Book: Тот, кто стоит за спиной



Тот, кто стоит за спиной

Эдуард Веркин

Тот, кто стоит за спиной

Тот, кто стоит за спиной

© Веркин Э., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Тот, кто стоит за спиной

Тот, кто стоит за спиной

1. Пугач

Тот, кто стоит за спиной

Сомёнкова ждала уже полчаса. Уроки закончились в половину второго, и он должен был появиться. Но не появился, то ли тянул, то ли вовсе его в школе не было сегодня. Может, завтра подойти?

Завтра неплохо бы, только вот ждать…

Ага.

Дверь хлопнула, на крыльце показался Круглов, она его как-то сразу узнала. Тощий, в тяжёлых ботинках, всё как рассказывали. И выражение лица тоже как рассказывали. Чересчур самоуверенное.

Он брезгливо огляделся, плюнул за перила, сбежал по лестнице и деловито протопал мимо Сомёнковой, довольно нагло задев её рюкзаком.

Хам, подумала она. И почти сразу вспомнила, что все приличные люди в этом возрасте хамы, защитная реакция такая, если не будешь хамом, то другие, настоящие хамы, прикидывающиеся добрыми людьми, мгновенно тебя сожрут. На полтора зуба.

– Эй! – позвала она.

Парень не остановился.

– Круглов!

Парень обернулся.

– Погоди!

Девушка подбежала к нему, едва за рукав не уцепилась. Парень ухмыльнулся.

– Ты ведь Круглов? – спросила она.

– Ну.

Он зевнул. Точно наглый. Она не стала бы с таким дружить. А с ним и так никто, наверное, не дружит, ещё бы – водиться с таким странным типом…

– Что тебе, Изергиль? – спросил Круглов.

– Разговор есть. Я не Изергиль вообще-то.

– Все так говорят. Так чего надо-то?

Парень зевнул, достал из кармана мятные леденцы.

– Будешь? – спросил.

Она от леденцов отказалась.

– Зря. Освежают дыхание. Если разговор – то тут парк по пути. Можем там поболтать.

– Хорошо, пусть в парк.

Они двинулись в сторону парка.

Круглов, кажется, учился в девятом, на год младше, и Сомёнкова долго думала, как себя с ним вести: на равных или чуть свысока? Решила, что лучше на равных, во всяком случае, на первом этапе, потом поглядим.

Он нарочно шагал слишком быстро, ей приходилось поторапливаться, что очень мешало думать, а замедляться парень явно не собирался, шагал себе, жевал жвачку, надувал зелёные пузыри, придурок.

Они прошли парк почти до середины, до старой скучной карусели, остановились под ней, недалеко от покосившегося тира.

– Ну, чего надо? – недружелюбно спросил Круглов.

– Понимаешь, у меня странная просьба… – начала Сомёнкова. – Она необычная…

– Ого! – Круглов сделал большие глаза. – Ты меня, Изергиль, интригуешь, однако. Знаешь, иногда у… – он быстро окинул её прищуренным взглядом, – спортсменок, видимо… Так вот, у спортсменок иногда такие причуды – мама вздрогнет. Вот был я знаком с одной бобслеисткой, так она машины толкать любила.

– Как?

– Так. В прямом смысле. Идём по улице, мечтаем, о Бальмонте беседуем, а она вдруг и говорит: «Виктуар, видишь вон ту чёрную «восьмёрку»? Так я её сейчас толкну в полтолчка». И раз – подбегает к машине – и толкает, так запросто, без предупреждения. Сигнализация, конечно, срабатывает, мы удираем от хозяина с монтировкой, очень весело. Особенно если каждый день по два раза. Ты как, не бобслеистка, случаем?

– Не, я на коньках…

– На коньках – это уже лучше, с коньками не забалуешь. Хотя я слышал, вы там об лёд часто стукаетесь, и всё головой. Правда?

– Нет, я не стукалась. Два раза рёбра ломала, а головой нет…

– Точно? – сочувственно спросил Круглов.

– Да…

Сомёнкова вдруг почувствовала себя глупо. Она стоит возле старого тира и убеждает парня, который к тому же младше её на год, что она никогда не стукалась головой об лёд. С третьего класса про это мечтала.

– Это хорошо, что ты не стукалась, – он похлопал её по плечу. – Просто здорово. Так чего тебе от меня-то надо?

– Надо кое-кого проучить, – сказала девушка.

– Это не ко мне, – отрезал Круглов. – Это к Лосю, он кого хочешь проучит. И недорого, две штуки – зуб, штука – фонарь, куртку в грязи извалять – почти бесплатно…

– Мне не так нужно.

– А как? – ухмыльнулся Витька.

– Как с Пушкиной.

Круглов не прореагировал. Сомёнкова предположила, что он сделает большие глаза, спросит: «А ты откуда знаешь?» Но он и здесь проявил удивительное равнодушие, леденец в рот закинул.

– Как с Пушкиной, – повторила она с ударением.

– С какой Пушкиной-то? – лениво спросил парень. – Племянницей Александра Сергеевича?

– Из четырнадцатой школы которая.

– И что с ней такого случилось? – улыбнулся Круглов.

– Как – что? В дурдом на неделю загремела.

– Да? – удивился парень. – В дурдом?

– В психушку, – уточнила Сомёнкова.

– В психушку… А я при чём?

– Да ладно! – Она осмелилась схватить его за рукав. – Все знают, что это ты!

– Я её в дурдом отправил?! Ты что, хоккеистка, опомнись…

Девушка помотала головой:

– Нет, ты не так понял. Ты её напугал как следует, а в дурдом её уже родители определили, она на всех дома кидалась… Знаешь, ей дурдом только на пользу пошёл – сейчас отличницей стала, в хоре поёт.

– В церковно-приходском? – осведомился Круглов.

– Не знаю… Мне тоже надо.

– В дурдом? – уточнил Круглов. – Или в хоре петь?

– Хватит прикалываться, – попросила Сомёнкова. – В дурдом мне не надо. И в хор тоже – у меня слуха нет. Мне требуется помощь. Понимаешь, она сделала мне гадость…

Витька вздохнул.

– Она сделала мне гадость, – повторила девушка. – Знаешь… – Она поморщилась.

– И ты как настоящая добрая самаритянка собираешься сделать ей ответную? – закончил он.

Круглов наклонился, поднял кусок асфальта, швырнул в разбитое окно тира, асфальт упал на что-то мягкое, не громыхнул.

– Ну, в общих чертах если, – согласилась Сомёнкова. – Только не гадость сделать, а проучить.

– Чрезвычайно гуманно, – согласился он. – Не гадость, но проучить… – это антично, как ты думаешь?

– Как?

– Антично, – повторил парень. – Ну, «Одиссея», «Илиада», древние греки всякие. Читала?

– Читала…

– Высок уровень образования среди наших хоккеисток, что не может не радовать. Ладно, Изергиль, повеселились и хватит. Ты хочешь отомстить некоей инфернальной…

– Любке.

– О ужас, Любке! А при чём здесь я? Это ваши девчачьи разборки.

– Но это ведь ты… Ты наколдовал Пушкиной…

– Что?! – вот здесь Круглов, кажется, удивился.

С реки поднялся ветер, карусель ожила, пошевеливалась и издавала пронзительные живые звуки. Сомёнкова поглядела на неё с опаской – а вдруг сейчас на голову завалится?

– Ты же на неё порчу навёл, мне рассказывали…

Это она произнесла совсем шёпотом, чтобы никто-никто не услышал.

– Во дуры-то… – Парень помотал головой. – Нет, всегда знал, что девушки в этом возрасте интеллектом не изуродованы, но чтобы до такой степени… Какое колдовство? Какая порча? Ты что, красавица, халвы объелась?!

– Я нет… Но Пушкина ведь почти месяц в школу не ходила. Говорят, её в психлечебницу возили… Ты вроде как это… Пугач?

– Это вас всех в психлечебницу надо! – Круглов постучал себя по голове. – Пугач… У вас крышу сносит, а потом вы чёрт-те что придумываете! И ко мне пристаёте. Тебе хоккея мало, ты иди на греблю, что ли, запишись – энергия дурная сразу снизится…

Сомёнкова разрыдалась. Страстно, отчаянно, безнадёжно, ещё в пятом классе так выучилась, когда отец не купил телефон. Три минуты – и новенькая «Нокия» в кармане. Безотказное оружие, главное, не использовать его слишком часто. А так никто устоять не может.

Но Круглова не пробило.

– Ага, – кивнул он. – Истерика, охотно верю. Всё с тобой понятно. – И отправился дальше.

– Стой!

Он остановился.

– Стой.

Сомёнкова подошла к Круглову и достала из сумочки мобильник. Это была уже не старенькая «Нокия».

– Айфон, – поморщился Круглов. – Интересно…

– Четвёртый, совсем свеженький.

Сомёнкова протянула коммуникатор Витьке. На мобильник она копила почти год, расставаться с ним было жалко, но Любку на самом деле требовалось проучить. Телефоном придётся пожертвовать.

– На.

– У меня такой есть, – опять зевнул Круглов. – И айпод тоже. И Пи-Эс-Пи новую я тоже заказал. Это я тебе так, на всякий случай говорю. Предвосхищаю полёт твоей фантазии, так сказать…

– Ну я не знаю… Помоги, а?

– Она у тебя что, дружка увела, что ли? – ехидно осведомился парень.

– Нет! – Девушка опять покраснела. – Любка… Это без разницы. Я хочу её хорошенько проучить. За что – неважно.

– Кого её-то?

– Ты не знаешь, она в другой вообще школе… Мы вместе на катание ходим.

– А, понятно, вместе коньком ушибленные, так бы сразу и сказала.

Сомёнкова скрипнула зубами.

– У тебя отец где работает? – спросил вдруг Круглов.

– В ГИБДД.

Он задумался примерно на минуту.

– Права сделать может? – спросил он.

– Кому?

– Мне, кому-кому.

– Так тебе ещё шестнадцати нет, а учиться можно…

– Я не тороплю, – ухмыльнулся парень. – Я тебе сейчас помогу, ты мне потом. Как?

Девушка немного подумала. Через год она сама собиралась сдавать на права, отец обещал помочь. Если сказать, что Круглов её друг, то поможет и ему. Наверное. То есть скорее всего.

– Хорошо, – согласилась она.

– Что – хорошо?

– Будут тебе права. Но не сейчас, года через два. Как?

Витька ухмыльнулся.

– Что? – Сомёнкова на всякий случай обернулась – никого.

– Смотри, если надуешь…

– Вот ещё! – фыркнула Сомёнкова.

– Тогда надо обсудить детали, – сказал он. – Это такое дело, просто так…

– Пойдём в «Театральное», – предложила девушка. – Там недорого…

– Ты что, в самом деле коньком ушибленная? Кто ж такие вещи в кафе обсуждает? Нет, дорогуша, забудь. Тут нужна конспирация. Мы ведь не пирожками торговать собираемся. Пойдём ко мне, обсудим операцию.

– А ты где живёшь?

– В Афанасове. Что, боишься уже? – Круглов зловеще ухмыльнулся.

Сомёнкова подумала, что, может быть, она это всё и зря.

– Не боюсь, – упрямо сказала она. – Поехали.

2. Теория страха

– Ну, и где ты живёшь? – ехидно осведомилась Сомёнкова.

– Тут уже недалеко, – успокоил парень. – Минут пять осталось.

Автобус катил по частному сектору, мимо медленно проползали скучные одноэтажные дома с поленницами и пристроенными гаражами, девушка зевала и поглядывала на спутника с сочувствием. Жить здесь… У них и газа тут, кажется, нет, наверное, дровами топят. И туалет на улице, по принципу «одной палкой опирайся, другой от волков отбивайся». Ещё и кладбище недалеко, вспомнила она. Заброшенное. И Круглов там, наверно, конфеты с могил собирает. А потом их продаёт, на айфон собирает… Нет, это уже слишком, непохоже на него. Не собирает конфеты, просто подрабатывает копателем. За сдельную плату. Ну, или просто гуляет – фотографии на могилах рассматривает…

Автобус остановился.

– Вылезаем, – сказал Витька.

И руки даже не подал, кавалер.

Выбрались на воздух. Дождь, невидимый, но противный, Сомёнкова пожалела, что не взяла зонтик и не надела сапоги, а Круглову, кажется, непогода совсем не мешала – пугач самодостаточно пошлёпал по лужам.

Пришлось догонять.

Они шагали по узенькой улочке имени Генералова. Никакого асфальта улице не полагалось, а полагались грязь, песок, лужи и мокрые собаки. Её спутник был им явно знаком, а вот на неё они поглядывали с подозрением. И улица Генералова тянулась и тянулась, настроение у девушки ухудшалось пропорционально длине – в конце улицы дома совсем испортились, скукожились, краска облупилась, крыши просели, а заборы завалились по сторонам. Заросшие сады, яблони, увешанные никому не нужными красными яблоками, на фоне опавшей листвы они смотрелись зловеще.

– Круглов, ты что, в сарае живёшь? – спросила Сомёнкова, вляпавшись в очередную лужу.

– Почти. Тут уже рядом. Метров пятьсот.

Улица Генералова неожиданно кончилась, вросла в землю, растворилась в зарослях рябины. То есть кончилась одна улица Генералова и началась другая. Совсем другая. С высокими кирпичными заборами. С гладким чистым асфальтом, с чугунными фонарями.

И с особняками. Не скучными загородными коттеджами, а с настоящими маленькими виллами. Настроение у Сомёнковой продолжило ухудшаться.

Они проследовали мимо всех особняков и углубились в лес. Здесь дорога была узкая, на одну машину, виляла между деревьями. Асфальт кончился, и они шагали вдоль обочины грунтовки под низко склонившимися рябинами, которые умудрялись стряхивать воду девушке прямо за шиворот.

Из-за очередного поворота показался дом, большой и красивый, окружённый высоким кирпичным забором, с воротами, похожими на ворота Зимнего дворца.

Сомёнкова хотела осведомиться у Круглова, не устроился ли он истопником на полставки, однако почему-то подумала, что он вовсе не подсобный рабочий. Уж очень уверенно он приблизился к воротам и набрал код на домофоне.

– Проходи, – Витька толкнул ворота, они отворились с мягким звуком.

– Это что…

– Это то. Ты пойдёшь или будешь и дальше восхищаться?

Девушка вошла и открыла рот. Сразу за воротами стоял «БМВ Х6». Новенький, блестящий, похожий на звездолёт. Она не очень хорошо разбиралась в автомобилях, зато её младший брат разбирался. И такой вот автомобиль изображался на плакате, висящем у него над койкой.

Она прищурилась, поглядела на корму машины. Так и есть, Х6. Белоснежный. Да…

– Это папашин, – пояснил Круглов. – Я ему говорил, купи «Ниссан», будь как все… А он мне про голодное детство в Кременчуге. А так ничего машинка, парковаться, правда, трудно.

Сомёнкова вспомнила отцовскую «шестёрку», починяемую раз в месяц. Вспомнила айфон и скандал, предшествующий его покупке. И опять покраснела. Только теперь от досады.

– Ну, домой-то пойдём или так и будем на него пялиться? – раздражённо спросил парень.

– Пойдём, конечно…

Круглов направился к дому. По кирпичной тропинке.

Девушке очень хотелось спросить, кто у него папа. Потому что она никогда не думала… И чего он в такую школу замызганную ходит?

– Слушай, Круглов, а зачем тебе права? – спросила она. – Тебе папа и так, наверное, купит…

– Купит, – кивнул он. – Только так неинтересно. Самому интереснее.

– Так ты пойди поучись.

– Так я и пойду, – сказал Витька. – Поучусь. Это я так, на всякий.

Вблизи особняк ещё больше походил на дворец. Кирпичный, трёхэтажный, с железной крышей, коваными балкончиками, с флюгерами и башенками, только маленький. Возле крыльца торчали из травы уродливые глиняные гномы. Круглов толкнул дверь, она отворилась со старомодным скрипучим звуком.

Они оказались в холле. Сомёнкова про себя вздохнула: в одном этом холле уместились бы две её квартиры. На стенах картины, мебель разная, красивая в основном, странные люстры, похожие на бамбуковые обрезки, и вообще китайский стиль, отметила она. Фэншуй. У неё сестра в своё время тоже увлекалась, кровать ставила ногами на восток, пирамидки везде, шары прозрачные, Анна два раза поскальзывалась.

Из-за кресла выкатился младенец, погружённый в бегунки. Белобрысый, толстый, перемазанный шоколадом. В сером сиротском комбинезончике, в чёрных валенках. Странно одет, подумала девушка, трёхэтажный дом, а одёжка побродяжная, застиранная, древняя какая-то.

– Это Федул, – пояснил Круглов. – Мой брат.

– Здравствуй, Федул. – Она попробовала сделать доброе лицо, Федул испугался.

– Федул губы надул, – сказал Круглов. – Ладно, пойдём ко мне, поболтаем.

Он потащил Сомёнкову к лестнице.

– Здравствуйте! – из кухни показалась молодая женщина, Сомёнкова подумала, что сестра Круглова.

– Здравствуй, ма, – кивнул парень. – А это Сомёнкова, она с вышки прыгает, чемпионка.

– Здравствуйте, – засмущалась девушка. – Я не прыгаю…

– Прыгает-прыгает, – перебил он. – Меня пришла агитировать. У них там мальчиков не хватает.

– Почему? – спросила мама.

– В прошлом году забыли воду в бассейн налить – трое юношей всмятку разбились, – объяснил Круглов. – Теперь соревнования под вопросом.

– Да… – мама сочувственно покивала. – А они разве не видели, что воды нет?

– Конечно, не видели, – сказал Витька. – Это же ночные прыжки. Новый вид, но на сочинской Олимпиаде уже будет представлен. Ладно, Сомёнкова, пойдём, заполню анкету, что ли, отказ от претензий…

Они пересекли холл, стали подниматься по лестнице, Федул корчил вслед рожицы и грозил лопаткой.

Лестница скрипела, Круглов сказал, что это неслучайно – особая финская лестница, которая своим скрипом предупреждает о появлении злоумышленников, очень удобно.

Комната располагалась в конце коридора, парень снял с шеи ключ и открыл дверь. Девушка позавидовала в очередной раз за этот день – у него имелась собственная комната с собственным ключом.

Он толкнул плечом дверь.

– Дамы вперёд, – улыбнулся Круглов.

Сомёнкова вошла первой, её спутник включил свет.

– Ого! – восхитилась она. – Это… Это что?

– Хоррор, пионерская готика, триллер, немного мистики. Отечественные авторы, Стивен Кинг, Лавкрафт. Вся классика, короче.

От пола до потолка, Сомёнкова не видела никогда столько книг в одном отдельно взятом доме. И кассет. У них тоже когда-то хранилось много кассет, отец ещё пять лет назад их выкинул, но, конечно, до этой библиотеки ей было далеко.

– Книги, фильмы, игры – компьютерные и настольные, есть даже второе издание «Дракулы», – похвастался Витька.

– Ты что, читаешь страшилки? – усмехнулась она.



– Читал. От одиннадцати до четырнадцати, как полагается. Теперь изучаю.

– С какой целью?

Круглов снял с полки книжку.

– В них наиболее полно отражается время. Коллективное бессознательное поколение. Все страхи, фобии и так далее. Теория страха, весьма и весьма полезная штука.

– А раньше зачем читал?

– А ты что, не читала? – Он прищурился.

– Нет…

– Запомни мой совет, голубушка, – сказал парень. – Не доверяй людям, которые в детстве не читали страшилок.

– Почему? – не поняла девушка.

– Потому. Вот взять тебя. Ты не читала страшилок – и теперь собираешься сделать своей подруге серьёзную гадость…

– Она первая начала!

– Ну конечно, – кивнул Круглов. – Она первая начала. И теперь ты собираешься ввергнуть её в пасть безумия, всё понятно. А вот если бы ты читала страшилки, то относилась бы к своим жалким личным катастрофам более философски.

– С чего это вдруг? – насупилась Сомёнкова.

– Долго объяснять. Страшилка всегда чётко разделяет добро и зло. И добро в ней, как правило, побеждает. То есть, по сути, каждая страшилка – это урок динамической добродетели. Укрепление души. А ты… – Он посмотрел на девушку пристально. – Ты, наверное, Достоевского любишь?

Она опять покраснела.

– Всё с тобой понятно, госпожа Мармеладова. Сначала своей подруге устроишь фантастическую гадость, потом будешь четыреста страниц каяться, улучшать духовность. Знаем.

– Я не хочу фантастическую гадость, я хочу немного напугать.

– Насколько немного? – спросил Круглов. – До седых волос? До памперсов? Как?

– Немножко… – показала пальцами Сомёнкова. – Чтобы ей тоже плохо было.

– Ну-ну…

Витька вернул книжку на полку, устроился за компьютером.

Девушка чувствовала себя некомфортно. Воробьём, напросившимся в гости к королевской кобре, примерно так. Особняк, машина, компьютер, осьминог с пристальным взором на стене. Аквариум пустой, с каким-то прахом… Нет, вроде не пустой, в мусоре шевельнулось что-то коричневое. Раков он там, что ли, содержит?

– Ты садись в кресло, – пригласил Круглов.

Сомёнкова села. Кресло оказалось удобным, обхватило за плечи, и ей даже показалось, что начало её укачивать.

– Так ты говоришь, эта Любка тебя… С лестницы столкнула?

– Хуже. Какая разница? Я хочу её напугать. Чтобы… Напугать, короче.

– Не всякого человека можно напугать, – рассуждал хозяин комнаты, сидя за компьютером. – Совсем не каждого. Есть такие люди, которые в принципе не пугаются. Очень светлые, очень добрые. Вот моя двоюродная сестра Танька. Она просто помешана на хорроре. Книжки, фильмы, игры – всё то же самое, что и у меня почти. И при этом совершенно светлый человечек – карате занимается, в художку ходит, отличница. Вот её ничто не напугает, она сама кому хочешь в лоб засветит.

– Любка не такая, – сказала Сомёнкова. – Она не отличница. И не светлая. Она, наоборот, вредная. Она сплетница известная.

– Это хорошо. А как насчёт фантазии? Есть люди с такой буйной фантазией, которые от чёрной кошки с утра к вечеру такого навыдумывают, что потом валерьянкой три недели отпаиваются. А есть, наоборот, вообще без фантазии. К таким Годзилла заглянет, а они даже не икнут. Любка твоя как?

– Фантазия у неё есть, – заверила девушка. – Даже о-го-го какая фантазия, такие сплетни гадкие придумывает, прямо тошнит! А уж стишки…

– Какие стишки?

– Никакие. Если фантазия есть, то, значит, получится напугать?

– Для нас нет ничего невозможного, – ухмыльнулся Круглов. И подмигнул. Кому-то за спиной Сомёнковой, так что она аж оглянулась. – Вообще, расскажи о ней подробнее. Для начала внешность…

– Вот, у меня фотография.

Она достала мобильник, сунула Витьке.

Он принялся разглядывать фото, приблизив к экрану нос. Это продолжалось довольно долго, Круглов шевелил бровями, размышлял, хмыкал.

– Ага, – сказал он с удовольствием. – Ну, я думаю, всё.

– Что всё?

– Попала твоя Любка, вот что. Вот смотри, – он ткнул пальцем в экран. – Вот здесь, на левом лацкане пиджака, у неё булавка приколота. Это не просто так…

– То есть?

– Это от сглаза, – пояснил парень. – Все сплетницы ужасно боятся сглаза – давно известный факт. Они чувствуют за собой вину и стараются от неё отгородиться заранее. Вот ещё этому подтверждение. Видишь эту штуку?

– Крест с кольцом? Ну и что?

– Это не крест с кольцом, это анх. Или анкх. Египетский символ жизни. Такую штуку вешают… либо по молодости, либо… Анх отгоняет злые силы. В сочетании с булавкой… Твоя Любка мнительная особа… Теперь припоминай.

– Да… – Сомёнкова оглядывала комнату. – Она точно мнительная…

– Припоминай, говорю! – сказал Круглов уже строго. – Слушай меня или проваливай, это не я к тебе в гости напросился!

– Ладно-ладно! – Она сложила руки.

– Рассказывай. Всё рассказывай про Любку. Что она любит, какие книги читает, ходит ли в кино. Через левое плечо плюёт? Цвет одежды. Любимый киноактёр… Хотя и так понятно, Джонни Депп.

– Да, Джонни Депп… А ты откуда знаешь?

– Рассказывай про Любку, не отвлекай мозг.

Гостья стала рассказывать.

– Любка – она такая… Она музыку любит. Всё трепется, какая у неё интересная школа раньше была, как она учиться там любила…

– Поменьше лирики, – посоветовал Витька. – Не надо заходить на цель, как пикирующий бомбардировщик, детский сад, соседи по горшкам, сладостный Солигалич… Рассказывай кратко. Но ясно.

– Хорошо. Она ничего не читает, иногда детективы только. Через левое плечо плюёт, помню. Чёрных кошек боится…

– Чёрных кошек боится? – переспросил он.

– Да, я два раза видела. Одевается плохо… То есть неопрятно совсем.

– Не про это, – перебил Круглов. – Опрятно-неопрятно – меня не интересует. Цвет. Что выбирает больше. Тёмную одежду или светлую?

– Тёмную, – сразу же ответила Сомёнкова.

– Фиолетовые предметы есть?

– Есть… Куртка у неё фиолетовая.

Парень зловеще ухмыльнулся.

– А что? – насторожилась девушка. – Фиолетовый цвет – он что, неправильный какой-то?

– Кино какое любит? – не стал отвечать на вопрос Круглов.

– Да какое-какое, как все кино любит. Про вампиров саги… А у меня штаны фиолетовые…

– Можешь дальше не продолжать, – остановил хозяин комнаты. – Всё понятно.

– Ты уже придумал, как её испугать?

– Ага, – кивнул он. – Придумал. Это легко.

– Легко?

– Ага. Вот.

Витька подошёл к книжной полке, снял книжку, сунул Сомёнковой. Та стала листать. Круглов уселся в кресло и ждал.

– «Бука»? – спросила девушка. – Ты что, серьёзно? Это же для детей, это же сказки…

– Как раз то что надо. Любая сказка построена на архетипе…

– Чего? – не поняла она.

– Ну да, это я сгоряча, пожалуй, буду по-простому. Самые примитивные страхи – самые действенные. Темнота, ночные звуки, шорохи в стенах – они не на разум воздействуют, сразу на чувства. А в страшилках собраны как раз самые примитивные страхи. Вот для чего нужны сказки? – Круглов уставился на Сомёнкову. – Ну, отвечай! Зачем нужны сказки?

– Сказки нужны… – Она почесала затылок. – Не знаю…

– Сказки учат детей бояться, – объяснил Витька. – Не открывайте дверь чужаку – это волк, он вас съест. Не ходи одна в лес – там Баба-яга. Не ходи к реке – там водяной. Дети читают – и трясутся от страха. И не открывают, не гуляют, не лезут, не тонут. Вполне утилитарные функции. У страшилки, в принципе, то же. Только на современный лад. Буку, бабая, Бабу-ягу человек начинает бояться раньше всего. И именно это глубже всего в мозги и въедается. – Круглов постучал себя по голове. – На этом и сыграем. Нужна только точка кристаллизации…

– Что?

Сомёнкова чувствовала себя законченной дурой, это было весьма неприятное чувство.

– Зацепка, – пояснил парень. – Кино про вампиров видела? Вампир не может войти в дом без приглашения, так и тут. Она должна впустить нас. То есть она должна, сама того не ведая, вовлечься в нашу игру. Для этого и понадобится «Бука». Это как раз то, что надо. Ты будешь это читать при каждой вашей встрече и делать вид, что тебе очень-очень интересно. Она попросит…

– Она не попросит, – сказала гостья.

– Она должна попросить. И она попросит. Сначала поинтересуется, что это, а ты не ответишь. И ей станет гораздо интереснее, и в конце концов она возьмёт эту книжку почитать. А потом… – Круглов почесал нос. – У меня есть некоторые интересные идеи, потом тебе расскажу. А пока книжка. Скажешь, что эта книжка неизвестная, от неизвестного автора.

– Так в Интернете же легко всё проверить, – попыталась возразить девушка.

– Ничего она не найдёт в Интернете. – Он помотал головой. – Во-первых, я слегка доработаю текст. Упрощу, поменяю имена и прочее, опознать его будет нелегко. Во-вторых, мы его распечатаем на принтере без начала и конца – для загадочности. В-третьих, ты скажешь, что нашла книжку на кладбище.

– Как?

– Нашла на кладбище. Не на могиле, конечно. В портфеле. Чёрный такой портфель, новенький, лакированный, ты как увидела, так он тебя к себе как бы поманил.

– Я что, дура, по кладбищам гулять? – спросила гостья.

Круглов потёр лоб.

– Трудно нам с тобой будет, Сомёнкова, – сказал он. – Дремучий ты человек, точно Изергиль.

Она в восьмой раз пожалела, что связалась с этим Кругловым. Всё шло не так, как она предполагала, как-то совсем уж по-дурацки, по-глупому. Она хотела даже встать и уйти, но потом вспомнила Любку. Её торжествующее лицо, и как все смеялись, а она стояла дура дурой…

– Понимаю, – покачал головой Круглов. – Этот человек должен быть строго наказан. Мести резоны перевешивают разума бозоны. Хвалю, ты просто вылитая Хель в профиль.

– Какая ещё Хмель…

– Хель, – поправил он. – Богиня смерти и мести у древних скандинавов. В твоей родне нет викингов?

– Я…

– Тсс! – Витька приложил к губам палец. – Тише, голубушка, тише. Не надо слов, надо дел. Вернёмся к нашему кладбищу. Это неважно, гуляла ты или не гуляла. Скажешь, что ходила навестить прадедушку. Возложить цветы, омыть обелиск. А потом возвращалась – и увидела портфель. А вокруг никого совсем, то есть кладбище словно вымерло. Ты походила туда, походила сюда, а потом решила поглядеть, что там. А там рукопись в бутылке… То есть в папке. В папке ещё записка лежала, от руки написана. А в записке предупреждение – что эту книгу нельзя читать и всё такое прочее, что все восемнадцать человек, которые эту книгу прочитали, все они померли. Ясно?

– Да.

– Всё, это твоё первое задание.

– И всё? – удивилась Сомёнкова.

– Пока да.

– И как скоро? Ну, как быстро всё это случится? Когда Любка перепугается?

– Месяца полтора-два, не меньше.

– Не пойдёт, – помотала головой гостья. – Полтора месяца – слишком долго, у нас соревнования через месяц…

– Ах вот как оно! – рассмеялся Круглов. – Так, значит, всё гораздо прозаичнее. Я думал, ты пышешь праведным гневом, а ты всего-навсего вульгарно завидуешь. Это всё осложняет.

– Почему осложняет? – не поняла девушка.

– По банально-энергетическим причинам, – ответил он. – Месть – очень сильное чувство, его разыграть легко. Энергетический потенциал зависти почти нулевой, если не отрицательный…

– Нет, я ей именно отомстить хочу! – возразила Сомёнкова. – Она меня… меня… А если она ещё в соревнованиях проиграет, то это ей очень не понравится! Очень! Я всё равно в тройку не войду, а Любка может и первое место занять. А соревнования через месяц как раз…

Витька задумался. Достал свечу, зажёг, по комнате поплыл запах воска.

– Месяц… Это, конечно, сложнее. Придётся проводить обряд.

– Ка-акой ещё обряд? – насторожилась девушка.

– Самый простой. Ты кровь сдавала?

– Да, все сдавали…

– Тогда не испугаешься. – Круглов подмигнул. – Надо немного, граммов пятьсот.

– Для чего? – Сомёнкова погладила предплечье.

– Я же тебе говорю – для обряда. Чтобы пугнуть твою Любку по полной, до ногтей чтобы пробрало. Разбудим властителя четырёх стихий…

– Какого ещё властителя?

– Того самого.

Она открыла рот.

Парень расхохотался.

– Тебя как зовут, кстати, Сомёнкова?

– Аня.

– Анна с Магадана, очень приятно. Так вот, Анна, в твоём возрасте пора понимать юмор. Никому не нужна твоя драгоценная кровь, это я так, в порядке нагнетания. Не переживай, ввергнем твою Любку, займёт пятое почётное место. Но твоя помощь всё равно понадобится.

Гостья кивнула.

Круглов вернулся к компьютеру.

– А ты кем хочешь быть? – спросила Аня. – Потом, после школы?

– Монстрологом, – ответил он.

– Это кто?

– Тот, кто ловит монстров. Видит – монстр – и ловит, видит и ловит, а потом им раз – и… Разбираюсь подручными средствами. Понятно?

– Понятно. А это? – Сомёнкова указала на стену. – Что за осьминог?

– Это не осьминог, дура, это Ктулху.

– Кто?

– Ктулху, демон вод. Ладно, тебе лучше не знать.

– Ничего картина, поганая…

Картина ей не то чтобы понравилась, скорее произвела впечатление. Напугала. Нарисовано было очень и очень. В мрачно-болотных, чрезвычайно депрессивных тонах. Вообще, сначала она не очень поняла, что на картине изображалось, какие-то горы, камни, огромные черви, кишащие в смрадных ямах, жирные глаза, похожие на озёра гноя, и перепончатые крылья, похожие на сгнившие паруса затонувших кораблей, в один момент зрение Сомёнковой расфокусировалось, и все эти детали сложились в картину ужасного существа, спящего на стенах чудовищного города, едва просматривавшегося сквозь толщу моря.

– А кто нарисовал?

– А, был один художник… Сейчас в твоей любимой психушке.

– Почему?

– Такие картины даром не рисуют.

– Ясно. А написано там что? Ктулху Р’льех вгах, нагл фхтагн… Что за бред?

– Перевожу для несведущих. Ктулху видит тебя, жалкая креветка. И в урочный час он наколет всех грешников на пронзительный шип и утащит в сумрачный город Р‘льех, где они будут мучиться вечно. Примерно так. Но ты не об этом думай, ты пока книжку читай, а я распечатку приготовлю.

– Ясно…

Дурак, подумала Аня. Ну и пусть. Зато Любка перепугается.

– Ясно, – повторила она. – А вообще… Бука – это кто?

3. Bloop

– Так кто такой бука? – спросила Сомёнкова. – Нет, я понимаю, он под кроватью сидит…

– Под кроватью бабай, – поправил Круглов. – Бука – он везде. Но обычно он стоит у тебя за спиной. Поэтому, кстати, в Древнем мире не принято было резко оглядываться – чтобы не увидеть буку. Потому что если ты его увидишь – всё, смерть.

Они шагали по лесу. К дому Круглова, только дальней тропинкой, кружной, через лес.

– Ты книжку-то читала?

– Читала. Только там непонятно всё. Какие-то друиды, баньши, бука этот…

– Бука… – Витька покачал головой. – Вообще, это из кельтской мифологии происходит. Пёс, предвещающий смерть. Конечно, пёс в широком понимании.

– Как это?

– Так. Вот взять Цербера – вроде как пёс, но на самом деле скорее дракон. Так и бука. Он может совсем на собаку не походить, но так уж называют – пёс. Если, допустим, убивали кого-то из клана, а убийцу найти не удавалось, то клан шёл к ведьме. Ведьма требовала душу, а взамен отправляла по следу убийцы мстителя. Буку то есть. И он не останавливался, пока убийца не сходил с ума или не накладывал на себя руки.

– А что он делал? Ну, бука?

– Ну, в основном он просто выл под окном по ночам. Иногда громко, иногда тихо. А ещё он бродил.

– Бродил? – не поняла Сомёнкова.

– Ну да. Он преследовал… То есть иногда показывался, изводил, оставлял следы. И так до самого конца.

– А тот, кто хотел отомстить? – спросила Аня.

– Я же говорю, он отдавал душу. Всё просто.

Девушка поёжилась. Было холодно, на тропинке никого, кроме них, не было, сосны шумели неприветливо и по-зимнему. Вроде и жильё рядом, а местечко глухое.

– Когда там у вас соревнования, говоришь?

– Через месяц.

– Через месяц… Надо спешить, если через месяц.

Остановились на мостике. Круглов покачал перила, Сомёнкова испугалась, схватилась за кругловскую куртку.

– Спокойно, графиня! Берегите нервы, они вам ещё понадобятся. Принимайте женьшень с лимонником.

Справа хрустнули ветки. Аня вцепилась в руку своего спутника.

– Отпусти-ка, – шёпотом попросил он. – Ты мне прямо ногтями впилась, всю кожу ободрала…

– Там собака! – испуганно прошептала Сомёнкова.

– И что? Тут полно собак, здесь кладбище недалеко.

– Что они на кладбище делают?

– Как – что? – Круглов осторожно убрал её руку. – Понятно что, могилы раскапывают. Сейчас копатели ленивые пошли, лодыри страшные, работать не любят. Могилы неглубокие роют, особенно за муниципальный счёт. Опять же за муниципальный счёт гробов не полагается, закапывают в пластиковых мешках…

Аня побледнела.

– Ты хочешь сказать, что эти собаки питаются… мертвецами? – почти всхлипнула она.

– Можно сказать и так, – задумчиво кивнул парень. – Впрочем, все так или иначе питаются мертвецами. Человеческий вид за всю свою историю насчитывал примерно сто миллиардов особей. То есть мертвецы, собственно, везде. Прах к праху, как говорится.

Сомёнкова боязливо огляделась.

– Шучу, – сказал Круглов. – Шучу. Нет на кладбище никаких собак…

– Но я же только что видела!

Он помотал головой.

– Это енот, – сказал он. – Тут енотов полно. Ты книжку читаешь?

– Читаю.



– Объект проявляет интерес?

– Вроде да…

– Что значит – вроде? – спросил Витька.

– Ну, я как бы случайно оставила в раздевалке, а она разглядывала. А я у неё отобрала, сказала, что лучше это не читать…

– Молодец! – похвалил Круглов. – Ты не безнадёжна. Первый шаг сделан, поздравляю. Теперь ты должна книжку забыть… Кстати, ты восклицательные знаки красной ручкой делала? На полях?

– Делала…

– Отлично. Теперь это.

Круглов достал булавку, зажигалку, красную пластиковую ручку. Чиркнул зажигалкой, поднёс огонь к ручке. Пластик вспучился, почернел и стал лопаться неопрятными бордовыми пузырями. Парень выключил зажигалку, взял булавку, погрузил круглый конец в пластик, повращал. Извлёк булавку из расплавленной пластмассы, подул на неё. Пластик застыл, получилось похоже на косматую чёрно-красную голову. Довольно неприятную. Круглов уронил булавку под ноги, в песок и мусор, немного потоптал её носком ботинка. К чёрно-красному цвету добавился песок, грязь и непонятные ворсины, то ли чья-то шерсть, то ли перепревшая трава.

– И что это? – спросила Сомёнкова.

– А фиг его знает… Выглядит погано, а?

– Погано… Омерзительно просто.

– Вот и Любка так подумает. Решит, что это сглаз… Похоже ведь, а?

– Я не знаю…

– А она знает. Держи. Потом, когда она прочитает книгу, ты воткнёшь булавку в дверцу её шкафчика.

– Зачем?

– Да просто всё. Я же тебе говорил – все сплетницы верят в сглаз. Она увидит эту булавку и начнёт думать, что её кто-то смалевать хочет… Ну, заколдовать то есть.

Круглов поместил булавку в спичечный коробок, сунул его Ане.

– Не потеряй.

– Ладно… Что дальше-то?

– Наше приключение вступает во вторую стадию, – пояснил её спутник. – Эксперимент один надо произвести…

– Какой? – Сомёнкова на всякий случай нащупала в кармане перцовый баллончик.

Витька ухмыльнулся.

– Баллончиком надо уметь пользоваться, – сказал он. – А ты его с предохранителя снять забыла.

Аня вынула своё оружие из кармана.

Круглов незаметным движением выхватил баллончик и направил его на неё. Девушка отступила, зажмурилась.

– Глупо покупать оружие, если не умеешь его применять, – изрёк он. – Завела пистолет – учись стрелять. Купила слезогон – учись брызгать. Иначе тебе же будет хуже. Тебя твоим баллончиком и обезвредят. Лови.

Сомёнкова открыла глаза. Круглов вернул ей баллончик.

– Послушай, Анна с Магадана, ты что такая перепуганная, а?

– Не знаю…

– Не бойся – я с тобой. А эксперимент сугубо безвредный – мы музыку немного послушаем. Ты любишь музыку?

– Да… То есть нет…

– Вот и отлично!

Он подхватил девушку под руку и пошагал прочь с мостика.

Шагал он быстро и целеустремлённо, Сомёнкова за ним не успевала – мешали каблуки и слишком узкое пальто, получалось, что Круглов её почти волок. Где-то через полкилометра он вдруг резко свернул в лес и пошёл напрямик, Аня завязла и стала злобно пых– теть.

– Застряла? – спросил Витька.

Она злобно фыркнула.

– Понятно, – сказал он. – Стой, не шевелись.

– Я думала, мы как тогда пойдём…

Круглов приблизился, посмотрел на её туфельки и неожиданно подхватил её на плечо.

– Ты чего?!

– Килограммов сто, – крякнул он. – Сразу чувствуется спортсменка. Не дёргайся, а то рухнем в канаву.

Сомёнкова замерла. Круглов тащил её через лес и читал лекцию о мести с примерами из мировой истории и мировой же литературы. Она слушала. В принципе она была с ним согласна: месть – это нехорошо. Даже очень плохо. Месть разлагает душу, и прочее и прочее. И она готова была простить Любку…

Если бы не одно но.

– Вот и пришли уже, – сказал парень и поставил Аню на землю.

То есть на асфальт.

Они стояли возле двери в сплошном кирпичном заборе.

– Задняя дверь, – пояснил Круглов. – Калитка, ведущая на торфяные болота, стучать три раза.

Но сам он стучать не стал, воспользовался ключом.

От задней калитки к дому вела галерея, крытая пластиком и увитая высохшим коричневым плющом.

– Здорово, – сказала девушка. – Тоннель настоящий…

– Тут ещё подземный ход вроде как имеется, – сообщил её спутник. – Заброшенный. Раньше тут была барская усадьба, от неё ещё остался. Но туда мы не полезем.

– И на том спасибо, – вздохнула Сомёнкова.

Они вошли в дом и сразу поднялись наверх, в комнату Круглова.

– Надо кое-что послушать…

Витька устроился за компьютером, покопался в папках и запустил проигрыватель. По углам комнаты зашуршало, помещение словно наполнилось неожиданным объёмом, Аня вдруг почувствовала себя как в концертном зале.

– Это хай-энд-система, – пояснил парень. – Полный эффект присутствия. Пока послушай, а я схожу за чаем. Ты чай будешь?

– Буду.

– Вот и отлично. Я скоро.

Круглов запустил воспроизведение и удалился, Сомёнкова осталась одна.

Она устроилась поудобнее в кресле, стала слушать. Ничего. Потрескивание и похрустывание. Девушка начала подозревать, что это очередная шутка Круглова, оставил её послушать скрип, а сам стоит за дверью и ржёт. Анна попробовала подняться из кресла, но тут она услышала, то есть скорее почувствовала – по коже побежали мурашки. Сомёнкова решила, что это сквозняк, и попробовала поплотнее закутаться в плащ, не помогло – мурашки становились всё крупнее и крупнее, размером с пшено. Холодно… С чего это вдруг холодно?..

И никакого звука. Но в комнате что-то появилось, девушка чувствовала это вполне определённо. Нечто постороннее.

– Круглов… – негромко позвала Аня, – выходи. Ладно уже…

Звук.

Он появился где-то под диваном. Низкая неприятная вибрация, она поползла по полу, собралась в плотные сгустки и прорезалась протяжным дребезжащим гулом, который почти сразу же перешёл в рёв.

Сомёнкова почувствовала, как зашевелились волосы на голове. Потому что это…

Не рёв всё-таки, вой. Мычание… Или ворчание… Волки, соскучившиеся по свежей крови, по тёплому мясу, стая. Целая стая, небольшая такая, в полтора миллиона. И все эти волки выли в один голос и в одну сторону. В сторону Ани.

И с каждой секундой вой становился всё громче, и громче, и громче, и…

Девушка вскочила и кинулась к двери. Она не могла находиться с этим звуком в одном объёме, надо было бежать. Прочь, выскочить, пробиться… Сомёнкова ухватилась за ручку и стала дёргать. Изо всех сил. Сломала ноготь, почти не заметила, дёргала…

Дверь отворилась. С другой стороны на пороге стоял Круглов. С подносом, на котором дымились чайные кружки.

– Что с тобой? – спросил он. – Испугалась?

– Тут душно… – Она попыталась расстегнуть пальто. – Жарко… Я дверь хотела открыть.

– Тут открыто, – сказал он. – Надо не тянуть, а толкать… Ты что, испугалась?

Аня успокоилась. То есть попыталась. Звук исчез. Оборвался, растворился, может, его и не было совсем…

– Подействовало? – спросил Витька.

– Кажется… Что это? Что это было? – прошептала она.

– Bloop.

– Блуп?

– Блуп. В две тысячи восьмом американская атомная подлодка зафиксировала в южных районах Тихого океана этот звук. Предположили, что это большое стадо китов, решили подойти поближе. Однако чем больше сокращалось расстояние, тем более странные вещи начинали происходить. Капитан успел передать сам звук, а также сообщение о том, что на борту лодки вспыхнул мятеж, что матросы убивают друг друга. А потом связь с лодкой была потеряна, и лодку эту никогда не нашли.

– Совсем? – спросила Аня.

– Совсем. Звук проанализировали на суперкомпьютерах НАТО.

– И что?

– Выяснилось, что это не стадо китов. Уже первичный анализ показал, что звук испускало одно существо.

– Какое?

Круглов промолчал.

– Вообще, страшно… – вздохнула Сомёнкова. – А где ты его раздобыл? В Интер– нете?

– В Интернете полно подделок. То есть там все эти звуки, только они ненастоящие… Этот настоящий. Понравилось?

– Не-ет…

– И Любке тоже не понравится. Где она живёт?

– В Бухарове…

– В двухэтажках? – воодушевился парень.

– Ну да, там… А что?

– Знаешь, Сомёнкова, это даже неинтересно. Всё просто само в руки идёт, без всяких усилий. В двухэтажках? Это в тех, что жёлтого цвета, на отшибе ещё стоят?

– Ага.

– Прекрасно. И на первом этаже, конеч– но же?

– На первом, да…

– Чудеса случаются. Радуйся, зловещая девушка, к нужному сроку твоя Любка будет лечит нервы гомеопатическими средствами. А пока начинаем действовать. Завтра я собираюсь как раз… Завтра.

– Может, расскажешь? – спросила Аня. – Ну, про свой план? Там ничего противозаконного нет?

– Нет, конечно. Мой план… Мой план, знаешь ли, гениален.

4. Бухарово

В три позвонила Сомёнкова.

– Роман дочитан, – сказала она и отключилась.

Круглов начал действовать. Зарядил плеер Блупом, подготовил систему. Два динамика и сабвуфер. Резиновые перчатки, бутылку чёрных чернил для принтера. Погрузил всё это на скутеретту, пылившуюся в гараже. Достал из подвала кресло-палатку. В прошлом году они собирались на рафтинг. Полярный Урал, чёрная смородина, москитос… Но у отца случился новый объект, и снаряжение не пригодилось. А сейчас пригодилось. Круглов сложил кресло, на шею привесил бинокль. На бок – термос, в термос – какао. Рюкзак ещё, не очень большой, средней вместимости, в него уложил пугальное оборудование.

Собравшись, он закрылся у себя в комнате, лёг спать и проспал около трёх часов. Ровно в семь, когда на улице уже почти полностью стемнело, отправился в путь. Долго вилял по городу, а потом и по пригородам, пробирался вдоль гаражей, расположенных возле железной дороги, затем по лесным тропинкам. Остановился в километре от Бухарова, спрятал скутеретту – предварительно сняв аккумулятор, уложил машину на бок, накрыл маскировочной сеткой, затем засыпал листьями. Уложил батарею в рюкзак и отправился к Бухарову.

К Бухарову оказалось пробраться не так уж и просто, Круглов два раза натыкался на ручей и пруд, но к жёлтым домам всё-таки выбрался – благодаря навигатору в телефоне.

Посёлок просматривался хорошо, в двухэтажках горели жёлтые фонари и синие экраны телевизоров, он отыскал дом № 24, вторую квартиру, и стал наблюдать. Ничего интересного, шторы. На кухне дородная женщина жарила картошку, вряд ли это Любка, наверное, её мать. Самой Любки не видно, однако в крайней комнате горел свет и по шторам бродили тени.

Витька достал из рюкзака игрушечный пневматический винчестер, бьющий пластиковыми чёрными шариками. Начал стрелять. Было далеко, почти двести метров, приходилось стрелять по дуге.

Попал с восемнадцатого раза. Шарик дзинькнул по стеклу. Ничего, к окну никто не подошёл. Круглов был терпелив, он зарядил в винчестер ещё сорок шариков и продолжил обстрел. В этот раз он стрелял более метко, следующая пулька щёлкнула по стеклу уже через пару минут.

Шторы откинулись, и на фоне окна показалась девушка. С косой. Любка – Круглов опознал её по фотографии. Она прилипла к стеклу, сделала ладонями домик, стала вглядываться во мрак. Смотрела долго, но так ничего и не высмотрела, задёрнула шторы, парень убедился, что Любка живёт в этой самой крайней комнате.

Оставалось ждать. Круглов был терпелив, он накрылся палаткой, устроился поудобнее в раскладном кресле, вытянул ноги. У него имелся вполне сложившийся план, простой, но, как он предполагал, эффективный, рассчитанный примерно на две-три недели. В конце третьей недели он собирался поставить жирную точку, для чего требовалось организовать некое драматическое представление, впрочем, об этом он собирался подумать позже.

Час, два, три, примерно в одиннадцать Любка выключила свет – спортивный режим. Ещё через полчаса свет погас уже во всей квартире. Круглов размял затёкшие ноги, сложил кресло, убрал всё в рюкзак и направился к рыжему дому. Перед домом оказались грядки, и парень немного завяз в ботве и упал, воткнувшись в гнилую тыкву. Ничего.

Дальше он действовал просто. Достал аккумулятор, подсоединил к нему крокодилы трансформатора и через него плеер. Динамики прикрепил струбциной к жестяному подоконнику, сабфувер приставил к стеклу, зафиксировал двумя присосками. Нажал на воспроизведение. Теперь следовало действовать быстро и аккуратно. Натянул на руку резиновую хозяйственную перчатку, капнул на неё краски для принтера, размазал её по резине и приложил к стене под окном, отведя в сторону большой палец. На жёлтой штукатурке остался четырёхпалый отпечаток, вниз потекли угрожающие чёрные капли.

Круглов с хлюпаньем стянул перчатку, спрятал в пакет. Добавил громкости на плеере. Завыли собаки в соседнем доме, сразу несколько.

В квартире что-то упало, тяжёлое и стеклянное, похоже, аквариум. Закричали. И ещё что-то опрокинулось, теперь уже глухо, как полка с книгами. Круглов выключил плеер, быстро покидал в рюкзак батарею и динамики и рванул через огороды к лесу. Добежал до кустов и обернулся. Свет горел во всём доме. Перед окнами мелькали тени, кто-то кричал, кто-то ругался, возле окна своей комнаты стояла Любка и опять вглядывалась в ночь, он ясно разглядел её почему-то чуть желтоватое круглое лицо.

Витька довольно ухмыльнулся, вытянул из кармана телефон, запустил навигатор и отправился к скутеретте. Он с изрядным трудом преодолел пятьсот метров по ночному лесу, не спеша, стараясь не запнуться и не сломать ногу, перебрался через ручьи и низины и вышел к точке, где оставил мопед…

Машины не было. Круглов огляделся. Ночной лес был удручающе однообразен, навигатор указывал точку с разбросом в три метра, парень облазил эти три метра и ничего не нашёл. Сверился с навигатором ещё раз. Ошибки не было. И скутеретты не было тоже. Светила луна, лес достаточно свободный, не густой, видно метров на двадцать.

Круглов почувствовал раздражение, выходить из лесу пешим не очень хотелось, да и вообще… Чертовщина какая-то. Он поглядел в небо. Небо как небо, тёмное, звёзд немного, скорее всего из-за луны, которая светила слишком ярко, спутников не видно, но они где-то там есть, висят над закисшей атмосферой. Сбой навигатора. Круглов решил перезагрузить смартфон, нажал на кнопку сбоку, аппарат выключился, а обратно уже не включился.

Батарея села. Сразу и вдруг. Хотя Витька предупредительно зарядил её ещё с утра. Он потряс аппарат, осторожно постучал его о ногу. Бесполезно, экран оставался тёмным.

Круглов хмыкнул. Получалось весело – он оказался один в ночном лесу. С аккумулятором, плеером и динамиками, с пластиковым ружьём в качестве самозащиты. Смешно.

– Я очень разочарован, – сказал Круглов. – Я очень разочарован продукцией яблочной компании. И если сейчас эта продукция не придёт в себя, я хлопну её о ближайший дуб! Или о сосну!

Когда отказывал очередной технический гаджет, он не спешил тащить его в ремонт. Он доставал аппарат и начинал его ругать. Надо было делать это максимально искренне и зло, и очень часто это имело эффект – техника просыпалась.

Сейчас приём не сработал, смартфон не запустился.

– Вышвырну к чёртовой матери! – пообещал парень. – Прямо сейчас!

Коммуникатор оказался упорнее, Круглов вздохнул, спрятал прибор в карман. Из леса придётся выбираться вслепую.

– Ладно, – сказал парень. – Тогда пойдём сами.

Он поправил рюкзак и двинулся налево. Хотя вполне мог пойти и направо.

Попробовал ориентироваться по луне, но очень быстро пришёл к выводу, что на луну надеяться нельзя – она то и дело пропадала за верхушками деревьев и за облаками, а то и вовсе исчезала, вдруг, без предупреждения. Боялся он не очень, особо теряться здесь было негде, куда ни иди, выбредешь к железной дороге, или к обычной дороге, или к посёлку, просто не очень хотелось бродить до утра по лесу. И ночевать не хотелось…

Хрустнула ветка.

Круглов остановился.

Он прекрасно знал, что ночной лес наполнен разными звуками, что бояться этого особо не стоит – ветки могут хрустеть и сами по себе, шишки могут падать…

Ещё.

И этот хруст Круглову уже не понравился. Потому что он походил на шаг.

Шагать может кто угодно, тут же подумал Круглов. Особенно в ночном лесу. Ёж. Лиса. Енот, еноты тут вполне могут бродить. Или собака одичавшая, динго какое…

Ещё шаг.

Круглов остановился. Сердце билось громко, мешало прислушаться по-хорошему, почти минуту он утихомиривал его, а потом… Потом он услышал тишину. Лес не звучал. То есть никак вообще, точно его сверху накрыли ватой.

– Эй! – позвал Круглов.

Никто не ответил.

– Ладно… – сказал Круглов и двинулся дальше.

Шаг. Другой. Третий. За ним явно кто-то следил.

Круглов резко обернулся.

Глаза. Красные. Кто-то стоял в нескольких метрах от него, в тени широкой разлапистой ели.

Вздох. Печальный и протяжный, совсем рядом, только руку протянуть.

Глаза медленно растворились. Показалось… Точно, показалось. Темнота, воображение разыгралось, Круглов сдержал желание сорваться и дёрнуть через лес…

«Он этого только и хочет. Чтобы я побежал. Я сорвусь, а он за мной. Будет скользить рядом до тех пор, пока я не запнусь и не поломаю ноги. Тогда он со мной разберётся без всяких проблем. Он – кто?

Волк. Лето было не очень сытное, волки показались…

Если волк, почему тогда красные? Медведь тогда? Нельзя стоять, надо уходить…»

Круглов попробовал шагнуть. Ноги вросли, Круглову даже показалось, что он провалился в густую вязкую глину, он попробовал пошевелить пальцами – они шевелились, а ноги вот не двигались.

Ещё вздох. Это страх. Страх, от страха люди сходят с ума, от него они и гибнут. Круглов попытался взять себя в руки. Никого. Он оторвал правую ногу и сделал шаг.

Вздох. Рядом, за деревьями.

Круглов сдвинул левую ногу. Под коленками задёргался нерв. Круглов собрался и пошагал вперёд. Куда-то, может быть, кстати, и назад. Надо было идти, не останавливаться, ни в коем случае не останавливаться, идти хоть куда-то. Преследователь не отставал. Шаги были странные, очень и очень. Неравномерные. Несколько шагов – тихо, ещё несколько шагов – и снова тихо. То справа, то слева, то шаг, то два…

Вздохнули почти над самым ухом.

Витька не выдержал. Он на ходу достал из рюкзака аккумулятор, сам рюкзак отбросил в сторону и побежал. Быстро, как только мог, захлёбываясь холодным ночным воздухом, вляпываясь лицом в липкие паутины, проваливаясь в ямы, натыкаясь на ветки. Шагов он не слышал, но почему-то ему казалось, что они не отстали.

Конечно же, он упал. Запнулся за твёрдое, полетел, выронив аккумулятор, запутался в сетке, в лицо ударило что-то твёрдое и мягкое одновременно, левый глаз мгновенно заплыл. Круглов замер. Он ждал, что будет делать преследователь.

Слушал. Прикинуться мёртвым вряд ли получится, закричать, что ли… Говорят, крик иногда этих отпугивает. Надо было перечный баллончик у Сомёнковой забрать, зачем ей баллончик, она-то по лесу не бродит…

Ничего. Никаких шагов. Ничего, ничего, ничего. Круглов пролежал почти пять минут и только потом обнаружил, что лежит на чём-то железном. Он принялся ощупывать это железо и почти сразу узнал свою скутеретту. И сеть, которой он её накрыл. Вот как. Он понёсся через лес наугад и наткнулся на свой собственный мопед.

Повезло, чёрт побери…

Круглов попытался открыть левый глаз. Мог бы и не стараться, глаз не открывался, на лице налилась гуля размером с кулак, парень пошевелил глазом внутри этой гули и пришёл к выводу, что тот вроде бы цел. На небе опять прорезалась луна, она стала как-то ближе, висела прямо над головой, освещала лес бледно-поганочным светом.

Круглов стал выпутываться из сетки. Оказалось, что сделать это не так уж и просто – он извалялся в сыром мхе и едва не отрезал ухо леской, из которой сеть была сплетена. В конце концов всё-таки выбрался, мокрый, усталый и злой. Отыскал аккумулятор, установил его в скутеретту, включил зажигание, загорелась фара. Прямо перед ним метрах в десяти темнела корявая тень, левая рука длиннее правой, и когти почти до земли, длинные, похожие на сабли…

Чёрт!

Эффект одежды на стуле, сразу же вспомнил Круглов. Чаще всего людей пугает собственная одежда, брошенная на стул или на кресло, в полумраке она принимает образы самых пугающих существ. Это не фигура, это просто… ёлка. Именно ёлка и ничего больше.

Круглов пригляделся.

На самом деле ёлка. Стало немного стыдно. Герой, ничего не скажешь. Скорее всего, испугался звука собственных шагов, испугался эха, стука собственного сердца, куска смолы, отразившего лунный свет и преломившего его в красный. Да, случай клинический, из серии «не рой другому яму, сам в ней обязательно увязнешь». Смешно.

Круглов засмеялся. Смех в ночном лесу прозвучал странно и страшно, так могли смеяться зубастые клоуны…

Всё!

Он притопнул ногой, постарался собрать разбегающиеся мысли. Надо перестать себя накручивать, надо успокоиться, завести скутеретту и домой…

Круглов устроился в седле, развернулся в сторону тропинки, воткнул первую передачу, прибавил газу. Поехали.

Он вернулся домой уже за полночь, поставил скутеретту в гараж, забрался к себе в комнату. Болела голова, болел глаз, парень поглядел в зеркало и пришёл к выводу, что с такой штукой в школу он завтра не ходок, на пару дней из стройных учебных рядов точно выпал. Может, и дольше. Ладно… Рассудив, что утро вечера мудренее, он прыгнул в диван, закутался пледом и попытался уснуть.

Сначала Круглов пытался уснуть, просто закрыв глаза и подумав о звездолётах. Это действовало почти всегда, с гарантией, он представлял себя внутри капсулы, путешествующей от звезды к звезде. Вокруг вакуум, жёсткие излучения, а ему хорошо, и тепло, и подушки есть, и… Обычно в этом месте он засыпал.

Если не помогали звездолёты, Витька прибегал к способу, проверенному столетиями, – считал овец. Сегодня звездолётная тема почему-то не сыграла, и он решил считать овец.

Но овцы тоже поспособствовали мало, Круглов задействовал другое средство – стал ругать Сомёнкову. Можно, в принципе, ругать любого знакомого, главное, делать это лениво и без особой страсти – не так, как технику, и тогда почти наверняка скоро тебе станет так смертельно скучно, что ты уснёшь.

Сомёнкову ругать оказалось приятно. Он придумывал для Ани необидные прозвища, как правило, связанные с её увлечением коньками. Чучундра на льду, Коньковая змея и всё в том же духе. Этот способ оказался самым эффективным. Помогло. Круглов начал проваливаться в дрёму, чувствовать, как расслабляются ноги…

И вдруг увидел кровь. Она медленно стекала по стене, по мере впитывания в обои разворачивалась широким, похожим на ладонь веером. Пятернёй. И эта пятерня тянулась к Круглову.

5. Попал под лошадь

Пятерня тянулась к нему. Из пальцев вырывались нетерпеливые кровавые отростки, они торопливо сбегали по обоям, между цветков, корабликов и медвежат, они…

Круглов заорал, свалился с дивана, перекатился в центр комнаты. На голову капнуло тёплое. Он заорал снова, стёр, на ладони остались красные разводы. Откуда-то брызнули искры. Витька огляделся. Кровь стекала по всем стенам.

Голова отяжелела, пальцы затряслись, ужас залил мысли густой чернотой. Круглов выскочил из кровати и с разбегу ударил в дверь. Она оказалась незапертой, он вылетел на лестницу, поскользнулся и с размаху съехал по ступеням. Бум, темно.

Круглов очнулся. Он лежал в холле на диване, ноги были задраны на спинку, к голове приложен пакет с мороженой фасолью. Рядом стоял отец и курил. С потолка капало красное. Было светло, то есть лампы горели. На противоположном диване сидела мать с Федулом на руках. Федул грыз яблоко и выглядел довольным. Стены гостиной были покрыты мутными бордовыми потёками.

– Очнулся вроде, – сказал отец. – Молодец. Так головой приложиться. И фингал… Болит?

– Кровь… – прошептал Круглов.

Отец поглядел на потолок.

– Какая ещё кровь. Как маленький, честное слово… Надо меньше всякой лабуды читать, тогда и мерещиться не будет. На чердаке труба лопнула. А там у меня мешок мареновой краски с ремонта оставался, вот тебе и кровь. Весь дом теперь в разводах. Ремонт можно заново начинать.

– Только не сейчас, – помотала головой мать. – Я от предыдущего ещё не отошла, а ты опять хочешь. Давай просто просушим.

– А это? – отец указал на стены.

– Пусть. До лета потерпим…

Круглов пощупал голову.

– Приложился, – кивнул отец. – Ну-ка, следи за моим пальцем!

Отец принялся двигать пальцем, справа налево, слева направо, парень ворочал глазами.

– Тошнит? – спросил отец.

– Нет.

– Значит, всё в порядке, сотрясения нет. У тебя такая же крепкая, как у меня, голова. А у нас тут, как видишь, море.

Отец обвёл взглядом холл. Круглов оглядел гостиную вслед за ним. С потолка крупными каплями капала вода. В тазы, в вёдра, в стаканы, в вазы, в банки. Неприятного красного цвета. Она растекалась и по стенам, сочилась по обоям тоненькими бордовыми ручейками, и на полу тоже, поверх японского паркета бродили волны, плавал мусор, тарелки и другие мелкие предметы.

– На чердаке вообще чуть ли не полметра, – сказал отец. – Надо насос покупать, откачивать. Или само стечёт, а?

– Знаешь, у нас дети, – напомнила мать. – А здесь такая влажность, что волосы уже сушить надо. Так что поедешь покупать.

Круглов сел.

– Весь дом залило, что ли? – спросил он, потрогал глаз: вроде чуть лучше.

– Весь, – сказал с каким-то удовольствием отец. – У нас раньше такое часто случалось, когда мы в коммуналке жили. Здорово так – затопит, а ты сидишь на диване весь день и в школу не идёшь, потому что зима, а обувь вся промокла и замёрзла. В туалет на бабушке ездил, на закорках…

Отец развспоминался о детстве, когда мороженое было сладким, пепси-кола настоящей, а Новый год праздником.

– Этот потоп нам ещё аукнется, – сказала мать. – У Феди в комнате все игрушки отсырели, придётся выкидывать.

– Да, много придётся выкидывать, хорошо хоть мебель удалось спасти…

Они стали обсуждать грядущий ремонт, и Круглов отметил, что мать тоже довольна – теперь у неё есть занятие на год вперёд: четыре месяца планировать ремонт в деталях, обсуждать дизайн с тётей Розой и с бабушкой из Новосибирска, четыре месяца на закупку, четыре – на сам ремонт, вот оно, счастье.

Федул свесился из коляски и принялся гонять половником по воде миску.

– Я пойду спать, пожалуй, – сказал Круглов. – Что-то я… Голова у меня… Болит.

Мать быстро сбегала на кухню, принесла пакет замороженного горошка на смену фасоли, положила ему на голову.

– Спасибо, ма.

Он поднялся к себе.

Сыро и холодно. Система отопления отключилась плюс влажность. Хорошо, есть буржуйка. На буржуйке настоял сам Круглов, хотя отец и мать были очень против и сдались лишь после того, как он собственноручно выложил угол комнаты силикатным кирпичом.

Витька подтащил кресло поближе к буржуйке, закинул внутрь пару поленьев и полил жидким парафином, кинул охотничью спичку. Загорелось почти сразу. Он устроился в кресле, зевнул.

От печки распространялось тепло, Круглов вытянул ноги и расположил их на кирпичах. Немного болела голова, ныли ноги. Протянул руку, снял с печки жестяную банку с солёными орешками. Стал грызть.

Потоп не очень ко времени, он сегодня собирался как раз перейти ко второй фазе и уже наметил действия… А теперь сидел возле печки и чувствовал, что ему совсем ничего не хочется. Да, болела голова, и Круглов вдруг подумал, что зря он связался с этой Сомёнковой. Толку от неё никакого, а ему возни вагон, по лесам бегать с аккумулятором, удовольствие не из первых. Хотя он слово дал, теперь отказываться неудобно, всё, последний раз с бабами связывается, они друг друга ненавидят, а он мучайся…

Тепло постепенно растекалось от ног выше, Круглов кутался в плед, шевелил пальцами, ощупывал ими кирпичи. Размокшие стены парили клеем, от которого першило в горле и хотелось пить.

Вообще, эта Любка должна была уже испугаться, во всяком случае, задуматься точно. Теперь оставалось подтолкнуть, и на коньках в ближайший месяц Любка станет неровно стоять…

Отклеился канделябр, грохнулся на середину комнаты, Круглов не стал оглядываться, ну канделябр, ну ладно. Одним разрушением больше, одним меньше, вон, картину с Ктулху залило красным, а это произведение искусства, между прочим… Хотя она стала, пожалуй, лучше. Зловещей. А вообще, комната пострадала, конечно. Все эти пятна по стенам…

«Не буду чинить, – решил парень. – Пусть всё так и останется, в разрухе. Надо только обои ободрать, стану жить в первобытности. Печка, дрова, примус заведу. Хорошая, кстати, идея с печкой была…»

Проснулся Круглов от плача. Орал Федул. Вообще-то за год Круглов уже успел привыкнуть к Федулу, к его крикам и капризам, однако так брат не орал уже давно. Собственно, он даже не орал, а рявкал. Так было один раз – когда Федул умудрился опрокинуть на себя кружку чая, а сейчас-то что?

Парень выбрался из кресла и направился в детскую.

По коридору прошлёпал отец с бутылкой молока.

– Что случилось? – спросил Круглов.

Отец не ответил, пробежал до конца коридора и нырнул в детскую.

Круглов подошёл к двери с зайчиком, заглянул. Мама бродила по комнате с Федулом на руках, покачивала его, потряхивала, что-то напевала. А Федул орал.

Громко так, у Круглова зазвенело в ушах, звук проскочил из правого в левое, отдался в зубах. Брат извивался, как большая рыба, мать его с трудом удерживала, отдала отцу, сама выскочила из комнаты. Выглядела она страшно, видимо, тоже не спала целую ночь.

– Что? – спросил Круглов во второй раз.

– Не знаю… Как с цепи сорвался… Мы решили вызвать «Скорую». Ты как себя чувствуешь? Как голова? Как глаз?

– Нормально… Шумит только, кажется, в ухе…

– В школу не ходи, – разрешила мать. – Я потом позвоню.

Хоть что-то хорошее.

Он вернулся к себе. Из-за леса вытягивался рассвет, комната приобретала апельсиновый цвет, Федул продолжал орать. Круглов надел наушники. И вдруг понял, что музыки никакой не хочется. Тишины бы.

Он попробовал лечь в кровать, но оказалось, что лечь туда невозможно: и матрас, и бельё, и подушки с одеялами – всё пропиталось водой. Парень попробовал снова устроиться у печки, но не получилось, сиделось как-то не так, неудобно. И он принялся бродить по комнате, скрипя ламинатом и выдавливая из-под пластин красные пузыри. Хотелось, чтобы как-то начала работать голова, но она не работала, только гудела и свистела, и удивительным образом горели уши.

В восемь утра приехала «Скорая». Круглов увидел из окна, как отец несёт к машине завёрнутого в одеяла брата. Тот продолжал кричать, горло только у него село, и крик больше походил на хрип. В больницу они поехали вместе – отец, мать и Федька.

Круглов остался один. Захотелось есть, он спустился на первый этаж, заглянул на кухню, решил сделать яичницу. Поставил на газ сковородку, расплавил масло, открыл ячейку. Мама учила яйца мыть во избежание сальмонеллёза, но Круглов инфекции не боялся, достал три штуки, стал рубить ножом. Первые два расплылись и зашипели на сковороде оранжевыми солнышками, третье выпало между ними кровавой кляксой.

Парень поморщился.

Красный сгусток вспучился на сковородке, лопнул, забрызгав всё вокруг густыми бордовыми каплями. Круглов ругнулся и выкинул яичницу в мусор. Вместе со сковородкой. Аппетит испортился. Он достал из холодильника банку газировки, выпил залпом. Воняло почему-то тухлятиной, Круглов бродил по дому и пытался понять, что и где. Но вонь распространялась равномерно, источник не обнаруживался.

В конце концов парень начал подозревать, что воняет он сам. Ночью вляпался в лесу в какую-то пакость, не заметил, пакость замёрзла, а теперь вот оттаяла и завоняла. Круглов отправился в ванную и с разочарованием обнаружил, что помыться нельзя – горячая вода отключена во всём доме, а холодная была настолько холодна, что даже руки помыть не получалось. Можно, конечно, нагреть на газу кастрюлю, но это было как-то дико, да и лень. Тогда он плюнул и решил, что ничего, пусть он будет вонять. Все люди, в сущности, вонючи, одни больше, другие меньше. Он будет чуть больше, ничего страшного.

Плохо только, что уехали все, как-то слишком пусто сделалось.

Круглов вздохнул и позвонил Сомёнковой, назначил встречу там же, в парке. В пять часов, как раз после тренировки. Она сказала, что постарается. До пяти оставалось много времени, находиться в затопленном доме было невыносимо, и Витька решил погулять по городу. Поехал в центр, к архитектуре – он уже давно заметил, что архитектура успокаивает, особенно в монументальных её проявлениях. К сожалению, ничего категорически монументального в городе не было, немного отвечал требованиям оперный театр, построенный после войны, и Дом культуры железнодорожников, построенный ещё до. Круглов вышел возле ДКЖ, прогулялся вокруг и двинулся в сторону театра. По пути заглянул в старую «Лакомку» и пообедал пирожными «шу», запил двумя стаканами кофе.

Настроение немного улучшилось, подбодрённый, он двинулся дальше. На другой стороне улицы желтело областное училище культуры. Это заведение Круглов любил особо, здание было построено давно и успело изрядно врасти в землю, так что окна первого этажа находились почти вровень с тротуаром. Он обожал подходить к окну, прилипать к стеклу, так чтобы лицо расплющивалось о стекло погаже, и пялиться.

Очень скоро музыканты сбивались и начинали смотреть на него. Музыка ломалась.

Если настроение было совсем уж плохое и если композиторы не реагировали, парень прибегал к проверенному способу – извлекал из кармана кусочек пенопласта и медленно водил им по стеклу. Звук получался восхитительный, тонкий слух музыкантов расстраивался, они начинали фальшивить и нервничать, педагоги приходили в ужас и начинали орать. Настроение расцветало.

Впрочем, можно было и не вредничать, смотреть на воспитанников и без того забавно – все выглядели слишком уж одухотворённо и играли слишком уж плохо.

Сегодня музыкантов почему-то не наблюдалось, Круглов шагал вдоль окон, но ни за роялями, ни за арфами, ни за баянами никто не сидел. Зато со второго этажа доносилось что-то странное, оркестр заунывно играл не менее заунывную музыку. И тревожную ещё, от которой хотелось бежать.

Круглов проследовал мимо училища к небольшому скверу, остановился возле фонтана. Музыка не давала покоя, почему-то хотелось послушать её ещё. Что-то в ней…

Он не вытерпел и вернулся к обители муз. Оркестр продолжал играть, и вдруг Круглов узнал, что это за музыка.

Реквием.

Ну да, тот самый, Моцарта, Круглов прекрасно помнил «Амадея» и чем всё там закончилось.

Играли, правда, не очень хорошо, спотыкачно, но всё равно.

Настроение расстроилось окончательно, парень шагал к месту встречи с Сомёнковой, а в башке у него гремела заупокойная месса, и скверное исполнение каким-то образом усиливало её воздействие. От этого любоваться театром оперы расхотелось, да и не получилось бы – он оказался погружён в состояние реставрации. Круглов купил мороженое и направился к парку.

Пломбир попался хороший, даже неожиданно хороший, Витька увлёкся, обгрызая по краям шоколад и выуживая изюм, и подумывал – не купить ли у следующего ларька вторую порцию? А ещё он обдумывал следующий шаг. Блуп сработал, кажется, неплохо, теперь необходимо было укоренить страхи и чуть-чуть подпустить паники. Например, с помощью…

Тут Круглов запнулся о возмутительный штырь, торчащий из асфальта. Палочка от мороженого вонзилась в нёбо.

А показалось, что прямо в мозг, в самую серединку, пробила его насквозь и выскочила из макушки.

Круглов завыл. Рот почти сразу наполнился кровью, палочка оказалась расщеплённой, с двумя острыми концами. Мороженое упало, парень выдернул изо рта маленькую пику, сплюнул.

Кровь продолжала заполнять рот, Круглов отошёл к дереву и стал её сплёвывать. Кровь не останавливалась, ранка была небольшая, но, похоже, глубокая. Он пытался заткнуть её языком, не получилось. Зато его посетила забавная мысль – он достал жвачку, быстренько разжевал, отделил зубами небольшой кусочек и запломбировал им дырку.

Получилось.

Круглов выдохнул, послал проклятие производителям палочек и поспешил в парк.

Сомёнкова поджидала его возле карусели. С зонтиком – маленький аккуратный зонтик Сомёнковой напротив большого драного зонтика карусели. Круглов пощупал жвачку, затыкающую дырку в его нёбе, и подумал, что Сомёнкова очень хорошо совпадает с общим осенним видом парка. Если бы он умел рисовать, он бы ее, пожалуй, нарисовал. Осенняя карусель, красиво…

Аня заметила его и помахала. Парень помахал ей в ответ.

Они встретились, она протянула руку, и он её пожал.

– Что с глазом?

Круглов пощупал щёку. Надо было очки надеть, забыл.

– Попал под лошадь, – ответил он. – А у тебя как?

– Что – как? – спросила в ответ девушка.

– Ну, Любка как?

– Не пришла сегодня. Действует, что ли?

Витька пожал плечами.

– Она раньше пропускала?

– Никогда.

– Значит, действует. Будем продолжать?

Сомёнкова задумалась буквально на мгновение, сомнения, отметил Круглов, сомнения, а через секунду она ответила:

– А как же.

– Тогда…

Он вдруг понял, что совершенно забыл про свой план. Он его придумал быстро, за несколько секунд, и так же быстро забыл при уколе.

– Что мне ещё сделать? – спросила Аня. – Слепить чучелко из воска, приклеить к его башке Любкин волос и нашпиговать раскалёнными иглами? Так?

– Лучше по-простому – волчью яму. Чего с вуду возиться, это далеко не всегда эффективно…

– Волчью яму я уже пробовала, – ответила Сомёнкова. – Не получилось, у Любки волчье же чутьё, не попалась.

– В тебе проснулось чувство юмора, – усмехнулся Круглов. – Это хорошо. Может, не надо дальше-то?

– Надо, – твёрдо сказала девушка. – Надо.

– Как знаешь. Твой следующий шаг… Начинай ей звонить.

– Звонить?

– Угу, – подтвердил Витька. – Только так. И не иначе.

– Почему звонок?

– Тут всё просто. Во-первых, звонок – это всегда неожиданность, что само по себе чертовски пугает. Во-вторых, звонок – это как крик козодоя. Ты знаешь, кто такой козодой?

– Он кричит… – с неуверенностью ответила Сомёнкова.

– Верное замечание.

Круглов почувствовал, что ему нравится в компании с Аней. Она… С ней как-то спокойнее. И чувствует он себя увереннее.

– А почему он так называется, знаешь?

– Коз доит? – спросила Сомёнкова.

– Наверное… А знаешь, когда под окном завывает козодой, что это значит?

– Смерть, наверное, – предположила она.

– И смерть, конечно, тоже. Смерть, болезни, неудачи… Сейчас в городе козодоя трудно встретить, поэтому его место занимает звонок. Звенит звонок – и человек внутренне вздрагивает.

– Значит, звонок… – Она достала телефон. – И что мне говорить?

– Ничего. Больше всего пугает неизвестность. Если ты скажешь хоть слово – весь эффект пропадёт. Ну, и звонить надо, разумеется, не с мобильника и не с домашнего телефона, а с уличного. По карточке. Или ещё лучше из кафе – заходишь в кафе и звонишь.

– Точно ничего говорить не надо? – ухмыльнулась Аня. – Типа – «семь дней» и тому подобное?

– Такие шутки были в ходу десять лет назад, – зевнул Круглов. – Сейчас никто уже так не пугает. Звонишь – молчишь. Звонишь два раза, не больше и не меньше. Всё понятно?

– Да.

– Ладно, я пошёл, – улыбнулся он.

– И всё? – удивилась Сомёнкова.

– А что?

– Нет, ничего. Ты про звонки мог и по телефону сказать, между прочим, я с тренировки отпросилась.

– Да… Мне просто как-то…

– Понятно, – остановила она. – Всё с тобой понятно. Ты как-то…

Аня понюхала воздух.

– Что случилось-то?

– Потоп, – объяснил парень. – Обычный банальный потоп. Воняю, да?

Сомёнкова пожала плечами.

– Не знаю даже с чего… Знаешь, так всё-то приключилось… У тебя младшие братья есть?

– У меня племянница, – ответила Аня.

– Федул что-то орёт, – сказал Круглов. – Как начал с вечера, так и остановиться не может, орёт и орёт как резаный.

– Может, зубки режутся?

– Может. Не знаю… Слушай, Анна, давай сходим куда-нибудь, а?

– Сходим?

– Ну да. В то же «Театральное».

– Лучше в кино, – предложила она.

– Какой фильм?

– Не знаю. Я в кино люблю просто так ходить, наугад. Придём, купим на семь часов… Поздно хотя…

– Я провожу.

– Тогда пойдём. В «Искру», тут как раз рядом.

Они пошли. Правда, попасть в «Искру» не удалось, по пути Аню вызвонили из дома. Круглов попытался её проводить, но Сомёнкова разрешила только до остановки, запрыгнула в трамвай и укатила, он остался один.

Было уже темно, Витька отправился к себе, добирался долго. Автобусы в сторону Афанасова шли забитые, а ездить, стоя в толпе, он не любил, лучше уж пешком. Он прождал на остановке почти сорок минут, плюнул и взял такси.

Но в такси тоже оказалось не очень скоро – город стоял в вечерних пробках, машины еле ползли, таксист курил и нервно молчал. И Круглов молчал, хотя ему, если честно, нравилось, когда таксисты разговаривали, рассказывали про семью, ругали правительство. А этот вот попался неразговорчивый.

Они так и молчали.

На переезде заработала рация, таксист ответил:

– Семь-шестнадцать, Афанасово. Что? Ничего не слышу! Оператор! Оператор!

Таксист нервно выключил рацию, буркнул что-то недовольное.

– Что-то случилось?

– Ага, – неожиданно ответил таксист. – Случилось… В ваше Афанасово ездить…

– А что с Афанасовом? Дорога вроде хорошая, недавно проложили.

– Дорога да, дорога хорошая. Только не любит братва сюда работать.

– Почему? – заинтересовался Круглов.

– А…

Таксист опустил стекло, плюнул на улицу.

– Рация у вас плохо ловит почему-то. Магнитная аномалия вроде как. Но не всегда, а как-то временами. Вот сегодня не работает, к примеру. То есть туда я пассажира везу, а обратно взять не могу, бензин жгу, в убыток езжу, бензин не отбиваю. Или вот вчера тоже, вёз одну сюда к вам. Красавицу, блин. Страху натерпелся…

Таксист опустил левую руку к ноге, туда, где у него, видимо, береглась на всякий случай монтировка.

– Кого вёз? – переспросил Витька.

– Девушку, – таксист поморщился. – Вроде нормальная сначала села, говорит, едем в Афанасово. Ну, мне-то что, я поехал, как всегда. Еду, еду, на дорогу смотрю, потом вдруг раз – смотрю – мама дорогая, чуть в штаны не наделал…

Водитель плюнул ещё.

– Что такое? – осторожно спросил Круглов.

– А, ладно, – водитель засмущался. – Глупо…

– Нет, расскажите, – попросил парень. – Я просто тоже разное слышал про наш район, интересно. Я через год на этнографический факультет поступаю, собираю городские легенды…

– Тогда тебе к нам надо устраиваться, – улыбнулся таксист. – Тут таких легенд понасмотришься за год, на всю жизнь хватит.

– Интересная идея, – признал Круглов. – А с той девушкой-то, я не понял. Ну, вчера…

– Вчера? А, да, вчера… У неё лица не было. Когда садилась, я не обратил внимания, а потом посмотрел… – Таксист вздохнул. – Вместо лица что-то такое белое… Пятьсот рублей дала, сдачи не потребовала. Так я отъехал и пятьсот рублей эти выкинул. Вот такие легенды с вашим Афанасовом. Не, к чёрту такую работу, к чёрту. У меня дядька таксовал, потом спился за три года. Нет, надоело. Приехали.

Таксист остановился напротив улицы Генералова.

– Туда не поеду, – сразу предупредил он. – Там грязища у вас, «фокус» встанет, ты уж извини.

– Ничего. Сколько с меня?

– Сейчас… Ну вот, опять, – водитель постучал по прибору. – Счётчик сдулся, по нулям снова. Вчера, кстати, тоже такое было, таксометр кривлялся.

– Я могу и не по счётчику, – сказал Круглов. – Мне всё равно чека не надо.

– А, мне тоже, – махнул рукой таксист. – Ухожу. Надоело. Пашешь-пашешь, а денег всё равно нет. С тебя триста.

Витька расплатился, выбрался из машины и побрёл по улице Генералова к дому. Луна висела непривычно низко, он видел лунные горы и лунные ущелья и известного лунного зайца с теннисной ракеткой, только сейчас этот заяц почему-то выглядел совсем не зайцем, а облезлым котом каким-то.

Дома было темно, оказалось, что отец ещё не вернулся. Без света дом выглядел мрачно, покинуто и забыто, заходить в него не хотелось, но возвращаться по кривой и промёрзшей улице Генералова хотелось ещё меньше.

Круглов набрал номер отца. Отец сообщил, что Федула получилось успокоить уколом, зато занервничала мать, сказал, что он сам останется в больнице на ночёвку, что пусть сын закроется и сделает себе бутерброды, он приедет утром. Стало совсем грустно. Бутерброды делать было лень, парень поднялся в свою комнату и стал растапливать печь. Сейчас это получилось плохо, дрова успели отсыреть, и огонь не хотел принимать их даже с помощью парафина, так что пришлось использовать для растопки бумагу для принтера. Круглов прекрасно умел растапливать печи, камины и разжигать костры, однако в этот раз ему не хотелось применять своё умение. Он достал свежую пачку, комкал бумагу, совал её в топку и поджигал. Бумага прогорала, огонь не перекидывался на поленья, так продолжалось довольно долго, наконец поленья занялись, и парень снова устроился в кресле. Печку он обложил дровами, чтобы сушились, и попробовал уснуть.

Не получилось – к ночи дом наполнился звуками, которые пугали. Из-за леса выполз заморозок, вода, просочившаяся в трещины стен, застывала и пела, размокшее дерево изгибалось, казалось, что дом ожил, наполнился вздохами и невидимым движением.

Круглов терпел достаточно долго, убеждал себя в том, что это всего-навсего погода, климат, к полуночи звуки сделались нестерпимыми, он спустился в гараж, открыл «БМВ». Достал меч. Отец занимался кэндо, мечей в доме было полно. Деревянные, дюралюминиевые, бамбуковые, надувные, всякие. Имелся и настоящий, выкованный вполне себе японским кузнецом, стоивший немало денег и, как полагается, разрубавший на лету шёлковый платок, он хранился в родительской спальне в оружейном шкафу. В машине же отец возил безопасную с виду, но грозную в руках мастера пластиковую катану. Её Круглов и достал. Он не очень хорошо обращался с мечом, но это было самое грозное оружие из доступных.

Витька вернулся к печке, забросил побольше дров и стал смотреть на луну. Она почему-то стала ещё ближе к земле, и тени тянулись к дому и заглядывали в окно, сплетаясь в затейливые узоры.

Он всё-таки уснул. Не заметил как, с открытыми глазами, глядел на игру света и теней на размокших обоях и поблёскивание целлулоида на корешках книг и выключился.

И увидел тень.

На противоположной стене.

Дерево, точно дерево, Круглов попытался себя успокоить. Вчера отец включил освещение по периметру, деревья спилить не успели, теперь они отбрасывают тени. Причудливые, деревья могут отбросить самые диковинные тени…

Например, чудовищ. Похожих на огромного богомола, составленного из лапок, суставчатых щупалец, челюстей, рогов и острых углов. Как в «Чужом». Только это не в кино, это по-настоящему на стене, в трёх метрах, театр теней…

Чудовище шевельнулось. Задвигало лапами и рогами на спине, повернуло ужасную голову, жвалы сошлись, Круглову показалось, что он услышал чавкающий звук. Он попытался проснуться, но не получилось, отчего понял, что он находится в самом тяжёлом из снов – в полудрёме. Парень прекрасно знал методы выхода из такого сна – надо перестать стараться проснуться и расслабиться, успокоиться, только вот успокоиться как раз не получалось, потому что тень, поселившаяся на обоях, приближалась.

Тогда Круглов стал кричать.

Это тоже было неплохим способом – кричать как можно громче: имелся неплохой шанс услышать самого себя и тоже проснуться.

Тень смещалась в его сторону. Близко, совсем близко…

Парень заорал так, что наконец услышал себя изнутри своего сна. И проснулся.

Он тут же опустил руку и нащупал меч. И вдруг почувствовал, как свело правую ногу, от колена до ступни, причём совсем, так что даже пальцы не шевелились. Чудище плотоядно шевельнулось и двинулось к нему…

– А-а-а! – заорал Круглов и слетел с кровати.

Он выставил меч перед собой.

Чудища не было. На подоконнике сидел сверчок Боря. Боря умывался, двигал передними лапками, отчего двигалось сразу всё туловище, мощный уличный фонарь светил прямо на сверчка и отбрасывал тень на стену, увеличивая размер насекомого в десятки раз.

– Опа… – Витька опустил пластиковое оружие.

Аквариум сдвинут. Крышка то есть, на самую малость. Но хватило, чтобы сверчок выбрался. Наверное, во время потопа сместилась.

Круглов положил меч на плечо. Надо поймать Борьку…

Подоконник был пуст, сверчок спрятался.

Спать больше не хотелось. Парень вытер пот, положил голову на подушку. Что-то нервы распустились, на самом деле. Хотя, с другой стороны, осень, осенью нервная система переживает самые нагрузки – день сокращается, света всё меньше и меньше, организм воспринимает это как медленную смерть и выдаёт депрессивные реакции. Надо заказать финскую лампу, имитирующую солнечный свет, при продолжительном смотрении на такую лампу улучшается настроение…

Можно свечей зажечь, они тоже успокаивают. Круглов уже потянулся за коробкой, но вспомнил, что свечи имеют весьма забавный эффект – света они прибавляют, но мало, в основном сгущают тьму вокруг. Да и гаснут часто, а это неприятно – начинаешь думать, что свеча не просто так погасла, а что её потушили. Задули или задул. Тот, кто стоит за спиной.

Луна продолжала висеть над лесом, должна была сдвинуться, а висела. Город был в другой стороне, его зарево не сбивало лунный свет, сегодня Луна была особенно близка и хороша, видны все кратеры, все горы, каждый след американского астронавта виден.

В голову начала лезть привычная дрянь – про космонавтов-смертников, долетевших до Луны и оставшихся на ней погибать. Про пришельцев, обосновавшихся в лунных пещерах, про Древних, спящих на тёмной стороне, про байки о том, что обратная сторона на самом деле красного цвета, и когда Луна всё-таки обернётся к нам ею, тут всем и наступит большой трындец.

На крышу что-то упало. В этом месте дом имел два этажа, и сразу над комнатой Круглова была крыша, железная и очень гремучая – когда начинался дождь, он слышал каждую каплю, и это ему нравилось. Сейчас небо было безоблачным, и никакой дождь не намечался. Но на крышу что-то упало. Причём достаточно тяжёлое, не шишка с соседней сосны, скорее камень.

Откуда камень на крыше? Град? На град похоже. Как-то раз было – град, по весне, – так долбало по крыше…

Но это не град.

Птица. Точно, птица, то есть мышь летучая, шлёпнулась на крышу, охотится на насекомых.

Витька выдохнул с облегчением. Летучая мышь. Отец установил фонари, и летучие мыши теперь вокруг них кружатся, всё понятно. А на крышу они приземляются, чтобы отдохнуть, тут тоже всё понятно. Правда, звук какой-то металлический… может, у летучей мыши протез? Летучая мышь с железной ногой.

Бряк. Ещё. На крышу упало тяжёлое, но на этот раз оно не остановилось, а скатилось по железному покрытию. Камень. Какой-то шутник кидается камнями.

Почему-то Круглов подумал про Сомёнкову. Она перепугалась и решила приехать к нему в гости… В два часа ночи, ага.

Надо проверить. Если какой-то дурак… Дураков Круглов не любил. Он вооружился мечом, натянул куртку и вышел из своей комнаты. В доме стояла тишина, похрустывали заболевшие часы, скрипели ступеньки на лестнице, под отставшими обоями перекатывались засохшие шарики клея. Дом спал.

Парень спустился на первый этаж, открыл дверь, выглянул во двор. Тихо и светло.

Никого.

Газон с вечнозелёной канадской травой до самого забора. И всё. Круглов сжал меч покрепче и двинулся к центру газона, чтобы посмотреть на крышу. Видимо, ночью город накрыл лёгкий заморозок – трава ломалась под ногами со стеклянным звуком, Витька шагал по хрустальной поляне.

В середине газона блестел разбрызгиватель, Круглов остановился возле него и посмотрел на крышу.

Ничего, ни камней, ни шишек, обычное зелёное железо. В принципе, железо могло нагреться за день, а теперь, при заморозке, начать щёлкать, такое вполне могло быть, летом так и бывало. Но сейчас не лето…

Шаг.

Он услышал шаг. Точно такой же, какой слышал недавно в лесу. Хотя немного и другой. Более тяжёлый, словно существо, шагавшее за ним в окрестностях Бухарова, подросло.

– Ну ладно, сволочь, – сказал парень и двинулся к краю участка.

6. Деревяшка

– Анна!

Сомёнкова открыла глаза, посмотрела на часы. Семь. Самое утро, можно спать и спать, до одиннадцати, ладно, не до одиннадцати, до девяти хотя бы…

– Круглов, ты дурак? – спросила она. – Ты знаешь, сколько времени? Воскресенье, между прочим, все приличные люди спят!

– Приезжай, – попросил он.

– Куда? – не поняла Аня.

– Ко мне, куда ещё-то? И поскорее.

– Что-то случилось? – Девушка насторожилась.

– Случилось. Потом объясню, давай по– скорее.

И он отключился.

– Дурак, – повторила она. – Дурак, хам… Ещё раз дурак.

Ехать на окраину города воскресным утром, в единственный день, когда можно отдохнуть и отоспаться… Ненормально. И вся эта история ненормальна, как и сам Круглов. Не ездить, что ли? Сказать ему, что у неё болит голова, что она вчера вывихнула лопатку, эпидемия на носу…

Не отстанет. Почему-то ей казалось, что он не отстанет. И что если она сейчас не отправится к нему, то скоро заявится сам Круглов. Он, значит, заявится, и тут из своей берлоги появится папаня, не до конца отдохнувший после вчерашнего отдыха, ухмыльнётся и скажет: «Здравствуй, зятёк…»

Нет уж, лучше съездить к Круглову самой.

Через полчаса Аня собралась и вышла к остановке. Повезло, автобус стоял на конечной, дожидался пассажиров, девушка забралась на заднее сиденье, достала термос и стала пить кофе. Она пила его до самого Афанасова и выпила почти целый литр, и съела четыре бутерброда из низкокалорийных хлебцев с обезжиренным сыром, отчего как следует разозлилась.

Круглов предупредительно ждал её на остановке. Он как-то осунулся и похудел, Сомёнковой вдруг стало его жалко, и она предложила ему последний, пятый бутерброд. Он не отказался.

До дома шагали молча. Она опасалась что-то спрашивать, а сам парень молчал, хмурился, собирал камни и прятал их в карман, ей это не нравилось. Но заговорить она решилась только возле дома.

– Ладно, – сказала Аня, – зачем звал? В молчанку играть?

– Здесь рядом уже, десять метров.

Круглов двинулся вдоль забора, остановился, стал вглядываться в землю под фундаментом.

– Что ищешь-то?

– Тут были шаги… – растерянно сказал он.

– Шаги?

– То есть следы, – поправился Витька. – Вдоль всей стены. Как раз напротив моей комнаты. Вот прямо здесь!

Он указал пальцем в землю.

Сомёнкова поглядела на грязь с сомнением. Никаких следов. Обычная глина, размытая дождём, возле заборов всегда такая грязь, пластиковых бутылок здесь только вот не хватало.

– Здесь всё истоптано было! – сообщил Круглов. – Всё-всё!

Он поглядел на неё безумными глазами, под одним синяк.

– Ты сегодня спал вообще? – спросила Сомёнкова.

– Немного… Возле рассвета… Слушай, как я мог уснуть, если у меня всю ночь шаги возле забора, а?

– Ну, мало ли кто возле заборов шляется? – пожала плечами девушка. – Пьянь какая-нибудь.

– Пойдём, я тебе покажу.

Парень направился к дому. Анна потащилась за ним, хотя на самом деле ей хотелось к себе. Не в этот трёхэтажный особняк, а в свою двухкомнатную хрущёвку.

Дверь в дом оказалась закрыта, Круглов долго брякал ключом, отпирая замок. А потом ещё один замок. Сомёнкова переминалась рядом. Наконец дверь отворилась.

В холле остро пахло химией. По стенам извивались красные узоры, и кое-где уже зацветал грибок, в углах отклеивались обои, паркет под ногами встопорщился и немилосердно скрипел. На полу валялись скомканные газеты, очень много. Мебель отодвинута от стен и стоит кое-как, некоторая на деревянных чурбаках – чтобы не размокала. В потолок смотрят красные, похожие на бочки тепловые пушки.

– Что это здесь…

– Потоп, – ответил Круглов. – Труба лопнула, горячей водой всё залило. Разгром, короче. Надо ремонт делать.

– Да… – сочувственно кивнула Аня. – Нас в этом году тоже заливали. И в прошлом. Нас вообще часто заливают, мы и обои уже не клеим. А тихо что так? Где Федул, где все?

– Отец мать в больницу отвез. Федька спать перестал. Не спит и всё орёт как ненормальный.

– Почему?

Он не ответил.

Они поднялись наверх по поющей лестнице, на ступенях которой по краям уже начала заводиться зеленоватая плесень. В комнате Круглова разрушений оказалось даже больше. И сами они были масштабнее как-то, наверное, на фоне небольшого размера помещения. Стены покрывала неприятного вида бурая короста, возникшая от смешивания обойного клея с водой, короста поблёскивала влажностью и походила на живую. Кирпичи, покрывавшие железную печь, были расковыряны и валялись на полу в беспорядке, сама печь покрылась ржавчиной и походила на пузатую цистерну, забытую на железнодорожных путях. Потолок странным образом деформировался, выгнулся вниз, надулся полуметровым, весьма угрожающим пузырём.

– А это что? – кивнула Сомёнкова.

– Вода, – пояснил Круглов. – Натекла в натяжной потолок. Надо техников вызывать, а сейчас руки не доходят… Так оригинально?

– Пугающе. На психику давит… А если проткнуть?

– Ещё один потоп. Да ладно, не обращай внимания. Смотри сюда.

Он включил компьютер, сдвинул стулья.

– Понимаешь, эти шаги – они довольно долго продолжались, только под утро стихли. Я подождал немного, а потом вышел посмотреть. И сфотографировал. Всё сфоткал, смотри здесь.

Витька открыл папку.

– Смотри.

На экране возникла блестящая грязь. Сомёнкова принялась в неё вглядываться, однако ничего необычного не обнаружила – та же самая грязь, что они разглядывали десять минут под забором. Только сейчас она сияла. Причём довольно ярко.

– Странно… – Круглов принялся листать фото. – Странно, тут всё это…

На фото одна грязь сменялась другой, и все эти грязи сверкали. Никаких следов.

– Ну и что? – спросила Анна.

– Да, действительно… – Он потёр лоб. – На самом деле… Видимо, это из-за заморозка. Надо было без вспышки фоткать, она выхватила лёд… Ничего не видно. Какая дурацкая ситуация…

Аня поглядела на потолок. А что, если он лопнет сейчас вот, немедленно, то их всех зальёт холодной и грязной водой.

– Но следы были! – сказал Круглов. – Я не вру.

– Я верю, верю, – кивнула она. – Всё так и было, следы, шаги, потолок вот-вот лопнет. Это всё чрезвычайно интересно…

– Это ещё не всё. Шаги – это ещё не всё… Мне ещё на крышу что-то кидали.

– Что?

– Похоже на камни.

– И где эти камни? – осведомилась девушка.

– Не знаю.

– А что ты не посмотрел?

– Я посмотрел, только не нашёл ничего. Может, это не камни были, а куски льда. Я сразу не вышел посмотреть…

– Почему?

– Потому, – развёл руками Круглов. – Понимаешь, эти шаги… – Он поёжился. – Это были не очень обычные шаги.

– То есть?

– То есть они… Странные.

Сомёнкова увидела пластиковый меч, вздохнула. Поглядела на парня. Ей очень хотелось понять – это что? Он мог вполне над ней издеваться, судя по всему, человек он вполне себе фантазёрский, мог запросто придумать изощрённый розыгрыш… Вот она, дура, к нему ездит, а он всё на камеру снимает, а потом кино сделает и в Интернете выложит.

– Какие странные? – спросила Аня.

– Понимаешь… Это… Не человеческие, короче.

– В каком смысле?

– В прямом. Они похожи на козьи.

– Круглов, – поморщилась девушка. – Ты меня вызвал рассказать, что ты увидел козьи следы у себя под забором и от этого впал в панику? Я бы ещё вполне себе преспокойненько отдыхала…

– Я не впал в панику, я просто тебе рассказываю. И это не козьи следы, они только похожи на козьи. Но на самом деле гораздо больше. Как кабаньи.

– Тут же лес вокруг, тут вполне может быть полно этих кабанов. Лето жаркое, еды мало, вот они и выходят…

Парень покачал головой.

– Они и ещё по-другому странные были. Они неравномерные, что ли… То есть один шаг – и тишина. А потом ещё два… Понимаешь, так люди не ходят.

– А кто так ходит? Бука? – ухмыльнулась Аня.

Круглов промолчал.

– Я тут передачу смотрел, – сказал он через минуту. – Про то, как камни на крышу кидали.

– И что?

– И то. Люди заблудились в лесу, вышли к заброшенной сторожке, решили в ней переночевать. И вот ночью на крышу тоже стали кидать камни. Сначала один, потом другой… И шаги ещё, сначала они в отдалении как бы слышались, потом всё ближе и ближе… А наутро их никого не нашли, они все исчезли.

– А кто же тогда рассказал всё это? – спросила Сомёнкова.

– Кто-кто, сами они и рассказали. Они всё на видео записывали, всю ночь. Как камни падали, как ходили рядом…

– Послушай-ка, Круглов, – вздохнула Аня. – Ты, конечно, меня дурой полной считаешь, но «Ведьму из Блэр» я смотрела.

– Правильно, – кивнул он. – Всё правильно, «Ведьму…» как раз по этому случаю снимали. Там пять человек исчезли, и на записях отчётливо слышно, как на крышу падают камни и ветки. А потом такой жуткий крик – и всё, запись обрывается.

– Ага, – кивнула девушка. – Так оно и есть. Ты меня-то зачем вызвонил? Пересказать пару замшелых сказок?

– Нет. Я тебя спросить хотел… – Круглов замялся и поглядел на книжную полку.

– О чём же?

– Ты мне точно всё рассказала? – спросил он негромко.

– Про что? – не поняла Аня.

– Про Любку свою. Всё?

– Всё, что ещё?

– А с чего вы поссорились?

– Из-за ерунды, – тут же ответила Сомёнкова. – Действительно из-за ерунды. Так, слово за слово. Я хотела извиниться потом, а Любка на меня рассердилась, видимо, очень, стишок про меня сочинила…

– Какой?

– Гадкий.

– Расскажи?

– Зачем? – упёрлась девушка.

– Стишок – это очень важно, – сказал Круглов. – Просто чрезвычайно важно.

– Чем же это важно?

– А вдруг это не просто стишок? – спросил он. – Вдруг это не стишок, а заклинание?

Аня растерялась.

– А что, запросто, – рассуждал Витька. – Ты думаешь, что это обычная дразнилка, а на самом деле она вовсю программирует!

– На что программирует?

– Откуда я знаю? Прочитай, тогда скажу.

– Ладно.

Сомёнкова уставилась на стену и прочитала:

Анна Сомёнкова похожа на булку,

Забытую в сумке на остановке.

Сомнительной свежести булку,

Да и движенья неловки,

Да и мысли несвежи,

Точно рубашки невежи.

Анна Сомёнкова похожа…

Нет, всё-таки булка.

– Неплохо, если честно, – признал Круглов. – В литературном, разумеется, плане.

– Может быть, – согласилась девушка. – Только с тех пор меня все стали звать Булкой. Как?

– Ты совсем на булку не похожа…

– Я не о том. Ты говорил, что тут заклятие.

Парень помотал головой:

– Нет, заклятия, кажется, нет. Просто обидные стишата.

– Да уж… А вообще, я её не очень хорошо знаю, – сказала Аня. – Она к нам в прошлом году переехала, мы как-то сразу подружились.

– Откуда переехала?

– С Севера откуда-то. То ли с Камчатского полуострова, то ли с Кольского… Точно, с Кольского. Кола Пенинсула, я у неё открытку видела.

– Ясно. Ясно, что ничего не ясно. Булавку ты точно воткнула?

– Точно, – устало ответила она. – В чехол для коньков, всё как ты велел. А что?

– Я вот что думаю… А если мы на самом деле наткнулись на… – Круглов огляделся, помотал головой. – Как в том рассказе, про охотников на призраков…

– В каком рассказе?

– Это классика, – кивнул он на книжную полку. – Рассказ про двух студентов, которые ловили призраков. Призраки, конечно, не туманные тени с кандалами, а вполне себе объяснимые явления. Кирпич в трубе вывалился – и в ветреную погоду вой страшный раздавался. Или кровавое пятно на полу периодически возникало… – Круглов кивнул на залитые красным обои. – Или излучения разные, тени всякие, ну и прочая дребедень. Они весьма успешно таких вот физических призраков отлавливали, пока не наткнулись на настоящего… Может, и мы так? Решили пугануть псевдоколдовскими способами и напоролись на… ведьму? – Последнее слово он произнёс еле слышно.

– Любка – ведьма? – рассмеялась Сомёнкова. – Нет, Круглов, ты и в самом деле… Книжек перечитал.

Анна постучала кулаком об стену. Звук получился пустой и неприятный, она аж руку отдёрнула.

– Гипсокартон, – пояснил хозяин. – Распухнет скоро. Ведьма, а?

– Маловероятно, – помотала головой девушка. – Она непохожа…

– Ведьмы – вовсе не крючконосые старухи с пролежнями, они такие же… Ну, вот как ты. Обычные.

Сомёнкова фыркнула.

– Я не то имел в виду, я хотел сказать, что ведьму, особенно настоящую, в толпе не отличить, она похожа на тётку из газетного киоска. Я вот что думаю…

Круглов расхаживал по комнате.

– Вот что… Мы решили её напугать, а она подумала, что всё это по-настоящему. И нанесла ответный удар. Всё сходится. У меня дома полопались трубы. А до этого меня кто-то преследовал в лесу…

– Любка, что ли? – спросила Аня. – Гналась за тобой в ёлках?

Парень промолчал.

– Забавно… – усмехнулась девушка. – Вот уж не думала… Слушай, Круглов, а фонарь не она тебе, по случаю, приставила?

– Нет, это я сам себе… Ну, упал то есть. А глазом наткнулся на ручку от скутеретты… Короче, это сложно объяснять.

– А кто под окнами у тебя тогда ходит? – прищурилась Сомёнкова. – Любка, что ли? Откуда у неё копыта? Коньки у неё, коньки, а не копыта.

Витька промолчал.

– Надо мне с ней повстречаться, – сказал он. – Посмотреть, так сказать, вживую. Как– нибудь это можно организовать?

– Как?

– Не знаю как… У вас тренировки ведь каждый день проходят?

– Каждый.

– А после тренировки?

– После? Ну, это часов семь-восемь. Стоим на остановке, ждём автобуса. Только там не очень удобно – там только мы.

– А ещё где она бывает? – спросил Круглов. – Кроме коньков, её ещё что-то интересует?

– Да нет вроде… Она на курсы ходит, – вспомнила Аня.

– На какие курсы? – не понял он. – Кройки и шитья? Программистов?

– Нет, она в институт хочет поступать. На факультет лесной промышленности.

– В «деревяшку», что ли? – усмехнулся Круглов.

– Ага.

– А я думал, вы все чемпионками стать собираетесь.

Сомёнкова пожала плечами.

– Понятно. Когда курсы в «деревяшке»?

– В воскресенье…

– Сегодня то есть? – Витька посмотрел на часы. – Прекрасно. Собираемся, ещё успеем, наверное…

– Куда?

– Туда.

Круглов схватил девушку за руку, потащил в гараж. Энергично, так что она не успела даже возразить.

– Ты чего… – Сомёнкова вырвалась только внизу, возле машин. – Чего придумал-то?

– Немного прокатимся. Держи.

Круглов сунул ей шлем.

– Ты меня всю грязью забрызгаешь.

– Не боись.

И он выдал Ане макинтош.

Правда, в саму «деревяшку» она ехать отказалась наотрез, так что парню пришлось высадить её за квартал, возле автобусной остановки. Сам он приковал скутеретту к чугунной изгороди напротив лесного института, придал себе вид серьёзного молодого человека и направился ко входу.

На крыльце переминались студенты, курили и хохотали, Круглов окинул быстрым взглядом толпу, Любки среди них не было. Ладно. На вахте сидел угрюмый чоповец, он поглядел на Витьку неодобрительно, тот сунул ему под нос читательский билет, охранник равнодушно кивнул.

Круглов прошёл в вестибюль, сверился с расписанием курсов, поднялся на второй этаж, отыскал нужную аудиторию. Стал ждать. Справа у подоконника скучала девушка, Круглов узнал её по фотографии и едва не кивнул. Любка, чемпионка по конькобежному спорту.

Любка неожиданно улыбнулась и направилась к нему. Именно к нему, парень на всякий случай огляделся – нет ли кого рядом? Нет, у подоконника скучал он один.

Девушка приблизилась, улыбнулась ещё, приятная улыбка.

– А вы тоже на курсы? – спросила она.

– Я? Да. Только я с сегодняшнего дня записался. Знаете, решил вдруг стать… лесотехником.

– Да? Как интересно. Я предыдущую лекцию пропустила, хотела как раз спросить…

– Так я тоже первый раз сегодня пришел.

– Ясно.

Девушка снова улыбнулась. На ведьму она совсем не походила, ну, если только на совсем хорошо замаскированную.

– Пора уже, – сказала девушка. – В двенадцатой аудитории?

– Ага, – кивнул Круглов наугад.

Девушка поцокала к двенадцатой аудитории. С лестницы вывалилась стая студентов во главе с плешивым целеустремлённым дядькой, видимо, преподавателем. Студенты галдели, препод смеялся. Круглов вздохнул и поплёлся за ними. Он хотел понаблюдать за Любкой, так, на всякий случай, для успокоения.

Двенадцатая аудитория оказалась довольно большой и замусоренной, Круглов выбрал парту в последнем ряду, ветхую, исписанную печальными стихами и признаниями, устроился по возможности удобно и стал слушать.

Лысый дядька рассказывал про введение в теорию относительности, рисовал на доске иксы, игреки и другие математические закорюки, Круглов наблюдал за Любкой.

Любка как Любка, блондинка, красивая шея, прямая спина, осанка, выражающая усердие. Не ведьма. Нет, он не встречал настоящих ведьм в жизни, но почему-то был уверен в том, что опознает их обязательно. А тут девчонка как девчонка, сидит, конспектирует. А этот лысый на доске пишет свои закорюки и бубнит-бубнит-бубнит, и жарко так…

Витька почувствовал усталость. Она села на плечи тяжёлым мешком, так что он на всякий случай оглянулся: разумеется, никого. Витамины надо бы попить. Или, может быть, в солярий записаться. Он представил себя в солярии. В нём было ещё жарче, а справа по трубе ползла жирная мышь…

Круглов открыл глаза в темноте. Аудитория была пуста, свет выключен. Он вскочил, запнулся, упал, опрокинув на себя несколько стульев. Ещё скатился по лестнице, так, чуть-чуть, на восемь ступенек всего, ушиб копчика, вывих пальца, и весьма неприятно вляпался в жвачку, в изобилии прилепленную повсюду. Жвачка оказалась липкой, вонючей и неуступчивой, парень попытался размазать её по подвернувшемуся стулу, однако не получилось.

Круглов сел на ступеньку.

В аудитории пахло сеном. Почему? С чего бы тут пахло сеном…

Он достал телефон, проверил время. Ого и о-го– го, почти десять. Прекрасно… Он пнул стол и направился к выходу. Дверь, конечно же, оказалась закрытой, впрочем, его это не особо смутило, он достал универсальный ножик и через пять минут отщёлкнул язычок замка. Вышел в коридор.

В здании уже никого не было. В пальцах продолжало оставаться омерзительное ощущение липкости и сахара, а ещё Круглов думал о том, что на этой жвачке сохранилась чья-то слюна, переполненная многочисленными микробами и бациллами. Смириться с этим было совсем нельзя, Витька огляделся и направился прямиком к туалету.

Он был в «деревяшке» впервые, но туалет разыскал без особого труда – в конце коридора. Включил свет. Неплохо. В туалете то есть неплохо, ремонт недавно сделан, можно сказать, евроремонт. Блеск, хром, фаянс, плитка хорошая, электрополотенца. Восемь кабинок.

Круглов приблизился к раковине и принялся мыть руки. Жвачка расплавилась и прилипла к пальцам крепко, отмывалась с трудом, он выдернул из держателя бумажное полотенце и принялся оттирать жвачку от рук. Вода из крана текла холодная, пальцы ныли.

Наконец резинка отстала. Парень сполоснул руки, поднёс их к электросушителю. Прибор загудел, в ладони потекло тепло. Это оказалось весьма приятным ощущением – отогреть пальцы после ледяной воды, он зажмурил глаза, поднёс пальцы ближе к сушилке…

Прибор отключился, и Круглов услышал – по коридору шагали. На каблуках. То есть на каблучках даже – цок-цок.

Странный звук в ночных коридорах. На каблучках, цок-цок, и прямо сюда…

Копыта!

Парень почувствовал холод. По спине, от пояса вдоль позвоночника… Он стоял возле стены, приложившись к трубе, отсюда и холод. Шаги приближались. Цок-цок-цок. Вахтёрша! Увидела, что включился свет, решила погасить, выполняет свои прямые обязанности. Вахтёрша на каблуках, ага…

Круглов испугался. Очень сильно. Он вдруг подумал, что остался один в этом большом здании, нет никакой вахтёрши, ушла она, там у них пост электронной охраны, а чоповец сканворд разгадывает, мозг отключил. И теперь здесь только он и ещё… Вот эти шаги.

Перехватило дыхание. Перекрыло, точно рукой сжало горло. Круглов рванул в ближайшую кабинку, закрыл дверь, задержал дыхание. Огляделся, заметил, что бумаги нет, а на правой стенке написаны обидные стихи, посвящённые преподавательскому составу. Он выдохнул, уселся на унитаз и на всякий случай схватился за ручку. Конечно, замок здесь хлипенький, не выдержит, да и дверь не очень, и вообще…

Триллер. В голливудских молодёжных ужастиках герои регулярно прятались в туалетах, и их там регулярно убивали.

Круглов забрался на унитаз. Так всегда делали люди в кино. Стало вдруг смешно. То есть совсем смешно…

Дверь в туалет открылась. Петли не скрипнули, но Витька почувствовал, как колыхнулся воздух. В туалет кто-то вошёл. Цокающими шагами.

Тихо. Этот кто-то вошёл и…

И всё.

Он замер, не было слышно ни дыхания, ни движения, казалось, что в туалете замер сам воздух. Это продолжалось долго, Круглов стоял на крышке унитаза, держась руками за стенки, не очень удобно. Он начал думать уже, что всё это ему примерещилось…

Заработала сушилка. Круглов вдруг вспомнил, как она правильно называется – электрополотенце. Электрополотенце жужжало. Кажется, оно жужжит по тридцать секунд на каждого.

Выключилось. Опять зажужжало. Выключилось. Вздох. Не вздох даже, полурычание. Стало уже очень страшно.

Снова шаги. Они изменились. Цоканье исчезло, шаги звучали глухо, они направились к крайней кабинке. Вошедший начал проверять двери. Пинками.

Дико страшно. Так страшно, что начали дрожать ноги, от пяток до колен. И хотелось взвыть.

Гость выбивал кабинки. И приближался. Четыре, три, две…

Удара не последовало.

Круглов чувствовал, как гость стоит совсем рядом. В полуметре от него, за тонкой пластиковой перегородкой. Парню почудилось, что он слышит запах мокрых валенок. Или мокрых тряпок, что-то такое…

За ручку двери дёрнули. Так дёрнули, что содрогнулась вся кабинка. Круглов решил, что сейчас дёрнут ещё и защёлка не выдержит, но этого не произошло.

В дверь постучали.

Несильно так, можно сказать, вежливо, одним пальчиком. А потом по двери пополз скрип. Круглов очень хорошо знал, как получается такой скрип. Пенопласт по стеклу. Гвоздь по железу, он сам так частенько делал.

Терпеливо так, скрип, скрип, ты здесь, я знаю, ты здесь, я чую, свежее, свежее мяско.

В коридоре брякнуло.

– Кто тут шарится? – спросил раздражительный голос. – Я в полицию уже позвонила! Они уже едут!

Витька оттолкнулся от стен и от унитаза одновременно, вышиб дверь и выскочил из кабинки.

Вахтёрша оказалась отнюдь не старушкой, а тётенькой лет шестидесяти, вполне себе, кстати, гренадёрских размеров. Со шваброй и с тряпкой, значит, не вахтёрша, а вполне себе уборщица.

– Так и знала! – зловеще ухмыльнулась уборщица. – Наркоман! Как вы мне надоели, каждый день выгребаю! Каждый день вёдрами…

Круглов улыбнулся. Счастливо так, он был готов эту уборщицу расцеловать, шагнул к ней.

– Так! Ты с какого курса, гадёныш?! Я на тебя сейчас напишу докладную…

Витька шмыгнул в прореху между корпусом уборщицы и стеной, успел с удовольствием получить по спине мокрой тряпкой. Он успел ещё оглянуться, успел заметить – по голубоватому пластику шли глубокие царапины. А соседняя кабинка была закрыта, и из-под дверцы торчало что-то тёмное, Круглов не успел разглядеть, наткнулся на ведро с водой, опрокинул.

Побежал по коридору и почти сразу поскользнулся и врезался в батарею.

– А ну стой! – кричала вслед уборщица. – Стой, гадёныш! Наркоман поганый! Я говорила, что надо замки ставить!

Парень попробовал подняться, растянулся ещё раз. Поглядел назад. Уборщица приближалась со шваброй наперевес. Он рванул на четвереньках.

Примерно в середине коридора всё-таки смог подняться на ноги. Уборщица его почти настигла, метнула швабру и угодила ему в шею. Вообще он успел заметить, что техническая работница находилась в неплохой физической форме.

Круглов скатился по лестнице на первый этаж, перескочил турникет, толкнул тяжёлую входную дверь, вырвался на улицу. Надо было оторваться – как можно быстрее, чтобы между ним и «деревяшкой» легли километры…

Скутеретты не было. Он прекрасно помнил, как приковал её здесь к решётке, ограждающей клумбу, а теперь…

Или не здесь?

Круглов огляделся получше. Клумба есть, решётка на месте, скутеретту точно слизнуло. Кому…

Хлопнула дверь на институтском крыльце. Парень перепрыгнул через низенькую чугунную ограду, пересёк клумбу и побежал. Быстро, как только мог. Не стоило думать, в такие мгновения лучше не занимать мозг ненужными размышлениями. Нужно бежать. Бежать, только вперёд, со всех ног, потом думать, для начала километры…

Он остановился на мосту. По реке тянулась длинная баржа с песком, город сиял огнями, на берегу разворачивал праздник передвижной городок аттракционов. Мирный вечер, октябрьская страна. Круглов достал телефон и набрал номер Сомёнковой.

Набрал только для того, чтобы выяснить – номер недоступен.

7. Следы

Возле подоконника стоял Вовка Колесников, играл в ПСП, зевал, Круглов направился к нему.

– Здорово, Круглый, – кивнул Вовка. – Как дела? Что-то зелёный какой-то, с бланшем… Слушай, Круглый, ты себе новую пиэспишку прикупил уже?

– Нет, она к Новому году только будет.

– Мне братан из Японии через месяц привезёт, – сообщил Вовка. – Перепрошить сможешь? Там такие игры, мама дорогая…

– Попробую, – перебил Круглов. – Сделаю, не дрыгайся. Позови, пожалуйста, Сомён– кову.

– Кого?

– Сомёнкову.

– Ты что, Круглый, улиток объелся? – Вован постучал себя по лбу. – Никакой Сомёнковой в нашем классе нет.

– Как нет?

– Так, – Вован сплюнул. – Никакой Сомёнковой.

– И не было?!

Вован помотал головой.

– Как не было?

– Так. В нашей параллели вообще никакой Сомёнковой нет, я всех девчонок знаю. Есть Суслопарова, тебе Суслопарова не нужна? Хотя я, если честно, не рекомендую…

Но Круглов уже не слушал. Забарабанил звонок, и Круглов побежал на историю. Он не слушал про коллективизацию и индустриализацию, он думал. Про Сомёнкову.

С чего он, собственно, решил, что Сомёнкова учится в их школе? Она ведь ни о чём таком не говорила. Она сказала про Пушкину. Что он проучил Пушкину. Пушкину просила проучить Дегтярёва, Дегтярёва…

Дегтярёва уехала. У неё родители военные, их куда-то на Камчатку перекинули, с ней теперь не связаться никак.

Не найти. Только если на Камчатку слетать.

Сомёнкова… А если всё это сама Сомёнкова? Если никакой Любки нет? Аня сфотографировала девчонку с курсов и предъявила её ему. А он повёлся. А всё это она сама…

Зачем ей это надо? Если она…

Круглов начал грызть ручку. Почему она выбрала его? Кто она? Зачем всё это? И ещё десяток вопросов, один страшнее и неприятнее другого. Сомёнкова, что такое Сомёнкова?

Тут его посетила идея ещё более пугающая. А что, если Сомёнковой вообще нет?

Ну да, то есть вообще?

А что, если это игра сознания? Он, Круглов, взял и потихонечку спрыгнул с катушек, а потом не смог запрыгнуть обратно. Придумал Сомёнкову – что за стрёмная фамилия? Потом стал эту Сомёнкову видеть… А все эти безобразия – это он сам…

Чушь, подумал Витька. Всё-таки это полная чушь, настоящий роман, в жизни такого не бывает. Жаль, что проверить никак нельзя. Кажется, в «Солярисе» Кельвин нашёл хитроумный способ выяснить, свихнулся он или не свихнулся, или всё это по-настоящему происходит. Как-то с помощью спутника и математики. В математике Круглов был не силён, спутника никакого под рукой тоже не нашлось, так что, хорошенько поразмыслив, он решил считать себя условно вменяемым. До наступления особых обстоятельств.

Он с трудом досидел до последнего урока, на химический факультатив оставаться уже не стал, поспешил домой.

Отец должен был уже приехать. Находиться одному в пустом доме, залитом красной краской, обшарпанном и ставшем вдруг совершенно чужим, не хотелось. Круглов побродил немного по комнатам и отправился к себе. Затопил печку.

Всё-таки печка – хорошая штука, не зря он её сюда поставил, хотя отец и был против. Ладно…

Витька попробовал позвонить матери, которую отец после больницы отправил к бабушке. Не получилось. Попробовал по стационарному телефону. Мать добралась до места и теперь укладывала спать Федула, всё в порядке.

Звонок. На мобильный. Круглов подпрыгнул от неожиданности, подумал, что надо отказываться от телефона. А что? Раньше же как-то жили – и ничего, Гагарина в космос запустили. А сейчас…

Это был отец.

– Ты дома? – спросил он.

Голос у отца был напряжённый, возможно, испуганный, во всяком случае, чем-то явно озабоченный, Круглову показалось, что отец оглядывается. А в руке у него меч…

– Ты дома?! – повторил он уже раздражённо.

– Дома.

– Я здесь тоже… Тут, недалеко, возле поворота, у камня, ты знаешь. Я тут… Врезался.

– Куда? – перепугался Круглов.

– Так… В дерево. Тут мне помощь нужна. Ты спустись в гараж, возьми фонарь и приходи.

– Хорошо.

– Возьми ещё монтировку, – посоветовал отец. – Там она… В инструментах.

– Хорошо…

Монтировку парень брать не стал, пластиковый меч всяко лучше. По весу почти то же самое, зато длиннее и орудовать им сподручнее, раз… Отец учил. Четыре простых движения, чтобы вывести противника из равновесия… Отец учил, Круглов не учился, думал, что глупость несусветная. Кажется, надо бить в колено и в предплечье, не по корпусу, не по голове…

Разберёмся. Он спустился в гараж.

Отец, как и любой человек, мало разбирающийся в автомобилях, имел в гараже богатый ассортимент инструментов, приспособлений и аксессуаров, к ремонту автомобиля не имеющих никакого отношения. В том числе и фонарей.

Витька выбрал два фонаря поярче, повесил на плечи, на всякий случай прихватил ещё универсальную аптечку. Вышел на улицу.

Стояла ночь, холодная и сухая. В посёлке лаяли собаки, мороз искажал расстояние, отчего казалось, что собаки лают где-то совсем далеко, на луне, и уже оттуда лай падает на землю, приобретая по пути тоскливые зимние нотки.

Круглов натянул поглубже шапку, подул в кулаки. Перчатки надевать не стал – чтобы руки были свободными. До белого камня метров двести, не больше, совсем рядом, за поворотом. Дорога в общем-то нормальная, а сейчас, по заморозкам, и вообще отличная, на лужах, правда, скользко. И звучит громко, словно по барабану идёшь. Луна, опять же, светит, видно хорошо. Кусты только не нравятся, боярышник разросся вдоль по канавам, слишком уж близко…

Решил не думать лишнего, просто пройти эти двести метров, и всё. Он пройдёт двести метров и не услышит никаких шагов.

Показалась машина. Она белела поперёк дороги, развёрнутая, с распахнутыми дверями, с открытым багажником. Фары погашены, только лунный свет отражается.

Капот поднялся горбом, несильно, правда. Бампер справа раскрошен, фара выбита, на дороге искрится пыль. Хороший удар. В кого он тут врезался, на пустой дороге?..

Отца не видно. Ни в машине, ни около.

Круглов приблизился. Стараясь не шуметь шагами, озираясь.

По белому бамперу тянулась длинная смазанная клякса тёмного цвета. Кровь… Так.

Парень опустил фонари на землю. Откуда кровь? Чья то есть… Отец кого-то сбил, этого ещё не хватало. Как, интересно, сбил, он никогда скорости-то нормальной не набирает, а по этой дороге вообще выше двадцати не разгоняется.

– Па! – позвал Круглов. – Па, ты где?

Никто не ответил. Отец мог удариться головой, он мог пребывать в сумрачном состоянии, если сотрясение мозга, то он вполне мог куда-нибудь убрести. А чья кровь на бампере?

– Па! – крикнул Витька уже громче. – Ты где?!!

Голос поднялся к луне, рассыпался в серебряную пыль.

– Па! Ты где?!

– Здесь, – послышалось из леса. – Я здесь.

С правой стороны.

– Я здесь.

Круглов почувствовал, как по загривку прошла ледяная волна. Голос… Это был не голос отца. Другой. То есть совершенно. Равнодушный, тихий, механический. Чужой.

– Я иду, – повторили из леса. – Подожди меня. Я уже сейчас. Никуда не уходи, я скоро.

Голос приближался. Но только голос – шагов Круглов не слышал. А он должен был их слышать – нельзя пробираться через ночной лес совершенно бесшумно, нельзя не зацепить ни один куст, нельзя не наступить на ветку. Нельзя, только если ты не…

– Я уже совсем близко. Подожди меня. Подожди, сынок.

Парень не мог шевельнуться. Существо приближалось. Он знал – надо что-то делать! Но это знание было где-то далеко, душу вновь залил страх, отчаяние…

– Ты что? – спросил отец.

Он вдруг оказался совсем рядом, за спиной. Круглов с воплем обернулся и поднял меч.

– Ты что? – повторил отец. – Это же я…

Это был на самом деле отец. В длинной кожаной куртке, перемазанный маслом, недовольный.

– Ты же там вроде… – Витька кивнул в правую сторону.

– Я здесь, – заверил отец. – Фонари принёс?

Круглов указал на фонари.

– Отлично. Молодец, что два захватил.

– Я ещё аптечку…

– Аптечка? Может быть… Не знаю.

Отец достал сигареты. Пальцы у него тряслись, закурить не сразу получилось.

– Что случилось-то? – спросил сын.

– Что случилось, что случилось… Еду потихоньку, сам знаешь, как я… И вдруг как прыгнет…

– Кто? – Круглов на всякий случай устроил поудобнее меч.

– Не знаю! Так быстро произошло, ничего подумать не успел. То ли лось, то ли… Оно высокое было, выше машины. – Отец затянулся и добавил: – Как человек почти.

Он стал курить сильнее и вытянул сигарету мгновенно. И тут же закурил следующую.

– Поэтому я и испугался – думал, сшиб кого. Удар получился неслабый – сам видел. Капот поднялся… Я выскочил – думал «Скорую» вызывать. А никого!

– Там кровь есть, – указал парень на бампер.

– Видел, кровь есть. А раненого нет! Он должен тут где-то валяться, а его… – Отец уронил сигарету. – Может, он в шоке? – предположил он. – Такое бывает. Я его сбил, а он убежал… Что делать?

– Надо поглядеть, – Круглов кивнул в сторону леса. – Вдруг он тут где-то валяется…

– Да, правильно. Я с этой стороны уже смотрел…

Отец кивнул налево.

– Пойдём туда. – Он поднял фонарь и посветил на правую сторону.

Туда идти совсем не хотелось. Витька поморщился и подумал, как бы от этого отвертеться. Но никаких причин не сыскалось. Не рассказывать же отцу про все эти безобразия…

Про голос. Голос ведь точно был… А отец его не слышал. Получается, что этот голос слышал только он, Круглов… Вспомнился дядя Антон по линии матери, он тоже слышал голоса, и ничем хорошим для дяди Антона это не закончилось.

А если рассказать – про преследователя? Сказать, что за ним кто-то ходит. А ходит ли?

– Не бойся, – сказал отец. – Просто поглядим.

– А я и не боюсь. – Круглов включил фонарь.

– Я первый, ты за мной, – сказал отец.

Он погрузился в пожухшую октябрьскую листву, с веток колокольчиками осыпались сосульки. Парень шагнул за отцом. Он почти сразу почувствовал себя в холодильнике – воздух в кустах остыл гораздо сильнее, кусал за шею, забирался в рукава. Шагали медленно. Отец водил фонарём по сторонам, свет ломался, разбивался и как-то скрадывался, темнота его точно глотала. Круглов светил в основном под ноги. Грязь комками, корни, ветки, много мусора – местное население активно использовало придорожные пространства в качестве свалки, – он то и дело наступал на пластиковые бутылки.

Никого.

Придорожные кусты кончились, начался лес, высокие сосны без подлеска. Простора стало больше, но фонари светили не очень хорошо, лучи тонули в мелкой мороси, висящей в воздухе, отчего Круглову казалось, что они передвигаются внутри рождественского стеклянного пузыря, не хватало только Эйфелевой башни, или Кремля, или статуи Свободы.

– Эй?! – звал отец. – Кто-нибудь?! Тут есть кто?! Отзовитесь!

Никого.

– Отзовитесь! Эй! Мы здесь! Эй!!!

Отец крикнул громче.

– Эй, – отозвались из темноты.

– Слышал?! – Отец тут же принялся светить в сторону голоса.

– Это эхо, – сказал Круглов. – В мороз всегда эхо…

– Вы здесь?!! – снова крикнул отец.

– Здесь.

Отец двинулся на голос.

– Это эхо! – сказал Витька уже громче. – Нет там никого!

Отец не слышал. Он быстро шагал между деревьями, сын едва за ним поспевал.

– Оставайтесь на месте!

Вдруг стало гораздо темнее. Круглов поглядел вверх и обнаружил, что луну затянуло облаком. Остались только фонари. Причём его собственный фонарь начал моргать, батарея садилась. Что же она так быстро спеклась-то?..

Спереди опять показались кусты. Парень оглянулся. За спиной были сосны. Толстые. Почти корабельные. Он подумал, что они заблудились. Сбились то есть, где находится дорога, он не смог бы определить при всём желании. А она ведь вполне себе рядом…

– Эй, – позвали из зарослей. – Эй.

– Мы сейчас! – Отец ускорил шаг. – Мы идём!

– Пап, погоди… – попробовал его задержать Круглов.

Но отец не послушал, рванул вперёд, запинаясь за коряги. Неожиданно фонарь его погас. Исчез то есть. И отец исчез вместе с ним.

– Па… – позвал Круглов. – Ты где?

Нет ответа.

Захотелось плакать. Зачем он вообще связался со всем этим, куда всё катится?

– Па, ты где?! – спросил он уже почти шёпотом.

– Здесь.

Парень резко обернулся. Принялся вертеть по сторонам фонарём. Никого. Сосны. Толстые сосны, за каждой мог вполне спрятаться человек.

– Здесь.

Справа.

– Здесь.

Теперь слева. Слева, вон за тем деревом.

– Да.

Совсем уже рядом.

– Папа! – завизжал Круглов. – Папа!

Он шарахнулся назад, ударился о дерево, расцарапал щёку, сберёг фонарь.

– Папа! – Он почти зарыдал.

– Вить, я здесь! – крикнул отец.

Настоящим отцовским голосом.

Парень кинулся на голос, продрался через ломкие ветки смородины, нога поехала, он ухватился за ветку, удержался.

– Осторожно, тут яма, – сказал отец. – Посвети.

Витька переключил фонарь на дальний свет.

Отец стоял в овраге, неожиданно глубоком, Круглов и не знал, что в окрестностях дома есть такой. Надо обследовать тут всё получше потом…

Отец курил. Парень начал осторожно, оглядываясь, спускаться вниз.

– Осторожно! – предупредил отец. – Тут скользко, чуть шею себе не свернул. Фонарь кокнул…

Всплыла луна, Витька погасил свет, батарею стоило экономить.

Отец тыкал палкой в землю, Круглов спустился к нему.

– Поскользнулся, – объяснил отец. – Внутри что-то сорвалось…

Он потрогал бок.

– В дрянь какую-то вляпался…

Отец показал сыну руки.

– Слизь какая-то… – Он вытер руки о куртку. – Там наверху… Скользкая.

– Что за слизь?

– А кто его знает… Тут никого совсем, я посмотрел. Только следы.

– Какие?

– Кабаны, кажется, – сказал отец. – Чёртовы кабаны, всё изрыли… Следы везде…

Отец посветил под ноги. Круглов тоже посветил. Кабаньи следы.

– Необычные… – отец присел на корточки. – Я в детстве в Весьегоне жил, там этого добра полно было.

– Кабанов? – спросил Круглов.

– Да разного всякого…

Отец принялся измерять след пальцами.

– Это вроде кабаний… и на лосиный похож одновременно, я забыл совсем, как оно всё выглядит. – Отец почесал голову. – Не знаю, не знаю… А где передние-то, где?..

Он поднялся и принялся светить на землю, вглядываться. Круглов стоял рядом. И тоже смотрел. Он совсем не разбирался в следах, но понял, что в этих что-то ненормальное.

– Передних нет, – сказал отец неуверенно.

Он побледнел, Витька заметил это сквозь мертвецкий лунный свет. И ещё кое-что заметил. Кость. Мосол, свежий, с обгрызенным мясом.

– Кость, – указал он лучом. – Кости…

– Кабаны всеядны, – ответил отец. – Всё жрут, мясо тоже. Это коровья, кажется, кость.

– Кабаны?

Отец снова стал изучать следы. Что-то ему в этих следах не нравилось, морщился он, кривился, ломал сигареты.

– А может, это какие-то другие кабаны? Не наши?

– Пойдём к машине. – Отец схватил сына за руку и поволок к дороге.

– А что такого-то? – спросил Круглов. – Что со следами?

Но отец не ответил.

– Телефон потерял, – сказал он. – Представляешь… Наверное, когда в овраг скатился. Что за день такой, с утра началось…

– Уже ночь, – поправил парень.

– Да, точно. Знаешь, как одно прицепится, так и не отвяжется… Слушай, набери-ка, сейчас найдём.

– Точно.

Витя достал телефон, набрал номер отца. Пошёл вызов. Телефон зазвенел. Наверху, не в овраге.

– Там, значит, выронил, – сказал отец. – Ладно, пойдём поищем.

Он плюнул под ноги, пнул кость и начал карабкаться по склону. Круглов поспешил за ним, хватаясь за корни, торчащие из земли, и за ветки. Почти на самом верху склона он оступился и съехал вниз.

– Пап, подожди, – попросил Витька.

– Да я сейчас, телефон только…

– Подожди! – крикнул Витька.

– Ладно.

Отец остался стоять на краю оврага, он протянул руку, она оказалась неприятно липкой, Круглов снова едва не сорвался, отец поймал его за рукав и подтянул к себе.

– Сбрось пока звонок, – велел отец.

Витька сунул руку в карман, сбросил вызов. Телефон замолк. Парень оглянулся.

Овраг был освещён. На дне белели кости. Много.

– Смотри, пап, – указал Круглов.

Отец оглянулся.

– Опа… Наверное, скотомогильник тут. – Отец снова вытер руки о куртку.

– Наверное.

– Ладно, потом разберёмся. Завтра в санэпидстанцию заеду. Давай, Вить, звони ещё.

Круглов набрал номер отца ещё раз.

Телефон заработал. Далеко.

– В какой стороне? – прислушивался отец.

– Там, – указал сын. – Кажется, там…

– Не отключайся.

Он двинулся на звонок. Витька за ним.

– Жалко трубку, – рассказывал отец. – Я с ней бизнес начинал, глупо в лесу потерять…

Круглов хотел сказать, что, наверное, в данном случае лучше пожертвовать телефоном. Да, трубка, да, старинная. Но, в конце концов, есть вещи и подороже.

– Она тут недалеко, – бормотал отец. – Мне эту трубку твоя мать подарила. Она в девяносто пятом ездила в Испанию собирать клубнику, три тысячи долларов заработала и купила мне…

Историю про эту семейную трубку Круглов слышал уже полтора миллиона раз и не очень хотел слушать её сейчас. Но он также знал, что отца остановить уже нельзя.

Телефон замолчал.

– Что такое? – спросил отец.

– Вызов сбросился. Сейчас позвоню.

Парень набрал номер ещё.

Звонок.

– В другом месте… – растерянно произнёс отец.

Он повернул и двинулся на звонок.

– Стой, папа, – сказал Витька.

– Эту трубку подарила мне твоя мама, и я не хочу, чтобы она оставалась здесь!

– Не надо туда ходить…

Звонок сместился. В сторону, метров на пять.

Отец остановился.

Звонок сбросился.

– Ещё звонить? – спросил Круглов.

– Не надо, наверное.

Отец попытался закурить, не получилось, сигареты просыпались на землю.

– Ладно… – Он снова вытер руки. – Ладно. Чёрт-те что тут происходит… Пойдём.

– Почему он бродит? – спросил Витька. – Телефон?

– Не знаю. Набери ещё раз.

– Ты же говорил…

– Набери! – сказал отец настоятельно. – Может, рядом…

Круглов нажал кнопку на трубке.

– Ну? – спросил отец.

– Вне зоны, – ответил сын.

– Как – вне зоны? – Отец отобрал телефон, набрал сам.

Он долго держал трубку у уха, потом нажал на отбой.

– Действительно вне зоны… Наверное, кабан.

Это отец произнёс совсем неуверенно.

– Как – кабан? – спросил Круглов. – Он что, с телефоном убежал?

– У меня в кожаном чехле был, может, он… Не знаю… Пойдём отсюда.

– Куда… Я потерялся.

– Туда, – указал отец. – Я следил за луной, дорога там.

Они продрались сквозь колючие замороженные кусты и оказались на дороге, метрах в пятидесяти от машины.

– Вот так из леса и не выходят, – покачал головой отец. – Чуть не заблудились.

– Да уж…

Отец посветил на дорогу ещё раз, плюнул, пошёл к «БМВ». Сына он не отпустил, так и держал за руку.

– А что не так со следами? – спросил Витька.

– Со следами? Да так, ничего, показалось просто… Знаешь, в природе столько всякого случается, не поверишь. Ты матери не говори, что тут с нами случилось, хорошо?

– Ладно. Просто я…

– Она и так в последнее время, Федька ещё… Хотел же я эти кусты повырубать, руки не дошли. Знаешь, мне кажется, нам надо попутешествовать. Дней на пять куда-нибудь к морю – поваляться, пиццы поесть. У тебя когда кани– кулы?

– Через десять дней.

– Вот и отлично. Съезжу за мамой в Воронеж, потом и рванём. Куда хочешь? Хочешь на Кубу? Там отличные места, море как слеза… Может, квартиру в городе снять? Дом всё равно разгромлен…

Отец резко обернулся.

– Что?

Отец прислушивался к лесу.

– Показалось… – сказал он. – Или… Ты слышишь?

Круглов задержал дыхание.

– Что?

– Ты слышишь звонок?

Звонок. На самом деле, теперь и Витька слышал – как метрах в двадцати, там, куда не добивал свет фонаря и куда не пробивалась луна, там, в темноте за деревьями, пел телефон.

– Это ты? – спросил отец.

– Нет… Он… Он сам…

– Ладно, не будем. – Отец умудрился подобрать-таки сигарету. – Лучше нам… Пойти. Знаешь, всякая дурь в голову лезет. Я такое с копытами однажды видел… Ещё в детстве.

– То есть?

– У меня брат был родной, Ваня… Ах ты!

Отец замер.

– Что?

Отец поднял фонарь, осветил машину.

– Ты видишь?! – прошептал он. – Видишь?!

Круглов видел. Все четыре колеса были спущены. «БМВ» просел и стоял теперь на дисках.

– Колёса пропороли… – выдохнул отец. – Что тут происходит?..

Руки у него тряслись, просто-напросто дрожали, сигарета не держалась в руках.

– Чертовщина… Надо полицию вызывать.

– А что скажешь?

– Что-что, просто всё. Авария. Сбили кабана. Пусть приезжают, ДТП фиксируют. Пусть хулиганов ловят. Адвокату ещё позвоню на всякий случай… Дай телефон.

Отец принялся тыкать в кнопки замерзшими непослушными пальцами.

Витька почувствовал, что замёрз. Так сильно, что даже бояться перестал через это замерзание.

– Я, наверное, домой пойду, – сказал он. – Что-то…

– Давай дождёмся гаишников, – возразил отец. – Нечего тут одному… Или я тебя провожу.

Круглов представил, как отец будет ждать полицию, как он сам пойдёт к дому по лунной узкой дороге меж кустов… И остался.

Они забрались внутрь машины. Отец запустил двигатель и включил на полную мощность печку, закрыл все двери и достал монтировку. Витька вспомнил про меч. Кажется, он потерял его в овраге, вот тебе и меч.

Луна взошла над самой дорогой, светила ярко и неприятно. Отец молчал. Он держался за руль, руки у него дрожали. Круглов тоже молчал. Молчание было ещё хуже.

И тишина. Такая, что парень слышал, как с дикой скоростью бежит по венам кровь.

А потом на крышу упал камень.

8. Чупакабра и прочие

В два часа ночи приехали гаишники.

Отец объяснял. Показывал на капот, на колёса, кивал на кусты, дул в трубочку. Гаишники устало записывали, фотографировали, чесали затылки. Лазить по кустам им явно не хотелось, но Круглов-старший заставил, и два полисмена всё-таки отправились в лес. Витька выбрался из машины.

Ноги и спина болели, он стал медленно бродить вокруг машины. «БМВ» выглядел плохо. Смятый капот, шины, на крыше вмятины и царапины – от комьев заледеневшей грязи, которые сыпались на неё почти два часа.

Кажется, «БМВ» застрахован. Хотя, интересно, под какую страховочную статью это подходит? Нападение… Кого нападение? Буки? Бука. Тот, кто воет под окном… Да его вообще на самом деле нет, никакого буки. Тогда кто? Кто там?

Круглов подошёл к бамперу, достал из кармана платок и тщательно собрал с пластика успевшую загустеть и замёрзнуть кровь.

Отец тем временем горячился. Кричал, стучал ладонью по крыше машины и требовал вызова подмоги. Полицейские равнодушно кивали.

Домой вернулись к четырём – отец настоял, чтобы их проводили до дому, подвезли на патрульной машине. Полицейские посмотрели на него как на дурака, но подвезли.

До шести часов отец варил и пил кофе. Витька сидел рядом. Ему очень хотелось рассказать. Ну, что это, наверное, он во всём виноват с этой самой Сомёнковой, с этим букой…

– Пап, – протянул он. – Я тебе сказать хочу. Я, наверное… Это всё, ну, что происходит…

– Иди спать, – мягко оборвал отец. – Завтра поговорим. То есть уже сегодня утром.

Но поговорить утром не получилось, едва рассвело, отец собрал вещи и отправил сына в город. К тёте Розе. Сам он взял три дня отпуска и собрался в Воронеж – привезти мать и младшего.

Домой отец Витьке велел не возвращаться.

– Почему? – спросил тот.

– Потому. Там хулиганы. Я уже написал заявление, пусть проверят. И в службу безопасности позвонил, Полевому. Помнишь Полевого?

– У него «беретта», – сказал парень.

– Точно, у него «беретта». Он охотник заядлый. Обещал посмотреть.

– На что?

– На кабанов, – ответил отец. – Знаешь, эти кабаны как привяжутся, так потом от них покоя нет. Некоторые на людей, кстати, нападают. Вепри, ты слышал?

Витька кивнул.

– Ладно, нечего… Потом со всем разберёмся. Из Воронежа позвоню.

Отец вручил ему деньги на жизнь, велел ехать к тёте Розе и отправился на вокзал. Круглову не хотелось к тёте Розе, в школу было рано, и он поехал кататься на трамвае. Он иногда любил покататься, на трамвае лучше, чем на троллейбусе, в трамвае легче думалось. И спалось.

Ранний вагон тащился по кольцу, народу было немного, Витька устроился на сиденье поудобнее. Трамвай тащился по городским пригородам, переваливался с боку на бок, скрипел разболтанным нутром. Круглов подумал: а можно ли кататься на трамвае весь день? Вот так сесть, заплатить за сорок поездок и болтаться туда-сюда, трястись, вытянув ноги…

– Эй! – Его потрясли за плечо.

Он открыл глаза.

Над ним возвышалась тяжёлая высокая кондукторша, с усталым уже спозаранку лицом, обвешанная сумками, картридерами, билетными лентами и прочим оборудованием.

– Ты что, спишь? – спросила она. – Третий круг пошёл.

– Ага.

Витька заплатил ещё за два. Ехал и смотрел в окно и почти совсем не думал. Народу прибавлялось, и это тоже помогало не думать. На четвёртом круге он решил не ходить сегодня в школу, немного пропустить, поболтаться. В столовую сходить.

Он проехал ещё несколько остановок. Пытался дозвониться Сомёнковой, бесполезно. Хотя найти её, наверное, будет несложно, она, кажется, фигуристка. Где у нас фигуристки скачут, в новом спортивном ледовом комплексе вроде бы…

Он дозвонился до справочной, узнал, что фигуристы на самом деле тренируются там, узнал телефон секции, позвонил, вежливая девушка ответила, что она не имеет права сообщать личную информацию, и предложила Круглову записаться на секцию кёрлинга. Он пообещал записаться в кёрлинг, но попросил всё-таки уточнить…

Телефонная девушка была непреклонна и про Сомёнкову ничего не рассказала. Парень спросил, можно ли приехать, девушка ответила, что приехать, конечно же, можно, однако смысла в этом особого нет – все секции закрыты из-за эпидемии гриппа. Ауфидерзейн, карантин.

Грипп, значит. Вполне может быть, в школах тоже предпороговое состояние.

За окном потянулся малознакомый пейзаж, одноэтажные дома, зелёные заборы, гаражи. Это неожиданно понравилось Круглову, он вышел на остановке рядом с заборами и двинулся в сторону прудов, обошёл вокруг двух прудов, по два раза. Витька знал, что по пригороду он может бродить часами, забыв про всё, поэтому побродил ещё немного, поразглядывал наличники, подышал свежими дровами и подразнил собак, после чего направился в центр. Надо было кое-что сделать, если Сомёнкову всё равно не найти.

Спустя час Круглов вышел на улицу Ленина, к медицинскому центру «Здравица-М». «Здравица» обещала широкий спектр медицинских услуг, в том числе экспресс-анализы всех видов. Витька помялся в светлом вестибюле, поразглядывал плакаты на стенах – на одном возились в траве малыши, на другом упитанная девушка становилась фотомоделью в шесть приёмов, затем направился к регистратуре.

– Что угодно? – осведомилась регистратор, совсем ещё молодых лет девчонка.

«Почти мне, наверное, ровесница», – подумал Круглов.

– Мне анализы… – парень смутился. – То есть не мне… Вот, попросили…

Он достал банку, вытащил из неё платок.

– Вам не к нам, – девушка обворожительно усмехнулась. – Вам к судмедэкспертам. Они определят… то, что вам надо. Бюро судмедэкспертизы.

– А где это? – спросил Витька.

– На Кирова. Только туда бесполезно, они с частными лицами не работают.

– Ясно.

Круглов убрал платок.

– А что вы хотели узнать? – спросила девушка.

– Хотел узнать… Ну, чья это кровь.

– Зачем?

– Интересно. У меня бабушка в Лебяжьем живёт, у неё гуси. Так вот кто-то повадился их давить. Придёт ночью, выберет гуся потолще – и шею перегрызает. Дед поставил капкан, оно и попалось. Правда, выбраться смогло, а кровь осталась. Восемь гусей убило, каждый по полторы тысячи. Дед говорит – лиса, а я считаю…

– Что? – девчонка улыбнулась.

– Чупакабра – что-что, – вздохнул Круглов.

– Кто? – не расслышала регистратор.

– Чупакабра, – повторил Круглов. – А что, очень похоже – шея у гусей перекушена, крови нет. Точно чупакабра. Вот с дедом решили проверить… – Он шмыгнул носом.

– Не, у нас нельзя, – помотала головой девушка. – У нас только человеческую кровь изучают.

– Жаль.

– Так ты просто в микроскоп глянь в школе, – посоветовала регистратор. – Чупакабра – он кто?

– Волк такой вроде бы…

– Так человеческую кровь от волчьей легче лёгкого отличить. Можно в обычный микроскоп.

– В микроскоп?

– Ага. В любой школе микроскоп есть.

– Спасибо! Спасибо!

Витька выскочил на улицу. Он вспомнил про Ботана. Костю Костина. Они учились вместе до седьмого класса и даже немного дружили. Костин увлекался биологией, участвовал в олимпиадах и собирался учиться на биологическом факультете.

Круглов нашёл телефон, позвонил. Ботан находился дома и был совершенно свободен до грядущего четверга, Витька сказал, что он заедет через полчаса, и побежал ловить такси.

Ботан жил в новенькой многоэтажке, на последнем этаже, и лифт, разумеется, не работал, к двенадцатому этажу у Круглова заболели ноги, к шестнадцатому он потерял дыхание.

Дверь Ботан не открывал долго, Витька не удивлялся – у Костина всегда обитало какое-то огромное количество животных, насекомых, рыб и всякой другой самоходной твари, и перед тем как впустить гостя, Ботан распихивал по клеткам и комнатам живность. Так что открыл он минуты через три.

На Круглова пахнуло зверинцем, из полумрака шагнул Ботан с удавом на шее.

– Привет, – Ботан протянул руку. – Что там у тебя?

– Привет. Я хотел…

Рука у Ботана была, как всегда, прохладная и костистая.

– Так что там у тебя? – зевнул он. – Чего пришёл?

У Костина имелась одна весьма здравая черта. Он был деловым человеком и никогда не разводил пены. И никогда не обижался.

– Вот, – Витька достал банку с носовым платком.

– Кровь… И что? Надо определить группу?

– Надо определить чья.

– Проходи.

Ботан двинулся первым, Круглов за ним, по длинному коридору. Сбоку из-за закрытой двери гавкнули, серьёзно так, баскервильно, явно не пудель.

– Это Дориан, – пояснил Ботан. – Собачка такая…

– Понятно, Дориан.

Дверь дёрнулась. Серьёзно так, Дориан весил не меньше восьмидесяти килограммов.

– Он добрый. Сюда, в эту дверь с чешуёй.

Дверь действительно была с чешуёй, аккуратно так обклеено… интересно, как это родители терпят? Хотя они у Ботана, кажется, тоже ботаны, дружная ботаническая семья.

Комната Костина соответствовала. Аквариумы, террариумы, инсектариумы и другие обиталища. Звериный запах в логове Ботана был ещё сильнее, из-под дивана выскочил хорёк, кинулся в ноги хозяину, взлетел на плечо, уставился на Ботана блестящими глазками.

Рабочий стол Костина походил на маленькую лабораторию: пробирки, реторты, весы, ещё какие-то приборы, микроскоп. Витька сунул банку Костину. Тот осторожно извлёк платок пинцетом, понюхал. Круглову показалось, что сейчас он его даже пожуёт, но Ботан воздержался.

– Садись пока, – указал он на стул. – Сейчас разберёмся. Хотя и так могу сказать, это не человека кровь.

– С чего ты взял-то? – спросил Витька, устраиваясь на стуле, стараясь не задеть аквариум со скорпионами.

– Да видно… Человеческая кровь совсем не так сохнет. Она буреет, а эта… – Костин помахал платком. – Слишком яркая. У животных тоже не часто… Ладно, сейчас поглядим.

Вой. Собачий настоящий вой, рядом совсем, Дориан, наверное.

– Забавно, – пожал плечами Ботан. – Он у меня вроде спокойный, а сейчас как вервольфа почуял… Ты, случайно, в морге не был?

– Зачем мне в морг? А что?

– Собаки чуют… Не любят они, если кто из морга… Ладно, пусть побесится, а то зажирел совсем. Дориан! Заткнись!

Собака замолчала.

– Вот так, вот так. Как живёшь-то?

– Нормально. А ты?

– А я ещё лучше… – Ботан принялся колдовать с платком.

Капнул на кровавое пятно из пипетки, приложил к нему стекло, снял мазок. Микроскоп у него был интересный, какой-то новой формации, подключённый к компьютеру. Ботан поместил стекло под микроскоп, принялся работать мышкой. Микроскоп зажужжал, на экране возникло красное.

– Как интересно… – Ботан хмыкнул.

– Что интересно?

– Кровь эта… Давно снял?

– Кровь? Да, давно. Вчера ночью.

– Вчера ночью? Не ошибаешься?

– Нет.

– И всю ночь она на платке?

– Ага.

– Забавно…

Вой. Нервная собака Дориан опять завыла. На сей раз как-то безнадёжно, страшно. В стену ударили. С полки упала коробка со скрепками, они рассыпались по полу.

– Забавно, – повторил Ботан. – Это всё очень и очень забавно… Да что он там…

– Это, наверное, чупакабра, – сказал Витька.

Ботан рассмеялся.

– Брось, – сказал он. – Какая ещё чупакабра…

– Обычная. В каждой деревне теперь у нас живёт, кур душит, гусей…

– Во-первых, чупакабра – это он, – с видом знатока сказал Ботан. – А во‑вторых… Это всё сказки. Кур-гусей душат лисы и хорьки. Людям же просто жить скучно, вот они и придумывают. Чупакабр, вупырей, выхухоль опять же популярная машина смерти. Человеческое сознание склонно заполнять пустоту химерами, знаешь ли…

В стену стукнули ещё раз. И теперь Дориан уже не завыл, а заорал. И завизжал, точно его там вовсю давили.

– Да что он там…

Ботан поднялся из-за стола, вышел из комнаты. Круглов за ним. Дверь в соседнюю комнату дрожала.

– Дориан! Дориан, сидеть!

Собака не унималась. Била, удар следовал за ударом, дверь была крепкая, держала, только прогибалась изнутри.

– Дориан!

Пес остановился. Было слышно, как тяжело он дышит.

– Дорик, тише! Тише, Дорик, тише!

Дверь вылетела, и вместе с нею пёс.

Круглов не знал этой породы. Крупная такая собака, высокая, но и кряжистая, с тяжёлой квадратной мордой, с толстыми лапами. Эта морда была разбита в кровь, точно кто-то взял киянку и долго и упорно бил по ней.

– Дориан… – выдохнул Витька. – Дориан, успокойся… Дориан…

По морде текли слюни, они свисали рваным одеялом, волочились по полу, собака тряслась, вся, от лап до самого хвоста, до ушей. Пёс улыбнулся, и Круглов увидел, что зубы у него разбиты.

Ботан протянул к собаке руку. Щёлкнули зубы, Дориан кинулся на хозяина, рука повисла, Костин ойкнул, запахло кровью. Дориан повернулся и уставился на Витьку. Ощерившись, ощетинившись, нагнув голову.

– Стой, – приказал Ботан. – Стоять, Дориан!

Собака наступала.

– Стоять! – крикнул уже Круглов.

Пёс снова ощерился. Казалось, что вся кожа стянулась с морды, остались только зубы. И вдруг он остановился, задрожал, по полу потекла лужа.

– Дориан… – растерянно прошептал Ботан.

Пёс кинулся на кухню. Ботан за ним, на ходу обматывая руку полотенцем. Витька стоял, привалившись к стене.

Брякнуло.

Костин закричал. Послышался собачий визг, и тут же Ботан закричал как-то страшно. Через секунду он выскочил из кухни в перемазанной кровью футболке, кинулся к себе.

Собачий визг не прекращался, Круглов стоял, не зная, что делать, просто стоял.

Из комнаты выскочил Ботан со шприцем.

– Уходи! – крикнул он. – Потом! Потом!

И нырнул на кухню.

Круглов потихоньку открыл дверь и вышел на лестничную площадку, сбежал вниз, затем выбрался на улицу.

Надо домой. Домой. Он побежал к остановке.

Уже в автобусе Круглов вспомнил, что отец велел пожить пару дней у тёти Розы. Ладно, придётся у тёти Розы, хотя это, если честно, невыносимо. Тётя Роза, она… В общем, тётя Роза. Плюс три мохнатые персидские кошки, любит тётя Роза эту дрянь. Надо забрать компьютер, подумал Витька. С утра забыл впопыхах, без компьютера в гостях у тёти свихнёшься.

Он остановил автобус напротив улицы Генералова и побежал к себе.

Дом выглядел уже заброшенно – когда только успел. Нежило, вот как. Круглов подумал, что отец, конечно, был прав, лучше у тёти с кошками, чем одному в таком доме. Он вошёл внутрь, стал собираться.

И прокопался неожиданно долго. Нет, сам ноутбук стоял на виду, блок питания вот куда-то запропастился. Парень обыскал свою комнату, гостиную, заглянул на кухню, потом по второму разу. Ничего. Часы тем временем подтянулись к пяти, час пик, все с работы едут. Трястись в автобусе не хотелось, и Витька вызвал такси, всё равно приедет не скоро, а пока он как раз блок питания найдёт.

Искомый предмет обнаружился в детской Федула, в коробке с плюшевыми игрушками зачем-то, Круглов ругнул любознательность брата, спустился в холл и стал ждать.

Время было пиковое, машину обещали через сорок минут. Он ждал. Сходил на кухню, вскипятил чайник. Заварка, пять ложек сахара, сахар прочищает мозги.

Звонок. В его комнате зазвонил телефон, он кинулся наверх. Телефон приплясывал на столе и вот-вот собирался спрыгнуть вниз и хлопнуться на пол, Витька прыгнул через всю комнату и с трудом поймал аппарат в сантиметре от края. Кинул взгляд на экран.

Отец. Звонил отец, прекрасно…

Парень чуть не выронил аппарат.

Это был вызов с трубки телефона, который они потеряли в лесу ночью. С той самой трубки, которую мать купила отцу в девяносто пятом.

Круглов нажал на отбой.

Положил трубку обратно на стол. Ему было неприятно касаться аппарата.

Снова звонок.

– Да пошёл ты… – Витька схватил телефон, размахнулся, собираясь как следует хлопнуть его об стену.

Передумал. Потому что представил – телефон не разобьётся. Отскочит, как резиновый мячик, и будет продолжать звонить, звонить… Пока у Круглова не взорвётся мозг.

– Да, – ответил он.

Шорох. Похожий на листопад, когда уже октябрь и высохшие листья с печальным звуком падают в забытое во дворе жестяное ведро.

– Да?!

Шорох.

Круглов отключился, поглядел на время. Уже пятьдесят минут прошло, пора бы и приехать. Понятно, час пик и всё такое, однако сколько можно тянуть…

Он не утерпел, набрал номер диспетчерской.

– Я заказывал машину в Афанасово.

– Да.

– А её нету. Сколько ждать-то?

– Афанасово, Тенистая, восемь?

– Да. Ваше такси что, надо по три часа ждать?! – сварливо осведомился он.

– Молодой человек, прекратите баловаться, – строго сказала оператор. – У меня ваш номер высвечивается, хотите, я его в полицию передам?

– Но я вызывал… – возразил Круглов. – Уже скоро час как вызывал…

– Афанасово, Тенистая, восемь? – спросила девушка.

– Да…

– Ваш заказ выполнен двенадцать минут назад.

– Как? Я ведь…

– Не знаю как. По этому адресу взяли пассажира. Всё.

Гудки. Витька тупо поглядел в телефон. Два непринятых вызова с мобильника отца. По этому адресу взяли пассажиров. Но он ведь не слышал машины. Если бы подъезжало такси, то это было бы прекрасно слышно…

Звонок. Чёрт…

Круглов вздрогнул. Поглядел на экран. Мобильник отца. Он нажал на кнопку, осторожно, как гранату, поднёс телефон к уху. Звук… Сначала парень его не очень разобрал. Потом понял – это работающий двигатель. А ещё радио, весёленькая такая песенка, про отдых на пляжных просторах.

И вдруг в ухо заорали.

– Нет! Нет! Не надо! Нет!

Кричал мужчина. Но кричал он с таким страхом в голосе, что Витька выронил аппарат. Мобильник упал на пол.

Крики захлебнулись, и теперь вместо них из трубки доносилось рычание и бульканье. Парень не вытерпел, наступил на телефон. Аппарат брызнул стеклянными искрами, Круглов подпрыгнул и наступил на телефон ещё раз. Звук исчез. Витька не мог пошевелиться. Навалилось оцепенение. И страх, он стал гораздо сильнее предыдущего страха. Воздух с трудом протискивался сквозь горло, пальцы мгновенно онемели, ужас… Круглов почувствовал, что сейчас он сорвётся с места и побежит. Как тогда в лесу, в первый раз, когда он собирался напугать Любку.

Он стал дышать. Быстро и громко, заглатывая холодный воздух мелкими порциями, сжимая кулаки.

Он разбил телефон. Раздавил его. Теперь не позвонить…

Запасной. Где-то в квартире должен быть телефон, отец менял вторые трубки раз в год, мать тоже часто, они их не продавали… Кажется, в вазу складывали. Особая ваза, вывезенная из Турции, в ней хранились электронные приборчики, ещё вполне пригодные для использования, но уже устаревшие морально. Кажется, в спальне.

Витька рванул на второй этаж, вдоль по коридору, в родительскую половину. Дверь в спальню была закрыта, но он не стал на это смотреть – вышиб ногой замок, ворвался внутрь. Тут пахло духами, цветами и индийскими благовониями – мать увлекалась Востоком и постоянно воскуривала индийские масла и травки, натирала пузо ленивым бронзовым китайским болванам.

Включил свет. Ему нравилась спальня, хорошее место. Шторы, шкаф старинный, цвета высохшей летучей мыши, тишина, в углу мольберт с картиной – мать иногда рисовала, правда, всегда одну и ту же картину. Грустную пучеглазую рыбу синего цвета. Когда картина была готова, мать дарила её знакомым и сразу же принималась за другую. Сейчас рыба была в средней стадии готовности, правда, прорыв трубы оставил на ней следы, вода смешалась с синей краской, и рыба получилась не грустная, а, наоборот, нарядная и озорная. Но Круглову всё равно стало грустно. Ему показалось, что рыба из другой, предыдущей жизни, которая закончилась по глупости и не начнётся уже никогда.

Впрочем, чрезмерно грустить было особо некогда, парень огляделся и нашёл вазу – на высоком угловом шкафу. Он не стал церемониться, забрался на бельевой комод и достал вазу уже оттуда.

Она оказалась неожиданно тяжёлой и неудобной, Витька опустил её на комод и обнаружил, что ваза заполнена грязной водой. Телефоны плавали в этой воде, как дохлые разноцветные киты, парень достал относительно новую «Моторолу» и обнаружил, что идея складывать технику в вазу была не лучшей – по аппарату шли ржавые разводы, на экране поселилась гниль, кнопки обросли зелёными купоросными наростами.

Телефоны сдохли.

Круглов чертыхнулся и всхлипнул. Дозвониться куда-либо из дома нельзя. Он уселся на кровать. В голове не было никаких мыслей. Ночь только начиналась и, похоже, собиралась стать самой длинной ночью в его жизни. Хорошо хоть свет не погас. Телефон отключился, свет нет. Может, светом посигналить? Залезть на крышу с фонарём и…

И никто не увидит. Всем плевать, мало ли какой псих на крыше семафорит.

Витька заметил полоску бумаги. Четвертинка обычного тетрадного листа. Пустая, ничего не написано, видно, свалилась со шкафа, когда снимал вазу. Он хотел уже скомкать её и бросить на пол, но вдруг подумал, что бумажка здесь не просто так. Отец был человеком педантичным и строгим, никакой бумажки просто так у него на шкафу валяться не должно было. Особенно тетрадного листа – отец если и пользовался бумагой, то всегда писчей, хорошего качества.

Значит, тетрадный лист – это не просто тетрадный лист.

Круглов поднял кусок бумаги, принялся его рассматривать. Ничего не написано. Зачем тогда?..

Напоминалка. Эта бумага явно была напоминалкой, только вот о чём?

Он оглядел комнату ещё раз. Ничего вроде бы…

Сейф! Витька кинулся к угловому шкафу, распахнул дверцу. Сейф поблёскивал в углу матовым железом. Не сейф даже, скорее оружейный ящик, метра полтора в высоту, узкий, с дисковым замком. Отец никогда не надеялся на память, записные книжки, органайзеры, планшеты и наладонные компьютеры – отец всегда окружал себя напоминалками. И эта бумажка…

Круглов поднял листок, посмотрел через него на лампу. Ничего вроде…

Дырки. Маленькие, сделанные самым кончиком иголки. Сквозь дырки пробивался свет. Если посчитать в какой клеточке в каждом ряду, то получается…

28 319

Круглов набрал комбинацию на диске, дёрнул за ручку. Сейф открылся. В углу стояло помповое ружьё, парень вытащил его, примерил к руке. Теперь патроны. Он быстро обыскал все полочки, рассыпал материны драгоценности, документы, патронов не было. Летом отец ездил стрелять в карьер, все израсходовал, новые купить забыл. Отлично, от ружья никакого толку, зачем ружьё без патронов?

Оставался меч. Настоящая боевая катана, из самой настоящей Японии. Витька вытащил меч из ножен. Клинок плотоядно блеснул. Круглов не любил это оружие, слишком легко было им зарезаться, слишком много оно требовало. Но другого оружия в доме не было, и он достал меч. Решил проверить.

В кино такими мечами рубили… Там всё что угодно ими рубили, от коней до рельсов. Парень повернулся к комоду. Комод ничего плохого ему не сделал, Витька взмахнул мечом, ударил. Несильно, чтобы не отскочило в лоб.

Впрочем, этого хватило – комод неожиданно легко расслоился на две половины, выпустив из себя кишки белья и какие-то бумаги. Достаточно.

Круглов перехватил меч поудобнее и поспешил в свою комнату.

Сначала он хотел поступить просто и трусливо, по-детски – зажать голову подушками и спрятаться под кроватью. Но потом понял, что так будет ещё хуже. Лучше слушать. И знать, кто приближается.

Скрипнули ворота.

Шаги, уже ближе, гораздо ближе.

Выстрел. Совсем рядом, наверное, уже за забором. Ещё выстрел. Парень выскочил из комнаты и ринулся вниз, в гостиную.

Он с трудом отворил примёрзшую к притолоке дверь и вышел на улицу. В лицо кинулся морозный воздух, Витька увидел звёзды, и луну, и самолёт, заходящий на посадку в аэропорт на другом берегу реки, подумал – если бы сейчас была лазерная указка, то он смог бы ослепить пилота, приехала бы полиция и выручила его из лап…

Из чьих-то.

Но указки не было, привлечь внимание нечем… Дом, что ли, поджечь? Идея, в принципе, неплохая, только жалко, всё-таки дом.

За забором выстрелили ещё. Сухой такой выстрел, ружьё по-другому палит.

Всё.

Круглов ждал. Но больше он ничего толком не услышал. Пожалуй, крик… Но это могло и показаться.

Уснул он уже под самое утро. Сидел в углу, сжав меч. Видя в голубой полированной стали своё перепуганное отражение, бормоча:

– …к чёрту, к чёрту, к чёрту…

9. Что-то на дороге

Дверь не открывалась.

Витька отодвинул засов, толкнул. Бесполезно. Словно кто-то привалился там снаружи и не пускал, держал, упёршись в сталь крепким лбом. Это впечатление оказалось настолько сильным, что парень быстренько поднялся наверх, в свою комнату, выглянул. Ничего не увидел – над крыльцом имелся козырёк, загораживавший обзор.

Пришлось вернуться к двери и осторожно поглядеть в глазок. Это тоже ничего не дало, оказалось, что глазок запотел изнутри. Круглов приложился к нему глазом и тут же примёрз – за ночь стальная дверь наморозилась, так что оторваться получилось небезболезненно.

Отлепившись от глазка, Витька догадался, в чём причина неоткрывания дверей. Во всё том же потопе. Вода, скопившаяся в полостях стен, продолжала вытекать, она просочилась внутрь стальной дверной коробки и, конечно же, замёрзла. Лучше не бывает. Он вспомнил, как поступал в таких случаях отец, когда за ночь примораживало замки в машине или ручник. Кипятил чайник и поливал тёплой водой, всегда помогало. С дверью надо так же.

Круглов поспешил на кухню, поставил на газ чайник, зажёг огонь. Стал ждать. Газ почему-то горел весьма и весьма неохотно, на то, чтобы довести воду до кипения, потребовалось почти полчаса, потом свисток всё-таки засвистел.

Оказалось, что оттаять дверь не такое простое дело, как представлялось на первый взгляд. Лёд схватился прочно и уступать не собирался, на оттаивание потребовалось три чайника кипятка и почти час работы. У порога скопилась лужа, Витька вылил третий чайник, надавил на дверь плечом, она поддалась, и он вывалился на воздух.

Парень весьма неприятно вонзился в колючую траву, оцарапал руки, поднялся на ноги. Доводчик успел прикрыть дверь, и Витька увидел.

След на двери.

Отпечаток грязной пятерни…

Хотя, собственно, это походило на ладонь только на первый взгляд, приглядевшись, Круглов понял, что это скорее отпечаток…

Непонятно чего. Кто-то шлёпнул в дверь комок жидкой грязи, а потом размазал его по железу таким образом, что стало похоже на руку. Только на очень большую, в три человеческих размера. Грязь, смешанная с чем-то бордовым, с клоками шерсти.

Метка, Круглов вспомнил про собак, тех самых, гигантских, выполнявших желания… «Огниво», точно! На дверь человека, предназначенного собаке, ставили крест…

Заныл живот, и сердце заодно. На дверь положили знак…

Парень быстро вернулся домой.

Выбираться отсюда, выбираться поскорее, к тёте Розе, куда угодно, подальше, в зону действия мобильных сетей.

Он вспомнил уже другую историю, про человека, умудрившегося заблудиться в километре от дома, в газете писали. Заблудился. Слышал шум железной дороги, шёл в том направлении, но так никуда и не вышел. Потому что шум каждый раз раздавался с разных сторон. Почти три дня блуждал.

Очень похоже. До ближайшего жилища несколько сот метров, рядом совсем, а никто не услышит, хоть обкричись. И в гости никто не заглянет, так и останешься здесь, в прыжке от цивилизации, пять шагов, только вот не пройти никак.

Наверное, в том, что раньше люди друг с другом селились, был смысл. Не случайно деревни ведь так собраны кучно, никто друг от друга на удалении не селился. Только вместе.

Взял меч. Тут недалеко, рукой подать. Можно, наверное, из рогатки дострелить, хотя чёрт его знает… Меч пригодится.

Витька привесил его сбоку и вернулся на улицу.

«Наверное, я глупо выгляжу, – думал он. – То есть очень глупо. Вся эта ситуация со стороны…»

Утро. Мороз. Лёд блестит в проводах, с осин опадают последние листья, и он, Виктор Круглов, молодой человек несовершенных лет, с воспалёнными глазами, воспалённым мозгом и озверевшим от страха лицом, стоит наперевес с японской саблей.

Странно. Живёшь вроде живёшь, думаешь, что в городе, до остановки пять минут всего-то и ходу, а на деле оказывается, как на другой планете. И чувствуешь себя так же, связь отвалилась – и ты словно на Марсе.

Сюрреализм. Живёшь-живёшь, никого не трогаешь…

На этой мысли Витька остановился. Он тронул. Он вообще много кого тронул. Все эти шутки. Ещё с пятого класса Круглов понял, что людьми манипулировать, в принципе, несложно. Сначала родителями, потом одноклассниками, родителями проще всего, одноклассниками чуть сложнее. Впрочем, после того как он натравил на своих недругов из класса школьную боксёрскую секцию, он утратил интерес к таким мелочам. И взялся за более сложные задачи. Он начал пугать.

Пугать оказалось тоже несложно. Но зато очень интересно, тут всё было по-взрослому: выбрать объект, изучить его привычки и слабости – и вперёд. Витька не торопился, подходил к каждому индивидуально, читал труды психологов и имел успех. И помнил каждого испуганного, каждого доведённого до трясучки, и вот теперь трясся он сам.

Закон сохранения энергии. Не рой другому яму.

Но он ведь и не рыл! Никаких ям, только маленькие, спотыкучие канавки, запинки и затыки. А что, если все эти канавки как-то объединились в одну большую канавину, в волчью яму?

Ерунда. С утра всё кажется ерундой. Светит солнце, когда солнце, всё видится смешным и несущественным, тут ведь недалеко, каких-то триста метров до соседнего особняка, недалеко, если побежать, даже и не очень быстро, то минуты две, запыхаться не успеешь. Только тут нельзя так.

Круглов послушал. Вроде всё спокойно. Город шумит, ничего необычного. Он двинулся по дороге. По шагу, не спеша, точно по минному полю шагал.

В кустах у дороги что-то блеснуло. Витька остановился. Блестело необычно, ярко, он не утерпел и решил посмотреть. Недалеко ведь, метра три от обочины, а блестит так, что чуть ли не слепит…

Парень продрался сквозь кусты, наклонился и вытащил из прошлогодней травы гильзу. Он не очень разбирался в оружии, но, похоже, это была гильза от винтовочного патрона. Во всяком случае, очень похоже. Ночью стреляли, и теперь вокруг валяются гильзы…

По стволу ближайшей сосны от корня до уровня человеческого роста шла глубокая борозда, кора была вырвана до мяса. Под деревом лежала сломанная пополам винтовка, Витька наклонился и поднял приклад. «Беретта». Так…

Он отбросил приклад в сторону – показалось, что на сломанном оружии кровь. Показалось, конечно…

Глупо. Надо вовсю отсюда драпать, а он разгуливает по лесам… он всегда отличался повышенным умом и сообразительностью, да уж. А ещё любопытством.

Что-то ещё. Теперь уже жёлтое, метрах в десяти.

Десять метров, всего ничего. Жёлтое, очень похоже на рацию, именно рации красили в жёлтый, чтобы их можно было найти при случае.

Это оказалась не рация. Просто пустая пластиковая коробочка из-под рыболовных принадлежностей, и всё. Нет, не всё, ещё патроны. Не гильзы, а самые настоящие патроны, пять штук. Круглов собрал все.

Патроны необычные. То есть пули необычные, отлитые из светлого металла, очень похожего на серебро. Ночью тут стреляли серебряными пулями. Но, видимо, неудачно, если бы удачно, то вряд ли бы винтовка, из которой эти самые пули выпустили, находилась в таком состоянии.

«Беретта». Чёрт…

Надо полицию вызвать, тут на самом деле чёрт-те что творится. Стрельба, бродит кто-то, на людей нападает… А что со стрелком стало? Судя по тому, что винтовка сломана, ничего хорошего…

Витька направился к дороге. Всё. Уходить. Подальше отсюда. Позвонить в полицию, пусть приезжают, с «береттой» разбираются, почему он со всем этим должен…

Чёрт, впереди, у обочины дороги, кто-то стоял. Недалеко от поворота. Тёмная фигура в длинном рваном плаще, высотой метра в два, лучше не видно, торчит под деревом. Как пугало. Круглов остановился, фигура ему совсем не понравилась. Хотя вроде бы не видно…

Может, бродяга? Бомж, бродит тут, ходит, остановился покурить, такое вполне может быть. Что он тут с утра делает? Точно поджидает. Витька вспомнил про бинокль, он бы сейчас не помешал…

Нет, не нравится ему эта фигура, к чёрту, к чёрту, он шагнул назад, сжимая меч. Запнулся и упал на спину. Когда-то он ходил на айкидо, там учили падать, и Круглов быстро научился и с тех пор падал весьма и весьма аккуратно и удачно. Но сейчас у него был меч, занимавший руки. И Витька упал как мешок, неудачно дрыгнув ногами. В левом колене что-то натянулось, щёлкнуло и лопнуло, ногу прострелило, он заорал. Сначала ему показалось, что ногу он просто отрубил, настолько острая получилась боль.

Витька сразу сел, попробовал согнуть ногу в колене и немедленно получил острейший укол, настолько сильный, что заорал снова.

Колено стремительно опухало и болело уже не переставая, дёргало и ныло. Круглов попробовал встать, не получилось, тогда он дополз до ближайшего дерева и поднялся по нему. Из леса надо было уходить…

Нога поехала по-скользкому, парень взмахнул мечом, срубил тонкую берёзку и свалился опять. Ещё больнее. Видимо, он оторвал мениск. Причём хорошо так оторвал, по полной, придётся по-настоящему лечить, может, даже с операцией. На одной ноге он пойдёт… никуда он не пойдёт. А там кто-то у дороги…

Кто-то у дороги, похоже на название песни, может, сочинить?.. Гитара есть, четыре аккорда он знает, выложить в Интернете, вот она и слава. Кто там всё-таки у дороги? Пугало. Может, кто-то старое пальто выкинул, это ведь так легко проверить…

Взять и подойти.

Круглов заплакал, скрипнул зубами. Никуда он не подойдёт, ничего не станет проверять, он сейчас попрыгает к дому. Меч только надо взять. Витька дотянулся до меча, опираясь на дерево, поднялся. Попробовал наступить на покалеченную ногу, она не держала совсем, к дороге пришлось прыгать.

Прыгать получалось плохо. После каждого скачка он останавливался и держал равновесие, и старался унять боль в ноге, и оглядывался, поскольку боль была такая сильная, что отдавала в уши. Нога не сгибалась, то есть сгибалась, но с жуткой болью, так что приходилось подпрыгивать выше.

Лес оставался безжизненным, Круглов выскочил на дорогу и тут же поскользнулся и ударился копчиком, это было больно, но в сравнении с ногой эта боль была слабой. Нога же болела уже сказочно, колено горело. Он попытался встать. На дороге опереться было не на что, Круглов попробовал на меч, не получилось, меч проткнул промёрзшую часть дороги и вонзился в грунт, согнулся и выковырял кусок земли.

Подняться с помощью меча не получилось, ладно. Парень решил ползти. Ничего страшного, сейчас не ночь, и он не в лесу, он доползёт, до ворот всего-то пятьдесят метров. Может, семьдесят, немного совсем, полёт стрелы.

Надо ползти к дому.

Тёмная фигура продолжала стоять под деревом. Круглов сощурился. Солнце светило ему в глаза, и он никак не мог разглядеть – что это? Может, просто игра света, как одежда на стуле. Проверять не хотелось, придётся возвратиться домой. Взять в гараже зимнюю покрышку, взобраться на чердак. С такой ногой это будет непросто, но он взберётся. На чердак, а там поджечь. Получится отличный чёрный дым, кто-то должен его заметить, ну, если не пожарные, то хотя бы соседи, хотя с соседями отец, кажется, не дружил особо.

Витька пополз. Он мог бы ползти на пузе, так было бы удобно, однако ползти на пузе значило повернуться спиной к тёмной фигуре. Он быстро придумал способ – сел и начал отталкиваться руками, передвигаясь сидя спиной вперёд, с каждым движением смещаясь примерно на полметра.

Перемещаться так было чрезвычайно неудобно, как-то даже позорно, но по-другому не получалось никак. Круглов полз, не забывая поглядывать в сторону поворота. Фигура, торчавшая у дороги, исчезла. Парень остановился, сжал меч, стал оглядываться. Никто не мог пройти по лесу – каждый шаг сопровождался бы хрустом веток и льда. Да и фигуры не было, это просто свет так падал.

Хруст.

Витька перевернулся на живот и пополз, цепляясь за дорогу ногтями, подтягиваясь на локтях, задевая больным коленом за неровности дороги и каждый раз сжимая зубы так, что смещались пломбы.

Снова захрустело, уже гораздо ближе, метрах в десяти справа и чуть сзади. И свист. Оно свистело. Не равномерно, в ритм с дыханием, а с каким-то смыслом, мелодии в свисте не было, но зато присутствовали интонации. Свистун был доволен – Круглов слышал это совершенно ясно. Почему он тогда не нападает? У Витьки самое удобное для нападения состояние, он почти беспомощен. Тогда почему?

Потому, что ещё не всё, вдруг понял Круглов. Всё должно как-то закончиться. Только вот как? Отец должен скоро вернуться. Он позвонит тёте Розе, чтобы узнать, как дела, тётя Роза скажет, что Витеньки нет, отец поймёт, что дело неладно, и приедет. Через день, максимум через два, только эти два дня надо продержаться.

И снова свист, и снова довольный, как у объевшегося паука, поглядеть, что ли, на этого паука…

Не оглядываться. Не оглядываться. Не оглядываться! Вперёд!

Витька добрался до забора, подтянулся по стене, ввалился в калитку и дальше уже прыгал.

Дома было тепло. Он отворил дверь и запрыгнул в холл. Зацепился за вешалку и уронил её на себя, и его засыпало материными шапками и сигаретами, заначенными отцом. Дверь оставалась открытой. Круглов подполз к двери, с трудом её притворил – прежний хозяин дома поставил тяжёлую бронированную дверь, а отец снабдил её ещё мощным доводчиком – чтобы дверь не закрылась слишком быстро и не прищемила маленькому Федулу руки.

И теперь эта дверь закрывалась медленно. Витька повис на ручке, навалился на полотно, дверь встала на место.

– Идиот! – проскрипел парень.

Это он про предыдущего хозяина дома, который вставил тяжёлую пуленепробиваемую дверь в хилую кирпичную стену.

Круглов напрягся и задвинул засов. Всё.

Впрочем, паранойя предыдущего хозяина имела и положительные моменты – кроме как через эту дверь пробраться в дом было нельзя. Вряд ли он полезет днём, день – не его время, он любит ночь, это точно. Почему он не напал сейчас?

Любит поиграть, ответ прост. Он придёт, как стемнеет.

Витька поглядел на настенные часы. Восемь утра. Прекрасно. Есть три задачи, которые необходимо выполнить в ближайшее время.

Первая – разобраться с ногой.

Вторая – попробовать разжечь огонь.

Третья… Третья, это если не удастся решить вторую.

Нога. Круглов припомнил, что говорили по этому поводу на ОБЖ. Наложить шину. Или приложить холод? Наверное, холод уже поздно прикладывать, колено стало как мяч, надулось и почти не сгибалось. И болело не переставая. Значит, шину.

Он огляделся. В холле привязать к ноге ничего не оказалось. Парень попрыгал на кухню. Включил свет и внезапно почувствовал, что хочет есть. Он не ел уже, наверное, дня три. Витька не помнил когда, давно уже. Он шагнул к холодильнику, достал сыр, кетчуп и пачку сосисок в вакууме. Разогревать не стал, ел сосиски сырыми, закусывал сыром, запивал кетчупом. Через три сосиски, полкуска сыра и пять кусков замороженного хлеба Круглов первый голод утолил, достал из холодильника банки с газировкой, выпил сразу две. Стало легче, пока он жевал сосиски и сыр, боль не чувствовалась. Витька отвалился на пол и стал есть уже спокойнее, изучая кухню на предмет полезных вещей.

Их нашлось много. Кухня была обита ясеневой вагонкой, после потопа доски сверху отстали, парень изловчился и оторвал две штуки. С помощью топора для мяса вырубил из досок две дощечки, из буфета достал кухонную пленку и ею плотно примотал шины к ноге. Получилось неплохо, Витька подумал, что на ОБЖ он не зря заглядывал. Теперь стоило найти обезболивающее. Аптечка находилась на втором этаже, в ванной.

Круглов в очередной раз с трудом встал на ноги и попытался подняться на второй этаж. Ходить с такой деревяшкой оказалось не то чтобы неудобно – почти невозможно, левая нога описывала широкую дугу и цеплялась за мебель. По лестнице же перемещаться оказалось совсем невозможно. Ну, разве что уже опробованным способом – вперёд спиной. Витька уселся на первую ступеньку и пополз наверх.

Оказалось, что зря, в аптечке не нашлось ничего, кроме витаминов, лекарства мать забрала с собой. На всякий случай Круглов принял тройную дозу мультивитаминов и сжевал баночку аскорбинки, совершенно омерзительной на вкус. Кажется, аскорбинка препятствует воспалению. А анальгин обезболивает, только анальгина нет, есть какая-то гомеопатия, что-то от нервов. На всякий случай Круглов наковырял из блистера круглых шариков, полгорсти, забросил в рот, запил лимонадом. Больше ничего медицинского в голову не приходило, и он решил, что пора приступать ко второму пункту плана – лезть на чердак и жечь покрышку.

Подъём занял почти час, выяснилось, что Витька весьма переоценил свои силы, покрышка оказалась неожиданно тяжёлой, а нога разболелась ещё сильнее. Пришлось придумать способ – он поднимался на пять ступеней, упирался покрепче ногой и подтягивал покрышку с помощью буксировочной ленты.

На чердаке пахло мокрыми кирпичами и влагой, парень зажёг свет и обнаружил, что потоп оставил и здесь свои разрушительные следы – всё та же плесень, распухшие доски, размокшие связки газет, похожие на горы серого снега. Костыли.

Совершенно неожиданно Круглов увидел костыли, прислонённые к стенке. Это были старинные допотопные костыли выцветшего коричневого цвета, обмотанные тряпками и бинтами, в неприятных потёках. Он попытался припомнить чьи – и не смог, у них в семье никто в последнее время конечностей не ломал, наверное, остались от предыдущего хозяина. Витька вдруг представил этого хозяина – мрачного человека на деревянной ноге, который построил дом с высоким забором по периметру участка, с мощной стальной дверью…

А с чего он, собственно, заборов-то понаставил? Возле остальных коттеджей заборы тоже имелись, но не очень высокие и не очень серьёзные – витые чугунные, практически декоративные, а у них забор был капитальный. Два с половиной метра, выложен из красного кирпича, поверху битое стекло. В своё время отец именно из-за этого дом и купил – хотел дом-крепость. Вот и получил.

Обращаться с костылями Витька не умел, но оказалось, что это не очень трудно, во всяком случае, передвигаться стало гораздо легче. Он допрыгал до светового окна, с трудом его откинул, выглянул на крышу.

С высоты третьего этажа было видно лес, сосны, ёлки и красно-жёлтые кроны осин, лоскутное осеннее одеяло, через которое не проглядывались крыши соседних домов. Далеко, почти у горизонта в небо поднимались полосатые трубы ТЭЦ-3, справа от них белели кварталы новостроек, слева краснел старый город и башня телестанции, вид, в принципе, красивый.

Круглов спустился с лесенки и направился за покрышкой, по пути он с непривычки запутался в костылях и упал в старые газеты, в бумагу. Она оказалась на удивление мягкой, как перина, Витька закопошился в ней и попробовал подняться, но бумага неожиданно обхватила его, прилипла, Круглов дёрнулся и завяз. Он ещё немного подёргался, пытаясь выбраться из бумажных объятий, но почти сразу сдался и уснул.

Ему пришли удивительно хорошие сны, светлые, летние, пропитанные солнцем и надеждой, вокруг него образовалась пещера, бумага уютно хранила тепло, и ему совсем не хотелось просыпаться, и совсем не хотелось… ничего.

Нога распухла ещё больше и стала похожа на сардельку. Или на сосиску – опухоль равномерно распространилась от колена вниз и вверх, зато пропала боль. Вернее, она трансформировалась в какую-то другую разновидность, вполне терпимую. Круглов пошевелил пальцами, обнаружил, что пальцы тоже распухли.

Выбираться из бумаги не хотелось, он вдруг подумал, что не стоит вылезать из этого укрытия, стоит остаться здесь и пролежать тут пару суток, за пару суток кто-нибудь придёт… К тому же уже темно совсем, тут уже не покрышку надо поджигать, тут дом поджечь потребуется. В кладовке есть фейерверк, отец купил заранее к Новому году. Если попробовать…

Всем наплевать. Подумают, что кто-то решил отпраздновать пораньше. А идея неплохая, запустить фейерверк в темноте…

Темно!

Витька выбрался из бумажной кучи. Уже темно! Он проспал целый день, отлично, лучше не придумать. Нервотрёпка, разрыв в колене, ещё раз нервотрёпка. А потом он хорошенько наелся, в результате чего и уснул. Реакция организма на стресс и переутомление, всё понятно.

Всё понятно, только вот вместо того, чтобы пытаться выбраться отсюда, он дрых. А в темноте отсюда выбираться не стоит и пробовать.

Парень поднялся на ноги и похромал вниз на костылях, отметив, что на них ходить ему стало гораздо легче. Он спустился в гостиную. Видимо, и вторую ночь придётся провести дома, прекрасно… Куда, кстати, смотрит тётя Роза? Хотя зная тётю Розу… Однажды она должна была полететь в Краснодар, а улетела в Красноярск, с неё взять нечего.

Надо ночевать.

Круглов собрался с силами и отправился проверять первый этаж – окна и дверь, оборону, одним словом. Окна забраны решётками, надёжными, в палец толщиной. Дверь толстая. Всё как надо, всё как полагается, не прорваться. Вроде бы. Витька обошёл дом по первому этажу и обнаружил только тишину. Невозможную, пугающую, надо было срочно её разрушить, наполнить дом звуками и голосами, иначе сойдёшь с ума, это точно, для того чтобы начать слушать шаги, стоит погрузиться в безмолвие.

Нужны были звуки. Сразу и много. И чтобы какие-нибудь новости, они обычно его раздражали, и он их никогда не смотрел, но сейчас ему захотелось послушать навязчивых новостных бредней. Парень сел в кресло, вытянул ногу и включил телевизор. Он не смотрел телевизор… Уже несколько месяцев. С прошлого Нового года, точно.

Телевизор оказался настроен на городской канал, Витька сделал погромче. Местные новости отличались редким кретинизмом, в этом состояло их основное достоинство. Рассказывали о женщине, провалившейся в люк, о финансах, об областных радикалах, проводящих акцию «Выпей свою кровь» в поддержку прав доноров, о циклоне, приближающемся с неотвратимостью зимы. А потом начались криминальные новости.

Главной городской новостью было нападение на таксиста. Круглов сделал ещё громче. Симпатичная девушка в красном костюме улыбнулась и начала рассказывать.

– Сегодня ночью в районе Коньково совершено нападение на водителя такси. Водитель выехал по вызову в пригород и взял пассажира. Через полчаса диспетчер попытался выйти на связь, однако ответа не получил. В шесть часов утра машина была обнаружена в районе Октябрьского моста. Салон автомобиля был залит кровью, однако самого пострадавшего обнаружено не было, его нашли позже, в районе мукомольного комбината. Пострадавший получил серьезнейшие ранения и в настоящее время пребывает в реанимации. Источник в полиции сообщил нашему корреспонденту, что ни деньги, ни личное имущество потерпевшего не были похищены. Кроме того, источник сообщает, что сегодняшний инцидент по почерку напоминает случай, имевший место в лесном институте на днях, когда неизвестный напал на уборщицу и попытался выбросить её с третьего этажа. Полиция обращается ко всем, кто имеет какую-либо информацию об этих случаях, и просит позвонить по телефону, указанному внизу экрана.

Значит, и уборщица тоже. А с виду женщина серьёзная была. И почему Коньково?

– Почему Коньково? – спросил Круглов. – Это же не Коньково…

Начался прогноз погоды, на завтра обещали мороз, без осадков, ясно.

Вообще, странно всё это, если покалечен таксист, то полиция уже должна быть здесь. Они уже должны отследить по заказу и должны приехать. Но почему-то не приехали… Почему Коньково? Если вызов зафиксирован оттуда… Но он ведь перезванивал! Он ведь спрашивал!

Витька потёр лоб, пошевелил пальцами левой ноги.

Надо понять, что происходит. В этом весь вопрос. Что случилось? Что за напасть? С чего всё это началось? Неужели с того, что он решил напугать эту Любку? Что он сделал такого? Съездил в Бухарово, запустил Блуп…

Но это ведь чушь. Звук, конечно, пугающий, но никакой это не Ктулху, это он для Сомёнковой наплёл, а звук этот он скачал с сайта «Страшные звуки мира», на самом деле это был всего лишь определённым образом обработанный боевой рык моржа. Немного добавили низких частот, и всё. С чего тогда? Он ведь никому ничего плохого…

А если это Пушкина? Та, у которой нервный срыв, та, которая в психушку на две недели загремела? Если она узнала и решила отомстить? Или кто-нибудь другой, он ведь по многим так прошёлся. И любой из них мог…

Любой из них мог напасть на таксиста? И выкинуть в окно уборщицу?

А что, если это… бука. Кто-то рассердился на него так, что напустил буку…

Книжка. Круглов вспомнил про книжку. «Бука», автор… какой-то Александр. То ли…

Витька постучал по голове. Ничего не припоминалось. Александр… Ладно с Александром, надо вспомнить, что там на обложке.

Он подёргал себя за волосы. Обычно это помогало, мысли словно всплывали из глубины, главное, дёргать покрепче.

Не помогло. Круглов намотал волосы на пальцы, потянул, раз, два, бесполезно. Память не пробуждалась, ладно, станем вспоминать по старинке. Что-то там было такое на обложке. Какое-то существо, тёмное, с тяжёлыми ногами, оно стояло… Круглов вдруг понял, что не помнит книжку. Ни обложку её, ни содержание, читал давно, наверное, ещё в шестом классе. Впечатление запомнилось хорошо. Три дня бессонницы, потом он подарил книжку соседке по парте, и его отпустило. Поэтому он эту книжку и выбрал.

Хорошо бы посмотреть.

Он захромал к себе в комнату. Надо посмотреть, в книжке должен быть ответ. Что это и как с этим справиться.

В этот раз ему удалось подняться на второй этаж быстрее – однако опыт, Витька переставлял костыли по ступеням и думал, что ближайшие два-три месяца ему придётся с ними подружиться, на разорванное колено, без всякого сомнения, наложат гипс – и здравствуй, Сильвер. А может, придётся ещё операцию делать – футболисты часто колени рвут, реабилитация шесть месяцев, не меньше. Шесть месяцев он будет хромать. С другой стороны, хромать – это мужественно. Загадочно. Можно заказать специальный железный корсет на ногу и хромать с пронзительным заржавелым скрипом, а ещё на уроках можно скрипеть – и не придерёшься ведь никак к больному человеку.

Круглов толкнул дверь своей комнаты. Полотно рассохлось и не поддалось с первого раза, пришлось проделывать сложную комбинацию по открыванию – опираться лбом о стену, подвисать на костылях, толкать плечом.

В комнате пахло водой. Витьке показалось даже, что это не запах – это сама вода висит в воздухе тонкой взвесью, врываясь в лёгкие с каждым вдохом…

А вдруг в этой влаге какие-нибудь бактерии вредные? Легионеллы, к примеру, они, кажется, в такой атмосфере как раз любят размножаться, будет он одноногий и с легионеллами, погань, конечно, зато название благородное, не стафилококк какой-нибудь там.

Дурацкие мысли. Круглов осторожно включил свет. Проводка немедленно заискрила, комната наполнилась неприятным электрическим звуком и вонью горелой пластмассы, Витька немедленно свет выключил. Короткого замыкания не хватало – и пожар устраивать не придётся, всё само подпалится. Но подсветиться не мешает… Он достал из-за печки керосиновую лампу.

В своё время он её просто так прикупил, для интерьера, зажигал только по большим праздникам, но вот и пригодилась. Керосиновая лампа «Антон Павлович», сделана в Китае. А керосин американский, в специальной оранжевой жестянке с электронным дозатором, двадцать первый век, однако. Круглов заправил лампу, зажёг. Комната осветилась колышущимся домашним светом, парень поглядел на стеллаж.

Книжки нет – на полке зияла прореха. Витька скрипнул зубами. Он отдал «Буку» Сомёнковой, весьма удачно он это сделал, ни одного экземпляра теперь не осталось. Посмотреть в Интернете!

Круглов включил «Мак», попытался выйти в Сеть, не получилось – телефонная линия не работала, а компьютер был подключён через модем. Он давно говорил отцу, что надо протянуть выделенку, но отец не соглашался. И вот теперь за это расплачивался он, Круглов. Отлично.

Ночь наступает. Надо подготовиться к обороне, что у нас для этой самой обороны есть?..

Витька стряхнул со стеклянного журнального столика дизайнерские изыски матери, освободил пространство. Надо собраться с мыслями. Что в доме есть колюще-режущего? Самое режущее у него уже имеется – меч, теперь колющее.

Есть патроны. Конечно, они винтовочные, не подойдут к отцовскому дробовику, но можно попробовать сделать самострел. Примотать патрон проволокой…

Слишком сложно. Может рвануть, не говоря уж о том, что непонятно, куда пуля полетит. Нет, от патронов с серебряными пулями толку никакого. Круглов достал их из кармана и зло зашвырнул за диван.

Подводное ружьё! Отец собирался съездить на Красное море, подайвить, пострелять разноцветных коралловых рыб, да так и не поехал, заработался, бедолага. Для подводного ружья не нужны патроны.

Пришлось идти в гараж.

Ружьё оказалось на месте. Но без гарпуна. Одно ружьё без патронов, другое – без гарпуна. Какой-то не приспособленный к выживанию дом, заходи кто хочешь, бери что хочешь. Как тут обороняться? Что вообще для обороны делают? Кажется, нападающих ошпаривают кипящим маслом…

Эта идея Витьке понравилась, и он поспешил, как мог, на кухню. Газ на кухне имелся, масло тоже, оливковое, подсолнечное и льняное. Он подумал, что оливковое, наверное, в силу цены, обладает большей убойной силой, достал две кастрюльки с длинными ручками, наполнил, включил газ.

Всё вроде. Теперь не промазать, плеснуть прямо в…

Запел звонок. Прерывистая электронная трель. Круглов радостно подпрыгнул. Наверное, мать, она постоянно забывала мобильник, то за диван его уронит, то на комоде оставит. Она его и сейчас забыла! Отлично, да здравствует женская забывчивость! Осталось только отыскать…

Звонок не прекращался, электронные свирели продолжали заливаться, настойчивые электрические птахи. Только это был не телефон.

10. Визит

Кто-то звонил в дверь.

К ним редко приходили гости, вообще, можно сказать, не приходили, Витька почти не помнил, как звучит звонок. А сейчас вот вспомнил.

Звонок. В дверь. Гость. Или гости. Добро, как говорится, пожаловать.

Парень сжал меч, нажал кнопку домофона, спросил:

– И кто это?

Шорох и электрический треск, марсианские песчаные шёпоты.

– Ладно, посмотрим, кто там к нам пришёл, – пробормотал Круглов, – посмотрим…

Он подошёл к двери и вдруг понял, что не собирается открывать. Просто не в силах. То есть он не может даже нажать на кнопку.

Домофон зазвонил снова. Витька не выдержал, оторвал трубку, расплющил её о стену. Чтобы не звонил. Скрипнули ворота.

– Это от ветра, – тут же сказал Круглов. – Ветер, всего лишь ветер, всего лишь ветер постучал в дверь.

Аккуратно так, ноготком.

Витька отскочил назад, запнулся, упал, загремев костылями, чуть подвернул ногу, завыл.

Постучали уже настойчивей.

– Эй! – голос был знакомый…

Но какой-то другой при этом. Чужой.

– Эй, открывай! – потребовали из динамика. – Открывай, Круглов, тут холодно!

– А кто это? – спросил он, хотя теперь-то узнал кто, с трудом, но узнал.

– Я это, Аня.

Сомёнкова. Сомёнкова, но звучит не как Сомёнкова, что-то у неё там с горлом.

– Открывай, Круглов! Мне надоело тут уже торчать! Впусти меня!

Мгновенно вспомнились они, да, вампиры, которых необходимо обязательно впускать, а если не впустить – ни в жизнь не сунутся, будут висеть в воздухе, гипнотизировать из-за решёток, шептать, искушая…

Витька ухмыльнулся. Ага, как же, сейчас впущу.

– Я к тебе, Круглов, по делу, а ты ведёшь себя как придурок! Открывай! Тут темно уже!

«Вот именно – темно. Как стемнело, так и пожаловала. Или пожаловало. Пожаловал. Чтобы шагать. Вот Круглов его не впустит, а он ведь совсем не уймется, так и будет звонить, упрашивать, кидать на крышу камни…»

– Ладно, Круглов, ты меня разозлил, – вызов оборвался.

«Я её разозлил, – ухмыльнулся Витька. – Ну-ну, подождём, сейчас… Сейчас я тебя порадую». Он направился на кухню. Прибавил газ, поставил на конфорки кастрюли с маслом. Сейчас оно вломится, а он его маслицем кипящим. Судя по мировой культуре, это очень больно, граждане, политые кипящим маслом, становятся совершенно недееспособными.

– Открывай! – сказала Сомёнкова нервно.

– Зачем? – спросил Круглов.

– Ты что, Круглов, дурак?

– Нет. Поэтому и не открываю.

Сомёнкова пнула в дверь, Витька отметил, что несильно, как пинают все девчонки.

– У меня тут коньки, – сказала она. – Я тебе все окна повышибаю.

– Попробуй.

В дверь ударили железом. Бряк. С размаху. Затем ещё раз – бряк, бряк, бряк, с бешенством и со звоном, Круглов закрыл уши.

Брякали долго – парень видел, как подскакивает антибликовая крышечка на глазке. Когда крышечка замерла, он открыл уши.

– Круглов, ты надоел, – сказали из-за двери. – Ты очень мне надоел, Круглов. Я сейчас буду бить стёкла!

Про стёкла заорали, причём голосом уже узнаваемым, сомёнковским, он словно прорезался из-за ширмы, зазвенел в ушах.

– Открывай! – рявкнули за дверью. – Открывай, придурок, а то я сейчас башкой стучать буду!

Витька шагнул к двери. Он взялся за засов, подумал ещё некоторое время, затем сдвинул ручку, открыл замок. Дверь отошла, и показалась Сомёнкова. Злая и взъерошенная, она оттеснила Круглова и протиснулась мимо него в холл.

– Дебил, – сообщила Аня устало.

Она была в блестящем красном плаще с широким чёрным поясом, в резиновых, в цвет плаща, сапогах, через плечо сумка с коньками. Витька отметил, что всё это красно-чёрное ей очень шло. Хорошо Сомёнкова выглядела, никакая не булка, зря про неё стихи такие распространяют. Это, наверное, от коньков она такая, все фигуристки красивые…

– Чего уставился? – недобро спросила девушка. – Псих…

– Ничего. Просто…

– Просто… Я из-за тебя там три часа проторчала, околела вся. Можешь ножик, кстати, опустить, – разрешила она.

Круглов обнаружил, что стоит с поднятым мечом. Он стрельнул глазами в зеркало, убедился, что выглядит очень глупо, меч опустил.

– Теперь лучше, – Сомёнкова сняла плащ. – С тебя, кстати, Круглов, тысяча.

– Ага, – кивнул он и спрятал меч за спину. – А за что?

– За это.

Она продемонстрировала рукав плаща с большой – с кулак – рваной дырой.

– За это, голубчик. Пришлось через ворота перелезать, а они, знаешь ли, со штырями у вас. Теперь ультразвуком придётся зашивать. Гони тысячу!

– Сейчас? – тупо спросил Витька.

– Нет, послезавтра. Конечно сейчас.

– У меня нет сейчас, – сказал Круглов. – Слушай, у меня есть универсальный клей…

– Ласты себе склей, – посоветовала Аня. – А что тут у тебя происходит?

Круглов не ответил. Отступил, не выпуская из рук оружия.

– Ты бы хоть сесть предложил, джентльмен, – сказала она.

– Да, конечно…

Витька кивнул в сторону дивана. Сомёнкова прошлёпала к нему, села, вытянула ноги.

– Дверь закрой, – напомнила она.

Он кинулся к двери, задвинул засов, повернулся к девушке.

– Ты где была? – спросил он.

– Горло болело, – Сомёнкова потрогала себя за шею. – Сильно. Быструю ангину поймала. Мороженым объелась – на день рождения пригласили, жалко было отказываться. Пришлось дома просидеть, и сейчас ещё болит – хриплю, как лошадь. Всё равно секция не работает, у них карантин.

– Горло болит?

– Ага. Лечусь малиной, и вообще, знаешь ли. А ты тут, как я погляжу, развлекаешься? – Она покрутила пальцем у виска.

– Да…

– Что это с тобой? – Аня указала на ногу. – С лестницы свалился?

– Да, почти.

– Плохо выглядишь, – заметила Сомёнкова. – Ты что, не спишь совсем?

Она оглядела комнату.

– Да… Тут такое дело… – А почему я не мог до тебя дозвониться? У твоего телефона что, тоже была ангина?

– Спёрли в автобусе, – махнула рукой Аня. – Папаша чуть не убил. Вот, новый купила.

Она продемонстрировала Круглову дешёвый мобильник.

– Ясно. А почему тебя в школе не было? – спросил Витька.

– Я была.

– Была… Я проверял, ты ни в одном классе не учишься.

– Я учусь, – кивнула Сомёнкова. – Только в своей школе. Видишь ли, Круглов, мы с тобой ходим в разные школы.

Он почесал голову.

– А с чего ты взял, что я в твоей школе учусь? – усмехнулась Аня. – Я в двадцать третьей, на Монтажном.

– На Монтажном? – спросил Круглов.

– Ну да, на Монтажном, приходи в гости, тебе понравится.

– Приду… А ты сама… Ты чего явилась-то?

Сомёнкова прищёлкнула языком, покачала головой.

– Я же тебе говорю – купила новый телефон, восстановила симку. Как только симка заработала, мне пятнадцать эсэмэсок упало – что ты, милый друг, мне звонил. Я тебе дозвониться пытаюсь, а ты тоже растворился. Ну, что-то мне это не понравилось, я к тебе и решила заглянуть…

Круглов продолжал её разглядывать.

Как-то гладко она всё рассказывала, ровно у неё всё получалось. Горло заболело, телефон украли, всё как-то уж очень удачно, в одну копилку. И сейчас заявилась, между прочим, зачем-то на ночь глядя…

– Ты что так уставился? – насторожилась она. – Ты что, не узнаёшь меня, что ли?

– Узнаю…

– Круглов, я лучше пойду.

– Стихи расскажи, – попросил Витька.

– Какие ещё стихи? – Аня сильно потёрла виски. – Какие ещё стихи, Круглов?

– Ну эти, которые тебе не нравятся.

– Мне Маяковский не нравится, тебе его прочитать? Пожалуйста…

– Нет, – покачал головой Круглов. – Маяковского не надо, другие. Про булку.

Сомёнкова поднялась с дивана.

– Я устала, – сказала она. – Ты дурак, и ты мне надоел.

– Сидеть. – Он поднял меч.

– А то что, зарежешь меня? – Она потрогала пальцем меч. – Голову мне отрубишь?

Девушка отодвинула меч и направилась к выходу.

– Не уходи, – попросил Витька и бросил оружие. – Не уходи, Аня! Я тебя прошу!

– Да пошёл ты…

– Туда нельзя!

Круглов с трудом встал перед дверью.

– Почему туда нельзя?

– Потому! – Он почти взвизгнул. – Туда нельзя! Ань, я тебя прошу, не ходи!

Витька шагнул навстречу Сомёнковой.

– Не ходи! – повторил он. – Я прошу, не надо!

– Ладно, – Аня пожала плечами. – Хорошо…

– Стихи прочитай.

– Зачем?

– Пожалуйста, – сделал он умоляющее лицо. – Пожалуйста, Ань!

– Псих, – сказала она. – Ты псих.

– Ладно, я псих, псих, признаю. Прочитай, пожалуйста. Или ты их не помнишь?

– Помню. Помню! Вот!

Анна Сомёнкова похожа на булку,

Забытую в сумке на остановке.

Сомнительной свежести булку,

Да и движенья неловки,

Да и мысли несвежи,

Точно рубашки невежи.

Анна Сомёнкова похожа…

Нет, всё-таки булка.

– Ну что? – Аня покраснела почти как собственный плащ. – Доволен?! Доволен?!

Она опять шагнула к двери.

Круглов её удержал.

– Извини, – сказал он. – Извини-извини! Я просто должен был убедиться…

– В чём?!

– В том… Ну, не сердись, а?

– Болван, – вздохнула Сомёнкова. – Зачем я вообще с тобой связалась?! Толку никакого, Любка катается как ни в чём не бывало, а я туда-сюда…

Бах!

На кухне рвануло.

– Это что там у тебя? – поинтересовалась девушка.

– Масло…

Он совсем забыл про масло! Три литра в кастрюлях на газу.

Витька как мог быстро кинулся на кухню. Масло горело. От газовой плиты к вытяжке поднимался огненный смерч, возле раструба вытяжки смерч разлагался на несколько рукавов, каждый из которых в свою очередь расползался по потолку и стекал по стенам. И стены уже тоже горели. Огонь распространялся по дорогим филиппинским обоям… Или это были дорогие фиджийские обои, он не помнил, горели они очень и очень славно, с ароматным тропическим треском.

Круглов растерялся. Он никогда не имел дела с пожарами, максимум, что ему приходилось тушить, – это мангал на пикнике. Кажется, надо было забрасывать огонь песком…

Пожар развивался. Мама уже три года страдала дизайнерскими грёзами, поэтому кухня изобиловала горючим материалом. Кресло-качалка, плетёное из жёлтой соломы, оно уже пылало. Ширма в восточном стиле, склеенная из рисовой бумаги и разрисованная драконами и розами, полыхала особенно весело. Винтажные шторы, собранные из старых лоскутных одеял, – эти почему-то горели не очень.

Со штор Витька и начал, сорвал их и принялся лупить по стене.

Усилия увенчались результатом, противоположным ожидаемому, – вместо того чтобы сбить огонь, он его, напротив, раздул. Да и шторы тоже разгорелись, парень додумался их скомкать и запихнуть в посудомоечную машину.

Огнетушитель – как он мог забыть!

Круглов нырнул за посудомоечную машину, вытащил огнетушитель…

Как им пользоваться-то?

– Окна горят! – крикнула из-за спины Сомёнкова.

Жалюзи, прикрывающие стёкла, плавились. Вообще-то они должны быть огнестойкие, успел подумать Витька. Но жалюзи не были огнестойкими – в центре образовалась быстро расширяющаяся дыра, пластик горел и стекал на пол огненными ручейками. И натяжной потолок начал плавиться, причём некоторые капли падали не только на пол, но и на самого Круглова. На плечи, на голову. Это было не особенно больно – похоже на воск. Только вот пластик быстро застывал, запутывался в волосах и прилипал к одежде, одежду выкинуть, волосы сбрить…

Огнетушитель не работал. Витька сделал всё так, как изображалось на картинке: выдернул кольцо, дёрнул за рычаг. Потрясти, что ли? Он потряс баллон и на всякий случай треснул его об угол кухонного гарнитура. Столешница раскрошилась в мелкий прах, огнетушитель не сработал. Круглов бросил огнетушитель на пол. Огонь полыхал наверху и сползал вниз по стенам. Сомёнкова ойкнула и выскочила из кухни.

Стало жарко, над мойкой начала с треском стрелять плитка, противопожарная система не сработала – из-за протечки в трубах не осталось воды.

А Витька всё стоял и не знал, что делать. Кухня резко наполнилась дымом, парень закашлялся, закрыл глаза и попытался выбраться в холл, наткнулся на буфет, стукнулся головой об дверцу. И тут же его уронили на пол, накрыли чем-то плотным. Сомёнкова. Сняла чехлы с кресел, они толстые, непрогораемые наверняка. Умная… А вначале дура дурой, успел подумать Круглов.

Аня направилась к стиральной машине.

– Ты что, постирушки затеяла? – поинтересовался Круглов из-под чехла.

Зачем ей стиральная машина?..

Девушка просунула руку за машину.

– Ты что, Анна? – тупо спросил Круглов. – Надышалась, что ли…

Она вытащила из-за машины гибкий шланг подводки. Открыла кран, из шланга ударила струя воды, Сомёнкова направила её на стены.

Мощно, устало подумал Витька. Это она мощно. Свежий взгляд и прочее-прочее. А она ничего вообще-то, на коньках катается. Этот вид спорта требует от человека мужества…

Девушка прижала шланг пальцем, и вода теперь била не сплошной струёй, а разбрызгивалась, пожар стремительно отступал.

– Браво, – сказал Круглов. – Сомёнкова, похоже, ты теперь девушка моей мечты… Избу на скаку остановишь, горящую лошадь убьёшь, как классик завещал. Слушай, Сомёнкова, выходи за меня замуж, я тебе лыжи ещё куплю…

– У меня есть лыжи, – ответила она.

– О! Вон там ещё, в правом углу, ад прям-таки в поднебесье…

Аня направила струю на правый угол, через минуту пожар был потушен. Девушка перекрыла воду.

Кухня выглядела ужасно.

Обои выгорели почти до потолка, плитка, покрывавшая стену над мойкой, потрескалась. Итальянский буфет из ценных, насколько помнил Витька, пород дерева обуглился по углам. Сверху свисали ошмётки выгоревшего натяжного потолка. Капли расплавленного пластика покрыли пол пятнистым узором, на всех предметах блестел жирный налёт. Разгром, однако.

Круглов сбросил с себя чехол, попробовал подняться на ноги. Без костыля и по масляному полу, само собой, не получилось, подоспела на помощь Сомёнкова, парень забыл про гордость и позволил себе помочь.

– Прелестно. – Она достала из холодильника банку с газировкой, покатала её по лбу. – Выглядит… Что надо. У вас тут теперь ремонту… Капитальный надо, короче.

– Отец и так собирается, – махнул рукой Витька. – Заодно и кухню.

– Да… – Аня открыла лимонад, стала пить. – Это всё вдохновляет. У нас однажды на кухне банка сгущёнки взорвалась, всё забрызгало. Мы потом полгода со стен ириски соскребали, очень вкусно было.

– Тут ничего не соскребёшь. Хотя можно попробовать, однако.

– Без меня.

– Без тебя, без тебя… – пропел Круглов.

В голове разливался масляный смрад, тошнило и покачивало, Круглов достал из холодильника лимон и принялся жевать.

– Очень удачно ты зашла, Сомёнкова, – сказал он сквозь брызги. – Весьма. Сейчас оно всё и начнётся.

– Что?

– То. Настоящее паранормальное вторжение. Сейчас оно начнёт вторгаться, я уже знаю. Сначала шаги – топ-топ-топ, идут мертвецы…

– Да ты, как я погляжу, надышался, – нахмурилась девушка. – Бредишь, однако.

– Только тобою, пупсик…

Аня прихватила Витьку под руку и потащила в холл, сгрузила на диван.

– Оно уже идёт, – заверил Круглов. – Чуется поступь.

– Чья?

– Буки. Он за мной почти с самого начала бродит. Знаешь, я пошёл за Любкой последить в древесно-стружечной академии и уснул…

– Может, тебе это всё приснилось? – спросила Сомёнкова. – Такие сны бывают…

– Нет, это не сон! Я точно всё видел! Там уборщицу в окно вышвырнули, – сказал он.

– А, понятно.

– Я тебе точно говорю, всё так и было, – произнёс Витька. – Оно приходило за мной… Оно охотится, едва не убило меня…

Он попытался встать.

– Лучше лежать! – приказала Аня. – Тебе сейчас вставать нельзя, неизвестно, насколько ты надышался. Конечно, лучше бы «Скорую» вызвать в таких случаях.

– Попробуй, пупсик, – ухмыльнулся Круглов.

– Хватит меня пупсиком называть, – сказала Сомёнкова. – Мне не нравится.

– А как тебе нравится? – ухмыльнулся парень. – Крошка? Крошка моя, люблю тебя… Давай, звони в свою пещеру… То есть в «Скорую». Звони, звони.

Она достала телефон, набрала «сто двенадцать».

– Не работает… – сказала Аня. – Странно, обычно «Скорая» всегда доступна…

– А у меня недоступна, – заявил Витька с какой-то особенной гордостью. – Понимаешь, это такая штука… Чёрная дыра, горизонт событий, всё, что туда попадает, – назад никогда не возвращается. Здесь тоже. Я уже четыре… то есть два… несколько дней здесь сижу, сижу и никак не могу никуда выбраться.

– Я вызову такси.

– Нет! – рявкнул Круглов. – Такси не надо! Я вызывал! Такси сюда не приезжает!

– С чего бы это?

– С того. То есть такси приезжает, но не сюда…

– А куда?

– Сюда, только тут оно его уже поджидает!

– Кто кого? – уточнила Сомёнкова.

– Оно. То есть он. Бука.

– Бука, ага. Ладно, если «Скорая» не работает, я вызову такси.

Она стала перебирать номера в записной книжке.

– Ага! Вот! Сейчас…

Аня приложила трубку к уху и стала ждать. Витька ухмылялся и выпускал пузыри из левой ноздри.

Сомёнкова хмыкнула, нажала отбой. Набрала другой номер. С тем же результатом.

– Я же говорил, – парень кивнул на аппарат. – Тут ничего не работает. Мёртвая зона. Магнитная аномалия.

Сомёнкова выразительно постучала себя по голове.

– Дурак ты, Круглов, – сочувственно сказала она. – Мёртвая зона, аномалия… Это у тебя в башке аномалия. На солнце вспышки, вот и вся твоя мёртвая зона. Ещё позавчера объявили, что протуберанцы приближаются.

– Протуберанцы… – усмехнулся Витька.

– Они самые, – девушка указала пальцем в потолок. – Бушуют протуберанцы. Ладно, подождём. Солнечный ветер кончится когда-нибудь, и дозвонимся.

– Солнечный ветер… – Круглов понюхал воздух. – Да, когда-нибудь кончится, наверное.

– А ты, я вижу, подготовился к обороне, – ухмыльнулась Аня. – Собрался лить на врагов кипящее масло и кидать булыжники. Булыжников-то припас?

– Нет… Только тут ничего смешного.

– Да уж, – она зевнула. – Тут ничего смешного. Слушай, а у тебя раньше ничего такого… – Сомёнкова опять покрутила пальцем у виска. – Завихрения там разные, моя мёртвая бабка ко мне с утра пришла, а? Ничего такого не замечал?

– Нет.

– Ну, это ни о чём ещё не говорит, всё это может приключиться совсем внезапно.

– Да я не псих, – заверил Круглов.

– Все так говорят.

– Ясно. А чем всё, кстати, закончилось? – спросил Витька.

– Что закончилось? – не поняла Аня.

– Книжка. Я уже не помню, давно читал. «Бука» чем закончилась?

Девушка посмотрела в потолок, сделала вид, что вспоминает.

– Не помню точно, – сказала она. – Что-то там… Вроде бы главный герой куда-то уезжает. В Новую Зеландию, вот, по хоббитовским местам.

– По хоббитовским местам?

– Ага. Ну, помнишь, как в кино – статуи, озёра, речки с молочной водой. Короче, в глубины руд.

– А мне казалось… – Круглов потёр виски. – Мне казалось, что его…

– Нет, – возразила Сомёнкова. – По хоббитовским местам. Отстань, а?

Она поднялась с дивана и принялась бродить по гостиной.

11. БЗВ

– Реквием, говоришь? – улыбнулась она.

– Да. Всё один к одному. Меня точно в воронку засасывает. Обязательно что-то происходит нехорошее. Просто на каждом шагу. Вот даже та кровь…

– Какая ещё кровь?

– Я тебе говорил, отец кого-то сбил ночью… Кого-то… Мы думали, что это бродяга, искали его по кустам… А на бампере кровь осталась, так я её собрал платком…

– Зачем? – удивилась Аня.

– Анализ хотел сделать. Вообще, хотел сначала ДНК определить, но в нашем городе это сложно. А у меня приятель, он в биологии хорошо разбирался, я к нему заехал.

– И что?

Витька потыкал пальцем колено, оно было твёрдое и горячее, палец упруго отскакивал, как от резинового шара.

– Может, лёд приложить? – предложила Сомёнкова.

– Поздно, – отмахнулся он. – Лёд сразу прикладывают, теперь бесполезно уже. И лекарств нет… А, ладно.

– А что случилось-то? Ну, с кровью? Ты сделал анализ?

– Не знаю. Понимаешь, я пришёл к этому челу, а у него собака здоровенная, смерть-терьер какой-то. Вот мы стали смотреть на эту кровь в микроскоп, и Ботан…

– Кто?

– Ботан, ну, биолога так звали, он определил, что это не человеческая вроде бы кровь, хотел по Интернету посмотреть чья, а тут этот его пёс взбесился. Вышиб дверь, влетел…

Парень замолчал.

– На тебя набросился? – подсказала Аня.

– Нет… То есть мне сначала показалось, что он сейчас в горло вцепится, а он перепугался.

– Кого? Тебя, что ли?

– Не знаю… – Круглов снова пощупал колено. – Не знаю, Ань, мне показалось, что он это… ну, крови этой испугался.

– Крови?

Он кивнул.

– Она какая-то необычная была, с виду даже, это и Ботан отметил. Такая, чересчур яркая, что ли. И высохла не так, как обычная кровь высыхает. Знаешь, у собак ведь особенное чутьё, пёс, наверное, в этой крови что-то услышал.

– Что он в ней услышал? – не поняла Сомёнкова.

– А чёрт его знает… Что-то. Он, короче, взбесился и попытался в окно выпрыгнуть. А потом…

Витька замолчал.

– Что потом?

– Потом он лапу себе попробовал отгрызть, – негромко сказал он. – Это жутко так… Ботан его усыпил.

– Совсем?!

Парень пощупал другое колено, сравнил его с больным.

– Не, не совсем. Снотворное вколол просто, чтобы успокоился. А я ушёл сразу, сама понимаешь, страшно. Потом Ботану звоню – а он меня подальше послал и велел не приходить больше. Вот так.

– Так значит, ты так про кровь и не узнал?

– Не. Вот такая история. Неспроста всё это.

Аня ничего не ответила, не знала что.

– Собака с ума сошла… – Круглов поёжился. – Я потом поглядел в Интернете про такие случаи, ну, когда лапу себе отгрызть пытаются…

– И что?

– Ничего хорошего, даже рассказывать не хочется. А, ещё всё молоко скисло дома.

– Молоко и так всё время скисает. Это специально задумано – чтобы люди его чаще покупали. Если молоко скисло – это не значит, что у тебя вокруг дома бродит аццкий сотона. Знаешь, чёрная кошка иногда всего лишь чёрная кошка.

– Это всё знаки, – возразил Витька. – Что со мной не всё в порядке…

– Это точно, – кивнула Сомёнкова. – С тобой точно не всё в порядке, дружочек. Тебе надо в отпуск съездить, куда вы там обычно ездите?

– Послушай, Ань, тут другое. Это ведь хуже. Я думал, что это Любка твоя решила со мной разобраться, но она не похожа…

– А раньше? – спросила девушка. – Ты же, насколько я понимаю, не только с Любкой? Пушкина, например?

– Какая Пушкина? Пушкина своей сестре троюродной слабительное в кофе сыпанула, а сказала, что колдовство. А я там просто с мрачным видом постоял. И сестра её не в психушке совсем, а в инфекции лежала три дня с подозрением на сальмонеллёз…

– А до неё?

Он почесал голову.

– Да ерунда полная, я костюмы к Хеллоуину придумывал. Ну, пару розыгрышей там, привидением наряжались, клип дурацкий сняли… Ничего страшного. Честно! Я не знаю… А ты как, Любку пугать-то передумала?

– Да. Я её это… простила.

– Смотри-ка ты…

Круглов оглядел холл. По стене полз лёд – вымораживалась вода. Отец увидит – расстроится. Если стена промёрзла, то и трубы, наверное, скоро полопаются. Зиму тогда здесь не пережить.

– А может, всё это случайности? – предположила Аня. – Ведь каждый факт можно как-то объяснить…

– Не каждый, – сказал Витька. – Далеко не каждый. Кто со мной, по-твоему, в темноте разговаривал? В лесу?

– Тебе послышалось. В лесу что только не послышится.

– А телефон? – спросил он. – Что с телефоном? По телефону мне тоже послышалось?

– Пранкер, допустим. Слыхал про таких? Жлобы, им скучно, они звонят по телефону и издеваются над ответившими. Над тобой могли пошутить.

– Кто? – Круглов уставился на Сомёнкову.

– Что опять на меня уставился? Это не я. Зачем мне так шутить?

– А вдруг ты тоже ненормальная?

Она вздохнула.

– Так можно подозревать кого угодно.

– Но он на самом деле ходит! – почти выкрикнул Витька. – Я видел его у дороги!

– Возле поворота? – уточнила Аня. – Там, где дерево?

– Ага…

– Так там кто-то одежду выкинул! Я сейчас шла, тоже перепугалась – какие-то идиоты взяли и на сучья пальто драное привесили. Так что это всё твои страхи.

– Мои страхи?! Да я вообще никого не боюсь.

– Да-да, как же, никого. Только старого плаща.

Круглов замолчал.

– А что, если над тобой кто-то действительно решил подшутить? – спросила она.

– Подшутить? Зачем?

– Ну, мало ли… Розыгрыш такой.

– Розыгрыш?

– Ага, – кивнула Аня. – Ты вот боишься, а они всё на видео снимают.

– Кто? – тупо спросил парень.

– Откуда я знаю? Может, родители.

Он расхохотался. Представить, что всё это затеяли его родители, он не мог. С какой целью? Сомёнкова тоже это поняла, кажется.

– А вдруг они тебя так вылечить хотят? – предположила она. – Вдруг это такая терапия?

– Терапия… – Витька пощупал лоб. – Терапия. А от чего лечить-то меня?..

Она пожала плечами.

– Кто тебя знает? Я с тобой недавно дружу, а они давно уже. Может, ты псих, а, Круглов?

– Я, конечно, псих, но не до такой степени… – растерянно пробормотал он. – Мне кажется…

– Это тебе так кажется. Тебе кажется, что ты абсолютно нормален, а на самом деле это не так. На самом деле ты, может, глубокий параноик. Может, ты по ночам бродишь? Лунатик ты.

– Я не лунатик, – возразил Круглов.

– Ни один лунатик не знает о том, что он лунатик. Ты думаешь, ты на скрипочке, значит, играешь…

– Я не играю.

– Это к слову, – пояснила Сомёнкова. – К слову. Ты, значит, на скрипочке днём играешь, а ночью по крышам шастаешь. Ты лунатик, а твои предки собираются тебя излечить современными методами – запугать так, чтобы ты по ночам и не думал подниматься. Может, всё это психологи твоим родителям насоветовали? А что, похоже – ни папки, ни мамки дома-то нет. Может быть, они сейчас как раз сидят где-нибудь в кустах…

Витька огляделся, Аня продолжала:

– А что? Знаешь, какие психологи есть? Вот у моей тётки девочка очень боязливая была – ну, ты знаешь, наверное, темноты боялась, Кощея Бессмертного, Огневушки-Поскакушки там. Так вот, психолог велела бороться со страхами другими страхами. Например, страшными сказками. И мама стала читать своей дочке…

– «Сказки про ведьм», – угадал он.

– А ты действительно знаток, – улыбнулась девушка. – Вот именно, «Сказки про ведьм», «Крабат – ученик колдуна», «Гундыр», ну и всё такое разное. Так вот, девчонка пряталась от страха в ванной, а мама садилась под дверь и читала сказки громким голосом. Может, и твои родители так действуют?

– Вряд ли, отец не любит психологов…

– Может, ты сам…

Погас свет. Раз – и темнота. Перед глазами некоторое время покачивались огненные пятна, Сомёнкова потёрла глаза.

– Что это? – спросила она.

Круглов промолчал.

– Что такое? – повторила девушка.

– Свет пропал, – сказал Витька.

– Ты открыл мне глаза.

Свет пропал, но тем не менее было всё прекрасно видно из-за луны. И стены светились неприятно розовым.

– Круглов, это ты подстроил? – спросила Аня. – У тебя счётчик с таймером, так?

– Нет у меня никакого таймера…

– А почему тогда свет погас? – зевнула Сомёнкова.

– Это он, – негромко сказал Витька. – Это он. Он пришёл.

– Кто он? – спросила девушка. – Кто? Опять Бука? Хватит. До Хеллоуина ещё далеко, а костюмы я сама делаю. Это ледяной дождь наверняка, по телевизору говорили. Лёд налип на провода, вот всё и обрушилось.

– У тебя на всё есть объяснения, – усмехнулся Круглов.

– Ладно. А какие объяснения есть у тебя? Бука? Это всё твои выдумки. И книжки такой нет, между прочим, где ты её взял?

– Есть, – возразил он. – Книжка есть, просто упоминание о ней в Интернете стёрли.

– Как в Интернете можно что-то стереть? – спросила она шёпотом.

– Ты не знаешь, есть такие особые программы… – Витька тоже перешёл на шёпот.

– Это программа выключила свет? Или Бука, демон мести?

Про демона Сомёнкова пропела зловещим голосом.

Что-то грохнуло по крыше, скатилось по железной черепице и упало на землю.

– Это… – Она поморщилась.

– Это значит, что началось.

– Я погляжу, тебе совсем не страшно, – сказала Аня.

– Не страшно. Мне совсем не страшно – я ведь не один. Страшно, когда один, а так…

За окном мелькнула тень. Девушка вздрогнула.

– Кто это?

– Наверное, летучая мышь, – сказал Круглов. – Или сова. – Он хихикнул. – Или плащ. Тот самый, с дороги, – он ожил и теперь расхаживает.

– Хватит, ладно?

Витька услышал, что Сомёнкова напугана.

– Хватит дурацких шуток, – попросила она. – Знаешь, мне уже как-то не по себе…

– Ты это расскажи психологу-психопату, – усмехнулся парень. – Психологи, они…

Зазвонил Анин телефон, модная в сезоне испанская песенка про застенчивого крокодила.

– Ну вот! – сказала она. – Вот и всё, протуберанец остыл. Связь появилась. Мне звонят…

Девушка приложила трубку к уху.

– Осторожно! – Круглов хотел перехватить её руку, но не успел.

Она приложила трубку к уху.

– Да? – спросила Аня. – Говорите! Почему вы молчите? Если это глупая шутка, то…

Сомёнкова замолчала. Нос у неё задёргался, затем она отдёрнула трубку. Ухо было красным, точно к нему прикладывали не телефон, а раскалённую сковородку. Глаза у неё скосились к переносице, она поплыла в сторону и шлёпнулась бы, наверняка шлёпнулась бы, но Витька успел подскочить и поймать её.

Аня была без сознания. То есть не без сознания, а в припадке, она колотилась, дрыгала ногами, глаза уползли под лоб, рот перекосило. Кроме того, она прокусила губу и брызгалась теперь кровавой слюной. Круглов осторожно уложил её на пол. Он никогда не имел дела с припадочными, кажется, им надо вставлять ложку в зубы – чтобы язык себе не откусили. Или чтобы он не завалился в гортань, совершенно точно парень не помнил. Попрыгал на кухню, схватил ложку. Представил, как будет вставлять её в зубы Сомёнковой, как они начнут крошиться…

Витька открыл холодильник. Газировка. Отец любил газировку во всех её видах, ещё с детского сада. Лимонад с батоном – самое вкусное, что есть на свете, всегда говорил отец. Однажды Круглов попробовал, и его едва не стошнило. Но газировки было много.

Он схватил банку с вишнёвым крюшоном и вернулся в холл. Аня продолжала трястись на ковре. Это было…

Уже не страшно. Это был настоящий ужас. Левую ногу у неё начало выворачивать в колене, пальцы на руках крючились, зубы кусали язык. Лунный свет приобрёл синюшный оттенок, и от этого было ещё хуже. Витька приблизился, взболтал банку, дёрнул за язычок, в лицо Анны ударила шипящая холодная газировка. Сомёнкова попыталась увернуться, но он не отпускал её, поливал и поливал. Аня изогнулась в последний раз и замерла.

Дышала спокойно. Глаза закрылись. Пальцы выпрямились.

– Что это было? – прошептала она.

– Не знаю, – ответил Круглов. – Ты ответила на звонок. Ты что-то услышала?

Сомёнкова села, поправила кофту.

– В чём это я? – спросила она. – Я мокрая какая-то… Ты чем меня полил? Круглов, ты дурак…

– Вишнёвый крюшон, – объяснил парень. – Понравилось?

– Нет.

Она стала отряхиваться и ругаться – крюшон был сладкий и липкий.

– Что ты там услышала? – повторил Витька.

– Где?

– Анна, не тупи. По телефону.

Девушка потрогала ухо, отдёрнула руку.

– Болит, – сказала она. – Как кислотой помазали…

– Что ты там услышала? – повторил Круглов.

– Ничего, – ответила Сомёнкова. – Там была…

Она поглядела на телефон. Лицо у неё начало скашиваться…

– Ещё лимонада? – спросил Витька.

– Нет. Просто там… Я не знаю!

Аня заплакала.

– Я не знаю! – заорала она вдруг. – Не знаю! Не знаю! Не знаю!

Витька плеснул в неё остатками из банки.

Сомёнкова замолчала.

– Не знаю… – повторила она уже негромко. – Там… Убери его!

Она указала на мобильник.

Телефон продолжал лежать на ковре, погрузившись в мягкий ворс.

– Я его больше не возьму, – сказала Аня. – Не хочу…

Круглов осторожно пнул мобильник за диван. Они сидели на полу в холле, глаза привыкли к темноте, Витька оглядывал холл. Стены за эти дни промёрзли окончательно, по обоям темными прожилками струился лёд, отчего парню казалось, что по стенам поползли вены. Сомёнкова кашляла. У неё болело горло и голова, Круглов схромал на кухню и принёс воды. Попили.

– Что делать будем? – спросила девушка. – Мне уже домой надо давно, родители меня прибьют…

– Лучше не выходить, – сказал Круглов. – Поверь, лучше отсюда не выходить.

– Почему?

– Тебе одного телефона мало?!

– Нет… – Аня потрогала ухо.

– Лучше досидеть до утра. К тому же я… – Он похлопал по ноге. – Я вряд ли далеко уйду.

Витька поднялся.

– А вообще…

Он поглядел часы с фосфорными стрелками.

– Скоро уже… – сказал он.

– Что скоро?

– Двенадцать. – Круглов указал на часы. – А потом всё начнётся по-настоящему.

– По-настоящему?

– Ага.

Он подал Ане руку. Она поднялась с пола.

– Я тупо устал, – сказал парень. – Очень и очень устал. Я ничего не соображаю… то есть плохо соображаю, как на морозе… Он с каждым днём подходил ближе и ближе, сегодня он будет здесь.

– Почему?

– Потому что полнолуние. – Витька указал на окно. – В полнолуние они всегда… активные.

– Так это Бука? – еле слышно произнесла Сомёнкова.

– Нам понадобится свет, – не ответил парень. – Свечи, лампы, факелы. У меня есть лампа, наверху там. Керосиновая.

– Хорошо, – кивнула Аня.

– Надо сходить. Я с такой ногой… Три часа буду туда и обратно.

– Я, что ли, должна?

– Ага.

Она помотала головой:

– Нет. Нет, я не хочу…

– Лампа стоит рядом с печкой, ты помнишь? Там лампа и ещё… Канистра. Канистра с керосином, небольшая, три литра. Зажигалка на печке.

– Я не хочу, – покачала головой Сомёнкова.

– Тогда мы будем сидеть здесь в темноте. Они любят темноту.

– Кто?

– Они, – ответил уклончиво Круглов. – Все эти… Нужен свет. А я схожу в кладовку пока.

Девушка молчала.

– Аня, нужно сходить за лампой, – попросил Витька.

– Ладно.

Он наклонился, поднял меч и вручил Ане.

– Он очень острый, – сказал Круглов. – Если что – кричи.

– Закричу, – пообещала Сомёнкова.

Она направилась к лестнице.

– Давай поскорее.

Девушка кивнула. Лесница немилосердно скрипела.

Витька подтянул к себе костыль и похромал в кладовую.

Фэншуй. Он открыл дверь и возблагодарил идиотское увлечение женщин восточной экзотикой. Он нащупал большую рождественскую свечу, зажёг. Воск был пропитан лёгкими золотистыми блёстками, свеча горела, создавая вокруг себя золотой ореол из танцующих тёплых пылинок, красиво, однако. Круглов стал осматривать полки. В кладовке у матери хранился запас масляных лампадок, свечей и благовоний. Он взял корзинку и стал сгребать в неё всё, что могло гореть и светиться. Свечей набралась почти полная корзинка, на всякий случай парень забросил внутрь ещё бенгальских огней. Фейерверки, те, которые купил отец к праздникам. Драконы, змеи, дикие шары, он их тоже прихватил.

Дверь. На ней висела старая палатка, брезентовая, с ней отец ходил в походы в восемьдесят дремучем, Витька отодвинул палатку в сторону. Запасной выход. На случай пожара. На случай… На всякий случай. Выход был замаскирован под дровяной сарай, пристроенный к задней стороне дома рядом с шашлычной беседкой.

Побрёл в холл, по пути он, как водится, запнулся, рассыпал светильные принадлежности и долго их собирал, а потом решил не подниматься, добираться до гостиной ползком.

Он ожидал встретить Сомёнкову, она должна была уже спуститься из его комнаты с лампой… Её не было. Девчонка, их как за смертью посылать…

Круглов сплюнул через левое плечо и увидел часы. Без двадцати двенадцать. Стрелки не сдвинулись ни на минуту. Часы стояли. Витька понял, что он не знает, сколько времени. Сколько его прошло…

Минут двадцать? Чтобы подняться по лестнице и спуститься обратно, понадобилось бы гораздо меньше.

– Анна! – позвал он.

Парень знал, что ответа не будет, он засунул в карманы несколько свечек, взял поудобнее праздничный горящий светильник и полез наверх.

На втором этаже было совсем темно – в коридор не выходили окна. Круглов остановился на лестнице и зажёг ещё одну свечку. Зелёную, дурацкую, с завитушками и мишками вокруг. Поднялся в коридор.

– Анна…

Голос запрыгал между стенами, потонул в сырой бумаге.

– Анна! – сказал Витька уже громче. – Анна, ты где?!

Пламя свечей колыхнулось от сквозняка.

Дверь в комнату приоткрыта, за дверью темно, темнота как-то выдавливается в коридор. Круглов знал, что это всего лишь оптический эффект, но всё равно неприятно. Стоило прихватить биту, их мать тоже запасла зачем-то, взять хотя бы под мышку… А так…

А вдруг Сомёнкова свихнулась? Сейчас как выпрыгнет, как выскочит, а у неё, между прочим, самурайская сабелька повышенной остроты, посечёт так, что лапши не соберёшь по закоулочкам.

Витька сделал осторожный шаг к двери. Из щели тянуло ощутимым холодом, он подумал, что Аня выпрыгнула в окно. С перепугу.

Он с трудом, через боль, наклонился, поставил свечку на пол. Надо входить… Толкнул дверь.

Комната была пуста, Сомёнковой он не увидел – прямо посреди валялась опрокинутая керосиновая лампа. И светло. Из коридора казалось, что здесь непрогляд, а на самом деле светло, луна сквозь окно так и шпарит, видно почти как в белую ночь. Погасил свечку, чтобы не мешала.

– Ты здесь, Аня? – спросил он.

Куда она могла запропаститься…

– Ты где?

Единственное место, куда могла спрятаться Сомёнкова, – под кровать, она что, под кровать забралась, что ли?..

– Анна! – позвал Круглов – Ты где, Анна?

Тихо. Только шорох за печкой, вряд ли Сомёнкова смогла спрятаться за печку, она ведь совсем не тараканьих размеров…

Неприятный такой шорох, скребучий, возится кто-то там.

Борька. Сверчок, выбрался опять, хитрюга, теперь страха наводит.

Витька поднял лампу и стал её заправлять. Остро запахло керосином.

Весело, думал он. Через край просто, по дому бродит фигуристка с катаной…

– Виктор!

Круглов вздрогнул.

– Виктор, я здесь!

Точно ведь, под кроватью! Он с трудом опустился на пол, осторожно приблизился к койке.

– Ты что? – спросил парень. – Зачем сюда забралась?

– Оно здесь, – прошептала Сомёнкова.

Блеснул меч, она вцепилась в оружие, глаза выпучились от страха, Витька отметил, что вид у неё совсем анимешный – глаза большие и клинок, в другой ситуации бы посмеялся.

– Оно здесь, я его видела! Там стоит, у ворот!

Круглов повернулся на живот и пополз к окну, аккуратно, стараясь не греметь забранной в шины ногой и костылём.

– Ты куда?! – захлебнулась Аня. – Не ходи! Не ходи! Мамочка, зачем я с тобой связалась…

– Тише ты! – Витька пригрозил кулаком. – А то услышит!

Он подполз к подоконнику, взялся за батарею. Та оказалась холодной, ледяной, парень подумал, что трубы придётся, видимо, менять, и стал медленно подтягиваться. Встать на колени он не мог из-за ноги, поэтому пришлось подняться в полный рост.

Двор был виден отлично. Газон до забора, канадская ярко-зелёная трава. То есть она это под снегом зелёная, а в заморозок похожа на серебристый мох, блестит на свету и ломается под ногами. Отец недавно стриг, газонокосилку специально купил, чтобы в порядке поддерживать, а теперь пожухнет, заморозок никакая канадская растительность не перенесёт. Никого вроде.

Ворота. Ажурная ковка, произведение искусства, убрана стальными розами.

Круглов сощурился. Забор создавал зону тени, метра два, не больше, в этой тени…

Тоже никого. Даже кирпичи, из которых забор сложен, видны, и всё.

– Нет никого вроде, – сказал он. – Совсем. Ты говоришь, он стоял за воротами?

– Он стоял с этой стороны! – с ужасом прошептала Аня. – С этой!

Витька шагнул назад.

– Он внутри! – продолжала Сомёнкова. – Мамочка…

– Он в дом не войдёт, – сказал парень. – Нет, не войдёт…

Он совсем не был в этом уверен.

– Мама, мама, мамочка… – причитала Аня под кроватью.

Круглов опустился на пол, подполз к ней.

– Вылезай, – сказал он. – Вылезай, нам надо вниз спуститься.

– Не хочу, – помотала головой девушка. – Я тут хочу…

– Вниз! – сказал настойчиво Круглов. – Вниз давай!

– Нет. – Сомёнкова задвинулась глубже, прижалась к стене. – Нет, я не вылезу!

– Говорю, пойдём отсюда, – он протянул руку. – Внизу лучше…

Топ.

Кто-то во дворе сделал шаг.

Аня прокусила губу, потекла кровь.

– Аня! Вылезай!

Но Сомёнкова растопырила локти и выставила перед собой меч, Витька понял, что просто так её не вытащить.

Топ.

– Мама…

Девушка заплакала.

– Я не хочу… – всхлипывала она. – Зачем я сюда приехала… Зачем всё это…

Круглов дотянулся до канистры с керосином, скрутил крышку.

– Сейчас я вылью его на пол, – пообещал он. – Керосин чёртов. Тут два с половиной литра, между прочим. А потом подожгу, вот здесь у меня зажигалка. Как тебе это?

– Не надо…

Он капнул на пол керосина.

– Тогда вылезай.

– Я не хочу…

Витька чиркнул зажигалкой. Сомёнкова шустро вылезла из-под кровати.

– Я…

– Тсс! – Круглов приложил к губам палец. – Надо выходить и спускаться.

– Зачем нам спускаться? – хлюпая носом, спросила Аня.

– Мы должны контролировать дверь, – ответил парень.

– А с чего ты взял, что он войдёт через дверь?

– Я знаю, он полезет через эту дверь.

Топ.

Уже совсем близко, почти под окном. Сомёнкова побледнела. Умудрилась побледнеть в бледном лунном свете, отметил Круглов.

– Держи. – Он сунул ей канистру и лампу. – Смотри не урони!

Аня прижала канистру к груди.

– Меч отдай.

Витька попытался вывернуть рукоять, но Сомёнкова не отпускала, пальцы не разжимались, Круглов плюнул.

– Осторожнее только, он острый, – напомнил он.

И пополз к выходу из комнаты.

– Он смотрит, – сказала Аня.

– Кто?

– Ктулху.

Витька обернулся на картину. Ктулху как Ктулху, ничего и не смотрит. Хотя сама картина блестит от сырости и по краям чуть-чуть потекла, испортится, жалко… Сейчас, впрочем, не до Ктулху совсем.

– Он смотрел, – сказала Сомёнкова. – Я видела. У него глаза открывались…

– Вниз!

Парень пополз к двери, зацепился костылём за порог. Ане ползти оказалось сложней – и керосиновая лампа и меч мешали, но ни то ни другое она не выпустила.

Выбрались в коридор. Свеча, оставленная Кругловым, прогорела уже до половины.

– Ктулху смотрел, – повторила Сомёнкова. – Прямо на меня.

– Это эффект такой, – объяснил Витька. – Картина трёхмерная как бы, специально так нарисована. Вроде с первого взгляда Ктулху как Ктулху, а если найти особую точку в комнате, так становится видно, как у него открываются глаза. Я целый месяц потратил, пытаясь эту точку найти, – а тебе сразу удалось. Везучая ты, Сомёнкова…

– Врёшь! – Аня потрясла мечом. – Врёшь, никакая она не трехмерная! Она обычная!

Свеча стрельнула воском и неожиданно оплыла до половины.

– Китайское всё, к чёрту… Давай на первый поскорее.

Круглов достал ключ, закрыл свою комнату и стал спускаться вниз по ступеням, выставив вперёд покалеченную ногу и отталкиваясь руками.

Сомёнкова пошла за ним.

Спустились на первый этаж.

Здесь пахло угаром и холодом, очень неприятное сочетание, отметил Витька, горло от него начинало болеть, и глаза слезились. И вообще, он отметил, что ощущение дома исчезло. Это больше не был его дом, какое-то постороннее строение, чужие стены, чужой запах, и за стенами, там тоже чужое. Или чужой. Бродит.

– Что делать будем? – спросила Аня.

– Ждать, – ответил Круглов.

– Чего ждать-то?

– Утра. Утром он уйдёт, и мы выберемся.

– Выберемся… А я дома не сказала, куда пошла. Здесь меня искать вообще не станут…

– Вдвоём мы отсюда выберемся, – заверил Витька. – Вдвоём сможем, вот увидишь.

– А сколько сейчас времени?

– Не знаю. Все часы стоят. Мобильников не осталось.

Сомёнкова всхлипнула.

– Луна как зависла, не двигается совсем… – сказала она.

– Это так кажется. Просто время замедлилось, так всегда…

Они устроились на диване. Круглов вытянул ногу. Колено болело. Не так, как раньше, по-другому, уже боль стала более глубокой и абсолютной, если вчера он надеялся на то, что поболит и перестанет, то теперь понял, что не перестанет. Что-то неладно с коленом, как бы некроз не начался, гангрена. Слово очень ему не понравилось, он решил об этом больше не думать, достал из кармана пузырёк с аскорбиновой кислотой, сжевал горсть.

– Что это у тебя? – без интереса спросила Аня.

– Аскорбинка. От воспаления.

– Дай мне.

Витька кинул пузырёк, девушка высыпала в рот всё остальное, стала хрустеть пилюлями.

– Теперь аллергия будет, – грустно сказала она. – Вся рожа распухнет.

– От аллергии не умирают, – успокоил Круглов.

– Это смотря на что аллергия. Может отёк Квинке приключиться. Темнее вроде как стало…

– Это только кажется так, – успокоил Витька. – Кажется, что темнее…

– Нет, действительно темнее! Темнеет.

Парень пригляделся к окну. Действительно, темнеет. Причём непонятно из-за чего, туч вроде не видно. Такое впечатление, что луна стала светить слабее. Такого ведь не может быть? Или может?

– Зажигай свечи, – велел он. – Расставляй их вокруг и зажигай!

Сомёнкова наконец-то положила меч на диван и стала расставлять и зажигать.

– Свечки у тебя отсырелые какие-то, – она чиркала зажигалкой. – Совсем у тебя свечи никакие, не горят почти. И чего они не горят…

Действительно, свечи горели плохо, это и Круглов отметил. То есть совсем почти не горели, от каждой получался лишь малюсенький, с полногтя, огонёк. Но ему казалось, что это не из-за отсыревания. Просто…

В окно влетел камень. Стекло треснуло и тут же разлетелось, рассыпалось в мелкие осколки, ударил ветер и погасил свечи все сразу, одним злым выдохом. Гостиная погрузилась во мрак, только лёд блестел по стенам чёрными прожилками, Сомёнкова схватила Витьку за руку, сжала до боли.

– Спокойно, – прошептал он. – Спокойно…

Темно. Почти ничего не видно, надо снова зажигать. А как – ветер ведь?

Разлетелось второе окно. Так же с оттягом – сначала трещины, потом стеклянный взрыв.

Аня затряслась, Круглов услышал, как скрипят от страха её зубы.

И тут же в дверь постучали.

– А-а-а…

– Сидеть! – Витька схватил её за плечи и вдавил в диван.

– Кто это?!! – задыхалась Сомёнкова. – Кто?! Он здесь, я же говорила, он войдёт…

– Зажигай! – велел парень. – Свечи зажигай!

Сомёнкова стала зажигать. Получалось это у неё не очень хорошо, дрожали руки. И зажигалка уже выдохлась, выдавала больше искр, чем пламени.

Круглов дотянулся до лампы. Заправил керосином. Лампа тоже не хотела разгораться, керосин не воспламенялся, словно солнечная энергия, живущая в нём, отчего-то растворилась, и горючее превратилось в пустую, воняющую нефтью воду.

– Не горит… – Витька отшвырнул лампу.

Сверху послышался звон, вылетело стекло на втором этаже, осколки осыпались по стенам.

В дверь постучали снова. Уже требовательно и настойчиво. БЗВ. Большой злой волк.

Аня заскулила и принялась зажигать свечи быстрее. Она щёлкала колёсиком, поджигала свечку, и тут же гасла другая, и девушка кидалась к ней, чиркала…

С большого пальца слезла кожа, Сомёнкова ойкнула и уронила зажигалку.

Сквозь разбитые стёкла опять дохнуло морозом, и свечи вновь погасли.

Аня завыла.

В дверь уже ударили. Сильно, со стены сорвалась египетская тарелка с видом пирамид.

– Оно лезет… – Сомёнкову уже колотило. – Оно сюда…

Ещё удар. Бум, звук пошёл бродить по всему дому. Бум-м-м, и нет этому конца, нет… Неправдоподобно как, двадцать первый век, чёрт-те что…

Бум.

Перерывы между ударами были недолгие, точно тот, кто стучал, каждый раз задумывался – бить ли ещё. И решал для себя, что да, бить.

Удар.

Удар. Равнодушно, как копр, вколачивающий сваи. И это страшнее всего. Если бы он рычал, если бы корябал дверь с яростью, щёлкал зубами… Нет, равнодушно.

Неотвратимо.

Интересно, чем он так?

Копытом. Точно, копытом ведь.

– Мы умрём, – сказала Аня. – Умрём. А у меня соревнования…

– Там есть выход, – прошептал Круглов.

– Мы исчезнем, я слышала, люди исчезают… Я съела лимонки, у меня теперь отёк начнётся…

– Есть выход. – Витька тряхнул Сомёнкову за плечо. – Слышишь, Ань?

– Какой выход?

– На задний двор, запасной, а там по галерее. Можно попробовать…

– Через лес?!!

Парень кивнул.

Удары продолжались. Как метроном. Как маятник.

– Я говорю, можно попробовать.

Круглов опёрся на костыль и поднялся на ноги.

– Пойдём, Ань! Пойдём… Дверь в кладовке. Там выход.

Он сумел зажечь бенгальский огонь, сунул его Сомёнковой. Двинулись в кладовку.

В кладовке Витька приложил бенгальский огонь к набору сувенирных свечей из Суздаля, запалил. Стало светло.

Он прислушался.

В дверь продолжали колотить.

Парень стащил с вешалки старый отцовский макинтош, надел на Сомёнкову. Увидел коробку с охотничьими спичками, ругнулся, что не заметил их раньше, сунул спички в карманы макинтоша.

– Это что?

– Они обо что угодно зажигаются, – сказал он. – Если что, зажигай, они долго горят…

– Что значит «зажигай»? – удивилась Аня. – Как это «зажигай»… А ты?

– Я остаюсь.

– Пойдём! – она схватила его за руку. – Пойдём скорее! Пока тут оно стучится, мы выберемся!

– Куда? – Круглов указал на ногу. – Куда мы выберемся? Ты иди…

Сомёнкова попыталась поспорить, но он показал ей кулак.

– Ты иди, – повторил он. – Ты спортсменка, ты сможешь. А я его отвлеку.

– Как отвлечёшь?

– Отвлеку, не переживай. И вообще, хватит спорить, иди давай. А то он услышит.

– Я боюсь…

– Не бойся.

Витька открыл дверь на задний двор, осторожно выглянул.

– Калитка открывается рычажком, там, сбоку, – напомнил он. – Иди прямо, окажешься на дороге. Всё. Не оглядывайся.

И он вытолкнул Сомёнкову на улицу. И закрыл дверь.

Удары не смолкали, отлично. Круглов набрал охотничьих спичек. Вернулся в холл.

Темно. Только удары в сталь, доносящиеся как будто с того света. И холод, шевелящийся в ритм с ударами, как будто студень в гостиной колыхался.

Витька зажёг спичку, бросил её на диван. Хорошая вещь – охотничья спичка. Не то что в сырости, под водой гореть может, проверено. И ещё одно полезное качество имеет – сама горит и всё, что вокруг себя, зажигает.

Спичка упала на диван, прожгла кожу и потонула в кокосовой стружке, смешанной с сушёными водорослями. Неплохое топливо. На всякий случай Круглов добавил ещё две спички – и из дивана получился вполне себе нормальный факел. Ну если не факел, то хотя бы источник света.

«Отец меня убьёт, – с ухмылкой подумал он. – Как увидит, что с этим диваном случилось, – так сразу…»

Бум. И колыхание воздуха. Только спичкам всё нипочём, горят. И светлее при них, надо было раньше догадаться.

Бум.

Неприятный сюрприз – возле нижней петли двери откололась штукатурка и открылась кирпичная стена. Дверь слишком тяжёлая, не держит её стена.

Удар. Штукатурка откололась ещё, уже большой кусок, показался штырь, крепящий коробку к стене. Штырь раскачивался.

– Придурок… – сказал Витька.

И тут же добавил уже громче.

– Придурок! – заорал он. – Ну, давай, попробуй!

Парень воинственно взмахнул костылём, споткнулся обо что-то, упал.

Фейерверк. Он валялся на полу возле дивана, Круглов совсем про него позабыл. Он чиркнул охотничьей спичкой об пол, ободрал обёртку с ракеты, поджёг фитиль.

Извиваясь, подполз к окну, выставил в него пиротехнического дракона.

Фитиль горел медленно, как-то слишком медленно, а вот удары участились. Теперь в дверь били оживлённее, штырь вращался и с каждым ударом высвобождался из стены.

Бах!

Ракета вспыхнула и стрельнула в небо, и через секунду над домом с грохотом раскинул крылья огненный змей. Горящие петарды посыпались на газон и стали взрываться уже на земле.

Удар! Дрогнул дом, со стен сорвалось всё, что могло сорваться, на кухне оборвался буфет. В гостиной упала люстра. По стене, отделяющей холл от кухни, проползла широкая трещина.

Витька достал коробок, стал зажигать спички и раскидывать их по сторонам, наполняя холл огнём и светом.

Удар!

Этот был в два раза мощнее предыдущего. Стена не выдержала, из неё выскочили кирпичи, дверь качнулась и повисла на верхней петле.

Тишина. А потом он увидел.

Как, медленно переваливаясь через подоконник, в дом вползает тьма.

И как одна за другой гаснут охотничьи спички.

12. Бука

Сомёнкова вышла из трамвая и стала спускаться к мосту. Через парк Кирова, через старый городок аттракционов, по едва просохшим после весны дорожкам. Парк благоустраивали. Вычёсывали старые листья, собирали их в кучи и жгли, окуривая горьким синим дымом. Красили и смазывали аттракционы, устанавливали новые – карусель и колесо обозрения. Городили клумбы. Парк был охвачен обновлением. Аня почувствовала прилив хорошего настроения, распустила шарф и сняла шапочку. Захотелось сделать что-то весеннее. Крикнуть громко, спасти в разлив десяток зайцев, объесться мороженым. Свет. Его вдруг сделалось очень много, он лился со всех сторон и чувствовался даже сквозь закрытые глаза.

По дорожкам бродили мамашки с колясками, на скамейках сидели радостные пенсионеры, парк был наполнен жизнью. Сомёнкова не спешила. Она любила такое весеннее настроение, весной будущее приближалось на максимальное расстояние, так что его можно было достать рукой…

– Привет, – произнёс знакомый голос.

Аня запнулась. Точно зацепилась за невидимую верёвочку, натянутую поперёк дорожки. Девушка качнулась, удержала равновесие, поглядела направо.

На скамейке сидел Круглов. То есть она сразу его не узнала, лишь как следует приглядевшись. Он изменился. Стал пошире в плечах и потолще. Худое бледное лицо с синяками под глазами исчезло, вместо него появилась довольно круглая физиономия, щёки и совершенно уж неожиданно очки.

– Привет, – повторил Витька.

А голос тот же.

Сомёнкова почувствовала, как пересохло во рту. Как в животе образовалась тянущая пустота, точно перед выходом на лёд, перед соревнованиями.

– Ты чего, Аня? Не здороваешься…

– Привет, – поздоровалась Сомёнкова.

– Не узнала?

– Нет… Богатым будешь. Хотя ты и так…

Круглов поднялся со скамейки, Аня обнаружила, что он подрос. То есть стал ещё длиннее.

– Как дела? – поинтересовался он. – Чем занимаешься?

– Филфак, – ответила Аня. – Факультет невест, второй курс. А ты?

– Я в технологическом.

– Газ и нефть?

– Ага, – кивнул Витька. – И газ, и нефть.

– Ясно. Перспективный эмче.

– Ну, вроде… – засмущался Круглов.

Он шагнул ей навстречу, и Сомёнкова заметила, что парень хромает.

– Нога? – сочувственно спросила Аня.

– Да, так всё. Сначала разрыв мениска, потом туберкулёз ещё прицепился… Короче, футболистом мне не стать.

– И никак не вылечить?

Круглов помотал головой.

– Да ничего, – сказал он. – Я привык уже.

– Привык?

– Ага.

Они помолчали. Сомёнковой хотелось уйти. А что? Вот так по-быстрому, всё равно не догонит. Но она почему-то не могла, вернулось давнее ощущение зависимости, словно она опять вляпалась во что-то неприятное, в жидкую паутину, что ли.

– Давай прогуляемся, может? – предложил он.

– Да, конечно. А тебе можно?

– Ходить я умею, – улыбнулся Витька.

Они не спеша двинулись по дорожкам. Молчали, Аня спросила первой, молчать было страшно:

– Как живёшь? Всё книжки читаешь?

– Меньше, – ответил он. – То есть читаю меньше и не все подряд.

– Отчего же?

– Разные книжки есть. Некоторые…

Круглов помотал головой.

– Некоторые читаешь ты. А другие… Читают тебя.

Сомёнкова пошевелила бровями.

– Некоторые как пиявки, – сказал парень. – Они из тебя кровь пьют, а ты не замечаешь. Поэтому я теперь… Скажем так, избирателен в чтении.

– Интересные у тебя мысли, – кивнула Сомёнкова.

– Филологические, – заметил Витька.

– Да, пожалуй… А раньше ты, я помню, много читал… Ужастики всё?

– Ну да. Только теперь… – Он сделал паузу. – Понимаешь, нельзя всем этим заниматься безнаказанно, – сказал он. – То есть… Заигрывать с тьмой. Ты понимаешь?

Круглов попытался взять Сомёнкову за локоть, но плащ у неё оказался кожаный, пальцы соскользнули. Да и она немного отодвинулась.

– Да, разумеется, понимаю, – кивнула девушка. – Всё понимаю…

– А почему ты не спрашиваешь? Ну, как всё закончилось?

Аня едва не оступилась. Надо спросить. Надо сделать вид…

– И как всё закончилось? – бодро поинтересовалась она. – Знаешь, такой бред, как сон вспоминается… Я потом долго не могла отойти, пока себя в руки не взяла. Теперь-то ты можешь рассказать?

Витька поглядел как-то… не так, Сомёнкова оглянулась на всякий случай.

– Это всё твои штучки, – усмехнулась она. – Да-да, как же, Ктулху жаждет.

Круглов улыбнулся.

– Ты сама лучше расскажи, – предложил он. – Я потом звонил тебе, ты как-то… Нервничала.

Аня пожала плечами.

– Я же говорю, нервный срыв. Неделю кошмары снились, потом отошла как-то… Спорт помог. Я тогда тупо в лесу заблудилась. Рванула через дебри, потом остановилась, смотрю – заблудилась. Ну, я села на пень, успокоилась, отдышалась… А потом на луну пошла. В сторону луны то есть. Выбрела к ручью, развела костёр…

– Костер?

– Ага. У меня же все карманы спичками твоими забиты были. Вот и разожгла. Так до утра и просидела, чуть ноги не отморозила. Потом на дорогу выбрела. А ты? Ты что?

Парень улыбнулся.

– Когда стали стучать в дверь… – Он закрыл глаза. – Ну…

Круглов поморщился.

– Дверь поддалась. Понимаешь, удары становились всё сильнее и сильнее, так что петли начали постепенно выламываться. Темнота… Сложно объяснить. Она как бы в окна вваливалась…

– Бр-р-р! – Сомёнкова энергично потёрла руки. – Привидится же такое!

– Да уж…

– Это из-за дыма, – сказала Аня. – Мы с тобой дыма наглотались – в кухне-то пожар был. Вот и чудили. Видения разные, шаги. А потом в тот день землетрясение было, прикинь?! Весь город тряхануло – вот дверь и вывалилась.

– Ну да, землетрясение… – кивнул Витька. – Я тоже думал…

Он захотел почесать лоб, стянул перчатку с левой руки. Кожа на ладони была гладкой и чуть красноватой, точно не своей.

– Ты что, руку сжёг?

– Ага. Случайно, не нарочно. Так старался, что даже не заметил. Последним Ктулху сжёг. Долго не хотел гореть…

– Тьфу ты со своим Ктулху! – расхохоталась Сомёнкова. – Как вспомню, так вздрогну. Кто-то в дверь стучится, огонь не горит… Просто фильм ужасов какой-то!

– Да уж, – согласился Круглов.

– Бука, – Аня помотала головой. – Привидится же… Сами себя напугали, дураки. Здоровенные лбы, а как дети, честное слово. Монстр, идущий по пятам, ой…

Она иронично вздохнула.

– А кстати, как ты от него отбился-то? Саблей его зарубил, а?

Это она спросила… вроде бы как и со смехом, с ухмылочкой, но… Но был там ещё один смысл – Витька почувствовал. Сомёнкова продолжала бояться.

– Нет. Просто, когда стали гаснуть спички, я понял… Кое-что понял. Я поднялся к себе…

– И что? – спросила Аня с интересом.

– Я сжёг всё, – сказал он. – Плакаты, книги, игры, фильмы – всё. Конечно, оно сначала плохо разгоралось, спички не помогали… Но потом ничего. Так до утра и жёг, сидел и кидал в печку.

– И что?

– Дверь устояла, – ответил Круглов. – На последней петле. А он… – Парень поглядел Сомёнковой в глаза. – Он так и не вошёл.

– Занятно, – кивнула Аня. – Значит, ты спалил всю свою мистическую коллекцию – и он не вошёл?

– Да.

– Да… Ну что, в этом, наверное, есть какой-то смысл. Ты отрёкся от тьмы и всё такое. Ясно. А почему он привязался именно к тебе?

– Я думал про это. – Витька почесал щёку. – Сначала я думал, что это из-за меня. То есть сам виноват – слишком уж увлекался всякой потусторонщиной. Но потом понял, что это не главный фактор. Конечно, кирпич скорее упадёт на того, кто любит гулять по стройке, но если в действительности… Если в действительности, то кирпич может упасть на любого. На тебя, на меня, на автогонщика. Это самое страшное. Тут нет никакой закономерности…

Сомёнкова оглянулась.

– Кирпич может упасть на любого, – повторил Круглов. – Главное, чтобы у тебя на голове всегда была каска.

– Ага, понятно, – Аня постучала себя пальцем по виску. – Каска. Кирпич. Строительные работы. Ты, я гляжу, метафорами стал излагать. Ничего, нормально, мне нравится. И говорить стал спокойнее, раньше всё чертыхался. Чёрт да чёрт…

Витька помотал головой, приложил палец к губам.

– Не надо так говорить, – улыбнулся он. – Их вообще не стоит вспоминать, у них слух хороший.

– У кого?

Парень промолчал.

– Круглов, ты чего? – с сочувствием спросила Сомёнкова. – Ты что, во всё это до сих пор веришь?

– Но ты же сама видела. У ворот, в ту ночь? Видела ведь?

Девушка оглянулась.

– Мне могло и показаться, – сказала она. – Ты так запугал меня своими баснями, что я собственной тени боялась. Потом, я же говорю, землетрясение, угарный газ… Мало ли чего я могла увидеть? А?

– Это да, увидеть разное можно.

– К тому же это мог быть обычный вор, – рассуждала Аня. – Дом на отшибе, собаки нет, свет не горит, машин не видно, вот он и решил забраться. И в дверь ломился. Или бродяга.

– Бродяга? Ну да, в каком-то смысле он, конечно, бродяга. Приходит к тем, кто его зовёт. Или поминает часто. Бредёт от одного к другому, оставляет следы. Зло умножает зло. Человек сам себя подстёгивает, накручивает, загоняет в угол… Знаешь, когда я испугался сильнее всего?

– Когда в дверь начали стучать?

– Не… – Круглов покачал головой. – Нет. Это в самом начале было. Я проснулся и увидел, как ко мне по стене течёт кровь. Я… Я почти в штаны наделал. Знаешь, такой ужас… Просто нечеловеческий какой-то. А оказалось, что это просто трубу на чердаке разорвало. Так что вот.

– Ясно. Всё с тобой ясно, господин Круглов. А куда идёшь?

Сомёнкова поглядела на кругловские кеды.

– Начал бегать? Спортом занялся? Ой, извини…

Она покраснела.

– Не, не спортом. Тут просто интернат рядом, мы там крышу чиним. Ну и вообще, ремонт.

– Работать устроился? – подивилась Аня.

– Да нет, мы там это… волонтёрим.

– Как?

– Бесплатно помогаем. У нас что-то вроде бригады, кто чем может, кто как может, кто когда может…

– Волонтёры?!

– Ага. Ремонтируем в основном. Иногда спектакли делаем, так, по-разному…

Сомёнковой показалось, что Витька застеснялся.

– Ты что, совсем? – Сомёнкова постучала по голове. – Свихнулся? Решил мир спасти? В идеалисты записался?

– Напротив. Видишь ли, это вполне практический шаг…

– Практический? – удивилась она.

– Да, практический. Это… как бы тебе сказать… Мой личный Рагнарёк. В курсе, что это такое?

Аня кивнула.

– Читала, – сказала она. – У нас как раз сейчас спецкурс. Рагнарёк, Беовульф, Старшая Эдда. Кухулин отрубил себе голову, и все такие дела. Хель, кстати, тоже.

Она рассмеялась. А Круглов нет.

– И в чём же твой Рагнарёк?

– Борюсь со злом, – ответил он буднично. – Я же тебе говорил.

– И зачем тебе это?

– Зло можно отогнать только добром, – скучным голосом сказал Витька. – Тьму может рассеять лишь свет. Если пойду…

– Тропой смертной тени, ничего я не убоюсь, – закончила Сомёнкова. – Ну, и так далее. Это всё понятно. А в чём…

– Надо всегда размахивать факелом, – занудливо перебил Круглов. – Чтобы они не приблизились к костру…

– Кто они-то? – не поняла Аня. – Мы же вроде…

– Волки, – ответил парень. – Порождения мрака. Понимаешь, если просто сидеть у костра и ничего не делать, то костёр рано или поздно начинает гаснуть. Если же поддерживать огонь и швырять в ночь факелы, то волки не подойдут.

– Не поняла…

– Тьма будет всегда. И волки будут всегда. И всегда они будут кружить возле, стараясь тебя сожрать, – с этим ничего нельзя поделать. Наше дело – поддерживать костёр. Хорошие дрова туда подбрасывать, не сырые, не гнилые. Ну и так далее. Всё просто.

Сомёнкова не стала спорить. Свихнулся, решила она для себя. Ну, понятно, она на свежий воздух вырвалась, а бедняга Круглов до утра этим газом дышал. Вот и тронулся слегка.

– Всё понятно с тобой, – сказала она. – Давай размахивай факелами, успехов тебе, мистер Колфилд.

– Спасибо. Может, ты тоже заглянешь?

– В вашу богадельню? – усмехнулась она. – Нет, у меня времени совсем нет, «Текстильная Палитра» на носу.

– Ладно… Если надумаешь, звони, у меня телефон не поменялся.

– Ну, ко мне-то волки не приближаются, – отмахнулась Аня.

– Это только так кажется, – улыбнулся Витька. – Их просто не видно в окружающей мгле.

– Ага… Ты стихи, случайно, сочинять не взялся? – осведомилась Сомёнкова.

– Не получается, – признался Круглов. – А так, конечно…

– Всё ясно, – сказала девушка. – Ладно, мне действительно пора. Пока.

Она похлопала Круглова по плечу, поправила сумку.

– Пока… – кивнул парень. – Если что… звони.

– Обязательно. У меня как раз плитка в ванной отклеиваться начала. Может, вы со своей бандой подъедете, приклеите?

– Можно и приклеить, – неожиданно серьёзно ответил Круглов. – Только у нас сейчас работы много…

– О, я не тороплю. Как всех Фенриров расшугаете, так и ко мне добро пожаловать. А я вам хвороста нажарю.

– Да…

Сомёнкова развернулась и пошагала вниз, к мосту. Но не удержалась, конечно же, обернулась, спросила:

– Нет, а зачем всё-таки? Ты же понял, что это только твои страхи, что никакого буки нет, зачем?

– Да… – Витька улыбнулся. – Разумеется, страхи. Шорохи во тьме…

– Буки нет? – голос у Ани дрогнул, по щеке поползла бледность.

– Конечно, нет, – успокоил Круглов. – Это сказки. Городские легенды. Миф. Слушай, а ты вечером что делаешь? Может… Может, в кино сходим? Или мороженого съедим… В «Театральном»?

– Нет! – резко сказала Сомёнкова и сделала шаг назад.

– Аня…

– Не хочу, – произнесла она уже твёрдо. – И даже не пытайся!

Лицо у неё стало жёстким.

– Да ладно, я так просто. А Любка как? Ну, та самая?

– Какая Любка? А, эта… Выиграла универсиаду и растолстела. Ладно, мне пора уже, дела. Пока.

– Пока…

Аня поспешила к мосту, а Витька ещё некоторое время смотрел ей вслед.

Река несла последние грязные льдины, с чёрными кляксами ворон, с печальными снеговиками, доживающими последние часы, с покосившимися стенами взятых снежных крепостей.

Круглов обернулся и отправился в противоположную сторону. Он улыбался. Потому что теперь ему не было страшно. Потому что он знал, как жить дальше.

Утром, шагая через лес к автобусной остановке, он опять встретил следы там, у мостика через ручей, на глиняном склоне, изъеденном весенними водами. Раздвоенные копыта. Это мог быть обычный кабан, пришедший поутру к водопою. Отбившаяся коза. Косуля.

Да мало ли кто бродит ночью по лесу.


Тот, кто стоит за спиной

Вендиго. Демон леса

Тот, кто стоит за спиной

1. Охота

Тот, кто стоит за спиной

К полудню я вышел к дороге.

Я услышал её ещё утром – смесь запахов мазута, и разогретого железа, и ржавчины, так могла пахнуть лишь железная дорога после нескольких месяцев жары, ну и дохлятиной, конечно, по большей части птицами. Вообще, дохлятиной у нас теперь почти везде пахнет, я привык и уже почти не замечаю, но тут соловьёв попалось много, никогда не думал, что их столько в мире водится, по двадцать штук на каждый километр. Мёртвые, но протухнуть не успели, словно высохли изнутри, и если нечаянно наступить, то белый прах взлетает облачком, точно от мышьей баньки, а глаза как бы остекленели, и крапинки красные внутри рассыпались, как бусы. Соловьи, однако.

Птицы сдохли. Вот что-то про выпь слышал, вроде бы она не болела, и журавли ещё уцелели, а остальные все передохли, что дрозд, что страус, по радио ещё месяц назад передавали. Дроздов я, кстати, тоже встречал в последнее время, лежали себе под ясенями, впрочем, может быть, это были щеглы, в птицах я не очень. А соловьёв я узнавал, я и раньше встречал их дохлыми, а возле железной дороги соловьёв валялось почему-то гораздо больше. Я устроился под старой осиной и отдыхал, стараясь привести дыхание в порядок, собраться с мыслями. Я здорово изменился за последнее время, стал думать по-другому. Сложнее, равнодушнее, старше, я постарел, сделался скучен и полюбил покой, дохлые соловьи мне совсем не нравились. Хотя мне в последнее время не нравилось всё подряд, обращать внимание на это не стоило.

По дороге никто давно не ездил, здесь всё тихо и забыто, и иван-чай, полыхнувший в апреле, заполонил насыпь и пророс даже сквозь рельсы, а в мае он уже высох и покоричневел, и пах аптекой и покоем.

Только вот здесь было совсем не безопасно, я не знал почему, просто знал. Может, из-за того, что примерно в километре к западу за поворотом лежал опрокинутый поезд.

В лесу совсем уж тихо, и мне это тоже здорово не нравилось. Когда не поют птицы, всё время хочется оглянуться, всё время ждёшь нападения, всё-таки лучше, когда они поют, только нет, сдохли они все, чума, однако, зацвели и загнили болота, выпустили пагубу…

Звери тоже дохнут, впрочем.

Я лежал около получаса, думал – куда? Через дорогу или вдоль? Очень хотелось через, в лес, в надёжную полумглу подлеска, нырнуть, раствориться и бежать, бежать, бежать, а к вечеру привычно найти лёжку, забиться в коряги, в старую барсучью нору, выспаться. Но я понимал, что так нельзя. Лес пуст, а питаться черникой и лягушками третий день подряд я не мог, я не медведь какой. Поэтому вдоль дороги, к поезду, там наверняка что-то должно было остаться, еда, не ел уже три дня, много бегал и здорово спал в весе. С одной стороны, конечно, легко, с другой – сил мало осталось.

Направился всё-таки к поезду. Медленно, чтобы слышать каждый свой шаг. Чтобы слышать, как скатывается по насыпи мелкий камешек, потрескивает высохший чертополох пополам с кипреем.

Лес вдоль линии был по-осеннему жёлт и даже немного прозрачен, листья опадали, при каждом шевелении ветерка податливо срывались с ветвей. Мир был жёлт, сух и хрупок, трава рассыпалась в летучую пыль под моими ногами, и эта пыль заставляла чесаться и без того воспалённые глаза. И небо, сожжённое яростным зноем последних месяцев, оно тоже лезло в глаза, и спастись от этого было никак нельзя, язык распух и вываливался, и удержать его совсем не получалось.

С головой у меня ещё проблемы, болит часто и сильно. Наверное, из-за того, что мозг не справляется с нагрузкой. Ведь я вышел в цвет. Нет, я и раньше различал некоторые цвета, особенно простые и яркие – красный, зелёный, синий, но теперь всё стало по-другому, теперь на меня обрушились оттенки. Мозг заполнился лишней информацией и ощущениями, отчего я не узнавал некоторые предметы, и напротив, стал лучше различать другие. Спать ещё всё время хотелось. И уставал больше, засыпал чаще, просто так засыпал, чуть ли не через каждый час. Вот как сейчас, устал очень, уже не гожусь.

Я приближался к поезду, запахи становились резче и определённей, и я слышал, что еда там есть, точно есть.

Рельсы поворачивали вправо, начиналась низина, насыпь стала выше, можно было подняться на пути, но выходить на открытую местность не хотелось совсем. Решил шагать вдоль – так и незаметнее, и ручей в низине, может, не совсем пересох, удастся попить – с водой тоже трудности.

Впрочем, зря я надеялся на воду, не было её, ручей пересох ещё весной, в окаменевшей тине чернели вяленые головастики, они воняли рыбой и водорослями, я выбрал головастика побольше и попробовал.

Есть это было нельзя, колючки, и какая-то сухая дрянь, и вкус тины, гадость редкая, только слюну зря потратил.

Я поглядел влево, туда, где из насыпи торчала дренажная труба, из трубы тянуло гнилью и жжёным пластиком, я не стал проверять, похоже, что там кто-то сдох, по запаху напоминает барсука, а ну его.

Перебрался через мёртвый ручей и пошагал дальше, к повороту, за которым лежал развороченный состав.

Место катастрофы выглядело страшно. Вагоны друг на друге, изжёванный металл, колёсные пары валяются вокруг, земля вспучена и вскорёжена, погнутые рельсы задираются к небу, вещи. Вещей много, и всё свеженькое, будто вчера всё тут произошло. Клетчатые матерчатые сумки, портфели, рюкзаки, плоские компьютерные кейсы, всё это лежало в жёлтой траве, почти совсем нетронутое, только кое-где мелочь просыпана, зубные щётки вот – их было слишком много, казалось, что этот поезд вёз только зубные щётки.

Пахло едой уже очень сильно, настоящей едой, сухарями в круглых банках, чипсами, я попробовал воздух на язык и обнаружил, что сухари совсем рядом, в десятке метров, в синем вагоне с выбитыми стёклами, в корзине. Лежат. Я увидел эти сухари сквозь расстояние, и живот мой сжался в комок и заворочался внутри, как взбесившийся ёж, и я уже почти озверел и уже почти рванул в вагон…

Почти.

В последнее время сильно болит голова, кроме того, меня преследуют предчувствия. Иногда я хочу пойти прямо, и останавливаюсь, и начинаю думать – стоит ли прямо? Может, лучше направо? Вот и сейчас я остановился и стал чего-то ждать. Когда тебе хочется немедленно куда-то бежать, лучше задавить это желание и хотя бы немного подумать, задержать дыхание, чтобы запахи не отвлекали. Или просто подождать, не стоит руководствоваться зовом желудка.

Вот я и ждал.

Налетел сухой ветер, вокруг меня завертелся хоровод листьев и запахов, и я не удержался и вдохнул. Крысы, шоколад, бумага, высохшие ещё в мае васильки, солидол и уголь и ещё сорок три запаха и сто два оттенка, они ворвались в мой мозг и мгновенно нашли соответствия, и вызвали резкий приступ головной боли, так что я закрыл глаза и присел на рельс, и…

Я услышал её.

Тварь. Молекулы тяжёлого смрада, смешавшиеся с запахами знойного лета. Она поджидала меня на той стороне, в зарослях шиповника, если бы не ветер, внезапно сменивший направление, я бы и не узнал.

Наверное, дежурный. Твари завалили поезд уже давно и явно устроили пир – а для чего ещё поезда ронять? Скорее всего, поезд был загружен беженцами, уходящими к северу, много людей, есть чем поживиться, твари собрались здесь, в глухом удобном месте, и когда вагоны опрокинулись и люди выбрались на насыпь, они были готовы. А когда всё закончилось, твари разложили по насыпи вещи и стали ждать.

Ловушка. Безмозглый мародёр видит разрушенный поезд, видит разбросанные вещи и жадно стремится к смерти, как крыса, которая чувствует сыр и не чувствует мышеловку. Конечно, мародёров становилось всё меньше и меньше, и тварей, которые их стерегли, тоже, и в конце концов осталась только одна, она сидела в кустарнике, поджидала кого-нибудь к завтраку.

Расстояние есть, приличное, если сорвусь прямо сейчас, может, и не прицепится. Во всяком случае, сильно подумает, прежде чем пускаться в погоню в одиночку – твари весьма чувствительны к энергозатратам и никогда не израсходуют больше, чем смогут получить. В одиночку гнать тяжело, а я отощал, мяса во мне негусто… К тому же я их вкусовым предпочтениям не очень соответствую, жестковат, и вообще, не вхожу в их пищевую цепочку. Вполне может быть, она пока про меня не знает, у твари, конечно, неплохой нюх, но не такой, как у меня, именно поэтому я ещё и жив. А некоторые из них уже нет.

Если честно, мне почти сразу захотелось отсюда убраться. Перемахнуть через рельсы – и в подлесок, в подлесок, в тайгу, в тундру, вряд ли они туда добрались, хотя в наши дни всё бывает, может, они уже везде. И я уже почти шагнул в сторону, когда снова качнулся ветер.

Загривок прочесала морозная дрожь, точно в шею мне вонзился ледяной ёж, есть же морские ежи, почему не быть ледяным?

Я услышал человека.

Человека трудно с чем-нибудь спутать, человек воняет. Конечно, тварь не идёт ни в какое с человеком сравнение, но в человеке тоже ничего ароматного нет, воняет, порой и смердит. Потом, страхом, соплями.

Я не слышал человека уже больше месяца, во всяком случае живого. А этот был жив. И передвигался. Он шагал по рельсам, причём довольно беззаботно шагал – я его не только носом слышал, но ещё и ушами. Как он наступал на гальку, как громко дышал и всхлипывал, и ещё какой-то звук был, я не мог его определить, что-то негромко лязгало, точно человек что-то за собой тащил.

Дурачок какой-то. Он что, не знает, что в мире творится? Впрочем, возможно, и на самом деле дурачок, я и таких встречал. Психика не выдерживает, ломается, у людей удивительно неустойчивая психика, я это уже давно понял.

Что ж он так гремит-то?

Тварь сдвинулась. Её запах усилился, я отчётливо слышал, как она идёт вдоль насыпи параллельно с человеком. Разумеется, она шагала практически бесшумно. Она увлеклась человеком, и меня она не чуяла, я вполне мог уйти, какое мне дело до этого ненормального, что сам сунулся в пасть? Как он вообще выжил с такими-то навыками?

Интересно, почему не нападает? Этот дурень ничего не слышит, а тварь не нападает. Наблюдает. Впрочем, они любят поиграть, и сущность их в этом прекрасно проявляется, они ведь звери.

Она дождётся, пока человек приблизится к еде, и выскочит из укрытия. Конечно же, человек испугается. Если у него найдётся оружие, он будет стрелять. С таким же успехом можно стрелять в стену. Он испугается и побежит, и тварь пойдёт за ним. Человек – лёгкая добыча, это будет уже не охота, это будет прогулка. Сплошное удовольствие – гнать добычу, зная, что ты в состоянии достать её в несколько секунд. Или, может, по-другому – она хочет отогнать человека обратно к югу, к стае своей? Тоже правильно, мясо само пришло, тащить не надо. Умная тварь. Бедный человек.

Бедный глупый человек.

Пусть сам разбирается, почему я должен ему помогать? Люди меня в последнее время не баловали, наоборот, за четыре последних месяца меня пытались убить трижды. Два раза стреляли, один – пытались сбить машиной. Про отравленное мясо я не вспоминаю, оно было разбросано почти возле каждого более-менее крупного населённого пункта. Так же, как трупы собак, енотов, иногда даже кошек – вот уж не мог подумать, что кошки им тоже мешали. Видимо, мешали, кошки – они ведь тоже слышат.

Бедный глупый человек, зачем ты сюда пришёл?

Потом я уловил то, что мне совсем не понравилось. Запах человека – он был мне знаком. И теперь я понимал, почему человек попался в такую простую ловушку.

Человеку было совсем мало лет. Одиннадцать, может, двенадцать.

2. Лисий Лог

В мае я решил, что достаточно уже оторвался. В мае я решил остановиться. Поглядел в лужу и сказал себе, что вспоминать больше не буду. Не буду, никак, выкину из головы, сотру из памяти, не было ничего, не было, не хочу, чтобы в моей голове сохранился этот ужас, хоть капелька его, хоть точка. Всё забыть, движения, запахи, звуки, хочу, чтобы в голове у меня пустота шептала, чтобы свет там только оставался, разливался от переносицы, плясали бы перед глазами разноцветные пятна, а в ушах море бы шумело. Или хотя бы озеро.

Здесь озеро было не такое, меньше в два раза и не шумит. Здесь вообще всё маленькое, совсем крохотный городок, тысяч восемь, не больше, спокойное тихое место, несколько полудохлых источников с водой, пахнущей тухлыми яйцами. Местность лесистая, изрытая оврагами, прорезанная ручьями, впадающими в вытянутое рогаликом озеро, людей немного, мне как раз подходит. Ондатры везде, как только начинает смеркаться, так они и вылезают из берегов, пускаются купаться и булькать, и пожирать придонных червей, тупые безмозглые животные, милые и безвредные речные крысы. А лис совсем нет, несмотря на название. И до железных дорог далеко, в последнее время я раздражителен к ним.

И промышленности тут никакой – и это тоже радовало. Если есть промышленность, есть и дороги, есть движение и суета, а мне нужна тишина, покой мне нужен, чтобы в себя прийти, забыть окончательно, отдохнуть. А вообще, кажется, тут раньше был курорт – в окрестностях слишком много заброшенных зданий, стоят в лесу, глядят пустыми окнами. Санатории. Лечились здесь раньше марциальными водами, а потом мода на воды прошла, городок завял, хотя воды продолжали быть вполне себе целебными – я сам попробовал: пил два дня и почувствовал себя гораздо лучше. Я стал различать ручьи по целебности воды, некоторые хорошо действовали на желудок, от других не хотелось есть, третьи делали эластичными суставы. И воздух тут был хорошим, пах травой и землёй, и очень скоро я нашёл в зарослях над оврагами золотой корень и другие полезные травы, что оказалось как раз кстати, и я решил остаться здесь подольше, немного поправить здоровье. Нервную систему опять же, а может, и на зиму решу остановиться – один ручей был почти горячий, и как раз недалеко от него заброшенная грязелечебница с вполне себе нормальным подвалом. Оставалось решить вопрос с питанием.

Вокруг Лисьего Лога сохранились неплохие леса, сосновые рощи, лиственницы и небольшой кедровник, над оврагами росла малина и ежевика, на опушках щавель и земляной орех, в прудах обитали жирные и ленивые лягушки, но если честно, это было всё не то. Конечно, я мог начать промышлять мелкую домашнюю живность, её тут водилось изрядно, и козы, и куры, и свиньи, добыть кого-нибудь было совсем нетрудно. Нетрудно, но опасно, все животноводы очень не любят, когда их питомцев зажирают, поэтому в их сторону лучше и не смотреть. Я думал.

За неделю я изучил окрестности довольно неплохо, выяснил, что обычных источников пропитания тут нет – ни мусорных контейнеров, ни ресторанов, а на единственную свалку местные жители выбрасывали только пластиковые бутылки и ничего съестного. Неплохим подспорьем стали трюфели, которые я, к своему удивлению, выучился отыскивать, трюфели оказались вкусными и вполне себе питательными, я научился их запасать и хранить. Но трюфели скоро закончатся, они грибы сезонные, надо бы что-нибудь понадёжнее.

И через неделю я нашёл то, что мне требовалось.

Я обходил городок кругами, с каждым днём эти круги расширяя. И через три дня возле небольшой лесной речушки, впадающей в озеро, я наткнулся на оздоровительный лагерь, засёк его по запаху – продвигаясь через лес, зацепился за тонкую ленту сочного мясного аромата.

Гороховый суп.

Раньше я ненавидел гороховый суп, разваренную жёлтую бурду, от которой пучило живот и к горлу поднималась изжога, теперь же…

Запах горохового супа показался мне восхитительным. Несколько минут я стоял и нюхал, ну, и ещё немного подозревал. В последнее время у меня часто болела голова, снились странные бессмысленные сны, а иногда я ещё слышал. Шорохи. Вздохи за спиной, я оглядывался и ничего не видел, и запахов вроде никаких, но всё равно неприятно. Это от одиночества, если долго остаёшься один, начинаешь слышать и видеть то, чего нет. И от того, что случилось, – не каждый удержится в разуме после того, что видел я. Да и по голове я получил изрядно, глаза совсем недавно ровно смотреть стали. И от цвета. И вообще, моему мозговому разложению было множество причин.

Именно поэтому запах горохового супа в лесу меня изрядно смутил, и некоторое время я старался разобраться – настоящий ли он?

Настоящий. Вряд ли галлюцинации могут длиться дольше пяти минут, гороховый суп на копчёных костях присутствовал в нашей вселенной, и довольно недалеко от меня. Я выдохнул, а затем снова втянул воздух и уловил ещё много вкусного и не очень – пшённую кашу с изюмом и черносливом, чёрный хлеб, грязные носки, чай со жжёным сахаром, мокрое бельё, мыши, шоколад, дым, жареная рыба, я повернулся и поспешил в сторону запаха.

С каждым шагом он становился всё сильнее и сильнее, и я уже различал в запахе супа пережаренный лук и горелую морковь, наверняка нарезанную квадратиками, я тянулся за этим запахом, но тут справа зафыркал мотоцикл. Я успел спрятаться в кочках и пронаблюдал, как со стороны города тащится старый, еле живой «Урал» с прицепом и сильно проржавевшей люлькой. В прицепе болтались два бидона с молоком, которое по пути превратилось уже почти в сливки, в люльке был хлеб, чёрный, кислый и вкусный. Вёл мотоцикл пацан лет шестнадцати, к заднему сиденью мотоцикла он привязал флаг, когда мотоцикл влетал в канаву, флаг вздрагивал и развевался. На синем фоне рыжая лисья морда с чёрной повязкой через правый глаз, и галстук там ещё был, зелёный, или тоже оранжевый, цвета всё-таки плавали.

Лагерь. Это большая удача, я рассчитывал на привал охотников, на становище браконьеров, на привал копателей золотого корня, а тут лагерь. Возле лагеря можно продержаться до осени, а если очень повезёт, то и зиму перетерпеть.

Мотоцикл протарахтел мимо, и я потащился вслед за ним, за хлебом и сыром, и через пару километров действительно встретился лагерь, он назывался так же, как город, – «Лисий Лог». Здесь пахло уже совсем по-другому – баней, краской, медициной и антикомариными химикатами, бананами, здесь скрипели качели, свистели свистки, и кто-то орал и бил в кастрюлю. Приближаться к лагерю я не стал, не теряя времени, направился к главному месту. Конечно, у лагеря обнаружилась своя помойка – у каждого уважающего себя лагеря помойка должна наличествовать, небольшая, но весьма питательная. Я расположился возле неё в крапиве и стал ждать. Помойка выходила к этим зарослям, и ровно в три со стороны столовой показалась могучая повариха с большой алюминиевой кастрюлей, пахнущей разной едой. Повариха поставила кастрюлю на землю, жадно закурила, после чего опрокинула кастрюлю и удалилась, а я приступил к трапезе.

Не скажу, что я был в восторге от варёных картофельных очисток, недоеденной каши и копчёных костей… Хотя нет, я был в восторге. На какое-то время я позабыл даже про то, что меня могут заметить, просто лопал, чавкал и брызгал слюной, а потом под картофельными очистками обнаружил чудесную говяжью кость с неожиданно щедрыми обрывками мяса. И тут уж я совсем не удержался и как самая заправская собака схватил её поперёк и уволок в глубь леса, свалился в траву и стал её грызть, крошить зубами, стараясь добраться до костного мозга, а потом уснул, не удержался, успел только заползти под смородину.

Проснулся уже ближе к вечеру. Со стороны лагеря доносились трубные звуки и какой-то задорный рёв, я прислушался и обнаружил, что это хоровое пение, кажется, «любо, братцы, любо». Я был сыт, меня не искусали комары, было тепло, а со стороны помойки пахло свежей порцией еды. Я зевнул как следует и направился в сторону запаха.

Вечером в лагере давали творожную запеканку. Я умял восемь порций и успокоился, еда всегда меня успокаивала. Побродил немного вокруг «Лисьего Лога» и отыскал несколько полезных мест: старую бочку, в которой можно было переждать дождь, пригорок – на нём стояла водокачка, и лагерь оттуда просматривался отлично, ручеёк с чистой водой, в котором не пересыхала вода, полянку с крупной земляникой. Нашёл ещё несколько заброшенных лисьих нор, для меня недостаточно просторных и поэтому бесполезных, нашёл крапивные заросли, похожие на джунгли, старый вертолёт, вросший в землю почти по пояс. Вертолёт меня заинтересовал, потому что в нём обнаружилось сразу несколько тайников с конфетами и шоколадом, причём некоторым из них было по году, а то и больше – забытые, и я ими воспользовался.

И скоро я был сыт, у меня появилась крыша над головой, только вот лето… Оно оставалось жарким и ненормально сухим, с марта ветер не принёс ни одного облачка, а солнце, напротив, жарило как ненормальное. Но в лесу было много тени, она позволяла бороться с жарой. Очень скоро я отлежался и успокоился. И набрал вес, прибавил, наверное, килограммов пять и оброс мускулами, и шерсть стала толстой и крепкой, даже подшёрсток завёлся, густой и войлочный. Кости, скверно сросшиеся и от этого начинавшие ныть под каждое утро, успокоились. Морда же приобрела угрюмое, тяжёлое выражение, так сильно пугавшее многих, так что когда я подходил к ручью попить водички, укрепляющей пищеварительную систему, я видел в воде весьма устрашающую картину. Хоть сейчас на выставку. Время, проведённое возле лагеря, явно пошло мне на пользу, я стал забывать весь этот кошмар, и порой мне казалось, что всё, что случилось, случилось совсем не со мной. Что это был сон, липкий тягучий морок, каким-то образом прорвавшийся из эфемерного мира грёз в наш…

Не хочу вспоминать.

Лагерь жил своей летней лагерной жизнью, и скоро от нечего делать я оказался в курсе всех этих каникулярных дел. От скуки. От печали. Видимо, в лагере отдыхала волейбольная команда, во всяком случае, в волейбол они играли с утра до вечера, с перерывами на завтрак, обед и ужин, хорошо так играли, разбившись на две команды, – я забирался к водокачке и болел за ту, что в белых футболках, и она отчего-то всегда проигрывала. По вечерам в лагере случалось обязательное пение, в обед все хором изучали португальский язык, днём спали в гамаках, подвешенных между деревьями, так хорошо спали, что меня тоже клонило в сон, и я укладывался возле водокачки и спал, прислонившись к тёплому ржавому боку.

Вообще, атмосфера в лагере царила сонная, скорее всего из-за жары. И в волейбол они резались тоже как-то медленно, особенно после обеда. Эта сонная жизнь втянула и меня, плюс регулярное питание, плюс покой, и однажды я, как всегда, после обеда уснул. В кустах рядом с волейбольной площадкой.

Уснул себе и спал в покое, чувствуя, как какой-то наглейший муравей ползал у меня по носу, а может, это была божья коровка, жук-паровоз или ещё какой-нибудь жук с дурацкой фамилией, гнать мне его было лень. Конечно, что-то там в голове не спало, потому что я слышал, что происходит вокруг, и услышал даже свист подлетающего мяча. И успел разжмуриться, и меня тут же хлопнуло по лбу, причём с такой силой, что из глаз брызнули крупные звёзды.

И тут же я услышал голоса, двое пробирались через кусты и ругались, я не успел отползти, замер, постаравшись вжаться в землю и стать невидимым. Они остановились рядом со мной, один почти наступил мне на лапу.

– Ты чего так лупишь? – спросил один голос.

– Я не луплю, просто… Просто так получилось…

– Так получилось… – передразнил первый. – Ищи теперь в этих зарослях… Уже второй мяч теряем, между прочим, за неделю. Если не найдём, то Власов заставит сожрать две буханки чёрного. С майонезом.

– Не хочу с майонезом…

– А я и без майонеза не хочу.

Они замолчали и принялись шарить по кустам, мяч всё не находился и не находился, со стороны площадки свистнули.

– Не находится! – крикнул один из искавших.

– Играйте запасным! – крикнул второй. – Сейчас найдём!

Я слышал, где лежит мяч, он закатился в одну из нор и застрял недалеко от входа.

– Нет нигде, – сказал второй. – Как провалился сквозь землю…

Они снова пустились бродить по кустам, бестолково вытаптывая лесные травы, плюясь и ругая Власова, и вообще лагерные порядки, и компот из прошлогодних сухофруктов. И вдруг остановились, и один сказал:

– Странно как-то… Мячи пропадают прямо на ровном месте, чертовщина всё-таки тут у нас…

– Сейчас везде чертовщина. Мне брат звонил из дома, у них там тоже всякая ерунда происходит.

– Какая ерунда?

– Да всякая. Люди пропадают.

Я почувствовал в животе неприятную пустоту, хотя ещё недавно я сходил к своей любимой кухне и позавтракал вчерашними макаронами. Люди пропадают. Значит, остановить это не удалось, значит, всё продолжается. Хотя ведь люди могут пропадать по разным причинам.

– Как пропадают?

– Так. Брат рассказывает, у них соседи пропали. Жили себе, жили, а потом раз – и нет их. Сразу целая семья.

Мальчишка перешёл на шёпот.

– И никаких следов не осталось. Они просто вышли куда-то ночью и дверь не закрыли. И другие люди исчезают – то здесь, то там. А по ночам кто-то бродит…

– Кто?!

Рассказывающий выдержал надлежащую паузу и продолжил пугательный рассказ.

– Оборотни, – сказал он. – Так-то…

– Вервольфы, что ли?

– Да не, оборотни просто. Вервольф – это когда человек в волка превращается, а оборотень – это наоборот – зверь в человека. А самого человека он убивает, чтобы никто не узнал. Вот ты думаешь, что это твой друг, а это на самом деле не твой друг.

– А кто?

Рассказчик не ответил.

– Ты с чего это вдруг рассказал? – спросил второй. – Про друзей-то?

– Ни с чего. Просто. Просто ты не замечал, что Рыков… как-то изменился? После того, как он в лесу тогда заблудился.

– Изменился?

– Ну да. Ты вот посмотри, какого цвета у него глаза стали. Цвет поменяли. И в столовке он только мясо жрёт. А вчера ночью я видел – едва только стемнело и все уснули, Рыков выбрался из своей койки, огляделся и направился прямиком-прямиком… А-аа! – рявкнул рассказчик.

Его собеседник взвизгнул, и, кажется, подпрыгнул.

– Придурок! – вскрикнул он. – Идиот! Дебил!

– Испугался! – рассказчик довольно рассмеялся. – Это шутка, не дёргайся, давай лучше мяч искать.

– Дурак, я язык себе прикусил…

Они продолжили поиски, продолжили шуршать по кустам, а я лежал не шевелясь, всё боялся, что они вот-вот меня обнаружат, и со страху наделают в штаны, и побегут вызывать взрослых…

Не нашли. И мяч не нашли, в норы заглянуть, конечно, не додумались.

– Куда всё-таки мяч делся? – спросил рассказчик минут через пять блужданий. – Тоже исчез. Странно. А ты про наш этот лагерь историю слышал?

– Нет.

– Тоже мрак. Раньше тут была психлечебница, вот в этом самом месте. И тут опыты на психах проводили разные.

– Опыты?

– Ага. Сверхлюдей выводили. Чтобы лучше думали и быстро бегали. А трупы прямо здесь, в лесу, закапывали.

– Какие трупы?

– Обычные. Психи то и дело умирали, не получалось из них суперменов. Вот их здесь и закапывали.

– Прямо в лесу?

– Ага. Вот тут вокруг нас одни сплошные могилы, может, мы сейчас тоже на могиле стоим…

Нет тут никаких могил, если бы были, я бы чувствовал, я чувствую и столетнюю могилу, и раньше если, а тут чисто. Какие-то кости, конечно, лежат, но совсем древние. Кстати, и про психов вранье, выдумки, никаких психических лечебниц тут не было, я знал это наверняка. После лечебниц всегда остаётся тяжёлый дух, в таких местах трудно дышать, а здесь ничего, как обычно.

– Ладно, хватит рыскать, – рассказчик плюнул. – Всё, исчез мяч.

– Власов…

– А пошёл-ка этот Власов! Тут клещей наверняка полным-полно, нацепляем – мало не покажется. Я не собираюсь больше ничего тут разыскивать, а ты как хочешь.

– Да я тоже не хочу здесь, ну его. Тут и змеи вполне себе могут быть.

– И крокодилы.

– Крокодебилы!

Они рассмеялись и вернулись на площадку, а я остался лежать. Неприятные мысли бродили в моей голове, весьма неприятные. Люди пропадают целыми семьями. Конечно, это могли быть байки, дети любят сказки рассказывать, особенно страшные, но всё же…

Всё же я стал подумывать о том, чтобы податься ещё дальше. От прекрасных здешних мест куда-нибудь поглуше. Казалось бы, ничего не случилось, подумаешь, болтовня…

Болтовня. С болтовнёй было тоже что-то не так просто. Через три дня после случая с мячом в томную послеобеденную пору я валялся в ручье, в тихом местечке, укрытом от посторонних глаз разросшимся вдоль воды кипреем. Вода текла прохладная, не успевавшая согреться на солнце, и в нестерпимую полуденную жару я пристрастился лежать в прохладе, к тому же вода текла явно полезная, настроение после неё у меня заметно улучшалось. К тому же в ручье водились пугливые рыбы необычной рубиново-изумрудной окраски, если я лежал в воде не шевелясь, они показывались из-под нависающих корней, приближались ко мне и начинали выбирать из шерсти мусор и прочую другую дрянь, это было приятно и полезно, самый всё-таки настоящий курорт. И вот в один из дней я лежал в прохладе и дремал, наблюдая только за тем, чтобы голова не опустилась в воду, и услышал шаги, и это были совсем не дети. Сначала я почуял довольно противный сигаретный дым, смешанный с крутым чесночным ароматом, затем через лес затрещали шаги. Шли двое, это я определил легко, правда, вот ступали они как-то тяжело, не по-человечески, это меня насторожило, не люблю я слишком тяжёлых людей, подозрительно это как-то.

Вот и сейчас мне это не понравилось, я осторожно вылез из ручья и, не отряхиваясь, выбрался на берег. Двое приближались. Я вдруг подумал, что они тащат тело. Так сосредоточенно и молча можно волочь только труп.

Но это оказался совсем не труп. Два мужика в спортивных костюмах, скорее всего физрук и завхоз, тащили ковёр. Точнее, палас – длинную, похожую на кишку трубу, изогнутую посередине. Мне сразу как-то полегчало, мужики натянули между двумя соснами верёвку, закинули на неё палас и принялись лупить хлопушками.

Работали они с душой, а пыли в паласе оказалось премного, она распространилась по сторонам едким облаком, достигла меня, я не удержался и чихнул.

– Слышал? – спросил физрук – от него пахло потом и матами.

– Не, – ответил хозяйственник, от него пахло хлоркой, стружкой и лопатами – каждая вещь пахнет особенно, особенно пахнут лопаты, загробным миром, если точно.

– Кашлянул вроде кто-то…

Хозяйственник рыгнул и достал папиросы.

– Шишка упала, – сказал он. – Шишки падают с удивительными звуками, это как дождь.

Они принялись лупить по ковру, и скоро в воздухе повисла тяжёлая пыль, и мне захотелось чихнуть снова, так что пришлось прикусить язык. Звук от ковра получался громкий, он раскатывался по лесу, отскакивал от деревьев, заполнял собой всё вокруг, бум-бум-бум, и тишина.

Тишина наступила разом, я растерялся, глаза защипало от пыли.

– И что ты про всё это думаешь? – спросил физрук.

– Про что?

– Про собрание.

Хозяйственник не ответил, закурил. И физкультурник тоже закурил, и некоторое время они курили на пару и молчали, распространяя вокруг себя тревогу и дым, от которого мне хотелось чихнуть ещё сильнее.

– Собрание… По-моему, это чушь, – сказал хозяйственник. – Мракобесие мракобесит. Знаешь, мне иногда кажется, что наша Валентуха в секте состоит. Идея каждому ребёнку выдать по навигатору… Это бред!

– Родители не против. Слышал, что в городах творится?! Дети-то пропадают вроде как.

– И пенсионеры ещё. Все дружно пропадают, знаю-знаю. Иногда я сам думаю – а не пропасть ли?

– Зря шутишь, это серьёзно. У нас тут спокойно вроде бы, но уже и здесь что-то…

– Что не то? – насторожился хозяйственник.

– Интернет не работает. И мобильники…

– Так они и сразу не работали, – сказал хозяйственник. – Тут место такое. Низина, ничего нового не работает. К тому же озеро может перекрывать.

– У меня сначала телефон работал. А сейчас… Я вчера на эту башню водонапорную забрался, попробовал оттуда. Только эсэмэска пришла с незнакомого номера. Там пишется, что на людей нападает кто-то…

– Кто?

– Ну… Вроде как… оборотни.

Хозяйственник засмеялся.

– Подростки прикалываются. Детки любят такие шутки, какие мне только эсэмэски не приходили…

– А если не прикалываются?

Хозяйственник стал хлопать по ковру. Редко, но сильно, с остервенением, хлоп-хлоп.

– Ты мне эти сказки, пожалуйста, не рассказывай, – попросил хозяйственник. – У меня нервная система ослаблена, сплю плохо, кричу по ночам, меня на лесопилке бревном ушибло.

– Нервная система… – вздохнул физрук. – Это да. Надо в городок, что ли, съездить, узнать как. А то давно не были.

– Надо…

Они продолжили выбивать ковёр, а я отправился бродить по лесу. На меня опять накатило плохое настроение, опять предчувствия и всё такое, весь день я ходил вокруг лагеря и думал, что мне делать. Выбор был – уходить или оставаться. Уходить вроде как пока не из-за чего, явных признаков нет…

Но я-то знал, как оно начинается. Вчера и явных признаков нет, а сегодня мертвяки под каждым кустом. Надо решать.

А в середине июня я понял, что выбор делать надо как можно скорее. Потому что меня заметили.

В тот день с утра в небе висела белая пелена, похожая на водяной пар, к полудню пар стал собираться в облачка, но в тучу так и не сложился. Поэтому я этот день и запомнил. Ну и заметили меня в этот день.

Я обнаружил это совершенно случайно, вдруг. Судя по утренней музыке, в тот день была суббота. С вечера я никак не мог уснуть, не мог даже нормально устроиться для сна, потому что под открытым небом не спалось, лезть в тесную лисью нору тоже не захотелось, оставался вертолёт, в нём-то я и устроился, залез под скамейку поглубже и уснул, почему-то очень хорошо уснул, как когда-то я засыпал дома, устроившись между диваном и стеной.

Проснулся поздно. В вертолёте сохранялась прохлада, и вылезать наружу я не спешил, отдыхал себе под скамейкой. А потом услышал – по лесу пёрли двое, судя по шагам, дети. Выскакивать из-под лавки было поздно, я вдавился в пол и замер.

Мальчишки приблизились к вертолёту, обошли вокруг, постукивая палками по бортам, звук получался гулкий, точно я сидел внутри барабана.

– Тут он, – сказал мальчишка. – Вон, под лавкой. Лежит…

– Это волк? – прошептал другой мальчишка. – Точно волк?

Они замолчали растерянно, а я не знал, что мне делать. Разве я похож на волка? Вот уж не думал, волки и окраса другого, хотя вроде и чёрные тоже встречаются.

– Я тебе говорил – здесь он живёт, в вертолёте.

– Волк, – повторил испуганный. – Настоящий…

– Я тебе говорил, а ты не верил.

Выскочить, что ли? Шугануть их? Кинуться с рыком, зубами клацнуть? Не надо лучше, ещё перепугаются, поджилки порвутся. Буду лежать. Какой я им волк? Кажется, те же самые, что искали мяч.

– Я его давно заметил, он возле кухни болтается, очистки жрёт. И выследил потихоньку.

– И что?

От обоих обильно пахло котлетами, видимо, только что из столовой. Котлетами их тут кормят, хорошо живут. Поступить бы в такой вот лагерь на службу, охранять территорию, питаться шницелями и пшённой кашей. Хотя толку от меня, наверное, немного, вот и выследили…

Меня выследили, усмехнулся я. Какой-то сопляк выследил, нет, точно старею. Выследили, а взрослым не рассказали, интересно почему?

– Надо рассказать вожатым, – предложил испуганный. – Если это волк…

– Нет, – ответил первый. – Нельзя.

– Почему? – Испуганный закашлялся и кашлял долго, до хрипа и слёз. – Почему?

– Это же понятно.

– Что понятно? Что понятно?! Ты же помнишь, что на собрании говорили? Ну, когда лектор приезжал? Про собак? Взбесились все собаки, стали нападать на хозяев, если вы увидите собаку… Надо сразу же сообщить директору лагеря.

– Так это же волк.

– Что волк, что собака, какая разница… А потом, он и на собаку тоже похож, у нас у соседей такая была. Слушай, давай расскажем, а? А вдруг он тоже бешеный, как и остальные?

Испуганный хлюпнул носом. На волка, оказывается, я похож. Интересно.

– Он не бешеный, – сказал рассказчик. – Я за ним наблюдаю давно уже, он тут живёт. Возле кухни кормится.

– И что?

– Да просто же всё. Это ведь настоящая тайна! А может, его получится приручить, а? Представь, мы его приручим и велим на Власова кинуться, а? Прикинь, как Власов наделает в штаны, а?

Не нравится им этот Власов явно.

– Ну, да, наверное… А ты умеешь дрессировать?

– Я в цирковую студию ходил два года. Правда, мы там гимнастикой обычно занимались, пирамиды всякие… Но дрессировка тоже, основы преподавали. И потом, у нас там пудель был. Это просто, короче.

Циркач. Везёт мне, дрессировщик вот теперь, укротитель, сейчас как начнёт укрощать, так сразу хоть топись.

– Давай сюда.

Зашуршали пакеты, и котлетами запахло сильнее, я подумал, что сейчас будут меня приручать. А ничего котлеты, пахнут неплохо, луку только много.

– Он спит, – сказал Циркач. – Дрыхнет.

– День же, – возразил второй, пугливый. – Странно. Нет, он не спит, кажется… Может, он совсем… Умер? Вон, спина-то седая…

Вот уж не знал, что у меня седая спина. Не думал, что всё так плохо, старость, однако. И вообще. Котлеты, однако, вкусные, пусть с луком.

– И что делать? – спросил Пугливый.

– Ты его ткни, а я ему котлету предложу.

– Ага, я его ткну, а он мне пальцы по локти откусит.

– Да не откусит, он спокойный. Седой. А потом, он не волк всё-таки, а собака. Седая только…

– Вот сам и ткни.

Они немного поругались, кому меня стоит побеспокоить, и никто из них не решился.

– Он, наверное, сильно есть хочет, – сказал Циркач. – Собаки всегда есть хотят…

– Так давай ему тут оставим, а сами уйдём.

– Давай, – с облегчением согласился Циркач.

Они оставили котлеты и убрались.

Котлеты оказались очень вкусные.

С тех пор я стал питаться ещё лучше, гораздо лучше. Мальчишки таскали мне котлеты, иногда приносили много, сразу штук по двенадцать, и в такие дни у меня не возникало потребности идти к столовой. Обычно я прятался в зарослях крапивы вокруг вертолёта и ждал, пока они оставят еду на лавке, однако постепенно я привык, и они привыкли, и я стал показываться. Они смотрели на меня с подозрением и не решались подойти, сидели на скамьях и болтали.

А я лежал и слушал. И настроение у меня ухудшалось и ухудшалось.

3. Нашествие

Вечером над лагерем повисла липкая тишина. Жара вытапливала из сосен смолу, и та растворялась в солнечных лучах, воздух был пропитан жидким янтарём, и любое движение вязло в нём, замирало и засыпало, сдавшись. Казалось, собирается гроза, небо давило на землю своей километровой высотой, у меня трещала голова и краснело в глазах, так что не было аппетита, я валялся в траве и смотрел, как перед моим носом пробивается из-под мха жёлтая упрямая сыроежка.

Во второй половине дня жизнь в лагере окончательно замерла, все попрятались по палатам, слышалось лишь потрескивание шифера по крышам и расхлябанное жужжание старенького кондиционера, задыхавшегося от перегрузки и запинавшегося на каждом шагу.

К сумеркам сыроежка окончательно выставилась из-под земли, развернула шляпку и тут же лопнула по краю, развалилась пополам, и из треснувшего нутра посыпались мелкие чёрные жуки и белые черви с коричневыми головками. Меня едва не стошнило, а настроение испортилось совсем и надолго, не люблю червей.

Я отошёл в сторону и попытался послушать лес, он оказался совершенно глух и молчалив, словно это был не лес, а его модель, точная, но неживая, лес стал как пластмассовый, ветерок умер среди деревьев, протух и опустился к земле, и всё пропахло тленом. И паутины много стало, с утра уже дважды мордой впутывался, почти на каждом дереве, и пауки ещё, и с крестиками, и без, и брюхо у каждого надутое, сытое. Наверное, это с птицами связано – птицы передохли, расплодились мухи, гусеницы и прочие древоточцы, и в ответ на их обилие народились пауки, разных величин, есть себе и вполне большие, неприятные, воняют смертью. Хуже паука воняет только комар. Пауки ждали – что-то должно случиться. Сегодня ночью. Землетрясение. Или цунами, или метеорит упадёт, непременно, он уже идёт к Земле по своей неумолимой звёздной дороге, и я чую его, и от этого страшно.

Я лёг на землю и стал ждать. Небеса поворачивались, цепляя сосны зодиаками, а я думал – с чего это вдруг всё вращается по часовой стрелке, а не наоборот, есть ли в этом смысл? Я пробовал закрыть глаза, и тогда созвездия начинали переворачиваться у меня в голове, и от этого я и сам вращался, только в другую сторону, и вселенная лежала у меня перед самым носом. А случилось уже перед рассветом, когда небо позеленело и приготовилось к свету.

Они появились разом, со всех сторон, я услышал их слишком поздно, когда они были уже метрах в пятидесяти. Между деревьями полилась кислая затхлая вонь, и я узнал в ней лис.

Я вскочил, пытаясь понять, отчего их так много – запах накатывал волной, густой и плотной, так что я не сумел опознать количество зверей, их было слишком много, десятки, может, сотни. И со всех сторон.

Не удержался и зарычал, запах был слишком мерзкий, выжимал слёзы и вызывал тошноту, я начал отступать к лагерю, пятиться, оскалившись. И вот они появились, между деревьями полыхнуло оранжевое, наверное, и не оранжевое, а какое-то грязно-жёлтое, справа тоже.

Лисы. Злые худые лисы, голодные и свирепые, они должны были жить тут, в земельных норах, однако на самом деле они пришли с юга в огромном количестве. С виду не бешеные, то есть никаких внешних признаков – ни слюны из пасти, ни пены, ни дикого взгляда, ни целеустремлённости – бешеные, они всегда только прямо ходят, а эти вроде ничего, в глаза смотрят. И бегут семьями – я успел заметить щенков.

Зарычал громче и приготовился, оскалив зубы, лиса никогда не схлестнётся с собакой, никогда. Конечно, их много, и если они нападут разом, мне не поздоровится. Но зачем им на меня нападать?

И почему они бегут?

Никогда не слышал, чтобы лисы вот так откочёвывали…

Я вдруг понял, что они боятся. Не меня, нет, на меня они особо и не посмотрели. Они боялись другого.

Они замерли всего на секунду, а затем принялись огибать меня слева и справа, они торопились, и повизгивали, и тявкали, сучили лапками и косили на меня глазами, то есть не на меня, а как-то мимо меня, стараясь не пересечься взглядом.

Я стоял набычившись, а лисы обтекали меня по сторонам, их оказалось много, просто лисий потоп, лапы, зубы, хвосты, я захлебнулся в этой вони, но выбраться было уже нельзя, я оказался втянут в оранжевый водоворот, закружилась голова, меня затошнило.

В лагере завизжали, и вдруг завыла сирена, и послышались крики, лисы шли через лагерь, наверное, это было страшно. Ты спишь, и вдруг сирена, ты выскакиваешь наружу, а вокруг лисы, сотни, бегут, непонятно куда и что вообще происходит.

Слишком много лис, интересно, чем всё это вызвано?

Я не успел понять, чем это вызвано, на меня кинулся старый матёрый лис с рваными ушами. Он вынырнул из стаи и вцепился мне в плечо. Это оказалось не очень больно, но как-то неприятно, зубы оказались острые и тонкие, они пробили шерсть и вонзились в кожу, я двинул корпусом и стряхнул его, лис оказался лёгок, точно мешок, набитый травой, он отлетел в сторону, тут же вскочил и умудрился опять повиснуть на мне. Я изловчился и откусил лису хвост.

Неожиданно.

Не знаю точно, но мне всегда казалось, что хвост для лис значит очень многое, во всяком случае, лишившись хвоста, лис заорал душераздирающе, с надрывом и болью, что меня, если честно, порадовало. До сегодняшнего дня я ещё никому не откусывал хвост, оказалось, что это совсем не трудно, хвост был гораздо менее твёрдым, чем, допустим, швабра. Щёлк зубами – нет хвоста. Бесхвостый завизжал и ринулся прочь, остальные же, напротив, рассердились, они бросились на меня с разных сторон, не знаю почему, чем я им помешал, наверное, просто стадное чувство, инстинкт – на дороге чужой, значит, его надо убрать, хотя я никакой агрессии не проявлял, а может, бесхвостый это им приказал. Может, бесхвостый – их вожак, приказал – и они напали.

Тактика у них была интересная – они набрасывались, кусали, стараясь повиснуть, а когда я хотел прижать лиса зубами, тот ловко отпрыгивал в сторону. Каждый отдельный укус не наносил значительного вреда, но этих укусов было слишком много.

Пожалуй, я бы мог их убить. Не всех, конечно, но некоторых точно, лисы слишком долго не пили воды и слишком хорошо подставлялись, наверное, от усталости, не знаю. От страха скорее всего, они боялись так сильно, что готовы были умереть. Но крови мне не хотелось, в сущности, лисы неопасные зверушки, немного нечистоплотные и склонные к поеданию мышей и падали, безобидные по большому счёту. Пришлось откусывать хвосты.

Это оказывало на лис впечатление, действенная мера против лисьего беспредела, лишившись хвоста, лисы мгновенно утрачивали боевой настрой и отступали. Я откусил пять хвостов и не намеревался останавливаться на достигнутом, разозлили они меня очень.

Впрочем, лис было так много, что на замену одного бесхвостого тут же поступали двое хвостатых. И прыгали, и висли, целили в лапы, стараясь повредить сухожилия, это у них почти получалось. В конце концов я разозлился и цапнул пару штук по-хорошему, за бока и за лапы, до крови. Это несколько охолодило лис, они схлынули и стали нападать издали, тявкали громче и с ненавистью.

В лагере тем временем продолжалась неразбериха. Продолжала вопить сирена, а ещё кто-то звенел в рельс, и слышались крики. Вряд ли лисы представляли настоящую угрозу, смысла нападать на людей у них никакого нет, просто… Это необычно, дико, лисье нашествие – где это видано.

Лисы нападали на меня и останавливаться не собирались, я начал отступать, я уже понял, что справиться с ними не удастся, и неплохо бы вообще убежать, конечно, это позор, но, с другой стороны, кто меня увидит? К чёрту этих лис…

Сбоку, я не заметил откуда, вынырнул тощий ободранный лисяра, он извернулся, сложив спину почти пополам, впился мне в бедро и попал в нерв, так что боль прострелила меня от когтей на прибылых пальцах до кончиков ушей. Я рявкнул и ухватил лиса поперёк морды, и сжал зубы, я мог бы сильнее, чтобы переносица у лиса сломалась, чтобы откусить ему верхнюю челюсть, но я опять не стал этого делать – с возрастом становишься сентиментальным. Я не выпустил его, оступился, и мы вместе скатились с пригорка к ручью. И тут уж я не стал себя ограничивать – содрал шкуру ему с переносицы, и всё, этого хватило – вонючка отвалился в сторону, обгадился и прикинулся мёртвым. Достойный сын лисьего племени, все они такие, чуть прижмёшь – сразу помёт мечут.

Едва я поднялся на ноги, как меня обступила уже маленькая стая, семь штук, все злые, запахучие и готовые к убийству. Прикинувшийся мёртвым дристун тут же ожил, отряхнул лапы и присоединился к своим товарищам. Лисы прижали меня к ручью. К этому моменту я был изрядно искусан и устал, я остановился на берегу над глубоким участком, затем ободранец, страдающий некрепким желудком, скакнул ко мне, завизжал и клацнул зубами перед носом. Нет, я не испугался, просто это случилось неожиданно слишком, я опять оступился и съехал, сначала по брюхо, потом и глубже, хлебнул воды и закашлялся.

А лисы вдруг успокоились. Они смотрели, как я стою в воде, громко дышали и фыркали с видом победителей. Сами в воду не спускались, я тоже не спешил выбираться, возникла передышка.

Я понял, почему они шли через лагерь, – из-за озера. От лагеря до озера по прямой меньше километра, а дальше можно вдоль восточного берега, на север. Вдоль западного берега никак, там болота, так что можно только через лагерь. Хорошо, что только лисы, если бы лоси побежали, было бы сложнее, лосю рога не откусишь, они у него твёрдые, перешибёт копытом.

Лисы были совершенно безмозглы, они стояли с победительским видом и скалили зубы. Я почувствовал, что сил у меня не осталось, могу только стоять и смотреть, к тому же когда я старался рыпнуться, лисы начинали рычать и скрести когтями по земле.

Наверное, через час всё закончилось. Шум, доносившийся со стороны лагеря, стих, лисы исчезли, а я остался в воде и сидел в ручье почти до вечера. Места укусов чесались, но воспаление не началось, края ран оставались бледными, это успокаивало. Конечно, инфекция могла проникнуть, но это станет известно не сразу, через пару дней, а значит, и думать об этом буду завтра. Лисы ушли, и я вполне мог бы выбраться на берег, мне очень хотелось лечь в мох и полежать, носом в подорожник, лапами в землянику. Только я не мог ничего с собой сделать – весь лес был заполнен вонью, лисьим запахом, и я тоже весь им провонял, даже ручей за многие часы не смыл с меня их кровь и слюни.

Я смог сломать себя только к вечеру. В лагере не зазвонили в колокол, и мне это не очень понравилось, я окунулся в воду ещё раз, после чего выбрался на сушу.

Ноги дрожали. Кажется, я всё-таки замёрз, во всяком случае, я почувствовал холод – я затрясся, причём так сильно, что пришлось присесть. И зубы тоже защёлкали, весь язык себе изгрыз, это ничего, главное, чтобы воспаление лёгких не подхватить, а лис переживём кое-как, переживём, через пару дней всё выветрится.

Солнце уходило, с неба сбежал ветерок, стало холоднее, а ещё между деревьями полетел пух, то есть лисья шерсть, которая осталась на кустах и деревьях, ветер сорвал её и распространил в воздухе, и иногда эта шерсть втягивалась мне в нос, и я чихал.

Надо было сходить к лагерю и посмотреть, что там, но я никак не мог прийти в себя, не мог согреться, отправился куда глаза глядят, а потом и заблудился.

Первый раз в жизни я заблудился на такой небольшой территории. Нюх у меня оказался забит, и лагерь я не слышал. Солнце зашло как-то необычно, я пропустил момент, однако мне показалось, что оно зашло сразу в нескольких местах, отчего свет растёкся по всем четырём небесным концам, и ориентироваться по солнцу тоже не получалось. Я очутился в странном пространстве, наполненном багровым светом, стволы деревьев сделались чёрными и мрачными, и листья, когда я смотрел на них снизу, на просвет были похожи на кости.

Стемнело окончательно, а я всё брёл меж деревьев, больной, усталый и ненужный. Здесь негде было путаться, озеро, ручьи, город и болота, и лесная дорога – куда ни двинься, наткнёшься, но ни на что я не мог наткнуться, лес сделался одинаково мёртвым и пустым, я потерялся в нём, я вообще давно потерялся…

И вдруг мох подо мной промялся, и я, не успев даже понять, что случилось, ухнул вниз, в темноту.

Испугаться я успел, если честно. Потому что решил, что это волчья яма, это было первое, что пришло в голову. Я ждал ржавых железных штырей. Или заточенных кольев. Или какой ещё другой арматуры.

Не в этот раз.

4. Яма

Бродяга.

Так тогда сказал Клипер. Дух, забывший имя своё, это я. А мог бы быть дельфином, наверное, рассекать воду острым рылом, пасти стальные стада ставрид, следить за китовыми караванами, не знать границ, нестись в даль злой бездумной торпедой. Наверняка дельфином лучше. Море свободно, и в море нет этих… Хотя, собственно, почему нет? Океан огромен, вся планета – почти один океан, а в нём глубины, в нём мрак, в котором спят свои левиафаны и свои бегемоты.

Собственно, выбор не так уж велик. Обезьяны? Обезьяны – пародия на человека, лошади глупы, кошки… Слишком маленький мозг. Псы и дельфины. Может быть, тигры, хотя тигры – это те же кошки, а значит, с мозгом не дружат. Впрочем, нелюбовь к кошкам – это во мне от породы, бытиё определяет сознание, конечно, далеко не целиком, но определяет, и кошки во мне вызывают всегда отвращение, даже сейчас.

Собаки. Наиболее подходящий объект.

Я зевнул и осмотрелся в сотый раз.

Видимо, это был старый колодец. Идеальная ловушка – поверх люка нарастал тонкий нежный слой мха, неудачник ступал на него и закономерно проваливался внутрь.

Стены бетонные, хотя и поросшие бесцветным прозрачным мхом, на дне тоже мох. И скелеты ещё на дне. Кошачьи. Штук пять, не меньше. Глубина колодца метра три, для кошки не проблема, если бы не этот мох. Мох обрывался под когтями, и кошки падали вниз, а потом пробовали ещё, и снова падали, ну и всё. Хотя откуда посреди леса кошки?

Кто его знает. Мир – странная штука, кошки в самых неожиданных местах, теперь к кошкам прибавится собака. Потому что если даже кошки не выбрались, то куда уж мне, останусь здесь.

Скелеты были сухие и спокойные, умиротворённые, что ли. А ещё в колодце было тепло, я поплотнее закопался в мох и закрыл глаза, спал, как всегда.

Мне снился дом. Мой старый дом, пахнущий прошлым веком. Люди. Те, что меня любили, те, что считали своим. Па, и Ма, и Ли. Те, что потом предали. Я видел их и знал, что они меня предадут, но я не мог от них отвернуться, я улыбался и верил, что всё будет в порядке, во сне хотя бы.

Иногда я просыпался и смотрел в небо, на звёзды, потом снова засыпал, и мне снились кошки. Сначала явился Кики, сел и стал смотреть, а потом ещё другие подтянулись, и тоже давай пялиться, хотя если Кики я знал неплохо, остальные кошки были мне незнакомы.

Не шевелились ещё они, то есть сидели, смотрели, и всё. Неприятные кошки, вроде как и не кошки вовсе, что-то в них присутствовало постороннее, никак не мог уловить что. А потом вдруг оказалось, что кошки эти сидят ко мне спиной, мне почему-то сделалось очень интересно заглянуть этим кошкам в морды, но сколько я ни старался, у меня не получалось, кошки продолжали сидеть ко мне загривками. И при всём при этом мне было страшно увидеть этих кошек спереди, и страшно, и любопытно.

На следующий день прямо с утра я попытался выбраться. Ну, хотя бы попробовал попробовать. Ночью выпала роса, она скапливалась на мху, и я собирал её языком, воды получилось довольно много, так что смерть от жажды мне не грозила. От голода тоже, во всяком случае в ближайшее время. Надо подумать о будущем. Собственно, будущего у меня совсем немного, полтора метра в диаметре. Как-то я видел фильм про американские мёртвые ямы – провалы в земле, куда периодически падали разные животные, и за тысячи лет накапливались тысячи скелетов. Интересно, с какой очерёдностью эти кошки сюда валятся? Раз в два года?

Я не испытывал особых надежд, даже дураку ясно, что вылезти отсюда не получится. Если бы тут имелась железная лестница, я бы, конечно, попробовал. Я знал пару овчарок, не очень далёких, но при этом чрезвычайно ловких псов, способных взлезать по совершенно вертикальным приставным лестницам, пару раз я пробовал, у меня не получилось, выше трёх ступенек не продвинулся. Здесь лестницы не было вообще, для очистки совести я подпрыгнул, приземлился неуклюже, раздавив при этом прах какого-то Васьки. Прыжковая техника здесь не поможет. Вообще мало что, пожалуй, поможет, разве что потоп. Плавать я умею неплохо, так что если колодец зальёт, я смогу всплыть.

А ещё можно лаять. В принципе лагерь недалеко, в лесу тихо, и можно попробовать.

Я попробовал и выяснил, что голоса почти не осталось, вчерашнее сидение в ручье убило голос, я хрипел и брызгал слюной, выдавливая из себя только хрип и кашель. Но я всё равно постарался. Только впустую, меня не слышали. Я мог тут орать до потери голоса, звук гас в стенах и улетал вверх. Хоть заорись – в космосе тебя никто не услышит. Поэтому я перестал лаять и лёг в мох. Надо экономить силы, беречь воду, и думать о будущем, и не думать о том, что в колодце как-то тесновато.

Нет, тут на самом деле тесновато. Я сделал шаг вперёд и упёрся носом в бетон, сделал шаг назад и тоже встретился со стеной, и по бокам тоже была стена, вокруг, и колодец сжимался, и мне начинало казаться, что через минуту он сожмётся совсем.

Я начал задыхаться. Я понимал, что это психика, воздуха здесь больше чем достаточно, тут смогут трое дышать вполне свободно, не то что я один, просто паника. Надо успокоиться, лечь на землю, зевнуть и хрустнуть шеей.

Так и сделал. Глаза не закрывал: стоило закрыть – и голова начинала беспощадно кружиться, просто смотрел в одну точку. В стену, в растрескавшийся бетон, сквозь который проросла трава, похожая на крапиву. Растрескавшийся бетон, холод, жара, вода, с каждым годом раскол всё шире и шире, и вот уже можно ковырнуть…

Я протянул лапу и ковырнул, и неожиданно кусок бетона отвалился. И я ковырнул ещё, и отвалился ещё кусок, тогда я стал ковырять и ковырять и скоро проделал в стенке дыру, в которую можно было просунуть голову. Тогда я подумал, что в этом, наверное, есть какой-то смысл. А что, если раскопать побольше? Бетон просядет, надломится, и я смогу прокопать лаз. Конечно, тут лес и старые деревья, и корневая система наверняка развита, это не страшно, с корнями я справлюсь. Буду рыть лаз, это займёт меня и отвлечёт от кислых мыслей, и вообще, я не какая-то там кошка. Кошка не смогла бы прорыться, а у меня сил хватит, башка-то пролезла.

Не очень хорошо пролезла, надо бы расширить лаз. Я сплюнул и принялся грызть бетон. Он был размокший и мягкий, довольно легко крошился под зубами, иногда я натыкался на старую арматурину и отгибал её. Через полчаса я расчистил место для раскопа, сломал зуб, он добавился к кошачьим зубам на дне, ладно, пускай, жизнь – это путь потерь, надо двигаться дальше. Я обрадовался земле, она была подходящая – мягкая, с преобладанием песка и редких корней, довольно мягких, я их легко перекусывал. И копал.

Это было не очень сложно, в конце концов, копать не слишком интеллектуальное занятие, зато из головы все ненужные мысли выбивает. Вот я и копал.

Через два часа когти расслоились, ещё через час сломались, я остановился и почувствовал боль. Лапы в крови и в земле, лапы сильно печёт, пришлось выползти из норы. Я не только сломал когти, я ещё стёр подушки, так что даже стоять было трудно, приходилось лежать на брюхе. Я прокопал около метра, под небольшим уклоном вверх, узкий лаз, в который можно было протиснуться с трудом. Ничего, нормально, можно выкопаться. Если бы не лапы, наверное, через пару суток я смог бы выбраться наружу, теперь же придётся ждать, пока лапы восстановятся, хоть чуть, пусть хотя бы коростой покроются.

Я лёг на бок и опять уснул, провалился в жаркий мучительный сон, в котором вокруг меня опять стояли коты, а ещё ног у меня не было, вместо них красные горячие шары, в которых пульсировала боль. Хотелось проснуться, но я нарочно не просыпался, терпел, так что боль в конце концов рассосалась, сон победил.

Проснулся и попробовал повыть. Выть было легче, чем лаять, только всё это опасно. Ну, услышат, ну, придут, заглянут. Так и вытаскивать меня не станут, зачем? Плюнут разве что. Так что зови не зови, вой не вой, только тоскливее делается, решил сидеть молча, одиноко. Вообще, это интересно – оказаться в яме. Мир исчезает, вот только что он был огромный и загадочный, простирался и все дела – и вот вдруг он сжимается до полутора метров вокруг тебя, делается мал и забит кошачьими костями.

Умирать в одиночестве – невесёлое дело, конечно, мне не привыкать… Но всё равно.

После полудня опять попробовал копать. Уже не получилось. То есть совсем никак – каждое движение вызывало боль, я перегрыз несколько корней и вернулся в колодец. Всё. До завтра рыть не смогу. Может, и до послезавтра. Когда лапы зарастут, попробую ещё – если хватит, конечно, сил. Или зубами попробовать?

Попробовал. Копать зубами оказалось не очень, земля, конечно, поддавалась, но… Кому непонятно, может попробовать.

Я вылез из норы и лёг. Теперь дно колодца было засыпано почвой, и мха не осталось, пришлось лежать в земле. Свежая земля напоминала о могиле, настроение от этого не особенно улучшалось, но делать было нечего. Так прошёл день, и стало темнеть. За день я не услышал ничего, то ли колодец на самом деле располагался далеко от лагеря, то ли в лагере больше не осталось никого. Я бы на месте руководства после лисьего нашествия уже давно вывез всех детей, подальше бы вывез, или вообще по домам отправил. Потому что птицы просто так не дохнут и лисы просто так не убегают, это ведь всё знаки вполне себе недвусмысленные, любой разумный человек задумался бы.

Хрустнула ветка. Я насторожился. Ветка хрустнула вдруг, случайно. Кто-то подкрадывался. Именно подкрадывался – если бы он просто шагал, я бы уже давно знал о его приближении. Значит, он шагал осторожно, значит, намерения у него были не слишком добрые.

Камень. Он ударил в бетонную стенку колодца, отскочил и хлопнул меня в лоб. Едва не попал в глаз, больно, я едва не завыл, но удержался, и тут же в колодец попал ещё один камень, и в этот раз он угодил мне в лапу. Это было ещё больнее, я заорал.

Там, наверху хихикнули и защёлкали, щелчки походили на велосипедную трещотку, а хихиканье я узнал.

Шерсть у меня немедленно встала дыбом. И сердце забилось. И всё внутри заболело, и сердце, и лёгкие, и желудок, и, кажется, кровь даже заболела. Захотелось заорать и выпрыгнуть в окно, не было тут окна, об стену с разбега захотелось. Только разбежаться здесь было негде.

Они меня нашли.

Нашли. Я прокусил язык.

Камни падали почти до утра. Тварь таскала их с берега озера и кидала издали, к колодцу не приближалась – я её так ни разу и не увидел. Только слышал. Иногда она смеялась, иногда начинала прищёлкивать, иногда что-то говорила на непонятном языке, от которого у меня бежали по спине мурашки, щерились клыки, а кожа на переносице собиралась в складку. Я не понимал смысла слов, но самих слов было достаточно, эти слова могли свести с ума, могли убить, что-то древнее и тёмное.

Она не решалась напасть. Если бы я встретил её в лесу, шансов у меня было бы мало, другое дело в колодце, в тесноте. Поэтому и не нападала. Камни иногда прилетали вполне себе изрядные, размером с грейпфрут. Я прятался в раскопе и прикидывал – если она накидает камней достаточно много, я смогу по ним выбраться. Если до этого она меня, конечно, не убьет.

Иногда она прекращала обстрел и приближалась, чтобы убедиться, прислушиваясь ко мне, к моему сердцу. Она слышала, что я ещё жив, и смеялась.

Иногда я срывался. Не от страха, от безысходности – принимался бешено лаять и кидаться на стены. Тогда она смеялась громче и с удовольствием, её забавляла моя ярость, и вместо камня она кидала в колодец шишку. Тогда я лаял, старался придать голосу побольше ярости. Чтобы не возникло искушения подойти и расстрелять меня с короткого расстояния.

Наверное, это подействовало – тварь так и не приблизилась, кидалась издали камнями, утром ушла. Перед этим приблизилась к краю колодца и заглянула. Я увидел тёмный силуэт на фоне звёзд. Я думал, она что-нибудь скажет. Но она промолчала. Она вытянула руку и разжала ладонь. Я шарахнулся в сторону, почему-то подумал, что она мне подкинула гранату, но это оказалась не граната.

Просто мёртвая птица.

5. …И заглянут в окна

Теперь они не оставят меня в покое. Тварь ушла, но я был уверен, что она вернётся вечером, едва только начнёт темнеть, и скорее всего, вернётся не одна. Они соберутся вместе, спустятся к озеру и наберут булыжников. А потом просто похоронят меня заживо, это в их обычаях, они ведь любят, когда смерть медленна и мучительна. После меня они займутся лагерем. Вообще, вряд ли им нужен я, нет, у них совсем другие интересы, но и меня они тоже не отпустят.

Ведь я их чую.

Я долго пытался понять – с чего это началось. Раньше ведь их не было, я точно помню. А потом…

Сначала одна. Одна, и я думал, что единственная. Что жара разбудила тварь, проникшую в мою семью, дремучее зло, зверя, охотившегося на людей тысячи лет назад. Оказалось, что я был не прав.

Их было много.

Я замечал их присутствие в больших городах, и в скромных поселках, и везде, где были они, пропадали люди.

Они приходили к людям и начинали жить рядом. И никто не видел, что это не люди, глупые иволги упрямо выкармливали на свою голову кукушат. Иногда, пробираясь сквозь лес, я обнаруживал ямы, похожие на могилы, точно кто-то выбирался из-под земли. Иногда я слышал запах тварей в поездах, приходивших с юга. Иногда я их видел среди людей – с виду почти как все, почти неотличимы.

Если бы не запах.

А ещё очень часто я встречал собак, обычно мёртвых.

Возможно, пришло их время. Земля разверзлась и выпустила дремавшее зло, солнце жарило не прекращая много дней, вымерли птицы, и собаки перестали быть друзьями.

Так вот оно.

Так.

Я проснулся поздно после рассвета, с распухшими лапами, с распухшей головой, с закисшими глазами. Вчера, когда я пытался выкопаться из колодца на поверхность, я сильно засыпал глаза землёй, и теперь они воспалились, болели и ныли. Расслоившиеся когти зудели и чесались, хотелось пить, но вся влага, собравшаяся на мху, к моменту моего пробуждения уже испарилась, и мох просох, я взялся его жевать, но и здесь влаги добыть не удалось. Конечно, это не очень смертельно для человека, однако для меня уже завтра может стать серьёзной проблемой. В обезвоживании нет ничего хорошего, придётся проснуться пораньше и ждать, пока на стенках начнёт собираться влага. А сегодня придётся помучиться, в последнее время я это только и делаю, наверное, оттого, что совсем немного мучился раньше, ничего, придётся потерпеть.

И надо копать. Копать, только так можно спастись.

Я сунулся в откопанную вчера нору и попытался копать, и, конечно же, не получилось – лапы немедленно ответили горячей болью, так что пришлось вернуться в колодец. Некоторое время я лежал в земле, глядел в стену и старался не думать, что получалось не очень хорошо, думал как нарочно. Время текло медленно, как оно всегда течёт в таких ситуациях. Снаружи всё было, как всегда, тихо и мёртво и от этого становилось страшнее. Вернее, плоше, страшнее – нет, совсем недавно я понял, что у страха есть всего две степени, собственно страх и ужас. И всё. Последнее время я часто находился в состоянии ужаса, так что страшнее мне не стало. Обидно просто – не хотел я вот так глупо и бесполезно, не в схватке, не в бою, а в яме. И ладно, если просто сдохнешь, так ведь до этого можно и с ума сойти.

Я снова решил спать. Делать всё равно нечего, а выспаться никогда не помешает. Я устроился поудобнее у стены, подальше от камней, и снова уснул, закрыв больные глаза.

Собаки вообще спят при каждой возможности.

И снова мне приснился сон, только в этот раз мне явились запахи. Сначала лимон, потом мята и железо, и кактусы, а потом сразу соль и ветер, а ещё песок и янтарь, он пах просто превосходно, почти так, как корица. Через миллион лет здесь будет море и дюны, и какие-нибудь уроды с мохнатыми ушами станут добывать этот янтарь и делать из него безвкусные бусы, и среди янтаря будут лежать наши кости и черепа, мои и кошек – что может быть хуже? И кто-нибудь возьмёт мой гладкий белый череп и вставит в него янтарные глаза с дохлыми мухами.

– Бугер! Бугер!

Кто-то шёл по лесу и звал какого-то Бугера, придурок Бугер не нашёл другого места, чтобы потеряться.

– Бугер, ты где?!

Интересно, это кто?

Знакомый голос.

– Бугер!

– Да нет его тут. Давай спорить, а?

Второй голос мне тоже был знаком.

– Да ещё немного поищем – и всё, десять минут…

Они, Циркач и Пугливый. А Бугер это, кажется, я, ну в принципе на ту же букву.

– А почему Бугер? – спросил Пугливый.

– У соседей пса так звали, хороший был… Слышал – вчера Власов домой звонил. Просил родителей забрать его, говорил, что тут его убить хотят.

– Убить?

– Ага. Всё про вампира твердит. Вампир его типа как выбрал, вампир его наметил, вампир за ним придёт, вампир каждую ночь за ним наблюдает…

– А я ведь тоже видел, – перебил Пугливый.

– Что ты видел?

– Вампира. Ну, может, это не вампир был, а… Не знаю кто. Я вчера в бане полотенце оставил, сегодня с утра пошёл забрать, а в кустах вроде как человек.

– Днём вампиры не ходят, – возразил Циркач.

– Это не совсем настоящий вампир, наверное. На бродягу похож, вся одежда лохматая и грязная. Я как его заметил, у меня сразу голова заболела сильно-сильно.

– Да… – протянул Циркач. – Странно всё это. И вампир этот… И собака пропала.

– И лисы, – напомнил Пугливый. – Я про такое и не слышал. А в соседнем лагере зайцы. У нас лисы, а тут зайцы. Не то что-то происходит, животные с ума посходили. Сестра двоюродная мне звонила, у них в городе вообще бабочки.

– Бабочки?

– Ага, – подтвердил Пугливый. – Просто нашествие бабочек, говорит. Но не простых, а чёрных, и они стаями летают и на людей набрасываются.

– Зачем?

– Глаза стараются выпить.

Мальчишки замолчали, видимо, обдумывая про бабочек, раздирающих глаза, я тоже прикидывал – стоит ли мне погавкать, чтобы они услышали.

– Враньё, – сказал Циркач. – Враньё, наверное – ну, про бабочек… А может, и не враньё, с чего эти лисы побежали?

– А ты хвосты видел?

– Ага. Лисы хвост отбрасывают – вообще интересно, да? Как лоси рога. Ладно, пойдём, ещё там поищем, у озера.

– А может, не стоит? – Пугливый вздохнул. – Он, наверное, убежал, когда лисы пришли, он не дурак ведь. И вообще, ты чего так к этим собакам привязан, а?

– Да так… – Циркач щёлкнул зубом. – Просто такая собака мне жизнь спасла.

– Как это?

– Да тонул когда-то.

– В проруби?! – с непонятным восхищением спросил Пугливый.

– Почему в проруби? Нет. В пруду. Я с мостика свалился, на лягушек засмотрелся – и тонуть стал сразу. А тут как раз мимо собака пробегала, увидела, что я тону, и сразу в воду прыгнула.

– И она тебя вытащила? – удивился Пугливый.

– Ну да. Она стала рядом плавать, а я за её ошейник держался, пока взрослые не прибежали. С тех пор я таких собак уважаю, хотел даже завести, только у нас у матери кошки всё время живут, мне не разрешают… Знаешь, я когда эту собаку увидел, я подумал, что это не случайно.

– Как это? – не понял Пугливый.

– Ну, так. Я думал, что таких собак уже не осталось, и вдруг тут… А теперь она потерялась.

Я гавкнул.

– Ты слышал? – спросил Пугливый.

– Вроде да… Лает вроде…

Они замолчали, прислушиваясь, а я стал лаять громче. В этом было что-то унизительное, совсем немного, но всё-таки. Ладно, хочешь жить, забудь про гордость.

Захрустел сухой мох, над краем колодца показались две головы.

– Он здесь, – прошептал Пугливый. – Вот это да… Как он сюда попал?

– Провалился, – ответил Циркач. – Я же тебе говорил, тут полным-полно подземных ходов, тут подземелья всякие, могилы.

– А что теперь делать?

Циркач не ответил. Он думал. А я ждал. Я знал, что делать – надо незаметненько сбегать в лагерь и взять лестницу, лестницу спустить ко мне, а я как-нибудь вылезу. Конечно, я не дрессированная овчарка, но тут уж как-нибудь напрягусь и вскарабкаюсь, к тому же если поставить лестницу правильно, наклон будет не такой уж и крутой.

Главное, чтобы они не позвали физрука, завхоза или ещё какого взрослого, если у них хватит ума… Надеюсь, что хватит. Хотя они ещё совсем мелкие, что с них взять.

– Надо верёвку достать, – неуверенно предложил Циркач. – Можно от бани, там бельё сушится…

– И что с верёвкой делать? – спросил Пугливый.

– Бросить ему…

– Ага, а он сам этой верёвкой обвяжется.

Можно завязать в узел, чуть не выкрикнул я. Навязать большой такой узел, я за него ухвачусь зубами, а вы потянете, и в общем-то можно вылезти даже отсюда. А может, и нет – вряд ли им получится меня вытащить вдвоём, я здоровый, для меня таких трое надо.

– Да, – вздохнул Циркач. – А что тогда делать?

– Надо подумать. – Пугливый почесался.

Головы исчезли. Лестницу тащите, хотел крикнуть я, но вовремя решил помолчать, лучше их не пугать пока. Если честно, я совсем не мог придумать, как ещё меня можно вытащить.

И вдруг я услышал, как они уходят. Оба, и Циркач и Пугливый. Если честно, я едва не завыл, с трудом удержался, кинулся на стенку, скрипнул зубами. Сел. Смотрел на небо, там летел самолёт, кажется, бомбардировщик, моторов слишком много.

Я стал ждать. Они вернулись через час. Шагали тяжело, что-то тащили, я очень надеялся, что это лестница. Но оказалось нет, во всяком случае, они не стали её ко мне спускать, что-то такое сбросили на землю и задышали тяжело, отдыхая.

– Надо кому-то слезть, – сказал затем Пугливый. – То есть в яму спуститься.

– Зачем?

– Установить, что непонятного-то. А он по ним и выскочит.

– А если не выскочит?

– Он же не дурак, усмехнулся Пугливый. – Знаешь, я читал, что такие собаки сообразительные, мне кажется, что он поймёт. А сверху не установить, надо слезать. А ты с собаками лучше меня знаком.

Оба помолчали, покряхтели, что-то подвигали. Я их вполне понимал – кому хочется лезть в яму к такому, как я? Я бы сам не полез, и никому не советовал бы.

– Ладно, – сказал Циркач.

Он заглянул в колодец.

– Ты как? – спросил он. – Безобразничать не станешь?

Пришлось сыграть собачку. Это довольно унизительно, но иногда приходится, в самых безвыходных ситуациях, конечно. Я уселся на землю, свернул умильную просительную морду, повилял хвостом и даже поскулил, что было уж совсем позорно.

– Да ничего он вроде, – сказал Циркач. – Жрать, кажется, хочет. Такие собаки всегда жрать хотят, они могут слона слопать.

– Смотри, чтобы он тебя не слопал, – усмехнулся Пугливый. – А то потом…

Циркач не ответил, полез в колодец. Достаточно ловко он это делал, видимо, гимнастикой занимался. На всякий случай, я сместился поближе к норе, а вдруг Циркач свалится мне на голову? Но он не свалился. Он спрыгнул на камни и повернулся ко мне.

– Привет, – сказал он и стал отряхивать колени, долго и тщательно отряхивал, со старанием.

Всё-таки он немного боялся. И руки дрожали, и в глаза старался мне не смотреть. Чтобы его хоть как-то подбодрить, я улыбнулся и протянул ему лапу.

Это тоже производит впечатление, мальчишка не удержался и пожал. Это как условный рефлекс – если собака протягивает лапу – её надо пожать – и наоборот, если просят, ты протягиваешь лапу.

– Ты как? – спросил Пугливый сверху. – Всё в порядке? Спокойно?

– Угу. Давай ящики.

Пугливый начал опускать в колодец ящики из-под яблок, лёгкие деревянные ящики, которые Циркач устанавливал друг на друга. Через пару минут в колодце выстроилась пирамида, всё понятно, умненькие детки.

– Надо лезть, – сказал мне Циркач. – Вот так примерно…

– Кто здесь?! – нервно спросил Пугливый. – Кто?!

Мы поглядели вверх, Пугливого не было видно, зато он нервно хлюпнул носом.

– Что такое? – спросил Циркач.

– Мне кажется, тут кто-то есть… – прошептал Пугливый. – Там шевельнулось…

– Да это ветер, – сквозь зубы сказал Циркач.

– Никакой это не ветер! – нервно прошептал Пугливый. – Не ветер! Там чёрное что-то было! Чёрное!

– Спокойно! – Циркач принялся устраивать ящик на ящик. – Спокойно, я уже лезу…

Он вскочил на ящик и ловко вылез из колодца и тут же позвал меня сверху:

– Бугер! Давай! Давай, лезь!

Я поставил лапы на ящик, собрался, оттолкнулся, перескочил на второй ящик, оттолкнулся ещё и вылетел на поверхность. Свобода. Воздух. Свет. Запахи, много и со всех сторон, за время сидения в колодце я привык к вязкому запаху земли, мха и корней, я зажмурился от ароматов, обрушившихся на меня, потерял дыхание, несколько секунд ушло на то, чтобы проморгаться и продышаться, и запустить голову.

А мальчишки стояли и смотрели в лес, не на меня. Обычный сосновый лес, деревья, смола, лето, с одной стороны лето, и кажется, что всё хорошо, что ничего не происходит…

– Я видел! – кивнул Пугливый. – Там же что-то… Пошевелилось!

Я попробовал воздух. Странно. Лес, обычный сосновый лес, деревья, мох, а между ними воздух, бездвижимое пространство, заполненное дыханием деревьев. Но почему-то неприятно. Мир продолжал меняться, в нём что-то рушилось, рассыпалось и оседало, ткань мироздания растягивалась и дрожала, как воздух над перегретым асфальтом, наверное, от этого и возникали видения. Мне тоже казалось, что за нами наблюдают.

Или не казалось. Ведь твари добрались досюда.

– Это от жары, – объяснил Циркач. – Воздух разогревается, начинает подниматься – от этого и представляется… Рефракция называется. Или резонанс. Или…

Циркач замолчал.

Все подростки отпетые реалисты, они верят во что угодно – в рефракцию, в дифракцию, в резонанс, во всё, но только не в чёрта. А иногда стоит поверить и в черта.

– Что «или»? – насторожился Пугливый.

– Или наводнение. По телику показывали, что перед стихийными бедствиями люди видят призраков. Это от звука происходит.

В звук, в цвет, не в чёрта только.

– От какого ещё звука? – не понял Пугливый.

– От инфракрасного, – ответил Циркач. – Этот звук люди не слышат, а вот животные слышат. И они от этого звука с ума сходят, на берег выбрасываются…

– Кто на берег выбрасывается?

– Киты, кто ещё? Дельфины всякие, осьминоги. А лисы убегают.

Я зевнул, как мяукнул, челюсть при этом хрустнула, Циркач и Пугливый отвлеклись от леса и своих дум и уставились на меня.

– Смотри! – прошептал Циркач. – Смотри, у него лапы все обгрызены!

– Зачем он их обгрыз? – спросил другой, как всегда испуганный.

– Не знаю… Может, он сдвинулся? С ума сошёл, пока в яме сидел. Я слышал, собаки отгрызают себе лапы, если сильно психуют.

Надо их шугануть. Рявкнуть, пусть бегут. Они все должны бежать, как можно быстрее, как можно дальше отсюда, теперь здесь небезопасно. Наоборот, лагерь «Лисий Лог» – чрезвычайно скверное место, чрезвычайно, потому что тварь совсем не зря здесь появилась, у неё планы. У них всегда планы.

– Он как-то нехорошо смотрит… Собака то есть..

– А ты как бы смотрел, если в колодце бы просидел?

– Ну да, наверное… Слушай, Власов говорит, он опять вампира видел.

Циркач хихикнул, но неуверенно, оглянулся при этом.

– Ну, хватит, – попросил Пугливый. – Вампира видел… А Бэтмена он не видел? Человек-паук ещё, знаешь ли, он не заглядывал…

– Точно тебе говорю, – прошептал Циркач. – Он ведь даже обделался от страха и из палаты не выходит.

Теперь хихикнули оба. Но тоже не очень весело, неприятно им.

– Власов черешней отравился, – возразил Циркач. – Вот его и пропоносило, всю бумагу извёл…

– А испуган он по-настоящему, и это не от поноса, – хихикнул Пугливый. – Он говорит, что вчера вампир снова в окно палаты заглядывал, долго стоял, смотрел и вроде как когтем по стеклу скрёб.

– Я же говорю – черешней отравился, – Циркач снова оглянулся. – Вот его и заглючило.

– Власов говорит, что он на него смотрел, вроде как гипнотизировал. Он вроде как и голос у себя в голове слышал, этот голос его на улицу просил выйти. А наутро Власов у себя под кроватью нашёл пучок веток, связанных красной ниткой!

Холод. Он пробежал по животу декабрьским сквозняком, я заворчал, мальчишки посмотрели на меня.

– Странно, – сказал Циркач. – Он как будто понимает. Ему не нравится, когда ты рассказываешь про вампира.

Я зарычал ещё.

– Пойдём отсюда. – Пугливый взял Циркача за руку. – Тут что-то происходит. Эта собака, она тоже… Я слышал про таких…

– Может быть…

Циркач смотрел на меня. А я на него.

– Бегите, – сказал я.

– Рычит… – выдохнул Пугливый. – Пойдём, а?

– Наверное…

Они стали пятиться.

– Бегите, – сказал я.

Они не удержались и кинулись прочь. Циркач и Пугливый. Глупые мальчишки, они спасли мне жизнь, вытащили меня из смерти, я их запомню. Спасибо, Циркач и Пугливый. Циркач, он никогда не ел суп, потому что терпеть не мог жареный лук. Пугливый, он всегда носил в кармане маленького резинового дракончика и любил жевать под одеялом хлеб. Они бежали в лагерь, и им было страшно – потому что вчера ночью к ним приходил вампир.

И мне было тоже страшно, потому что я знал – это правда.

Хотелось пить – я вдруг почувствовал жажду, роса росой, но воды мне сильно не хватало, и я побрёл к ручью. Я долго искал ручей. Старался его учуять, услышать по увеличивающейся влажности, но ни яичного запаха, ни влажности не слышал, я начал уже подозревать, что дело во мне. Что я утратил нюх и чутьё, такие вещи случались, но никогда я не мог подумать, что это случится со мной.

Потом я его всё-таки услышал. Пробрался через поникшие заросли непонятной травы красноватого цвета и спустился к ручью. Ручей пересох. Это было странно – ещё недавно он был холодный и отчасти полноводный, теперь ужался почти в два раза, словно ночью заявился огромный безмозглый великан и выдул всё, чтобы остудить своё разгневанное нутро.

Я осторожно попробовал воду. Тёплая. Не то чтобы совсем, но совсем не такая, как раньше, хотя пить и можно. И лапы надо лечить, вытягивать лапы.

Лакал, стараясь не спешить, чтобы не повредить желудок и не отравиться, пил медленно, вода словно выцвела и не отличалась прежним вкусом, точно трёхдневный забытый на подоконнике чай…

Я рыкнул и отступил – по воде медленно плыла кровавая клякса. Вообще-то кровь растворяется в воде, легко растворяется, но сейчас мимо меня проплыл кровавый сгусток размером с кулак, он походил на красного дохлого осьминога. Я шарахнулся в сторону. Откуда тут…

Ещё. По воде плыл ещё один сгусток, не сгусток даже, приглядевшись, я обнаружил, что это вообще не сгусток, а кусок мяса, из которого торчала длинная, чуть желтоватая жила. Я стоял в воде у берега и смотрел на это. И очень хотел отсюда бежать, вот прямо сейчас.

Конечно, я знал, что я не побегу. Потому что если я убегу, то между Циркачом, Пугливым и тварями не останется никого. А кроме этих двух ещё пятьдесят с лишним голов, вполне себе нормальных людей, которых я не люблю, но и бросить не могу.

Вурдалаки придут – и заглянут в окна, и никто их не встретит, потому что в них никто не верит, верят в резонанс. Вурдалаки придут, окружат здание и дождутся полночного часа, и никто не сможет уйти.

Конечно, я не боец. Какой я боец – я старый, со сломанными когтями, с истёртыми лапами, со сбитым дыханием, со сломанными зубами. Я слаб, я слишком много видел, я знаю, как будет. Они заглянут в окна.

Этому не будет конца.


Я двинулся вверх по течению. Брёл по воде, стараясь не ступать на песок, перешагивая коряги и камни. Ручей был пуст, стало меньше воды и исчезла рыба, и жемчужницы вылезли на берег, сдохли и протухли, птицы не сожрали их, и над ручьём в некоторых местах воняло, но я брёл и брёл. Там, впереди, меня ждало страшное, но я знал, что не могу это обойти, судьба. Наверное, судьба, точно, судьба, за поворотом, в глубине.

За поворотом овраг был шире, а берега более отлогие, ручей разливался и достигал метров трёх, песок жёлтого цвета, и ещё больше коряг, чёрных, неопрятных, похожих на ведьмины руки, с длинными лохмами водорослей. Среди этих коряг лежало чёрное и большое, сначала я испугался, что это человек – по размером походило. И запах примерно такой же – тяжёлая вонь протухшего мяса. Я долго не решался подойти. Во-первых, я не хотел видеть мертвеца, ничего хорошего в том, что ты увидел мертвеца, нет. Во-вторых, я опасался ловушки. После колодца мне совсем не хотелось угодить в западню, поэтому я и не торопился, нет, не торопился. В-третьих…

Я решил посмотреть всё-таки. Приблизился.

Кабан. Довольно крупный и взрослый, судя по клыкам, как он там называется, секач? Никаких кабанов тут вроде не водилось, во всяком случае, я не замечал. Кабана я бы заметил, то есть следы точно, кабаны, кажется, землю роют, корни жрут, жёлуди всякие. Тут определённо их не водилось, тут лисы, да и то когда-то. Откуда тогда кабан?

Лежит недавно, но в такую жару всё разлагается быстро, ладно, если черви не завелись. А может, и не завелись – мух почему-то нет. В боку, кажется, дыра, из неё кровавые сгустки, а ещё из-под загривка торчит сук, причём прошёл насквозь – воткнулся в бок, а выскочил из спины, похоже было, что кабан прыгнул сверху и напоролся на эту корягу. Сам, что ли?

Кабан-самоубийца, вот новость. Хотя по нынешним временам всё может приключиться. Впрочем, вряд ли это осознанно получилось – скорее всего, кабан попросту убегал да на корягу и напоролся. И сдох в ручье, бывает, целая куча мяса, неплохо бы поесть.

Затошнило. Почему-то мне стало этого кабана сильно жаль. Глупое животное, жило себе в лесу, жевало жёлуди, коренья выкапывало, а потом раз – и страшно. Так страшно, что забыл он про свои коренья и кинулся бежать, бежал-бежал и на сук напоролся.

Совсем всё плохо. Птицы передохли, ручьи пересохли, жара. Я выбрался на берег и вообще выбрался из оврага. Было слышно, откуда этот кабан пришлёпал, я отправился по следу. В последнее время я совершал много разных поступков, в которых было трудно различить смысл, вот как сейчас.

Я шёл по лесу и видел кабаньи следы. Сломанные ветки, кора, сорванная с деревьев, вырванный мох, кабан, как лиса, пёр напрямую, не задерживаясь, до смерти. Так я брёл, наверное, километра два или больше, пока не остановился у камня, похожего на яйцо.

Я остановился и понял, что их четверо и они со всех сторон.

Они.

Это похоже на шахматы. Противники ещё не успели сделать ни хода, но партия была разыграна, и финал был известен. У меня оставалось ещё некоторое время, пока они не начали, и я думал. Почему они не напали сегодня на мальчишек. Это ведь так удобно – эти дурачки сами вышли в лес, подставились, лёгкая добыча. Но твари не напали, они так и остались в тени, потому что им нужен был я. Я оставался опасен, я мог поломать их план, и они решили со мной покончить.

Уже четверо, постепенно подтягиваются. Четверо. А к вечеру их тут больше десятка будет, а то и два, и голодные. Кабана загнали, а жрать не стали, видимо, просто для тренировки, а может, и этот кабан тоже им мешал чем-то. Или для удовольствия, хищники убивают для удовольствия, я же говорил. К тому же кабанятина не есть их главное блюдо.

Наверное, они всё-таки вели меня от колодца. Ждали, пока я останусь один, знали, что я захочу напиться и не пройду мимо кабана, и я не прошёл, тоже дурак. Ладно, всё равно бы добрались, с кабаном – без кабана. Что дальше делать?

Бежать. Но не сразу, если рвануть сейчас, у них сыграет инстинкт, и они кинутся за мной, не удержатся, разорвут. Поэтому не надо их провоцировать. И надо увести их подальше от лагеря.

Я потянулся, всем своим видом показывая, что ничего не понимаю, что я лопух и готов к тому, чтобы меня разодрали, после чего поковылял, прихрамывая, от лагеря прочь.

Они двигались параллельно, держали меня в плотной коробочке, но как они ни старались, перемещаться совсем беззвучно у них не получалось. Они как-то громко дышали, раньше я за ними такого не замечал, раньше они были почти совсем беззвучные. Всё меняется, всё.

Я брёл по лесу, останавливался, смотрел по сторонам, срывал едва начавшую алеть бруснику, жевал. Твари не отставали. Видимо, хотели того же, что и я. Я хотел увести их подальше от лагеря, они тоже этого хотели – чтобы разобраться со мной по-тихому, без свидетелей. Чтобы не спугнуть взрослых. Потому что лагерь они хотели оставить себе. Остальным – ведь скоро прибудут остальные.

Надо было выбрать мгновение для рывка. Я шагал, усиленно изображая лопуха, шагал и вдруг понял, что нечего тянуть – надо бежать вот прямо сейчас, в сию же секунду.

И я рванул. И охота началась.

Они сразу пустились по следу. Не спешили, растягивая удовольствие.

Почти сразу они разделились – одна вырвалась вперёд и вела меня, три чуть подотстали, контролировали фланги, грамотно, как настоящие охотники. Как волки.

Я бежал, знал, что долго не продержусь. Я и недолго не продержусь, я скверный бегун, особенно сейчас. Она догоняла, и я слышал за спиной насекомье с присвистом дыхание, всё ближе и ближе. И опять не было страшно, потому что когда бежишь, тебе уже не страшно, ужас – это чувство первых шагов, потом отпускает. Когда бежишь, не думаешь уже ни о чём.

Неожиданно лес изменился. Я почувствовал острый технический запах, природа посерела, и я заметил вдруг, что зелень покрылась пылью, только не смог понять почему. А дальше всё происходило быстро. Настолько быстро, что я не успевал думать, успевал только реагировать. Когда я почувствовал, что тварь собирается прыгнуть мне на загривок, я дёрнул из последних сил.

Я продрался через вялый ивняк и выскочил на дорогу. Это было неожиданно, не думал, что тут есть дорога, здесь ведь глушь, хотя в последнее время дороги строили почти везде, я выскочил на дорогу, и сейчас же над ухом заревел сигнал. Грузовик, американский дорожный крейсер, двадцать тонн, или больше, красная кабина и много хрома, он заревел у меня над ухом, и завизжали тормоза. Я рванул, выдирая с корнем остатки когтей, тормоза уже завыли, в сантиметре за моим хвостом прошло колесо.

Удар, и хруст, и вопль.

В канаве на другой стороне было полно чертополоха, я пролетел через него, раздирая в кровь шкуру, оставляя на иглах шерсть и мясо, и в самом низу я влип в густую грязь. На дороге грохотало, машину разворачивало поперёк дороги, а под колёсами у неё верещало и рычало.

Машина остановилась, и придорожную канаву накрыло тучей оранжевой пыли, и я почти ничего не видел, кашлял только.

Наверху гудел грузовик, я откашлялся, полез к дороге, во второй раз пробираясь через колючки, во второй раз оставляя на них части себя.

На дороге оседала пыль, в дорожной пыли валялись зелёные яблоки, вывалившиеся из разорванного борта фургона, много яблок. Колёса грузовика были перемазаны чёрной дрянью, похожей на деготь, дрянь воняла мертвечиной. На дороге за машиной валялась тварь. Она походила на чёрного паука, неосторожно свившего гнездо в недрах швейной машинки. Машинка заработала, паука сломало и выбросило вон. Попадание под двадцатитонную фуру не смогла пережить даже тварь, в конце концов, она тоже часть природы.

Повезло.

Я вообще везунчик, иногда мне кажется, что это совсем не случайно. Меня могли убить много-много раз, и до сих пор не убили. Возможно, в этом на самом деле имелся смысл. Предназначение, то-се. Вот у моего брата было предназначение, все эти мышцы-сухожилия-зубы, вся эта мощь и скорость спрессовались в тридцать последних секунд, он жил ради этих тридцати секунд. Ну, и умер тоже.

А я нет.

Машина продолжала поскрипывать и пощёлкивать, пахло давлеными яблоками и соляркой, и разлитым кофе, и химической жидкостью из разорванной тормозной системы.

Из кабины вывалился водитель. По лбу у него текла кровь, видимо, рассёк бровь. Водитель покачивался и тёр переносицу, он увидел тварь и испуганно направился к ней. Мне кажется, он решил, что сбил бомжа. Во всяком случае, фигура в чёрных лохмотьях очень его напоминала. Не знаю, что подумал водитель про меня, возможно, просто не заметил, дальнобойщики не замечают собак, даже когда те наматываются у них на колёса.

Водитель, покачиваясь, приближался к твари. Он до сих пор не понимал, он думал, что это человек, и лишь подойдя почти вплотную, увидел. И на его лице обозначилось сначала омерзение, а потом ужас. Шофёр огляделся и снова меня не заметил. Он собрался и сделал шаг, и нагнулся над тварью, и его тут же вырвало. Ноги у него заплелись, и он упал, запнувшись сам за себя. Весил шофёр вполне по-дальнобойному, килограмм за сто, отчего его отползание на заднице выглядело смешно, я бы посмеялся, если бы не то, что лежало в пыли на дороге.

Шофёр всхлипнул и понёсся к машине. Он долго пытался забраться внутрь, и у него ничего не получалось, то ли ручка была скользкая, то ли ещё чего, шофёр срывался и падал в пыль. При этом он, кажется, ещё и плакал. Наконец у него получилось, и он оказался в машине. Двигатель зафыркал и заработал, машина скрипнула, сдвинулась и, сильно заехав на обочину, покатилась по дороге. Тварь осталась лежать и вонять, тогда и я подошёл посмотреть.

Редко когда увидишь мёртвого демона.

Тварь. Теперь она была похожа на человека гораздо меньше, чем та, с которой я познакомился прежде. Не знаю из-за чего, возможно, эта была старше, возможно, она моталась по лесам, или ещё чего, но одежда на ней оказалась изодрана в лохмотья, при всём при том что тварь была обряжена в толстый джинсовый комбинезон. Колёса фуры весьма сильно её перемололи, в разные стороны торчали обломанные чёрные кости, будто бы покрытые мелкой поблёскивающей чешуёй, да и сама форма этих костей весьма и весьма отличалась – кости были точно составные, сделанные из тонких чёрных трубок. Вокруг них вились жилы, толстые и на вид весьма крепкие, и мослы весьма сильные. Шкура ещё, кожей я бы это не назвал.

Вонь. Ага, вонь сбежавшего из зоопарка ягуара, только больного, почти мёртвого, лысого, заросшего паршой. Так могли вонять только они.

Машина уехала, пыхтя пневматикой и взрыкивая двигателем, я остался один на дороге. Хотя уже не один – кусты шевельнулись и из них появились остальные, три штуки. В покое я смог их разглядеть получше. Они напоминали эту, мёртвую. Чёрные, тощие и узловатые. И не очень напоминали людей. То есть на ту, что мне не посчастливилось встретить ранее, они совсем не походили. С виду люди вроде бы. На первый взгляд. Голова, руки-ноги, одежда. Правда, драная, грязная и какая-то мешковатая, точно одежду эту сняли с более толстых и рослых людей и надели на дистрофиков. Или если бы эти рослые и крупные люди вдруг усохли почти в два раза и от этого почернели. То есть приобрели какую-то синюшную черноту, светившую из глубины кожи, они точно поднялись в мир из шахт, из подземелий, никогда не видевших света. Череп, обтянутый кожей, глаза белые и выпуклые, с маленькими, в точку, зрачками. Коричневые, будто никогда не чищенные зубы, но не расхлябанные кое-как, а острые и злые, готовые к делу. В целом твари походили на оживших мертвецов из фильмов, которые так любила Ли. Вендиго. Какие они, к чёрту, вендиго…

Да какая разница?!

Они везде. Пугала. Я вдруг понял, что они походят на пугала. Точно пугала ожили и отправились бродить по миру, заглядывать в окна.

И эти пугала стояли у дороги, в зарослях непонятной растительности, на меня они не смотрели, их интересовал друг. Товарищ, не знаю, как там у них. Они выползли из зелени и окружили своего. Я вдруг стал им не нужен.

Я отступил. Я пробирался сквозь ссохшуюся растительность, распадающуюся от моих прикосновений в коричневый прах, и слышал за своей спиной чавканье и хрюканье.

Уходить, надо уходить скорее.

Чем скорее, тем лучше, чем дальше, тем лучше, лучше бы на Северный полюс. Завербоваться ездовой собакой, хотя какая из меня ездовая собака, в лучшем случае возьмут тюрьму сторожить, а это не очень сладкое житие, почти всегда на цепи.

Надо что-то сделать. Надо что-то срочно придумать, срочно, когда они придут стаей, остановить их уже вряд ли получится. Кто их остановит? Физрук и завхоз? Так они ковёр нормально выбить не могут… Пугливый и Циркач.

Ворваться в лагерь? Может, так? Изобразить свирепую псину, с рыканьем и брызганьем слюны, испугать повариху, куснуть – чего уж там – физрука – для увеличения эффекта. Завыть, ворваться в живой уголок, задавить шиншиллу. Конечно, это может и подействовать. Сначала бешеные лисы, затем бешеный я… Слишком долго. Для того чтобы поднялся шум, потребуется как минимум два дня, если не больше. А твари будут здесь уже к вечеру, та, что кидала в меня камни, явно разведчик, осматривалась здесь, разнюхивала тропы и наткнулась на меня. Это её немного смутило. Или насторожило, во всяком случае, она поняла, что им здесь не будет легко, поперхнутся.

Ага, поперхнутся, как они поперхнутся – что я им смогу противопоставить? С одной и то не справиться, если же придёт стая, шансов не будет вовсе. Я думал и не находил вариантов. В одиночку я вообще ничего сделать не смогу, сколько ни старайся…

И тут я услышал тарахтение. Громкое чихание, поскрипывание пружин амортизаторов и алюминиевое побрякивание – по дороге с натугой катил лагерный мотоцикл. Идея вспыхнула, и через секунду я уже нёсся ему вдогонку. То, что я придумал, было опасно. Весьма и весьма, но другого выхода я не видел, быстро и действенно.

Мотоцикл тащился по лесу с трудом, прицеп был забит полными молочными бидонами, двигатель стрекотал, постукивая клапанами и погрохатывая глушителями. Скорость маленькая, километров, наверное, пятнадцать, я собрался и, забыв про ободранные лапы, рванул через лес. Хотя это опять было больно. У меня вообще-то довольно высокий болевой порог, но всё равно, для того чтобы когти подзажили, потребуется дня два. Ладно, потерплю.

Дорога виляла между деревьями, я бежал, стараясь обогнать мотоцикл, что оказалось не очень сложно – мотор чихал еле-еле.

Я обогнал его и выскочил перед мотоциклом, метров за двадцать. Наверное, я на самом деле выглядел плохо – водитель затормозил резко, со скрипом, бидоны грохнули и булькнули, водитель ругнулся. Он посмотрел через плечо, испугался, кажется. Меня часто пугаются, особенно в последнее время, после всей этой шумихи в газетах, после этих передач, молочник наверняка их видел. Он помахал мне рукой и сказал:

– Пошёл вон!

Вполне так дружелюбно сказал, кстати.

Я сделал несколько шагов в его сторону, он бибикнул.

– Не подходи!

Молочник воткнул первую передачу и покатил прямо на меня, с сильно перепуганным лицом, с дрожащими руками, я немного разбежался и прыгнул.

Килограмм шестьдесят. Плюс моя скорость, плюс скорость мотоцикла. Этого оказалось больше чем достаточно, я только выставил перед собой лапы. Я не очень хорошо разбираюсь в математике, но, думаю, на молочника пришлось килограммов двести, из седла он вылетел легко. Мотоцикл ещё некоторое время прокатился без водителя и врезался в дерево. Несильно.

Молочник тоже повредился не шибко, почти сразу поднялся и побежал, чуть приволакивая правую ногу, в сторону лагеря. Жить будет. Если вовремя уберётся отсюда, подальше от лагеря, вообще подальше.

Я рявкнул ему вслед, ещё пару раз, для придания скорости, это подействовало, молочник побежал резвее, оглядываясь и матерясь. Время терять было нельзя, я поспешил к мотоциклу.

Цилиндры потрескивали, остывая, я перехватил зубами бензошланг, сорвал его со штуцера, идущего к карбюратору. Бензин потёк на землю, зазмеился мелким ручейком в сухую придорожную траву, сухая трава – лето жаркое, хотя бы что-то в этой жаре полезное. Когда земля промокла достаточно, я перевёл шланг на выхлопную трубу. Бензин зашипел, испаряясь, но вспыхнул не сразу, трубы успели остыть, я уже испугался, что ничего не получится, но всё-таки полыхнуло. Огонь побежал по цилиндрам, лизнул бак. Я отскочил в сторону. Пламя разбегалось по сторонам, занималась трава и кусты, и рванул бак, громко и мощно, я не ожидал, что так получится.

Пламя прыгнуло на ближайшую сосну, лето жаркое, смолы много, через минуту пламя поднялось до веток, ещё через минуту дерево горело целиком, с жадным треском, плюясь смолой и разбрасывая в стороны горящую хвою. Трава тоже загорелась, и несколько деревьев вокруг, я пятился и пятился, огонь разбегался по кронам. Пожар. Самый настоящий пожар.

Лесные пожары – бич жаркого лета. Как начнутся, так и не остановишь, сначала лес, потом торфяники, потом всё сразу. Когда начинается пожар, эвакуируют всех.

А потом – они не любят огонь. Твари. Они боятся огня, любая тварь его боится, я и то боюсь. Я уходил. Смотрел в небо. Пламя разбегалось с треском, я шагал под огненным куполом, это было красиво, честное слово. От дороги огонь начал расходиться в стороны, сначала медленно, затем всё веселей и веселей. Воздух разогревался и поднимался, и на его место втягивался другой, холодный, он раздувал пламя, пожар раскручивал сам себя, лес давно ждал – или огня, или дождя, и явился огонь.

6. Встреча

Лагерь спасти не удалось. Пожар разбежался по лесу несколько быстрее, чем я рассчитывал. Огонь с нетерпением перепрыгивал с дерева на дерево, огонь хотел жрать. Через полчаса из города подкатили две пожарные машины и автобусы.

Я наблюдал издали. Выбрал безопасное место – рядом с водокачкой. Перед отъездом физрук открыл вентили, и из них до сих пор вытекала вода, она уже промочила весь холм и сбегала к лагерю ручьями, когда придёт огонь, водокачка загорится не сразу, впрочем, огонь обойдёт её по сторонам и всё равно возьмет своё.

Люди уходили. Детей торопливо загоняли в автобусы. Дети совсем не были испуганы, скорее наоборот – пожар стал для них развлечением, многие смеялись и снимали на телефоны поднимающийся над деревьями дым. Наверное, если бы им разрешили, они дождались бы и огня – чтобы получились красивые кадры.

Но пожарные знали, что надо делать, они подталкивали любителей прекрасного в спину и в течение нескольких минут затолкали их в автобусы, пересчитали по головам и отбыли. Последним отчалил физрук, он долго стоял, оглядывая лагерь, и мне казалось, что ему было грустно. Он был как капитан, прощался с тонущим кораблём, бросал последний взгляд на лагерь, обливался слезами сердца. Это было так трогательно, я сам едва не прослезился, честно.

И вдруг из автобуса выскочил Циркач с бумажным свёртком. Циркач огляделся и побежал в мою сторону.

За Циркачом выбрался и Пугливый, он что-то кричал, указывая в сторону леса, и пытался вырваться, но грузная и уже знакомая мне повариха схватила его одной рукой и прижала силой к себе, и теперь Пугливый барахтался в её корпусе и пытался выкарабкаться, но повариха была непреклонна, как Эверест. А Циркач тем временем раскладывал на скамейке котлеты. Рядом с ним стоял физрук, он орал что-то, и сжимал кулаки, и указывал в сторону, а потом ему надоело ждать, он схватил за шкирку Циркача, закинул его на плечо и потащил к автобусу.

А котлеты остались.

Они призывно лежали на скамейке, поджаристые и аппетитные, может, и не совсем свежие, но наверняка весьма вкусные, пусть и с луком.

Автобусы скрылись, я остался один в лагере, вода продолжала вытекать, она ещё долго будет вытекать, очень долго, бак большой.

Лагерь выгорал. Занялась баня. Крыша была покрыта доисторической дранкой, такую изображают на старинных картинках, это выглядит весьма и весьма мило, ну и горит тоже неплохо. Баня вспыхнула, как костёр, за ней клуб, за ним столовая, всё просто молниеносно. Жилые корпуса были построены из кирпича и горели гораздо хуже. Зато деревья между домами горели гораздо шибче, чем лесные. За огнём можно наблюдать часами, я бы наблюдал, только котлеты отвлекали.

Начал трещать шифер, как стрельба прямо, я немного вздрагивал.

Огонь приближался. Котлеты звали. Я думал, что это, наверное, последние котлеты, которые мне удастся попробовать. Может, это вообще последняя человеческая еда, я не мог их отдать огню.

Я двинулся к котлетам. Успею, чего уж, чтобы смести десяток котлет, мне понадобится пара секунд, не больше.

По мере того как я сходил с холма водокачки, становилось всё жарче, я спускался точно в вулкан. Огонь окончательно сомкнулся над лагерем, до котлетной скамейки оставалось почти совсем ничего, метров двадцать.

Жар. Он тёк навстречу, как лава, я чувствовал, как спекается шерсть у меня на загривке, но всё равно шагал вперёд, пробирался через горячий и плотный воздух. Когда до котлет оставалось метров пять, я прыгнул. Я почувствовал, что начинаю вариться живьём, и всё, что было во мне животного, потребовало отступить, но всё, что оставалось разумного, потребовало котлет, и разум победил – я подбежал к скамейке и принялся жевать. Несмотря на весьма неподходящую обстановку, я успел отметить, что котлеты вкусны, как всегда.

Кажется, я всё-таки немного задымился – послышался характерный треск и запахло палёной шерстью, я проглотил последнюю котлету и кинулся к водокачке. Вода продолжала течь, я ворвался под струю и зашипел, как раскалённая чугунная болванка. От резкого перепада температур сердце едва не взорвалось, перед глазами поплыла красноватая муть, я оглянулся и заметил, что скамейка уже горит.

И я побежал. В очередной раз.

С тех пор я старался держаться подальше от людей вообще. Обходил даже деревни.

И правильно делал. Потому что в мире продолжало происходить страшное. Чума. Или другая болезнь, не знаю, мор, пагуба, мясоеда. Возможно, её принесли твари. Возможно, она сама выползла из забытых африканских закоулков, убила птиц, свела с ума лис и кабанов, пробудила спящих чудовищ и отправила их бродить по миру и искать кровь и мясо. Какая разница? Мир разваливался, и я не мог ничего с этим сделать.

Леса были заполнены мертвечиной. Птицы, волки, кабаны, иногда и лисы, но мало, лисы успели уйти, ежи, эти дохли семьями, это было страшно. И реки. Я встретил реку, забитую гнилыми бобрами, ондатрами и выхухолями, они болтались вдоль берегов и воняли. А собак вот не было. Не знаю, чем это было вызвано, но дохлых собак почему-то я почти не встречал. То есть встречал совсем мало, и сдохших совсем не от болезни. Пристреленных, задушенных удавками, отравленных, ликвидированных в газовозках, они встречались как поодиночке, так и кучами. В канавах, во рвах, большими завалами, я обходил их подальше.

И везде я встречал их.

Я старался не приближаться, но не чуять их я не мог. Как не мог пройти мимо результатов их деятельности. Мне начинало казаться, что у них был план. Во всяком случае, многие действия выглядели продуманно и грамотно.

Они устраивали диверсии. Снимали рельсы и опрокидывали химический состав. Обычно это делалось возле небольшого городка, цистерны опрокидывались и заливали город хлором. Начиналась паника, жители спасались, бежали из своих домов, и в этой ситуации у тварей были развязаны руки. Люди исчезали, а в суматохе отступления этого никто не замечал.

Они начинали пожары – и хозяйничали в отрезанных огнём посёлках.

Что творилось в больших городах, я не знал, но вряд ли там происходило что-то хорошее, большие города гораздо уязвимее, пара пожаров, прорыв плотины, и всё, на дорогах пробки, и никто из города вырваться не может, конец.

Интересно, откуда их столько появилось?

Ведь это было как нашествие. Это и было нашествие. Вторжение. Когда-то человек вышел из пещер, приручил огонь и покорил мир, загнав тьму и её порождений в ущелья и норы, и вот случилось наоборот, маятник качнулся в другую сторону, и теперь людям придётся прятаться и быть начеку.

Всё-таки интересно, откуда? Возможно, что-то с хромосомами, взбесившиеся гены, или ещё что? Может, эти твари спали в людях и раньше. Там, в бесконечных спиралях ДНК, ожидая своего часа, дремали первобытные монстры. И вот час пробил, и человечество разделилось на волков и овец. И волков оказалось неожиданно много. Возможно.

Я уходил на север и знал, что возвращения, скорее всего, не будет.

Жара не прекращалась, мир был высушен и жёлт, лето слилось с осенью, и даже ночами было тепло и душно, точно на небе поселилось сразу два солнца. Кстати, порой мне действительно казалось, что это так – после заката совсем темно не становилось, небо продолжало светиться, причём достаточно ярко, Солнце тянуло к Земле свои горячие щупальца.

Впрочем, возможно, это просто выгорали города.

Иногда я думал. Про то, как оно будет дальше.

Иногда я вспоминал. Своих. И надеялся, что с ними всё в порядке. С ними должно быть всё хорошо. Вряд ли Па допустит…

Вряд ли. С ними ничего не случилось. Отец увёз их подальше от всего этого, совсем далеко. У него есть знакомые моряки, он договорился, и вся моя семья погрузилась на атомный ледокол. И отправилась туда, где нет жары. В Арктику или в Антарктику. На год или на два, переждать это безумие.

Иногда я встречал людей. Некоторые впали в дикость и бродили по лесам и дорогам в озверении. Другие, напротив, были деловиты и собранны, они перемещались небольшими группами, как правило, на внедорожниках, и стреляли по всему, что двигалось. Я старался держаться подальше и от одних, и от других. Я бежал от каждого постороннего звука, потому что рядом с людьми всегда обнаруживалась опасность.

Леса стояли тихие, и в полях осела тишина, даже ветер не колыхал травы, звуки умерли, как птицы, время такое, без птиц.

Лето никак не могло закончиться, я сбился со счёту дней, а потом и недель, я сбился с дороги и болтался по лесу между деревьями, я не видел людей и стал их забывать, я полюбил одиночество, в одиночестве безопасно. Сначала я видел самолёты. Раз или два в день они пролетали надо мной, некоторые высоко, в километрах от земли, другие – почти цепляя сосны. А потом самолёты исчезли, тишина доросла и до неба, и осталась там только синева, каждый день, впрочем, немного разная. Я не испытывал особых иллюзий, я знал, что рано или поздно они меня найдут. Или я на них наткнусь.

Поэтому я не очень удивился, когда возле растерзанного перевёрнутого поезда услышал знакомую вонь мертвечины.

Гораздо больше я удивился, когда услышал запах человека.

Потому что я его узнал.

Пугливый.

Мальчишка, который таскал в кармане дракончика, отлитого из дешёвой китайской резины.

Мальчишка шагал по шпалам и, кажется, тащил за собой коляску – она по шпалам и лязгала. С каждым шагом он приближался к перевёрнутым вагонам, он хотел есть, я слышал, как бурчит у него в животе, да и выглядел он не очень – тощий и обезвоженный, я успел мельком заметить… Как он досюда добрался – непонятно. Наверное, повезло. Некоторым в жизни очень и очень везёт, интересно, как там Циркач? Хорошо бы…

Пугливый остановился и стал оглядываться, тележку свою бросил.

Возможно, он что-то почуял, всё-таки у людей тоже что-то такое есть – чувство скрытой опасности и тому подобное. Чувство чужого глаза. Правильно, сейчас на него целых две пары смотрели.

Перевёрнутые вагоны, разбросанные вещи, пластиковые бутылки и прочий мусор негромко похрустывали от всползшего в зенит солнца, это тоже было мне на пользу, звуковая завеса.

Тварь ждала. Ветер вроде затих, но воздух всё равно перемещался, с закрытой тенью леса опушки он сползал к составу, нагревался на раскалённых вагонах и поднимался вверх, он напоминал мне одеяло, которое медленно, очень-очень медленно тянули над головой. В мою сторону. Поэтому я слышал тварь, она меня не слышала, она медленно кралась вдоль насыпи по той стороне, а я по этой. Между нами был мальчишка, который стоял на шпалах и думал.

Я ждал.

Другого не оставалось. Если я выскочу сейчас, уже ничего не получится. Мальчишка испугается окончательно и задаст дёру, тварь кинется вдогон, и перехватить её у меня уже не получится, не справлюсь я с ней.

Мальчишка вздохнул и снова двинулся в сторону состава, и тут случилось то, чего я не вполне ожидал. Тварь показалась из укрытия. Я предполагал, что она поступит по-другому – нет, сразу, конечно, не нападёт, будет преследовать, гнать по лесу, выглядывать из-за деревьев, рычать, запугивать до смерти. Но она показалась сразу, вышла на насыпь, стряхнула с себя мусор, налипший на одежду за дни ожидания, и сказала:

– Здравствуй.

Своим этим пустым нечеловеческим разговором.

Тут возникла опасность, что она меня увидит. Вернее, почувствует, я ведь замер совсем недалеко, придержал дыхание, и даже смотреть старался в сторону, и не думать старался – чтобы мысли в голове не искрили.

Впрочем, мальчишка смердел так сильно и остро, что вряд ли она могла меня услышать. К тому же он испугался, и запах страха повис в воздухе так остро, что заглушил всё, электричество его страха в разы перекрывало электричество моих мыслей. И тварь наслаждалась этим запахом и ничего, кроме него, не слышала, ничего.

Хорошо. В этом есть преимущество… Какое-то. Я не знал, как им воспользоваться, пока не знал, тут требуется особая тактика.

– Здравствуй, – повторила тварь.

– Здравствуйте, – ответил Пугливый умершим голосом.

Он понял. Он пугливый, а не тупой, он понял, кто стоит перед ним, и испугался ещё больше.

Тварь засмеялась. Она, видимо, пыталась сделать это приветливо и сердечно, но не получилось. Равнодушно и страшно – вот что получилось.

Ошибка.

Типичная, кстати. Животное нападает сразу, не разговаривая, а тварь так не может – она должна сначала как следует испугать. Желательно до полусмерти, чтобы человек обделался просто. И только после этого приступает к трапезе, упившись страхом досыта. Да я про это уже тысячу раз рассказывал, но всё равно вспоминаю, потому что этот обычай мне в них омерзительнее всего.

– Здравствуй, – в очередной раз повторила она.

Они все говорили с акцентом. Он не походил ни на один знакомый мне акцент, ни из одного языка, потому что с таким акцентом говорили давным-давно, сорок тысяч лет назад, когда и слов-то наших ещё не было.

А твари уже были.

Ладно, её ошибка – наше везение.

– Ты хочешь кушать? – спросила тварь.

Пугливый промолчал, он не мог ничего ответить, настолько перепугался. Сердце его колотилось с таким грохотом, что слышно было издалека. И страх, тяжёлый удушливый аромат ужаса распространился вокруг, залил обе стороны насыпи, я чуть не закашлялся.

– Ты хочешь кушать, – сказала тварь уже утвердительно.

Пугливый молчал.

Он, наверное, уже ничего не соображал, когда боишься с такой силой, уже ни о чём не думаешь.

– Пойдём со мной. Там можно много кушать.

Кажется, тварь взяла Пугливого за руку и повела вдоль линии. Пугливый запинался, у него отнялись ноги, во всяком случае, он их здорово приволакивал, ватные сделались.

Тварь была довольна, а Пугливый дрожал и почти стучал зубами.

Я крался сквозь чертополох. Медленно и осторожно, не как собака, а как какая-нибудь там пантера из семейства кошачьих, да уж, докатился.

Насыпь сделалась выше. То есть это яма под ней стала глубже, наискосок насыпи лежал опрокинутый купейный вагон, а сам склон оказался засыпан стеклом и железом.

Они остановились.

– Мне больно, – сказал Пугливый. – Отпустите руку…

– Сейчас будем кушать.

– Не надо… – попросил Пугливый.

Метра три. От края зарослей до вагона метра три, надо спрятаться там… Не успею. У твари наверняка мощное периферическое зрение, я кинусь, и она меня заметит.

Я вжался в землю. Ждать, лучше подождать.

– Так ты не хочешь кушать? – спросила тварь.

Пугливый промолчал.

– А я хочу, – сказала тварь. – Очень хочу кушать.

Пугливый шмыгнул носом. Это он зря. Ей ведь только этого и нужно. Страх для неё как кетчуп к картошке, с ним гораздо вкуснее.

Пугливый дёрнулся. Тварь рассмеялась. Она выпустила Пугливого, и он упал на рельсы. Решила поиграть. Она теперь уверена, что добыча никуда не денется, что пришло время полакомиться как следует.

Теперь всё зависит от того, куда Пугливый шарахнется. Если в мою сторону насыпи – жизнь, если в другую – смерть. Это как монету подкинуть – решка или орёл, судьба.

– Тебя как зовут? – спросил тварь.

Понятно. Это как молитва перед обедом.

– К-Костик, – ответил Пугливый, заикаясь.

Костик. Алиса, познакомься, это Пудинг, я вдруг вспомнил сказку, которую нам читала в детстве Ма. Только познакомились, а ты на него с ножом…

– Костик, – сказала тварь. – Костик, ты хочешь кушать?

Он шарахнулся в мою сторону и почти сразу запнулся и скатился по насыпи, цепляясь за стекло и за железо, а когда вскочил, от него уже сильно пахло кровью, кажется, он распорол ногу, во всяком случае, начал хромать.

– Ты куда? – усмехнулась тварь. – Ты куда? Подожди меня. Подожди меня.

Пугливый Костик прорвался сквозь чертополох и побежал в лес.

– Не спеши, – заклокала горлом тварь. – Не спеши, я сейчас уже. Иду.

Она постояла, дожидаясь, пока Костик отойдёт далеко, – чтобы наиграться вволю. Костик убегал через лес, ломился просто, я слышал каждый его шаг. Тварь тоже это слышала, когда Костик удалился на достаточное расстояние, она пустилась вдогонку.

Всё получилось примерно так, как я рассчитал. Я знал, что мне с ней не справиться, тварь и сильней, и быстрей, поэтому я рассчитывал только на неожиданность. Она спускалась, прихохатывая и сыто прищёлкивая горлом, и когда она оказалась рядом с чертополохом, я кинулся ей в ноги.

Я угодил, как и рассчитывал – в лодыжку. Ахиллесово сухожилие – оно есть у всех, кто ходит на двух ногах. Весьма уязвимая штука это ахиллесово сухожилие, я стиснул зубы, и разорвал его в секунду, и пролетел по инерции дальше.

Тварь сразу не поняла, она сделала ещё несколько шагов, потом споткнулась и повалилась в стекло, зашипела, ощерилась зубатой пастью и тут же принялась подниматься. Ступня на правой ноге свернулась набок, но она продолжала на неё опираться.

А я был уже далеко, метрах в десяти, и когда тварь попробовала кинуться на меня, отскочил ещё дальше. Тварь снова упала в стекла. Отлично – ходить не может. Во всяком случае, в ближайшее время не сможет, будет ползать.

Тварь поползла ко мне, загребая туловищем стекло и железо, шипя и щёлкая, я не стал её дожидаться и побежал вслед за Костиком.

Тварь зарычала мне вслед. А пусть рычит. Конечно, стоило её прикончить, только я не знал как, один на один мне с ней не справиться, а теперь она к себе близко не подпустит. Пусть, моё дело сейчас догнать пугливого Костика.

Он продолжал продираться сквозь лес, по воздуху тянулся отчётливый запах свежей крови, и догнать Костика оказалось легко. Я не спешил ему показываться, держался поодаль, метрах в тридцати. Он выдохся и выбился из сил через полчаса, успев со страху пройти почти пять километров, а затем просто свалился лицом в траву. Дышал, дышал, дышал.

Я немного подождал, затем показался из-за деревьев, приблизился и сел рядом. Костик уставился на меня с испугом. Я зевнул, долго и протяжно, вывалил язык и стал выглядеть мило и безопасно.

Не знаю, узнал он меня или нет. Для людей мы все на одну физиономию, разницы в нас не больше, чем в валенках одной фабрики. Но если и не узнал, то не испугался. Смотрел на меня спокойно, кажется, даже был мне рад.

Встреча, однако, не ожидал. Почему Пугливый, почему не Циркач?

А потому.

Но рассиживаться было нечего, Костик это понимал тоже, он поднялся и тут же сел снова, поморщился, задрал штанину. От колена спускался широкий разрез, стекло разрезало кожу, но прошло удачно, по кости, там, где почти нет мяса и мало сосудов, кровь текла, но не очень сильно, действительно повезло. А может, и нет, кто его знает, рана вроде чистая, но на самом деле, кто его знает… Человек существо нежное, может помереть от ржавого гвоздя, так что загадывать не стоит.

Костик всхлипнул, достал из рюкзака аптечку. Всё-таки он солидный человек оказался – прихватил всё, что надо. Сначала полил порез перекисью водорода. Рана запузырилась и зашипела, и в носу от перекиси у меня зачесалось, так что я не удержался и чихнул. Перекись – это здорово – пузырение грязь из раны вымоет, а водород, кажется, обеззараживает. Когда пузыриться перестало, Костик протёр рану салфеткой, после чего водородную процедуру повторил, во второй раз шипело меньше. Костик вздохнул и достал пузырёк с йодом. Долго отвинчивал крышку, потом плюнул и открутил зубами. Йод не зашипел. Зато зашипел Костик, скривился и принялся дуть на рану и скрипеть челюстями. Костик вздохнул и стал обматывать ногу бинтом.

Тут у Костика возникли проблемы, для заматывания нужен опыт, а его у Костика не имелось. Он обматывал ногу вкривь и вкось, получился кокон, на который с трудом налезла штанина. Сделал шаг и тут же сморщился от боли и плюхнулся обратно на кочку.

А я смотрел и ничего не мог сделать. Ни помочь, ни подсказать. И морда моя могла выражать лишь два чувства – подобострастие и равнодушие. Изображать подобострастие в данной ситуации было глупо.

Костик попробовал подняться снова, и снова свалился, и почти сразу заплакал, громко, навзрыд, почти захлёбываясь. И плакал долго, не мог никак остановиться, наверное, вспоминал, а когда остановился, то сказал:

– Надо на север уходить. Папа говорил… На север.

Он снова заплакал. На север. Это правильно.

Я терпеливо ждал. Ничего, проплачется, успокоится, люди не могут плакать бесконечно, у них просто физически не хватает слёз, они заканчиваются гораздо раньше, чем плакательное настроение. Мальчишка на самом деле скоро успокоился, но это тоже выглядело невесело – он сидел и смотрел в одну точку, только тёр красные щёки. А потом стал рассказывать.

Про то, что сначала всё шло по-старому. Он вернулся из лагеря домой, и родители стали собираться в Турцию, потому что вокруг города было неспокойно, пропадали люди, и никто не мог их найти. Стали поговаривать о солнечном безумии, о том, что жара сводит людей с ума, что из-за температуры вскрылись скотомогильники, и кое-где появилась сибирская язва и вроде как чума, что в лесах объявилось бешенство и медведи-людоеды, что от рекордной жары многие люди забывают себя и уходят куда глаза глядят, а некоторые от сумасшествия кончают жизнь самоубийством. Отец заволновался и купил путёвки аж на два месяца, они собирали чемоданы и выбирали снаряжение для подводного плавания.

Но в Турцию они так и не поехали, потому что отец работал на птицефабрике, а на ней неожиданно начался мор, все курицы, утки и перепёлки вымерли буквально за одну ночь, и с этим надо было что-то делать. Отец остался решать проблему, и им пришлось остаться. Отец ночевал на работе, а они с мамой сидели дома, и однажды ночью мама исчезла. Костик просто спал, как в любой из дней, ему снились сны, и ничего необычного он не заметил, лишь проснувшись, обнаружил, что мамы нет. А входная дверь открыта.

Костик стал звонить отцу, но ничего не получилось, оказалось, что телефоны не работают, ни мобильные, ни обычные. Он остался один в доме и стал ждать, надеясь, что кто-то придёт, или мать, или отец. Но никто не приходил, хотя Костик ждал и даже спал на первом этаже, возле дверей.

Через два дня отключили электричество, и всё, что было в холодильнике, быстро испортилось из-за жары. Но дома всё равно оставалось много еды, в подвале нашлись консервы, и Костик стал питаться ими. Без электричества было страшно, особенно по ночам, приходилось зажигать свечи, которые не очень помогали – при свечах Костик чувствовал себя провалившимся в прошлое. Зато на свечах можно было кипятить чай.

Время шло, Костик продолжал сидеть дома, опасаясь выйти наружу. Потому что снаружи происходило что-то нехорошее. Днём со стороны города слышались выстрелы и крики, а иногда земля вздрагивала, и под потолком начинали звенеть висюльки на люстре. А ещё что-то горело – Костик брал бинокль, забирался на второй этаж и наблюдал, как над высотными кварталами поднимаются огненные столбы и чёрный резиновый дым, получающийся от сгорания покрышек. Но пугал Костика не огонь, а то, что пожарные не спешили этот огонь тушить. Ветра не было, и огонь распространялся, медленно переползая по улицам и лениво карабкаясь на многоэтажки, которые становились похожи на факелы. Костик почти не видел людей, и это тоже было странно. Совсем редко на улице появлялись потерянные фигуры или на большой скорости проезжали машины. И всё.

Ночью пожар прижимался к земле. Небо над городом продолжало светиться так ярко, что сквозь зарево не просвечивались звёзды.

Люди из соседних домов исчезли. На всей улице не осталось никого.

На пятый день Костик услышал писк. Что-то стрекотало в отцовском кабинете. Костик отправился посмотреть и обнаружил рацию. Это была старая рация, которую отец брал с собой на рыбалку. Мощный тяжёлый аппарат, способный пробивать чуть ли не сорок километров. Рация лежала на подоконнике, издавала неприятное стрекотание и моргала жёлтой лампочкой.

Костик ответил.

Вызывал отец. Голос у него был больной и тихий, Костик поначалу и не узнал. Отец не стал спрашивать, как дела, не стал спрашивать, где мама и что с ней случилось, отец сразу велел уходить. Собирать еду, питьё и одежду. И компас обязательно – это самое главное. Потому что идти надо на север, только на север, нигде подолгу не останавливаясь, не подходя к людям, только через лес. В лесу безопасно, гораздо безопаснее, чем вокруг городов или вдоль дорог. Костик хотел сказать отцу, что собирается дождаться его, но отец приказал не дожидаться. Уходить, и всё. На север, каждый день на север…

На другом конце связи замолчали. А потом отец закричал. Он кричал: «Беги!!!»

Костик был послушный мальчик.

7. Подвал

Через два дня нога у Костика всё-таки воспалилась. Он захромал и стал шагать медленно, запинаясь с каждым шагом и делая частые перерывы. Перерывы мне не нравились, они становились всё дольше и дольше, я чувствовал, как нога набирает жар. Ну, хоть пахла не сильно, а если загниёт, то её слышно будет издали, гниль ещё заметнее крови.

К полудню Костик стал ногу ещё и подворачивать – чтобы не ставить на полную ступню. Это уже совсем плохо – сухожилия растянутся быстро, воспаление перекинется на них, а затем может добраться и до колена, и тогда нам придётся туго, в лучшем случае Костик сможет передвигаться только с костылём. В худшем – ходить он вообще не сможет.

Впрочем, до худшего доводить не стоит, поэтому нам нужна лёжка. Костик достал карту и принялся в неё смотреть. Он неплохо разбирался в картах, но в этот раз он смотрел в бумагу долго. Нужно искать, где остановиться.

– Тут рядом деревня, кажется, – пробормотал Костик минут через пять. – Наверное, нам надо туда. Поискать… Поспать. Километров семь…

Семь километров растянулись почти на восемь часов, продвигались медленно, Костик то и дело валился и грыз губы от боли и плакал. Потом брели по ручью, стараясь сбить запах. Потом петляли. Не из-за запаха, заблудились просто. Компас у Костика был не очень точный, а может, сам Костик уже начал путаться, одним словом, в поселок мы вошли уже почти в сумерках. Так что выбирать особо не приходилось, я немного понюхал воздух и направился к тому дому, где пахло старушками. Костик спорить не стал, выглядел он плохо, с ног почти валился.

Дверь была закрыта, Костик достал плоскогубцы, старушки привесили хороший замок, вот только сама дверь оказалась хилой. Даже я мог выгрызть из неё пару досок, Костик с плоскогубцами выдрал бы замок за минуту. Но имелся и ещё один путь, со стороны дровяного сарая, я его слышал вполне себе чётко, через него старушки и уходили, кстати. Старушки – они ведь весьма предусмотрительные особы, любят строить запасные выходы, мало ли, вдруг что приключится? Пожар, наводнение, бандитское нападение опять же. А они потихоньку да огородами…

Я оказался прав, запасной выход в дровнике наличествовал, был замаскирован старой жестяной ванной, я ткнул её носом, и открылся ход. Вошли в дом.

Старушки были сёстрами – на стене висела фотография. Жили аккуратно – даже покинутый дом выглядел опрятно, вещи лежат на своих местах, старый-престарый телевизор накрыт кружевной салфеткой. Костик направился к постели, заправленной покрывалом в цветочек, но я гавкнул и потащил его в прихожую, где имелся ход в подпол. Его отыскать было проще простого – квадратная дырка для пролаза кошки и впечатавшийся в дерево запах кошачьей шерсти.

Я гавкнул ещё раз. Костик продолжал радовать догадливостью, кивнул и откинул крышку. В подвал вела широкая – под старушечью ногу – лестница с поручнями. Пахло землёй, картошкой и луком.

– Ты думаешь, лучше туда спуститься? – спросил Костик.

Кивать я не стал, просто ступил на лестницу.

В подполе было светло – два маленьких вентиляционных окошечка пропускали свет и воздух в достаточном количестве. Да и сам подвал оказался неожиданно просторным и подготовленным к жизни. Вдоль стен тянулись дощатые полки с припасами. В основном стеклянные банки с самодельными консервами. Помидоры, огурцы, салаты какие-то, рубленные толстыми кусками кабачки. Причём банки явно разных урожаев, некоторые совсем запылившиеся, а другие свеженькие более-менее, прошлого лета. Мясные консервы, говядина, свинина, каши какие-то. Тоже много, всяких лет и разновидностей, много, можно долго продержаться, при виде этого изобилия у меня забурчало в животе, я бы умял пару банок прямо сейчас, но, пожалуй, этого делать не стоило – снаружи темнело, а в темноте не стоит рисковать и распространять мясной запах.

Кроме консервов имелась крупа, заботливо ссыпанная в двадцатилитровые стеклянные бутылки, в основном рис и пшено. Макароны в таких же бутылках. Сухари в бутылках. Запасы серьёзные, хватит надолго.

С водой дело обстояло хуже, всего несколько пластиковых бутылок. Впрочем, воду заменял компот. Его тоже оказалось много, десятки трёхлитровых банок, я и считать не стал, яблочный, вишневый и ещё из ягод, напоминавших сливы, только мелкие.

Кроме того, в подвале имелись две раскладушки, застеленные ватниками. Старинный приёмник с выдвижной антенной, фонарик, дрова, печка и огромные залежи журнала «Здоровье».

А в самом дальнем углу, за старинной ширмой с глазастыми и языкастыми драконами, обнаружился даже туалет. Бабушки были на самом деле запасливые. Неясно, чего они опасались, по мне так ядерной войны. А может, обычной войны, трудно сказать. Или к концу света готовились, думали, наступит, а они тут отсидятся до лучших времён.

Одним словом, нам с этими бабушками очень повезло, и, надо признать, с концом света они не сильно ошиблись, а то и совсем не ошиблись, угадали. Только вот куда сами делись?

Я решил не задаваться пустыми вопросами, нам очень сильно повезло – есть где отлежаться. Значит, надо отлёживаться.

– Да… – протянул Костик и закрыл за собой лаз.

Он расправил раскладушки, одну для себя, другую мне.

– Посидим тут пару дней, – сказал Костик и почти сразу заснул.

Я уснул далеко не так быстро, прислушивался. Ни мышей, ни сверчков, ни какого-либо движения. И снаружи тоже. Тишина почти полная – на окраине посёлка скрипело что-то деревянное – и всё. Не люблю замкнутых пространств, но пару дней продержаться можно.

Но в подвале мы просидели гораздо дольше. Нога у Костика воспалилась изрядно, краснота поползла по сторонам от раны, распухла и ступня, и колено, и ходить он никак не мог. Я опасался, что с ним приключится заражение крови, но с заражением, похоже, пронесло, просто воспаление.

На третий день воспаление достигло пика, колено стало похоже на мячик, Костик скрипел зубами и терпел. Аспирин не помогал, других лекарств не было, Костик лежал, стараясь не шевелить ногой, потому что каждое движение сопровождалось болью. Иногда он впадал в сон, похожий на бред, и снова начинал рассказывать то, что я уже слышал – про отца, про его рацию и про то, что надо уходить на север, только на север.

Ночь прошла неспокойно, я опасался, что Костик начнёт кричать и привлечёт внимание, однако он не кричал, а только всё шептал и шептал, иногда совсем неразборчиво, понятно было лишь слово «север», а под утро он и вообще замолчал, а лишь только скрежетал зубами.

А дальше всё наладилось. Следующим днём жар почти спал, да и рана начала заживать, не очень быстро, но всё-таки, она затянулась гладкой прозрачной кожей, и Костик стал выздоравливать, спал и ел, питался консервами.

Ну и я.

Питались мы, кстати, неплохо.

Огня Костик благоразумно не разводил, еду готовил следующим образом – с вечера наливал в термос кружку воды, всыпал кружку крупы и хорошенько взбалтывал. К утру крупа разбухала, и Костик вываливал её в котелок, после чего смешивал с тушёнкой. Получалось много, как раз на двоих, мы делили получившуюся бурду пополам и обедали. Плотно ели один раз в день, потом пили компот.

Компоты были кисло-сладкие и не очень насыщенные, вкусные, в компотах старушки явно знали толк. После каждого обеда я вскрывал банку, бережно, чтобы не раздавить стеклянное горлышко, после чего Костик разливал компот по кружкам.

А вечером грызли сухари, оказавшиеся неожиданно вкусными.

Остальное время Костик лежал на раскладушке, повернувшись к пробивающемуся из окна свету. Он пил аспирин и читал журнал «Здоровье». А мне было скучно. Читать я не мог, к тому же журнал «Здоровье» мне никогда не нравился, а потом, я не хотел смущать Костика – думаю, картина читающей собаки ему не очень понравилась бы. Поэтому в основном я дремал. Я устроил лёжку на кирпичном фундаменте, возле основания деревянной стены. Здесь иногда двигался воздух – как-никак сквозняк, и я мог улавливать внешние запахи. Снаружи не приносило ничего опасного – горечь далёких лесных пожаров, аромат зацветшего по второму разу шиповника, пыль, ничего живого. Мир остановился. Кроме нас с Костиком в этом мире был лишь паук, свивший паутину в углу, между банками с вареньем.

Ближе к вечеру Костик включал приёмник и бродил по волнам. В эфире стоял треск, и лишь на длинных концах всплывали китайские переговоры, Китай продолжал существовать. Впрочем, это могло быть и записью.

Перед сном Костик разматывал бинт и протирал ногу водкой. Опухоль рассасывалась медленно, и температура держалась, пусть хоть и небольшая, я чувствовал это даже издали. Сделать ничего было нельзя, только ждать.

Мы и ждали.

Через неделю я начал ощущать некоторое психическое угнетение. От потолка, от полумрака, от всего, что случилось раньше. Возможно, клаустрофобия. Всё-таки последние месяцы своей жизни я жил на просторе, дышал воздухом, и такой резкий переход в подвал пользой не обернулся.

Можно было попробовать выйти на воздух и осмотреть окрестности, но я не спешил – не хотелось оставлять следы, зачем лишний риск? Поэтому я по большей части лежал. Развлекался тем, что наблюдал за пауком, который наблюдал за мной. Разговаривал с Костиком. То есть это он со мной разговаривал, а я ему поддакивал – сопел или урчал. Так и беседовали.

Ещё через неделю нога почти зажила. Костик, впрочем, ходил плохо, прихрамывал и не наступал на пятку, в таком состоянии соваться наружу не следовало определённо. Стоило посидеть в подвале ещё недельку, лучше посидеть сейчас, чем остановиться потом, Костик тоже это понимал и стал лечить свою ногу сильнее. Обнаружил в запасах бутылку с какими-то настойками и стал три раза в день прикладывать из этих настоек компресс. Кроме того, он жевал сырую свёклу и на ночь обкладывал этой жвачкой.

Дни тянулись медленно, сквозь полумрак и сквозь сон, одинаково и спокойно, и вот в один из дней я проснулся от странного ощущения. Что-то в мире было не то, только я долго не мог понять, что именно.

Голова вот болела. Начала ещё вчера, а сегодня продолжила, прямо с утра. Что-то саднило в центре лба, точно кто-то очень и очень упорный собирался просверлить мне переносицу. Я вспомнил, что ночью меня беспокоили странные звуки в доме. Он точно ожил, скрипел половицами, потрескивал стёклами, вздыхал печкой, уснуть под такую музыку удалось далеко не сразу. Но постепенно привык, а когда открыл глаза, то увидел, что свет, пробивающийся из окошка, поменялся. Обычно жёлтый и насыщенный, он сделался серым и равномерным, я поднялся из ватника и выглянул.

В непривычном освещении мир казался чужим и посторонним, глаза, привыкшие к яркому и слепящему, не узнавали двор в мягком и блёклом. Сначала я вообще почти ничего не разглядел, только муть, точно всё окружающее пространство залили молоком, красиво и спокойно, светло, и все предметы стали округлыми и потусторонними.

И вдруг я увидел тварь.

Она стояла у высохшей яблони и смотрела прямо на меня. Это было так неожиданно, что я чуть не сорвался с фундамента. Во всяком случае, едва удержался, чтобы не затявкать. Я сомневался, что она меня видела, просто чутьё убийцы заставило её остановиться возле нашего дома и проверить. Может, она стояла там уже несколько часов, сливаясь с выгоревшей чёрной корой, караулила, ждала движения или какого другого звука.

Я замер, стараясь унять дыхание и даже сердцебиение. Потому что тварь оказалась здесь явно не случайно. Она хотела есть, они ведь всегда хотят есть, они не остановятся, пока не сожрут всех, кто встретится у них на пути.

Нет, терпеливые они. Я думаю, они во многих городах сейчас сидят и караулят, ждут. Точно пауки.

Странно она стояла, необычно, я никак не мог понять, что именно меня смущало. И вдруг догадался. Как-то уж слишком расслабленно, как будто она спала стоя.

И ещё что-то…

Что-то изменилось, я никак не мог понять, что именно.

– Бугер! – позвал меня Костик. – Бугер, ты чего?!

Я едва не завыл. Едва не откусил себе язык.

Потому что тварь услышала. Она чуть наклонила голову и повернула ухо в нашу сторону, хотя уха у неё, в общем-то, уже не было, так, какие-то гнилые обрывки.

– Бугер!

Тварь ожила окончательно и направилась к нам. Всё.

Тварь шагала по траве к нашему дому, и трава ломалась с хрустальным звуком. Как будто была из стекла. Я вдруг испугался, что мир остекленел, но потом до меня вдруг дошло то, что должно было дойти сразу, едва я открыл глаза.

Трава замёрзла! Ночью прошёл заморозок! Вот почему у меня болела голова, вот почему я туго соображал. Холод. Холод! В одну короткую ночь кончилось лето, и сразу, без перехода, наступила зима, я никогда такого не видел. С другой стороны, я вообще никогда не видел того, что происходило вокруг.

Тварь засмеялась своим довольным предвкушающим смехом, она чуяла добычу.

– Кто там?! – нервно спросил Костик.

Тварь приближалась по траве, хрустела льдом, выдыхала холодный пар.

Я ждал.

Тварь остановилась возле дома и постучала в стену пальцем, звук получился звонкий, какой может быть только в морозные дни.

Костик дёрнулся.

– Выходи, – произнёс вкрадчивый голос. – Я знаю, ты здесь.

И снова постучала.

– Ты хочешь кушать?

Я уже это слышал. И от этого шерсть у меня на загривке поднялась, а нос сморщился, и вылезли зубы, я готов был уже зарычать, захлебнуться истерическим лаем, но удержался.

– Выходи, – ласково прошептала тварь. – Мне скучно.

Костик задрожал. То есть зубы у него застучали, и громко так.

– Мне скучно. Я тебя жду.

– Заткнись! – крикнул Костик. – Заткнись! Заткнись!

В ответ тварь расхохоталось, жирно, с удовольствием и, как я услышал, с искренней радостью. Они так долго могут, часами, наверное.

– Заткнись!

Тварь заскребла по брёвнам, извлекая крайне неприятный скрежещущий звук, тоже знакомая штука, хорошо ещё, что не по стеклу. Но даже если не по стеклу, впечатление производит. На Костика тоже произвела. Люди боятся темноты, красных глаз и скрежещущих звуков на генетическом уровне, мне кажется, в этом большая заслуга тварей. Костик допустил ошибку, отозвался.

А потом допустила ошибку тварь.

– Иди сюда, – сказал она. – Иди сюда.

И просунула руку в окошко. То есть лапу, конечно. Хотела напугать Костика до одурения. Чтобы он забился в дальний уголок подвала и сошёл там с ума, медленно то есть сходил бы, а она наслаждалась, дышала бы страхом.

– Иди ко мне…

Она продолжала тянуть лапу, а мне почему-то казалось, что лапа эта вытягивается и вытягивается, как бы удлиняясь.

Не знаю, что с ней такое было – как она не учуяла меня. Впрочем, возможно, в этом был повинен Костик – перепугался он слишком сильно, так сильно, что запах его страха заглушил мой.

С лапы гнилыми рваными лоскутами слезала человечья кожа, когти были длинные и острые, пальцы сжимались в кулак и продвигались к нам. Костя очнулся и смотрел на это, я видел, что сейчас он вот-вот закричит.

Тогда я сделал то, что мог. Я вцепился в запястье твари и дёрнул вбок. Кости хрустнули, но не сломались, брызнуло чёрным, тварь дёрнулась наружу и ударила меня о стену, но я не отпустил, сдвинув зубы до звона. Она била меня о стену, а я не отпускал, я упёртый тип, я не только не отпускал, но при любой возможности старался тянуть в сторону, в сторону, чтобы лапа шла на излом.

Она ударила в стену и завыла, а я не отпустил.

Сбоку подскочил Костик с ножом.

Нож у него был неплохой, лезвие с пилой поверху, этой пилой Костик и стал пилить. Тварь завизжала, лезвие врезалось в кость, я свалился с фундамента на землю, и лапа осталась у меня в зубах, я выронил ее, Костик отскочил к столбу, поддерживающему потолок, выставив перед собой клинок.

А на улице было уже тихо. Ну, почти, опять хрустела трава под ногами уходящей твари. Догнать!

Я кинулся к лестнице, влетел по ступеням, откинул лбом крышку люка и оказался в доме, затем через веранду, в кладовку, в дровник и наружу, на воздух.

И только здесь я ощутил холод. Температура упала здорово, если бы были лужи, они бы замёрзли. На морде тотчас собралась изморозь, я совсем отвык от холода. Но и приятно тоже.

Я огляделся и послушал воздух. Нос мне сразу заложило, и ничего толком я не обнаружил, и твари тоже поблизости не было, исчезла, отправилась зализывать раны. А может, другую руку отращивать пошла, кто их поймёт. Всё, пора уходить. Конечно, Костик ещё не восстановился, но теперь по-другому никак. Скоро тут будут остальные. Хотя это странно – что она не напала снова. Подумаешь, рука, мало ли…

Показался Костик, спросил:

– Он где?

Я не ответил.

Где. Где-то здесь, вряд ли далеко.

– Наверное, нам надо идти отсюда, – Костик попробовал присесть, проверить.

Нога хрустнула в колене. Нехорошо. Жидкости в организме мало, оно понятно, много сидели и мало пили.

– Я пойду соберу чего-нибудь… – сказал Костик и побежал в дом, а я остался снаружи, наблюдал за окрестностями. Спокойно всё вроде. Тварь исчезла, во всяком случае, я её совсем не слышал.

Хорошо. Наверное, у нас есть сутки – чтобы хотя бы немного оторваться. Пока тварь доберётся до своих, пока они вернутся сюда. Сможем оторваться.

Если только поблизости у них нет гнезда. Если есть… Тогда они здесь будут через полчаса, значит, можно не спешить вообще.

Костик вернулся через десять минут с рюкзаком. Собрался правильно. Из еды одних консервов взял. Бутылку компота. Бутылку водки для обеззараживания. Ватник. Всё. Отрываться надо налегке.

– Холодно стало. – Костик поёжился. – А нам на север ещё… Где этот север…

Костик достал компас, определил направление.

И мы опять пошли на север. Всё дальше и дальше.

8. Зима

Тушёнка кончилась через десять дней, а ещё через три дня, ближе к вечеру, я вдруг совершенно ясно осознал, что мы, наверное, умрём.

Всё.

Сидя в подвале, мы неплохо отдохнули и отъелись, поэтому особого голода не ощущали, даже несмотря на довольно длинные ежедневные переходы – километров по тридцать. Вечером открывали банку, делили пополам. После чего Костик забирался на дерево, я оставался внизу, закапывался в мох, а утром сразу в путь, с морозца, бодренько так.

Днём делали небольшую остановку, отдыхали и молчали.

Никого. Только лес, ручьи и реки, по мере продвижения на север всё более частые и широкие. А ещё болота, которые продвижение тормозили. Болота встречались огромные, иногда мы обходили их сутками, отбиваясь от комаров и мошки. Хотя в болотах имелся и свой плюс, по болотным опушкам росли, невзирая на жару, ягоды. Брусника, черника, мы останавливались на двадцать минут, наедались и торопились дальше. Часто Костик останавливался, сверялся с картой и задумчиво почёсывал голову. Потому что мы заблудились, в этом не было никаких сомнений. Уже давно, дня три как. Карта слишком крупная, ничего не видать, а реки все одинаковые, загогулины одни. Заблудились. И сориентироваться никак – никаких населённых пунктов, ни даже дорог, глушь страшная, такая, что можно идти-идти и никуда не прийти. Никуда и никогда, и компас показывает в разные стороны. Года через два выбредешь к Ледовитому океану. А то и не выбредешь вовсе, так и останешься.

Твари не отставали. Я знал, что они идут за нами, не слышал и не видел, просто знал, они ведь настырные, они нас не оставят. Если бы я был один, а с Костиком…

Зачем тогда уходить на север? Если они всё равно не отстанут? Я не знал. Знал только, что пока мы были в движении, мы оставались живы. Наверное, это понимал и Костик, он скрипел и хрустел зубами, и старался прибавить шагу, только не очень хорошо получалось.

С каждым днём становилось всё холоднее и холоднее. Ночи удлинялись и темнели, если раньше мне казалось, что в небе висят чуть ли не два солнца и жарят вовсю, сейчас представлялось, что и одного там нет. Впрочем, я мёрз не особо, спасал подшёрсток. У Костика дела обстояли хуже. Костик стал дольше спать, и по утрам мне приходилось его будить, а после просыпания он ещё долго лежал, старался прийти в себя, собраться, взять ноги в руки. Я ругался, а Костик, наоборот, улыбался. Он вообще стал ещё больше молчать и чаще оглядываться, а карту, наоборот, посматривал реже. Ну, и останавливаться. Каждый раз, когда Костик хотел остановиться, я поворачивался в сторону и начинал рычать и морщить нос, этого хватало, Костик тут же передумывал и торопился.

Тушёнка закончилась через десять дней, через двенадцать дней Костик стал уставать. Я знал, что так случится. Потому что молодой. Да не молодой даже, сопляк. В его годы пережить такое… И болезнь. Да, мы передохнули в подвале, отъелись и компотом обпились, но дыра в ноге – это не шутки, на то, чтобы её затянуть, слишком много сил потратилось. К тому же холод, в холод человек слабеет, хорошо хоть снега пока нет. Но, судя по всему, долго ждать его не придётся.

Странная погода, я давно подозревал – что-то сломалось в космическом устройстве. Возможно, Земля соскочила с орбиты, и планеты перемешались друг с другом, и нет порядка даже в небе, нет ни лета, ни зимы, вернее, есть, но какие-то бестолковые.

На тринадцатый день начались овраги. Это случилось неожиданно, ну, насколько неожиданными могут быть овраги. С утра я почувствовал воду, ручей небольшой, но вполне себе чистый, он протекал по дну небольшого, только что начавшегося оврага.

Когда-то ручей был шире, но за месяцы дикого лета он усох и сжался, так что по сторонам остались глиняные откосы, поросшие коротенькой травкой, шагать по которой оказалось вполне удобно. Кроме того, ручей, если верить компасу, тёк почти прямиком на север, с небольшими изгибами. Конечно, я вполне представлял себе, что путешествия вдоль лесных ручьёв чреваты встречей с медведями, росомахами и прочими лесными ребятами, однако очень скоро выяснил, что лесные жители к ручью не приближаются. Или этих лесных жителей в окрестностях попросту нет, ни живых, ни мёртвых.

К полудню ручей изменил направление, свернул на восток. Мы остановились и немного отдохнули на старой сгнившей сосне, лежавшей поперёк и густо поросшей опятами, оказавшимися вполне себе съедобными, только слегка хрустящими от мороза. По вкусу они оказались ничего, кстати, немного напоминали жёваную бумагу, зато отлично заполняли желудок. Костик тоже ел грибы, правда, без особого аппетита и странно – откусывал шляпки и жевал в задумчивости, ножки отбрасывал в сторону. Была ещё банка тушёнки, но Костик благоразумно решил оставить её на чёрный день, хотя если бы добавить тушёнку к грибам… И чёрный день, он длился уже давно.

После опят мы выбрались из оврага и потянулись на север, немного прошагали по лесу и погрузились в другой овраг, а потом в следующий, а потом лес превратился в лабиринт, состоящий из заросших распадков, ям, пересохших ручьёв и поваленных деревьев, и всё это походило на настоящую засечную черту. Мне пробираться через всю эту чехарду было довольно просто, в основном я подныривал под стволы, потому что ёлки и палки все лежали на уровне человеческих плеч, отчего Костику приходилось сложней. Подлезать ему было неудобно, приходилось перелезать. На некоторых деревьях успела замёрзнуть роса, отчего они сделались скользкими, Костик обрывался и падал, цеплялся ватником за сучки. Телогрейка уже изрядно обтрепалась, из дыр торчали клочья утеплителя, я представил, сколько за время нашего похода мы оставили ватных следов на деревьях, и загрустил – твари пройдут по ним, как по указателям. Тут слепой пройдёт, а они ой как не слепы.

А к вечеру мы остановились совсем. Даже не к вечеру, раньше, солнце начало скатываться за полдень, и стало стремительно холодать, видимо, с севера сползал сильный заморозок. Костик прятал руки в рукавах, часто дышал в ладони и стучал зубами. Ватник, конечно, вещь хорошая, но вот валенки в подвале он взять не догадался, пережить зиму в кедах вряд ли получится. И эту ночь тоже.

Наверное, Костик это понимал. Он совсем погрустнел и ссутулился, дышать стал громко и часто. Прихрамывать опять начал, и в конце концов поскользнулся на очередном дереве, закатился под вывернутый корень. Я полез за ним и обнаружил, что Костик уснул – под корнями был собран мох и сопревшие еловые ветки, видимо, когда-то раньше здесь располагалась лёжка. Или волк, или медведь, запах почти растворился, я чувствовал только давнего зверя, да и то уже совсем смутно. Только бурая шерсть клоками. Костик свалился на мох и теперь спал, свернувшись калачиком, я попробовал его разбудить. Бесполезно, отключился.

Нехорошее место. Тёмное какое-то. Я выбрал не до конца поваленную сосну, верхушкой покоившуюся на другом дереве, и попробовал на неё взобраться. Дерево лежало достаточно полого, сучья начинались выше, и у меня получилось подняться метра на три от земли.

Я видел перед собой поломанный сине-чёрный лес, ночной, неподвижный. Там, в глубине этого леса, нас ждало что-то страшное и чужое, и я знал, что обойти это не получится.

Кора съехала из-под когтей, я едва не сорвался, с трудом удержал равновесие. Возвращаться на землю пришлось пятясь.

Костик спал, с хрипом выдыхал воздух.

Наверное, его всё-таки можно было разбудить, например, немного прикусить за ухо – вскочит, никуда не денется. Но я не стал этого делать, лёг рядом. Пусть. Если заморозок будет настоящим, сильным, то скорее всего…

Костик улыбался во сне.

Я свернулся почти в клубок, подобрал под себя лапы, спрятал морду. Лесные звери очень хорошо умели делать себе лёжки, тепло и сухо. Можно перезимовать. Уснуть и спать до весны, скоро выпадет снег и спрячет нас под корнем, и вообще всё спрячет, весь мир, останутся только сны, земляника воспоминаний, рассыпанная по забытым полянам детства.

Яблочное варенье. С корицей, прозрачное, с золотистыми ломтиками, густое и вкусное, однажды Па уронил пластиковую банку на кухне, она растеклась по полу, и пока он бегал за тряпкой, мы с Айком успели подобрать почти всё. Вкусно.

И тёплые носки. Осенью у меня ныли лапы, и Ли надевала мне свои шерстяные носки, и я ходил по дому, поскальзываясь на паркете и стукаясь об углы. А Айк завидовал, и по ночам воровал носки у Па и натянуть пытался, только туп он был, туп, не мог он их надеть.

Весна, ветреные деньки, когда опадает яблоневый цвет, а воздухом нельзя надышаться.

Это не повторится уже никогда. Уже почти и не снится, сколько глаза ни закрывай.

Я закрыл глаза, а проснулся уже от крика.

Если честно, то я не очень надеялся на пробуждение – заморозок ведь, зима, холодно, очень холодно. А Костик орал где-то неподалёку.

Я открыл глаза и увидел звезду, в морозном воздухе казалось, что небо опустилось ещё ниже и давит на затылок, и острые верхушки сосен чуть сгибаются влево под тяжестью ночи. Луна вывешивалась над горизонтом.

Я кинулся на крик.

Голос отражался от деревьев, и от живых, и от поваленных, и доносился с разных сторон, точно в лесу был не один, а сразу несколько перепуганных мальчишек, я выбрал ближнего и направился к нему.

Костик продолжал кричать. А я продолжал его искать, потому что там, где я ожидал его встретить, само собой, никого не оказалось. Но я заметил на сосне клочок ваты, а неподалёку ещё один. Вата пахла потом и страхом, но Костик вообще пах потом и страхом…

Он крикнул совсем рядом, я повернулся и увидел – он стоял под деревом, вжался в него и кричал. Точно, с ума сошёл, свихнулся, кажется. Я подскочил и рявкнул на него, он вздрогнул и отлип от ствола. Левый глаз дёргался вместе со щекой, Костик указал пальцем, я посмотрел.

Мне показалось, что это деревья – в морозном лунном свете было сложно различить, лучи дробились сквозь кроны сосен, свет мешался с тенью, полутона и резкие тени, и я почти ничего не мог различить, всё-таки человеческое зрение гораздо лучше, я не видел и решил подойти поближе.

Костик всхлипнул и поплёлся за мной.

– Я услышал… – шептал он. – Услышал… отца. Он меня хвалил, я хотел плаванием заниматься… И вдруг я слышу – он зовёт. Вот так и зовёт, как будто рядом где-то, и зовёт – и зовёт, и зовёт, я и проснулся. А он зовёт, как настоящий, я и не удержался, пошёл… А его всё нету и нету, только голос. А потом я и увидел… Тут нет папы вовсе. Ты видишь?!

Теперь я видел.

Тут тоже был овраг, но не продолговатый, а круглый и широкий, словно и не овраг, а воронка, в которой росли деревья, не сосны, какие-то другие, с толстыми ветвями, расположенными довольно низко. Деревья высохшие, в лунном свете слишком чёрные, и на этих чёрных деревьях висели мешки. Так я сначала подумал, висят, вытянувшиеся почти до земли, словно какие-то странные чёрные плоды.

– Они тут… – сказал он. – Тут все…

На меня обрушился запах. Как-то разом, вдруг, со всех сторон, а особенно сверху, вонь стекла с деревьев и заполняла всё вокруг, так густо, что стало трудно дышать, в горле словно застряла вонючая плотная тряпка.

На ветках висели люди. Головами вниз. Как колбаса. Как запасы. Их было много, на каждом дереве человека два-три, на коротких верёвках, и руки вытянуты вниз, и вообще люди вытянулись, в каждом, наверное, по два метра росту сделалось, и под силой тяжести мясо и кровь слезли под кожей вниз, люди стали похожи на капли, на чёрную смолу, свисавшую с деревьев.

Логово.

Гнездо.

Вот куда делись все жители села. Они тут висели все. Наверное, твари устраивали такое возле каждого более-менее крупного населённого пункта, только ведь мы вроде ушли… От того села, где сидели в подвале. Почти тринадцать дней мы бродили по лесу, старались оторваться – и не оторвались. Хуже – мы, как дураки, сами явились к ним в пасть. Впрочем, может быть, это было не случайно, может, они заморочили нас ещё давно, и всё это время они вели нас сюда. Чтобы повесить нас вверх ногами. Впрочем, я им вряд ли был нужен, они выпасали Костика. Он оторвался от них, причём не один раз, и оставить это они не могли никак – они мстительны, как любое порождение тьмы.

Наверное, возле Лисьего Лога они собирались устроить приблизительно это же, там тоже лес, и тоже деревья, только вот пожар помешал. А здесь пожар им не помешает, да и вообще, место тихое.

– Это они, – прошептал вдруг Костик. – Старушки… Как на фотографии. Вместе висят… бабушки… те самые, у которых половики…

Я не стал смотреть на то, как бабушки висят вместе, хватит, насмотрелся я на всё на это. Скоро сами повиснем, и вот так же стечём к земле мёртвыми каплями, хотя не успеем, нет, замёрзнем.

Смех. Звонкий и рассыпчатый. Дети луны ударили по струнам из жил человеческих, отыскали живых своими красными глазами, ну вот оно, началось.

Капли вокруг нас колыхнулись, и лес вокруг нас наполнился движением, Костик закрыл глаза и сел на колени. Луна стала светить ярче и каким-то красноватым цветом, и её лучи разрезали лес на острые края.

Костик съёжился и втянул голову в плечи, я вдруг увидел, что его волосы поблёскивают лунным.

Тогда я заорал на него, так громко, как я только мог.

А они рассмеялись громче, они выглядывали из-за деревьев, улыбались мне чёрными зубами, и подвешенные люди продолжали покачиваться, и тогда я откусил Костику ухо. Верхнюю половину, она хрустнула на моих зубах, я её тут же выплюнул, успев ощутить на языке солёный вкус человеческой крови.

Костик очнулся и кинулся бежать. Не глядя, почти сразу он наткнулся на труп, свисающий с ветки. Мне показалось, что мертвец схватил мальчишку за плечо, Костик замер и заверещал. На самом деле просто растрёпанная фуфайка зацепилась за свисающие с руки покойника часы, но Костик этого не понял. Он рванулся, мертвец не отпустил.

Твари хохотали вокруг. Как гиены, я вдруг вспомнил, что видел передачу про гиен, добивавших раненых антилоп, так вот, эти гиены хохотали точно так. Окружив уже беззащитную добычу, чувствуя кровь и мясо.

Костик дёрнулся ещё, затем вывернулся из фуфайки и побежал дальше в одной ветровке, а мертвец покачивался, поводя по сторонам рукой с растопыренными пальцами.

Он бежал, всхлипывая, запинаясь и оглядываясь, дотрагиваясь до уха, размазывая по щеке кровь.

Я за ним.

Тварь вылетела сбоку и ударила в холку, сбила с ног, я кувырнулся и почувствовал, как сломались рёбра и обломки зацепились друг за друга. В голове полыхнула белая, как молния, боль, я вскочил на ноги, и меня сбили снова, и через секунду я оказался в воздухе, меня схватили за шкирку и просто подбросили в воздух.

Как щенка.

Я попытался извернуться в воздухе, но, конечно, не получилось, и я упал в мох, густой и мягкий, наверное, поэтому не сломал позвоночник. Только отключился на секунду и сразу поднялся на лапы, я всегда поднимаюсь, и тварь уже стояла рядом, чёрная и смрадная, и когти, и пасть, и в этот раз прыгнул уже я.

Это оказалось неожиданно легко, финт, обманка, я оказался у неё почти за спиной и вцепился в правое колено, в связки. Они оказались крепкими, очень крепкими, но не такими крепкими, как мои зубы. К тому же справа два зуба у меня были недавно сломаны, и я действовал этими острыми краями. Сухожилия разошлись под зубами, я зацепил часть хряща и дёрнул, успев напрячь шею, и через секунду я уже был в стороне.

Тварь упала. Нога у неё подломилась, сложилась в колене, только в обратную сторону, как у кузнечика, тварь завалилась. Кажется, я попал ещё и в артерию – потому что через секунду после того, как она упала, из-под колена фонтаном ударила чёрная кровь.

Что-то изменилось. В первые мгновения я не понял, а потом вдруг до меня дошло. Скорость. Изменилась скорость. Твари стали гораздо медленнее. Я за ними почти успевал! Да что там – я успевал! Они не стали слабее, но они стали медленнее.

Из-за мороза, больше не из-за чего. Чёрная дрянь в их теле замерзала, и вместе с ней замерзали они.

Они стали медленнее.

Я кинулся догонять Костика.

В тишине. В холодном лесу слышалось лишь моё дыхание, всхлипы Костика и треск веток у него под ногами, и рёбра мои хрустели, отдавая в уши острыми ударами. Стало гораздо яснее, просветы между соснами сделались шире, или поле, или река. Река вернее – какое поле среди оврагов? Костик это, кажется, тоже понял, повернул и дёрнул к реке, причитая и бормоча что-то про своего отца и про север.

Твари очнулись. И снова послышался смех, холодный и равнодушный, и снова они были почти вокруг, но почему-то нападать не торопились, может, стали опасаться, не знаю.

Впереди поблёскивала река. Явно река, что ещё? К реке пошёл склон, Костик запнулся и покатился по нему, подскакивая и подпрыгивая на кочках.

Твари опять замолчали. Я слетел по склону, догнал Костика. Он уже поднялся, стоял у самой кромки.

Река оказалась затянута льдом. С первого взгляда это никак нельзя было определить, потому что лёд был совсем прозрачный и гладкий, и только приглядевшись, я обнаружил тонкую сетку трещинок и скопления воздушных пузырьков, похожих на лягушачью икру.

Костик потрогал лёд ногой, оглянулся, ступил на поверхность, поскользнулся, но удержался. Справа за деревьями защёлкало, и я снова рявкнул на него, оскалив зубы. Он шарахнулся к другому берегу. Неправильно, кто же так по льду бегает, как по стадиону, надо скользить, а не топать! Скользить!

Я крикнул ему это вслед, но он не услышал и не оглянулся, бежал. Правильно! Беги! Беги, лёд держит, наверное, сантиметр намёрз, наверное, повезло.

– Ах, – сказали у меня за спиной.

Я резко развернулся. Тварь стояла метрах в пяти. Невысокая и нескладная, с выпуклыми желтоватыми глазами, я попятился, тут же почувствовал под ногами гладкое и холодное. Необычно. Щекотно почему-то.

Костик поскользнулся и с размаху хлопнулся, он был почти на середине реки, но я и оттуда услышал, как затрещал под ним лёд.

Я начал отступать. Пятиться, стараясь не упустить из виду стоящую передо мной тварь.

Костик опять поскользнулся. Я услышал, как он хлопнулся, только в этот раз затрещал не лёд. Я быстро оглянулся. Костик лежал ничком, лицом в лёд, и не шевелился. До противоположного берега он не дотянул метров тридцать.

Я устремился к нему. Бежать по скользкому было не очень легко, я разъезжался и то и дело шлёпался на брюхо.

Впрочем, тварям было не лучше. Три штуки вылезли на лёд и теперь двигались за мной, не быстро, но и не медленно, размахивая лапами.

Лёд крепкий. Лёд слишком крепкий, будь он проклят! Они должны были уже несколько раз провалиться, но лёд держал, весь трещеватый и пузырьковатый, но держал, не ломался.

Костик не вставал. Лежал и лежал, наверное, всё-таки головой ударился, потерял сознание. Я доберусь до него первым и по льду дотащу до берега…

И ничего это не даст. То есть ничего совсем, они перейдут реку, и на твёрдой земле они с нами справятся легко.

Я добежал до середины реки, остановился. Лапы тут же начали подмерзать, и мне приходилось пританцовывать.

Я стал его звать, но Костик так и не поднялся. Не слышал.

Ну, я и вернулся. Навстречу этим.

Тварь приблизилась ко мне, выставив в стороны руки, перебирая длинными когтистыми пальцами. И другая, справа. И слева. Треугольником, в центре которого оказался я. Неторопливые.

Мороз связал их движения, закрепостил мышцы и притупил реакцию, теперь они были почти как я. Но этого «почти» им вполне бы хватило.

Я понял это и подпрыгнул.

Я не очень любил всю эту собачью физкультуру, особенно прыжки, во‑первых, это выглядит глупо, во‑вторых, может искалечить скакательный сустав. Айк любил прыгать, я нет, я не лягушка. К тому же прыгать со сломанными ребрами не очень приятно.

Я подпрыгнул и хлопнулся на лёд, всей своей массой. И ещё раз. Твари успели переглянуться, и тут я подпрыгнул третий раз.

Лед разошёлся подо мной, треснул на тысячу мелких осколков, я оказался в воде. Мне почудилось, что я провалился в кипяток, ошпарило всего, до кончиков ушей.

Но твари провалились вместе со мною. Все три.

Они утонули сразу, как гвозди, бульк, и всё, нету, ушли, вода не терпит нечистых, надеюсь, что они погибли совсем, захлебнулись и легли на дно. Я барахтался, старался выползти на лёд, зная, что это бесполезно. Человек в состоянии выбраться из полыньи, если не впадёт в истерику. Собака вылезти не может. Совсем. Никак. В истерике, без истерики, никак. Нет у неё рук. Поэтому барахтаться можно долго.

Минут пять.

Я стал барахтаться. Это было довольно сложно – течение упорно затягивало меня под лёд, я так же упорно ему сопротивлялся, даже зубами старался прихватиться, кстати, совсем бесполезно – лёд крошился, как стекло, резал дёсны и язык. Костик продолжал лежать на льду не двигаясь.

Я опять позвал. Почти ничего из этого не получилось, я только хрипел и плевался кровью – видимо, рёбра всё-таки пробили лёгкие. Зато не больно – холодная вода прекрасное обезболивающе средство. Наверное, ты успеешь замёрзнуть раньше, чем утонешь, сердце остановится, и ты преспокойно пойдёшь ко дну, без особых каких-то мыслей, без сожалений. Собственно, неплохая смерть. Не самая плохая, конечно, есть гораздо хуже и мучительней.

Плохо, что ни о чём толком подумать не получается – когда изо всех сил скребёшь по льду передними лапами, никакие мысли в голову не лезут. То есть лезут – поскорей бы всё это закончилось, поскорее.

В груди кольнуло. То ли ребро окончательно пробило лёгкое, то ли всё-таки сердце, какая разница, не очень сильно. Правда, левая передняя лапа повисла, я перестал её чувствовать, она повисла, и я снова уцепился за лёд зубами и удержался секунд двадцать. После чего лёд, конечно же, раскололся.

Ну, а я утонул.

Ага, так оно и получилось.

9. Ожидания

– Бродяга!

Я открыл глаза.

Фельдшер здешний, воняет мхом. У него и фамилия подходящая, не то Машков, не то Мошков, одним словом, человек дремучих просторов. Человек.

– Бродяга…

Фельдшер улыбнулся.

Интересно, как догадался?

– Морозец сегодня – лапы отваливаются.

Это он так шутит.

Фельдшер по привычке подёргал меня за передние лапы.

– Всё с тобой ясно, – зевнул Фельдшер. – Скоро как новенький станешь. Ладно, посмотрим на Кузю…

Фельдшер вытянул из кармана мороженую рябину, просунул в клетку Кузе. Кузя – это снегирь. Толстый, ленивый и наглый. Но рябину любит, сразу клевать стал.

– Я и тебе принёс, кстати.

Фельдшер достал кусок сахара, протянул мне. Я не взял – он бы ещё зубом прицыкнул, ага, сейчас, не буду с рук, я не Разбегай какой. Фельдшер улыбнулся и положил сахар на подоконник.

– Ладно, потом возьмёшь. Сахар тебе нужен.

Фельдшер ушёл, я поднялся. Левая лапа не работала. То есть она попросту висела, и я её совсем не чувствовал, она сделалась как тряпка, то есть совсем как тряпка, волочилась за мной везде и только мешала, её бы отгрызть. Фельдшер говорит, что восстановится, однако я знаю, что так не будет, это навсегда. Впрочем, легко отделался.

Не удержался и собрал со стола сахар.

Показался Костик с автоматом – он теперь без него никуда.

– Как дела? – спросил.

Я кивнул.

А он ухо своё автоматически потрогал. Вряд ли он на меня как-то серьёзно обижается, но всё равно.

– У меня тоже. На кухне сегодня дежурил, вот.

Костик притащил мне кусок пирога с картошкой, вкусно.

– Через двадцать минут собрание, – сказал Костик. – В ангаре. Всем велено быть.

Непонятно, кому он это сказал, то ли мне, то ли вообще, сказал и вышел. Я подобрал крошки от пирога и тоже поковылял через весь лагерь к ангару. Он сильно засыпан снегом и похож на огромный сугроб, из которого с чего-то торчат трубы, похожие на валенки. И пахнет вкусно – пиленой древесиной. Наверное, здесь раньше располагалась лесопилка, и теперь тут всегда будет пахнуть смолой и стульями.

Люди уже все собрались, и устроились на скамейках, и сидели, держа на коленях карабины, и автоматы, и ружья, а под ногами у них были рюкзаки с припасами, и все выглядели решительно.

Я занял своё постоянное место на ящике с опилками. Фельдшер постучал в сковородку, затем пересчитал всех по головам. Сто восемь человек, и я сто девятый. В конце ангара, под самодельной керосиновой люстрой из старых ящиков, был сложен помост, на него взобрался Репей, он у нас предводитель.

Репей вооружился указкой и стал говорить. Говорил он плохо. То есть старался он говорить хорошо, красиво, но получалось у него плохо. Наверное, поэтому он часто делал паузы и в этих паузах мычал, подыскивая правильные слова. Но все его слушали, потому что он был очень уважаемым человеком. Он, кстати, меня и спас. Прыгнул в полынью и вытащил. Это он только с виду такой невзрачный, а на деле сильный – кузнецом работал, лапы – как клещи.

– Так вот оно, – начал Репей. – Всё, значит, потихоньку и прояснилось, да-да. Позавчера сюда пришла группа, вы все знаете…

Репей указал в стену.

– С ними пришёл человек один, – продолжал Репей, улыбаясь. – Он работал в правительстве и всё рассказал… Они уже давно подбирались, потихоньку, и везде они были, в каждом городе, а некоторые и в семьи пролезли… Вот ко мне…

Репей поморщился носом.

– Такое по всей стране у нас. – Репей обвёл пальцем окрестности. – Везде…

– Так кто они? – спросил кто-то из людей. – Откуда?

– Это эксперимент вроде такой, – ответил Репей. – Его запустили в пятидесятых, изучали…

Репей поглядел на Фельдшера.

– Ретрогеном, – пояснил Фельдшер.

– Ага, ретрогеном. Эти ретрогеномщики, они как бы будили в человеке тёмные начала… Хотели создать суперменов, так вот…

Репей закурил.

– Этих суперсолдат много наделали, – продолжил рассказывать он. – Их хотели в войне использовать, но нормальной войны так и не случилось, вот их на подземных базах и держали. А потом они взбесились и разбежались… Эээ… а сам проект… Его как бы закрыли и забыли… А эти стрыги потихоньку себе жили в лесах, и потихоньку их становилось всё больше и больше…

Репей почесался и опять забыл, о чём следует рассказывать.

– Они жили в лесу и создали что-то вроде…

– Цивилизации, – пояснил Фельдшер.

– Во-во, – кивнул Репей. – Они там жили, а все думали, что их нет. Думали, что это всё бродяги. А они постепенно пробирались… в эту…

– Инфильтрация в политическую элиту, – сказал Фельдшер.

– Ну да, внедрение. В политику, в армию. И вообще… Законы себе удобные принимали. Собак вот перебили, эпидемии распространяли…

Тут все поглядели на меня.

Я в нашем отряде пользуюсь большим уважением. Потому что я последний пёс. Многие считают, что вообще самый последний – что другие все погибли, твари нашли их и уничтожили. А я себя последним не считаю, так, крайним немного.

Может, и правда, не знаю. Знаю, что меня все любят и подкармливают. Я не против.

– Говорят, что некоторые из них забрались очень высоко, – сказал Репей. – Очень-очень. И вроде как эксперимент опять запустили…

Не то. Я знал, что не то. Никаких лабораторий, никаких секретных исследований, какой, к чёрту, ретрогеном, чушь всё это. Это просто… Другие. Они всегда были среди нас.

Те, кто любит мясо.

Были те, кто выкапывал коренья, и были те, кто ходил в лес за мясом. Охотники. А потом пришёл холод, сполз ледник, и мяса не стало совсем, и хищники спрятались, ушли в землю, в глубины, остались собиратели. Они вырубили леса, засеяли поля и построили города там, где раньше жили мясоеды. А в этом году пришла жара. Температурные рекорды. Такой не было в последнюю тысячу лет, или в пять тысяч? Короче, не было никогда, солнце проснулось и проникло в самые глубокие щели, и разбудило тех, кто спал слишком долго.

И они хотели есть.

Всё просто.

– Но Господь милостив. – Репей поглядел в потолок ангара, и все остальные тоже туда поглядели. – Он послал нам холод – и чудовища уснули. И теперь у нас есть время. Мы возвращаемся на свою землю. Туда…

Репей сновал указал на стену, на юг.

– Мы отправимся туда и очистим ещё один город. А потом другой. Вот так вот. Я всё сказал.

Он слез с помоста. Остальные начали собираться, надевали шапки, надевали рукавицы, закидывали за плечи винтовки, закуривали папиросы. Отряд уходил на зачистку.

Я оставался. На трёх ногах не очень-то побегаешь, и вообще, я стар, дряхл и не готов. В поход идут молодые и сильные. Я останусь здесь и буду охранять лагерь. Вскарабкаюсь кое-как на лабаз и стану слушать окрестности.

Собственно, в этом теперь и состоит моя работа – нюхать да гавкать. Хотя гавкать совсем не приходится – за последние несколько месяцев к лагерю приближались только люди. Много людей, не думал, что столько осталось. И каждый день приходят, бредут через снег, являются полуобмороженные и полуживые, Репей всех принимает. Так что теперь нас много, почти сто человек. А сейчас они отправляются обратно, к югу.

Они отправляются к югу. Фельдшер, Репей, все остальные. Костик с ними. У каждого по два ружья и патроны, много патронов. А ещё ножи, топоры, взрывчатка. Остаются только совсем малые да женщины. И я.

Они уйдут, снег заметёт следы, я залезу в лабаз и буду слушать воздух. Это очень хорошо – слушать воздух и ждать своих. Они уходят, а я их дожидаюсь. И знаю, что дождусь.


Тот, кто стоит за спиной

home | my bookshelf | | Тот, кто стоит за спиной |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу