и сказал:

– Ничего личного, философ…

* * *

– Федя, я боюсь! Он так на меня смотрел! Он считает, это я виновата! Он страшный человек!

– Он нормальный человек, Ния. Ему по службе положено всех подозревать. Успокойся, все образуется.

– Ничего уже не образуется, Федя. Володя сидит из-за меня, Слава погиб… теперь Настя! За что мне это? Ты тоже считаешь, что я виновата? В чем? Ты думаешь, я ее… Господи! Даже Декстер удрал!

– Я так не считаю. Не говори глупости. Декстера мы найдем.

– Ты останешься? Мне страшно одной…

– Останусь. Хочешь, поехали ко мне.

– У меня нет сил, Федя. Он приказал к одиннадцати явиться к нему на допрос!

Федор взглянул на часы. Они показывали семь утра.

– Он пригласил тебя на беседу, Ния. На допрос вызывают иначе.

– Зачем? Я рассказала все, что знаю.

– Это формальность. Я поеду с тобой. А сейчас иди к себе, приляг. Тебе нужно отдохнуть.

– А ты?

– Я посижу здесь…

– Спасибо, Федя. – Ния поцеловала его в щеку и поднялась.

Она ушла, а Федор остался сидеть на диване. Елка все еще мигала; он рассеянно смотрел на мигающую елку и не видел ее. Потом встал и пошел в комнату Насти…

Там по-прежнему горел ночник. В янтарном его свете комната напоминала сказочную пещеру… если бы не смятое постельное белье, разбросанные на ковре шлепанцы; гора бижутерии и косметики на туалетном столике. Он вздрогнул – ему вдруг почудилось движение и показалось, что он не один в комнате. Спустя секунду он понял с облегчением, что это было его собственное отражение в высоком старинном зеркале…

Глава 33

Лавина

Утром позвонил Савелий Зотов, закричал:

– Федя, что случилось? Умерла подруга твоей Агнии? Я говорил с Колей, хотел пригласить вас к Митричу… у него день рождения, нужно поздравить, а он говорит, умерла подруга, и сразу отключился. Что случилось?

– Умерла подруга Нии… Коля же рассказал.

– Что значит – умерла? Попала под машину? Он не рассказал, он просто упомянул.

– Нет, Савелий. Она покончила с собой.

– Самоубийство! – ахнул Савелий. – Что значит… Почему? Она болела?

– Ее бросил жених.

– Бросил жених? – снова ахнул Савелий. – Почему?

– Я не знаю. Извини, Савелий, я не могу говорить.

– А как же Митрич?

– Митрич… – Федор задумался. – Давай завтра! Купи ему подарок от всех нас. Постараюсь вырваться на часок…

– Ты у Агнии?

– Да.

– Хорошо, Федя, – сказал печально Савелий. – А что купить?

– Не знаю. Придумай что-нибудь… Может, книгу о вкусной и здоровой пище?

– Мы уже дарили ему книгу о вкусной и здоровой пище, Федя, два года назад.

– Тогда кожаную папку или портфель. Сможешь? Или галстук.

– Смогу, наверное. Я спрошу у Зоси.

– Прекрасная мысль! – обрадовался Федор. – До встречи, Савелий!

* * *

Улица Боевая, дом не то три, не то пять, двухэтажка-малосемейка. Заводской район: раздолбанный асфальт, обшарпанные дома, дымы столбом. Бабушка, укутанная в зипун, «гуляла» на лавочке у подъезда. Федор подумал, что время здесь остановилось лет полста назад, и поздравил себя с везением: такие бабушки – бесценные свидетели! Он сказал: «Добрый день», присел рядом. Бабушка ответила: «И тебе добрый день, мил человек!»; окинула его любопытным взглядом, задержалась на черной широкополой шляпе.

– Я ищу знакомого, – начал Федор. – Помню, вроде здесь, но не уверен, дом три или пять…

– А как зовут?

– Геннадий Зубов.

– Генка? – обрадовалась бабушка. – Здесь! В четвертой квартире. Только его сейчас нету.

– А где же он?

– Его уже, почитай, три недели нету, съехал, видать, к зазнобе. У него их знаешь сколько! Правда, после Нового года заезжал на минутку, увидел меня, говорит: «Женюсь, баба Люся! Хватит, нагулялся!» А сам радостный такой, смеется, орлом смотрит. И еще поздравил с праздником. Говорит, счастья вам и здоровья в новом году, и не кашлять. Вроде пошутил.

– А на ком женится, не сказал?

– Да я и не спрашивала, мне все они одинаковые. Говорю, совет вам да любовь. Пригласил бы на свадьбу. А он, конечно, баба Люся, какая свадьба без вас, обязательно! Ты ж, говорю, теперь смотри, Гена, блюди себя, отвадь дружков своих, гопоту подзаборную, работу хорошую найди. Ты теперь будешь человек семейный, серьезный. Остепеняться тебе надо, говорю. А он, да разве ж я не понимаю! Начинаю новую жизнь, баба Люся, говорит. Ну давай, отвечаю, удачи тебе, с богом! И с пьянками кончай.

– И больше вы его не видели?

– Больше не видала, врать не буду. Да у него света в окошках не было. Мы с Гавриловной, как дождь перестал, ходили гулять, так она и говорит, мол, Генки нету, видать, ночует опять по бабам или опять сбежал. А я ей, нет, говорю, он, наоборот, женится. Она так и села! – Бабушка всплеснула руками и засмеялась дробно. Отсмеявшись, стала серьезной и спросила: – А ты ж кто ему такой будешь? Друзей у него вроде таких не водилось.

– Мне рекомендовал его знакомый, сказал… – Федор запнулся на миг, вспомнив «интерес» Геннадия к чужим автомобилям и сказал: —…машину поможет продать по-быстрому. Дал адрес вот…

– Генка поможет, как же! – фыркнула бабушка. – А только я тебе вот что скажу, мил человек, – не связывайся ты с ним, а то горя не оберешься. Он же на учете в полиции, участковый все время ходит, спрашивает. Так-то он человек хороший, и про здоровье поинтересуется, и слово доброе скажет, а только денежки твои могут тю-тю! Слабый Генка на деньги, веры ему нет. Он и у меня просил хоть сколько, до завтра, да какие у меня деньги! Кот наплакал. А то еще года два назад повадились какие-то бандюки ходить, днем ходят, ночью караулят, я и спрашиваю, вам чего тут, ребята, а они, задолжал, говорят, ваш сосед, а отдавать не хочет. Так он, поверишь, почитай, два года сюда нос не казал! Боялся, как заяц бегал.

– Спасибо вам, Людмила…

– Васильевна… я уж и забыла! Баба Люся да баба Люся. Я за детьми смотрю, у нас тут мамки на работе, а я приглядываю, вот и привыкли все.

– Спасибо вам, Людмила Васильевна, – искренне сказал Федор. – Все понял, учту. Пойду на всякий случай проверю, а вдруг дома. Присмотрюсь, что за человек.

– Ну, тебе виднее, хозяин барин, – сказала бабушка. – А только помни, что я сказала.

Федор вошел в грязный подъезд, где воняло кошками и мочой. Тут стояла гробовая тишина – дом казался необитаем. Четвертая квартира оказалась на втором этаже. Федор нажал на кнопку звонка. В глубине квартиры задребезжало глухо и смолкло. Федор снова позвонил. В силу недоверия и ожидания чуда, он толкнул дверь, и та подалась. Федор отступил – в нос ему шибанул отвратительный запах тлена. Поколебавшись, не войти ли и осмотреться, он вытащил мобильный телефон.

Капитан ответил сразу, будто ожидал звонка.

– Если ты насчет Митрича, то я уже переговорил с Савелием. Извини, я на бегу. Хочешь поговорить – давай сбежимся вечером, лады?

– Коля, я в доме Геннадия Зубова, дверь не заперта, и смердит. Может, подъедешь?

Капитан чертыхнулся и потребовал:

– Адрес! Сейчас буду. Не вздумай… ничего не вздумай, понял?

– Жду.

Капитан примчался через пятнадцать минут. Взлетел на второй этаж, уставился на Федора.

– Эта?

– Эта, четвертая.

Они вошли. Запах в квартире стоял тошнотворный, Федор зажал нос носовым платком. Они осторожно прошли через захламленную прихожую в единственную комнату. Тусклый сумеречный свет пробивался через полузадернутые занавески. Хозяин лежал на полу у дивана; черные пятна на рубашке, черные пятна на полу… заострившееся серое лицо, оскаленный не то в гримасе, не то в улыбке рот, невидящие глаза смотрят в потолок; на мизинце правой руки знакомая татуировка: кольцо с двумя черными треугольниками от центра к краям. Нож с черными пятнами на лезвии на полу рядом; на журнальном столике тарелка с засохшей едой, вилка, кусок хлеба; недопитый нечистый стакан, перевернутая водочная бутылка…

Геннадий был мертв.

Они переглянулись, и капитан сказал:

– А ты говорил, бросил невесту! Сюда! – закричал он, заслышав голоса и шаги в прихожей…

Баба Люся, приглашенная в качестве понятой, охнула и схватилась за сердце.

– Генка! Ос-с-споди, твоя воля! Мертвый? Зарезанный! Ограбили!

Осмотревшись, сказала, что добро на месте, ничего не взято. И телевизор на месте, и «одежа», и «музыка» – как врубит, бывало, спасу нету! Заметила чемодан с вещами, спросила:

– Сам паковался или грабители не успели вынести?

Не получив ответа, сказала:

– Кто ж его так, сердешного?

– Когда вы видели его в последний раз? – спросил капитан.

– Так вот я ж ему все доложила как есть! – Баба Люся кивнула на Федора. – После Нового года забежал, говорит, на минутку. Подожди, когда ж это? Числа четвертого или пятого января должно. Ну да, как раз накануне Рождества. Женюсь, говорит, а сам рад-радешенек! Глазки блестят, видать, принял с радости. – Баба Люся всхлипнула. – Вот так, живет человек, не тужит, а смерть за углом подстерегает!

– Женится, сказал? – переспросил капитан. – На ком, не знаете?

– Я не спрашивала, мне без надобности. У него этих невест незнамо сколько перебывало. Все на одно лицо, и не упомнишь. Парень видный был, дурной только и шебутной… – Она перекрестилась и заплакала.

– Похоже, собирался отбыть, – сказал капитан, рассматривая содержимое чемодана. – А где деньжата и золотишко?

Деньжата и золотишко нашлись на тумбочке в прихожей, в полиэтиленовом пакете. Видимо, жертва не успела упаковать добычу в чемодан.

– У него были долги, – сказал Федор. – Баба Люся… Людмила Васильевна говорит, два года назад под домом дежурили мазурики, ему пришлось сбежать.

– Это не мазурики, Федя, – сказал капитан. – Мазурики перевернули бы все вверх дном, они бы не оставили тут деньги и золото. Это не мазурики, и ты сам прекрасно это понимаешь. Тут напрашивается другой вопрос, о какой невесте он говорил? Их что, две было? Одну бросил, а на другой собирался жениться?

– По-моему, он собирался убраться из города, – сказал Федя. – Но не успел. А невеста… может, пошутил.

– Он принес домой награбленное, достал чемодан, собрал вещички, и тут в дверь вдруг позвонили. Пришел убийца. Так?

Федор пожал плечами…

Глава 34

Ностальгия. Праздник

Заключение экспертизы гласило, что гражданин Геннадий Иванович Зубов, такого-то года рождения, был убит двумя ударами ножа в область солнечного сплетения, что вызвало обильную кровопотерю и почти мгновенную смерть. Смерть предположительно наступила около пяти-шести дней назад, т. е. четвертого или пятого января с.г.

Жертве было тридцать семь лет от роду.


…Они собрались в «Тутси». Торжественный Савелий Зотов с большой, красиво упакованной коробкой, перевязанной красной ленточкой, – подарком для Митрича – и молчаливый Федор Алексеев пришли первыми. Капитан Астахов запаздывал, как всегда, впрочем. У него, как известно читателю, ненормированный рабочий день. Преступник совершает преступления без перерыва на обед и сон, а потому капитана могут дернуть в любой момент дня и ночи. Он вскакивает, летит на место преступления, осматривается и допрашивает свидетелей. Все вместе называется собачья работа, недаром капитан в минуты душевных волнений грозится уйти к брату в бизнес. Никуда он не уйдет, конечно, все это одни понты, потому что Коля свою работу любит и ни за что не променяет ни на какую другую.

– Что ты купил Митричу? – спросил Федор.

– Электрическую кофеварку на три литра, – сказал Савелий. – Хочешь посмотреть?

– Не нужно, Савелий, посмотрю, когда Митрич распакует. Прекрасный подарок. А не много три литра?

– Ну… меньших не было. По-моему, немного. Он может пить кофе с семьей. Или с нами, если здесь. Коля не звонил?

– Звонил, сейчас будет.

– Может, купить ему цветы? – озабоченно спросил Савелий. – Я сбегаю, тут рядом цветочный магазин.

– Ты о Митриче? Не нужно, Савелий, мужчине цветов не дарят. Или дарят… в исключительных случаях.

– В каких?

Федор вздохнул.

– Когда провожают в последний путь.

– Что с тобой, Федя? – испугался Савелий. – Что-то случилось?

Федор рассмеялся невольно.

– Много чего случилось, Савелий.

– А… ну да! А как твоя подруга? Коля говорил, скоро суд?

– Скоро, двадцатого. Моя подруга приходит в себя. – Это было не совсем так, вернее, вовсе не так, но Федору не хотелось пугать Савелия. Трепетный Савелий как кот Леопольд… за все хорошее против всего плохого. Недаром Коля никак не может запомнить, как зовут Зотова-младшего, называя его Леопольдом, и это, как сейчас полюбили говорить все кому не лень, классическая оговорка по Фрейду.

…Узнав о смерти Геннадия, Ния побледнела и уставилась на Федора расширенными от ужаса глазами.

– Но как же это… – пролепетала она. – Его убили? Значит, он не ушел… он не бросил Настю… он не вернулся потому, что его убили… Какой ужас! Их нашли?

– Пока нет. У него были связи с преступным миром… он задолжал им, а там ребята серьезные.

– Поэтому он взял деньги! Он их боялся… Боже мой, как страшно!

Ния закрыла лицо руками и расплакалась.

Федор молчал. Ему не хотелось посвящать ее в детали убийства. Ей и так досталось, и это еще не все, капитан вывернет ее наизнанку. Кроме того, суд не за горами…

– Мне страшно, Федя! Скорей бы! Я считаю минуты, когда я смогу уехать! Рыдаев звонит, обсуждает развод, мрачный… я вздрагиваю от одного его голоса в трубке! Володя оставляет мне достаточно, я не буду нуждаться, квартира в Вене тоже моя… Он благородный человек, а я… – Она покачала головой. – Я не понимаю себя, я наделала столько глупостей! Неужели нужно все потерять, чтобы оценить? Я поступила подло с тобой, с Володей… Это расплата, Федя. Я читала в какой-то французской книжке, герой сказал: бери, что хочешь, но плати… Пришла моя очередь платить. Это закон космоса, как говорила Настя… И Настя из-за меня! Я должна была заметить, что она на грани, а я думала только об одном; уходи, я не хочу тебя видеть! Я радовалась, когда ее жених убрался! Мне бы руки под нее подложить… Но я так устала от обоих! А теперь их нет… Федя, я проклятая? Я как тот царь, который все превращал в золото… только я все превращаю в труху… Бедная Настя! Какая страшная смерть! И ничего уже не вернуть… Самое страшное, что ничего уже не вернуть. И Геннадий…

Федор молчал, давая ей выговориться и выкричать горе. Ей пришлось нелегко, и до конца еще далеко. Ему хотелось спросить ее о многом… вопросы были, мент рассматривал плачущую женщину, прищурясь, выстраивая вопросы… вопросики, а философ понимал, что не время… да и стоит ли… вообще.

Раздвоение сознания… Капитан называет это разрывом шаблона. Ты, Федор, определись, в досаде сказал однажды капитан, ты по какую сторону баррикад. А то сидишь своей… одним словом, на двух стульях. Капитану легко, он идет налегке, а он, Федор, тащит как каторжник, вериги – груз прошлого… Ния плакала, и он видел в ней ту глупую девчонку, по которой сходил с ума и чье предательство пережил как трагедию… Виток завершился, все возвратилось на круги своя…

Он попытался определить, что чувствует… Смотрел на плачущую Нию… Любовь или тень, отголосок старой любви? Любовь или ностальгию по юности? Старая любовь… старая сморщенная беззубая старая любовь. Или сладкоголосая птица юности, как сказал один автор.

Сладкоголосая птица юности…

А ведь было еще некое тайное знание, то, что он гнал от себя…

Он вдруг вспомнил свой подарок ей на день рождения, томик Бернса. Он написал на заглавной странице своим каллиграфическим «занудным» почерком: «Ние с любовью. Федор». И еще стихи, свое любимое:

В полях под солнцем и дождем,

Мой милый друг, мой добрый друг,

Тебя укрыл бы я плащом

От снежных вьюг, от снежных вьюг.

А если мука суждена

Тебе судьбой, тебе судьбой,

Готов я скорбь твою до дна

Делить с тобой, делить с тобой…

Что он испытывал сейчас? Был ли готов делить с ней уготованное судьбой, как тот сентиментальный и восторженный Федор? Он не знал… Жалость, сочувствие, желание оградить и успокоить… да! Но ведь это не все! Он вспомнил, как сбежал на Магистерское озеро, в скит, в пустынь… как его тянуло к Ние, как ворочался, выжигая внутренности, раскаленный шар…

…А что есть любовь? Надо будет спросить у ребятишек… Федор усмехнулся, уж они-то знают наверняка. Они всегда все знают. Интересно, где эта книга теперь? Осталась у ее родителей, скорее всего, вряд ли она взяла ее с собой в новую ослепительную жизнь, где не было места ни ему, ни его книжкам… Сгинула книжка, а он забыл стихи и никогда больше не вспоминал. И только сейчас вдруг… вернулось.

– Ты со мной? – спросила Ния, поднимая к нему заплаканное лицо. – У меня никого нет…

– Я с тобой.

– Мы уедем?

– Не знаю, Ния. Не знаю…


…Запыхавшийся капитан Астахов примчался с опозданием почти на час. Упал на стул, спросил:

– Уже вручили?

– Ждали тебя, – сказал Савелий.

– Ага. А дарим что?

– Кофеварку на три литра!

– Кофеварку? – капитан поморщился. – У него что, нет кофеварки? У него полно всяких кастрюль! На хрен ему кофеварка? – Он фыркнул: – На три литра! Лучше бутылек на три литра.

– Бутыльков у него тоже много, – заметил Савелий.

– Много? – Капитан захохотал. – Запомни, Савелий, этого добра никогда не бывает много! Правда, Федя? Ну что, пошли поздравлять?

– Может, купить цветы? – спросил Савелий. – Тут рядом…

– Пока рано, – сказал капитан. – Успеется с цветами, Савелий. Коробка – будь здоров, бантик… супер! Говоришь, на три литра? Не больше?

– На три! Я проверил.

Взволнованный Митрич прослезился, принимая коробку.

– Ну что вы, ребята, не надо было… честное слово, зачем!

Он прижимал коробку к груди, смотрел на них… Он так смотрел на них, что капитан не удержался:

– Ты бы поинтересовался, Митрич, может, оно тебе не в кайф… мало ли.

– Спасибо, ребята! Конечно, в кайф! – Он принялся сдирать оберточную бумагу; раскрыл коробку, вытащил роскошный, сверкающий хромом агрегат, замер в восторге.

– Мы хотели еще цветы… – не удержался Савелий.

– На три литра, – сказал капитан. – Ну как тебе?

– Изумительный подарок! – сказал Митрич, утирая слезы полотенцем. – Я всю жизнь мечтал о таком… такой кофеварке! Спасибо вам, ребята!

– Пошли, примем за твое здоровье! – сказал капитан.

– Я сейчас! – встрепенулся Митрич, хватая с полки пузатую бутылку «Хеннесси».

– Э, нет, Митрич, так не пойдет! Сегодня простава с нас, – сказал капитан. – Пошли накатим! И обмоем заодно.

Они привели разомлевшего Митрича с кофеваркой к своему столику. Капитан достал из брезентовой сумки бутылку «Абсолюта».

– Прошу! Будь здоров, Митрич! Савелий, Федор!

– От всей души! – воскликнул Савелий. – Спасибо, что ты есть, Митрич!

– За твой тихий остров в бурном житейском море! – сказал Федор.

Они чокнулись и накатили. Причем капитан чокнулся также и с кофеваркой…

…– Что нового? – спросил Федор, когда сияющий Митрич с кофеваркой вернулся в свой разноцветный аквариум и они остались одни.

– Пока не очень, – сказал капитан. – Поспрошали среди нужных человечков, никто на Зубова не наезжал, долг он частично выплатил и получил отсрочку. Все чин чинарем.

– Зубов? – наморщил лоб Савелий. – Кто такой Зубов?

– Жених Насти Литвин. Бывший, – объяснил капитан. – Геннадий Зубов.

– Который ее бросил?

– Он самый.

– А в чем он обвиняется? – спросил Савелий. – Что он сделал?

Капитан и Федор переглянулись.

– Его убили, Савелий. Пятого января, – сказал капитан.

– Убили! – ахнул Савелий. – Что значит… кто убил?

– Ищем.

– Значит, он ее не бросил? Он не вернулся, потому что его убили?

– Ага. Как в твоих книжках, Савелий. Она его ждет, думает, он свалил навсегда, а его на самом деле убили. А она ждет и ждет. И свет маяка вдали.

– А кто тогда обокрал Агнию? – спросил Савелий.

– Не понял сути вопроса, – признался капитан после паузы.

– Савелий имеет в виду, что Зубов, возможно, собирался вернуться к невесте, он не бросил ее, – пояснил Федор. – А раз так, то ему не было резона красть деньги и драгоценности. Так, Савелий?

Савелий неуверенно кивнул.

– Одно другому не мешает. Он вполне мог обокрасть, и его вполне могли… то есть, убили. Бросил он невесту или не бросил, собирался вернуться или слинял с концами, никто не знает… может, один только философ и ты, Савелий, вы вдвоем. – Он иронически взглянул на Федора. – Я работаю с фактами. А факты говорят: деньги и золото, украденные в доме гражданки Агнии Романенко, были обнаружены в квартире Геннадия Зубова. Труп хозяина с ножевыми ранениями был найден там же. Похоже, убийца застал его за упаковкой чемодана. Отпечатки пальцев на ноже в нашей картотеке отсутствуют.

– Значит, он все-таки собирался куда-то уехать, – сказал Савелий. – Значит, все-таки сбежал от Насти.

– Уехать куда-то или… переехать куда-то.

– Куда? – спросил Савелий.

– Куда-нибудь. Спроси чего полегче, Савелий. Пока не знаю. Тут еще с самоубийством разбираться и разбираться…

– Что значит – разбираться с самоубийством? Федор?

– Коля думает, это было не самоубийство.

– А что?

– Здоровая жизнерадостная тетка покончила с собой потому, что ее бросил жених. Ты в это веришь, Савелий? По-твоему, это мотив?

– Верю! Так бывает очень даже часто. Помню, читал как-то в одном романе…

– Так то роман, Савелий, а то жизнь.

– Романы пишутся из жизни, – заметил Савелий.

Капитан вздохнул.

– Давайте в другой раз о романах, и так тошно. Не парься, Савелий, все образуется. А когда все образуется, ты подумаешь и расскажешь, где ты уже об этом читал. Лады? А засим предлагаю еще раз принять за здоровье Митрича, господа. Не представляю, что бы мы без него делали. Как сказал Савелий, спасибо Митричу за то, что он есть!

Глава 35

Открытие

Около одиннадцати вечера позвонил капитан Астахов и сказал:

– Завтра в восемь на Толстого, восемнадцать, если интересно, милости прошу. Посмотрим, где проживала брошенная невеста.

– Буду, – ответил Федор. – Есть новости?

– Новости есть, как без новостей, – загадочно сказал капитан, и Федор внутренне напрягся. После разговора один на один в ванной комнате в доме Нии им не случилось поговорить по душам. Федор избегал капитана. Он пришел на беседу вместе с Нией, но допрос не состоялся – капитана «дернули» по другому делу. Он обещал перезвонить. Поговорить в «Тутси» им тоже не удалось – Федору не хотелось обсуждать смерть Насти и Зубова при Савелии. Если бы дело касалось любого другого преступления, а не смерти людей, близких к Ние, они бы с Савелием вдоволь пофантазировали насчет версий, доводя капитана до нервного срыва и белого каления. Савелий излагал бы путано свое видение, Федор толковал бы, а капитан хватался за голову и кричал, что они его достали, что он сейчас трехнется от них и вообще… хватит! Они пригласили бы Митрича, тот пересказал бы городские сплетни в тему, и они бы прекрасно провели время. Как всегда. Как всегда, но не в прошлый раз. Единственное светлое пятно прошлых посиделок – день рождения Митрича. Правда, капитан молчал больше, чем говорил, и нос Федора чуял неладное.

– Ты где? – спросил капитан. – У нее?

– Я дома. Был у Нии, теперь дома.

– Понятно. До завтра.

Федор провел этот день с Нией. Они много говорили, в основном вспоминали прошлое – институт, преподавателей, сокурсников. Расклеили объявление про потерянную собаку, йоркшира по имени Декстер, с фотографией – около магазина, где он потерялся, и в поселке, на всякий случай. Гуляли в парке. Смотрели на замерзшую реку с дымящейся полыньей и пили кофе в бумажных стаканчиках из киоска, чудом открытого. Кофе был так себе, и Федор подумал, что когда-то он был вкуснее. Или казался таковым. А может, настроения не было. Далеко за рекой и заснеженными лугами лежало под снегом волшебное Магистерское озеро, ниточка, связующая их с прошлым. Федор чувствовал, что-то ушло из их отношений, тепло, доверие… Смерть Насти, страшная и нелепая, смерть Зубова… Ния боится и считает минуты до отъезда, бьет крылом, и Федор чувствовал, что она снова ускользает от него. А ведь было еще что-то, проклятая фотография, как спусковой крючок, на который нажали, и все пошло вразнос. Он понял, что произошло, – не сразу, выдержав борьбу с собой, с собственным нежеланием принять очевидное, и знание это мучило его. Иногда ему казалось, что нужно поговорить с ней начистоту, иногда ему казалось, что лучше оставить все как есть… Никто не может знать, как аукнется тот или иной дурацкий поступок… В результате ночных бдений Федор принял решение никогда ни о чем ее не спрашивать, какая разница теперь… Ния всегда была… незрелая, что когда-то нравилось ему. Ему нравилось быть большим умным братом, старшим товарищем, наставником. Он попытался подыскать другое слово, но никакое другое слово не передавало характера Нии, как он себе его представлял. Беспомощная, лукавая, с детской хитринкой, наивная… ненадежная. Переменчивая. Ему нравились взрослые женщины, умные, независимые, с чувством юмора… то есть он убедил себя, что именно такие ему нравятся. С ними он был на равных. Сейчас ему казалось, он понял, почему. Инстинктивно он пытался избежать боли, которую могла причинить другая незрелая маленькая девочка… Незрелые маленькие девочки бьют больнее в силу их непредсказуемости и подспудной жалости, которую вызывают. Ты принимаешь их за свою собственность, тебе кажется, ты знаешь их как самого себя и видишь насквозь, а они смотрят на тебя снизу вверх с восхищением… как тебе кажется. Потому так больно бывает, когда оказывается, что ты обманулся… А зрелая, самостоятельная, независимая… это другое. С такими все ясно, они приходят и уходят, не оставляя ни шрамов, ни даже царапин. Может, потому и кукует Федор один, что боится новой боли и новых ожогов. И возможно, не так уж не прав Савелий, черпающий житейский опыт из дамских романов…

Он проводил Нию домой, и она сказала, избегая его взгляда:

– Я страшно устала, Федя… ты не обидишься…

Фраза повисла в воздухе, и Федор поспешно сказал, что, разумеется, он понимает, сам устал до чертиков, вчера отмечали день рождения Митрича, засиделись, подготовка к семинару, новое расписание занятий… Много лишних слов, чтобы не выдать разочарования. Усилием воли он оборвал себя и сказал:

– Спокойной ночи, Ния! Я позвоню.

Он прикоснулся губами к ее щеке и не почувствовал ответного трепета…

…Федор внутренне напрягся, ожидая, что нечуткий капитан спросит, а чего это ты дома, а не с любимой женщиной? Но Коля ни о чем не спросил, а только сказал кратко: «До завтра».

– До завтра, – ответил Федор.

Он так и не уснул; ворочался, бродил по Интернету, пил кофе, пытался редактировать давно заброшенную статью. Думал… Нет! Наоборот! Он не хотел думать. Он гнал от себя мысли, ему казалось, он висит над пропастью. Во второй раз в жизни Федор не знал, как поступить, был растерян, и не было никого, кому он мог рассказать… Савелию? Добрый Савелий бросится утешать или будет скорбно молчать, выражая неодобрение. Реальная жизнь для Савелия – терра инкогнита, он живет в своих книжках; ему повезло, он нашел Зосю, его крепость и канат, связывающий его с действительностью. Вздумай Федор излить ему душу – он будет смотреть на него взглядом больной коровы, как говорит капитан, бормотать о том, что все проходит и надо потерпеть. Возможно, осудит бывшую подругу за то, что бросила когда-то такого замечательного человека, как Федор. Капитан же Астахов… Федор знал, что скажет капитан. Тем более что капитан уже выразил свое отношение к «художествам» Федора. Жизнь для капитана Астахова черно-белая, прямая как рельса, хочу, не хочу, можно-нельзя, без полутонов и метаний. Он жесток, бескомромиссен и чужд сантиментов. Любовь? Не смешите, какая любовь в двадцать первом веке! Ностальгия? Прошлое? Ой, только не надо этих мерихлюндий и мутной философии! Будьте проще! Он прав по-своему, иначе ему не выжить на передовой линии…

Вот и получается, что излить душу Федору некому.

Ему было бы легче, если бы он вел дневник. Всякие интересные моменты жизни, мысли, чаяния, грезы, вещие сны, обиды, невидимые миру слезы… одним словом, всякие неврастенические бредни. Федор не ведет дневник. Федор – герой! Любимец молодняка и образец для подражания… одна черная широкополая шляпа чего стоит! Ни у кого нет такой шляпы. Это фирменный знак Федора, логотип… Умен, ироничен, красив, удачлив, какие дневники, о чем вы!

Да и не умеет Федор изливать душу. Это искусство не всем дано. Сколько народу запросто выплеснут на вас разнокалиберные проблемы – тут и нехватка денег, и дети придурки, и жена… глаза б мои не видели! И начальник, и коллеги, и пассажиры в общественном транспорте… не забыть соседей! И налегке поскачут по жизни дальше. Увы, увы, не с нашим счастьем, мы все в себе, все в тайне…


…Они встретились у дома номер восемнадцать по улице Толстого в девять ноль семь утра. Федор Алексеев явился вовремя, капитан Астахов опоздал на семь минут. Он хоть и военный человек, но часто опаздывает. Так получается. Это даже хорошо, это очень человеческая черта… кто без греха, бросьте камнем.

Тут уже топталась толстая женщина из жэка, Ольга Степановна, и тощий длинный участковый.

Капитан был бодр и румян с мороза, видимо, хорошо выспался.

– Все в сборе? – спросил он деловито. – Добро. Сейчас подъедут ребята. Пошли!

– Собака воет, люди жалуются, – сказала, ни к кому не обращаясь, Ольга Степановна. – Искали хозяйку, телефон не отвечает.

– Чья собака? – спросил капитан.

– Из третьей квартиры! Сначала лаяла, потом выла… и днем, и ночью. Все телефоны оборвали!

…Дверь квартиры распахнулась, и под ноги им молча бросился маленький серый комок. Капитан чертыхнулся от неожиданности и отступил.

– Декстер! – Федор подхватил песика на руки. – Откуда ты тут взялся?

Декстер замолотил хвостом и облизал лицо Федора шершавым язычком. Все так же молча.

– Сорвал голос, – сказала Ольга Степановна. – Ваша собачка? Такой маленький, а выл будь здоров!

– Декстер? Что за идиотская фантазия… – буркнул капитан.

Квартира, где до недавнего времени проживала гражданка Литвин, была маленькой хрущевской двушкой, такие в народе называют «вагончиком». Крошечная кухня, дешевая мебель, пестрая занавеска на окне.

В проходной комнате-гостиной – обилие искусственных цветов в керамических вазах, картинки в простеньких рамочках по стенам, громоздкий допотопный телевизор… честная бедность…

Пространство узкой полутемной спальни почти полностью занимала двуспальная кровать под пышным покрывалом и гора подушек и подушечек; сбоку от окна жалось трюмо с десятком баночек и керамическими стаканами, откуда торчали кисточки и карандаши; там же стояли две фотографии хозяйки в рамочках, обклеенных ракушками, – Насти Литвин.

Капитан осторожно выдвинул верхний ящик, он оказался забитым всякой дребеденью: бижутерией, баночками и тюбиками, разноцветными трубочками бигуди, разношерстным хламом. Равно как и другие ящики. Настя, похоже, не заморачивалась особенно наведением порядка.

Шкаф был забит одеждой, дешевой синтетикой убойных тонов. Федор вспомнил наряды Насти…

Капитан почти влез в шкаф, вытащил из глубин скомканный белый свитер, осторожно развернул. Ольга Степановна, вытянувшая шею в любопытстве, охнула. Свитер был испачкан засохшей черной кровью…

Глава 36

Дуумвират. Разбор полетов

– Понимаешь, Савелий, я с самого начала понял, что история с брошенной невестой и сбежавшим женихом какая-то липовая. И оказался прав. Кроме того, Зубов не крал деньги и цацки этой… мадам, – начал капитан Астахов. Он упорно называл Агнию дамочкой или мадам.

– Как не крал? – удивился Савелий. – Но они же исчезли! Федя сказал, их украли.

– Их украл не Зубов, Савелий, а подруга Агнии Настя Литвин. На пластиковой торбе нашли ее отпечатки пальцев. Пальчиков Зубова там нет.

– Но вы же нашли украденное в его квартире!

– Нашли. А свитер в его крови нашли в квартире Литвин.

– И что? – Савелий наморщил лоб. – Ты хочешь сказать, что Настя убила жениха? Потому что он ее бросил? А потом себя? Но ты же говорил, что это убийство!

– Говорил. Вернее, не то чтобы убийство, а что мотив хилый. В смысле, для самоубийства. Ну кто, спрашивается, в наше время травится из-за любви? Можно подумать, ее раньше не бросали. Если женщина в тридцать пять не замужем, поверь, Савелий, ее бросали, причем часто. Разве в твоих книжках не так?

– Ну… наверное, так. А зачем тогда она отравилась?

– Савелий, она убила Зубова, которого любила. Ей было страшно… это только в книжках все друг друга мочат, а потом живут долго и счастливо. Она перестала спать, она боялась… ей слышались шаги и шорохи. Федя говорит, в последний вечер она была совсем плохая. Явно проблемы с головой. И насчет того, что отравилась… черт его знает! Может, передоз. Мы не знаем. А может… – Капитан замолчал.

– Что? – выдохнул Савелий.

– Не знаю, – сказал капитан. – Возможно, ей помогли.

– Кто?

– А кто еще был в доме?

– Агния?! Ты что, Коля! Ты думаешь, что ее отравила Агния? Но зачем? Они же подруги! А Федя знает?

– Подруги… Это не аргумент, Савелий. Наоборот, иногда больше оснований отправить на тот свет того, кто рядом, чем… – Капитан нахмурился и махнул рукой. – Ладно, Савелий, не слушай, это я так… мысли вслух, как говорит Философ. Я не удивился бы, скажем так. Но это не она. Ее подруга Настя наглоталась таблеток самостоятельно. То ли знала, что делает, то ли случайность.

– Значит, все-таки он ее бросил.

– Бросил. Она обокрала подругу, прибежала к нему с торбой денег, предложила бежать и начать новую прекрасную жизнь. Потрясла перед его носом торбой и предложила. Что, по-твоему, он ответил?

– Он отказался, наверное, раз она…

– Правильно! Он отказался, и она ударила его ножом, который оказался под рукой – лежал на журнальном столике. Она пришла к жениху с деньгами и драгоценностями, думала, он обрадуется. Но он не обрадовался, а наоборот, сказал, что между ними все кончено. И тогда она, обиженная, ударила его ножом. Два раза, что говорит о ее состоянии и серьезности намерений. Причем она почему-то была с собакой! Возможно, она сказала мадам, что идет прогулять этого… кстати, он похож на мохнатую крысу, или мадам попросила. Ты представляешь, Савелий, его зовут Декстер! Маленькая такая шавка, слова доброго не стоит, и вдруг Декстер! С какого, интересно, перепугу? Не понимаю я этих владельцев…

Савелий вспомнил, что Колину собаку, буля, зовут Клара… тоже странное имя для такой собаки, но промолчал. Клара, нежное ласкающее слух имя, что переводится как ясная, светлая, прозрачная… Колина собака не Клара, а фурия с отвратительным характером, перекусавшая всех капитановых коллег и знакомых – тех, кто неосторожно подставился, в смысле, подошел на расстояние вытянутой руки.

– Она ударила Зубова ножом, – увлеченно продолжал капитан, – а собака испугалась и стала выть. Она выбежала из квартиры, испачканная кровью, перепуганная, оставив нож и торбу с деньгами, а за ней бросилась воющая собака! Она бежала в укрытие, в свою квартиру! Там переоделась… от потрясения не сообразила выбросить одежду. Мы нашли окровавленный свитер в шкафу в ее спальне.

Савелий поежился.

– Про собаку она забыла, и этот… Декстер, с позволения сказать, оставался несколько дней в ее квартире; соседи жаловались, что чей-то пес лает и воет. Когда мы вскрыли дверь, он бросился к Федору, но не залаял! Сорвал голос, бедняга… – Капитан вздохнул, вспомнив Клару. – Он все это время сидел голодный…

– Она не забыла собаку, – сказал Савелий. – Она ее оставила.

– Оставила? С какого перепугу? – удивился капитан.

– Собака была свидетелем! Она ее боялась.

– В смысле, убийца боялась собаку? – Капитан удивился, подумал и сказал: – Вполне, Савелий. Так вот, когда она вернулась к мадам, она впала в депрессию. Настя, в смысле. И тут напрашивается один интересный вопрос, Савелий! – Капитан поднял указательный палец. Савелий изобразил на лице ожидание, хотя боялся услышать еще какие-нибудь страшные подробности убийства. – Вопрос следующий: почему Зубов отказался от денег и золота? Это не в его характере, не его стиль, как говорит наш Философ. Почему он дал ей отставку? Сказал, все, подруга, амба, разошлись как в море корабли и большой привет. Почему, Савелий? Этот жулик и аферист… на котором клейма негде ставить? Отказался от денег… почему?

– Ну, он ее разлюбил, – предположил Савелий. – И сказал…

– А он не мог потерпеть малость, ничего не говорить, а взять деньжата и слинять по-тихому? Не мог?

– Ну… мог, наверное. Хотя лично я сказал бы…

– Ты сказал бы! Я тоже сказал бы… наверное. – Капитан задумался на секунду. – А вот он не сказал! Почему? Сказал бы: да, дорогая, давай сбежим, иди, собирай чемодан. А я подхвачу тебя с вещичками через пару часиков… как-то так. А он взял и врезал промеж глаз: не люблю, мол, и деньжата твои мне пофиг… Почему, Савелий? Совесть проснулась?

Савелий пожал плечами. Он не знал.

– Даже не смешно, – сказал капитан.

– А почему?

– Да по одной-единственной причине, Савелий. Ему не нужны были крошки, он собирался хапнуть все. И второй вопрос: почему она вдруг ни с того ни с сего обобрала подружку и предложила жениху бежать? Что у них там случилось? Жили не тужили, съезжать не собирались, и вдруг такая странная выходка?

– Что у них случилось… – недоуменно повторил Савелий, который не поспевал за полетом мысли капитана.

– Что заставило ее украсть деньги и отправиться к жениху?

Савелий задумался.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Какая разница? У них не было денег, она завидовала Ние… знала, где лежат деньги… она была не особенно порядочным человеком, вот и взяла…

– Верно, Савелий. Все так. Но я думаю, было еще что-то.

– Что?

– Я думаю, она что-то видела, Савелий. Она написала в прощальной записке: «Ненавижу!» Причем через черточки: не-на-ви-жу! Это не просто обычное «ненавижу», между прочим, а «не-на-ви-жу», – произнес он по складам. – Это гораздо хуже! Ее колотило от ненависти…

– К жениху?

– Нет, Савелий, она его ни в чем не обвиняла. Женщине легче обвинить кого угодно, соперницу, соседей, дружков, которые сбивают с толку, а сам он ангел с крыльями… Кого угодно, но не любимого человека – для него всегда найдутся оправдания. Он и раньше не баловал ее вниманием, ставил синяки, грубил… один раз уже бросил. Она привычная. Нет, Савелий, ее колотило от ненависти к тому, кого она считала причиной разрыва с женихом. К сопернице. Понятно, к кому? – Капитан уставился на Савелия, ожидая правильного ответа, но Савелий оставался безмолвен, так как не знал правильного ответа. – К подруге! Она ненавидела подругу!

– Подожди, Коля, что значит – к подруге? – Савелий окончательно запутался в выкладках капитана. – Ты хочешь сказать, что Зубов и Агния… Не может быть! Ни за что не поверю! А как же Федя?

– Савелий, ты как пацан, честное слово! – с досадой сказал капитан. – Она кинула его в ранней молодости, она кинула его сейчас. Чему тут удивляться? Здоровый наглый мужик живет на шару в ее доме, пьет виски и коньяки из бара ее мужа, жрет в три горла и чувствует себя как дома, а ее муж сидит в СИЗО и не сегодня-завтра загремит всерьез и надолго. Ситуация взрывоопасная, и если ты сейчас, Савелий, станешь убеждать меня, что он не протянул к ней свои лапы, то… убей, не поверю. Я знаю жизнь, Савелий, я такого насмотрелся! Я опытный.

– Не верю! Она не могла! Он же сидел… он преступник, ты сам говорил! И Федя!

– Ох, Савелий, ты как… честное слово! Учу тебя, учу… – Капитан вздохнул. – Есть женщины, которым нравятся брутальные самцы. Если помнишь, она когда-то уже променяла нашего философа на другого толстокожего брутального самца с мешком денег. Философ считает, что мы все время ходим по кругу, в смысле, наступаем все время на одни и те же грабли, и тут я с ним полностью согласен. Голову даю на отсечение, что Настя прихватила их, так сказать, в самый интересный момент. Потому и украла деньги, зная жадность жениха, потому и побежала к нему и предложила бежать на пару. Пыталась бороться за свою любовь, как говорится в твоих книжках. А Зубову она была уже неинтересна, у него появилась прекрасная возможность сорвать банк. Хотя, думаю, она вообще была ему неинтересна. Вот так, Савелий, всегда одно и то же. Всегда ищи женщину. Ну и бабло, конечно, не помешает. Он думал, что ему обломилось и то, и другое, но не срослось. Как говорится в твоих книжках: беспощадная судьба уже занесла над ним свой карающий меч. Кроме того! – Капитан сделал паузу, загадочно глядя на Савелия; он напоминал фокусника, который сейчас вытащит из рукава кролика. Савелий поежился. – Кроме того, соседка Зубова показала, что он собирался жениться! Женюсь, говорит, хватит куковать одному, начинаю новую прекрасную жизнь! То есть, получается, он вернулся домой за вещичками, так как собирался переехать… куда-то. Куда, Савелий, он собрался переезжать и кто его невеста, если свою законную невесту Настю он отставил? А? То-то и оно, Савелий, похоже, ему поперло в картах, и он считал, что теперь все будет в шоколаде, – заключил капитан, откидываясь на спинку стула. – Выводы делай сам.

Савелий скорбно молчал, переваривая услышанное. Пауза затягивалась. Капитан разлил водку, подтолкнул рюмку Савелию. Тот, не чинясь, как обычно, выпил залпом и страшно скривился, на глазах его выступили слезы. Капитан протянул ему кусок хлеба. Савелий сделал глубокий вздох, запихнул хлеб в рот. Прожевав, спросил озабоченно:

– Федя знает? – И это означало, что он принял версию капитана безоговорочно.

– Не думаю, – не сразу ответил капитан. – Не уверен. Любовник, как и муж, узнает все последним. Хотя… может, в курсе. Философ не дурак, жизнь знает из практики, а не из книжек. Это же как два пальца… в смысле как дважды два, Савелий. И соседка сказала, что Зуб женится… на ком? То-то и оно. – Капитан задумался. – А с другой стороны, может, и не знает, – сказал после паузы. – Разве ему придет в голову, что его бывшая подруга спуталась с уголовником? И это при живом Философе!

– Бедный Федя!

– Думать надо было головой, а не… – Капитан кашлянул. – Сам вечно повторяет, не надо возвращаться, что было, то было… и так по-дурному подставиться! Вечно его тянет то на подруг юности, то на малолеток… планида такая.

– Может, потому и не женится, – заметил Савелий.

Капитан поднял бровь, но промолчал. Он давно усвоил, что некоторые заявления Савелия лучше пропускать мимо ушей, а то себе дороже. Спросишь, к примеру, а что ты, Савелий, имеешь в виду, так он такого нагородит… на голову не налезет. Конструкция, выстроенная капитаном, была вполне правдоподобна и, скорее всего, реальна, но большого влияния на расследование не имела… так, лирика, треп в дружеском кругу. Штрих к портрету, как говорит Федор. Причем в кругу с Савелием, потому что излагать мотивы поступков действующих лиц Федору капитан был не готов. Да и нужно ли?

Он, конечно, сочувствовал Федору, с одной стороны, в силу мужской солидарности, а с другой, считал, что философ лопухнулся. Нет чтобы послушать его, капитана Астахова! И главное, что, блин, примечательно – на те же грабли. Конечно, знает. Или подозревает, вон какой смурной в последнее время. То летал, а то ходит как в воду опущенный. И ночует дома, что опять-таки примечательно. Врет, что нужно подготовиться к семинару, расписание… статью закончить. Видеть никого не хочет. Вот и сегодня Савелий звонил, приглашал к Митричу, а он отказался. Ну ничего, пройдет суд, шустрая дамочка слиняет в свои заграницы… пусть, скатертью дорога, держать не будем. И тогда возьмемся за Философа. Для начала как следует потопчемся по хребту, потом вправим мозги, потом поставим на ноги… нальем, а как же! Друзья! Главное, пусть едет куда подальше. Тут капитан подумал, что дамочка может остаться, и нахмурился. Но тут же успокоил себя, решив, что она не останется здесь ни за какие коврижки! Тюрина житья ей не даст. Да и перед философом стыдно…

Агния сразу не понравилась капитану. Кое-что о романе Федора ему рассказал коллега, майор Славик Фалько, а именно: как тот переживал, даже бросать институт думал, а девчонка была никакая, сказал Славик. Из себя щуплая, дурная, все время хихикала… да ее не вышибли только потому, что Алексеев писал ей рефераты и натаскивал к зачетам и экзаменам. Говорят, она слиняла и даже не попрощалась! Алексеев ничего не знал, она просто слиняла с денежным мешком на четверть века старше, сказал Славик. Вся бурса на ушах стояла! А теперь вернулась, деньжата поистрачены, детей не завела, муж запил, вот она и ломанулась к Федору. Ах, прости, друг любезный, я тебя опять очень сильно люблю! Федор и потек, разнюнился, сбежал на озеро. А тут и Зубов подсуетился… чего стесняться-то? Он парень видный. Ненавижу этих баб!

Савелий скорбно молчал.

– Как там наша Тюрина? – спросил капитан, с ходу меняя тему.

– Лина? – встрепенулся Савелий. – Хорошо! Сонечка исправила тройку по математике… с ней Зося занимается, я в математике не очень. Лина собирается в суд. Мы с ней поговорили… знаешь, Коля, я боюсь за нее, она… – Савелий замялся. – Она со странностями…

– Ага, со странностями! – иронически фыркнул капитан. – Эти странности называются подлючий характер! Иногда я думаю, что понимаю ее мужа. Блудят все, Савелий… Ну, может, кроме тебя, – добавил он, заметив протестующее движение Савелия. – Все изменяют всем. Помнишь, философ доказывал, что мужик существо… это, как его?

– Полигамное, – подсказал Савелий.

– Именно! Да он просто не может иначе… особенно летом!

– Летом?

– Летом, Савелий. Ты помнишь, как они одеваются летом? Вот здесь, – он похлопал себя по груди, – вообще ничего под низом… а юбки? Это юбки, по-твоему?

Савелий затруднился с ответом.

– А ты как дурак все время на них натыкаешься и не знаешь, куда глаза девать!

– Я думаю, Агнии действительно лучше не приходить, – невпопад заметил Савелий. – Лина говорит, она ее убьет.

– Правильно сделает. Кто бы сомневался! Да она должна в ногах у мужа валяться и прощения просить. И у Тюриной.

– Муж не хочет ее видеть, – сказал Савелий. – Федя говорил.

– А ты бы на его месте захотел? Из-за этой… – капитан осекся, взглянув на Савелия. – Из-за нее нормальный человек стал убийцей! Отсидит, выйдет… если выйдет, а клеймо останется. Тюрин до конца жизни будет с ним, понимаешь? Тем более они дружили. Лучше бы он свою дамочку приговорил. И подруга осталась бы жива, и Зубов. Да и Федору полегче.

– Ты думаешь, полегче?

– Стопудово, Савелий. Носил бы ей цветочки в скорбное место… тихая грусть, кипарисы, воспоминания о былом, скупая мужская слеза… все путем. И главное, была бы обезврежена. Как мина! – Капитан застыл с открытым ртом, пораженный внезапной мыслью. – Мина, Савелий! Вот оно! Они же все как мины! Кто сразу взрывается, кто замедленного действия. Ты ходишь по минному полю и не знаешь, когда рванет. А она затаилась и выжидает. А потом к-а-а-ак шарахнет!

Капитан увлеченно рассуждал о женщинах и их роковой роли в жизни сильного пола; Савелий слушал невнимательно, он думал о Федоре. Потом вдруг перебил капитана:

– Коля, не нужно говорить Федору…

– В смысле? Чего не нужно говорить?

– Ну, что она с Зубовым…

– Ты думаешь, не нужно? Лично я предпочел бы правду.

– Понимаешь, Коля, любовь… это страшно иррациональное чувство, а Федор такой… ранимый…

– Ранимый? Федор? – Капитан расхохотался. – Он же философ! А философы готовы к ударам судьбы, они же эти… стоики! Даже рады, так как есть куда применить мутную философию о смысле и полосатости жизни. Я бы лично сказал.

– Коля, пожалуйста!

– Ладно, Савелий, не скажем. Пусть женится на ней, пусть она ему наставит рога, пусть он страдает… ты этого хочешь?

– По-моему, он не собирается жениться.

– А как же… любовь? – произнес капитан с отвращением.

– Любит, но жениться не собирается.

– Откуда ты знаешь?

Савелий пожал плечами…

Глава 37

Федор и Ния

…И свет и тень в душе моей.

Мой меч в крови.

Но завтра я уйду в далекие пещеры.

Лишь память сохранит мечты былой любви, слова священных книг, мгновенья чистой веры…

Роман Минаев. И свет и тень в душе моей…

– Ты осуждаешь меня? – спросила Ния. – Федя, пойми, я не могла пойти! Володя не хочет меня видеть, все глазели бы, Тюрина… она на все способна! Она меня ненавидит, она страшный человек!

Они сидели в гостиной, не зажигая света. За окном догорал неяркий зимний день. Декстер лежал на диване, положив морду Федору на колени.

– Он все время ест, – сказала Ния. – И боится выходить из дома. Бедняга, досталось ему! Какая нелепая и дикая история… Настя убила Геннадия! Мне бы это в голову не пришло. Она же всерьез на него рассчитывала… Не понимаю. Они и тут все время дрались… как-то ночью так кричали! А наутро она с синяками… тональником замазала. Я бы такого мужика и близко к себе не подпустила, а ей ничего. Я говорю, какой из него муж, а она, другого, говорит, нет. Бедная Настя… – Ния вздыхает.

Федор молчит.

– У тебя все в порядке? – говорит она через минуту. – Ты извини меня, мы последнее время мало виделись… я очень пережила эту историю. Слава богу, суд состоялся. Володя получил шесть лет. Звонил Паша Рыдаев, говорит, через четыре года выйдет. Я уже подписала документы на развод, согласие на продажу дома и еще кучу всяких-разных бумажек. Теперь свободна. Самолет завтра в два тридцать! Я минуты считаю до отъезда! Я перестала спать, я не могу спать в этом доме! Иногда я думаю… только не подумай, что я бессердечная… Хорошо, что это произошло в его квартире и я не видела всего этого ужаса!

Федор понимал, что ей нужно выговориться. Ния вскакивала, ходила взад-вперед, снова садилась, всхлипывала, смеялась, трепала за уши Декстера. Замолкала на минуту-другую и снова продолжала говорить.

– Какой в этом смысл? Федя, ты философ, скажи, какой в этом всем смысл? Настя умерла… моя единственная подруга! Этот Зуб или Клык погиб такой страшной смертью… Я до сих пор не верю, что Настя его убила! И обокрала меня… Обокрала! Я ведь ни в чем ей не отказывала! Я покупала ей одежду, она жила в моем доме… я подарила ей кольцо с бриллиантом. А она обокрала меня, уму непостижимо! Отнесла деньги и украшения к нему… Зачем? Хотела бросить на него подозрение? А он понял и… и… она его убила?

Ния смотрела на Федора, в глазах ее были боль и недоумение.

– Трудно судить о ее мотивах, – сказал Федор. – Она пришла к нему, скорее всего, с предложением уехать, а потом они поссорились, ты же сама говорила, что они все время ссорились. Этого мы никогда не узнаем…

– А Декстера зачем? Я попросила погулять с ним, я сидела дома больная, но ведь она могла отказаться! Она взяла его погулять, надела поводок… а сама пошла к Зубову? И бедный Декстер видел, как она его убила! Ужас! Настя… такая жизнерадостная, оптимистка… и вдруг убийство? Чего они не поделили? Получается, я совсем ее не знала! Даже то, что она в моем доме наглоталась этой дряни… Это непорядочно, в конце концов! В моем доме!

Федор промолчал.

– Дикость! – Ния прижала пальцы к вискам. – Я отвыкла от этой местечковой дикости и бескультурья! Он ее бил, а она цеплялась за него! Я не смогу здесь, Федя, я погибну. В Европе все не так, там нормальные люди, все приветливы, улыбаются, а здесь… Здесь невозможно жить. Страшно! Средневековье, честное слово. Ну, любишь, люби себе, но ревновать, бросаться с ножом, сводить счеты, мстить… не понимаю я этого. И вся ностальгия сразу соскакивает с тебя, как лопнувшая кожура. И только одна мысль: бежать! А тут еще Тюрина эта… Рыдаев говорит, она на суде выкрикивала угрозы, вела себя неадекватно, ей несколько раз делали замечания. Потом подбежала к Володе, когда уже его выводили, схватила за руку! Он ей что-то сказал, и она закричала! Она не дала бы мне житья… Ты понимаешь, что она не дала бы мне житья?

– Ты не должна оправдываться, Ния, – сказал Федор. – Делай, как тебе удобно.

– Речь не об удобстве, как ты не понимаешь! Речь идет о моей жизни! Я боюсь ходить по улице, мне кажется, она бросится на меня из-за угла!

Ния почти кричала. Федор смотрел на нее и видел ту Нию, которую знал когда-то. Та, другая, громко рыдала и жаловалась, что Владик завалил ее, она все ответила, а он завалил! Владик, Владислав Семенович, профессор Сирецкий, вел у них гражданское право. Она вчера весь вечер занималась, чуть не до утра, она все знала, а он завалил! И с Федором занималась, он же знает, что она учила! Она смотрела на Федора заплаканными глазами, она искренне верила, что хорошо подготовилась к экзамену, она верила в то, что говорила…

Теперешняя Ния тоже громко жаловалась на Настю, к которой она всей душой, а она ее обокрала и бросила Декстера. И покончила с собой в ее доме. Господи, ну почему? Я к ней всей душой…

Неужели, думал Федор, мы не меняемся? Время обтекает нас, мы делаемся старше, мы прочитали много книжек, мы приобрели жизненный опыт, на нашем лице появились морщинки, мы научились притворяться и говорить то, что нужно, а не то, что чувствуем, мы иначе одеваемся, иначе говорим, смеемся, выглядим, а на самом деле глубоко внутри мы все те же и действуем все так же…

А он, Федор, изменился? Или остался все тем же влюбленным в Нию, самоуверенным, самым умным, самым успешным, самым-рассамым Федором Алексеевым из далекого прошлого? И сейчас сидит он в гостиной в ее доме, на ее диване, а она, рыдая, рассказывает ему, как ее… он затруднился словом… кинули? Как ее кинули…

Прошлое постучалось и вошло, и им показалось на миг, на короткий ослепительный миг, что они тоже вернулись.

А может, оно вернулось и не застало их? Потому что они все-таки изменились?

– Федя, что нам делать? – Ния смотрела на него широко открытыми глазами. – Я не могу остаться!

– Я понимаю, Ния. Тебе не нужно оставаться.

– Ты приедешь ко мне? – Она села рядом, прижалась щекой к его плечу. Пискнул потревоженный Декстер. – Ты же не был в Вене… Приедешь?

– В Вене я был четыре года назад. Красивый город… – неопределенно сказал Федор.

– Знаешь, я никогда не забуду, как мы пошли на Магистерское озеро! Снег, красный закат, впереди луга и лес на горизонте, а за спиной сияющий в огнях город. Спасибо! – Ния вдруг взяла руку Федора и поцеловала; он не успел ей помешать.

– Глупая, – сказал он, прижимая ее к себе. – До чего же ты у меня глупая… такая же, как когда-то.

– Ты меня простил?

– Я давно тебя простил… нечего было прощать. Мы были детьми.

– Ты… ты такой правильный! Настя сказала, я тебя не стою! Настя сказала, я дура, променяла тебя… – Ния заплакала.

– Ну, ну, перестань, а то я сейчас тоже… представляешь картинку?

– Ты добрый, Федя… всегда был. И сейчас… Я тебя не стою. Молчи! – Видя, что он собирается возразить, она закрыла ему рот ладошкой. – Дай мне сказать. В последний раз… как на исповеди. Я не понимаю себя, меня несет… головой понимаю, что не нужно, и ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, от меня ничего не зависит! Меня тащит, я цепляюсь за кусты и камни… У тебя так бывает?

– Все мы люди, – неопределенно сказал Федор. – Не нужно, Ния. Я не духовник, не нужно исповедей. Ты ведь и сама все о себе понимаешь и знаешь, это главное.

– Я хочу, чтобы ты меня простил!

– Я тебя давно простил, я же сказал.

– Ты не все знаешь! – В ее голосе была отчаянная решимость. – Я… подлая!

– Я знаю достаточно, перестань. Не нужно, Ния, ничего не нужно. Все уже… состоялось.

– Ты правда простил меня?

– Простил и отпустил… грехи. Иди и не греши больше.

– Это не шутки!

– Какие уж шутки…

– Ты меня совсем не знаешь!

– Поверь мне, я тебя знаю. Кстати, давно хотел спросить, Декстеру тоже нужен билет? Или его и так пустят?

– Ему нужна справка о прививках. Я не шучу, Федя. Я серьезно тебя спрашиваю: ты меня простил?

– Я тебе серьезно отвечаю: я тебя простил. Ния, прекрати, что за детские вопросы?!

– Ты сказал, что ты знаешь…

– Я сказал, что я знаю. Да, я так сказал. Чтобы ты не думала, что я тебя вот так взял и простил неизвестно за что. Я простил тебя осознанно.

– Откуда ты знаешь? – Она смотрела на него в упор.

– Догадался.

Они смотрели друг на друга долгую минуту, Ния настороженно, Федор серьезно и словно сожалея. Она опустила глаза первой.

– Ты останешься?

– Я думаю, тебе нужно собрать чемоданы и ничего не забыть. Ты сюда больше не вернешься.

– Не вернусь. Я никогда больше сюда не вернусь.

Они сидели, обнявшись. Между ними было сказано все. Вернее, не сказано, не выговорено словами… В гостиной уже было совсем темно, и вещи стали неразличимы. Слабо угадывались лишь серые столбы длинных окон; за ними виднелся голубоватый заснеженный сад. Было очень тихо, лишь иногда вдруг поскуливал во сне Декстер. Ему снились кошмары.

Тоскливая пустота наполнила душу Федора. Они снова расставались, и ничего нельзя было поделать. То, что произошло, – нелепая смерть Тюрина, мертвая Настя, погибший Геннадий… муж Нии… все стояли между ними. Лавина, думал Федор. Сорвалась и потащила за собой… неотвратимо. Достаточно было всего-навсего легкого щелчка, и чертова махина пришла в движение – завертелись жернова, перемоловшие жизни и судьбы. Колесница Джаггернаута, колесо судьбы…

…Они постояли на крыльце. Ния в накинутой шубке, прижимая рукой ворот, с непокрытой головой. Декстер жался к ногам Федора.

– Замерзнешь, – сказал Федор. – Иди.

– Федя, я люблю тебя! Я тебя очень люблю! – Ния заглядывала ему в лицо.

– Я тебя тоже люблю. Иди.

Она поднялась на цыпочки, коснулась губами его губ.

– Иди! – Он отодвинул ее от себя. – Счастливой дороги.

– Я позвоню! Ты приедешь ко мне! Приедешь?

– Приеду. Иди! – Он открыл дверь и подтолкнул ее. – У тебя много дел.

Ния ушла. Федор пошел к воротам. Уселся в машину, застыл, положив руки на руль, испытывая такую боль, что меркло в глазах. Сердце, казалось, остановилось. Он не слышал стука своего сердца, у него больше не было сердца. На месте сердца была черная обугленная дыра. Он вдруг толкнул дверцу… холодный воздух отрезвил его. Он жадно вбирал в себя холодный сладкий воздух, чувствуя обжигающий холод внутри, чувствуя, как превращается в ледяной столб.

Он повернул ключ зажигания, машина дрогнула и заурчала. Он взглянул на ее дом. В гостиной горел свет. Машина плавно тронулась с места…

Глава 38

На круги своя…

Они собрались в «Тутси»…

Федор Алексеев, бледный и печальный; капитан Коля Астахов – распираемый желанием поговорить на известную тему, но в то же время сдержанный, щадящий чувства друга; и Савелий Зотов, переводящий взгляд с одного на другого, чувствующий фибрами своей трепетной души некий бесформенный клубок тайны и недоговоренности, повисший в воздухе. Издалека на них с любовью и беспокойством поглядывал Митрич, на скорую руку, в общих чертах ознакомленный с историей любви Федора и Агнии. Ознакомил его Савелий, который пришел первым и рассказал и попросил… никому ни слова! Ни единой живой душе. Митрич жестом изобразил закрывание рта на замочек.

Потом пришел Федор, бледный и печальный, как уже было упомянуто. Савелий и Митрич с фальшивым энтузиазмом поздоровались с ним, при этом они смотрели на Федора так сочувственно, что Федор спросил:

– В чем дело, ребята? У вас что-нибудь стряслось? Зося? Дети? – Хотел прибавить: «Живот болит?», но воздержался.

– Зосенька и дети в порядке! – поспешил Савелий.

– И у меня в порядке, – сказал Митрич. – Ладно, я побежал… а вы, если надумаете чего, сразу! – Получилось немного путано, но искренне.

– Хороший человек наш Митрич, – сказал Савелий, лишь бы не молчать. После того, что он узнал от капитана, он не мог смотреть Федору в глаза. Тайна распирала Савелия и портила ему кровь.

– Хороший, – согласился Федор. – Коля не звонил?

– Звонил! Сказал, задержится. А как ты, Федя? Ты это… – Савелий избегал взгляда Федора. – …как?

– Нормально. Если тебя интересуют мои отношения с Нией, то мы расстались. Она улетела сегодня, самолет в два тридцать. В Вену. Муж оставил ей квартиру. Он получил шесть лет, Паша Рыдаев сказал, что выйдет через пять или через четыре.

– Я знаю, Лина приходила, рассказала. Она была на суде, – сказал Савелий. – А как вы с ней…? – вертелось у него на языке, но спросить он не решался.

Федор понял и сказал:

– А я остался, как видишь.

– Но ты же всегда сможешь поехать… – пробормотал Савелий. Ему показалось, Федор подавил вздох.

– Всем привет! – произнес у них над головами родной голос капитана Астахова. – Какие люди! – сказал капитан восхищенно. – А Савелий сказал, ты к семинару готовишься. А я сказал, придет. Наш философ никогда не бросит друзей в трудной ситуации. Или ты в завязке?

– Почему Федя в… завязке? – не понял Савелий.

– Мало ли… начал новую жизнь, остепенился, за границу собирается. Собираешься за границу, философ? Или как?

– Собираюсь, – сказал Федор. – Вот пришел попрощаться. Считайте, что собрались на проводы.

– Федя, ты… это… серьезно? – пролепетал Савелий. – Ты едешь с ней? Но ты же сказал…

– Кончай нас дурить! – сказал капитан. – Никуда ты не едешь. Савелий, не паникуй, никуда он не едет. Она уже на точке. А он здесь. Так что успокойся.

– Откуда ты знаешь, что не едет?

– Знаю, если говорю.

– Федя! – воззвал Савелий. – Это правда?

– Я уже сказал, Савелий. Как же я вас брошу… и Митрича. Родную бурсу, студентов…

– Тогда предлагаю за свободу! – сказал капитан. – Савелий, будешь?

– Буду!

– Это по-нашему! За тебя, философ! За свободу!

Они выпили. Капитан откусил половину фирменного бутерброда и сказал:

– Может, на лыжах сходим как-нибудь? А то зима вот-вот закончится… как?

– Можно, – сказал Федор без энтузиазма.

Капитан переглянулся с Савелием.

– Я с удовольствием! – поспешил Савелий, хотя лыж не любил. Он вообще не любил зиму, мерз.

– В Еловицу! – сказал капитан.

– На Магистерское! – предложил Савелий.

– Заметано! – припечатал капитан.

Подал голос мобильный телефон Савелия – первые аккорды «Голубого Дуная».

– Это Зосенька! – сказал Савелий, хватая телефон. – Да, слушаю! – закричал он. – Что? – Он взглянул на друзей, вскочил: – Я сейчас!

Они смотрели ему вслед.

– Значит, улетела птичка? – сказал капитан. – А ты, получается, остался? Не звала?

Федор пожал плечами.

– Значит, не звала. Ну и ладно, плакать не будем. А на будущее…

– Хватит! – сказал Федор. – Сколько можно!

– Ничего не хочешь сказать, философ? – капитан, прищурясь, смотрел на Федора.

– О чем?

– О фотке с компроматом, например.

Федор в упор взглянул на капитана и промолчал.

– Думал, все вокруг дурные и никто ни хрена не врубился? Один ты такой умный? – сказал капитан.

– Когда ты понял? – спросил Федор.

– Поздно понял, а то я бы ее придержал. Хотя… – Он махнул рукой. – А ты… ты определись, философ. Когда ты спросил про Тюрина, меня как обухом по голове, что-то, думаю, философ такое высмотрел… Но врубился не сразу. Смотрю, ты к Тюриной подсел со своими вопросиками, а она аж лицом почернела. Прислушиваюсь, а тут Ирка как заверещит, прямо в ушах зазвенело! Ну, стал я фотку рассматривать, что не так, думаю. Я бы раньше спохватился, да все руки не доходили, да и значения не придавал. Э нет, думаю, что-то тут нечисто. Определил место, сходил в гостиницу, поговорил с людьми. Понял, что иду по твоим следам. Парочка была у них дважды, двадцатого и двадцать второго ноября; описали мне их: он – солидный, представительный, хорошо одетый; она – молодая кобылка на каблуках, сережки с зелеными стекляшками болтаются… К сожалению, никто не смог опознать ее на фотографии Агнии, не рассмотрели как следует лица. Шубку, шикарные сапоги, шарф рассмотрели, а лицо нет! Вроде она, а там черт ее разберет! Шмыгала к лифту, только ее и видели. И я вспомнил, как ты рассматривал стекляшки Насти, так прямо и впился. Что, увидел зеленые сережки? И еще: на фотке они почти одного роста, а у Тюрина рост под сто восемьдесят. Твоя Агния даже на ходулях ему до пояса. Правда, она была на каблуках, но все равно дамочка на фотографии повыше будет… это я потом уже понял, когда увидел ее. А тогда… понимаешь, нутром чую, что-то не то, не пляшет что-то! А когда увидел живьем, понял – получается, не Агния на фотке, а, наоборот, Настя. В шубке твоей подруги, вполоборота, кольца ее, шарф, парик… Ты-то догадался, хоть и не сразу, а Романенко и Тюрина не врубились… почему, не знаешь? А потому что ревность глаза застила, смотрели и не видели! Вот и верь после этого свидетелям… – Капитан помолчал немного, потом сказал: – И что примечательно: всего два раза сходили в гостиницу и сразу же засветились. Какая удивительная случайность, думаю. И кто бы это мог быть, такой шустрый? В смысле, свидетель и фотограф? И почему два раза? А не один? За глаза хватило бы одного! Не знаешь, философ?

– Знаю. Были две фотографии, на первой Настя в длинных зеленых серьгах… пришлось переделать… скорее всего.

– Точно… скорее всего. Мне только непонятно, почему твоя Агния сама не соблазнила друга дома? А Настя бы их щелкнула…

– Он не стал бы с ней встречаться, – угрюмо сказал Федор. – Говорят, он был порядочным человеком. Да и Тюрина почуяла бы измену, они дружили семьями…

– Правильно понимаешь, философ. Просто читаешь мои мысли. Я тоже так подумал. Потому и пришлось привлекать Настю, против Насти Тюрин ничего не имел, и от жены далеко. Знаешь, я его понимаю, с такой женой, как Тюрина… – Капитан ухмыльнулся.

– Никто не ожидал, что Романенко, вместо того чтобы набить Тюрину морду, убьет…

– А вот тут извини подвинься, философ. Агния прекрасно знала, что муж убьет любовника. Знала! На это и расчет был.

– Откуда такая уверенность?

– Любовь глаза застит? Тебе тоже? Да потому что Тюрин поинтересовался бы у Романенко, с какого перепугу ему бьют морду, какие претензии, и доказал бы, что на фотке вовсе не Агния, а посторонняя женщина в такой же, как у нее, шубке и парике. Тем более Агния клялась бы, что никакого любовника не было и в помине. И вопрос был бы исчерпан с нулевым результатом, и все остались при своих. Нет, Федя, тут был дальний прицел. Агния знала про ствол в письменном столе. Тюрина рассказывала, что они плохо жили, он ревновал ее, ему мерещились любовники под кроватью; кроме того, жесткий характер… есть такие, сначала бьет, потом объясняет, за что. Крутой мужик, избалованный деньгами… что хочу, то и ворочу, а в случае чего, откуплюсь. Хотя, допускаю, любил и ревновал… Дамочка из себя приятная, не спорю, я бы сказал, вамп в натуре… Вон, некоторые до сих пор в соплях, никак забыть не могут, – не удержался. – Мордобоем не обошлось бы, сам понимаешь. Не поверю, что не понимаешь. Не поверю. Она задумала всю конструкцию в надежде на то, что муж сядет за убийство, она хорошо его знала. Он сядет, а она свободна и с деньгами. Но увы, все пошло наперекосяк. Сначала Настя поселилась у нее и не собиралась съезжать, потом привела бойфренда-уголовника. Можешь не сомневаться, она рассказала любимому человеку о том, кто на фотке и что они с подружкой провернули. Вот тут-то твоя Агния и попалась! Зубов был последняя сволочь… я интересовался у ребят. Он всем задолжал, а тут такой фарт – он выжал бы ее как лимон. Вот она и терпела обоих, деваться-то некуда. А потом Настя решила взять дело в свои руки, обокрала подружку и предложила ему бежать, но он решил, что может захапать все, и объяснил ей, что между ними финита ля комедия. Она обиделась и… – Капитан прищелкнул языком. Усилием воли он заставил себя заткнуться и не выкладывать Федору свои мысли о возможном мотиве разрыва Насти с женихом. Пока хватит, может, когда-нибудь потом… решил капитан. Да и Савелию обещал. Вместо этого он спросил: – Когда ты понял, что на фотке не Агния? Ведь не сразу же?

– Не сразу. Понял после обыска в Настиной спальне, когда увидел ее бижутерию, ты прав. До этого копал наугад. Спросил тебя про рост Тюрина, подумал, что, может, не он… была и такая мысль. Они оба вполоборота, видно не особенно отчетливо, тем более я его не знал. Спросил у Тюриной, она сказал, что на фотографии муж. А тут закрутилось… самоубийство Насти, убийство Зубова, и я… – он запнулся.

– Интересная дамочка, – сказал капитан. – Креативная, как ты говоришь. Придумала убойную комбинацию, посадила на шесть лет мужа, убила его руками ни в чем не повинного человека, довела до убийства и самоубийства подружку. И все легко, играючи, оставаясь в тени…

– Не верю. Стечение обстоятельств, – сказал Федор. – Никто не ожидал… не верю. Она не могла рассчитывать на то, что муж убьет Тюрина, хватило бы драки. Вряд ли Тюрин стал бы выяснять отношения… тем более причина для драки была – Тюрина говорила, ее муж с Нии глаз не сводил, она даже не хотела у них бывать… допускаю, она закатила ему сцену ревности, может, не одну. Так что Тюрин получил бы за дело. Несоразмерно, но, сам понимаешь, ревнивый нетрезвый муж… бывает сплошь и рядом. Не стал бы он поднимать скандал. А Романенко сел бы на год-другой или получил всего-навсего условный за нанесение легких телесных повреждений. А все вместе послужило бы причиной для развода. Он не отпускал ее, вот она и выдумала любовника… она рвалась на свободу!

– Она рвалась на свободу, – смакуя, произнес капитан. – Прямо рабыня… как ее? Из бразильского мыла… не помню, как звали. Не пляшет, Федя. Ствол в письменном столе – вещь серьезная. Она, зная характер мужа, должна была убрать пистолет куда подальше во избежание. Драка не решила бы проблемы, она била наверняка. Муж исчезает с горизонта, она остается с деньгами. И потом, что значит, Тюрин не стал бы возникать? Тебе бьют морду неизвестно за что, а ты молчишь? За то, что взгляды кидал? Это не криминал. Да Тюрин сразу бы заявил, что на фотке не Агния, а вовсе другая женщина. Все она рассчитала правильно, твоя школьная подруга.

– Недоказуемо. Он не давал ей развод, она предполагала, что, увидев фотографию…

– …он сразу даст ей развод? – перебил его капитан. – Что с тобой, Философ? На это даже Савелий не повелся бы. Если она рассчитывала, что он сразу побежит разводиться, она сняла бы любого постороннего мужика, а не друга дома. Чужого, понимаешь? И рогоносец бегал бы с пушкой по городу в поисках соперника, и сам понимаешь, фиг нашел бы. И обошлось бы без смертоубийства. И все ты прекрасно понимаешь, не надо нас дурить. Она хотела посадить его всерьез и надолго.

– Я не верю… – упрямо повторил Федор. – Он ведь мог убить ее, а не Тюрина…

– Ну-да, ну-да, невиноватая я, он сам! – издевательски перебил капитан. – Допускаю, она рисковала… а может, просто не думала… черт знает, что у них в голове. Но умысел был. Точка.

Федор молчал.

– А когда она бросила тебя и сбежала с мужиком в два раза старше, ты ее тоже оправдывал? Какой-то ты… пацифист, Философ! Она тебе на голову… а тебе все божья роса! Савелий сказал, что ты из-за нее не женишься. Да она тебя под корень подрубила… недоучка! Смотреть страшно! На озеро он сбежал! А я как последний идиот нырять кинулся, руки крапивой сжег к чертовой матери! А вдруг, думаю, и правда хана Философу! А сколько мы еще про нее не знаем! – добавил с удовольствием. – Недоказуемо, согласен. Или труднодоказуемо. Я бы на твоем месте поговорил с Пашкой Рыдаевым, пусть подаст апелляцию… ввиду открывшихся обстоятельств, может, скостят год-другой как жертве заговора и действительно выйдет через четыре.

Федор не ответил. Он вдруг вспомнил, как Ния убеждала его, что между ней и Тюриным ровным счетом ничего! Раз или два посидели в кафе… всего-навсего! Она смотрела на него виноватыми умоляющими глазами, готовая расплакаться, и клялась, что ничего! Глазами цвета болотной топи, той, из которой не выбраться… Просто пили кофе… И он верил! А как было не поверить? Но ведь она не лгала, пришло ему в голову. С Тюриным была Настя, а Ния их всего-навсего сфотографировала и подсунула фотографию мужу. Ния и Тюрин не были любовниками. Все было просто красиво задуманной схемой, конструкцией, которая вдруг посыпалась. Она просила прощения, плакала, каялась… похоже на признание вины? Она прощалась навсегда, вдруг подумал он. Ставила точку в их истории, понимая, что вместе им не быть. Или все-таки роковое стечение обстоятельств, думал он через минуту… Зачем, думал он, кому она это говорила? Мне или себе? Придумав схему… на что она рассчитывала? На драку или на… большее? Коля считает, что на большее. Драка… кого сейчас удивишь дракой! Задумать, рассчитать, отправить мужу фотографию Насти и Тюрина – выстрел из тяжелого орудия. Тем более пистолет в ящике стола… А потом, приведя в исполнение задуманное, оправдываться, плакать и клясться, что между ней и Тюриным ничего не было! Хотела выглядеть незапятнанной в его глазах? Иначе зачем этот театр? Какой смысл? Как будто это так важно… ввиду всего остального. Значит ли это, что она ни о чем не сожалеет? И самое главное убедить его, Федора, в том, что она была ему верна? Что не было никого другого… никого другого… Может, прав капитан, и нам никогда их не понять…

…В зале было покойно, уютно и немноголюдно – «гуляли» всего-навсего несколько завсегдатаев, солидных мужчин среднего возраста. Савелия все не было. Митрич, как толстая сонная рыба, сидел в своем баре-аквариуме, неторопливо перетирал стаканы, время от времени бросал на них любопытные взгляды.

Работал телевизор, бормотал негромко. Слов было не разобрать, но, судя по картинкам, повторяли дневные новости. ДТП на Красном мосту, машины ГАИ, толпа, «Скорая помощь»; еще одно ДТП, на загородном шоссе – при обгоне разбился мотоцикл с двумя пассажирами…

– И еще! Ведь недаром ты… – капитана тянуло поговорить, – …у тебя ведь чуйка, как у кота, как у моей Клары! Ведь ты нутром чуял… Ведь чуял?

Федор промолчал. Он почти не слышал. Он был там, с ней… Она сказала: «Я люблю тебя! Я всегда тебя любила!» Она спросила: ты останешься? Она поцеловала ему руку, она так смотрела на него… А он… дурак! Трижды дурак! Почему он ушел? Он не знал. Запоздалые сожаления охватили Федора… он видел перед собой измученное лицо Нии… Не верю, сказал он себе. Не верю, и точка. Подлое стечение обстоятельств, лавина, сдвинувшаяся от легкого прикосновения и набравшая скорость… Легкомысленна, не особенно умна, переменчива – да! Но не убийца! Лжива… как она убеждала его, что не знает, кто сделал фотографию… смотрела в глаза, плакала… а правды не сказала. Даже когда он сказал, что обо всем догадался… она ушла от разговора, увела взгляд, промолчала… Не верю, повторил он. Лжива, да, но не убийца! Она оказалась в тупике, она попыталась вырваться в силу своего разумения, не думая о последствиях. Хитрость – оружие слабых, тех, кто не может ударить в лоб, кто не может с открытым забралом. Кто скажет, где истина… Опытные люди говорят: посередине. Глупо! Истина посередине та же ложь…

…Я тебя провожу, сказал он. Я не люблю, когда меня провожают, сказала она, так и просится на язык: в последний путь. Нужно было настоять, подумал Федор. Они были бы вместе еще несколько часов…

Будет встреча, вдруг понял Федор. Глаза в глаза, потому что нужно расставить точки, задать прямые вопросы и получить прямые ответы… Обязательно будет. И еще он понял… ему все равно! Ему все равно, ложь, полуправда, злой умысел… он готов платить. Не верю, повторил он, и это звучало как заклинание. Не знаю, не хочу знать, закрываю глаза и уши… готов платить.

Капитан меж тем продолжал с увлечением рассуждать, не подозревая, что его не слушают.

– Ты же прекрасно знал, что она за человек! – Он словно припечатывал свои слова, громко хлопая ладонью по столу, тем самым подчеркивая и усиливая их смысл. – Пусть даже на уровне подсознания, как вы с Савелием любите выражаться. Недаром ты ее отодвинул, не повелся на старую любовь. Почуял что-то, так ведь? Сработали инстинкты? Вот так и моя Клара! Умнейшая собака! Умнее некоторых двуногих. Прячет поводок, когда дождь или мороз, не хочет гулять. Спрашивается, откуда она знает? А? Тоже подсознание и инстинкты?

Федор пожал плечами и усмехнулся, невольно вспомнив, что прозвище капитана – Коля-буль и репутация соответствующая.

– А если бы не отодвинул, то оказался бы на месте Тюрина, – продолжал Коля-буль, не желая выпускать из зубов благодарной темы. – А раз отодвинул, то она переиграла и под раздачу попал Тюрин. Все попали, кроме тебя. Нагнула подругу Настю, довела до самоубийства… Зубов тоже попал! Всех перекусила пополам. А ты выскочил. Это как выигрыш в лотерею… считай, повезло. Никогда нам их не понять! Смотрю я на свою Ирку, мозгов как у курицы, а что в этих мозгах… черт его знает! Мужик, он как на ладони, все написано на роже, все желания, да и сколько тех желаний, раз-два и обчелся, а у них… – Капитан махнул рукой. – Я Савелию еще раньше сказал… – Он вдруг осекся – лицо у Федора было страшным. – Что? Федя, что?

Мгновенно побледневший Федор привстал, впившись взглядом в экран телевизора. Звук был едва слышен, но картинки говорили за себя. Капитан проследил его взгляд…

Перевернутое белое с синим такси, съехавший на обочину громадный серебряный рефрижератор… изувеченная машина; камера скользнула по груде искореженного металла, по рассыпанным на грязном асфальте одежкам, вывалившимся из раскрытого чемодана, по тонкой руке лежащей на снегу женщины…

По маленькой кудрявой собачке, неподвижно застывшей на обочине…

– Твою дивизию! – вырвалось у капитана. Он налил полный стакан водки, тронул Федора за плечо: – Давай, Федя!

Тот взял машинально…

– Пей! – подтолкнул капитан. – До дна!

Глава 39

На круги своя, теперь окончательно…

Капитан Астахов бежал на лыжах легко, а потому вырвался далеко вперед, а Савелий Зотов тащился сзади, поминутно падал и кричал: «Коля, подожди!»

Капитан останавливался и ждал. Не выдержав, разворачивался и летел назад, подхватывал барахтающегося в снегу Савелия под мышки, ставил на ноги и рычал:

– Опять? Издеваешься?

– Я на лыжах не очень, – оправдывался Савелий. – Я лучше пешком!

– Пешком не пройти! Тропу занесло. Всю ночь валило как из ведра. И какого черта… вечно с тобой… и я как идиот опять повелся! Кто тебе сказал, что он там?

– А где ему еще быть? Он исчез три дня назад, в университете говорят, взял отпуск на неделю, не позвонил, на звонки не отвечает. Если его здесь нет… тогда не знаю…

Как читатель уже догадался, Коля и Савелий шли к Магистерскому озеру. Денек выдался так себе – неяркий, серенький, слегка туманный. Серое небо, серые бескрайние поля вокруг, серая мглистая полоса леса на горизонте. Не холодно, но сыро и зябко. Савелий хотел добираться пешком, но капитан сказал: ты чего, Савелий, не пройдем, снегу намело до черта. Не умеешь на лыжах? Ты чего, на лыжах каждый дурак умеет. Это же не коньки и тем более не ролики. Я подмогну в случае чего. Как оказалось, капитан переоценил свои силы, а также выдержку и нервную систему. Он не ожидал, что Савелий будет всю дорогу падать, как… не знаю что!

Они пересекли пешеходный мост еще до полудня и углубились в туманные поля, и всю дорогу Савелий падал как заведенный, а в тринадцать с минутами внезапно повалил крупный мокрый снег, и видимость исчезла окончательно. Компаса у них не было. Капитан собирался взять, но потом забыл. В какую сторону ни повернись – везде до ряби в глазах мельтешит снежное марево.

– Надо переждать, – сказал капитан. – Скоро кончится. По прогнозу снега не обещали… козлы! Опять промахнулись.

– Скоро вечер, – сказал Савелий. – Может, покричать? На озере всегда рыбаки, и Федя услышит!

– До озера пять кэмэ, мы прошли около полутора… благодаря тебе, значит, до точки три с половиной. Не услышат. Какой вечер, Савелий? Ты чего? Еще трех нет! Доберемся. Что такое три кэмэ для двух крепких мужиков? Тьфу!

– А если застрянем?

– Заночуем в поле! – отрезал капитан. – Делов! Спальник взял?

– Взял. Может, позвонить кому-нибудь? – сказал Савелий.

– Давай в эмчеэс! – фыркнул капитан. – Скажем, что заблудились под пешеходным мостом. Даже не смешно, Савелий. Ты хоть представляешь себе, где мы находимся?

– Когда пошел снег, я стоял спиной к мосту, – сказал Савелий. – Значит, озеро там! – Он махнул палкой. – Дорога до озера прямая, я помню. А мост сзади.

– Сзади! Так и запишем: мост сзади. Ты только не шевелись, а то собьешь настройку.

– Если мы будем все время идти вперед, то придем на озеро, – сказал Савелий. – Пошли, Коля. – Он обошел капитана и исчез в снегопаде.

– Савелий, подожди! – закричал капитан, не ожидавший от Савелия подобной прыти. Молчание было ему ответом. Капитан чертыхнулся и поспешил вдогонку. Видимости по-прежнему не было никакой; Савелий растворился в снежной круговерти. Капитан, чувствуя себя глухим и слепым, продолжал двигаться по инерции. Если ночью ударит мороз, то они замерзнут. В километре от города. Все знакомые помрут со смеху. С другой стороны, если ударит мороз, то прояснится и прекратится снегопад. И тогда они увидят огни города… сзади или сбоку или еще где-нибудь. Не исключено, что впереди. Что за идиотская ситуация! Ну, Савелий, погоди!

Капитан упорно продвигался вперед, надеясь догнать Савелия, но того и след простыл. Капитан поддал ходу, его стали мучить дурные предчувствия. С Савелием никогда не знаешь…

Его упорство было вознаграждено в конце концов. Далеко впереди он увидел крошечное желтое пятно, и понял, что это костер. Подобное счастье капитан испытал в жизни лишь однажды, в раннем детстве, когда ему подарили на день рождения настоящий гоночный велик «Чемпион». И теперь вот довелось пережить во второй раз. Такую радость испытывают моряки в шторм, увидевшие вдруг трепетный огонь маяка. Снег как-то враз прекратился, и туман стал рассеиваться. Похоже, погоде надоело дразнить капитана. Закат окрасился малиной, за спиной у него оказался сияющий огнями город, а впереди горел трепетно и призывно костер. Единственное, что омрачало радость капитана, было отсутствие Савелия. Во все стороны тянулись фиолетовые предвечерние луга, впереди призывно горел костер, а Савелия нигде не было. Капитан повернулся к реке – там тоже было одно пустое пространство, а в воздухе висел сияющий огнями город…

Капитан рванул вперед. Минут через двадцать он был у озера. Черным пнем торчала скособоченная хижина дяди Алика, а рядом горел костер; он освещал красноватым пламенем троих, сидящих на длинном бревне: Федора, Савелия и между ними кудрявого песика в красной попонке. Песик соскочил с бревна и радостно бросился навстречу капитану. Двое других тоже поднялись.

– Савелий! – заорал обалдевший капитан. – Какого черта? Куда ты делся?

– Я пошел вперед, Коля, пешком. А потом увидел костер. Оказывается, Коля, мы были совсем рядом… в смысле, не очень далеко.

– Я уже собирался идти искать, – сказал Федор. – Но Савелий сказал, не нужно, он сейчас придет. Ты дал крюк, Коля, а Савелий пошел напрямик. Ребята, молодцы, что пришли! Спальники взяли?

Капитан сбросил рюкзак, уселся на бревно и сказал:

– Какой крюк? О чем ты? Я все время шел прямо!

– Здесь вообще странные места, – сказал Федор. – Идешь прямо, а оказываешься в незнакомом месте.

– Здесь жил чернокнижник и колдун, а в озере утопились три его жены, – добавил Савелий. – Он был великий магистр масонский ложи, потому озеро называется Магистерским. Тут вообще странные дела творятся.

– А почему Савелий не дал крюк? – спросил капитан.

– Должно быть, счастливая случайность. Или нюх.

– Счастливая случайность, странные дела… – проворчал капитан. – Ага, давайте, вешайте лапшу! Ладно, проехали. Ну? Живой, философ? Оклемался? Понял насчет смысла жизни? А Савелий переживал. Ты бы хоть телефон с собой брал, а то мало ли…

– Насчет смысла… понял. Давно понял. Если бы я взял телефон, вы бы не выбрались на лыжах. Ты когда в последний раз стоял на лыжах?

– Лет пять… не помню точно.

– А ты, Савелий?

– В школе еще… я не люблю лыж, я люблю воду. И в чем смысл, Федя?

– В чем? – Федор помолчал, глядя в костер. – Смысл в том, Савелий, что все проходит. Все в конце концов проходит.

Капитан иронически фыркнул: тоже мне – смысл! Получается, надо лечь и спокойно ждать, пока все пройдет.

Трещал костер, плясали в воздухе красные огненные мухи. Тишина вокруг стояла первозданная…

– Короче! К черту лирику! – бодро сказал капитан после паузы. – Раз уж мы здесь, предлагаю накатить за встречу.

– Можем пойти в дом, – сказал Федор. – Там теплее. И сено есть.

– В дом? – преувеличенно удивился капитан. – В эту развалюху? А если придавит? Лучше на природе. Эх, давненько я не сидел у костра под звездами. Причем зимой. Савелий, накрывай!

…Они сидели в ряд на длинном бревне: капитан, Федор и Савелий и между ними маленький пес Нии в красной попонке; он смотрел завороженно на огонь, и глаза его светились красным, как у сказочного чудовища… маленького нестрашного чудовища. Потрескивая, горел костер; пахло дымом. Капитан разлил и сказал:

– За нашего Митрича! Совсем один остался мужик!

Федор рассмеялся невольно…

…Он подбросил в костер пару поленьев; огонь притих и тут же взметнулся вверх длинными красными языками. Капитан держал над огнем руки, они тоже были красными. Розовая полоса на западе все гуще наливалась малиной, снег лиловел, огни призрачного города становились ярче.

– А завтра с утречка можно посидеть с удочкой, – мечтательно сказал капитан.

– Разве здесь есть рыба? – спросил Савелий.

– При чем здесь рыба? Посидеть с удочкой и поймать рыбу – это две большие разницы, – объяснил капитан. – Философ, удочка есть?

– Найдем. Рыба, Савелий, иногда попадается, правда, маленькая. Тебя разбудить?

– Смотрите! – вдруг сказал Савелий, поднимаясь. – Что это? Вон там!

На горизонте во всю ширь разливалось дрожащее светло-зеленое марево, выше оно становилось желто-оранжевым, как брюшко лосося, а еще выше переходило в нежное и размытое фиолетовое свечение – из него вырывались в черное звездное небо длинные фиолетовые щупальца.

Они стояли и смотрели.

– Это же… северное сияние! – сказал Савелий.

– У нас не бывает северного сияния, – сказал Федор. – Да и не похоже.

– Марсианский десант, – сказал капитан. – Сейчас рванет. Что мы пили? «Абсолют»? Не должно бы…

– Это… это же с ума сойти! Это… чудо! Никогда… не видел! – Савелий стащил с головы вязаную шапочку, прижал к груди. – Невероятно! Все меняется на глазах, земная ось сдвигается… климат тоже, потепление… на глазах! Субтропики! Я думал, растянется на десятки лет, а все так быстро… Может, теперь и у нас свое северное сияние!

– Красиво, – сказал капитан. – Предлагаю увековечить, так сказать, тостом! Пока не поздно… ввиду земной оси. Скажи, Савелий!

– За северное сияние! За это чудо! И вообще за… жизнь! И за то, что мы вместе! И за Магистерское озеро!

– Это целых три… четыре тоста! Вечно ты спешишь, Савелий. Предлагаю за каждый принять отдельно. С чего начнем?

– За Магистерское озеро, – сказал Федор.

Они приняли.

– Хорошо! – выдохнул капитан. – Что тут у нас? Фирмовые Митрича? – Он откусил половину бутерброда. – Хорошо сидим! – Он дожевал и сказал: – Ничто так не укорачивает жизнь, как… что, Савелий?

– …как расстояние между тостами. Знаем!

– А посему… что?

– За северное сияние, – сказал Савелий.

Они чокнулись и подняли стаканы к сияющему, разлитому уже в полнеба зелено-желто-фиолетовому свечению…

Примечания

1

См. роман И. Бачинской «Ищи кому выгодно».

2

Veni, vidi, vici (лат.) – пришел, увидел, победил. Сообщение Юлия Цезаря о победе, одержанной им при Зеле над полководцем Фарнаком, 47 год до н. э.

3

См. роман И. Бачинской «Убийца манекенов».

4

Слова (ивр.), согласно библейскому преданию, начертанные на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара…


home | my bookshelf | | Пепел сердца |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу