Book: Зрелища



Зрелища

Игорь Ефимов

ЗРЕЛИЩА

Роман

1

Однажды в разгаре детства Сережа, пробегая по квартире, случайно заскочил в комнату бабушки, и в тот же момент по фантастическому совпадению сама собой открылась форточка, со стены упал и разбился портрет писателя Григоровича, и, падая, он еще зацепил веревкой безобразную гипсовую герцогиню и разнес ее вдребезги.

— Ты вносишь в мир ужасную неустойчивость, — сказала бабушка, едва отсмеявшись, и эти слова настолько врезались в ошеломленное сознание Сережи, что он начал часто употреблять их кстати и некстати, тем более что взрослые всякий раз смеялись, находя их удивительно верными. Когда его ругали за мокрые ботинки или оторванный рукав или спрашивали, зачем он спустил шины у стоявшего во дворе грузовика, он отвечал, что вносит в мир неустойчивость, и ему казалось, что одно только знание этой магической и смешной фразы позволяет уже и даже как бы заставляет его делать столько недозволенных и вредных поступков.

Маму Андреевну часто вызывали в школу поговорить об упрямстве и избалованности ее сына. Ее вызывали, и она плакала — плакала там, где этого от нее ждали и требовали приличия, не испытывая, однако, настоящей внутренней горечи, а скорее наоборот — радость; она любила Сережу без хвастовства и самолюбия и рада была с кем угодно говорить о нем понятными словами: упрямство — да, своеволие, дерзости — да, это понятно, с этим надо бороться, и откуда в нем это взялось, и в кого он, и как все это грустно и печально, и прискорбно, и… и как хорошо.

Потом в школу пришли новые молодые учителя, которых Мама Андреевна быстро невзлюбила по одному уже виду и в уме и вслух называла «спортсменами». Жалобы на Сережино своеволие прекратились, но это не радовало ее. Она не доверяла «спортсменам», ей не нравилось, как они одевались, как смотрели на нее, с каким подчеркнутым вежливым терпением выслушивали ее сетования. Особенно сухим и неоткровенным казался ей воспитатель Сережиного класса Герман Игнатьевич Тимофеев (в школьном просторечии просто Герман); его манера строить разговор только в виде вопросов и ответов, реплик и пояснений, его категорическое нежелание принимать участие в том дуэте на два голоса, который казался ей наилучшей формой человеческого общения (слушаешь партию другого лишь для того, чтобы поймать момент, когда вступать самому), — нет, она положительно не находила в себе больше сил для визитов в школу. Это было ей тем более горько, что Сережа к новому воспитателю, кажется, искренне привязался, да и тот незаметно выделял его среди прочих учеников. Их взаимная приязнь особенно усилилась после того лета, когда Герман повез свой класс работать в деревню, причем организовал это так тонко и умело, что можно было подумать, будто ребята едут сами по себе, а его берут с собой в виде одолжения. Весь август они жили в лесу неправдоподобной жизнью — днем собирали грибы и малину для небольшого консервного завода, мальчики и девочки — кто больше, а вечерами бродили друг за другом вокруг костров, у реки, переполненные чувством собственной неожиданной красоты и сладкими пустяковыми тайнами, которые возникали быстро и долго не забывались потом до самого утра. Герман Тимофеев, недосыпающий от страха и замученный образами утонувших, укушенных и потерявшихся учеников, не поспевал уже думать об их внутреннем мире, классифицировать и анализировать, забывал следить за своей ролью воспитателя и, тем самым, превращался в глазах ребят в того, кем и был: в хваткого, ко всякому делу умелого мужчину, распорядительного, честного, немного педантичного, но не скучного, умеющего держать в руках себя и других — в того надежного человека, который и должен быть виден сквозь оболочку учительской образованности для того, чтобы его начали слушать по-настоящему, а не только для виду. По возвращении в школу авторитет его был признан всеми, а Сережей тем более, так как теперь у него появился хотя бы один человек, который к его мерзкому (Сережиному) характеру относился по крайней мере с любопытством. «А Герман сказал… А Герман считает…» — это звучало в семье Соболевских все чаще. Но так как ни Сережин характер, ни манеры, ни успеваемость не делались лучше, влияние нового воспитателя было признано тлетворным, а Сережино будущее уже тогда — под серьезной угрозой.

Если бы кто догадался спросить в то время его: против чего ты злишься? из-за чего бунтуешь? что такое хочешь отстоять в себе? назови, и все тебе сбудется, — наверняка он не смог бы сказать ничего ясного и в ответ начал бы только еще больше злиться, бунтовать и отстаивать совсем уже неизвестно что.

Часто бывало, что он сам стыдился потом своей запальчивости, не находя для нее видимых и веских причин.

Так, например, в те послевоенные годы заслуженную и безусловную ненависть вызывало в людях все немецкое — книги, кинофильмы, самый язык — так что слово «немец» слышалось каждому только как ругательство и никогда не могло определять просто человека, родившегося в Германии, пусть даже несколько веков назад. И чтобы уравновесить эту несправедливость вокруг, Сережа назойливо говорил всем и себе тоже, как он любит немцев, какой это прекрасный, талантливый народ, но сам смутно чувствовал фальшивую преувеличенность своих слов, и от этого ему делалось неловко и скучно.

Или однажды он вдруг загорелся и за два месяца сделал из старого буфета превосходную тумбочку для книг, с раздвижными стеклами и полированной выдвигающейся крышкой, что особенно всех поражало, хотя выдвигать ее в сущности было незачем. В школе Сережу не уставали хвалить за прекрасную работу, многие, заразившись его примером, купили книгу «Столяр-любитель» и сделали себе такие же тумбочки, причем сами новаторы привинтили еще к дверцам пластмассовые ручки, каких у Сережи не было и в помине. Постепенно вся эта мебельная болезнь настолько захватила класс, что о тех, у кого еще не было тумбочек, говорили с некоторым презрением и даже пытались осуждать их на классном собрании.

Все это время Сережа необъяснимо страдал от похвал и поощрений, не хотел, просто не мог ни с кем разговаривать на столярные темы, но эта его раздражительность так легко и понятно объяснялась чувством зависти к пластмассовым ручкам, что никто на него не обижался. Дело кончилось тем, что, придя однажды домой, он ни с того ни с сего со слезами на глазах начал ломать тумбочку, попытался потом из остатков сделать еще перила для балкона, да так и забросил.

Такими же недолговечными были и другие увлечения, случавшиеся с Сережей в школьные года. Казалось, он был способен открывать для себя и любить только те стороны жизни, дела и явления, которые еще не были признаны окружающими за непременные эталоны нужного и достойного, ибо в этом всеобщем признании крылось для него уже какое-то принуждение любить и необходимость делить свою любовь со всеми случайными и чуждыми ему людьми.

Примерно в это время в нем выработался и укрепился тот постоянный, обращенный на самого себя взгляд, который неожиданно врывается в течение наших мыслей и как бы восклицает: «Стоп! Что со мной сейчас было? Где я? Ага, я иду по лестнице домой. Вот я перепрыгиваю несколько ступенек, но домой идти не хочу. Или хочу? Почему же я тогда иду? Что меня заставляет? Или я вообще никогда не знаю, чего хочу, и живу просто так, как придется. Человек с характером так бы не сделал. Он шел бы куда хотел, встречался только с интересными (а прочих вон) и добивался своей цели. А может, наоборот. Раз у человека есть характер, он может сдерживать свои порывы, может притворяться, заставлять себя спокойно говорить с противными людьми и маленькими шажками приближаться к успеху. Но что это за цель и успех? Из-за чего стоило бы ему так долго притворяться и лгать? Вот, например… Стоп! Что было сейчас? Сейчас я снимаю пальто и здорово умно думаю о бесхарактерности. А сейчас самодовольно любуюсь своим думанием, Но все же, что я о ней думал? Вот уже и не помню. И что такое память вообще? Это запас информации…» и так далее.

Этот самообращенный взгляд подкашивал Сережины мысли и чувства в самых неожиданных местах. Он мог идти с девочкой по городу и думать — «вот у меня свидание, и я волнуюсь», мог целовать ее вечером под фонарями и все же соображать — «вот мой первый поцелуй, я опять волнуюсь, но не очень», мог стоять перед памятником архитектуры и выслушивать себя «наслаждаюсь я или нет? Кажется, наслаждаюсь» Он будто бы ежеминутно проверял рост своей души, как ребенок, который посадил А землю горошину и после каждой поливки выковыривает ее обратно, чтобы посмотреть, как идет дело пускания корней. Взгляд этот возникал неожиданно и совершенно не подчинялся его воле, будто жил самостоятельно в тайной камере мозга и выскакивал оттуда для обыска, когда хотел, Сережа очень не любил его и боялся, но прогнать не умел и даже не представлял, чтобы это вообще было возможно.

Чем старше он становился, тем пронзительнее глядел на него из своей камеры этот холодный и язвительный сторож.

Спрятаться от него, обмануть — тоже нечего было и думать. Он видел все, самое мелкое и стыдное, выискивал, насмехался, презирал, он был самый чужой и самый свой, самый безжалостный и самый неуязвимый — нападать на него и мстить значило снова нападать и мстить самому себе. Мало того — он был не только сторож, но и зритель, постоянный брезгливый зритель с выпяченной губой, и все в душе мертвело и усыхало под его колючим взглядом, любая искренность, любой порыв оказывался невыносимой фальшью, раз не было на них тайны, раз был у них он — свой зритель, свидетель. И постепенно, мечась и изнывая под этим взглядом, от этой неслыханной напасти, Сережа все глубже проникался убеждением, что нет, ничем его, видно, не вытравйшь, не будет ему спокойной жизни, и если и есть какая-то надежда спастись от такой тоски и отчаяния, то только одна — сделаться перед ним сказочно, кристально непогрешимым.

«Брось, — возражал ему другой, трезвый голос, — безнадежное это дело, замкнутый круг. Даже если чего и удастся, даже если станешь ты более или менее сносным, то в тот же момент, как сознаешься себе в этом, тот чужой изгрызет тебя за одно только самодовольство — тогда и взвоешь по-настоящему».

Но кому нужна эта трезвость, если единственное, что можно от нее услышать; дело твое безнадежно. Нет-нет, если он хочет дальше жить, если хочет иметь хоть какие-то просветы в этой самоуничижительной тоске, то это ясно, ничего другого ему не остается — одно лишь бесконечное, ничем не насыщаемое собственное совершенство» которому благодарное человечество авось да найдет потом какое-нибудь применение.

Тогда он решился и шагнул в эту единственную оставленную ему дверь.

Внешне это выражалось лишь тем, что он, отказавшись от поступления в институт, записался, вместо этого, во все, какие было возможно, библиотеки и перестал пускать в свою комнату родственников, заведя отдельный ключ и задвижку. Никто не имел права вторгаться в его внутреннюю жизнь и отвлекать от главного. По этому поводу было много скандалов и обид, Мама Андреевна опять плакала, но все это были для него теперь пустяки и внешние мелочи. Главная жизнь проходила внутри, в счетах с самим собой.

Первые недели прошли для него ужасно.

С самого начала он с юной жестокостью взвалил на себя такие непосильные требования, так жадно рванулся вперед к далеким ступеням совершенства, что что-то в нем не выдержало, затрещало, надорвалось с первых же шагов, и вместо радостной окрыленности, которую тут можно было бы ожидать, вместо ясности и обновления он чувствовал теперь в душе еще худшую тоску и неудовлетворенность самим собой. Доходило до того, что он отказывался прощать себе неумение петь, начинающуюся сутулость и частые зубные боли. Он не желал считаться с врожденностью этих недостатков и протестовал против них, как Вольтер против землетрясений, с той лишь разницей, что Вольтер не считал себя виноватым. Эти черты закрывали ему дорогу к нарисованному идеалу, значит, подлежали уничтожению. Что же тогда говорить о таких слабостях, как дрожь перед бормашиной, отвращение к водке и страх при виде большого числа незнакомых сверстников. С этим-то, уж безусловно, нужно было кончать, и немедленно. Но выходило как-то долго, без заметных результатов — и водку он пытался пить много раз, а все было противно, и на сверстников кидался, не считая, прошивал с независимым видом любую толпу и не избегал при этом задеть кого-нибудь да еще процедить сквозь зубы, а ничего не помогало — каждый раз при этом у него все так же холодели ноги, и голова делалась пустой и звонкой. Если же что-нибудь восхищало его в других, сила чувства ли, смелость или просто метко сказанное словцо, то немедленно вслед за восхищением приходило сравнение с собой, а значит, и отчаяние. И тут, не жалея себя, можно представить, каким невыносимым он сделался для окружающих, так что Мама Андреевна в тот первый месяц ходила, не отнимая от лица заплаканного платка.

Потом понемногу приступы отчаяния стали терять свою остроту, он смирился с тем, что путь далек и восхождение должно быть постепенным, стал больше присматриваться, замечать некоторые противоречия в своих идеалах, некоторые изъяны и несовместимость, но на месте прежних приступов и метаний в нем осталось глубокое и постоянное чувство нелюбви к себе, какая-то ровная грусть, которая тихо болит внутри и не дает забыть, что есть на свете очень большое счастье, но ты его недостоин и, хоть умри, никогда, наверное, не получишь.

После ухода Троеверова Сережа посидел еще немного, всматриваясь в прошедший разговор обычным самообращенным взглядом, потом встал и ушел на улицу.

Знакомая до незамечаемости городская окрестность его дома понемногу подсыхала после дождя, возвращалась к обычному виду. На асфальте последняя вода собиралась к темным трещинам, текла, уходила под землю; потом проехал самосвал, асфальтовая кора затряслась и края трещин, казалось, заходили, захлюпали друг против друга. Остальные дома этой улицы тоже когда-то претендовали выглядеть дворцами — кроме каменных женщин, львов и гербов, замурованных в стены, на многих из них еще оставались старинные фонари домиком, флюгера, позолоченные кораблики и термометры с черным спиртом внутри — все это тянулось до самой площади, где старина и торжественность вдруг кончались и начиналась вполне современная городская суета. Отсюда уже было видно, как густа там толпа, как бурлит под светофором движение и светящиеся трамваи словно бы въезжают, друг в друга на повороте.



2

Острый запах дождя и мокрого камня сохранялся еще в неподвижном воздухе — Сережа помнил его давно и опьянялся каждый раз заново, если слышал. Сегодня, однако, это томительное опьянение не захватывало его, как раньше, мысли все время отвлекались вперед, в Дом культуры вагоностроителей, куда он спешил сейчас по поручению дяди Филиппа.

В чем состояло поручение, он толком не знал — ему должны были объяснить на месте.

Дом культуры недавно организовал добровольный бесплатный театр под руководством актера Салевича, и дядя Филипп по дружбе взялся им помогать — говорил, что отдаст этому делу последние силы, потому что Салевич не. пустой человек и всем еще себя покажет. Он прочил молодому театру в ближайшем будущем фантастический успех, славу и зависть многих заслуженных коллективов и беспокоился единственно о том, чтобы эта слава и успех не отравили души и высоких бесплатных помыслов молодых актеров. Сережа и верил, и не верил его пророчествам, но что-то было в этом деле для него настолько привлекательное, что он бессовестно обрадовался, когда дядя Филипп заболел и попросил его съездить вместо себя в клуб на репетицию. Еще в школе постоянная жадность к интересным и захватывающим людям вылилась у Сережи в неясную мечту о большом зале, где все они собрались и нашли друг друга — все необычайно талантливые, передовые и знаменитые. Он не представлял, чтобы человек был интересен сам по себе, не будучи явно или хотя бы тайно знаменит. Ему мечталось попасть в такой зал — вот вдоль окон сидят за мольбертами художники, великие музыканты настраивают в углу инструменты, тут же дипломаты, спортсмены, ученые, и один артист балета с волосами до плеч время от времени проносит над толпой тоненькую балерину. И он тоже стоит здесь среди остальных — так, ничего особенного, но чем-то причастен. Сам того не замечая, он и добровольный театр представлял себе только в облике такого вот зала и ехал туда с волнением и в ожидании самых невозможных вещей.

За стеклянными дверями клуб начинался с большой, очень мраморной лестницы. Внизу женщина в черном мундире, вахтер-контролер, спросила его, куда он так поздно и почему опаздывает, на что Сережа ответил, что вот, мол, добровольный театр и его руководитель Салевич.

— Ага, — с уважением сказала женщина. — Салевич. Это со двора.

Во дворе из окон слышна была разноголосица настраиваемых труб, и где-то незаметно, словно через форточку, прорывался рояль. Сережа нашел нужный подъезд и, спеша, поднялся на третий этаж мимо лифта.

Во-первых, там не было никакого зала. Была большая комната, заваленная у одной стены транспарантами и деревьями из фанеры. Во-вторых, ни один человек из сидевших в ней не мог быть чем-нибудь знаменит — это почему-то с первого взгляда бросалось в глаза. (Была небольшая надежда на одного — такой пожилой, с умными и печальными глазами, но он оказался завхозом и скоро ушел.) При появлении Сережи общий разговор на секунду смолк и тут же возобновился с явным и обидным равнодушием к постороннему. Только сам Салевич (Сережа видел его однажды у дяди Филиппа) обернулся к нему и спросил каким-то загадочным голосом:

— Итак, что же?

— Я от Филиппа Андреевича, — сказал Сережа. — Он немного заболел и послал меня…

— Филипп Андреевич? Друзья мои, это от Филиппа Андреевича, я вам расказывал. Так что вы говорите, заболел?

— Да, немного. Кажется, что-то с сердцем.

— Боже, как мне не нравятся его болезни. Ну, где ему болеть теперь, да еще с сердцем. Что за жизнь такая у этого человека — это не жизнь, а сплошная несправедливость.

— Он сказал, что вы должны ему что-то передать, и очень просил меня заехать.

— Правда? Что же я должен был ему передать… Сплошной провал. А вам он не сказал, что именно?

— Не знаю… Я думал, он вам помогает здесь, какие-нибудь дела по театру.

— Помогает? Вы говорите, он нам помогает? Вот не знал. — Он начал тереть лоб, а потом вдруг покраснел и в смущении замахал руками. — Ну конечно же, конечно, это так — как я мог забыть. Друзья мои… Да… Что бы такое для него придумать. Вот ведь какой тонкий вышел случай.

Сережа, еще не понимая точно всего происходящего, почувствовал, что надвигается что-то до слез обидное и унизительное для дяди Филиппа, а заодно и в первую очередь — для него самого.

— Да вот же, — с облегчением воскликнул Салевич. — Пусть прочитает пьесу! Сева, ты слышишь? Вот это племянник Филиппа Андреевича. Его зовут…

— Сергей.

— Это Сережа. А это Всеволод, наш драматург.

Всеволод выглянул из-за чьей-то спины и протянул Сереже руку. Она была обнажена до локтя и скльно татуирована под волосами.

«Он бы меня побил», — почему-то подумал Сережа, глядя на крепкую и выбритую до свечения голову драматурга. Ему стало искренне смешно, и он тихо улыбнулся, но тут же увидел себя со стороны, как он смеется своим мыслям, представил кого-то другого, думающего о нем, и заулыбался для того выдуманного преувеличенно и стыдно.

— Это будет отлично, — сказал Салевич. — Сева, ты не возражай. Филипп Андреевич очень умный и очень много переживший человек. Тебе будет полезно узнать его мнение. Очень, очень много переживший, — повторил он, будто заново изумлялся, что человек вообще может пережить то, что пережил дядя Филипп.

— А вы, Сережа, вы можете подождать здесь до конца, чтобы отвезти ему пьесу? А то у нас не хватает экземпляров. У вас есть еще время?

— Время, — с сомнением проговорил Сережа и надолго уставился на часы. — Да, пожалуй, еще есть. Весь вечер, — вырвалось вдруг у него.

— Ну и договорились. И вы же познакомите потом Севу с дядей. А теперь поехали дальше. Начнем с третьей картины.

Все понемногу замолчали и сдвинулись вокруг стола. В наступившей тишине Салевич негромко сказал «начали», и в тот же момент девушка, незаметно сидевшая рядом с Сережей, взвигнула, схватила себя за волосы и закричала пронзительным страдающим голосом:

— Врача! Надя, скорее врача! «Скорую помощь»!

— Что с тобой? — закричал кто-то с другого края стола.

— Что случилось?

— Не со мной… Галочке хуже… скорее…

Последнее слово она сказала совсем шепотом, из всех сил глотая и задыхаясь. Сережа, отшатнувшись от нее при первом крике, так и сидел, свесившись на сторону со стула и с ужасом выжидая, когда она закричит опять. Сердце у него учащенно и нервно стучало, он чувствовал, что краснеет, и от этой мысли краснел еще больше. В том, как эти незнакомые люди за столом кричали и разговаривали страшными голосами, не двигаясь с места и почти не меняясь в лице, было для него что-то настолько непривычное и противоестественное, так жутко выглядела их неподвижность, что ему при каждом слове хотелось самому вместо них вскакивать, хватать носилки, шприцы, хлопать дверьми и выносить больных детей. Отдельная, отрезанная жизнь слов казалась ужасной, как во сне, когда он увидел однажды свою руку, живущую самостоятельно и что-то делающую далеко в стороне от него самого. Опять он испытал ту боль и томительную дрожь в лице, которые раньше казались ему приметами эстетического воздействия искусства, но теперь все это перекрывалось одним мучительным желанием — не слышать, не слышать. Он заметил, что драматург Всеволод тоже сел в кресло, согнувшись, и крепко погрузил лицо в растопыренные ладони.

Из всех криков и шепота за столом можно было понять, что у девушки, сидевшей рядом с Сережей, заболела дочь и к ней вызвали «скорую помощь». Врач, приехавший со «скорой помощью», (молодой парень в какой-то странной полувоенной форме), раньше любил мать девочки, и она его, кажется, тоже, и поэтому в момент встречи в коридоре у них были сильные переживания и вскрики. Сережа при этом окончательно сполз на край стула. Когда врач вышел от девочки и сказал, что опасность миновала, мать вытерла исплаканные глаза и спросила почти с ненавистью:.

— Ты что, хочешь сказать, что спас ее?

— Нет, зачем же, — благородно ответил врач. — Зачем ты так говоришь?

— Я знаю, я вижу — ты все подстроил. Ты меня всюду преследуешь и теперь тоже. Зачем? Почему ты не оставишь меня в покое после всего, что было? Чего ты добиваешься?

— Это неправда — я ничего не подстраивал. Ты сама знаешь, что это неправда.

— Тебе мало, что я ни одного дня не могу о тебе не думать. Этого мало. Теперь ты стал спасителем. Я обязана тебе жизнью ребенка. Вот ты стоишь тут и думаешь только о себе, любуешься — этакий благородный бескорыстный спаситель. Ха-ха-ха.

— Да нет там никакого «ха-ха-ха», — сказал вдруг драматург Всеволод и вынул из ладоней покрасневшее и расстроенное лицо. Нет там этого. И вообще ничего такого нет. Я удивлен… Так же нельзя, вы все переиначили. Я писал совсем о другом.

Он встал и, бормоча про себя «нет-нет, нельзя, невозможно», ушел за дверь. В наступившей тишине Сережа незаметно глянул из-за очков на соседнюю девушку — она аккуратно сворачивала в кулечек роль и всем лицом выражала терпеливое и привычное ожидание, когда кончатся окружающие капризы и ей можно будет продолжать работать. Никто не казался особенно огорченным или хотя бы удивленным. Сереже стало жаль своих переживаний за них и всегдашнего своего сочувствия к неудачникам казалось, оно пропадало впустую и никому не было нужно никто не признавал себя за неудачника.

— Ничего, ничего. Спокойно, — сказал Салевич своим загадочным голосом. — Ничего страшного. Тем более что он совершенно прав. Все идет, как я и предполагал. — Потом вдруг приманил пальцем Сережу и жарко прошептал ему в ухо: — Телефон.

— Что? — обмирая, переспросил Сережа.

— Телефон, ваш телефон. Вы мне сами скоро понадобитесь. — И подсунул ему раскрытую записную книжку.

Сережа дрожащим пером вписал себя на букву «с», и Салевич, не глядя, спрятал книжку в карман и громко сказал:

— Ну, все. Поехали дальше.

Если бы Мама Андреевна узнала, где Сережа пил в тот вечер, она, по крайней мере, могла бы утешиться недолгим торжеством: конечно же, у Филиппа! У этого чванливого оборванца. Ну не говорила ли она, не предсказывала ли? Поводом служила пьеса, которую дядя Филипп прочел и желал немедленно обсудить с самим драматургом, с Всеволодом. По дороге — Всеволод как нечто само собой разумеющееся купил бутылку водки и колбасу — Сережа точно это видел, но куда они исчезли, в какой карман или за пазуху были спрятаны, не мог понять — весь костюм по-прежнему выглядел ровно и ни в пиджаке, ни в брюках нигде ничего не оттопыривалось.

Было тепло и многолюдно кругом. Казалось, кончается последний теплый день этой осени, таким зеленым был просвет в половину неба вокруг заходящего солнца и так четко виднелась граница между ним и наступающими со всех сторон тучами. Не страшные еще дожди, холода и ветры, двигавшиеся за этой границей, при всей своей очевидности вызывали в каждом, и в Сереже больше других, не страх, а только чувство грусти и особенное стремление и жадность к сегодняшнему дню, как, может быть, ожидание неизбежной войны, которую невозможно уже предотвратить и которой все-таки никто не сумеет бояться в полную меру ужаса до тех пор, пока она не настанет. И для Сережи тепло этого последнего вечера опять выливалось в ожвдание зала с выдающимися людьми и себя среди, них, хотя, если подумать здраво, какой же мог быть зал в немытой и захламленной комнате дяди Филиппа, считавшегося в семье неудачником, отщепенцем и даже опасным человеком. (Не в силах ужиться с такой родней, лядя Филипп поселился отдельно в соседнем квартале и водил такие странные знакомства, что Сереже одно время просто запрещали к нему ходить, — кажется, ни одно запрещение не нарушалось им с большим удовольствием, чем это.)

Когда они вошли, дядя Филипп как раз кончал убирать книги с подвесной полки. Полка висела над самым столом и часто мешала ему в интересных разговорах, так как непривычные собеседники отвлекались на нее, забывая про разговор, и откровенно ждали, когда же она наконец оборвется.

— Вот, я как раз кончил, — сказал дядя Филипп. — Эти книги меня когда-нибудь задушат. Их слишком много. Вас никогда не угнетает количество написанных книг? Меня это просто подавляет. Надо быть очень решительным человеком, чтобы продолжать еще что-то писать. Не правда ли? Или вообще уж совершенно ничего не читать.

Не знаю, — сказал Всеволод. — Я пока еще и читаю.

— Ах, да ведь и вы пишете. Я не имел вас в виду. Это были общие мысли — самые общие. У меня масса общих мыслей. Я их очень люблю, но если б вы только знали, как редко они годятся для конкретных жизненных примеров. Жизненные примеры — это сплошные исключения. Вернее, каждый из них подчинен сразу нескольким общим законам, но это невозможно понимать и анализировать — здесь надо чувствовать. Тогда и получится искусство. Вот как у вас.

Голос его растроганно сорвался, но он тут же прокашлялся и докончил почти торжественно:

— Я в восторге от вашей пьесы.

Всеволод вздрогнул, потом покраснел, потом как-то странно задвигал руками, и опять Сережа не успел заметить, из каких карманов он вытащил на воздух колбасу и водку.

— Вам понравилось? Правда? Что-то все же есть. А я, признаться, уже переволновался. Почему-то мне сразу стало очень важно, что вы скажете.

— Нет-нет, поверьте! Я говорю совершенно искренне, — радостно восклицал дядя Филипп, без удивления открывая водку и доставая из-за книг стаканы. Такая жизнь, такая правда чувства. У меня профессиональная привычка все критиковать, и как раз сейчас идет куча редакторской работы. Я так и начал читать — с карандашом в руках. На первых страницах вы заметите мои птички, но вскоре они прекратятся — с пятой страницы я уже не мог делать критические замечания. Не потому, что кончились огрехи и неровности, — нет, они продолжались и дальше, но это были такие уже мелочи по сравнению с тем прекрасным, что вы для меня раскрывали, — я просто забывал их замечать. Это можно сравнить с отношением к женщине. Пока вы присматриваетесь к ней при знакомстве, еще можно что-то оценивать, внутренне придираться, что ноги у нее в родинках, что косят глаза или лямки торчат из выреза — а потом… Потом вдруг случается любовь, и все это пропадает, уменьшается до микроскопического. Вспоминаешь: Господи, о чем это я думал, какая же это ерунда и ничтожность в сравнении с главной ее красотой. Моя жена — это у нее были родинки… но, впрочем, вы, верно, не знаете. Об этом после.

— Нет, вы очень верно оценили это чувство. Я удивлен. Я очень это понял. Но меня многое еще беспокоит. Некоторым моим друзьям не нравится — они говорят, что все герои ведут себя как ненормальные, как идиоти-ки. Я этого совсем не хотел. Я как раз описывал многих из них, и с чувством дружбы, но теперь мне невозможно сознаться им в этом. Раз они не узнали себя.

— Если я правильно понял, вас беспокоит так называемое всеобщее Признание, не правда ли? Бросьте, забудьте и думать. Я уже много раз объяснял тут, какая это глупость. Вот, Сережа, наверное, помнит. Поймите, что настоящее признание при жизни не обязательно. Оставьте его футболистам и тореадорам. Настоящий художник всегда опережает свое время, иначе грош ему цена. Его любят несколько друзей и десятка два сумасшедших, которых принято с презрением называть знатоками. Моя жена особенно Любила повторять, что она, конечно, не знаток, но ей, видите ли, не нравится. И ведь с гордостью же говорила, вот ей-богу, с гордостью. Уж я в этом не могу ошибаться. Да… А потом эти самые знатоки будут десятки лет хранить, переписывать, прятать рукописи, картины и ноты и ведь спасут, потому что — любовь. И откуда берется все — классики, сокровищница искусства, шедевры? Разве Гомера читают сейчас? Ну, один из тысячи. Но все знают о нем, и тут вам и памятники, и торжественные вечера, и юбилеи. А все почему? Поражены любовью, вот почему. Многовековой. Он будто постепенно обрастал ею, и тогда только стал всем заметен. Именно обрастал. А любим в каждый век по-прежнему немногими.

Дядя Филипп передохнул и взял двумя пальцами стакан. Колбаса была уже нарезана и водка налита каждому до половины. Сережа смотрел на нее с ужасом. Он совершенно не представлял себе, как можно выпить сра-зу так много этой гадости, подробно вспоминал ее отвратительный вкус и запах, но чувствовал, что все равно станет пить, и только молил кого-то, чтобы было не очень больно и не попало бы в дыхательное горло. Уже поднося стакан к губам, он непроизвольно начал глотать, и вот хлынуло в рот что-то ужасное, заполнило все, залилось куда-то до самых глаз, и горло в спазме будто бы уменьшилось вдвое, но он все глотал и глотал, с каждым разом все меньше и меньше, и наконец горло сжалось совсем, и последний глоток вперемешку со слезами пролился ему за шиворот. Задыхаясь и ловя края кружки с водой, он незаметно вытер лицо, потом с трудом откусил край колбасного довеска и доЛго жевал его, не в силах проглотить. Дядя Филипп и Всеволод молча ели, покачивали головами и, кажется, ничего не заметили. Он исподтишка взглянул на обоих, передвинулся попрочнее на стуле, и тут понемногу вслед за облегчением, что страшное позади, в него проникла некая отрешенность, освобождение от себя самого и кружение, и нарастающая нежность к кружащимся предметам и людям — будто он их и знал раньше, и все не знал, а видел только себя в разных с ними связях и не замечал всего остального, что жило в них самостоятельно и к нему никак не относилось. Ему казалось, что между дядей Филиппом и Всеволодом возникнет вскоре редкостная теплота взаимопонимания, и надо успеть сделаться к ней причастным, найти слова и как-то выразить, что и он, и он тоже — ведь это же так и есть, он так ждал этого и предвидел, они сами должны понять и позвать его к себе, такого искреннего и беззащитного теперь перед ними.



— Да, да, я очень рад, — говорил дядя Филипп. — У меня сегодня по-истине редкая радость. Мне даже неловко затевать с вами обсуждение пьесы — т я не чувствую в себе таких прав. Лучше расскажите вы. Что вы делаете сейчас, к чему вас влечет?

— По профессии я стеклодув, но пока временно работаю в области снабжения.

— Нет, я о творчестве.

— Ах, об этом. Хочу сделать еще одну пьесу, а там видно будет. Такую, несколько условную, о человеческом сознании. Точного замысла еще нет# но мне кажется, что дотяну — очень накопилось. Уже и сны вижу — отдельные картины и сцены. Это у меня первый признак.

— Ну расскажите, расскажите хоть общий образ.

— Вот примерно так. По очертаниям сцена как бы напоминает мозг, и основное действие развивается на ней, но все время чувствуется, что самое важное все же где-то там, снаружи. Что-то там такое происходит, и это для всех главное беспокойство. А здесь всякие действия, и один все пытается навести порядок, но его никто не слушает. Все время пробегают шальные мысли, или входят соблазнительные женщины — в самые неподходящие моменты. Потом еще где-то повыше маленький трон и на нем девочка лет пятнадцати — очень красивая.

— Она в очках? — воскликнул Сережа.

— Нет, ни за что. Перед нею лежат яблоки, но она не ест — больше играет с черепахой. Дует ей на голову и немного подбрасывает. Тот, который хочет управлять, прямо молится на нее и будто только для нее и живет. Тут всякие числа и цифры. Цифры ему немного подчиняются, но мало чего могут сделать. И еще появляются какие-то черные, закутанные, и неизвестно, чего они хотят и куда зовут. Все это пока еще путаница, но мне очень хочется написать.

— Очень заманчиво, необычайно, — сказал дядя Филипп. — Я буду ждать с нетерпением.

Он разлил остаток водки и Сереже плеснул на самое дно.

В темноте за окном отсвечивали троллейбусные провода. По ним время от времени проплывали в одну и ту же сторону неслышные штанги, и Сереже казалось, что именно от штанг исходит кружение, из-за которого он вынужден вращать головой и напрягаться, вглядываясь в окружающее. Он увидел, что Всеволод снял пиджак, и в вырезе его рубашки замелькали мачты, чайки и паруса, но что же там дальше, ниже? Пушки, полубаки, волны? Он должен это увидеть. Нужно только расстегнуть следующую пуговку — надо попросить его иди даже самому. Зачем же он хватает его за руку, отталкивает? Не понимает, что ли? Надо объяснить. Объяснить до полной ясности.

Он довольно четко сознавал, что дядя Филипп успел уже подвести, разговор к письмам жены, к этим (представьте себе!) еженедельным посланиям, к этим образчикам (вам, как драматургу, было бы интересно) человеческой нелепости, с чудовищною смесью объяснений в любви, оправданий своего бегства десять лет назад и умствований «почему нам нельзя жить вместе», а уж от жены было рукой подать до большой дороги, до вопиющих глупостей всего человечества, и действительно, вот уже начиналось, — но главное, он с острой обидой чувствовал ту любовность, с которой эти двое смотрели друг на друга и в которой ему не было места.

— Вы замечали, как люди пользуются словами? — говорил дядя Филипп. — Казалось бы, слова — это нечто настолько ясное, определенное, смысл каждого из них записан в толковом словаре, соединяют их по одним и тем же правилам грамматики… Но вслушайтесь в какой-нибудь спор! Не понимают. Не слышат друг друга. Каждому кажется, что уж он-то говорит абсолютно ясно, что не понимать его можно только нарочно, назло. Он достает из памяти новые и новые слова, кидает их в несогласного, засыпает его ворохом слов — тщетно!

На «тщетно» у него не хватило воздуха — он произнес его одними губами.

— А все потому, что главных и простейших слов: «люблю — не люблю», «хочу — не хочу» — не говорят. Вместо этого всплывают тысячи «должно — не должно», «хорошо — дурно», «полезно — вредно». Да почему же, спрошу я вас, не говорят-то? Стесняются, что ли?

— Она-то вам как раз «не хочу» сказала, — закричал вдруг Сережа, выставив вперед палец. — А вы ее «должным — не должным» хотите взять. Заговорить до смер-ти.

Всеволод, не глядя, поймал его руку и, крепко прижав к столу, продолжал смотреть на дядю Филиппа.

— Ас другой стороны, как подумаешь, — продолжал тот, — так, может быть, и правильно. Может, И нужно все так же громоздить эти горы слов, а самых главных — «люблю, хочу» — не говорить. Потому что «люблю и хочу» — это всегда: я, один. Здесь уже совсем нет никакой надежды договориться. А «хорошо — дурно» это все же для всех, для многих, некий общий смирительный знаменатель.

«Они говорят, — зло думал Сережа. — Болтают. А я мыслю. Я все понимаю, но пусть, пусть! Я знаю, что надо делать. Это так просто — каждый должен размыкаться. Я бы сказал, но нужно, чтобы они спросили меня. Если они не спросят, мне ни за что не сказать. А как я хочу! Если б они зПа-ли, как я хочу. Вот сейчас — пусть только перестанут качаться, и я скажу им. Зачем они так смотрят друг на друга. Надо отгородить их, повесить между ними стенку, чтобы они не видели. Сейчас я их раскидаю обоих, я не для того здесь… и так нельзя, надо все вместе, и, Господи, как я хочу — что же это такое творится».

— …поэтому для меня так важны ваши слова, — говорил Всеволод. — Дело не в том, что вы меня похвалили. Чего хвалить. Иногда от похвал бывает хуже, чем от ругани. Но понять! Вот где радость. Ведь я знаю, что был искренен, что все написанное — это я, но общечеловечно ли это? Нужно ли кому-нибудь еще — вот в чем волненье. И по вас я впервые вижу, что да. Что нужно. Что человек, другой человек, узнает здесь часть своей души — это так важно для меня. Если вы позволите, я приду к вам еще раз, хорошо?

— Ну конечно же. Это так ясно уже между нами — не нужно спрашивать.

— Искусство! — снова закричал Сережа. — Болтовня. Параболический бред. Всем нужно размыкаться — всем! Вам этого не понять, а нужно размыкаться.

— Чего ты орешь? — сказал Всеволод.

— А вы… вы, — Сережа пытался засмеяться, но вышло только нескладное «хы-хы». — Вы как в басне, где хвалят друг друга. «Кукушка и лисица». Или как там? Басня Крылова. «За что же, не боясь греха…»

Всеволод нагнулся и за ножку резко вырвал из-под Сережи стул. Сережа упал, вернее, сел на пол и замолчал. Стало тихо и заметно темно в комнате, а за окном качнулись провода и зашумел подъезжающий троллейбус.

— Сережа, иди домой, — грустно сказал дядя Филипп. — Тебе уже пора.

— Я удивлен, — сказал Всеволод угрожающе.

— Не трогайте. Я сам, ответил Сережа, поднимаясь. — Я могу идти очень прямо.

Он действительно держался очень прямо и, выходя из комнаты, довольно ловко и в нужную сторону открыл и потом закрыл за собою дверь. На воздухе земля вдруг снова закружилась под ним, но он быстро подошел к уличному дереву и, опершись о него рукой, сделал вид, что с интересом расковыривает и изучает строение коры.

«Вот. Заинтересовался, — думал он о себе. — Почему бы и нет?»

Он не чувствовал еще ни обиды, ни стыда за случившееся, но какое-то очень твердое решение родилось в нем — оно выражалось пока только внутренними возгласами «ну теперь уж точно! теперь все!», и ему не нужно было сейчас разбираться, что именно «точно и все», — настолько это было определенным, и можно было подождать до утра, когда он выспится и проснется все с тем же решением — оно было таким твердым, что даже не нуждалось в запоминании словами. То, что он плел потом Троеверову на кухне про срочный отъезд, вовсе Не означало, что решение заключается именно в бегстве. Просто он дошел до точки в нелюбви к себе (так ему казалось), и надо было высказать это кому-нибудь вслух так, чтоб ясен был главный смысл: бесповоротность.

3

— Вы представить себе не можете, какое у них чутье, как они все замечают. Я в первые годы много глупостей делал, в том числе классифицировал их. Таблички развешивал. Не вслух, конечно, а для себя. Этот, мол, способный, но осторожный, нарочно будет в середине держаться, хотя без труда мог бы и первым; у этого самолюбие — страсть номер один; эта бы хотела, чтобы все текло мирно и полюбовно, и самое главное для нее — разузнать про все на свете «как надо», как будет правильно. Может, я и точно их определил, но, раз определивши, уже как бы переставал интересоваться, а этого они не прощали. Был у меня один, Соболевский, я его зачислил в разряд внутренне жестоких, в подряд стыдящихся своей жестокости и борющихся с ней (не помню уж, за что); так вот, этот Соболевский попал в какую-то драку, шпана к нему привязалась после танцев, даже ножом успели полоснуть, пока мы прибежали. Но он одного все же схватил и держал, а когда мы рядом были, вдруг выпустил. Все на Него, конечно, напустились: «Ты чего?! Зачем отпустил?» — «Так», — говорит… И зализывается по-кошачьи. «Уж очень вы страшно бежали». То есть понял, что того бы сейчас убить могли, и выпустил. А потом, когда я его уже бинтовал, он вдруг негромко так говорит: «Ну, что? В какой я теперь буду графе?» И усмехается незаметно. Ох, как мне нехорошо стало тогда! Зарекся с тех пор и вам не советую — заметят.

Все это с необычной для него горячностью Герман Тимофеев говорил своей новой знакомой, Ларисе Петровне, студентке, присланной к ним в школу на двухмесячную практику. Правда, сидели они уже не в школьном классе и даже не в учительской, а в собственной комнате Германа Тимофеева, она на складном кресле-диване-кровати, а он против нее, верхом на стуле. Оба непрерывно курили сигареты из одной пачки, которую они тут же передавали друг другу вместе со спичками и пепельницей. В этом пере-давании выражалось так много дружеского и сближающего, что отказаться от курения было бы в данный момент для них равносильно крушению и полному разрыву. Поэтому они курили до одури.

На Ларисе Петровне было черное и совершенно прямое платье без всяких украшений и вырезов, за исключением, конечно, необходимых для рук и головы, та удивительная загадка моды, которая поначалу изумляет и смешит непривычного человека, и потом постепенно, в минуты сна или задумчивости вдруг заставляет вспомнить и через «вот ты! поди ж ты!» открывает новую неожиданную прелесть того, что оно, казалось бы, призвано скрывать. И хотя все, что оставалось на виду, снаружи, и особенно милое лицо с мягкими, увлажнявшими кончик сигареты губами, могло бы, наверное, взволновать и при любом другом платье, такой вариант сразу откидывался, нёт-нет! и пусть все обязательно останется как есть, нетронуто. Под защитой этой обязательной нетронутости они оба дружески разговаривали и курили, и Герман Тимофеев мог с увлечением рассказывать обо всех своих Педагогических открытиях, а Лариса Петровна могла бесстрашно его слушать.

— Может показаться, — говорил Герман Тимофеев, — что то постоянное упрощение, то есть заведомая ложь, которую мы обрушиваем на учеников в школе из страха остаться непонятыми, что эта ложь ничуть не ужасна, не страшна, не может изуродовать их души, потому что она и не ложь вовсе, а необходимый и временный отказ от сложности, и никто не закрывает им в дальнейшем самостоятельного пути к этой сложности, и ради бога — все будут только рады. Но это же игрушечные софизмы, это жалкое оправдание нашего бессилия, нелепая надежда, что можно прожить всю жизнь чуть-чуть беременной. Самая маленькая или очевидная ложь страшна, конечно, не тем, что она кого-то обманет и надолго ослепит — наоборот! Она страшна своей легкой опровержимостью, она как соблазн и приманка для неопытного и жадного мозга, она тоненькая, она манит попробовать на себе неокрепшую силу, и когда этот юный мозг кидается на нее, побеждает и видит, что она ложь, то здесь, посреди торжества самостоятельной победы, никакие уговоры не удержат его от убеждения на всю жизнь, что все, что наоборот этой лжи, то истина! И никогда вы не убедите его, что ложь вообще не может быть противоположна истине, что противоположна лжи может быть только другая ложь, а истине противоположно заблуждение.

Он протянул руку, и Лариса Петровна поспешно вложила в нее сигареты и спички, невольно выразив свое внимание к тому, что он говорил, и нетерпение слушать дальше. Она сидела, откинувшись назад, опираясь на отставленные руки и как бы повиснув на вздернутых плечах. Волосы ее были переброшены через голову на одну сторону, и это окончательно вгоняло человека в растерянность, заставляло метаться взглядом с одной половины ее лица на другую, сравнивать, разрываться на части в сомнениях, которая же из них лучше, то есть придавало ее лицу неуловимую и динамическую прелесть, недостижимую ни пышной, ни гладкой прической в отдельности.

В общем, что и говорить — нетронутость ее была бы под серьезной угрозой, зайди она просто так запросто в гости к кому-нибудь другому.

Герман же Тимофеев хотя и не был аскетом, отнюдь нет, но все же из тех умников, что уже к тридцати годам незаметно для себя оказываются по уши закованными в самые диковинные запреты и на которых всякая новая знакомая через несколько дней обязательно пожмет плечами и скажет: «Нет, я его решительно не понимаю». Где уж тут понять — они и сами толком не знают, что с ними творится. И кто из них, когда сумел бы выразить и втолковать желанной женщине или даже себе, насколько унизительна бывает зависимость от нее, почти рабство, как, спасаясь от унижения, можно бросаться лишь по двум путям, один из которых состоит в том, чтобы унизить ее саму, и это будет называться разврат, в то время как другой, противоположный и в чем-то параллельный, требует вознести ее, женщину, очень высоко, до себя и выше, чтобы рабство было не рабство уже и не унижение, а поклонение, распростертость у подножия какого-то божественного пьедестала (У ног! У ног твоих!), и тогда это назовется любовь. Но ах, они же ничего не умеют и не понимают, эти женщины, они не хотят быть униженными, но и на пьедесталы они тоже не хотят, им там страшно, они рушатся оттуда, как ты их ни удерживай там и ни подпирай. А ведь, казалось бы, так мало им нужно, чтобы удержаться, такие нетрудные пустяки — поменьше говорить, пореже позволять себя трогать, не высказывать мнений, не писать писем, и все остальное будет сделано за них. Но нет, они не умеют, они не желают, они хотят в глубине души нашего рабства и унижения — да будут они прокляты за это!

Теперь можно представить себе счастливое изумление Германа Тимофеева, когда он после первых взглядов знакомства и случайных разговоров в школе заметил, что созданный им для всех женщин пьедестал Ларисе Петровне не только впору, как хрустальная обувь знаменитой Золушке, но она еще смело расхаживает по нему, болтает всякий вздор, смеется, напевает и бегает вверх-вниз по ступенькам, ничуть не боясь при этом и упорно не срьюаясь. Не важно, было ли тому причиной невероятное совпадение и исключительность самой Ларисы Петровны, или просто отчаянное легкомыслие — вот, пожалуйста, не срываюсь и все тут — то легкомыслие, которое в метафизических пьедестальных вопросах гораздо убедительнее всякой логики. Не думая вовсе об этих причинах, он только вспоминал все время первый момент своего счастливого изумления, случившийся на показательном уроке, где она сидела и слушала его вместе с другими практикантками института. Она сидела посреди них довольно незаметная, особенно рядом с двумя, о которых он помнил такой пустяк, что они были гораздо стройнее ее и прикрывались платьями, способными непривычного человека не то чтобы рассмешить или взволновать, а просто-таки сшибить с ног на землю. Но он, во-первых, был с малолетства городской и к платьям привычный, а во-вторых, смотрел не столько на них, сколько в даль своих разбегающихся мыслей, находясь в том упоении учительским творчеством, которое доводило его иногда до самозабвения. И посреди этого упоения, в момент одного особенного взлета, его отстраненный взгляд вдруг заметил Ларису Петровну, которая тут же ответила на этот взлет тем, что перестала писать, отложила в желобок парты авторучку и принялась слушать его с самым внимательным и заинтересованным видом.

Это и был первый момент его изумления.

Он вздрогнул, смешался, забыл блестящий конец начатой мысли и дальше уже говорил, как ему казалось, серо и неинтересно, то есть, то, что уже знал и обдумал раньше, давно. Но Лариса Петровна продолжала слушать его и не писала. Его поражала не сама эта подчеркнутая внимательность, которой он чувствовал себя достойным, а именно то, что она не боялась подчеркивать ее и тем самым открыто судить его и оценивать. Кроме того, своим незаписыванием она как бы намекала на ничтожность любого конспекта по сравнению с его живыми интонациями и жестами. Так что он с нетерпением ждал конца урока и после в учительской сразу подошел к ней с шутливой угрозой — обещал нажаловаться ее институтским профессорам, написать докладную ябеду о том, что она-де не ведет необходимых записей во время занятий.

— Что ж, пишите-пишите, — отвечала она, подхватывая его шутливый тон, — Надеюсь, меня не выгонят сразу из института, не потребовав объяснений, и тогда я всем расскажу правду о ваших уроках.

— Что же вы такого можете рассказать о моих уроках?

— О, я расскажу, что вы говорите вещи, которые не укладываются в голове, не то что на бумаге. Что вы оставляете ученикам опасную свободу мнений. Мало? Что вы вообще ведете себя так, будто не читали ни одного учебника, написанного как раз моими профессорами. Учтите, что мне ничего не стоит при этом заплакать — какой получится эффект.

— Неужели это правда?

— Что правда?

— Что вы можете в любой момент заплакать?

— А-а, вы не верите.

Она оглянулась на остальных, кто был в учительской, незаметно повернулась так, чтобы быть к ним спиной, и замерла, уставившись в какую-то точку за плечом Германа Тимофеева. Несколько секунд лицо ее было неподвижно и напряженно, потом вдруг ослабло, губы разошлись, задрожали, и слезы, слезы полились одна за другой, перекатываясь через края век и ресниц.

Впечатление было самое неподдельное. Молодая, едва знакомая женщина смотрела в глаза Германа Тимофеева и беззвучно плакала о чем-то, никого вокруг не видя и не желая знать, кроме его одного.

— Довольно, перестаньте, — воскликнул он, потрясенный, и схватил ее за руку.

Она попыталась улыбнуться, но не смогла и с разгону проплакала еще немного, вытирая слезы платком и встряхивая головой, как после сна. На них с недоумением оглядывались.

— Остановиться всегда труднее, — сказала она, виновато улыбаясь и отнимая у него руку, которая будто бы понадобилась ей для зеркальца.

— Могу себе представить, — пробормотал Герман Тимофеев и, не замечая, что делает, тоже принялся вытирать глаза, причесываться и поправлять галстук, чувствуя себя безусловно замешанным в случившемся беспорядке. — У вас настоящий талант. Вы, должно быть, часто используете его, пускаете в ход?

— Не знаю. Я никогда не помню потом, могла бы я не заплакать или нет. То есть я и сама уже не могу отличить, нарочно это или непроизвольно. Очевидно, всегда чуть-чуть нарочно и чуть-чуть от души. Думаете, нет? Хотя вы-то не знаете, откуда вам знать. Мне приятно плакать, и я не стыжусь этого — ради чего же сдерживаться? Скажите.

Она говорила, чуть запинаясь, поджидая иногда слово, чтобы оно упало к ней сверху, как созревший плод, и радовалась, поймав его наконец и вложив в подготовленное место. От этой радости она иногда смеялась в промежутках между словами, но будто бы тут же смеясь и над собой за такое ребячество, и эта манера, как и все в ней, тоже очень нравилась Герману Тимофееву. Он начал объяснять ей, почему вел сегодня урок именно так, а не иначе, и как он вел раньше, в первые годы работы, и как ему хочется теперь — все по-новому и по-новому, чтобы обязательно было интересно и самому, и не замечая при этом, что уже подражает ее милой манере и тоже нарочно запинается и посмеивается над собою среди слов, что, действительно, получалось гораздо лучше и не так педантично.

Так они говорили потом еще несколько раз после уроков и на улице, пока он провожал ее до автобуса, и все это время она вела себя так, будто и знать не знала ни о каких пьедесталах, и, может, поэтому все не срывалась и не срывалась. Она не сорвалась в его глазах даже сегодня, в том опасном месте разговора, когда он позвал ее к себе домой от дождя и где всякая другая так легко могла бы испугаться, или умолять, что не надо, не сегодня, или, наоборот, возмутиться, или мало еще каких наделать глупостей. Она же только спросила, можно ли будет от него позвонить, и спокойно пошла вперед по лестнице, продолжая разговаривать и вычитывая вслух наиболее смешные фамилии из списков рядом со звонками.

4

Комната Германа Тимофеева имела как бы две половины, два лица, постоянно обращенных друг к другу с некоторым противоречием и, в то же время, с сочувственной снисходительностью. Одно лицо было книжное, научно-бумажное, глядевшее из высоких стеллажей, туго набитых полными собраниями сочинений в одинаковой, как у солдат, обложке, справочниками, словарями, а также пестрым ополчением книг, разрозненных, но наверняка способных постоять за себя в одиночку. Тут же на стеллажах это лицо буквально заслонялось другим, первобьггно-спортивным, в виде свешивающихся резиновых ластов, рюкзаков, закопченных котелков и прочих орудий, созданных цивилизацией, но предназначенных именно для спасения и бегства от нее в природу.

Так было во всей комнате.

Если где-нибудь в углу лежали кучей журналы и педагогические брошюры, так обязательно сбоку или сверху выглядывали гантели, теннисные ракетки и свешивались зеленые ремни с пряжками. Если кое-где по стене мелькали прибитые кнопками портреты великих писателей, то невдалеке глаза натыкались на диковинные сучки и корневища, лесная причудливость которых нигде не была подправлена, а только повернута самым выразительным образом. Даже на столе, этом бумажном оплоте и столице, посреди рассыпанных карточек и исписанных листов торчал из стаканчика охотничий нож и рядом с ним уключина. Все это было не то чтобы нарочно смешано и перепутано напоказ, но, скорее, с удовольствием не убиралось и не приводилось в порядок.

С самого начала Лариса Петровна была откровенно поражена всем, что относилось ко второму лицу комнаты, то есть к первобытно-спортивному. Войдя, она быстро перетрогала то, что лежало на виду, посмотрела на себя в зеркало через подводную маску, потом взялась придумывать названия сучкам и корневищам, хотя Герман Тимофеев возражал и настаивал на их чисто абстрактной и бессюжетной красоте. Пока он говорил о школьных трудностях и описывал, что ее там ждет в ближайшие годы, она слушала внимательно и вроде бы угомонилась, но только он кончил, машинально потянулась к столу, взяла из стаканчика уключину и принялась крутить ее и играть, перекатывая между ладоней.

— Да-да, вы говорили… Это интересно, — сказала она, вновь посмеиваясь на себя говорящую и преувеличенно сбиваясь. — Это мне понятно. И жутко тоже — ложь упрощения. Да, все очень точно. Но я еще думала… Ведь почему ложь, почему она не всегда… то есть кто же узнает? А если я сама, сама ничего не смыслю, то есть не чувствую сложности предмета, тогда что же? Уже не ложь? Уже заблуждение? Или нет, я говорю вздор. Получается польза невежества, даже необходимость — ха-ха. Верно? Это очень смешно. Но, кажется, логично? У меня всегда, если логично, то очень смешно. Однако что же делать? Учитель обязан, то есть нет, хорошо бы, чтоб он знал ненамного больше, чем ученики, или… Нет, не могу. Давайте дальше вы.

— Ого, вот вы как повернули, — начал с торжеством Герман Тимофеев, но в это время раздался стук в дверь, он крикнул с досадой «войдите», и дверь открылась.

Никто не вошел, но в коридоре стоял Сережа.

— Это правда? Можно войти? — спросил он недоверчиво, поправляя очки и вглядываясь в незнакомую женщину.

— Входи, конечно, входи. Только, пожалуйста, не с таким двусмысленным лицом. Если можешь. Поменьше понимания и многозначительности.

— Так — хорошо?

— Да, вполне.

— Меня зовут Сережа Соболевский. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — сказала Лариса Петровна, улыбаясь ему и протягивая руку с уключиной. — Сейчас я буду вспоминать, где я вас видела.

— Может быть, в ателье? Я там работаю. Где вы шили свое платье?

— Нет, не то. А, вот где — у Салевича. Вы приходили однажды на репетицию.

— И вы там были? Но почему же я вас не помню? Правда, я все время отворачивался.

— У меня была другая прическа. Вот так. — Она подхватила волосы и соорудила из них витую башенку на затылке.

— Ах, верно! Действительно, это были вы, вы у них кричали за медсестру, я помню.

— Неправда. Я прекрасно играла — не слушайте его!

— И вы сами тоже, — сказал Герман Тимофеев. — Не обращайте внимания. Он не просто дерзок, он ходячее собрание моих педагогических неудач и ошибок первых лет. Я терплю его как живой упрек, как напоминание — и только.

Он улыбался, но не очень. Он был разочарован их знакомством, так как, владея ими порознь, собирался уже дарить их друг другу понемногу, раздавать, как неосмысленное богатство.

— Отчего ты не поехал с нами в прошлое воскресенье? — спросил он Сережу. — Мы дошли до Лисьего озера, переночевали, а обратно спускались на плотах. Таня-маленькая спрашивала о тебе.

— Я был занят. Хотя нет — это я соврал. Просто не захотелось. Надоело. Все эти походы, обряд укладки рюкзака, натягивания палатки. Эти разжигания костра с одной спички, когда их у тебя на самом деле полный коробок. Скучно.

— Ага, вот вам еще к нашему разговору, — воскликнул Герман Тимофеев. — Скучно! Им всем и всегда скучно! Причем, заметьте гордость тона # улыбку превосходства, с которой это говорится. Мол, вы, конечно, можете забавляться этими пустяками, разыгрывать лесные похождения в двух шагах от города, а я… а мне уже не до того. «…На третий речка, холм и поле его не занимали боле». И всякий может отругать его за скуку, всякий, кроме нас. А нам об этом нужно думать — не о том, как его развлечь, потому что развлечений на них не напасешься, тут они ничем не насытятся, через неделю потребуют стриптиз и бой гладиаторов. Нет, мы должны изловчиться и вложить в каждого из них — что-то такое, чтобы, оставшись на пять минут без приятелей, кино и футбола, он мог бы продержаться и не заскучать, чтобы было ему чем позабавиться в так называемом внутреннем мире. Но что это? Как это делается? Вот ты, мой воспитательный позор, мой педагогический провал, скажи хоть ты мне — что тебе еще не скучно?

Сережа поднял на него взгляд, потом повернулся в сторону Ларисы Петровны и, заметив у нее то же ожидание и вопрос, сказал, уставясь ей прямо в глаза и краснея:

— Смотреть на вас.

Все немного помолчали. Дальше нужно было, очевидно, как-то пошутить, но ни у кого ничего не придумывалось.

— Ну что ж, — сказал наконец Герман Тимофеев. — Все границы для того, видимо, и существуют, чтобы их переходить. Хотя я тебя такому все же не учил.

— Боже мой, мне же нужно позвонить, — воскликнула Лариса Петровна, вставая и оглядываясь в поисках телефона. На Сережу она теперь не смотрела, будто давала ему время прийти в себя и набраться духу для новой волнующей дерзости.

Герман Тимофеев откопал для нее из кучи книг телефонный аппарат, и она зачем-то ушла с ним к окну, волоча и подергивая за собой извивающийся провод. Разговор ее состоял из одних только местоимений и возгласов, которые близкий человек на другом конце, видимо, отлично понимал.

— Правда? — говорила она. — Почему?.. Ого!.. Ужасно… А кто еще?.. Опять наверху?.. Тра-та-та… Наверное… Кого-кого? — Тут она обернулась лицом к комнате, с удивленной улыбкой оглядела Сережу с ног до головы и сказала в трубку: — Самое смешное, что он сейчас здесь, рядом со мной. Дать вам его?.. Даю.

Некоторое время Сережа подозрительно щурился и протянутой ему трубки не брал.

— Кто это?

— Один человек. Оказывается, он давно вас разыскивает. Да берите же, не бойтесь. Это Салевич.

Сережа ощутил ухом тепло нагревшейся пластмассы и тут же сморщился от резкого дребезжания мембраны.

— Слушайте, куда же вы пропали?

— Я?!

— Вы, вы. Я жду, расспрашиваю… Или вам дядюшка запретил у нас появляться? С него станется. Короче — приходите завтра в семь часов. Обязательно. Мы теперь в другой комнате, но вы найдете. Если не будут пускать, скажите только: на проверку. Запомните? «На проверку» и больше ничего.

— Да куда приходить? Что за проверка? Зачем?

— Ай-ай-ай, вот это уже нехорошо. Вы чего хотите? Чтобы я вам так прямо и сказал — вы мне нужны, да? Мол, вы мне необходимы позарез, именно вы и никто другой. Этого вы добиваетесь? Нет, право, не ожидал. Это как-то нетонко и совсем к вам не идет.

— Но, действительно, зачем я вам? — смутился Сережа. — Я никогда не играл на сцене и вообще… у меня слабое горло…

Герман и Лариса Петровна глядели на него с насмешливым любопытством.

- Сцена? Для сцены у меня как-нибудь наберется и без вас. Но есть вещи и посерьезней, и то, для чего вы нужны… Хотя нет — придете и увидите. Или вы уже испугались?

— Но чего? Чего я должен пугаться? И что мне нужно будет там делать?

— Ну вот, вы снова меня к чему-то пытаетесь вынуждать. Теперь к откровенности. Это уж просто ни в какие ворота. — Он вздохнул с искренним огорчением. — Кажется, я не заслужил. А сначала вы мне показались таким подходящим, таким готовым.

— Ну, хорошо, хорошо, — воскликнул Сережа. — В конце концов, вы же не поручите мне ничего такого, на чем бы я смог погубить все дело.

— Конечно, нет. Дело наше слишком важно, чтобы мы могли его так ставить под угрозу. Погубить вы сможете только себя — одного себя. Предупреждаю вас честно.

— Тогда я согласен. Не знаю на что, но согласен.

— Ну вот, я знал, что не ошибусь в вас.

— Только…

— Нет-нет, довольно. Жду вас завтра в семь часов. Но… — тут он заговорщицки хихикнул, — дяде Филиппу, вы сами понимаете, ни слова?

«Да почему же?» — хотел спросить Сережа, но вместо этого так же заговорщицки подаакнул и повесил трубку.

5

Буква «Г», установленная на массивном постаменте, — таким бы представился Дом культуры вагоностроителей для случайного наблюдателя сверху, для летчика бреющего полета, например, когда б такие полеты допускались над большим городом. В постаменте размещались кино-концертный зал, ресторан-кафе и библиотека-читальня, сама же буква пронизывалась четырьмя г-образными коридорами один над другим (четыре этажа), с тысячью дверок в кабинеты и зальчики поменьше, в комнаты для занятий, в мастерские, в костюмерные, в классы рояля, скрипки и баяна, на выставки цветов, вязания и фотографии, и даже в настоящий купейный вагон, хитро замурованный в стену здания на первом этаже, — гордость местного начальства.

Коридор, по которому шел Сережа, упирался вдали в роскошную занавеску из голубого плюша и в красную светящуюся надпись над ней: «Запасной выход». В отличие от первого этажа, здесь царили тишина и безлюдье, только у одной из боковых дверей маячил откровенно подслушивающий человек. Он был немолод, полноват, сгибаться до скважины ему не удавалось, и он просто прижимал одно ухо к щели, заткнув другое пальцем. Манжет при этом сдвигался далеко вниз, открывая руку с часами и пухлыми валиками жира по обе стороны от браслета. Сережа хотел пройти мимо, но на тех дверях как раз висела табличка «Народный театр» — пришлось остановиться. Человек увидел его, откачнулся от двери и вынул палец из уха. Лицо его было грустным и озабоченным — должно быть, он так ничего и не услышал. Он отряхнул зачем-то руки, вздохнул, прошел мимо Сережи и исчез за поворотом. Казалось, способность смущаться или чувствовать себя уличенным утрачена им где-то давно, в далекой юности, так что и не вспомнить, что это такое.

Сережа подергал ручку.

Дверь была заперта, но под табличкой он заметил кнопку звонка и позвонил. Он не услышал никаких шагов, однако через некоторое время чей-то голос очень близко за дверью спросил: «Кто?» — казалось, что спрашивающий стоял там давно и только сомневался, откликаться ему или нет.

— На проверку, — сказал Сережа, и его, еще чуть посомневавшись, пуг стили.

Он попал в маленькую, совершенно темную прихожую, отделявшую, видимо, коридор от основной комнаты. Теперь делалось понятно, почему подслушивавший ничего не мог услышать. Кто-то взял Сережу за рукав и правел дальше в сторону светлой полоски йод дверью, которая сразу распахнулась перед ним — он оказался в маленьком зале с поручнями по стенам и остатком высокого зеркала до потолка (должно быть, прежде здесь занимался балет). Несколько человек сидели на стульях у окон, основная же масса толпилась в углу вокруг Салевича, слушая его негромкие объяснения. Кого-то Сережа запомнил с первого раза, но много было и незнакомых. Он чувствовал себя очень неловко здесь без ясной цели, кроме того, его страшила неизвестная «проверка» и от горячего запаха масляной краски, как всегда, начинала болеть голова — ему было очень не по себе. Он жалел, что согласился прийти, и думал только о том, как бы поскорее убраться отсюда.

Первой его заметила Лариса Петровна. Она улыбнулась, помахала рукой и что-то сказала Салевичу. Салевич тотчас прекратил свои объяснения и пошел в его сторону, протягивая руку. Следом за ним вынырнул незнакомый парень с костистым лицом, в точно такой же, как у Салевича, кожаной куртке с погончиками, лишь подкладка у них была разная — у Салевича ярко-алая, а у парня зеленая.

— Легко нашли? — спросил Салевич. — Ах да, вы ведь уже были. Вот и прекрасно, сейчас начнем. Знакомьтесь.

— Рудаков, — сказал парень, улыбаясь и натягивая кожу на острых скулах. — Мы вас очень ждали.

— Если хотите, можете посмотреть, — сказал Салевич. — Но чур — потом никому ни слова. Я на вас надеюсь.

«Если хотите? — подумал Сережа. — Значит, проверять будут не меня. Но зачем же тогда меня ждали? Или это было сказано просто так, для издевки?»

Он побоялся уточнять и, молча кивнув, отошел к свбодному стулу. Все расходились по стенам, волоча стулья за спинки, середина зала быстро освобождалась. Рудаков и Лариса Петровна с противоположных концов вертели какие-то рукоятки, и при этом стальной тросик, которого Сережа не замечал, спустился, прогибаясь от потолка, — похоже было, что раньше, еще в балетные времена, на него навешивали занавес. Но зачем он нужен сейчас, было непонятно. Рудаков вышел на середину, подергал тросик пальцем, затем вынул из кармана кусок шпагата и привязал его двойным узлом. Однако стоило ему затянуть потуже, как шпагат лопнул — видимо, где-то был незаметный надрез. Рудаков достал второй, но и с ним произошло то же самое. Только третий кусок ему удалось привязать невредимым, хотя было заметно, что затягивать его в полную силу он уже не решался. Все терпеливо ждали, когда он кончит свою возню с привязыванием. Сережа подобрал один отброшенный обрывок и машинально принялся наматывать его на палец. Пока он нагибался, Рудаков успел еще что-то достать из кармана и привязать, Сережа не заметил что и невольно вздрогнул, когда трос стал натягиваться и к потолку, чуть покачиваясь, пополз черный большой револьвер. Возможно, стрельнуть из него было и нельзя, но вид был очень грозный и натуральный. Сережа незаметно оглянулся. У него было ощущение, будто за ним подсматривают, но нет — каждый напряженно следил за подъемом револьвера, хотя само его появление, кажется, никого не удивило.

— Вы замерили высоту? — вдруг спросил Салевич.

— Да, все по месту, — сказал Рудаков.

— Хорошо.

Револьвер повис, покачиваясь, в полуметре от потолка. Дуло его задралось вверх, перевешенное тяжелой рукояткой, и что-то тускло блеснуло внизу — во всяком случае железность его была несомненна. Рудаков закрепил оба конца тросика и уселся рядом с Салевичем.

Теперь на середину вышла Лариса Петровна.

Видно было, что она находится в большом затруднении и изо всех сил пытается сосредоточиться и решить, что ей нужно делать. Она посматривала наверх, оглядывалась и беспомощно кусала ноготь со свежим маникюром. Потом вдруг решилась — выдвинула из угла тумбочку, поставила на нее стул и попробовала все сооружение на прочность. Получилось довольно шатко.

«Ага, — подумал Сережа, — вот оно что. Она должна достать револьвер. Должно быть, это и есть ее проверка».

Он даже почувствовал некоторое облегчение, надежду, что вот-вот для него что-то прояснится.

Лариса Петровна между тем скинула туфли, подставила еще один стул И, опираясь на него, попробовала взобраться на свою шаткую конструкцию. Юбка мешала ей, но она как-то ухитрилась забросить на верхний стул стачало колено, а потом и все остальное — тумбочка пошатнулась, но устояла. Сережа незаметно напрягся, готовый сорваться с места и броситься на помощь. Лариса Петровна осторожно выпрямилась, придерживаясь за спинку, протянула наверх сначала одну руку, потом другую — до револьвера оставалось еще сантиметров десять-двенадцать. Она попробовала привстать на цыпочки, но и это не помогло. Со стороны была понятна безнадежность ее попыток, ей же самой, должно быть, снизу казалось, что вот, еще крошечное усилие и она достанет. Устав тянуться, она присела на корточки, задумалась и так просидела некоторое время, обняв колени и задрав глаза к потолку. У Сережи мелькнула мысль, что сам-то он при своем росте легко бы мог справиться, окажись он на ее месте, по облегчения это не принесло, наоборот, мучительное нарастающее беспокойство заставило его еще сильнее сжаться на жестком сиденье. Кроме того, ему опять казалось, что на него смотрят, но он не решался проверить. Вдруг Лариса Петровна решительно слезла со своей вышки, открыла тумбочку и принялась шарить на темных полках, доставая оттуда все, что хоть как-то могло ей помочь. На свет появились две книжки, баночка из-под клея, стакан и старая заржавленная задвижка. Закинув все это наверх, она влезла следом сама, уже более уверенно находя точки опоры и избегая шатких положений. Теперь, встав на стопку из двух книг, она могла коснуться кончиками пальцев револьвера, но чуть-чуть, лишь заставить его покачаться. Напряженная тишина стояла в зале. Можно было подумать, что у каждого по меньшей мере жизнь зависела от того — достанет или не достанет. Накал серьезности был таков, что грубые бытовые идеи, вроде притащить лестницу или подсадить, были отброшены каждым как явная нелепость и кощунство. Сереже почудилось в какой-то момент, будто твердый пол исчезает под ним и остается крохотная точка под ножкой стула, на которой ему уже самому нечеловеческими усилиями приходится ловить равновесие.

Было ясно, что двух книг тоже недостаточно, нужно еще как минимум три сантиметра, которых взять было абсолютно неоткуда.

Лариса Петровна стояла наверху, страдальчески сдвинув брови и забыв опустить поднятую руку, затем в отчаянии начала расстегивать на себе кофточку, точно в комнате никого, кроме нее, не было или важность задачи сама собой уничтожала все обычные условности. Она расстегивала все быстрее, видимо, в этом была какая-то идея, а не просто безнадежность, потому что брови у нее вдруг разгладились, губы приоткрылись, она торопилась, она почти забыла об осторожности. Вот кофточка снята, вот она поднимает стакан и банку и начинает туго заворачивать их в один сверток — легкий стон восхищения пронесся по залу. Было совершенно ясно, что восхищение относится не к плечам и рукам, открывшимся под кофточкой, но, главное, к самой идее. И когда она, положив тугой сверток на обе книги, осторожно ступила на него, выпрямилась и, показав чуть синеватую, бритую подмышку, крепко взялась за рукоятку револьвера, мгновенное облегчение, расслабленность, почти восторг заполнили Сережу, заставили забыть всю неловкость, головную боль, даже ненавистный запах краски — так ему на какую-то секунду стало хорошо. И тут, в эту-то расслабленность, эту раскры-тость его точно горячим острием ткнули под сердце.

То ли ножка подломилась сама собой, то ли все было заранее подстроено — Лариса Петровна вдруг пошатнулась и вместе с книжками, стулом и завернутой в кофточку посудой рухнула вниз.

Сережа вскрикнул и бросился вперед.

Что-то ударило его по протянутым рукам, он схватил это вслепую, дернул на себя, не удержался и упал на одно колено.

Раскрыв глаза, он увидел, что сжимает в руках стул, а Лариса Петровна, целая и невредимая, висит на одной руке над самым полом, не выпуская из пальцев револьвер. Стальной тросик сильно провис, нарисовав в воздухе четкий угол, и хлипкий шпагат тоже каким-то чудом держал ее и не рвался. Сережа посмотрел назад. Никто не смеялся над ним, все казались очень серьезными и взволнованными, хотя с мест почему-то не поднимались. Рудаков подошел к стене, ослабил трос и осторожно опустил Ларису Петровну на пол. Она сразу же оделась и как ни в чем не бывало отошла к оставшемуся куску зеркала.

— Сколько времени? — спросил Салевич.

— Пять минут, — ответил кто-то, показывая секундомер.

— Все же много.

— Но если будет выстрел, меньше нельзя.

— Выстрела не должно быть.

— Как это?

— А вот так… Впрочем, надо еще подумать.

Рудаков, проходя мимо Сережи, тронул его за плечо и прошептал:

— Большое вам спасибо.

— Мне? — изумился Сережа.

— С вами очень легко работать.

«Издевается, — окончательно уверился Сережа. — Ну и черт с ним».

Сердце у него еще колотилось, но он старался не показывать вида. Машинально трогая опущенный револьвер, он заметил, что тот привязан вовсе не шпагатом, но электрическим шнуром того же цвета. Такой шнур мог бы выдержать трех таких, как Лариса Петровна. «Значит, они знали, — подумал Сережа. — Значит, нарочно!» Хотя, с другой стороны, не похоже, чтобы столько людей весь вечер разыгрывали его одного. Нет, конечно, это не розыгрыш. Такая серьезность, невозмутимость, озабоченные лица — точно им дела нет важнее в жизни. Но в конце концов, ему-то что до их затей, зачем его втянули сюда и даже не объяснили толком, что от него требуется, Разозлившись вконец, он пошел прямо к Салевичу и холодно спросил:

— Я, наверное, могу идти?

— Идти? — не понял Салевич. — Куда идти? Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего особенного, но…

— А-а, вы испугались. О, как я не подумал об этом! Конечно, мы должны были вас предупредить.

— Ничуть я не испугался! — воскликнул Сережа. — Какой вздор! Просто я хочу знать, зачем я здесь нужен.

— Но ведь пока… пока я не просил вас делать ничего дурного… Или невыполнимого. Разве не так? — Он говорил мягко, даже чересчур мягко, как бы облизываясь. — Или вам не нравится то, что здесь происходит?

На них поглядывали, некоторые с любопытством, некоторые как будто с осуждением.

— Дело не в том, нравится или нет, — сказал, краснея, Сережа. — Но посудите сами… Поставьте себя на мое место…

— Да, я пытаюсь.

— Ведь обычно… Если человеку предлагают, ну, я не знаю, как это назвать… работу, что ли…

— Работу, безусловно, это нужно называть работой.

— Вот видите. Обычно говорят, что он будет делать, и тогда — тогда он соглашается или отказывается… правильно?

— Конечно.

— Никому неинтересно потом оказаться несостоятельным или неспособным.

— Вам это не грозит.

— Возможно. Но уверенности ведь нет. Всякий начинающий имеет право расспросить заранее, я спрашиваю не больше других, так сказать, на равных правах.

— Вы забыли еще одно.

— Еще одно?

— Обычно он спрашивает о зарплате.

— Ах да, верно…

— Вы не спросили о зарплате, и это не случайно. Вы сами не чувствуете себя обычным начинающим.

— Но за что? За что я должен получать зарплату?

Салевич вздохнул и пристально посмотрел на Сережу.

— Вы совсем не следите за моими ответами, — сказал он.

— Как? Разве я что-то пропустил?

— Конечно. Если бы вы слушали внимательно, то могли бы заметить… Каждый раз я даю вам возможность перестать спрашивать и с честью выйти из этого разговора. Вы же… Чего хотите вы? Договориться обо всем заранее? Но ведь это невозможно. Вы входите в очень сложный мир, многое здесь не объяснить словами. Попробуйте сами присмотреться, понять. Ведь от вас еще ничего не требуют! Вы же, вместо этого, набрасываетесь на меня, настаиваете, бувально хватаете за горло…

Теперь уже все смотрели на Сережу с осуждением. Он чувствовал себя разбитым и опозоренным и не знал, куда деваться, под их взглядами. Но в это время, на его счастье, в прихожей застучали крепкие шаги, обе половинки дверей откинулись под сильным ударом, и новое действующее лицо влетело в комнату — небезызвестный уже драматург Всеволод.

6

Давно замечено, что человеку с броской приметой внешности многого не простят, что другому, обычному, простили бы, не задумываясь. Даже невольные приметы, те, в которых сам не виноват, если ногу, например, отрезало, или горб, или шестой палец на руке — даже они вызывают недобрую настороженность. Причем здесь нельзя утешать себя легкими объяснениями и валить все на человеческую темноту и предрассудки. Куда же тогда деть всех образованных людей, предрассудки затоптавших, в сглаз и порчу не верящих, которые все равно с этой настороженностью ничего поделать не могут. Скорее, это не предрассудок и не суеверие, а какой-то неизвестный инстинкт, ибо что же может уцелеть в человеке под напором образованности и просвещения — думается, только инстинкты. Что же касается примет нарочитых, устроенных на себе умышленно, всех этих бородок, выращенных молодыми людьми, всех клетчатых кепочек, панталон в обтяжку, высоченных каблуков, причесок, золоченых пуговиц, ожерелий из скрепок и прочей дряни, то это ненавиделось открыто, во все века. И хотя примета, доставшаяся драматургу Всеволоду, его лысый череп, явно не им самим была задумана, но он пока так уверенно и дерзко носил его, что тоже вызывал к себе у многих это инстинктивное ожесточение, подпадал под всеобщую опалу.

Сережа не видел его с вечера у дяди Филиппа.

Ему казалось, что за один прошедший месяц человек не может Так измениться, но в чем перемены, сообразить сразу не мог. Похоже было, будто из чайника незаметно Выплеснули воду, и, несмотря на то, что снаружи он остался тем же чайником, с теми же выпуклыми боками и блестящей ручкой, глаз, вопреки всем зрительным законам, ощущает своей сетчаткой еще и изменение тяжести (может же простая сибирская женщина различать цвета кончиками пальцев). Уловить это изменение было тем труднее, что Всеволод, против обыкновения, был чем-то необычайно возбужден, выкрикивал бессвязное и царапал ногтями по замочку своего портфеля — портфель никак не отпирался.

— Вот! Ну-ка… Что за номера? — выкрикивал он, отбрасывая вдруг портфель и доставая нужную бумажку из кармана. — Зачем это вам понадобилось? А? Зачем тайком? Почему я опять ничего не знаю?

Он наступал на Салевича, размахивая у него перед носом листком помятой копирки — пальцы и ладонь у него уже густо перемазались черным.

— Что такое? — поморщился Салевич. — Что за истерики?

Но все же взял копирку, расправил и посмотрел на свет. Видимо, его ничуть не удивило то, что он там прочел. Он усмехнулся, покрутил головой, потом посерьезнел и сказал громко на весь зал:

— На сегодня кончаем. Встречаемся завтра в то же время. До свиданья. Сережа, — вы останьтесь.

Участники проверки-репетиции один за другим потянулись к дверям; некоторые пытались заговорить со Всеволодом, но он только досадливо отмахивался и мотал головой.

— А вы? — спросил Салевич, глядя через Сережино плечо.

Сережа оглянулся — Лариса Петровна подчеркнуто скромно, сдвинув колени и прикрыв их ладонями, сидела в углу опустевшего зала.

— Я подожду, — сказала она, не поворачивая головы.

— Подождете? Чего?

— Что будет.

Салевич пожевал губами, будто укладывая убийственные слова в некую ленту, и уже собирался выпустить эту словесную очередь в непокорную, — Всеволод помешал ему, выдернув из пальцев злополучную копирку.

— «…Предательство или случайность? Злая судьба или чья-то злая воля? Как бы там ни было, а я должна идти до конца!» — Лицо его перекосила брезгливая гримаса. — «До конца» — а? Откуда взялась эта пошлость? Кто это писал? Хоть немного-то вкуса нужно иметь! Даже для отсебятины. Что за высокопарные тирады? Что за…

— Послушайте, — с холодной насмешливостью перебил его Салевич. — Неужели вы действительно из-за этой бумажки рылись в мусорной корзинке? Ведь для этого нужно было… Как это выглядело, хотел бы я знать. Вы опукались на колени? Может, даже на четвереньки?

Для пущего эффекта он растегйул молнию и распахнул полы своей курточки — алая подкладка вспыхнула вокруг него, как пламя в театральном камине.

— Нет, — щурясь и тяжело дыша, выдавил Всеволод. — Я не становился на четвереньки. Всего лишь обнимал машинистку.

— Нашу машинистку? — хохотнул Салевич. — И вы еще что-то говорите о вкусе?

— Это он из чувства долга, — подала голос Лариса Петровна. — Его долг не пропустить ни одной.

— Успокойтесь, дойдет очередь и до вас, — огрызнулся Всеволод.

— Итак, вы обнимали машинистку, а она? Она говорила: «Нет, не сейчас. У меня голова трещит после срочной работы; я печатаю такую муть — пьесу для нашего народного театра». — «Как? — восклицаете вы. — Я автор этой пьесы». — «Как? — восклицает она и начинает — вырываться. — Вы автор? Пустите тогда. С вами — ни за что!» Сознайтесь, что это вас и взбесило больше всего, хе-хе.

Не паясничайте, устало сказал Всеволод. Вы прекрасно понимаете, что меня взбесило. От пьесы и так остались одни клочья, а вы продолжаете кромсать ее, что-то вычеркивать без моего ведома, что-то вписывать… «Злую судьбу, злую волю…» Все это тянется вот уже полгода, и никакого просвета. Вы только темните устраиваете какие-то секретные репетиции, намекаете, обещаете. Тоска. Я мог за это время попытаться в профессиональных театрах, предложить им пьесу…

Неужели вы никому не показывали? Так-таки никому?

— Н-нет, — не совсем уверенно протянул Всеволод. — Ведь я обещал, что пока у вас все не будет готово…

— О, да, вы обещали! Но стоило раздаться звонку из Комедии, как вы помчались к ним на задних лапах. Фамилия Горбанюк говорит вам что-нибудь? Ага, засмущались. А двухнедельные переговоры с телевидением, конечно, не в счет? Но вам отказали и там и там — чем же они аргументировали? К каким сценам придирались? Ведь это мнение мастеров — может, и нам надо будет прислушаться.

Всеволод сидел совершенно пришибленный, свесив между колен сцепленные руки. Вдруг стало очень заметно, каким поношенным выглядит его свитер, как стоптаны и пыльны его башмаки, как плохо выбрита складка под подбородком.

— Милый мой, —  протянул Салевич, переключая на ходу тембр голоса с «убийственно» на «снисходительно». — Надо быть мною, чтобы сохранить здесь что-нибудь в тайне. Ведь это театральный мир — неужели вы действительно надеялись, что мне не расскажут? И может, хоть теперь вам станет понятно, почему я запираюсь. Почему темню. Почему ни одному не доверяю вполне. Но вам-то как раз одан секрет я собирался доверить. И не потому, что вы такой сверхчестный человек (этого не скажешь), а просто пора.

Он легонько постучал носком одной ноги о каблук другой, раскинув руки на сцинки соседних стульев, и произнес, заранее упиваясь эффектом;

— Дело в том, что это была не ваша пьеса.

— В каком смысле?

— Тот отрывок, который вам удалось прочесть в разгаре объятий, — он не из вашей пьесы. Да-да, можете убрать с лица ваш тонкогубый скепсис. Я приостановил работу над вашей пьесой — в первую очередь мы будем ставить… нечто совсем другое. И, увы, вышедшее не из-под вашего пера.

— Правда?! — раздалось из угла.

Лариса Петровна, сидевшая до этого момента почти неподвижно, привстала, уставилась на Салевича глазами, сиявшими послушно-счастливыми слезами, и вдруг кинулась целовать его, выкрикивая что-то бестолково-ликующее:

— Я знала! Наконец-то! Какой вы умница! Какой тонкий! Слава тебе, господи — отмучилась!

— Перестаньте! — отбивался Салевич. — Как вам не совестно. Можно сказать, у открытого гроба. Вы же еще не знаете. Может быть, новое для вас еще хуже.

— Ничего не может быть хуже. Главное, чтобы не его — понимаете? — г Лариса Петровна ткнула пальцем в сторону Всеволода. — Я чувствовала, чувствовала, что к этому идет. И вот — свершилось. Ах, в новом я готова играть лифтершу без слов, комнатную собачку, швейную машинку, стенные часы. А то, чем мы сегодня занимались? Эта акробатика с пистолетом — для того, да? Можно, я буду в следующий раз в брюках? Если Рудаков… Ладно, молчу, молчу.

И, напевая это «молчу-молчу» на все лады и вертя сумочку за ремешок, она вприпрыжку понеслась к выходу, но в дверях еще обернулась и исполнила небольшую импровизацию:

— Вы (Салевичу). Не можете (Всеволоду). Себе представить (Сереже). (Всем) Как я счастлива.

После ее исчезновения Салевич некоторое время молчал, словно нежась в тепле своего курточного огня, потом повернулся к Всеволоду и ска? зал в интонациях, должно быть, значившихся у него под «умеренная сердечность»:

— Не обращайте внимания. Актрисы все сумасшедшие, а способные вдвойне. Плюньте. Ваша пьеса все-таки очень мила, я продолжаю это утверждать. Но не для меня. Я портил ее отсебятиной? — возможно, но лишь потому, что пытался внести в нее то, что нужно. Нужно мне. И если бы не наткнулся на записки этого… Впрочем, зачем вам знать фамилию автора. Назовем его, скажем, Карпинский.

— Так это даже не пьеса?

— Отнюдь. Мемуары, беглые впечатления, случайные мысли, зарисовки очевидца. Но очевидца каких событий! Конечно, многим кускам нужно будет все же придать чисто драматургическую форму. Кстати, я очень надеялся в этом деле на вашу помощь. Вы умеете построить диалог, нарисовать характер — говорю это вовсе не в утешение. Опыт инсценировки был бы вам очень кстати. Так как же? Да или нет?

Всеволод поднял голову, тоскливым взглядом окинул Салевича, потом себя самого в треснутом зеркале.

— Да на черта вам нужен хороший диалог, — протянул он, осторожно поглаживая череп. — Вон вы как монологом владеете — и довольно. Шпарьте пьесу из одних монологов.

— Ага — «шпарьте». Видите, у меня даже слова такого нет в запасе. Нет, честно, — я чувствую, что без вас мой Карпинский просто не состоится.

— Да подите вы с вашим Карпинским знаете куда.

Он встал и поплелся к выходу. В дверях заметил, что забыл портфель, вернулся и, нагнувшись за ним, вдруг сказал, зыркнув на Салевича с открытой злостью:

— Ну и выжимала вы. Ну и выжига.

— Только не связывайтесь с Горбанюком, — закричал ему вслед Салевич. — Не делайте такой глупости.

Захлопнувшаяся дверь словно оборвала ниточку, на которой он был подвешен в течение всей сцены. Высоко поднятые брови упали на место, ноги мягко согнулись в коленях, курточка запахнулась, спрятав свое адское пламя до следующего раза.

— Ерунда. Вернется, — сказал он негромко сам себе. — Куда ему деваться.

Потом встал, подошел к провисшему тросику и мечтательно провел по нему пальцем.

— Ну, что? — подмигнул он Сереже. — Кажется, начинает получаться? Что-то уже вытанцовывается?

Не дождавшись ответного подмигивания, он сжал ему плечо и дружески встряхнул несколько раз.

— Ничего-ничего. Главное, что вы теперь наш. Приходите завтра — завтра все встанет на свои места. Все будет ясно, понятно, светло. Вечером, в семь — жду.

Тон его уже не допускал никаких возражений.

Но нет — и назавтра ничего не сделалось для Сережи понятнее или светлее. Правда, Салевич сводил его к директору Дома культуры и, слегка накричав, настоял на оформлении его помощником режиссера, то есть своим помощником, и даже выхлопотал небольшую зарплату, но чего делать и что за работа, так и не объяснил. Директором оказался тот самый человек, которого Сережа видел накануне у дверей зала «проверок». Он был очень подозрительно и враждебно настроен, кричал в свою очередь, что у Салевича уже есть один помощник и довольно, что дела еще не видно, а помощников целая толпа, и если каждому платить, то проще будет накупить на те же деньги билетов в настоящий театр и раздать их вагоностроителям, на что Салевич обзывал его зарвавшимся администратором и завхозом от культуры, доказывал, как ему необходимы сейчас люди, и люди, заметьте, не всякие, это вам не трубу к паровозу приделывать, а что касается прежнего помощника, то вскоре он будет использован до конца, полностью исчерпан и сам уйдет по собственному желанию. Не похоже было, чтобы директор очень поверил ему или поддался на оскорбления, но, присмотревшись острым взглядом к Сереже, вдруг что-то, кажется, сообразил для себя и тут же ни с того ни с сего сдался и подписал все нужные бумаги.

Помощник режиссера в народном театре — вот кто он был теперь, но это, по правде сказать, ничего ему не просветляло. Почему именно он? Что он должен будет делать? Зачем достают револьвер, подвешенный к потолку? Это нисколько не прояснилось для него ни через неделю, ни через две, ни даже через месяц. Однако, бывая здесь почти каждый вечер, потихоньку присматриваясь, прислушиваясь к разговорам, знакомясь с самодеятельными актерами, художниками и прочим, причастным к труппе народом, он потихоньку вырисовывал и подправлял общую картину этой, открывшейся ему театральной жизни, которая, кстати сказать, делалась для него день ото дня заманчивей и увлекательней. Все-то там было чуточку вверх ногами, условно, все шло на непрерывной перевернутости понятий и обликов, на всевозможных неправильностях, в острой игре и насмешливости отношений — каждый вечер он входил в широкую дверь мимо черной женщины вахтер-контролера с неясным предвкушением и, главное, с временным отвлечением от себя, от своей грустной нелюбви.

Народному театру в Доме культуры было отведено два основных помещения — небольшой зрительный зал на сотню мест и тот бывший балетный танцкласс, в котором сохранились поручни вдоль стен и остаток высокого зеркала. Все, что происходило в этом танцклассе и особенно в маленькой комнате за ним, заваленной неизвестными ящиками и тюками, было покрыто строжайшей тайной, никто из посторонних, даже директор, не допускался туда ни под каким видом, и, уходя, Салевич обязательно запирал все двери собственными ключами. (За это пожарная охрана почитала его своим злейшим врагом и, если что, грозила отдать под суд при первом же удобном пожаре.) Но и сами участники труппы, входившие туда для занятий, казалось, тоже мало разбирались, зачем все это проделывается и какова конечная цель. Что-то там готовилось, но что именно, знал, пожалуй, один Салевич. Расспрашивать и говорить на эту тему считалось неприличным, и Сережа, нарвавшись несколько раз на уклончивые ответы или просто на усмешки, оставил свои расспросы и поддался тому духу заговорщичества и полного доверия руководителю, которым была заражена вся труппа, Его еще несколько раз брали на похожие «проверки»; кроме доставания револьвера теперь пробовали новую — мужчина отнимает у женщины горящую свечу, но таким образом, чтобы не погасить, и потом поджигает раскрытую книгу. Иногда это кончалось ожогами и черными дырами на рубашках. Опять были напряженные лица зрителей, кто-то сидел с секундомером, и Рудаков неизвестно за что благодарил Сережу, а остальные многозначительно помалкивали. Похоже было, что Салевич, приоткрывая перед каждым разные кусочки своего непонятного замысла, умело сеял некую рознь и соперничество — вот ты знаешь нечто, ты посвящен больше, чем он, и, уж конечно, не станешь делиться с ним своим знанием — пусть заслужит сам, если сумеет. Такая метода сильно способствовала сохранению тайны, тайна же явно была для Салевича чуть ли не главной заботой.

Но кроме этой скрытой и загадочной жизни, протекала и другая, обычная для любого самодеятельного театра, с читками и этюдами, с поздними репетициями в зрительном зале, с вечными опозданиями и болезнями актеров, с нехваткой костюмов, ссорами, обидами, со всеобщим высокомерием к профессионалам и с тайной мечтой проникнуть когда-нибудь в их число любыми путями. Сережа знал из рассказов, как это все начиналось прошлой весной и какая энергичная бестолковщина и сумбур определяли характер и дух всей затеи на первых порах.

Трудно было поверить, что в каком-нибудь деле взрослых людей мог царить такой воинствующий кавардак.

Не было ничего незыблемого, постоянного, какого-нибудь начала отсчета — все кружилось в сплошном водовороте начинаний, проб и отказов. Если какой-то новичок пытался в чем-то разобраться, выяснить хотя бы, какая будет ставиться пьеса и кого ему дадут играть, его тут же поднимали на смех, ишь чего захотел, и спрашивали, не интересует ли его заодно и день премьеры, и акустика зала, и сколько контрамарок ему дадут для знакомых и родственников. Все сходились на том, что выбор пьесы — это самое главное, что здесь скрыт корень успеха, и поэтому долго ничего не могли выбрать. Всякий спор на тему о пьесах быстро скатывался к личностям великих драматургов, которых тут же в пику противнику смешивали с грязью, разбирали в деталях их биографии, и что же он мог написать значительного, этот ваш развратный, безвольный и некрасивый человек. Или, если о драматурге не было известно ничего плохого, то спрашивалось, читали ли защитники данной пьесы список ее действующих лиц и кого они предлагают на интересные роли слуг, солдат и рабов — если себя, то все возражения, конечно, отпадают. Или еще — как они собираются осуществить на бедной сцене этого Дома культуры такую авторскую ремарку: «Матросы лезут на ванты, ставят паруса, корабль медленно отходит от причала».

Бесплатность и добровольность тоже вносили немалый разлад на всех этапах, ибо, когда сходились на какой-нибудь пьесе, начинали пробовать, примерять на труппе и даже добирались до застольной читки на разные голоса, вдруг кто-нибудь из главных персонажей пропадал, его переводили, например, на двухсменную работу или усылали в командировку, или он просто отчаивался в очередной раз в своих силах и решал бросить сцену, пока не поздно. Приходилось искать замену и пробовать все сначала. Но когда все эти внутренние разногласия и трудности как-то наконец преодолевались, когда актеры смирялись друг с другом и с пьесой, ибо смиряться в конце концов это их судьба, когда вместо пробных упражнений и этюдов начинались уже настоящие репетиции, и не просто читки, а движение и мизансцены, и все уже по-настоящему загорались, и добровольные художники рисовали эскизы декораций, и даже продумывались музыка и освещение, и сам Салевич уже исподтишка ликовал, предвкушая победу, — в этот момент откуда-нибудь из Управления раздавался телефонный звонок и сочувственный голос объявлял, что все пропало, что именно сегодня такой-то профессиональный театр, не спросившись, включил в свой репертуар ту же самую пьесу и, ясное дело, зарезал их без ножа.

Тут начинался такой гвалт и массовая истерика, столько искреннего отчаяния, бессильной ненависти и презрения изливалось разом в общем крике, такие непосредственные слова, жесты и интонации находил каждый актер для выражения своих чувств, что одна эта сцена, показанная зрительному залу, принесла бы им всем неслыханный успех. Но, к сожалению, это было все же не искусство, а рядовая жизнь, обычные огорчения житейских бурь, которые, что там ни говори, зрительному залу показывать нельзя — неинтересно. И если они не разбегались потом, выстаивали против таких ударов и продолжали работать, то, безусловно, лишь потому, что кроме любви к искусству всех их удерживал и объединял загадочный оптимизм Салевича, который встречал любые потрясения своим всегдашним «спокойно — спокойно, я так и предполагал, поехали дальше».

Появление драматурга Всеволода и с ним собственной пьесы избавило их наконец от подобных случайностей. У них был свой автор — это вносило в понятие «наш театр» последний необходимый штрих. Объявить им теперь, что все усилия, потраченные на эту пьесу, снова нужно будет зачеркнуть, что свободное время и душевные силы расходовались зря и теперь все придется начинать сначала, — для этого требовалась именно безоглядная дерзость Салевича, никак не меньше. Как ему это удалось — непонятно, но он ухитрился преподнести новую пилюлю таким образом, что не только не потерял ни одного человека из труппы, но, казалось бы, заразил всех еще большим энтузиазмом и верой в себя. Таинственность — вот что способствовало этому в наибольшей мере. Никто не водел в глаза автора мемуаров. Никто не читал инсценировки целиком. Репетиции велись методом этюдов: разрабатывались короткие отрывки, где несколько персонажей — Он, Она, Друг, Чиновник, Завистник — действовали в заданной ситуации, стремясь довести ее до предельного накала и нимало не заботясь о связи с целым. Но целое существовало! — невозможно было усомниться в этом при виде той уверенности, которой светился Салевич, той наглости, с которой он отвергал все претензии администрации Дома культуры, того собственнического чувства, с каким он отпирал и запирал танцевальный зал и комнатку за ним. Под покровом нагнетаемой им секретности они могли спокойно репетировать, це боясь соперников, изобретать смелые новшества, невиданные раньше в театральном деле, и наполнять маленький зал криками, топотом и рыданиями, которые, например, у Ларисы Петровны достигали уже истерического правдоподобия. Даже сам Всеволод одобрительно кивал на ее работу. Он вообще заметно поуспокоился с того первого Сережиного посещения, больше не закрывал лица ладонями, не помирал от стыда за актеров и не выбегал прочь из зала. Казалось, эти функции целиком перешли теперь к Сереже. На него буквально нападали злые корчи от малейшей фальшивой интонации на сцене, от натянутого смеха, от вычурного жеста, он страдал так, точно кто-то безжалостный наматывал его внутренности на палец, и всякий раз порывался убежать, но сидевший рядом Салевич хватал его за руку и не отпускал. Похоже было даже, что ему доставляет особое удовольствие так мучить его, он чуть ли не облизывался всякий раз и кричал на сцену:

— Галя, душа моя, еще раз последнюю фразу и смех. Сережа хочет послушать.

И Галя повторяла еще раз, и злые корчи снова терзали Сережу так, что даже слезы выступали на глаза и горело лицо, но деваться было некуда. Вся его работа, как он ее теперь понимал, в том и заключалась, чтобы находиться рядом, быть адъютантом, мальчиком на побегушках и в любой момент оказываться под рукой. Когда у Салевича вспыхивала новая идея, он в тот же момент кидался осуществлять ее на деле, ему обязательно нужно было сразу заложить первые кирпичи, дать кому-то толчок и распоряжение, пустить немедленно в работу, и тогда он успокаивался и уже через час мог не вспомнить ни о своих распоряжениях, ни о самой идее. Но если в этот момент что-то мешало, если некому было приказать и разрядиться — о! тут он впадал в бешенство, метался, сжигаемый изнутри нетерпением творца, и потом обрушивал всю вину на отсутствовавшего, который вовремя не подхватил, дал разбиться прекрасному началу. Так что Сережа, быстро разобравшись в этом, старался во время репетиций далеко не уходить, и Салевич каждый вечер наваливал на него прорву мелких просительных поручений.

Эти поручения были для Сережи еще большим мучением, чем Галина последняя фраза и смех на сцеие. Ни у кого не хватало фантазии представить себе, что он переживал при каждом небрежно брошенном задании куда-то там пойти и что-то такое добыть, необходимое сейчас для коллектива. Для него же все стало ясно с первого же раза, с первой просительной истории, когда в каком-то эпизоде по вине загадочного автора два персонажа надолго остались без слов и дела, и Салевич, решив занять их на время шахматами, послал Сережу принести их из красного уголка или комнаты тихих игр.

Казалось, ничего не могло быть проще.

Сережа беззаботно побежал выполнять, думая на ходу только о законах искусства и о том, что было бы тоньше в исполнении актеров — настоящая партия, с напряжением мысли и стремлением к победе, или же просто эффектно поднимать одну и ту же ладью, почесывать ею переносицу и потом с шумом опускать на прежнее место (все равно из зала никому толком не видно). Еще ему пришел в голову анекдотический вариант, как все действующие лица, увлеченные интересной партией, собираются вокруг доски, забыв о спектакле, это рассмешило его, и такой вот, улыбающийся и легкомысленный, он влетел в красный уголок.

— Я одолжу у вас шахматы. На часок, — то ли попросил он, то ли поставил кого-то в известность, уже протягивая руку и касаясь коробки.

Дежурная вязальщица подняла на него усталый, укоризненный взгляд и оказала:

— Будьте как дома. Я имею в виду — закройте за собой дверь, как вы это делаете дома.

Пристыженный Сережа пошел закрывать и вернулся на цыпочках, чтобы не мешать двум вагоностроителям, игравшим в шашки. Один думал над ходом, второй поднял голову и строго высматривал, когда тут еще чего-нибудь нарушат.

— Как я мечтаю о человеке, который войдет однажды и сам закроет за собой дверь, — сказала вязальщица. Думавший вагоностроитель сделал ход, и теперь они поменялись ролями — второй думал, а этот следил за Сережей. Видимо, думать за несколько ходов вперед, то есть еще и за партнера, казалось им совершенно бессмысленным.

— Видите ли, — шепотом начал Сережа, — у нас идет репетиция, и в пьесе этого нет, так что мы не могли подготовить заранее, а в процессе возникла такая необходимость, то есть можно было бы что-нибудь другое, любое занятие для двоих, но что же именно? Карты и вино, вы сами понимаете, нельзя, пинг-понг слишком громко, будет отвлекать от основного действия, так что вот, как это ни банально, мы решили…

— У вас есть какой-нибудь документ? — перебила его вязальщица. В ее голосе было столько усталости и презрения к многословным посетителям, что Сережа как подстегнутый бросился хлопать себя по карманам и нашел-таки какой-то старинный пропуск или билет с фотографией внутри и двумя замызганными печатями.

— Как я мечтаю о людях, которые не станут заместо документа рассказывать свою биографию, — сказала женщина. Она протянула ему коробку с шахматами и вдруг в последний момент отдернула руку. — Боже мой, да он же просрочен! — воскликнула она, всматриваясь в пропуск. — Вы хотели меня обмануть!

Вагоностроители оставили игру и привстали, готовые схватить всякого, задумавшего убежать. Вязальщица сидела откинувшись, изображая не то полуобморок, не то предельное омерзение, скрещенные спицы в ее руке сверкали и топорщились, как оружие. Вконец уничтоженный Сережа выворачивал наизнанку все карманы, нет ли там еще чего-нибудь, надежного и непросроченного. Он уже почти верил в свою преступность и торопился только объяснить, втолковать им всем про народный театр и поручение Салевича, что, мол, не для себя же — для важного общественного дела, которое не может ждать и вообще-то требует от каждого и даже от них посильного участия и поддержки. Расслышав про общественное дело, женщина начала понемногу отходить и вставляла уже презрительные, недоверчивые вопросы вроде «откуда вы такие быстрые?», «а кто пустил!», «а Марья Сергеевна знает?», но вдруг будто спохватилась (как я могла такое забыть!) и воскликнула:

— Ну, я понимаю, народный театр, общественность, да вы-то, вы сами кто такой?

В этом, видимо, и заключалась конечная суть, идейный смысл всей сцены. Он был никто, он и сам это сознавал, но почему-то все, с кем он сталкивался, спешили напомнить ему об этом, особенно в минуты оживления и беспричинной веселости. Будто он должен был жить в постоянном переживании своего юношеского ничтожества, согнувшись, а чуть вырывалась наружу не заслуженная им радость жизни, тотчас же кто-нибудь бросался ставить его на место, напоминать, чтоб, чего доброго, не зарвался, не забыл, какой он грубый с дверьми, бесчестный с пропусками, как он должен быть смирен и благодарен за все, за все — ну-ка, скажите нам, а заодно и сами вспомните, кто вы такой на самом деле? Чем заслужили право входа и радость жизни? Какая принесенная польза оправдывает ваше существование? И только когда он с паузами и мычанием, с оговорками, намеками и стыдом признал все. же, что он ненастоящий помощник ненастоящего режиссера в ненастоящем театре, тут наконец все убедились, что он достаточно присмирел и согнулся, отпустили и даже дали в награду коробку шахмат.

— Где ты пропадал? — накинулся на него Салевич. — Ты был очень нужен. Из-за тебя не могли начать второй акт. Безобразие.

— Я ходил за шахматами, — свирепея, сказал Сережа и почувствовал, как горло начало болеть от. запоздалого гнева.

— Шахматы! Кому они нужны. Сказано же — те двое будут теперь чинить приемник. Гораздо современней и сценичней, мигает зеленый глазок, и такое дело, что в любой момент можно оставить. Правдоподобия — хоть залейся, реалисты в восторге. К следующему разу достань, пожалуйста, приёмник, хотя бы из кабинета директора.

К чести Сережи нужно сказать, что он не впал тут же в истерику, не трахнул Салевича шахматами по голове и не убежал прочь со своей ужасной должности. Конечно, он что-то усвоил, зарубил себе на носу и потом уже не кидался выполнять так сразу, поджидал, не выскочит ли новая, отменяющая прежнюю идея, или просто на свой страх и риск чего-то не делал, что казалось ему явным вздором; но оставалось еще множество поручений, безусловно важных, просто необходимых, без которых, действительно, нельзя было двинуться дальше. И тут-то в каждом из них неизменно повторялись все просительные унижения первой, шахматной истории. Не было случая, чтобы ему помогли или даже отказали без лишних разговоров, что-то, видимо, проглядывало в нем такое, чего никто не мог ему простить. Как бы тихо и осторожно он ни входил со своей просьбой, его будто тут же узнавали по каким-то приметам внутреннего достоинства и высокомерия на лице, по спокойному, внимательному взгляду, по тем неуловимым признакам, которых он уже никак не мог заглушить в себе или припрятать.

И начиналась расправа.

О, какой здесь был арсенал приемов, какая отработанность, какое хладнокровие закаленных бойцов. Сколько мелких уколов успевала нанести любая Секретарша или машинистка или даже рабочий сцены, когда обязанности бесправного помощника режиссера отдавали Сережу в их безжалостные руки. Ибо мало того, что он не был защищен собственным авторитетом, опытом или презрением к обидчикам, — он был, кроме того, еще юн и, значит, что-то еще воображал такое о своей исключительности, надеялся на свою незаменимость в этом мире, и они почему-то хотели поскорее выбить из него эту надежду, поставить на уготованное место и согнуть, уговаривая при этом всех и себя в первую очередь, что действуют так из самых достойных воспитательных побуждений. С того момента, как он входил и в нем узнавали юность и надежды (а узнавали, конечно же, сразу), будто бы звук трубы пробуждал на бой добровольных воспитателей, и сколько же разнообразия и изобретательности проявлял каждый в одном только способе встречи. Нет, они не были какими-то хамами, которые бы бессмысленно ругались, кричали, гнали бы вон и топали ногами. Насколько убийственней, например, было заниматься своим делом, долго не обращать внимания и заставлять вошедшего кашлять, мяться перед столом, проникаться сполна сознанием собственной никчемности и назойливости и только время от времени поднимать на него укоризненный взгляд, который раздавит, его, зальет краской лицо и вытолкнет за дверь бормочущего «потом, потом». Или можно было еще изображать испуг и изумление: как вы осмелились! Да кто вы? Да знаете ли вы, что за это бывает? Или усталость и готовое презрение к вашей глупости, которая, конечно, сейчас проявится, к заискиванию или, наоборот, нахальству, к вашему лицу и одежде, к вашим словам, жестам и улыбкам, и даже к тому, что вы стоите здесь и терпите все это презрение. Или же непрерывное страдание, которое вы причиняете одним своим мерзким видом. И если после всего этого пришедший не исчезал, не спасался бегством, а продолжал настаивать, то начиналось какое-то ковыряние, что-то все же делалось для него из милости, из сострадания к его убожеству и нищете, с бесконечными задержками, промежуточными отказами, со всеми этими «придите завтра, ну что вы все торчите здесь и, боже мой, когда же это кончится», и, главное, с непрерывными проверками — помнит ли он, что мы не обязаны, что он никто, бесправный проситель, а если не помнит, то мы немедленно все прекращаем. А когда, наконец, было готово — отпечатано несколько машинописных листков, или добыта банка краски завхозом, или починен реквизитный пистолет — то листки протягивались вам так быстро, что невозможно было подхватить, и они разлетались по полу, за краской нужно было лезть самому на верхний стеллаж, где она стояла, никому не нужная, все эти дни, пистолет же просто испытывался тут же холостым выстрелом вам в лицо; и, вылетев в коридор с колотящимся сердцем и закипающими слезами обиды, вы могли еще долго стоять там и слышать за дверью хохот и стоны безжалостных шутников. И если при всем этом Сережа терпел, не сбегал и продолжал работать в народном театре, то наверняка кроме любопытства его удерживала там все та же нелюбовь к себе: он даже не пытался установить для себя, что ему нужно терпеть, а чего терпеть ни в коем случае нельзя, — все, что было трудно, в чем приходилось перешагивать через себя, привлекало его как собственная слабость, которую хорошо бы при случае и преодолеть

7

— Не смотрите на меня так, — сказала Лариса Петровна. — Вы слишком самонадеянны.

— Ах, если бы, — сказал Сережа.

— Да-да. Иногда у вас такой вид, словно весь мир вам ужасно задолжал.

— Это только вид. Теперь я буду следить за собой.

— Герман рассказывает, что в школе вы были ужасно жестоким. Это правда? Будто главное у вас была жестокость и эта… и борьба с ней.

— Безуспешная борьба.

— Перестаньте. Или нет — вы серьезно говорите? Он прав? Ну-ка, вот булавка — вы сможете проткнуть мне палец? Интересно. Нет-нет, вы не усмехайтесь, давайте. Ага, не можете. Я так и думала.

— У вас пальцы красивые, — сказал Сережа.

— Вы опять? Смотрите лучше в окно. Какая сейчас остановка?

— Еще не наша.

— Разве можно так ненавидеть собственную дочь?

— Чего?

— Не обращайте внимания, это из пьесы.

— А, помню. Я хотел спросить вас…

— Да?

— Зачем мы все это делаем? Нет, не в зале, конечно. В зале я и сам вижу, что ерунда, а вот там — в танцклассе. Эти проверки, секреты, запертые двери — для чего все это? Я уже месяц работаю и ничего не могу понять.

— А вам бы хотелось? Зачем? Чтобы внести ясность? А мне нравится у нас, что не все до конца. Что всегда оставлена неизвестность.

— Но все же зачем? Ради чего все это делается?

— Не знаю. Это так увлекательно. Придумайте себе что-нибудь. Какое-нибудь объяснение, если вам невтерпеж. Но мне не говорите, мне это совсем ни к чему.

— И что за тюки в задней комнате?

— Понятия не имею. Может быть, хи-хи, трупы.

— Нет, серьезно?

— Ну, отстаньте. Откуда я знаю. Вам же говорили — заказы.

— Может, спекуляция?

— Может быть.

— Идемте, наша остановка.

Трамвай остановился у въезда на мост. Они вышли и свернули на набережную. Сережа нес тяжелый чемодан, отталкивая его на каждом шагу коленом, Лариса Петровна забегала вперед и высматривала номера домов.

— Кажется, здесь, — сказала она, сверяясь с бумажкой.

Дом был ярко освещен и имел синюю вывеску над дверью: «Ремонт мебели». Они вошли в вестибюль. По стенам сверкали ряды дощечек, покрытых всевозможными лаками, и висели куски пестрой ткани — обейте ваши кресла.

— Ну хорошо, — сказала Лариса Петровна, попробовав приподнять чемодан. — Ждите меня здесь. Но, пожалуйста, без фантазий.

Она ушла вверх по лестнице, и, глядя ей вслед, Сережа подумал, что как это странно все же, какая странная жизнь, что вот они вместе куда-то едут, ремонт мебели, чемодан, и может, действительно не важна здесь конечная цель и пусть даже преступность. Вот он видит сейчас ее, а теперь пролет кончился и она исчезла, и пока он видел, это было хорошо, а теперь стало хуже — может, только это и важно, то есть простейшие ощущения — видеть, осязать, когда-нибудь целовать (а почему бы и нет?). Но главное, без думания об этом, а вот так, в чистом, беспричинном виде.

Втайне ему давно хотелось оказаться как-нибудь с ней наедине, хорошо бы ненарочно, но все не было случая.

В Доме культуры они виделись мало, только в перерывах репетиций или в буфете, и тогда улыбались друг другу в толпе, как особенные знакомые, сначала она, будто спрашивая, «ну что, все еще нескучно смотреть на меня?», а потом он, будто отвечая «нет, все еще нет». Его действительно часто тянуло бросить свои просительные дела и пойти взглянуть, что она там поделывает, особенно если она репетировала на сцене, то есть в моменты забвения себя. Граница, отделявшая обычную жизнь от роли в пьесе, была у нее совсем незаметной, она легко прыгала через нее туда и обратно по команде Салевича, мгновенно меняла выражение лица, походку, голос и, конечно, слова, так что двуличность ее, начинавшаяся еще с прически, здесь уже захватывала все ее существо. Оба ее образа по очереди выбегали вперед, но для Сережи всегда оставались на месте — если один оказывался больше на виду, то второй как бы неизменно выглядывал у него из-за спины и добавлял ему редкостную прелесть непостоянства и мимолетности. Вот и теперь она снова появилась на лестнице как бы не одна, а с этим своим призрачным двойником.

— Сережа, — перегнулась она через перила. — Нужно помочь.

За ней спускался мужичонка, похожий на маляра, но не маляр, с длинным пакетом стеклянных трубок в руках. Другой мужичонка, тоже не маляр, крепко вцепился сзади в его комбинезон и толкал его перед собой, точно приговоренного.

— Нет тебе удачи, Григорьич, — разглагольствовал он при этом, — не поспел ты вперед меня, а значит, отступись, не то… не то рассержусь и фукну, вот так, хлоп об стенку, и ни тебе, ни мне, потому что ты меня знаешь, а я не допушу…

Григорьич, ухмыляясь и мотаясь из стороны в сторону от его толчков, дошел донизу, бережно передал трубки подбежавшему Сереже и сказал Ларисе Петровне:

— Начальству, конечно, поклон, и если что, передайте, что всегда готовы. Может, лаку хорошего надо или клей есть интересный, резину к железу приклеивает, так что это всегда пожалуйста.

— Хорошо, хорошо, я передам, — сказала Лариса Петровна, выходя вслед за Сережей.

Те двое пошли назад, причем второй теперь старался обнять Григорьича и поцеловать, а тот, все так же хмекая, уворачивался, подставляя ему затылок.

— Ну что, — спросил Сережа, когда они оказались в трамвае, — есть еще вопросы? Вы чувствуете, чем это пахнет? Но я вам сразу заявляю: небо в крупную клетку — этого я не выношу.

— Не каркайте, — сказала Лариса Петровна.

— Да и ради чего? Нет, завтра же иду сознаваться. А вы — пойдете со мной? Я бы и один пошел, да не знаю, в чем сознаваться.

— Сережа, вы зануда. Ничего с вами не случится. Сказано же: рек-визит.

— Вы знаете, у меня такое чувство, будто раньше я хорошо жил. Это, конечно, вздор, но все же отчасти… Еще два месяца назад все было так мирно, без нелепых поездок, нелепых заказов, а я, дурак, не ценил. Нет, право! Ну зачем ему понадобилось затаскивать меня к себе? Почему именно меня?

Лариса Петровна вдруг оживилась, повернулась к нему от окна и переспросила:

— Зачем? О, я сама недавно об этом подумала — почему именно вас? И знаете, кажется, я поняла. Да-да, это не случайно, у него тут свой расчет.

— Какой же?

— Как бы это сказать… Ему нужен кто-то, кто-нибудь один…Впрочем, нет. Этого уж точно вам говорить нельзя. У вас есть одно свойство, некое, я бы сказала, внутреннее чувство, довольно редкое… Ах, нет! нельзя, нельзя.

— Опять нельзя?

— Да, потому что все разрушится. Разве вы не замечали? У этих чувств, почти у всех, преглупая особенность — они как-то не выживают под названием.

— А если не вслух? Собственные-то чувства вы как-нибудь называете для себя? Например, к Герману?

— Ох, только вы не нагличайте. Наглость вам дается с трудом — я же вижу.

— Да я не проболтаюсь, не бойтесь.

— Не в этом дело. Просто словами получается не то. Какие-то обрубки. Интерес? Сочувствие? Любопытство? Зависть? Нет, не то. Даже если записать через черточку, и то не выразить.

— Зато к Всеволоду, наверное, можно одним словом — ненависть, да? Только за что?

— И снова неверно. Если это и ненависть, то не к нему, а к тому, что он вечно старается доказать. О, вы еще его не знаете! Так, в компании он бывает довольно мил, хотя вообще-то всех почти презирает. Нет, снова не так. Ничего он не доказывает и никого не презирает, а просто его хлебом не корми, а дай кого-нибудь очаровать Да-да, не смейтесь. Не глядите, что он такой запущенный, — это стиль. Если б можно было, он бы и чаровал таким собою, какой он есть. Какой в пьесе: сентиментальный, романтичный, даже слащавый. Но это в жизни ни на кого не действует. «Ах так, — говорит он, озлобясь. — Ну так я вас по-другому возьму». И ведь берет — вот что возмутительно. Грубо, дешево и просто. Я, скорее, тех ненавижу, кто ему поддается. Ах, какой Салевич! Как я ему благодарна, что хоть на нем этот лысый споткнулся.

— У вас не ненависть к нему, а просто ревность. Ревность одного профессионала к другому. Потому что ведь и вы любите чары напускать на всех вокруг.

— Возможно. Впрочем, не о том речь. С чего мы начали? А, что всякое чувство — это нечто неназываемое. И я сейчас придумала, что надо не говорить «я чувствую к нему то-то, а к нему — то-то», — получается вздор, — нет, у чувства должны быть имена собственные. Герман. Всеволод.

— Чувство Рудаков?

— Нет, здесь пусто — называть нечего. А вот чувство Салевич — это да. Или Сережа. Кстати… (Ну-ка, отвернитесь к окну. Нет-нет, не оглядывайтесь.) Чувство Сережа мне ужасно нравится. — Она вдруг протянула руку и погладила его по щеке.

Этот жест и неожиданная нежность, прорвавшаяся в ее голосе, так поразили Сережу, что он, вышибленный разом из прежнего шутливого тона, уставился, не говоря ни слова, на ее покрасневшее и улыбающееся лицо, но она снова протянула руку и толкнула его подбородок — к окну, к окну!

Там, за окном, медленно обгоняя, прижимался почти вплотную пустой троллейбус, внутри него ребенок на коленях матери выпускал и снова втягивал ленту билетов из красной кассы. Двое подростков, сдвинув головы, читали один журнал. Опять блаженное ощущение минуты, минуты, отрезанной от предыдущих, захватило Сережу, второй раз за сегодняшний вечер, это было ему так внове, так удивительно — уплывающий троллейбус за окном, след ее пальцев на щеке, в своей руке ломота от чемодана, еще два-три простых ощущения, а где же остальное? Только что были какие-то вопросы, беспокойство, привычные хлопоты души по сочинению будущего и приукрашиванию прошлого, и вдруг соединявшее их «сейчас», эта ничтожная щелка, этот узенький Босфбрчик, годящийся лишь на то, чтобы попадать из одного в другое, вырос до таких размеров, заслонил прежние горизонты.

Лариса Петровна молчала, ему тоже не говорилось. Хотелось продлить это незнакомое ощущение подольше, примериться к нему, как к новому жилью. Он все, конечно, понимал, четко различал трамвайные звуки, визг колеса на повороте, шипение дверей, он видел ясно (не ослеп же!), что вместо троллейбуса сбоку пристроился уже самосвал с углем, а потом другой самосвал, с битым щебнем, но, исчезнув, все эти ощущения не оставляли по себе никакого следа в памяти. Он также смутно помнил, что они еще раз выходили из трамвая и что в последнем месте им, кажется, ничего не дали, но где это было, что за дом или фабрика, он тут же и с удовольствием позабыл. Вот, наконец, и их Дом культуры, широкая дверь, вахтер-контролер, вестибюль, плакаты на стенах — разрезанные вагоны и в каждом черный человечек сидит для масштаба, вот лестница, портреты, пальмы, их танцкласс, вот довольный Салевич идет им навстречу…

И тут все кончается.

Прыгают на место прошлое и будущее, вопросы и беспокойство, и мерзкий самообращенный взгляд ухмыляется на очередные гадости — как пыжится изо всех сил, изображает стройность под тяжелым чемоданом, как дышит с нарочитой ровностью, как губы кривятся многозначительно, все-знайски. Он пытается еще отмахнуться, ищет глазами Ларису Петровну, но нет… Вот она рядом стоит, а уже не с ним, уже со всеми — для всех говорит, для всех волосы расчесывает, перебрасывает их, как положено, на одну сторону, и не спрятаться ему за нее, не вернуть то, что было. Снова он один, снова с самим собой, с постылым.

— Гляди-ка, трубки достали! — восхищается Салевич. — Ах, молодцы, ах, пройдохи. — И тащит все в заднюю комнату — под ключ.

8

До сих пор Сережины отношения с женщинами носили в его глазах характер чего-то сугубо подготовительного — не главного. Пока он был еще в школе и жадно вбирал в себя все, что было про «это», про «нее», пока его мозг без специального приказа выдергивал нужные сведения из книг и анекдотов, из картинок и песен, из анатомии, ботаники, географии и зоологии, из подслушанного, подсмотренного, угаданного и черт его знает, откуда еще, откуда мы все это узнаем, пока эти важнейшие сведения и знания накапливались в нем концентрическими кругами вокруг белого пятнышка в середине, ему казалось, что все его терзания спрятаны там, в этом крохотном пятнышке последней неизвестности, вернее, неизведанности, и, значит, должны иметь конец, казалось, что стоит победить в себе этот последний ужас, это последнее незнание, и наступит наконец жизнь. Да-да, то все было только ожидание, а тогда-то начнется сама жизнь. Но вот летом он наконец сомкнул свои круги, испытал все до конца с одной закройщицей из их ателье, он чувствовал себя опытнее и смелее самых отчаянных приятелей, а новая жизнь и конец терзаний все не наступали. Наоборот, он испытывал растерянность и будто не знал, что ему делать со всем своим новым опытом и смелостью. Вот он выходит рано утром из дома в солнечный и ветреный город, еще горячий внутри одежды, затянутый ремнями и пуговицами, оснащенный всем, чтоб не пропасть, то есть немного денег, телефоны друзей, сигареты и спички, вот проходит из улицы в улицу в гуще толпы, с облачком жаркого дыхания вокруг лица, поглядывает жадно по сторонам, замирает, как на охоте, и снова бежит дальше — все дальше вперед.

Вот эти женщины, которые идут мимо него, садятся рядом в трамвае, прижимаются, пахнут, потом встают и уходят, про которых он знает теперь все, все счастье, что они содержат в себе и могут ему дать, если только захотят — но как же сделать так, чтобы они захотели? Чем привлечь их к себе, кроме голоса, лица и одежды, какие не лучше, чем у сотен других, — неужели словами? Неужели они станут верить его словам и поступкам теперь, когда он все знает и они знают, что он знает, и вся его игра и лице-мерство видны им издалека, как на ладони? Неужели еще есть такие, которые способны поверить словам? А если и есть, ведь они не для него уже, он их презирает заранее за такую глупость, за доверие к себе, а раз презирает, то и не хочет от них ничего — вот ведь какой перехлест. Не может он с теми, кого презирает, несчастный он человек, а на презрение ох как мы скоры! Но и с теми, с добрыми, которым никому себя не жалко, которые все про него знают и не ждут ничего, — с теми тоже ему не спастись, они никого еще не спасали, а только давали отсрочку — на день ли, на неделю — какая разница. Так что же ему нужно тогда, чего он хочет от них в своей изощренности?

Единственности — вот чего.

Пусть были до него другие, пусть будут после него, но пока он с ней, пусть ей никто не нужен, хотя бы в этот день, хотя бы в этот вечер — вот как он хочет и только так. Он носился с нелепой и дерзостной мечтой добиться сначала единственности и неповторимости себя для женщины, ничего ей не обещая, ни за какие коврижки, а уж потом и не важно, стать или не стать ее мужем — как сам захочет. Мысль о том, чтобы получить это всего лишь за штамп в паспорте, казалась ему по молодости невыносимой. Поэтому он с напряженным любопытством присматривался к своим новым знакомым, к той непревычной для него свободе отношений, при которой на женитьбу не смотрели как на что-то более важное, чем, скажем, смена службы или отпуск на юге. («Как отдохнули?» — «Прекрасно!» — «А как медовый месяц?» — «Только держись».)

Из всех, кто обходился без свадеб, те, что отыскивали друг друга при помощи денег (он знал и таких), занимали его меньше всего. К ним он относился без осуждения, но с высокомерием и пренебрежительностью, мол, это что, этак всякий может, хотя сам-то он как раз и не мог, и не только потому, что денег не было. Те, кто звал его с собой, видели его насквозь и говорили про него сочувственно — что с него взять, у него душа не принимает, тут уж ничего не поделаешь. Он же уходил на весь вечер, один бродил, высматривая, по улицам, либо на репетициях таращился из угла, либо приходил в гости и тоже садился в угол, откуда виднее, и ко всему виденному и слышанному он ухитрялся присочинять втрое против того, что оказывалось на самом деле, он был, что называется, талантливый зритель, зритель с воображением.

Но сколько бы он ни сочинял, сколько ни ошибался в частностях, сколько ни приукрашивал и ни очернял, одно он видел ясно — все, чем добивались любви и единственности, все, что творилось вокруг него в этом важнейшем деле, шло по законам театра. Ничем не связанные в своей нетеатральной жизни, свободные друг от друга, эти люди, среди которых ему так нравилось теперь бывать и смотреть, собирались каждый вечер, знакомились и расставались навсегда, так необъяснимо, так стремительно открывали и завоевывали один другого за чашкой кофе, не выкинув еще ни одного поступка, ни дурного, ни хорошего, не сказав никаких идей, и тут же вдруг разочаровывались по каким-то тайным приметам, тут же снова влюблялись, а потом начинали остро ненавидеть, что сомнений не оставалось — да это же все тот же Театр, большой театральный фестиваль с успехом и неудачами, и, боже мой, сколько искреннего волнения и восторга, сколько скрытых и явных слез переживалось там всеми участниками. Ведь каждый, должно быть, заранее готовил костюм, походку и голос, обдумывал грим и эффекты и потом по ходу сочинял свой текст, стремительно режиссировал его и играл перед остальными с такой самоотдачей, с таким трепетом, которые профессиональным актерам были доступны разве что на премьерах. И каких тут не было спектаклей! Были бурные, оглушительные комедии, идущие под непрерывный хохот и взвизги, использующие всякую дрянь нашей жизни и возносящие ее до высот анекдота. Были изящные водевили и инсценировки, полные достоинства и строгого вкуса. Были также исторические драмы, то есть пережитые автором доподлинно, вот вам шрамы и фотографии, смотрите и ужасайтесь. Те, кто не очень умел связывать слова, отыгрывались на песнях и устраивали настоящие концерты с гитарой и барабанчиком, а кто не мог ни говорить, ни петь, вдруг разражались смешнейшей пантомимой. Притворства здесь никакого уже не было, скорее особая форма существования. Были и странные, никому не понятные исполнители, с неподвижной маской вместо лица, с презрением к публике, но с тайной надеждой найти когда-нибудь свою единственную зрительницу, которая поймет и оценит, и что же? Действительно, и находили, и оценивали. Были, конечно, и свои провалы, были освистанные, которые незаметно исчезали из комнаты в середине вечера, но были и другие — настоящие гении, титаны этого всеобщего театрализованного карнавала. Они-то и привлекали Сережу сильнее всего. Будто в их вечной ненасытности, в полной отдаче делу завоевания чужих и особенно женских душ он угадывал что-то сродни себе, будто чувствовал, что и им мелькнул когда-то образ неслыханного счастья в солнечном и ветреном городе, и они тоже, на свой лад, отдали себя на служение — одну за другой, одну за другой.

Особенно был поразителен драматург Всеволод.

Этот лысый, с начинающимся животом и вторым подбородком Всеволод, в своем вечном свитере и старых башмаках, почти ничего не говорящий, неспособный ни рассмешить, ни спеть, ни вспомнить подходящий к месту страшный случай, обладал непонятной властью над встречными женщинами, он порабощал их за день, много за неделю, добивался единственности и всего остального и тут же оставлял, чтобы бежать дальше — удержать его не было никакой возможности. Знакомые и случайные встречные, красивые и уродины, жены сослуживцев, подруги друзей, кондукторши, продавцы, актрисы — ему было все равно, его на всех хватало. Как ему все это удавалось, никто не понимал. Да, конечно, в нем светилась известная привлекательность, в насупленных глазищах, в жестких чертах губ и подбородка, в лице, которому даже бритый череп придавал какую-то законченность, и также во всей повадке, но ведь были и другие, тут же, за тем же столиком, и красивее и мужественнее на вид, и умнее — так вот нет же, у него получалось, а у них ни в какую, как они ни старались. Сережа, ходивший за ним с открытым ртом и бесстыдно набивавшийся к нему то ли в друзья, то ли в последователи, чуть не плакал иногда с досады, глядя, до чего тот доводил за два дня какую-нибудь прелестную хористку из хорового коллектива вагоностроителей, на которую сам Сережа едва смел смотреть издалека и молиться, а этот шел себе напролом, и через пару дней хористка у всех на виду ловила его в коридоре за руку, заглядывала в глаза и спрашивала, глотая слезы — «почему ты не пришел вчера?», а он отворачивался, махал кому-то рукой, но говорил при этом — «я? не пришел? Как тебе не стыдно, я стоял там целый час». — «Где ты стоял? Я бегала по всем этажам». «Да-да, — отвечал он, — я ждал, я мучился без тебя», — но сам опять смотрел в сторону и с кем-то здоровался, и кому-то кивал, а она цеплялась за эту ниточку, брошенную им, за смысл слов, спрашивала — «это правда? ты мучился?», а он отвечал все с тем же равнодушием — «да, конечно, я места себе не находил», и так без конца.

«Вот так! так с ними и надо, — думал Сережа, который, в отличие от Ларисы Петровны, восхищался такой простотой приемов. — Ах, какой спектакль, как он гениально это играет. Текст идет о любви, а все остальное опрокидывает. Интонации, жесты — все о равнодушии к ней, о презрении. Вот как надо! Чтобы она дрожала, чтобы цеплялась за смысл слов, ей уже страшно в них не поверить, а если посмеешь не поверить, то вот тебе сразу останется только презрение и издевательство, и чем слаще слова, тем страшнее за ними презрение — попробуй только не поверь. А те, другие, что говорят и вздыхают по старинке, и трогают за пальцы, и хотят понравиться, и вертят себя с наилучших сторон, неужели они не видят, как это безнадежно, как это ни на кого уже не действует. Хотя сам-то я вижу и понимаю, а не могу так, как он. Где же этому научиться, откуда набраться такого холода души, чтоб не распластываться перед ними, чтобы выдержать их красоту и, наоборот, их заставить ползти за собой. Нет, это невозможно, я никогда такому не научусь».

И он бежал дальше за этим «великим» Всеволодом и глядел во все глаза, как тот, забыв хористку, осаждал уже саму руководительницу хора, с ходу ошеломлял ее нелепейшим вопросом («Какое у вас дома зеркало»?), и та ловилась на эту приманку, эту странность, верила, что дальше будет еще интересней, что-то отвечала, и тут уже все — тут она уже сидела на крючке. Что говорить дальше, Всеволоду совсем не важно, лишь бы не снижать нелепости.

— Я знаю, у вас квадратное зеркало.

— Почему вы решили?

— Да-да, оно висит над кроватью. Вы смотритесь в него, когда ложитесь.

— Перестаньте!

И это у нее уже не любопытство (плевать ей на зеркало), у нее уже страх, тревога — он что, издевается надо мной? Нет, вроде бы нет. Я же красива, я нравлюсь ему. Тогда что же? Почему он не отвечает? Как он смеет, как не боится мне не понравиться? Что за вздор про обои? И вот уже эта уверенная женщина, прочно соединенная с неизвестными друзьями, родственниками и прочим обществом тысячью нитей, вдруг забывает обо всем, ей делается страшно только за эту, пять минут назад возникшую нить, она сама бросается укреплять ее, пытается заставить его не смотреть по сторонам, добивается от него связывающих ответов, цепляется за него, и чем дальше это длится, тем страшнее ей разрыв, а он все тянет ее по этому жуткому лезвию, где с одной стороны 1— любовь, обожание, а с другой — издевательство и презрение, и смотреть на это у Сережи не хватает дыхания.

«Да плюньте вы на него, пошлите к черту!» — хочется ему крикнуть, но нет, он знает, что поздно. Нужно было тогда, в самый первый момент, но разве им объяснишь заранее, что за человек перед ними в старом свитере и рваных башмаках. Разве можно, зайцу объяснить, что ружье стреляет, а капкан, захлопывается. Так пусть получают свое, пусть знают, какие бывают мужчины, это им за все, за все, думал Сережа и ходил за ним, за Всеволодом, и выспрашивал, и восхищался, и с записками его бегал по поручениям, и, оставшись один, пытался даже подражать, повторял все точь-в-точь, и конечно, всякий раз бывал отвергнут — его самозванство обнаруживалось через несколько минут.

Но может быть, он не преклонялся бы так перед этим воскресшим Дон-Жуаном, если бы не знал наверняка, что и тот не был всесилен, что он был бы рад променять все свои захваченные души на один вечер с этой дурой Ковальчук из их народного театра, а эта дура, неуязвимая для истинного искусства, и знать его не хотела. Вообще-то ее домогались многие, и она иногда уступала им, но не по доброте или душевной склонности, а по каким-то очень своим представлениям о том, как это все должно быть, будто отдавала им себя, как приз за успехи в их многотрудном и многообразном спорте, когда они наконец достигали тайных показателей, установленных ею для лица, фигуры, костюма, умения говорить, сморкаться и водить машину, для веселости и грусти, для смелости и робости, для знаменитости и безвестности и бог его знает, чего там еще. Великий же Всеволод, плевавший на все ее представления и даже не пытавшийся ничего достигать из того, что ей казалось необходимым, был ей заранее и навсегда противен, она словно уходила вперед него, как нуль на циферблате уходит вперед двенадцати, и тем самым, не ведая что творит, спасала его талант от смертельной завершенности. И тому, кто все это видел, как Сережа, кто видел круговорот спектаклей с их неописуемым многообразием, куда, казалось, уже невозможно втиснуться ни с чем своим, чего бы не показывали до тебя, кто видел лучших исполнителей, наделенных от природы таким совершенством, какого у тебя уже никогда не будет, и других, достигавших совершенства без помощи природы, одной ловкостью и талантом, и кто видел, как и те, и другие при всей своей изощренности бывали отвергнуты, — какое мужество нужно было иметь, чтобы не отказаться, «чтоб не бросить все на свете, не отчаяться во всем», чтоб не плюнуть на ту же единственность и, несмотря на жгущий изнутри огонь своих восемнадцати лет, продолжать сжимать кулаки и твердить свое нелепое «все или ничего», «все или ничего».

9

Он сначала не хотел ехать на тот день рождения (все чужие), но Лариса Петровна сказала, что очень нужно, что он ей будет там нужен позарез и все — кончены разговоры. Тем более, можно и без подарка, там не принято. Ему очень нравилось, что она вот так не боится распоряжаться им, и подчиняться ей тоже нравилось — он упирался больше для форсу, чтоб она ему построже повелела.

Они вместе доехали до большой площади, где все крыши домов были в светящихся рекламах.

Над самым высоким горела надпись, чтобы страховали свою жизнь от чего угодно, тут все пойдут навстречу, если, конечно, ваша жизнь надежная и ей ничего не грозит, а им нужно было как раз напротив, в тот дом, к которому сверху подлетала гигантская спичка с огнем — летела по черному небу и все никак не могла долететь.

— Вот, кажется, сюда, — сказала Лариса Петровна.

За незапертой дверью играла громкая музыка, то ли марш, то ли старинный вальс.

Они вошли, и сразу же за порогом что-то большое налетело на них, отбросило Сережу к стене, а Ларису Петровну унесло вглубь на середину комнаты. Надев очки, Сережа понял, что это что-то была девушка, видимо, хозяйка-именинница, но непомерно увеличенная во всех размерах, этакая девушка-Геракл. Видн° было, что она счастлива приходу Ларисы Петровны неподдельно, что еле дождалась, и какое же удовольствие доставляет ей теперь играть с нею, вертеть, обнимать и подбрасывать над полом. Других гостей, кроме них, никого пока не было.

— Тася, Тася, да пусти же! — визжала Лариса Петровна. — Ведь платье! Ты меня задушишь… Ой! Сегодня я не одна, за меня отомстят.

Тася опустила ее на пол и пошла за Сережей. Сережа уперся покрепче ногами и незаметно вцепился за спиной в дверную ручку. Он предчувствовал, что все это было бесполезно, как, например, борьба с землетрясением, но он не имел еще восточной выдержки, чтоб погибать красиво и без суеты. Чудовищным усилием всех мышц плеча и кисти ему удалось сдержать ее рукопожатие, но, сосредоточившись на этом, он забыл о ногах и, когда она приветливо потянула его за собой, не удержался, заскользил и въехал в комнату, как согнутый манекен, как безвольная мебель на колесиках.

Лариса Петровна засмеялась и пошла вдоль стен рассматривать картинки. На каждом квадратике обоев что-нибудь обязательно висело, открытка, фотография или обложка журнала с кинозвездой.

— Что за музыку ты выбрала к нашему приходу? Или думала, что приду с военным? — насмешливо спросила она.

— Ах, перестань! Ты опять? Опять? — воскликнула Тася, покраснев и поспешно выключая проигрыватель. — Просто случайная пластинка, я даже не знаю, как она тут оказалась.

— А нет у тебя другой, хотя бы с пением птиц? Мне теперь очень нравится, я недавно слушала целый концерт.

— Какие еще птицы? Уверена, что ты надо мной смеешься.

— Да нет же, клянусь тебе. Только это очень редкие пластинки. Их можно достать лишь по знакомству, и то с трудом.

Она теперь стояла у письменного стола и перебирала раскрытые книги и учебники. Тася настороженно следила за ней, готовая, видимо, сорваться по первому знаку насмешливости на ее лице.

— Ты учишься водить машину? — спросила Лариса Петровна, доставая из кучи книгу потолще других.

— Ну, учусь.

— А как же спорт? Совсем заброшен?

— А-а-а, ты снова за свое! — в отчаянии воскликнула Тася.

— Знаете, Сережа, у нее прекрасные способности к спорту, но она теперь ни в какую. Причина самая нелепая — жалеет побежденных. То есть просто не выносит их жалкого вида.

— Ой, ну перестань. Ну я же знаю, на что ты намекаешь. Что за охота без конца вспоминать, неужели интересно.

— Еще как интересно. Нет, Сережа, вы видели когда-нибудь смешанные соревнования, то есть мужчин против женщин или наоборот? Конечно, это редко увидишь, их не устраивают, чтобы не разжигать страсти, но иногда получается непредвиденно. И тогда — о, разве это можно сравнить с выступлениями за честь города или даже страны. Что им делить, в конце-то концов, этим странам и городам. Но тут противоречие посерьезней, Представьте себе чувства зрителей — тут уж не может быть равнодушных.

— Ага, значит, были и зрители? — сказал Сережа.

— Ну, конечно, полный берег реки. Ведь речь идет о соревнованиях на байдарках.

— О, как ты зла, — прошептала Тася.

— Не мешай. Представьте, он и она, оба из одного института…

— Неужели ты будешь рассказывать?

— …причем она в него не то что влюблена…

— Сейчас я тебя стукну!

— …а так, преклоняется…

— Боже мой, какая ложь.

— …и издали распростерта перед ним до нелепости.

— Ну все — довольно!

— Нет, постой, дай мне досказать. Оо-ой, так же нечестно… бессовестно!..

Но Тася, не слушая, подхватила ее, отнесла к другой стене и осторожно швырнула в глубокое кресло. Потом задвинула столом, принесла откуда-то тарелку яблок и сказала:

— Вот, теперь ты посиди и успокойся. Считай, что это карцер.

— Господи, как похожи друг на друга все тираны, — пробормотала Лариса Петровна. — Никакого разнообразия в приемах.

— Ты приходишь раз в год, и то специально, чтобы посмеяться, — сказала Тася.

Она взяла еще одну тарелку и стала прижимать ее поочередно к пылающим щекам.

Сережа потом потрогал — тарелка была горячая. Его поражало откровенное поклонение и любовность, с которой эта могучая женщина, созданная для доспехов и битв средневековья, смотрела на крохотную рядом с ней Ларису Петровну. Между ними теперь начался непонятный разговор, составленный из давних воспоминаний и намеков, так что он, не улавливая настоящего смысла слов, мог только наблюдать их, как в немом кино. Получалось что-то похожее на сцену допроса, где одна все уже знает и от нечего делать развлекает себя притворным удивлением, а другая все хочет что-то рассказать, объяснить подробно свои порывы и искания — кроме автомобилизма, верховой езды и фотографии ее очень тянуло к музыке (то ли сочинять, то ли исполнять самой, то ли просто слушать), к коллекционированию (ну, ты знаешь) и к журналистике (интервью, одни только интервью!). Ах, в жизни было столько увлекательного! Желания, казалось, распирали Тасю, как пассажиры автобус, и выпрыгивали одно за другим. Причем, что бы она ни рассказывала, в тех местах, где речь заходила непосредственно о ней самой, у нее недоставало сил сдержать счастливую улыбку — будь то даже рассказ о сломанном зубе, о проваленном экзамене или еще о какой неудаче, Хотя и настоящего самодовольства в этом тоже не было, скорее, некая неуправляемость лица и наивное ликование жизни.

Когда стали прибывать другие гости, Лариса Петровна вылезла из-за стола и повела Сережу смотреть квартиру.

Уходя, она еще придержала Тасю за руку и негромко сказала ей;

— Значит, ты помнишь? Я тебя предупредила, и если ты сегодня опять раскиснешь…

— А-а, перестань. Вот еще, новая глупость.

— Ну, смотри. Мое дело предупредить.

В большой квартире по случаю торжества все двери были распахнуты, за исключением спальни родителей — эта была заперта, может, даже изнутри. Высокие стены, густо завешенные картинами, фотографиями, фруктами из папье-маше, картами мира и области, напоминали стенды какой-то диковинной выставки. Накрытого стола с обычными салатами и бутылками они также нигде не увидели в этой склонной к оригинальности квартире и вернулись назад несколько разочарованные. Вернее, разочарован был один голодный Сережа, Лариса Петровна же казалась задумчивой и поджидающей от этого вечера какой-то интересной нервотрепки впереди.

Гостей набралось уже предостаточно, но все подъезжали и подъезжали новые. Из знакомых мелькали только Всеволод и двое-трое актеров народного театра, которых Сережа привык видеть на всех мало-мальски шумных сборищах. Всеволод пришел грустный, но не слишком, сразу принялся за Тасю, не то чтобы загорелся, а вроде из чувства долга, спросил, не угловой ли у нее дом, он, входя, не заметил, и если угловой, то он обязательно напишет ей письмо, а дальше пошло, как обычно: «Ах, письмо?», «Ну да, ведь дом угловой…», «Но при чем же?», «Разве вы не знаете?», «Да, я что-то слыхала…», «Вот, видите», «Но объясните,.», «Про письмо?» «Ну хотя бы…», «Это ничего не изменит», «Но мне интересно знать», «А оно уже написано…» и так далее, пока откуда-то не вынырнула Лариса Петровна и не прогнала их друг от друга с замечательной откровенностью.

Основная толпа рассаживалась в гостиной с роялем, остальные мыкались пока из комнаты в комнату, забредали на кухню, мешали Тасе в прихожей, приглядывались и неопределенно пошучивали для пристрелки. Знали друг друга немногие, раз-два и обчелся — они держались кучками. Сережа, брошенный Ларисой Петровной, забрался в угол за рояль и оттуда присматривался к гостям, подбирая себе какой-нибудь, спектакль поинтересней, какую-нибудь яркую личность, за которой стоило бы последить весь вечер.

Выбор был слишком велик, глаза у него разбегались.

Кого только не созвала к себе бесстрашная Тася, позабыв, видать, на радостях про людскую непохожесть и полную неспособность прощать ее друг другу. Кого-кого здесь только не было! Вот три подружки в очках, очень некрасивые, но ничуть этим не удрученные, шушукаются в углу, сдвинув головы и повернув к остальным спины с четким, как на луне, рельефом пуговиц, лямок, крючков и позвонков под платьями; вот два моряка, идут, сосредоточенные, от картины к картине, каждую рассматривают и перед каждой причесываются, продувают расчески и движутся к следующей; вот пожилая пара, он и она, сильно седые, ходят обнявшись, ведут себя на людях точно любовники в постели, глаз оторвать невозможно; еще одна небритая личность в двух шарфах, один на шее, другой на талии, сущий матадор, с готовностью упирающий взгляд во взгляд, всех побеждающий, но, кажется, ни на что другое не годный — вон как ему уже скучно без достойных противников. Сколько их тут, как бы не прозевать чего — а что с другой стороны? Ой, какая женщина! Платья почти нет, плечи голые, а волосы, а глаза! И одна, совсем одна, потому что ясно же — какой мужчина из убогой действительности посмеет с ней рядом. И еще одна женщина, балерина, что ли, существо прелестное и стрекозиное, а вон еще и еще, и там в углу, за ними какой-то школьник Сережиных лет, нет, не зеркало, но глаза горят, зубы стиснуты, кажется, вот сейчас готов, не сходя с места, подраться с моряками, переглядеть матадора, перелюбить трех подружек и даже заговорить с одинокой женщиной, но только так, чтоб тут же непременно и немедленно умереть.

Вот так толпа, вот так варево, давно он такого не видел!

И Тася бегает взад-вперед, возвышаясь точно огромный повар, подбрасывает в смесь бутылки, яблоки и бутерброды на тарелках, все вперемешку, пепельницы на полу, стаканы на ручках кресла, дым, смех, музыка поддает своего жару, и вот уже понемногу закручивается, закипает, пенка появляется по краям — ах, хорошо, ах, сладко!

От жары, сочившейся из труб отопления, многие поснимали пиджаки и куртки, замелькали белые рубашки, бабочки, галстуки полетели по кругу, натянутые центробежной силой. Бутылок появлялось все больше, несколько уже пустых закатилось к Сережиным ногам под рояль. Потом кто-то выключил большой свет, и тотчас на месте земной вечеринки возникла как бы сцена из жизни подводного царства, причудливые движения, звуки, силуэты, шумный переполох в глубинной пещере. Время от времени неизвестные обитатели подплывали вплотную, заглядывали Сереже в лицо, говорили два-три слова и снова пропадали в сигаретном сумраке; например, моряк с изломанной вконец расческой долго смотрел на Сережу и вдруг задал трудный вопрос о совести, о женской совести, есть ли она у них или нет?

— Нет, — сказал Сережа, — думаю, нет. Да и не надо.

— Правильно. Молодец, — сказал моряк и исчез, утащенный товарищем.

Милое стрекозиное существо принесло ему апельсин и прошептало с иностранным акцентом:

— Это тэбе. Хочэшь? — тут же засмеялось, присело к роялю и запело что-то не по-русски, глядя ему в глаза и трепеща розовым язычком в приоткрытом рту.

Матадор с шарфами тоже приходил посмотреть на него, при этом лицо его почему-то аж побелело от. ненависти. Вдруг возник Всеволод, рассеянно сказал — «а, и ты здесь, еще не уволился? Что же ты тянешь?»

— Чего? — не понял Сережа.

— Ведь ты для него — да, а он для тебя — нет, разве не так?

Но тут же над его плечом показалась Лариса Петровна и крикнула сквозь шум:

— Не слушайте, не слушайте, он все врет. Он мелкий завистник, мелкий, тщеславный завистник.

— Вот привязалась, — гордо сказал Всеволод, — целый вечер не могу отцепиться.

Они ушли, и после них появились еще две подружки из трех, обнялись, зашептали что-то злое, должно быть про третью, но вдруг заметили Сережу, и одна сразу спросила через рояль «Апдайка читали?», а другая ткнула пальцем в спину Ларисы Петровны и приказала: «Порвите с ней, немедленно порвите».

— Нет, — сказал Сережа. — Да… То есть да и нет. Сначала да, потом нет.

— Из грамотных, — сказала одна.

— Пожалеешь, — сказала другая, и обе снова переплелись между собой в жарком шепоте.

К полуночи это вавилонское веселье в подводном царстве достигло некой точки кипения и заклокотало на этом пределе, на этой верхней границе в безумном порыве зайти еще дальше, хотя дальше явно уже ничго не могло быть веселого, разве что какие-то новые формы жизни, пар и в нем другие существа. Уже и музыка трубила на последней громкости, и свет светил не понять откуда, и танцы были не танцы, а какая-то всеобщая потасовка, то каждый за себя, то стенка на стенку. Уже и прекрасная женщина с голыми плечами позабыла свою недоступность, и отчаянный школьник что-то нашептывал ей, хохочущей, на ухо и все не умирал да не умирал. И Тася не была больше поваром, свалилась в свое варево, металась в нем, как большая рыба, и рядом с ней неотступно поблескивал череп Всеволода, уже и подружек разбросало по разным углам, и стрекозиное существо проносилось из комнаты в комнату, а за ней топотали моряки с расческами, матадор рыдал у окна неизвестно о чем, и Сережа, вытащенный из-за рояля, падал на колени и складывался пополам в новейшем танце, а все казалось — нет, не конец еще, вот сейчас еще крепче закрутится, еще отчаяннее. И наверху этого ожидания, в самой невыносимой точке вдруг вспыхнул свет, гости отхлынули к стенам и на открывшейся площадке невесть откуда взявшаяся Лариса Петровна в три прыжка отвесила зажмурившейся Тасе три звончайших пощечины.

Потом выбежала из комнаты.

10

На улице по мокрому асфальту, вдоль пустых машин на стоянке, мимо витрин и соблазнов, мимо ночных реклам и вчерашних уже газет Сережа шел в двух шагах за разъяренной Ларисой Петровной — провожал домой. Время от времени он пытался накинуть на нее пальто, но всякий раз она быстро уворачивалась, отталкивала его рукой.

— Отстаньте, отстаньте, — говорила она. — Я не хочу вас видеть.

— Но я-то здесь при чем? — уговаривал Сережа. — Я же ничего не говорил. И ничего не делал. Нельзя же так всех без разбору…

— Можно! Молчите. Всех можно, мне все равно. Мне без разницы, как говорит мой брат-хулиган.

Когда она поворачивала к нему лицо, его поражало непонятное выражение удовольствия и чуть ли не исполнения всех желаний, мешавшегося там с угрозой и возбуждением боя. Будто она в одиночку вынесла с собой на пустую улицу весь гвалт и сумбур этого случайного карнавала и теперь несет его в себе, боясь расплескать и рассыпать по мелочам.

— Молчите, молчите, — повторяла она. — Не смейте никого защищать. И не воображайте, что я ревную. Да-да! Не смейте одевать меня, не втягивайте в свою умность-разумность. Идите рядом и молчите. Разве вы не видите, у меня чувства. Вот именно — чувства. В том числе и гнев! Ха — почему это? Почему так приветствуется всякий телячий восторг, а гнев, бешенство — никогда. Хотя это такая же редкость и удовольствие, уверяю вас. Да отстаньте вы с вашим пальто! Пусть простужусь, пусть умру, пусть попаду в калеки — вам-то что?

Но у самого своего дома она то ли остыла наконец под холодным воздухом, то ли придумала напоследок еще одну сцену — вдруг взяла у него пальто, стала спиной к своим дверям и тихонько приказала:

— Сережа, нагнитесь ко мне.

В тот же миг прошлое и будущее снова отлетели от него, как уже бывало, он опять испытал ту мгновенную боль в сердце, разлетающуюся лучами до кончиков пальцев, нагнулся, увидел близко ее лоб под волосами, она подняла руки — все это делалось очень медленно, так что вполне хватало времени ужаснуться и обмереть, — вдруг просунула обе ладони между их лицами и оттолкнула его несильно, но властно — нет, нельзя.

— Нет-нет, забудьте и думать, — сказала она, качая головой, и ушла за дверь, совершенно, кажется, уже довольная, на сегодня ничего больше не желающая от жизни.

О чем же он мечтал после этого, каким надеждам улыбался, идя ночью по пустому городу? Что за сладкие предчувствия связывались в его уме с этой взбалмошной женщиной? То, что он испытывал к ней, было совсем не похоже на любовь, обещанную ему столькими книгами и кинофильмами. Какая уж тут любовь, если он, например, даже не ревновал ее ни к кому, на что это похоже? И что вообще с ним происходит? Он не знал еще всего точно, но одно желание было уже главнее остальных и все пока вытесняло — отдать! скорее отнять себя у всего, чем жил раньше, даже у собственного совершенства, и отдать ей с той полнотой и безоглядностью, а там будь что будет. Служение, его служение — вот кому он будет служить. Его ничуть не занимало, достойна ли она таких даров и обожания, или нет, он уже знал, что настоящее служение может быть только на слепом доверии, и даже с большим удовольствием транжирил бы себя на недостойную, но вот согласится ли она? Возьмет ли его к себе? Ибо в растворении перед нею ему чудилась возможность какого-то небывалого освобождения. Отдать ей всего себя, всю власть над собой, право судить и наказывать, именно ей, женщине, с которой не могло быть никакого соперничества, которая была бы как бы из других, нечеловеческих сфер — и если она возьмет все это на себя, о, как тогда станет легко, беззаботно! Нет-нет, не торговаться, не требовать чего-то взамен, как это смешно, да и к чему? Пускай даже неприступность, так даже лучше, издали подчиниться ей во всем, сложить с себя всякую власть и волю и пуститься, освобожденным и легким, вприпрыжку, вскачь по жизни, послушным только ей одной и никому больше, ни с чем не считающимся, кроме нее, делать все, что ей понравится, что она назовет справедливым, хорошим и нужным, потому что… Да потому что втайне-то он предчувствовал, что от нее можно будет и прятаться, когда захочешь, так, чтоб она не узнала, не то что от себя, и делать что-то не то, а после даже попадаться, и каяться, и даже не любить ее за это, за все притеснения, втихомолку бунтовать и жаловаться кому-нибудь — все это представлялось ему чудным и легким сном, безоблачной свободой, раем по сравнению с той тоской, с той неусыпной стражей и засовами, которые он носил в самом себе. И если бы она согласилась, если бы это вдруг сделалось ей интересным и приятным, но как, почему? И согласится ли? О, тут было о чем мечтать и чему улыбаться с надеждой в пустом осеннем городе.

11

Зима в тот год пришла совершенно ни на что не похожая, прямо-таки свихнувшаяся зима. Какое уж там солнце, какое голубое небо — тучи опускались до самых проводов и висели там круглый день; одни рекламы светились сквозь них, но, конечно, без букв и без ясного смысла призыва — так, цветные туманности. Снег не снег и вода не вода, то хлюпало под ногами, заливало мокрое в туфли, то подмерзало за одну ночь, и наутро аврал, тревога — носились машины с песком, засыпали свежий лед, дворники соль разбрасывали горстями под ноги. А кому хуже всех? Конечно, «скорой помощи». Там-то знали уже, что против статистики не хватит никакого песка и никакой соли, с утра готовились. И верно, вот уже везут. Кто лицом расшибся, у кого сотрясение, кто ногу поломал, а чаще руку, потому что подставляют в последний момент, отталкивают налетающую землю, да где уж там. Старики говорили, что рыбы мало в магазинах, оттого и кости хрупкие, без фосфора. Или еще машина-грузовик пролетала с разгону перекресток, с зажатыми тормозами скользила по льду да и врезалась в кого-нибудь на другой стороне — тут уж никакая рыба не поможет, никакой фосфор, разве что успеешь отпрыгнуть за столб, если спортсмен. И куда этих везти, из-под машины? Да, конечно, туда же, не отдельно ведь. Все же обидно это до слез, если вдуматься — ты выходишь утром из дому бодрый и малость насмешливый, ничего не подозреваешь, строишь веселые планы на вечер и близкое будущее, а где-то тебя уже отметили, уже ждут, ставят лишние койки и усиленные дежурства, и машины с красным крестом прогревают моторы, и специальный рентген спускают на первый этаж — конечно, обидно. Может, оттого и плакали многие, то есть не так уж от боли, в основном — от обиды.

Лариса Петровна, например, очень плакала, когда до нее дошло. Нет-нет, не под машину, слава богу, а где-то там, в бывшем балетном зале, черт его знает, что они там с ней сделали на своих новейших проверках — Сережа сам не видел, и ему не говорили. Его как раз не было, он гонялся по кладовкам, доставал нужные лампы и шнур, а потом вернулся, и вот картина: спускается по лестнице Рудаков, на одной руке держит Ларису Петровну, на другой — ее пальто. И сначала еще непонятно было, что с ней и куда, она и сама вроде не понимала еще, даже усмехалась на себя, все хорохорилась, а на последних ступеньках, в самом фойе, должно быть, шелохнула рукой как-то не так и не смогла — заплакала. В кои-то веки без игры и притворства, так что Рудаков от неожиданности чуть не выронил ее. Хорошо, Сережа подхватил, довел сквозь толпу до стула.

Рудаков убежал наверх звонить в «скорую помощь», но Сережа, не доверяя ему, сам пытался дозвониться из автомата. Пробиться было невозможно. Он кричал в трубку угрозы и просьбы, потом отбегал к Ларисе Петровне, поднимал свалившуюся сумку или сдувал что-то с лица и снова бежал к телефону. Каждый раз ему говорили, что все машины на вызовах, если будут, так немедля пришлют, а пока прекратите безобразие. Лариса Петровна смотрела на него с презрением.

— Что вы носитесь, — говорила она, кусая губы. — Сядьте и сидите. Противно смотреть. И откуда вы вообще взялись. Я же запретила вам, вы что, забыли? Нет-нет, уходите. Не нужны мне спасатели, не выношу.

Сережа на все это послушно кивал, но уходить явно не собирался. Он стоял, твердо упершись коленом в стул, на котором она сидела, и оттопырив назад острые локти, — мимо них валила новая толпа зрителей, должно быть, опоздавших, они рвались на звук звонка и в своей наигранной панике грозили растоптать и ее и стул, и даже не заметить этого. Среди топота и трезвона он мог бы просто и не слушать ее слов, что она ему там кричала, но он по привычке слушал и вздрагивал, если она попадала очень обидно.

— Дайте сумку! Ну. Откройте — вы же видите, что я не могу. Там справа зеркальце. Посмотрите-ка на себя. Красиво? Да нет, вы смотрите, смотрите. Ой, какой стыд! Теперь подбородок вперед. Подальше, сколько можете. Мужество и нежность. И еще чуточку сострадания. Да не так! Что вы бровки дергаете. Бровки тут не помогут. Ой!..

Сверху спустился запаренный Рудаков, хотел что-то объяснить, но она и ему не дала рта раскрыть.

— А-а, вот еще один — ну-ка встаньте рядом. Замечательно! Чудная пара. Один угробил, другой спасает. Друзья-соратники. Посмотрите друг на друга. Обнимитесь теперь. Ну что, довольны? Добились своего?

— Перестаньте, — сказал Рудаков. — Я тут ни при чем.

— Вы ни при чем?

— И никто вас не гробил. Это все судьба — неужели непонятно.

— Пусть судьба. А вы ее тупое орудие.

— Слепое.

— Нет, тупое.

— Ну, хорошо, пусть тупое.

— Я все привязала правильно?

— Да-да, успокойтесь.

— Там был надрез.

— Хорошо…

— Вы хотели от меня избавиться. Вы и эта Ковальчук. Это ее работа.

— Договорились.

— Послушайте, ведь это ненадолго. У меня очень быстро срастается. Вы не посмеете взять ее на мое место, слышите. И Салевичу не дадите.

— Хорошо, хорошо. Перестаньте вы волноваться.

— Я вернусь очень скоро — вы понимаете? Если она будет на моем месте, я все тут разнесу. Вы же знаете меня. Сережа — нет, а уж вы-то знаете.

— Да, конечно. Я знаю.

— Это была бы такая подлость. И глупость тоже. Она все равно не сможет, как я. Она не жадная, она не родилась для этого, вы поняли? Пусть она красотка и все такое, но она не жадная. И дурища к тому же. Она все испортит. Ой, как мне больно. И как долго они не едут. И вы еще тут. Сколько же можно терпеть?

Наконец вслед за последним опоздавшим ввалились трое в белых халатах и стали над ними.

— Что с ней? — спросил старший.

— Упала, — сказал Сережа. Рука.

— Так, Голубенко, — позвал старший. — Давайте теперь вы, ваша очередь. Все с самого начала.

— А вы? — спросил Сережа.

— Не ваше дело. Вы что, родственник? Нет? Ну и не путайтесь под ногами, с нас и родственников хватает.

Голубенко вышел вперед и нагнулся над Ларисой Петровной, придерживая шапочку. Он был маленький, так что нагибаться ему почти не приходилось.

— Где у вас болит? — спросил он. — Плечо? Кисть? Выше, ниже? Нет, здесь ничего не может быть. Это вам кажется, здесь не бывает.

Видимо, он нажал, в подтверждение своих слов, как раз в том месте, где «не бывает». Лариса Петровна коротко вскрикнула. В тот же миг Сережа подскочил к ним, занося оба кулака сразу и издавая горлом какой-то яростный клекот, — маленький Голубенко едва успел отбежать.

— Уберите этого психа, — крикнул он издалека. — Я не могу работать.

— Слушайте, — сказал старший. — Что вы лезете? Должен он когда-нибудь научиться или нет?

— Пусть уйдет по-хорошему! — кричал Голубенко.

— Ну?

Сережа, выставив кулаки, стоял перед стулом Ларисы Петровны и то ли рычал, то ли заикался, тряся головой.

— Ну, хватит, — сказал старший. — Надо взять себя в руки.

— Тоже мне заступник. Эй, заступник, заступаться-то легко!

— Сережа, Сережа! — Лариса Петровна колотила его в спину здоровым кулачком. — Сейчас же убирайтесь, слышите. Как вам не стыдно! Я не хочу вас видеть. Убирайтесь же, уходите!

— Ну, довольно.

— Может, связать, — скучая, предложил санитар.

— Подождите. Ну как, успокоились? Тогда станьте в сторону и не мешайте. Голубенко, идите сюда.

— Пусть только попробует, — выдавил наконец Сережа.

— Господи, какой идиот, — охнула Лариса Петровна. — Как я его ненавижу. Неужели вы не можете отогнать его?

— Действительно, хватит. Вот что — или вы сейчас же отойдете в сторону, или мы уезжаем. Еще уговаривать каждого, У нас по пятьдесят вызовов на машину, понятно?

Сережа трясся всем телом, рычал, но не уходил. Звонок давно отзвенел, и в фойе было пусто и тихо. Один Рудаков торчал под люстрой, застыв с приоткрытым ртом и не вмешиваясь.

— Значит, не хотите? Дело ваше. Куда нам дальше?

— На Песочную, — сказал санитар.

— Ну, в последний раз?

Сережа не ответил, но сделал губами что-то похожее на «не дам».

— Да что это такое? — громко сказала Лариса Петровна.

— Вот заступничек! Им же хуже. Поехали, что ли?

— А где это?

— Тут недалеко. Три квартала.

— О, черт, — сказал старший. — Ну и день. Все с ума посходили.

— Так поехали? — спросил санитар.

— Постойте. Слышите, как вас там? Сережа? Ну-ка убирайтесь.

— Да-да, убирайтесь — я сам.

— А я? — спросил Голубенко.

— А вы попробуете на Песочной. Только не уверяйте их, что им кажется. Особенно, если сломана нога. О, черт, идите смотреть.

Он прошел мимо Сережи к заплаканной Ларисе Петровне, о чем-то пошептался с ней, погладил по руке, потом отвернулся, попросил шприц и снова к Ларисе Петровне — закатайте рукав.

— А если я не смогу? — жалобно спросила она.

— Тогда резать. Жалко, небось, резать?

— Конечно, жалко. Знаете, сколько оно стоило. Сейчас я попробую.

Вместе закатывая и вместе морщась, они расстегнули и подняли рукав, сделали укол, потом еще пошептались, покачали головами, врач попросил шину, и неспособный Голубенко подал им гибкую доску, обмотанную марлей, — ее нужно было согнуть заранее точно по руке. Сережа, всеми забытый, стоял в стороне, понемногу приходя в себя и пытаясь понять, о чем они говорят.

— Доктор, — говорила Лариса Петровна, — что-то мне совсем нехорошо…

— Конечно… что ж тут хорошего… Рука сломана… Это всякому нехорошо.

— Нет, знаете, мне по-другому… Мне совсем нехорошо.

— Знаю. Ничего… Это укол — сейчас подействует…

— А надолго? Сколько будет срастаться?

— Если яблок не есть, то долго. Кто яблок не ест, у тех вообще не срастается. Ну-ка, согните теперь, не бойтесь.

— Нет, я ем. Яблоки и что угодно…

— Вот и хорошо. Бинт давайте. Подержите теперь здесь. Голубенко, подержите… Так. Под локоть пропускайте. Теперь укладывайте… и снова. Шину не толкайте… Вот так. Теперь сюда… Слишком туго не надо.

Наконец они кончили и пошли к выходу. Лариса Петровна задержалась, проходя мимо Рудакова, он погладил ее по плечу и отвернулся, утешая.

— Вы запомнили, да? — сказала она, заглядывая ему в глаза и придерживая за отворот курточки. — Если я узнаю, что вы здесь… Вы не представляете…

— Ну. о чем мы говорим, — воскликнул Рудаков. — Я-то никогда. Но вот хозяин…

Лариса Петровна беспомощно оглянулась. Взгляд ее наткнулся на Сережу, она оставила провожатых и подбежала к нему.

— А вы-то, Сережа, — как вы терпели, что я вам говорю? Миленький мой, ну простите, вы же не сердитесь? А они… Видите, что они со мной сделали. Но все равно, все равно. Мне не на кого надеяться, я никому не верю здесь, только вам. Если что-нибудь, если они посмеют — вы ведь скажете мне, да? Вы не предадите? Пусть вам запрещают, пусть что хотят — я должна знать, да? Ох, ну конечно, да, я же вижу, что да.

Казалось, она от волнения совсем забыла про боль в руке, даже пыталась взмахнуть ею несколько раз.

Сережа вдруг подошел к врачу и тихо спросил:

— У вас большая машина?

— Что-о?!

— Я хотел… Нельзя ли и мне с вами?

— Нет, это уже выше моих сил. Так обнаглеть!…

— Ну и псих, — сказал Голубенко.

— После всего, что было? Да бегите вы прочь, и чтоб я вас не видел!

— Давеча тоже один попался, — сказал санитар. — Не уйду, говорит, и все. А сын у него с аппендицитом.

— Пошли, пошли, — сказал врач. — И так столько времени потеряли.

Но тут Лариса Петровна, уже выйдя в дверь, вдруг вернулась обратно и крепко взяла Сережу за руку.

— Нет, пусть и он, — упрямо сказала она. — Я без него не поеду.

— Ну и парочка.

— Что один, что другая.

— Вы же сами его гнали.

— Нет, пусть и он, пусть и он! — истерически закричала Лариса Петровна и вдруг не выдержала и разрыдалась. — Я не хочу без него… не хочу… я… я могу сидеть… Мы сядем рядом… что вам стоит… я не поеду…

— Да знаете ли вы!.. — закричал было врач, но тут же как-то сник и махнул рукой. — А-а, забирайте. Всех забирайте — отсюда, с улицы… Всех! Устроим катание по городу… с сиреной… с фонарями… О, господи, ну и день!

Он вышел первым в дверь, но, спускаясь к машине, поскользнулся на скользких ступенях и полетел ногами вперед — санитар едва успел его подхватить. Это было единственное, что врезалось и осталось потом в Сережиной памяти из всего события — белая машина внизу, Лариса Петровна в накинутом пальто, идет снег, и два человека на лестнице, странно вцепившиеся друг в друга.

12

У него уже много набралось таких кусков и мгновенных картин из прошлого — словно фотографии в пачке. Вот они с Ларисой Петровной идут через огромный магазин, кругом предпраздничная давка, а ей нужно купить кому-то подарок, и он протискивается к прилавку и передает ей над головами какие-то флаконы и баночки, она вертит их перед глазами, нюхает, возвращает ему, но толпа относит его в сторону, они тянутся руками и не могут уже дотянуться. Вот уже почти дотянулись, ей кажется, что он уже держит, и она выпускает. Ах! и флакон летит вниз на истоптанный кафель.

Сердце его тотчас сжимается в ожидании звона, но ничего нет. Флакон застрял между спинами, он достает его целым и невредимым, но картина уже врезалась в его сознание — толпа, ее лицо, тянущееся к нему через головы, и звон, от которого сжимается сердце.

Или вот еще.

Очень поздно, пустая улица, только что проехал последний самосвал — еще расплывается его след на мокром снегу. Сережа стоит на углу и ждет. Через дорогу — большой дом. Это киностудия. Старинный фасад с высокой аркой, за ней садик и новые павильоны, и еще сбоку какой-то корпус хле-бо-элеваторного вида, из одних цилиндров. Он ждет Ларису Петровну, ее позвали в массовку, устроил какой-то приятель — нужно было срочно двадцать женщин изображать мешочниц и спекулянток в теплушке. То-то было счастья! И теперь она там, съемки авральные, допоздна, а он ждет ее, чтобы проводить. Он смотрит на этот дом, на старинный фасад, прикидывает, сколько в каждой картине теплушек с массовками, сколько актеров, операторов и прочего кинолюда болтается по всем павильонам, а Лариса Петровна, сама Лариса Петровна лишь одна из многих, крошечное колесико, да еще счастлива этим. Через это, мысль о ней, маленькой среди всей толпы, в нем невольно возникает почтение ко всему, что творится за этим фасадом, кто его знает, может, и правда, здесь храм, и даже картины не кажутся такими скучными. Что ж ругать-то? Ругать-то легко, а попробовали бы сами сделать. Одному одно, другому другое — разве всем угодишь. Он переступает поближе к краю, оставленные следы тотчас заполняются водой. Дверь киностудии открывается, стройные мешочницы в туфельках и шубках выходят одна за другой, а вот наконец и Лариса Петровна. Она видит его, машет рукой и бежит, зажав воротник у горла и разбрасывая в стороны носками, но вдруг останавливается, чтобы пропустить невесть откуда взявшуюся машину, машина оставляет дымный следок, и она возникает из этого дымка внезапно, по всем законам киносъемки — это длится мгновение, но врезается в Сережину память и потом каждый раз переполняет нежностью, стоит только вспомнить.

Время от времени он прокручивает для себя эти кадры, мечтательно улыбаясь, не замечая, как они путаются, накладываются друг на друга, сливаются в сладкую небывальщину — господи, да кому нужна здесь точность или правдоподобие.

Вот она входит в темный зал, свет только на сцене, идет, крутя сумочкой, по проходу и сразу к нему (ни слова Салевичу, ни здрасьте кому-нибудь), наклоняется сзади, приобнимает за шею и шепчет что-то в ухо — не важно, что именно. Пли в машине, Герман целует ей руки, а он видит это, и у него лучи до кончиков пальцев, а она отталкивает того в лоб ладонью, отнимает руки… Хотя этого же не было на самом деле, это его самого она потом отпихивала на лестнице, так нет же — наложилось сюда, и ничего теперь не изменишь.

Ах, какой он был смешной когда-то, еще в тот вечер месяца два назад, шел и не верил, боялся, что не согласится она, что не возьмет его к себе в службу. Где теперь эти страхи? Где нелюбовь к себе, мучения несовершенства, где страшный самообращенный взгляд? С этим покончено, все позади — не до того теперь. Теперь совсем не до себя, вот что главное, теперь и снаружи все важно, даже без нее, даже когда ее нет рядом. И как же она ухитряется так все наполнить собою, все слова и предметы, точно Бог в старину, проглянуть вдруг из самой малости — из билета в троллейбусе, из звонка телефона, из лица другой женщины. Да-да, вот какой ужас — из чужих даже женщин, где ж это видано? Ему бы и смотреть теперь не должно на других, если по правилам, а он так и вертится, так и пялится по сторонам на всех, он не знал никогда, что за наслаждение такое — просто смотреть, трогать их всех глазами, идущих, сидящих, в машинах проезжающих, задевающих его плечами, локтями, сумками; и они теперь, они тоже что-то замечают в нем, чем-то успевают ответить, прежде чем исчезнуть навсегда. А все она, все ее работа, только он ей про это не скажет, ей нельзя всего говорить. Ох, как с ней по-хитрому нужно! С ней как угодно можно, только чтоб без скучной искренности, нельзя оговаривать все заранее, это он уже усвоил, нельзя покушаться на ее двуликость, сговариваться нельзя по-чест-ному и откровенно — это для нее ножа острее. То есть можно и довести ее, загнать в угол словами, добыть наконец честное обещание, только потом самому же будет тоскливо. Что за радость, когда она идет с тобой, раз уж обещала, а сама сплошь скука, и страдание, и все ей противно, и ты в первую очередь, откуда ты только взялся, и, господи, вот отмучаюсь этот обещанный вечер, и кончено, так вы меня и видели. Нет, лучше уж пусть делает что хочет, пусть обманывает, водит за нос, пусть болтает что угодно и тут же ото всего отпирается, пусть скачет через свою скакалку от нежностей к насмешкам, от ласковости чуть ли не к хамству и назад, да-да, это ей нужно, это у нее такая свобода, и пускай. Что ж это за жизнь, где если начал за здравие, то за здравие и кончай. Пусть ее можно заставить и прикрикнуть, но толку-то? Кому она нужна такая, съежившаяся и испуганная, уже и на себя не похожая, воробей в клетке, рыба в кастрюльке. И, с другой стороны, еще доверие, ох, сколько здесь нужно доверия к ней, и ведь чем больше лжет, тем больше его нужно, а чем больше доверия, тем слаще служение, тем прекраснее мечта, это мы уже знаем, к этому и стремимся, оттого и сердце так сжимается, будто еще немного, еще самую малость довериться, и грянет то невозможное, то счастье, что мелькнуло когда-то в солнечном и ветреном городе.

Вот, как это все нужно было, только не каждому, видать, под силу. Герман, например, Тимофеев что-то совсем пропал последнее время, редко теперь появлялся, да и то — гулял, руки за спину, по вестибюлю, думал свои грустные мысли, да вдруг и поворачивался и уходил себе, мимо разрезанных вагонов на плакатах, мимо черных человечков внутри.

— Не дождался, — говорила Лариса Петровна. — Так и знала. Мы ведь так горды. Мы живем не для зрителей. Приходите и смотрите на меня в классе, какой я могу быть умница, какой весельчак. А специально для вас — ах, увольте. Я вам не соблазнитель какой, у меня мысли всякие, у меня идеи. Мы должны быть выше этого. Выше чего? Он однажды в ватнике ко мне зашел. Не успел переодеться. Что я, выше ватника должна быть? Не буду я выше ватника.

Сережа фыркал на это, но не отвечал. И чего ему было отвечать, если он уже знал, что скоро, может быть в тот же вечер, ему придется выслушивать другую сторону и так же, наверное, помалкивать, мотать на ус, да готовиться к чему-то своему.

— Видишь ли, несчастье мое, — говорил Герман Тимофеев, вертя в пальцах стаканчик с уключиной, — все мы делаем глупости, но прощать умеем только свои, а чужие — ни-ни. Это бывает очень смешно, а чаще жалко, это как в цирке — два клоуна, у обоих дырка на заднице, оба тычут друг в друга пальцем и покатываются. «Глухой глухого звал к суду судьи глухого». Но ты, конечно, не согласен, ты хочешь возразить.

— Нет, почему же.

— Как «почему»? Да потому, что и все, что наоборот, все это хваленое понимание и терпимость, так называемая скромность — еще худший стыд и позор. Я прощаю тебе это, а ты простишь мне то, ты не замечай моего ничтожества, я не замечу твоего, и да здравствуют наши ничтожества. Бр-р, мерзость какая. Только с ней у меня ничего похожего, хочешь верь, хочешь нет. То есть она-то на меня все время наскакивает, а я, действительно, не отвечаю — да почему, почему не отвечаю-то?

— Ну, почему?

— Да потому что, если я ей отвечу хоть вполсилы, так она сразу должна замертво упасть, уничтожиться начисто — вот даже как. Ведь силы-то неравные, она ко мне с бритвочкой, а у меня дубина в руках, я ее коснусь — она и рассыплется. Я ведь ей всегда больнее могу сделать. Неужели она этого не видит? Причем не одна она, это у женщин бывает, этакое бесстрашие моськино. Я помню, как мать на отца накидывалась, а я уже соображал чего-то, так у меня дух захватывало — вот откроет сейчас рот мой большой и мудрый папа, скажет одно слово, и не станет у нас нашей маленькой и глупой мамы. Но он почему-то не открывал, так что обошлось — до сих пор вместе живут. А я вот последнее время за себя боюсь, видно, не такой я большой, до папы еще ох как далеко, — как-нибудь не выдержу и отвечу, и не станет у нас нашей прелестной Ларисы Петровны.

— Ничего ей не сделается, — сказал Сережа.

— Ты откуда знаешь?

— Уж знаю.

— Я почему не уверен в себе — потому что научилась она в меня попадать и, знаешь, пребольно. То есть не то чтобы уж так умна, проницательна — нет, Скорее, как ребята мои говорят — ехидина. И бьет все ниже пояса.

— Ну, например?

— Ага, загорелись глазки. Думаешь, побоюсь, не расскажу. Да отчего же. Вот слушай — во-первых, она говорит, что я торгую душами. В том числе и своей. Это я про школу. Что я каждый класс прикупаю на искренность, на всякие откровенности, которые мне ничего не стоят, а потом пользуюсь. То есть мне нужно как-то управляться с ними, вот я и решил — не дисциплиной, а обожанием. Что я из кожи лезу, только б им понравиться, и неплохо уже насобачился в этом деле. И ей противно слышать в учительской: «Ах, Тимофеев, ах, у него авторитет, ах, ученики его на руках носят». И не потому, что это не так, это все так и есть, а потому что куплено-то задешево. Никто не разрешает перебивать учителя, а Тимофеев разрешает. Никому и в голову не придет рассказывать, что за девушка была у него пять лет назад или какой фильм он вчера видел, а Тимофеев может весь урок на это потратить да еще в лицах покажет. У него и книжки можно на уроках читать, и в шахматы играть, если неинтересно, — вот он какой, наш Тимофеев. То есть детям не дают мороженого, чтоб не простудились, а потом приходит такой добрый дядя и потихонечку дает. И за это мороженое ничего с них плохого не просит, только просит, чтоб его обожали. Потому что он жить не может без обожания, без поклонения, такая вот, у него душа.

— Да, крепко, — усмехнулся Сережа.

— Насчет обожания, это у нее просто конек «Я знакомлю тебя с отъявленным негодяем, — говорит она, — я жду, что ты сейчас накричишь на него и отвернешься, а ты вместо этого болтаешь с ним целый час, заигрываешь, улыбаешься и в конце говоришь, что он славный парень». — «Да убей меня бог, откуда ж мне знать о его негодяйстве? Парень как парень, поддакивает, где надо, где надо — смеется, откуда ж мне знать. И сама ты зачем с ним водишься?» — «Мне он нужен, он с киностудии. А у тебя это страсть, да-да, самая бессовестная страсть — нравиться каждому встречному. Ой, только ты не спорь, я же вижу. Ты и продавцу в магазине хочешь понравиться, и пассажирам в автобусе, и милиционеру на перекрестке. Вот Наумов (новый физик) — ты же его презираешь, но хоть бы раз ты наорал на него, хоть бы выругался разочек. Нет, ни за что. И не потому, что он там какой-то местком, путевки распределяет и жилплощадь, — добро бы поэтот му. Нет, ты и ему хочешь нравиться, этому ничтожеству, вот ведь в чем ужас. Скажешь, не так?»

— Ну, конечно, не так! — воскликнул Сережа.

— В том-то и горе, что все так и есть. Вернее, снаружи очень похоже. И что с ней я тут же не ссорюсь, не посылаю ее ко всем чертям — лишнее доказательство. Я уже лет пять, наверное, ни с кем не ссорился, не бил никого, ты же помнишь. Только почему не бил, опять это проклятое «почему». Как же она смеет никогда не спрашивать меня «почему?». Ведь я бы ей объяснил тогда, как мне скучно враждовать, какая это глупость и бесплодие, как я пробовал кричать на тех, на презренных, и что получалось? Которые жалкие делались еще жалче, трусливые еще трусливее, они будто падали на спину, будто лапки поднимали, выпячивали свое ничтожество. Проверенная защита. Ведь они все, по Дарвину, неестественный отбор прошли. Только они и уцелели — вот ведь какой страшный отбор был. Так как же она смеет этого не понимать, как смеет подозревать меня, дрянь такая, ехидина, лицемерка заплаканная…

— Вот-вот, — сказал Сережа, — так с ней и говорите.

Герман перевел дух и поставил на место уключину.

— Нет, не хочу. Может, так и нужно, но с ней я так не хочу.

— Боитесь?

— Чего еще?

— Ну как — чего. Встанет и уйдет.

— Да, наверное, уйдет.

— А она?

— Да и она боится, вот в чем смех. Плачет, если я ухожу.

— Ну, это у нее скоро.

— Да нет, вроде искренне, Сама себя дрянью называет, дурой последней, а через пять минут все сначала. И еще у нее есть приемчик — пуговку расстегивать. Это… это уж такая гнусь, назвать невозможно. Знаешь, у нее такая кофточка с кармашком? Я первый раз даже не понял. Распинался о чем-то, руками махал, вдруг смотрю — она пуговку расстегивает. Я, конечно, замолчал, жду, что дальше. А она как зальется, как захохочет. «На первой, — кричит, — на первой! Эх ты, не мог уж на второй». —  «Что на первой? Что на второй?» — «А то, что есть мужчины, которые только на второй умолкают. А ты сразу на первой. Но очень-то не расстраивайся, дальше второй никто не выдерживал». Понимаешь, какая гнусь, какой подлый расчет. Этакое «знаем мы вас, все видим насквозь, умники с разговорами, а сами только об этом одном и думаете, только об одном». И ведь не крикнешь ей, что не надо, не хочу я тебя с твоей куцей мудростью, потому что неправда, надо и хочу, только… только… А-а, зачем я тебе все это рассказываю.

— Нет, говорите, Мне очень нужно.

— Но понимаешь ли…

— Да я понимаю. Другой ведь сразу бы спросил — да что тебе в ней? Плюнь и забудь. Что ты в ней нашел? Я ведь не спрашиваю. Значит, я понимаю.

— Ага…

— Вот видите.

— Значит, и ты?

— Да, — сказал Сережа. — Немножко.

Герман встал от стола и прошелся взад-вперед мимо книг и свесившихся ластов. Потом остановился и крепко провел по волосам растопыренной пятерней — от затылка до лба.

Они оба медленно и густо краснели.

— Ничего себе история. Как-то я совсем проглядел. Ведь она старше тебя. Лет на восемь.

— Это пустяки.

— Да, конечно. И вы там все время вместе. Можно было догадаться, Ну и ну. Что же мы теперь с тобой — враги, а? Соперники? Я, наверное, должен тебе уступить?

— Совсем не надо, — сказал Сережа. — Я и без того… Я вас и так одолею.

Пораженный таким беспримерным бахвальством, Герман Тимофеев тихонько охнул и застыл на секунду, но тут же отвлекся, сунул под себя стул и уселся, не отрывая глаз от Сережи.

— Ну-ка расскажи, расскажи. Как это ты понимаешь. И он туда же. Да… А она? Или не знает? Я как-то не думал никогда об этом. Вообще о ней вот так, отдельно от меня. Ходит там где-то, ну что она может, куда ей.

Глупо, но ты понимаешь, про что я. Значит, она… что ж она? На сцене, да? Что у вас там такое? Играет?

— Да… это репетиции пока. Не совсем обычные… Я не знаю, этого не объяснить,, Какие-то тайны, не всех пускают…

— И что, хорошо? У нее талант? Актриса? Ну, расскажи. А сам ты?

— Что я?

— Ты тоже на сцене?

— Ах нет, я так… Сбоку припека. Помощник режиссера — вот как-то так, Но это интересно.

— Интересно, о да, очень интересно. Я бы тоже хотел, нет, ты понимаешь, вот так из зала, но чтоб она не видела меня. Это нельзя? Почему? Как глупо. А ты? Ты смотришь на нее и что? Другая, да, совсем не то? Лучше, хуже? Хотя что это я, гадость какая, точно оценщик. Я не то хотел…

— Нет, я понял, сейчас скажу. Это не лучше, не хуже, а как-то… сейчас… Идеальнее, что ли, нечто, грозящее исчезнуть и каждую минуту исчезающее. То есть нельзя схватить и остановить руками, ты схватил, а в руках уже что-то совсем другое, другой образ, она и не она, а то, что хватал, исчезло, и от этого мгновенная тоска, потому что чувствуешь — и то, что в руках, так же неудержимо, зыбко как-то… Ни минуты надежности, передышки…

— А-а, да, ты знаешь, теперь я вижу, понимаешь это. Но так нельзя, да-да, сейчас я тебе объясню. Нельзя с таким умом, если уж пускаться сюда, то налегке, это наше несчастье, эта проклятая кора, эти большие полушария, которых никуда не выкинуть, и образование наше наивысшее — вот чего бойся. Хорош капитал, хорошо богатство, сто пудов золота, и все за плечами, в неснимаемом мешке, таскай этакий горбище, за цветочком с ним наклоняйся, костер с ним раздувай, женщину обнимай, а он все на спине, все тянет и тянет тебя книзу. Научишься его скидывать, тогда да, тогда пусть ненадежность, пусть неуловимость, ничего тебе уже не страшно, скинул его и понесся за ней вприпрыжку, а так…

— Нет, это все верно, но не главное. Я и про вас думал. Я же вижу. Главное, что вы хотите с ней обо всем сговориться заранее, а зачем? Потому что вам нужно отправиться в путь, у вас свой путь есть, а она чтоб не мешала. Вот она и не хочет сговариваться, какой ей интерес, чтоб вы уходили, ей обидно будет, она потому и терзает вас, и не перестанет терзать, и это надо стерпеть, и тоску, и ненадежность, и исчезания каждодневные. Вы, может, и не побоитесь, это верно, но чуть что — ах, как бы не убить ее до смерти, ах жестоко. А что жестоко-то? Лучше разве — сговорились, и все, ты тут, я тут, полное замирение, прощай, мне пора. У нее самой жестокости полно, не зверской, конечно, а такой растительной, и это хорошо. Вот я у вас брал журнал…

— Нет, постой, ты говоришь: я не боюсь. Вот и ошибаешься, Мы ведь женщину непременно на свою арену тащим, на свое поприще, чтоб видела и ценила, и дрожим все время, как бы она не проглядела чего, не упустила каких достоинств наших, а без этого нам и любовь ее не в сласть, и ласки неинтересны. И что это у нас — тщеславие? Самоутверждения хотим? И ведь до того доходим, что на красоту ее нам наплевать, пусть будет тощая и косая, в прыщах и цыпках, с немощами, с запахом черт его знает каким, лишь бы могла оценить, лишь бы аплодировала нам на нашей арене, а на остальное плевать.

— Нет, а в том журнале была статья, как выдр истребляли, я хочу вам про жестокость объяснить, как она спасительна, так эти выдры слишком много съедали рыбы, вот их и решили рыбаки истребить, думали, сразу рыбы прибавится, а она, наоборот, вся вымерла. На нее эпидемия какая-то напала, и она вся передохла. А пока выдры были, они как санитары — чуть рыбка заболеет, отстанет от стаи, она ее ам! и съела. И никакой заразы.

— Да ну, это все притчи, опять большие полушария, а я не про то, ты понимаешь? Что за гадость тащить ее любоваться собой, ведь не продохнуть. Она, наверное, чувствует это, а? Что она говорит? Вообще обо мне — что? Ну-ка, вспомни.

— Она говорит…

— Нет, постой. Что это мы? Зачем? Мы сидим с тобой, судачим — а? Ведь это уже квадратная гадость — разве нет? Еще немного, и обниматься начнем. Что? Нет-нет, убирайся, не хочу тебя видеть. Неужели ты сам не чувствуешь? Мы же сговариваемся, вот-вот делить ее начнем.

— Ни за что. Я только хотел вам сказать…

— Да нельзя, нельзя уже нам ничего говорить, только убить друг друга по твоей хваленой жестокости. Ох, какая мерзость…

— Да что мерзость-то?

— То, что я не хочу тебя убивать, — вот что. Нет, правда, уходи-ка, что-то мне очень тошно стало. Постой! Скажи мне только одно, я уже сам и не соображаю. Она., она хоть хороша вообще-то? Красива? Я ведь сам уже не вижу и не помню даже, а мне важно знать, ну?

— Да, — сказал Сережа. — Да. Успокойтесь вы — она очень красива. Очень. У нее нет ни цыпок, ни очков, ничего.

— Ну и все. А больше нам с тобой ничего нельзя — уходи, Нет, нет, не хочу ничего слышать.

И он почти вытолкнул Сережу в дверь своими крепкими ручищами, точно тот уже был. не любимый его друг-ученик, а наоборот, все его стыды-позоры, настоящие и придуманные, собранные вместе,

13

Некуда было деть кулек с апельсинами.

На коленях неловко, а тумбочка вся завалена — книги, флакончики, печенье пачками, орехи в шоколаде, банки с компотом — та вкусная дань больным от здоровых, тот сладкий мираж детских простуд, без которого тогда, в детстве, кажется, и болеть бы никто не согласился. Руки у Сережи вспотели, и от этого кулек совсем размяк — гладкие апельсиньи лбы сверкали сквозь щели. Все ему было плохо здесь сейчас, все не нравилось — и Салевич с другой стороны кровати, утешающий, намекающий, и сама Лариса Петровна, какая-то непривычно умиленная, и все эти переломанные женщины в палате, молодые и старые, залитые гипсом, замотанные туго марлей, утонувшие в пружинных кроватях чуть не до полу, так что одни глаза торчат наружу, а все стреляют по-прежнему в посетителей, все играют, заманивают, обещают что-то, чего не бывает. Входя, он заметил справа какой-то никелированный станок из труб и натянутых тросов, кто-то лежал на нем с задранной ногой, или так ему показалось. Теперь мучительно, хотелось оглянуться и рассмотреть подробно, что там к чему прикреплено, и за это гадкое любопытство он не любил себя еще больше, чем за падающие апельсины и потные ладони.

— Я все проверил, — говорил Салевич. — Никто не виноват, кроме вас самой. Это ужасно, я понимаю, но что делать. Абсолютно не на кого свалить. Рудаков хотел взять на себя, пусть, говорит, ей будет легче, но я сказал — нет. Вы сами понимаете, это слишком опасно. Ибо дальше? В следующие разы? Вы ведь снова допустите небрежность, а? Но это будет уже непоправимо. Вы замечаете, я говорю о следующих разах — значит, я уверен. Это вас успокаивает? Вы тревожились, что вас заменят, — ведь так? Этого не будет, клянусь вам. Дублерша — да, без этого не обойтись. Но полная замена — ни за что. Я вас обманывал когда-нибудь? Пускался в сладкую ложь? Вот видите — значит, тревожиться не о чем. Кто я такой?.Грубиян — да, жесток, бездушен — да, циничен — безусловно. Но не лицемер. Да и зачем? Вы мне нужны, вы это сами знаете, значит, все в порядке. У меня нет времени на лицемерство. Когда придется, я сам скажу вам — уходите. И с холодным сердцем. Попробуйте, например, поранить лицо, и между нами все кончено. Но рука — это пустяки. Если вы не начнете теперь бояться, это сущие пустяки.

Лариса Петровна, утонув головой в подушке, не отрывала от него растроганного и умиленного взгляда и только вставляла:

— Я не начну… Да… Конечно, это я сама… Я понимаю… Но было так страшно. Без вас… я не смогу теперь без всех вас… Вот, уже почти не болит…

Казалось, вся сладость, собранная на тумбочке, каким-то тайным способом пропитала ее голос и выражение лица, и такие же сладкие слезы готовились пролиться через края век.

— Вот, посмотрите на Сережу, — продолжал Салевич. — Ведь он не просто молчит, он казнит меня молчанием. Казни, казни! А спрашивается — за что? Нет, не только за вас, еще за тысячу вещей он считает меня виноватым. У него там, наверное, записи ведутся, непредъявленные счета ко мне, огромная пачка. И сейчас, пока я говорю, там новые добавляются — когда-нибудь он все выложит. Представляю, как он начнет: «Я ухожу, и на прощанье скажу вам всю1 правду!» Ох, уж эта мне их правда! Вот вы, например, говорите, что жить не можете без театра, а он спит и видит, как бы удрать. Я ухожу, скажет он не без гордости, потому что мне… потому что мне надоело. Вы не посвящаете меня в свои темные дела, а у меня гордость, и я не хочу. Но, милый мой, как же я могу тебя посвятить, пока ты такой гордый, пока ты такой прыткий. Ведь ты со своей гордостью и прытью удрал бы в любой момент, а что будет со мной? С темными моими делишками? Ведь ты, пожалуй, захочешь темноту с них разогнать, покровы сорвать — разве нет? Ведь вы любите покровы срывать. А мне уже мало осталось, мне все сызнова не начать, времени не хватит. Нет, ты сначала посвяти себя мне, растворись и исчезни, так, чтоб жизни другой тебе не осталось — тогда и поговорим. И мало того, что он сам себе насочиняет — и другие тут как тут, спасители, открыватели глаз. Кто? А хоть Всеволод наш. Увольняйся, говорит, пока не поздно, беги отсюда, погибнешь, караул, затащили. Используют и выбросят. Ну не так, так похоже. А знаешь ли ты, отчего он старается? Ведь я тебя на его место принял. Не знал? Он до тебя помощником работал, да не надолго его хватило, а теперь ему, видишь ли, обидно, ходит, всем глаза раскрывает. Будто кто-то виноват, что в нем запала не хватило. Ну, и много он тебе раскрыл? Хочешь, я тебе в десять раз больше раскрою, а? Грубо и не лицемеря? Да, я его высосал. Да, для этого и нанимал, ну?! И тебя точно для того же, и тебя когда-нибудь высосу, все, чего во мне нет, а нужно позарез. Высосу и выброшу — да, да. И хочешь, я тебе больше скажу? Что до этого ты никуда не уйдешь, сам не уйдешь, потому что не на что вам себя тратить, нет в вас наглости самим захотеть. Ну, понял теперь? Раскрыл глаза? Да что ты все апельсины мучаешь, дай их сюда. Принес больной, а потом унесешь, как лунатик, это на тебя похоже. Держите!

Он вырвал у Сережи кулек и высыпал его на кровать.

Апельсины раскатились по одеялу, и Лариса Петровна, ловя их здоровой рукой и всхлипывая, смогла только произнести совершенно уже сиропным голосом:

— Нет, Сережа не уйдет… Поверьте, вы его не знаете, — и тотчас расплакалась.

— Ах, как вы меня обрадовали! — воскликнул Салевич. — Не уйдет. Что я, без вас не знаю, что он не уйдет? Да разве меня это мучает? Лучше скажите, зачем я все это говорю перед ним? Вы помните, чтоб я когда-нибудь столько говорил? Вот он молчит, только губу дергает с презрением, а я ему говорю, и не могу остановиться, и дальше буду говорить, когда мы выйдем отсюда, и набрасываться на него буду, и оправдываться перед ним, и оскорблять его, и тут же каяться — вот это-то к чему? Он все допытывался раньше — зачем да для чего я его звал. Как женщина, честное слово — «я вижу, что ты меня любишь, теперь расскажи, за что». Да, может, для этого и зазвал, чтоб вот так перед тобой выкладываться — думаешь, я сам знаю, зачем?

— Вы очень кричите здесь» — сказал Сережа. — Нам лучше уйти.

Салевич оглянулся, увидел уставленные на них из глубины кроватей глаза, увидел адское сооружение из труб и тросов и задранную ногу на нем — это немного охладило его, он встал и задернул молнию на своей курточке.

— Действительно, как-то мы неуместно разошлись. Надо уходить. Пора.

Лариса Петровна скатила с живота апельсины и хотела приподняться, но он удержал ее.

— Лежите, лежите, мы и без того вас издергали. Хватит. Мы уходим и… и ждем вас. Сколько понадобится.

— Я зайду послезавтра, — сказал, вставая, Сережа. — Что вам принести? Книги, учебники? Я достану.

— Ничего, — сказала Лариса Петровна. — Мне сейчас ничего не надо. Правда. Мне сейчас очень хорошо.

Она помахала им вслед и нарисовала пальцем в воздухе какое-то слово — Сережа не понял, но согласно кивнул.

На улице они немного постояли, привыкая заново к чистому воздуху и к счастью собственного здоровья, потом свернули в скверик и пошли под облетевшими деревьями.

— Так на чем мы остановились, — сказал Салевич. — Ах, да — «за что ты меня любишь?». Впрочем, главное даже не это, а другое, другой вопрос — чего тебе вообще надо? Да, ты смотришь на меня и думаешь — ах, старик, ты же очевидный старик, так что ж тебе надо, чего суетишься? Ну не спорь, я сам так думал про них в твоем возрасте, вернее, недоумевал мимоходом — ну, старики, куда вы рыпаетесь? Любовь позади, славы не добились — чего ж еще, зачем живете, не хватит ли? О, теперь я знаю ответ. Ужасный ответ. Не хватит, ох, не хватит, и нужно много, еще больше, чем вам. Вот ты Ларисе руку незаметно погладил, не возражай, я видел, этого тебе на неделю жизни и волнений, а мне что делать? У меня-то голод пострашнее. Вот эту пустоту чем заполнить, ненасытность сосущую — здесь, здесь, здесь! — и он стукнул несколько раз себя по груди.

— Мало ли чем, — сказал Сережа. — Я не знаю. Рыбной ловлей — пожалуйста. Или фотографией. Но не жульничеством же.

Жульничеством?

— Ну, конечно. Думаете, я не знаю.

— Постой, постой… Значит, и ты. Кто тебе подсказал?

— Не важно, кто. Я сам.

— О, господи… Значит, и ты? На такую глупую удочку?

— Я вам не верю.

— Но это же вздор. Посмотри на меня. Неужели я похож?

— Похожи. А что такого? Очень похожи.

— О-хо-хо! Ох, ты меня уморил. Значит, ты… ты уголовщины испугался?

— Нисколько я не испугался.

— И все твои капризы, все недовольство…

— У меня есть глаза и уши.

— …все только отсюда. Ну, расскажи. Расскажи, что ты увидел своими глазами и ушами.

— Хотя бы заказы.

— Что заказы?

— Наши поездки и чемоданы? И этот склад, в задней комнате?

— Так ты подумал?…

— Здесь не о чем думать.

— Клянусь тебе…

— Ну вот, зачем это.

— …обычный реквизит.

— Обычный?

— Ах, не совсем, конечно.

— Вот видите.

— Ну, аттракционы, фокусы, механизированные эффекты.

— Все для сцены?

— Ведь это всегда скрывают. Профессиональная тайна, сюрприз… Никто не должен знать заранее.

— Ия вам должен поверить?

— А что?

— Не могу… Мне не хотелось говорить так обидно, но… но я никогда и ни в чем не могу вам поверить. Не знаю даже, почему.

Салевич вдруг загородил дорогу и посмотрел в глаза долгим, приценивающимся взглядом.

— Милый мой, — сказал он. — Милый мой, наивный помощник. Послушай, что я тебе сейчас скажу. Поверишь, не поверишь — не важно, но, главное, послушай. Ты говоришь жуткий вздор, и все же ты прав. Да-да, прав в самом корне — здесь есть преступность. Сознаюсь. Не знаю, учуял ты ее или просто ткнул пальцем, должен был учуять. Только не такая мелочь, как ты думаешь и как думает наш директор, нет, совсем другая, законом не предусмотренная, к моему великому счастью, а пора бы. Не знаю только, поймешь ли. Ну, да плевать. Ведь ты прочел уже, наверное, больше меня, вон у тебя очки какие. Так попробуй только вспомнить их всех, всех сразу, напрягись, сгони в одну толпу, тех, кому всего было мало — завоевателей, ростовщиков, сластолюбцев, Македонского с его знаменитым конем, как его там звали, скупого рыцаря, Дон-Жуана, Фауста, Гобсека и Печорина, Онегина и Чайльд Гарольда, собери все слова — скука, тоска, жадность, ненасытность, всепожирающая страсть, духовный голод, слей все это вместе, в одно слово, назови его, придумай — потому что это же все одно, все из одной причины, из одного места под сердцем вырастает, это нужно назвать — и все… И это будет ответ. Не объяснение, не избавление человечества, но хоть ответ. Ибо здесь-то и скрьгг главный ужас, в том, что нет конца, насытить нас таких невозможно. Вон люди идут кругом, на скамейках сидят, смотри-ка, одинаковыми прикинулись, и я среди них замешаюсь — никто меня не распознает. Потому что в столовой мне порцию такую же подадут, я съем и сыт буду, и сиденье для меня в кино будет такое же, как и для всех, не шире, не уже, и зонтик того же диаметра, Но пойди потом, проследи за мной — и увидишь, что мало мне всего, есть во мне голод, какого в других не сыщешь, что гложет меня что-то неназванное, что пустота вот здесь такая, которую рыбной ловлей уже не заполнишь. А чем? Про других не знаю, а про себя, про свою прорву знаю доподлинно, что нет для нее слаще, чем душу чужую покорить, целый зрительный зал душ — дошло наконец?

— Не знаю. Вы начали про другое, а теперь в психологию заехали.

— Да про то я, все про то же самое. Я еще актером это понял, про по-жирательство, открыл для себя, а психологию уж так, для наглядности. Нет, не тираном, это не по мне, но властителем душ — это да! Об этом всегда мечтал, и вот теперь открыл, придумал, изобрел — о, только бы мне успеть! Меня временами колотит от страху — а вдруг уже, вот сегодня, другой, раньше меня. Ведь это так просто, то, что я придумал, так на виду. Как? Почему? Неужели никто еще не догадался? Мне нужно успеть, понимаешь, обязательно успеть первому — и тогда все! Мое, моя взяла. Отсюда и тайны все мои, и секреты — пусть думают, что угодно, что аферы, что спекуляции — лишь бы не догадались. О, господи, это же так просто… Нет, молчу. Да не в том же преступность, что я придумал, а в том, что я хотел придумать такое, что мне это сладко, понимаешь, в этом голоде, в этой пропасти вот здесь. И когда закончу, когда… Но тс-с!.. Об этом ни слова… ни слова., тс-с-с.

14

Случилось так, что рука Ларисы Петровны, которая в здоровом виде для всех, кроме Сережи, была рука как рука, после перелома вдруг представила серьезный интерес для специальной ручной медицины, и ее, то есть руку, а при ней и Ларису Петровну продержали в больнице больше трех недель, чего-то каждый день изучая, просвечивая и записывая в специальных журналах. За эти три недели вредная хозяйка, сдававшая ей комнату, видимо, тоже чего-то изучила и подсчитала и нашла другую жиличку, побогаче, согласную платить на столько-то рублей побольше. Поэтому когда Лариса Петровна, поддерживаемая Сережей, вернулась в свою квартиру, эта предприимчивая женщина вынесла им уложенные чемоданы, наврала для порядка про какую-то сестру с детьми, приехавшую внезапно из деревни, и захлопнула перед ними дверь.

Даже интересная рука на перевязи не могла ее разжалобить.

Они остались ошарашенные перед захлопнувшейся дверью, на самом перепутье лестничных сквозняков. Лариса Петровна от обиды не могла вымолвить ни слова. Сережа тоже молчал, но не от обиды — у него вдруг похолодело в груди, и сердце от налетевших надежд сразу переполнилось сладким ужасом. «Да нет же, нет, не будет этого!» — говорил он себе. Но в груди все холодело, и рот сам собой округлялся в глупейшую букву «о» — поневоле приходилось молчать и отворачиваться.

Потом он наконец пересилил себя, позвонил в квартиру напротив и спросил, знают ли они, что за дрянь их соседка, которая вот так и так с ними поступила, и нет ли у них. чего-нибудь острого, чтоб обрезать ей звонок, телефон и электричество. На это ему ответили, что про соседку они все знают, ишь чем удивили, да вы бы нас раньше спросили, мы бы вам такого порассказали, что хоть караул кричи. Что же касается остального, острого, то они и сами сдают иногда комнаты, и другие в их доме тоже сдают, и ежели всякий психованный жилец, чуть что не понравилось, начнет резать провода, То во всем доме наступит непоправимый развал, и они этого никак не допустят. Спрашивать тут больше было не о чем. Нужно было самим искать какой-то выход, срочно что-то придумывать, тем более что дело шло к вечеру и на улице заваривалась обычная снежно-дождевая мешанина.

Они сидели на чемоданах и думали.

Ужасно дорого и никогда нет мест — вот все, что они знали о гостиницах. Поэтому гостиница сразу отпадала. Наиболее заманчивым казался простейший вариант напроситься к кому-нибудь в гости на пару ночей, а дальше будет видно. У Ларисы Петровны записная книжка так была набита знакомыми, что поначалу казалось просто смешно — неужели там не найдется ни одного, достаточно богатого и беспечного, чтоб пустил ее ночевать даже без предупреждения, даже и с чемоданами. Они сошли вниз к автомату, и Лариса Петровна, водя пальцем по странице и бормоча «нет… не хочу… а ну ее… зануда такая…», все же кого-то выискивала и диктовала Сереже номера — он одной рукой набирал их, другой прижимал трубку к ее уху. Через несколько минут ему пришлось бежать в гастроном разменивать мелочь, но и новые монетки скоро кончились — все знакомые словно сговорились в этот вечер разъехаться, разойтись по гостям или погрязнуть в затяжных ремонтах квартиры. Надо было снизить требования и пересмотреть книжку сначала, не брезгуя ни занудами, ни нахалками, не отказываясь даже от общежитий — неужели и в общежитиях не найдется ни одной пустующей койки. Нет, ни в общежитиях, ни у нахалок, ни у зануд тоже ничего не получилось. Даже верная Тася была в отъезде и ключ от комнаты ездил где-то вместе с ней. С каждым отказом Сережины надежды разрастались, наглели, но признаться в них хотя бы себе, высказать вслух всю их бессовестность — нет, невозможно, невозможно! Он все так же молчал и таился, безуспешно борясь с буквой «о» на своем лице.

Теперь у них оставалось только несколько бестелефонных адресов, которые нужно было объехать для очистки совести, прежде чем идти назад в больницу или на вокзал, так говорила Лариса Петровна, вошедшая, кажется, во вкус страданий. Они составили из этих последних адресов наивыгоднейший маршрут и, заметив издали огни нужного трамвая, пошли на остановку.

Первого адреса они попросту не нашли. Отыскались только улица и дом, квартира же как сквозь землю провалилась, и пока они бродили с лестницы на лестницу, звонили невпопад в чужие звонки и сквозь брань и попреки из-за закрытых дверей пытались все же выспросить дорогу, они сразу так устали и промерзли, что едва набрались решимости двинуться дальше. Во втором месте им открыла женщина с заплаканным лицом, Лариса Петровна ушла с ней в квартиру и через пятнадцать минут вышла назад, тоже заплаканная, и, ни слова не говоря, пошла вниз. Сережа не стал ее расспрашивать, только придержал в дверях и застегнул забытую пуговицу на пальто. Было еще несколько мест, где он просто оставался внизу с чемоданами, а она одна поднималась наверх и потом спускалась, бормоча под нос что-то горькое и презрительное. Под конец они оба так прониклись собственной заброшенностью и обидой, что когда им открыли двери последнего адреса и оба на мгновение оглохли от света и музыки, когда высыпали в прихожую веселые и подвыпившие, в расстегнутых рубашках, готовые все отдать и всем поделиться, они тотчас повернули и, ни о чем не попросив, пошли прочь, оскорбленные до глубины души этим весельем.

— Ну все, — сказала внизу Лариса Петровна. — Значит, судьба.

— Чего? — не понял Сережа.

— Да-да, не смотрите так. Другого-то ничего не осталось. Ну-ка, придержите здесь.

И, пролистав с его помощью записную книжку, она открыла ее на букве «Т» — Тимофеев Герман.

«Нет! Не надо! Прошу вас!» — Он не выкрикнул этого вслух только потому, что кто-то спускался мимо них по лестнице. Он засуетился, выдернул у нее книжку, уронил, бросился поднимать. Герман Тимофеев — ну, конечно, как он мог забьггь. Это имя точно острой иглой проткнуло его несбыточные надежды, и он в порыве отчаяния, цепляясь бессмысленными словами то за одно, то за другое, забормотал, что да, конечно, там ее наверняка примут, как они забыли, но это неудобно, то есть удобно, но не всегда, к нему ходят из школы, хотя это тоже, конечно, ерунда, ханжество, что и говорить, но вот здесь, совсем недалеко, есть еще один адрес, если б она согласилась, он ни за что не ручается, но вдруг выйдет, они уже столько изъездили, так еще один, ну, пожалуйста, это недалеко…

— Но я ужасно хочу спать, — сказала Лариса Петровна.

— Лишняя кровать-то там есть, это точно, — продолжал бормотать Сережа, — я уверен, что они согласятся, милейшие люди, грубоваты, но без злобы, и это же ненадолго, можно потерпеть, а завтра все обдумать и решить, чего-нибудь приищем, сейчас столько строят, не может быть, чтобы ничего не нашлось, я вам помогу, и главное, это совсем рядом, две остановки, на любом трамвае, не нужно даже ждать, очень удобно…

— Ох, как я хочу спать, — повторила Лариса Петровна.

Она не жаловалась, не взывала к состраданию, просто сообщала факт. С покорным засыпающим выражением на лице она пошла за Сережей и чемоданами, заботясь лишь о том, чтобы снег не залетал ей на забинтованный гипс. В трамвае ее и вовсе разморило, и вот такую, сонную и спотыкающуюся, он ввел ее в бывший ненастоящий дворец, в свою бездонную квартиру.

Он боялся, что она сразу все поймет и упрется, если он достанет ключ, и поэтому позвонил. На его счастье, открыл Троеверов. Они улыбнулись друг другу, Троеверов притопнул ногой, изобразив, должно быть, предельное изумление, и ушел, ни слова не сказав. Хуже было в коридорах. Несколько дверей разом приоткрылись, кто-то хихикнул, в ванной перестала литься вода. Сережа нажал плечом выключатель. Лариса Петровна зажмурилась и взяла его за рукав. Так, держась друг за друга, стукаясь чемоданами об углы, они миновали все опасные места — им просто повезло, что ни один проход в тот вечер не был заколочен.

Должно быть, увидав их, Мама Андреевна представила себе первым делом что-то ужасное и преступное — перевязанная рука, пошатывающаяся женщина, ее Сережа, — она вскрикнула и отпрыгнула за низко висящий абажур. Но там, за абажуром, ей стало еще страшнее от яркого света и неизвестности, и она сразу же выбежала назад, прижимая пальцы к груди, готовая то ли позвать на помощь, то ли запеть.

— Ну что ты, ну перестань, — сказал Сережа, морщась на эту суматоху и усаживая Ларису Петровну в кресло. — Нам нужен ключ. Ты можешь дать нам ключ? От саватеевской комнаты. Я же знаю, что он у тебя, — так дашь?

— Кто это? — прошептала Мама Андреевна, уставясь на засыпающую Ларису Петровну. — Какой ключ?

— Ну, боже мой, ключ от комнаты. Чтоб ей переночевать там, в этой пустой и никому не нужной комнате.

— Сережа, — позвала Лариса Петровна. — Это ваша мама?

— Да, да. Только не спите пока. Ей понадобится время, чтобы сообразить.

— Но кто это?!

— О господи! — воскликнул Сережа. — Так я и думал. — Но все же совладал и, весь дрожа, принялся тоже шепотом объяснять, кто такая Лариса Петровна, и что с ней случилось, и почему он привел ее сюда и хочет, чтоб она здесь ночевала. При этом выражение досады, которым он наполнял все слова и жесты, должно было показать, как ему противно говорить сейчас об этом, как его заставляют это делать ради какого-то ключа и как это гадко — пользоваться каким-то ключом, чтобы заставить его говорить.

— Но это же чужой человек! — воскликнула Мама Андреевна. — Совсем чужой.

— И Саватеевы совсем чужие.

— Но они мне доверились.

— И она мне тоже доверилась.

— Но вдруг они сегодня приедут?

— А вдруг начнется пожар? Вдруг я заболею аппендицитом? Вдруг обрушится наш дом? (То-то было б счастье.)

— Нет, я не могу. Лучше я сама уйду на лестницу. Чужой человек, чужая комната… И ты какой-то чужой. Самодеятельность, актриса, такие знакомства… А вдруг что-нибудь… Мне придется краснеть. Я ненавижу краснеть. А? Нет, ты не должен был этого делать, — причитала Мама Андреевна, но Сережа ее не слушал.

Из опыта зная, как не скоро побеждает она свои сомнения, он, чтоб не терять даром времени, расстегивал пока на Ларисе Петровне пальто, разматывал шарф, а мамины колебания пускал идти своим чередом. И верно — она еще сколько-то побрюзжала, посомневалась из ненависти к легкомыслию и необстоятельным решениям, но вдруг, видимо, решила, что хватит, и сама пошла отпирать саватеевскую комнату. Эта комната всегда использовалась для приема гостей или даже для вечеринок, а добродушные хозяева, гонявшиеся круглый год за китами, просили только об одном — чтобы не сломали чучело павлина, а там что хотите. Пока Мама Андреевна готовила ночлег, задвигала поглубже за шкаф бесценного павлина, на лице ее вместо изумления и испуга проступало понемногу спокойное удовольствие хозяйки, устраивающей дорогих гостей. Да, вот так, всякий может стать для нее желанным гостем, только не нужно ее торопить, надо дать ей время, чтобы расположиться душой. Она сама принесла и расстелила простыни, сводила Ларису Петровну в ванную и помогла натянуть халатик. Конечно, она между делом присматривалась к ее лицу и фигуре и, кажется, осталась довольна, особенно молчаливостью, которая была для нее почти то же, что скромность, но все же какое-то беспокойство царапало ее, что-то еще мучило. Поэтому, застегивая наволочку, она вдруг ни с того ни с сего спросила Ларису Петровну, знает ли она, что Сережа еще очень и очень молод? Лариса Петровна что-то промычала в ответ и улыбнулась ей, не открывая глаз. Сережа в это время как раз выходил за вторым одеялом, и когда он вернулся, она уже лежала в саватеевской кровати, постанывая от сладости свежих простынь и шаря в воздухе здоровой рукой.

Сережа нагнулся к ней, она притянула его за шею и поцеловала, быстро и горячо растолкав языком его губы.

Потом, по своему обыкновению, отпихнула в лоб ладошкой.

Он вышел вслед за Мамой Андреевной, и только тут, с таким вот запозданием, сердце его начало крепко колотиться и болеть от всего, что он натворил, и от всяких смутных предчувствий — что же теперь будет.

15

Можно сказать, что Лариса Петровна своим вселением в квартиру Соболевских сразу утихомирила бесконечные раздоры и заколачивание дверей и на время сплотила всех жильцов в лютой ненависти к себе. Почему? За что ее так возненавидели? Чем она провинилась? Да ничем. Не было никакого повода — никого она не успела обидеть, ни в чем себя не показала, даже не говорила, кажется, ни с кем, но ее будто учуяли. Еще первые дни ее как-то щадили за бинты и беспомощность, но вот через неделю гипс был снят, жертва готова, и тогда началось. Нет, ее не оскорбляли в открытую, не кидали в нее кастрюлями, не обваривали кипятком. Ее поедали тем верным и мучительным способом, который незаменим, если человеку некуда деться от своих преследователей, — о ней говорили. Да-да, говорили вслух, как об отсутствующей, умело приглушая голос и хихиканье, не называя по имени, а все «она» — знаете, а она опять, вот она, вот тащится, смотрите, ну и кикимора — и что тут можно было поделать? Легко ответить чернейшей бранью на любое оскорбление, всякую вредность можно отомстить втрое, можно даже броситься в безнадежную драку, не считая врагов, и там погибнуть, но бороться с ровной, разлитой вокруг тебя ненавистью невозможно — постепенно заражаешься, сама начинаешь ненавидеть и халатик свой, и коленки, и хочешь куда-нибудь спрятать все, чтобы понравиться им, чтобы простили наконец — только нет, халатиком тут не отделаешься. Ты пострадай, как мы страдали, как до сих пор вот уже сколько лет страдаем, а все из-за чего? Из-за бабки-булочницы, чья вся квартира раньше была. Как начали ее тогда уплотнять, как начали в квартиры вселять — зачем она нас из деревни выписала, зачем поманила? Чужих людей испугалась, родственников вселить захотела, а мы и поддались, дураки такие, раскрыли варежку. Да откуда же нам знать было, что за жизнь такая в городах, зачем она нам не сказала? Вот с тех пор и маемся и терзаем друг друга, и ты у нас тоже попляшешь, только хуже, чем нам самим, все равно никому уж не будет.

Взять хоть Николая Степановича, приезжего деда. За что ему такая жизнь? Он всегда уважения хотел, своего места в людях, маленького пусть, но своего, с понятным назначением, с высшим над собой и с низшим хоть одним, не он же самый низший. И если б дали ему такое место, ох как бы он в него влип, как бы врос всей душой, и уважал бы наверх, кого надо, и направо и налево бы уважал, и внутрь себя, и даже вниз бы уважал, потому что и у того, у нижнего, свое место есть, свой Корень. Жили бы тогда все покойно и благостно, как деревья у них в Малых Цапельках. Сегодня пришел — тут сосна, тут береза, и завтра придешь — тут сосна, тут береза, и через год, и через пять лет — и сосна, и береза, все на своем неизменном месте. Ах, кабы было у него такое место, как бы он его украшал, как бы пекся о нем днем и ночью, красочкой красил, песочком бы посыпал, цветы рассаживал, и каждый! — каждый ведь так делал бы. А теперь что? Носятся по кругу безместные, свищут в два пальца и гадят за собой что есть силы, нагадил — и нет его, и искать его некому.

Вот хоть его работа. Чего бы, кажется, верней — поставили, и охраняй до смерти все, что прикажут.

Так нет, куда там.

И чего он только не охранял в свою жизнь. То сажали его у барьера с наганом на боку, а от барьера по лестнице поднимались умные люди изобретать военные дирижабли, и он на эту лестницу, ой, не всякого пускал, и уже врастал в свой барьерчик, бумагу, белый ватман, менял по субботам, и за собственные деньги (не жалко) купил зажимчики, чтобы пропуска вешать, ярлычок с номером к телефону присобачил и уже уважал потихоньку себя и высших, кто ему приказывал, и тех, кто к этим высшим по красной лестнице восходил, и даже тех, кого не пускал на лестницу, и тех уважал, ибо и у них было свое место — за барьером под лестницей, и всем от этого уважения начиналось хорошо, ан вдруг хлоп! — и нет ничего. Не нужны больше дирижабли. Институт закрывают, и ему перекидка. Сидит он в подвале, тоже барьерчик и тоже наган, только другие, рядом тетка седая, и он ее вроде охраняет. Ей целый день папки какие-то сверху носят, сдают под расписку, она же те папки раскладывает строго по полкам, а полкам этим конца нет. Только он принялся здесь врастать, с теткой уже подружился, облегчал ее от тяжелых папок, чтоб не лазила на самый верх, только они чайник себе завели и чашки с цветами — новое дело! На поезда. Поезда охранять до границы, а с чем поезда, от чего охранять, даже начальство не знает.

И так всю жизнь.

Теперь вот он на заводе охранником, но и в это место не верит, не хочет уж здесь укрепляться, потому что некого здесь уважать приезжему деду, и его уважать некому, безместные все, и он сам безместный. Вот они валят по утрам всей толпой, и разве кого тут запомнишь, закрепишь в памяти, если он сунет тебе пропуск, дыхнет табачищем и сгинет, точно неживой, — никого он не может запомнить. Или среди дня он выходит на сигнал, отпирает ворота и выпускает на улицу то ли грузовик, то ли катафалк такой, на двадцати колесах, и едет на нем что-то огромное, от чего земля с рельсами трясется, обитое досками и толем, черный адрес на боках, и что это такое, что за продукция такая, для кого, где тут концы, где начала — то ему тоже неведомо, не знает он ничего, зачем это сделано и к какому месту прикрепится. И горько ему, горько, и хочет он что-то спасти, закрепить вокруг себя напостоянно, чтоб не прыгало, не носилось со свистом, оттого и ненавидит всякое скакание городское, прыткость их ненавидит и страдает от чужого нарушительства, как от собственной своей болезни, — а вы говорите…

Или Варвара Степановна, сестра его старшая. Уж так ей здесь плохо, так маятно круглый год и страшно всего, господи, до чего страшно-то. Сколько лет здесь живет, а все не может привыкнуть, все ждет, чтоб трамвай с рельсов слетел или лифт, не дай бог, с высоты сорвался, а то говорят, провода — висят, висят, да вдруг как лопнут, как ахнут на голову, и сразу тебя током и насмерть. Может, и не случится ничего, но страху-то, страху сколько натерпишься, пока, к примеру, до бани идешь. Недаром же был уже случай, как подъемный кран на нее цемент опустил. То есть не совсем на нее, а точь-в-точь на тот люк, где она только что стояла — ну, отойди она минутой позже, что бы тогда было? А еще машины, автоматы всякие, и всюду ток, ток и череп с костями — мало ли что. Только все равно людей-то страшней всего. Людей уж так страшно, что кажется — сама бы от них на тот кран убежала, на самую верхотуру. Еще с утра ничего, а потом как попрут всей толпой да с работы — сейчас, кажется, раздавят, затопчут, загубят ни за что. Все чужие, что у них на уме, не поймешь, небось душегубство одно, и каждый точно змей из воды вынырнул и пропал, вынырнул и пропал. Или станет перед тобой, спросит чего-то, и только ты начнешь его обсматривать, только попробуешь сообразить, что за человек, да что за шапка на нем такая надета, и чего ему от тебя, страшному, надо, а он уж и отскочил, уже у другого спрашивает. Некогда ему, пожар, чистый пожар. А какие у него дела? Нет у него других дел, как утянуть чего или пограбить, ее, Варвару Степановну, обмануть, сумку с яичками вырвать, сдачу отнять в магазине, из комнаты пружинную кровать унести. Хорошая у нее кровать, как такую не захотеть, если не знает его кругом никто, не будет ему за обиду ни позора, ни наказания. И кассирша ее обсчитывает, и продавец пальцем на весы нажимает, и счетчик электрический крутится, ясное дело, железный, стыда у него нет никакого, а попробуй она проверь кого — ух, что за крик пойдет! Давеча-то она попробовала врачиху новенькую в поликлинике проверить, карточку свою утянула, да и сожгла. Пусть-ка она без карточки все ее болезни распознает, по карточке-то всякий может. Так что ей за карточку было! Чуть из поликлиники не выключили, а уж обзывали-то, а ругали как, чуть не умерла от страху. И кто ее только не ругает! И в магазине, что деньги долго считает, и в сберкассе подпись, вишь, не там поставила, и если улицу косо перейдет, милиционер на нее кричит в свое радио, и в булочной, чтоб хлеб пальцем не тыкала, и в трамвае, чтоб не так к дверям прорывалась. Да как же ей еще прорываться иначе среди этих чужих, среди спин их страшных, среди ног? Только так, головой вперед, локти в стороны, раз, раз, да картошкой их ненароком по платьям, по чулкам, а потом — прыг в дверь, и нет меня, ищите-свищите, а сердце у самой так и разрывается, вот-вот через горло да и выпрыгнет.

Или еще Поля — девица, которая раньше в монастыре жила, а теперь вот тридцать лет на конфетной фабрике шоколад заворачивает. Ей вроде бы ничего, и комната у нее получше, и шоколад, конечно, вкусный, заворачивать его интересно, можно даже обертки домой уносить и раскладывать на столе — загляденье! Только она раньше в Бога верила, а здесь не может, здесь его каждый день ругают, да так ловко, с астрономией, а она послушная, она не может верить, если ругают, вот и живет тридцать лет без Бога, и оттого смутно ей все и невесело. И то сказать, как ей без Бога, если мужа никогда не было и детей случайных тоже не завелось, а вся-то радость в жизни, что марки с конвертов научилась собирать. Наклеит в альбом, полюбуется, а потом соседского Генку зовет, чтоб меняться. Она ему фантики шоколадные, а он ей марки. Только марки марками, а ей еще и правды охота. Раньше правда у бога была, и так хорошо было, так покойно, ничего-то тебя не задевало — Бог все видит, за все воздаст. Он за нас пострадал, за то ему и слава, искупил наши грехи, только молись ему крепко, и всех де-лов. А теперь правду у Бога отняли, отдали ее телевизору, поначалу-то похоже было, око у него тоже всевидящее, смотрит на тебя из угла или, наоборот, подводное дно сам покажет, но потом поглядела она передачу про их фабрику, тут все и поняла, увидела, что нет в телевизоре правды. Разве ж Нелька Козырева на упаковке сидит, как показывали? Красивая, вот и посадили. А машина сортировочная? Да она уж месяц как не работает, ее же вручную для съемок крутили, Поля сама видела. Какая ж это правда. И если ни у Бога правды нет, ни у телевизора, неужели ей самой теперь нужно за это браться, самой за правдой следить, добывать ее вокруг себя по кусочкам? Да откуда ей разобраться, в чем она есть, а в чем ее нет? Вот, в заседатели ее выбрали, в суде заседать — то-то мука. Прокурор говорит — она с прокурором согласна, защитник свое талдычит, наоборот, она и с защитником соглашается, а потом как судья скажет, так все и делают. Или Николай Степанович все соседа их ругает, Троеверова, уж такой он вредный, такой бессовестный, а Поля все хочет ему возразить, хочет напомнить, как тот его со всей своей вредностью на работу устраивал, когда его никуда не брали, да все не решается. Это про близкое, а про дальнее, про международное и говорить нечего. И от такой путаницы сидит в ней мука неразрешимая, грызет ее тихонько с утра до ночи, не понять ей самой ничего, и хочется, чтоб пришел опять кто-нибудь один, как раньше было, взял бы на себя всю правду, вместо Бога и телевизора, и дал бы ей хоть дожить спокойно с интересными марками, с вкусным шоколадом.

Так мы здесь мучаемся все, кто из Малых Цапелек, терзаемся безысходно, каждая клеточка внутри наболела, но уж и ненавидим зато страшно таких вот, в халатиках, — за то, что все им здесь легко, за то, что для них весь этот кавардак и метания, они в нем как рыба в воде, за халатики их, за брючки, за чулочки красненькие, за волосы, на одну сторону переброшенные, за губы нарисованные, за то, что ходят легко, без оглядки, что на работе командуют уверенно, за то, что словами сыплют как горохом, за то, что не боятся друг друга, в гости бегают, веселятся, а пуще всего за бесстыдство, с каким в глаза глядят. И уж раз ты к нам попалась такая, раз некуда тебе деваться, то мы уж тебе покажем, натешимся, отведем душу — вот тебе! Получай! Так ее! Еще!

— Нет! Не могу больше! Хватит! — восклицала Лариса Петровна, врываясь в Сережину комнату. — Завтра же! Куда угодно! Ноги моей тут не будет. Бежать!

Но бежать как-то все не получалось и не получалось.

16

Большое строительство домов тогда еще только начиналось, и мало кто помнит теперь, что значило найти комнату для жилья по тем временам. Не говоря о деньгах (цены были оглушительные), все это предприятие, начиная от поисков и кончая вселением, требовало на каждом этапе невероятной хитрости, решительности, знания людей, личного обаяния и прочего, и прочего, самых неожиданных качеств — в общем, считалось тогда первейшим по трудности. Для начала нужно было ранним утром отправиться в одно не объявленное, но всем хорошо известное место между каналом и старой церковью, где в густой толпе бродили, высматривая друг друга, сдатчики и наемщики. Ни нагрудных знаков, ни объявлений на шею они не вешали, но по каким-то приметам легко отличали друг друга. Рассказывали даже о некоторых особенно дошлых наемщиках, которые за несколько лет наловчились по одному внешнему виду хозяина определять, сколько метров в предлагаемой им комнате, есть ли отопление и телефон, какой этаж, куда окна и сколько живет в квартире соседей. Среди сдатчиков тоже попадались довольно-таки прожженные таланты, но все же не в такой степени. Так как их было гораздо меньше, от них и не требовалось такой бешеной изворотливости и напряжения всех сил, и они постепенно впадали в некоторую лень и изнеженность. Обычные человеческие ценности, заслуги в общественной, некомнатной жизни для них ничего не значили. У них была своя шкала, по которой на первом месте почему-то стояли одинокие военные офицеры, и если такой офицер появлялся у старой церкви, тут они несколько оживлялись и бросались отбивать его друг у друга. То ли им казалось, что военный офицер сможет их от чего-нибудь защитить (мало ли что бывает), то ли форма нравилась, то ли военная определенность — уж он-то никак не может оказаться чем-то другим, не тем, чем кажется по виду. Да и пьют они все же поменьше. Офицер считался самым лучшим наемщиком. Дальше шли холостые мужчины, опять же одинокие, которым наплевать, на чем спать, где есть, холодно в комнате или нет, чистый ли пол, много ли штукатурки на стенах или вся осыпалась, — в общем, спокойные, непритязательные люди, побольше бы таких. Однако с ними было сложнее, неизвестно, кем он мог оказаться при всей своей неприхотливости. Осторожно выспрашивали, не музыкант ли? Музыкантов не брали. Если был веселый, балагуристый, тоже старались не брать — у веселых всегда компания собирается и много поют, а если выпьют, то могут и побить безрассудно, и обозвать кровопийцем. Лучше уж серьезный, такой, чтоб двух слов не вязал — это вернее. Также за безответность ценились и приезжие студенты, которым не хватило общежития. Но дальше, когда доходило до семейных или до одиноких женщин с детьми, начинались гримасы, высокомерие и брезгливость, полное равнодушие к чужой судьбе и бесконечные допросы: сколько лет, мальчик или девочка, много ли плачет, а где отец, знаем мы вас, сами въедете, а тут и отец подвалит, неизвестно кто, может, большой преступник, может, слепой инвалид в коляске, будет бродить по квартире, стучать костылем — нет, не хотим вас. К середине дня одиноких с детьми выносило на края толпы, где они выстраивались грустной шеренгой, замерзшие, никому не интересные — только чудаковатые старухи подходили к ним время от времени, ища партнеров своим чудачествам. Нет ли согласных по вечерам петь на два голоса? Или играть в старинный карточный винт? А может, есть такие, кто может вслух читать по-испански? Нет? Что ж, очень жаль. Надо было сначала выучить испанский, а потом и рожать — так-то, милые.

Но даже если ты был крепкий неприхотливый мужчина или военный офицер, тебе ни в коем разе нельзя было успокаиваться и отдаваться первому случаю. Нужно было, изобразив снаружи согласие и испустив вздох облегчения, мол, наконец-то нашел, слава богу, комнату, самому хитренько затаиться и небрежной болтовней, коварными вопросами вытянуть из сдатчика всю подноготную о его жилплощади. «Комната? Двенадцать метров? Просто замечательно. Только, знаете, я человек тихий, серьезный, всяких телефонов, звонков не выношу. Я потому и ушел из прежней, потому что в коридоре телефон, и с утра до вечера — дзинь, дзинь». — «Что вы, помилуйте, какой телефон! Отродясь у нас телефонов не было». — «Вот и славно. Тишина, знаете, покой, дрова в печке потрескивают — хорошо». — «Есть! и дрова есть, и печка в углу — все в полном параде». — «Даже не верится. Ну, что еще человеку нужно? Суетимся все, ищем чего-то, а счастье вот оно, рядом. Если б еще какой пейзаж за окном вместо кирпичной стенки, то больше ничего и не нужно». — «Ха, стенка. Шутите. Да на двадцать километров пейзаж, с седьмого этажа-то, посудите сами — всю землю видать». — «Вот это удача. Значит, двенадцать метров, седьмой этаж, отопление печное, телефона нет — и сколько в месяц за такую дыру?.. Что?! Ну уж нет, желаю вам найти другого дурака, а обо мне забудьте. Ишь ты, пейзаж на двадцать километров». Но и подходящие условия, то есть телефон, газ и горячая вода в ванной, тоже еще ничего не значили. Страшные обстоятельства могли открыться гораздо позже или даже сразу после вселения. За невинным садиком через улицу вдруг заявлял себя секретный полигон с ревущими реактивными моторами, которые для пущей секретности испытывали обычно по ночам. Или с первого дня поваживался в гости невеселый соседский алкоголик с маленькой на двоих и с медицинской справкой в кармане, что псих и прогонять или сердить его по пустякам будет очень даже бесчеловечно. А то и вовсе выяснялось, что дом через неделю идет на слом, а хозяин комнаты уехал неизвестно куда с полученным от наемщика авансом, и даже он не совсем хозяин, а хозяин кто-то другой, еще почище, и никаких концов вы теперь не найдете, так что лучше сматывайтесь-ка вы поскорее, пока дом не упал вам на голову. Против таких открытий даже у самых ловких наемщиков не было никакой защиты, а каждая коммунальная квартира припасала для них еще свой особенный ужас и свою западню, так что понятно, что это было за предприятие — найти себе несколько квадратных и кубических метров для жизни в большом городе.

Должно быть, Сережа был единственным человеком между каналом и старой церковью, которого радовали все эти трудности, и чем больше их было, тем заметнее он веселел. Раз уж вы свалили на меня все хлопоты по отысканию комнаты, я, конечно, не могу не приезжать сюда и не искать, но и радоваться, ничего не найдя, — это уж мое полное право. Он записывал для виду некоторые адреса, самые страховитые, и с такими коммунальными неудобствами, что Лариса Петровна только ахала, читая его записки.

. — Да где это? — восклицала она. — Что вы мне подсовываете? Какой еще Крупяной переулок? Такого переулка нет, не существует на свете, Ох, вы меня погубите. Вы меня сгноить хотите в этой квартире — за что? Такую милую, славную, никому зла не делала, а ее сюда. И ну топтать, ну измываться. Вот вам и драма, да-да, тихая смертельная драма — хоть сейчас на сцену.

. Сама же она действительно не имела ни минуты свободной на поиски. — Кроме института, где без нее успели многое пройти, и народного театра, где таинственная бестолковщина затягивалась порою за полночь, ей приходилось теперь еще несколько часов в неделю учиться пению и танцам — таково было категорическое приказание Салевича. После нескольких занятий выяснилось, что петь она не сумеет никогда, но к танцам у нее открылся несомненный талант, и по вечерам она сама с удовольствием тренировалась в саватеевской комнате и заставляла Сережу смотреть на себя и делать беспристрастные замечания. Стол они опрокидывали на диван, так что места вполне хватало. В освободившемся пространстве Лариса Петровна, туго обтянутая трико, крутилась под музыку, прыгала, выгибалась вперед и назад и черт те что вытворяла бедрами и животом — Сережино беспристрастие при этом сильно страдало. Раз от разу танец ее становился все более вызывающим, но Салевичу и этого было мало. Ей пришлось купить для тренировки новые пластинки с самыми бешеными африканскими ритмами и уговорить Сережу в партнеры. Теперь они вместе подогревали ненависть соседей громкой музыкой и прыжками и самим фактом своего веселья, несмотря ни на что. Стоило кончиться пластинке, как они, еще держась за руки, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, могли слышать из коридора открьь тую ругань и угрозы, кто-то стучал им в стенку, кто-то обещал вызвать кого следует — им ничего не оставалось, как снова включать свою музыку и начинать все сначала.

К чести Мамы Андреевны нужно сказать, что она не только оставалась в стороне от этой ненависти и брожения, но даже пыталась несколько раз защитить детей от травли. «Ну, что такого случилось, в самом-то деле? Ну, пустили пожить бедную девочку в пустую комнату. Ну, танцуют они там под музыку. Ну, может, не только танцуют, что ж с того? Нечего быть такими ханжами — сами-то хороши». А зато ей так покойно было теперь, так нравилось, что Сережа столько времени проводит дома, что он не шатается неизвестно где и не пьянствует, она теперь точно знает, где он бывает, ей Лариса Петровна сама все рассказывает, а Лариса Петровна — что ж с того, что она легкомысленная и дерзкая немного? Зато рядом она, живая, неизвестности больше нет, а что самое страшное? Конечно, неизвестность. И вообще она милая, на Сережу хорошо влияет, он теперь куда какой взрослый стал, в себе уверенный, краснеть почти не краснеет — не говорите мне про нее ничего плохого, не хочу вас слушать. И оставьте детей в покое.

Ничему бы, конечно, не помогла ее слабая защита и никого бы не остановила от выхода на большой скандал, если б не начались вдруг странные отвлечения с приезжим дедом, Николаем Степановичем.

Поначалу, наоборот, казалось, что он именно нашел наконец виновных, ответчиков за свою разбитую жизнь и твердо решил положить остаток дней на месть и расправу. Он не кричал и не бесился, как другие из Малых Цапелек, а вроде бы затаился в душе, к чему-то готовился, стоял иногда под дверью саватеевской комнаты, молча слушал и кивал сам себе, мол, все идет как надо, скоро ударит час и расплата свершится. Он стал строже, неразговорчивее, молча выключал забытые горелки, доворачивал кран, если тот капал, гасил свет — первые признаки наступления на окружающий беспорядок. Остальные хоть и галдели, и шипели громче его, но краем глаза косили в его сторону, ждали команды, понимали, что только он сможет повести всех вперед.

Однако команды все не было и не было.

Несколько вспышек бешенства, которые случились с ним подряд за одну неделю, были направлены не туда, куда ждали, и все разражались по одинаковым поводам — он путал имена. Он называл, например, Полей Варвару Степановну или Маму Андреевну почему-то Борисом, и когда его поправляли, вдруг начинал трястись от гнева и топать ногами, а однажды даже бросил на пол чайник с кипятком, к счастью, никого не ошпарив. После чайника поправлять его перестали и откликались на любое обращение, но это мало что исправило. Он, видимо, утрачивал память и ходил в постоянном напряжении, морща лоб и поминутно вынимая из карманов все содержимое на проверку, терял при этом какие-то квитанции и расчески и долго ползал на четвереньках по полу, посвечивая себе спичкой, — помочь ему тоже никто не решался. Должно быть, он еще мог отличать без ошибок правильный пропуск от просроченного, а в лицо он и раньше никого не знал, так что на его работе это не сказывалось. Иначе там наверняка бы заметили, заставили показаться врачу и вовремя приняли меры, во всяком случае, перестали бы доверять оружие. Но что можно заметить за привычным человеком, который никогда ничем не проявлял себя, кроме строгости, и который строг и молчалив по-прежнему, и, дай Бог, промолчит так до самой смерти, не причинив никому хлопот.

Должно быть, чувствуя за собой неладное, сам приезжий дед пустился вдруг в отчаянную последнюю попытку. По заданию жилконторы ему пришлось составить список жильцов, кто на скольких метрах живет, и зрелище этой ясности, этого листа бумаги е чертой посередине, где слева легли номера и фамилии, а справа точные цифры в метрах квадратных, так поразило, должно быть, его воображение, что он уж сам без задания принялся составлять длиннющие описи всего, что попадалось ему на глаза. То, что казалось ему спасением, как раз и сгубило его. Списочная мания захватила его рассудок в какие-нибудь три дня и отключила начисто последние центры, которые могли бы еще бороться, сопротивляться старческому маразму. Сразу же после жильцов он составил список коммунальных лампочек, газовых горелок и ничейной мебели. Двери он пронумеровал и тоже внес в отдельный список. Он ходил со своими бумажками по квартире, морща лоб и заглядывая в чужие комнаты, что-то бормотал, подсчитывал, тут же прислонял листок к стене и заносил какой-нибудь новый предмет. При этом его морщины на лбу слегка разглаживались. Увертливые вещи, пытавшиеся выскользнуть из его памяти, теперь закреплялись надежно, сколачивались в желанный порядок. Он описал все свое имущество и вывесил список над кроватью. Проверять, убеждаться в его правильности стало для него любимым вечерним занятием, чем-то вроде молитвы, без которой он не мог лечь спокойно. Описав все, что было поблизости от него, он, естественно, уже не мог остановиться и ринулся наружу, на захват безумного, неупорядоченного мира. Близлежащие улицы, номера трамваев и автобусов, магазины, булочные, урны, фонари — все мучило его, точно рана в сердце, пока не оказывалось занесенным на определенный листок. В лице его появилось даже какое-то вдохновение, какая-то лихорадочная поспешность, он страдал, что не успеет, засиживался допоздна, разбирая все, что успел записать за день, и появлялся наутро с красными, опухшими глазами, никого уже не узнавая, машинально шел на работу и там тоже что-то писал, прикрывая ладонью, тайком от начальства. Начальство пугалось, вспоминало все свои промахи, готовилось отвечать перед дирекцией. Кроме обычной оторопи, которую может нагнать вид одержимого человека, марающего бумагу лист за листом и без всякой платы, здесь еще поражала непривычность обстановки — проходная, гнутые трубы, снующие люди. Что можно писать здесь, кроме жалоб и разоблачений?

Стремительно проходя все стадии и состояния, неизбежные для людей, одержимых идеей (ибо, какая бы ни была, это, безусловно, была идея), приезжий дед быстро пришел к ошеломлению перед неохватностью мира, к ощущению своего единоличного бессилия и к необходимости вербовать сторонников, пророчествовать — выходить на площадь. Он вдруг спрашивал у кого-нибудь из соседей, сколько у того в буфете тарелок и стаканов, и, когда тот отвечал, что точно не помнит, ужасался, жалел, уговаривал срочно пересчитать, предлагал бумагу, и всякий под таким напором испуганно соглашался и спешил запереться у себя в комнате. Любая приблизительность казалась ему катастрофой, доставляла почти физическое страдание. Естественно, что поводы для бешенства и бросания чайника попадались теперь на каждом шагу. Если появлялся незнакомый человек, чей-то гость, он и его немедленно спрашивал об имени и фамилии и тут же вносил в свои беспорядочные листы. Гость краснел, пожимал плечами, посмеивался, но, посидев с полчаса, вставал и поспешно уходил. Вся кватира жила в нарастающем страхе и напряжении, и образ стукнутого Николая Степановича с воспаленными глазами и наморщенным лбом, с бумажками, торчащими из всех карманов, истощенного непосильной работой мысли, безжалостного к себе и другим, воцарился в ней так, как только может воцариться истинная одержимость посреди обыденной и куцей разумности.

17

В саватеевскую комнату вошли Салевич, Лариса Петровна и Сережа.

Все трое были изрядно оживлены и довольны собой, и весь их вид выражал: «ну, что вы тут? все сидите? а кое-кто в это время дело делает, и, между прочим, неплохо». Салевич, здороваясь, даже потянулся похлопать по плечу дядю Филиппа, не замечая, в каком он состоянии, но тот с досадой отшатнулся. Лариса Петровна испустила протяжный стон и упала в кресло. Кресло это принадлежало бабке-булочнице с незапамятных времен и было в саватеевской комнате второй ценностью после павлина. Сережа стоял, не выпуская портфеля, и сдержанно улыбался. Все это вторжение занятых и деловитых людей подхлестнуло Троеверова, одурманенного разглагольствованиями дяди Филиппа, точно пощечина. Он вскочил, сорвал газету со своего чертежного рулона и, будто с облегчением вырываясь из сетей чистого философствования, раскатал тугой лист перед Салевичем.

— Вот, я тут набросал несколько вариантов, то, что вы просили, наверняка не лучшие, и у каждого свои недостатки, — заговорил он, тыча пальцем в линии и кружки. — Вы сейчас посмотрите, выберете себе, какие недостатки для вас удобнее, мы все обсудим, а уж рабочий чертеж — это несложно. Я девочкам отдам, и это в два счета, для них здесь день работы, не больше.

— Да-да, — кивал Салевич, — я вижу. А это что? Ах, ось поворота. Под таким углом? Очень интересно… — Но выражение лица его при этом не желало расставаться с ироничной надменностью, «вы стараетесь, да-да, я ценю, но ведь, знаете, одного старания мало, нужно и еще кое-что, талант, например, а талант это редкость, его надо доказать, вот так-то». Руки его, по обыкновению, летали в воздухе, дорисовывали то, что не сказать словами. Лариса Петровна смотрела на него с восхищением, стараясь, чтобы выходило снизу вверх. Сережа, оставивший портфель, точно так же смотрел на нее, сидя у ее ног и помогая стащить заморские полуваленки-полусапож-ки. Этот дух взаимного вознесения и самодовольства, заполнивший комнату, видимо, ужасно раздражил дядю Филиппа.

— Ну, что? Что такое случилось? — закричал он вдруг с откровенной сварливостью. — Вас уже похвалили в газете? Дали премию? Отчего вдруг все залоснились, что за довольство неожиданное? Посмотрите на себя, экий стыд — на что вы похожи. Вы… вы уже не входите, а снисходите, и не смотрите, нет, я бы сказал — одаряете взглядом. Что с вами? У вас… У вас ужасный вид. Что бы там ни случилось, это нельзя — нельзя так выглядеть. Так, точно вы вот-вот от кормушки, только что оторвались.

— Ах, как это вы умеете… Ну, зачем, право? — поморщился Салевич, — Такая враждебность… вдруг… Неужели мы заслужили? Это тоже очень вам свойственно — ни с того ни с сего, именно самых ближних, самых соумышленников терзать и чернить, а остальных… Да-да, тех, что подальше, тех, с кем и слово сказать скучно, — к ним как раз все уважение и вся справедливость, на какую вы способны. Ибо они уже, так сказать, неразличимы, сливаются с туманным человечеством, а человечество, как известно, прекрасно, оно не может быть не прекрасно, хотя бы потому, что другого взять неоткуда, и поэтому все, что принадлежит человечеству…

— Ну, хватит, хватит. Вы уже снова похожи на себя, и я доволен. Видите, я добился своего. Пусть даже временной неправотой. Впрочем, это не важно. Сколько лет на вас эта курточка? Мне кажется, вы носили ее и до войны. Нет? До войны у вас был фрак? Вы же выступали на концертах, вы не вылезали из фрака. Нет, кажется, я снова неудачно острю. Так давайте вы. Откуда ликование, что случилось? Я грубиян, да, но я всегда за вас, вы же знаете. Я, так сказать, ставлю на вас, и вы должны оправдать, в противном случае… ну да, в противном случае моя жизнь — сплошная неудача, полный провал…

— Вы можете язвить, сколько вам влезет, — сказал Салевич, — и даже не бояться нас обидеть. Потому что нам действительно кое-что удалось, не правда ли, Лариса, Сережа? Вот видите, они по-прежнему сияют, невзирая на ваше брюзжание. И они правы, они тоже ставят на меня, если только… Если, конечно, никто не проболтается раньше времени.

Он многозначительно сощурился и поиграл пальцами над поверхностью стола.

— О-о-о, теперь начались тайны, пароли, перемигивание заговорщиков. Так вот оно что! То-то Всеволод мне рассказывал, только я никак не мог взять в толк, что у вас происходит. Какое-то подполье, да? Вы забросили его пьесу, занимаетесь чем-то другим, связались с каким-то Карпинским — что такое? Какие-то проверки, задние комнаты, так? Или и я уже не удостаиваюсь? И меня туда же, в непосвященные?

— Но вы должны нас понять! — воскликнул Салевич. — Значит, вот откуда это идет, вот кто жалуется. Я должен был бы догадаться. Но все равно, вы не вправе. Не вам объяснять, что такое открытие, что значит первое слово. Помните, вы мне сами читали, как Гете насмехался над молодыми поэтами, писавшими не хуже, чем он сам двадцать лет назад, и не понимавшими, отчего их не возносят до небес. Публика благодарна только за новость, за изумление — разве не так? Как же нам не бояться, не прятаться до поры, не вынашивать в тишине, чтоб уж выйти на свет в полную мощь, во всеоружии…

— Фи, какие низкие хлопоты. Я вас не узнаю. Если бы, скажем, кто-нибудь из великих писал и тут же прикрывал рукой написанное — представьте себе эту картину.

— Великие?! — взорвался вдруг Салевич. — Оставьте великих в покое! Что у них было? Гусиное перо, папирусы, да — а у нас? У нас театр, огромное хозяйство, постройка спектакля, если хотите. Нас обгонит любой пронюхавший, мы нищие, мы клянчим каждый гвоздик и каждую тряпку, мы там месяц ковыряемся, где профессионал может сделать за день… мы… Но погодите еще! У нас все будет, все будет…

В этот момент незапертая дверь распахнулась и приезжий дед ворвался в комнату, держа в поднятой руке заржавленный ломик.

— Не подходи! — дико закричал он. — Не сметь!

Салевич, стоявший ближе всех к двери, отпрыгнул в сторону, остальные застыли на месте, ошарашенные столь неожиданной и зверской отчаянностью. Видимо, в поисках оружия Николай Степанович облазил самые заброшенные углы и перемазался там в пыли до неузнаваемости. Гимнастерка расстегнулась на груди и животе, оттуда просвечивала лиловая фуфайка, пряжка ремня съехала набок. Пятна пыли темнели и на лице, усиливая и без того страшную картину запустения, но какое-то дьявольское ликование, какое-то последнее торжество, точно при виде найденного наконец неуловимого врага, торжество последней схватки блуждало по воспаленным глазам и небритому рту, он еще раз взмахнул ломиком и двинулся в глубь комнаты, приговаривая «не подходить, не сметь».

Сережа отшатнулся от него с отвращением, у Ларисы Пётровны от страха заметно припухли губки. Салевич нервно теребил свою молнию, но в общем глядел с откровенным любопытством.

Троеверов стукнул стулом, поднимаясь во весь рост перед дедом.

— Ну-ка, убирайтесь отсюда, — сказал он негромко и даже с некоторой вежливостью. — И чтоб я больше вас не видел. Вы мешаете.

Николай Степанович посмотрел на него исподлобья, потом вдруг опустил ломик и, как-то странно хихикнув, сказал:

— А ты-то не мешай, не мешай… Или не боишься?

Троеверов вместо ответа протянул руку и отнял у него его оружие, впрочем, без всякого почти сопротивления.

— Убирайтесь, слышите, — твердо повторил Троеверов.

Теперь в его тоне было что-то новое, какая-то несоразмерная случаю ненависть, непонятная посторонним, как какой-нибудь семейный скандал из-за не на место положенной мыльницы. (Никто ведь не знает, что мыльница положена не на место в тысячный раз и не от нее уже такое ожесточение, а от всех прежних мыльниц сразу, и заодно от разбитой посуды, и от потерянных денег, и от всех несправедливостей, обид, несбывшихся надежд, от маленьких размолвок, постепенно сливающихся в большую постылость, от всего переплетенного комка давнишних отношений, из которого изумленный гость видит только последнюю ничтожную мыльницу и думает про себя «эк, до чего ж нервные люди пошли»). Приезжий дед, однако, не испугался его преувеличенного гнева и сказал все с той же многозначительностью:

— Или не боишься? Я ведь сказать о тебе могу… я ведь знаю.

— Что-о?! — шагнул на него Троеверов.

— Да уж чего кричать… Все знают, вот и я… На собрании говорили… на местном нашем комитете…

— Ты?..

— Во-во, я. Пойду и скажу… Жене твоей скажу. Жена-то не знает еще? Так и запомни, против меня не ходи… Я не постою, не думай, что старый, у меня записано…

Но Троеверов уже не слушал его.

Ужасно покраснев и отшвырнув в сторону звякнувший ломик, он схватил деда одной рукой за шиворот, другой за ремень, тряся и почти отрывая от пола, потащил его, хрипящего и вырывающегося, и выбросил в предупредительно раскрытую Сережей дверь, которую тут же снова пришлось запереть на ключ.

18

Это вторжение и затем изгнание приезжего деда снова сбило на время разговор в сторону, стали припоминать все известные виды помешательства, похожие на этот, заминать попутными шутками неловкость от того, что вот, все-таки пришлось так грубо вышвыривать пожилого человека; кроме того, каждый невольно прислушивался и косился в сторону двери — что он там затевает еще, не выкинул бы какой новой глупости, не вынудил бы нас на худшие жестокости. За дверью пока было тихо, тишина казалась зловещей. Троеверов сидел красный и в разговор не вмешивался. Его деликатно старались не замечать.

Однако вскоре, обойдя событие со всех сторон и обнаружив, что оно никак не сцепляется с какими-нибудь интересными обобщениями, с причинами и следствиями, остается торчащим фактом без законного места в какой-нибудь любимой системе, все дружно забыли его и накинулись снова на свог дела и проблемы Тут все было гораздо острее, каждая на вид случайность имела спереди и сзади некий трепещущий крючок, точно вагон в поезде, и готова была сцепиться с какой угодно следующей, а та с еще одной, и так в цепи, в сети, в системы — только подавай.

— Так что у нас с нашими тайнами? — говорил дядя Филипп. — Задние комнаты, секретные проверки, так? Что еще? Неизвестный Карпинский, должно быть, главный пророк и хранитель, идейное руководство, конечно, за ним…

— Да вздор же, ну просто ничего похожего, — отмахивался Салевич. — Боже мой, Карпинский, слышал бы он. Несчастнейший человек, очень много переживший, не так, как вы, но тоже достаточно, никакой не пророк, но очевидец, да-да, великий очевидец, способный пережить и запомнить и потом рассказать, только и всего…

. — Нет, не понимаю, может, я поотстал, что за профессия «очевидец», да еще великий, такой не бывает, что он делает, хотел бы я знать? Он писатель, драматург, открыватель системы? Какая связь, каким боком он может к театру, отчего вдруг такая нужда в очевидцах, если существует образ, художественное выражение…

— Вот и неверно, вот и нужда. Вы все по себе, все на себя хотите примерить, а зал не таков, нам такой зал из одних вас никогда не собрать, у нас ползала книг не читает с тех пор, как узнали, что это выдуманное все в книгах, фантазия одна, так-то, дорогой мой, они хотят, чтоб все на самом деле случалось, и это справедливо, с этим нельзя не считаться. Да-да, это все сейчас понимают, и в журналах одни мемуары, обратите внимание, таков дух времени, а против него не попрешь. И сколько раз я говорил вам — опишите свое, отложите пока теории, это не уйдет, это, так сказать, рассчитано на вечность, а воспоминания нужны сейчас, срочно, пока живы заинтересованные…

— Ну, это понятно, — отмахнулся дядя Филипп. — Так что он все же написал, ваш Карпинский, — пьесу? Роман?

— Нет, опять нет. Ничуть не роман. Чистая хроника, разговоры с людьми, иногда с известными, события, выдержки из газет, даже анекдоты — ничего от себя. И это волнует, ох как волнует. Он в свое время за многое брался, даже не скажешь, кто он на самом деле — немного журналист, немного ученый, работал и в торговле, и в сельском хозяйстве, но теперь это как нельзя кстати. Пусть дилетантизм, пусть авантюрность, но зато какой разрез, общество сверху донизу, это тоже своеобразный талант, некое культурное многоборство, да-да, как в спорте: надо уметь найти себя, свой талант. Все это для нас, конечно, основа, сухой текст, но мы это поставим, воплотим в пластике, используем все средства — песню, танец, пантомиму, это засверкает… Клянусь вам!.. Я вижу это во сне.

— Ну, уж если во сне, — насмешливо сказал дядя Филипп. — И только-то, всех тайн. Ну, господь с вами. Воплощайте, Может быть, я зайду посмотреть, пришлите мне контрамарку.

И он отвернулся к окну с выражением предельной скуки и разочарования.

Салевич безнадежно махнул в его сторону рукой и тоже отвернулся, но тут же наткнулся на умоляющие и требовательные взгляды Ларисы Петровны и Сережи — один сверкающий обидой, другой сквозь очки, гневный и как бы заявляющий — или вы, или я сам, и немедленно! Отступать было невозможно, время красивых и загадочных умолчаний, видимо, кончилось. Приходилось выходить на арену. Он вздохнул, нарисовал в воздухе руками несколько вступительных знаков и заговорил:

— Ну, хорошо, пусть так, пусть вы сумели меня спровоцировать. Я расскажу вам, сейчас расскажу, не все, конечно, но вы поймете. Будет немного трудно, путано, я еще никогда и никому, но, должно быть, так надо. Пора. Хотя и ваше презрение мне понятно, я чувствую, куда оно идет… Впрочем, об этом после. Я обещал рассказать вам… да… сейчас начну. Ведь вы не проболтаетесь? Нет? Хотя бы из презрения. Ах, я понимаю, что вы не настаиваете, я уже сам, я хочу согнать с вас эту усмешечку и сгоню — вот постойте. С чего же начать?.. «И только-то?» — сказали вы. Нет, не только. Действительно, не только. Никогда бы я не решился, если бы не один пустяк, одно впечатление, сейчас я о нем расскажу… Это случилось год назад, весной. Вы же знаете мою семью? Три комнаты, масса народу, сын, две дочери, сестра жены покойной. Но Гришу вы еще не знаете? Вы не часто ко мне заходили, последний раз — года три назад, но не важно. Так вот, Гриша, он муж, муж младшей, маниакальный спортсмен, метает копье, и, говорят, довольно далеко, недавно перебросил за сколько-то там, кажется, за семьдесят метров, я точно помнил, да вот забыл. Не буду врать. Но не в нем дело. Они пока живут у нас, пришлось потесниться, что ж поделать, я не возражал, у них как-то все очень хорошо получалось, жалко было портить и все такое. Так вот, вся семья, общие интересы, общие обеды и общий телевизор. Как правило, выключен. Сами понимаете — что там смотреть? Но чуть что-нибудь о спорте, трансляция со стадиона, Гриша бухается в ноги, вымаливает, чтоб включили. И включает тихонько, ухом прижимается, чтоб никому не мешать, просто трогательно, как всякая, знаете, страсть, само зрелище страсти, не важно даже, на что направлена. То есть совершенно исчезает человек, нет его в комнате, весь там. А мы как не бывало, все о своем, у нас, если помните, довольно дружно, и на него ноль внимания. И тоже, пошучиваю себе, чай с вареньем мешаю, но однажды как-то глянул в его сторону — и вдруг! Что такое? Звука не слышу, но на экране что-то потрясающее, сладко знакомое. Лица! Лица зрителей. Ах, я же знаю это, их видишь со сцены, хотя бы первые ряды… Сколько раз я их видел, и замирал, и счастлив бывал, да-да, бывал, но таких — никогда! На краю, на последней ступени — отчаяния, восторга, надежды и всего, всего. Рот перекошен, глаза наружу, к черту облик, к черту достоинство. «Звук! — кричу. — Дай звук!» Он сначала не понял, оглянулся, точно с того света выглянул, с телевизорного, но потом очнулся, повернул на полную громкость — сразу рев! Единый! Стотысячный! Вы слышали его, вы все знаете… Что вам рассказывать. Но я — я был потрясен. Ведь это… это мечта. Это тоже во сне снится — огромный зал, тишина, и вдруг взрывается, обрушивается, трещит, а ты… ты один… Ну вот, вот, в сущности, и все. Вы уже, конечно, поняли, вот я и раскрылся…

— Да ничего не все! — стукнула кулачком Лариса Петровна. — Дальше, говорите дальше.

— Действительно, еще нет связи, все еще загадки, — сказал дядя Филипп. — Говорите, я же слушаю — кажется, нельзя пожаловаться. Я весь внимание.

— Да… Так вот… С того и пошло. Гриша к телевизору, и я рядом с ним, ему только поле, как там мяч скачет и копья летают, а мне только трибуны, только зрителей. Ему, конечно, больше покажут, это понятно, и самое острое, самое напряженное тоже ему, зрители тут за кадром, но слышно ведь, по слуху можно догадаться, да и сам втягиваешься, устоять тут нельзя, а когда сам, когда через себя пропустишь, то все уже по-другому, уже понимаешь их и сливаешься в крике, сердце подлетает и падает. Ах, как же я раньше этого не замечал, отмахивался с равнодушием, а ведь там — народ! Весь народ на трибунах и у телевизоров, а мы в стороне, как всегда, все отшучиваемся, все системы изучаем, над мизансценами хлопочем, над выразительностью. То есть и это, конечно, нужно, правда жизни, и чувства там искренние, и задеть за живое, и подлинность характера, переживание, только как? в какую форму отлить, по каким законам? А вот они, законы, перед вами выписаны крупными буквами, экспериментом проверены гигантским, стотысячным — так неужто никто? Неужели такая слепота? Как же тут не трепетать, не прятаться, не бояться?

— Ну, это действительно… Что ж тут… Зрелища, массовый психоз, это тысячу лет известно, что вас так поразило здесь, где толчок? Видите, я уже не усмехаюсь — я вполне серьезен.

Салевич на минуту застыл перед ним, недоумевая, и Сережа потом уверял, что именно в эту паузу он первый раз расслышал подозрительные стуки из глубины квартиры, но не придал значения.

— Известно, говорите вы? — переспросил Салевич. — Зрелища, да? А какие? Которые наверху, на первом месте? Ведь какие-то выживают, тысячу лет держатся, а какие-то и исчезают, и забываются начисто. Так чем держатся, какой тут закон? Ага, дернули бровью, приоткрылось. Да, вот именно, затем и прилип к телевизору, и на стадионы ездил, все лето там провел, под всеми дождями мок и под солнцем жарился и не жалею, ох, как не жалею! Вы все дома сидите или пешечком, архитектурой наслаждаетесь, небось и внимания не обращали — куда это вдруг все трамваи сорвались, и троллейбусы битком набитые шпарят не по своему маршруту, и на остановках никто не выходит, а кто захочет выйти, к тому все с насмешкой и жалостью, эй, водитель, кричат, выпусти тут одного, заблудился, не в ту дверь попал, пусть идет, воздух чище будет. Не случалось вам? Не попадались? Так куда же они, весь город, весь народ, счастливцы с билетами, и милиция на лошадях, и «скорые помощи» — куда это все? Ну да, ну, конечно, на самое высшее, самое повальное, футбол называется, «ножной мяч» по-английски — верно, слыхали краем уха, замечали с досадой? Так почему же туда, все туда, а на какие-нибудь прыжки и не очень, а на городки и того меньше, а уж Гриша мой бедный и вовсе перед пустыми трибунами копье швыряет. Почему так, не задумывались? А ведь неплохо швыряет, скоро в сборную войдет, а все равно, на трибунах пусто будет, только почему? Нет, не отмахивайтесь, скажите, есть ли у вас мнение — у вас на все есть мнение, и немедленно, так почему же?

— Не знаю, не думал, — раздраженно сказал дядя Филипп. — Копье… действительно… Копье — летит прямо, да, всегда прямо, то есть по определенной траектории… Это скучновато… Немножко дальше, немножко ближе, нужно ползать, измерять сантиметром… Действительно, это не так воодушевляет, как мяч. Он скачет… в разные стороны… Здесь всегда неожиданность, некотррая веселость, игра. Ну да, вот именно, здесь игра — это все объясняет.

— Нет, не верю! — воскликнул Салевич. — Неужели и впрямь. Неужели все мои страхи и прятки, все напрасно, я зря боялся, это вовсе не так, не на поверхности, можно подвести умнейшего человека, поставить нос к носу, и он по-прежнему ничего… Будет хлопать ушами, толковать с важным видом игру, неожиданность и ничего не поймет, нигде не вздрогнет. О, господи! Бедный наш директор, все его страхи, бедный Сережа. Да-да! А вы не знали? Он уже чуть не узелок готовил, за решетку собирался — и все напрасно, все от моей трусости. Но клянусь вам, я не разыгрывал, я искренне боялся, мне казалось… мучительное чувство… точно нужно спрятаться в голой пустыне, где ни кустика, все на виду, самому как-то согнуться, изобразить этакий кустик.

— Ах, довольно причитаний, — прервал его дядя Филипп. — Вы уже битый час кружите, и все в стороне. Все эти спортивные наблюдения…

— Нет, постойте! Я уж доскажу, теперь близко. Вот сейчас сразу назову, а там как хотите. Вот сейчас… Есть закон, понимаете, единый закон для всякого зрелища, а может, и не только для зрелища… Любая игра, да, игра охоты, игра любви, даже игра игры… Любое волнение, что ли, есть закон, я открыл его, вот сейчас… Этот закон — да, он все объединяет… Надо дать человеку распалиться, распалиться ожиданием. Понимаете? Время, чтобы созреть, но не просто время, пустой промежуток, обязательно с борьбой, заполненное любыми схватками, чтоб не дать опомниться, сообразить, как ничтожно все то, чего он ждет с таким трепетом, будь то надутый кусок резины, как он там проскакивает сквозь три бревнышка, или ненастоящая шпага с ненастоящим ядом, нужно подтаскивать его к этому ожидаемому концу и снова отталкивать, в штангу попасть, промахнуться с двух метров, десять раз провести над пропастью, взвинтить до последней степени, до кипения, до полного отваливания скорлупы, он хочет этого, он затем и приходит, и потом только уловить момент и ударить туда этим ничтожным, в это незащищенное, раскрытое и трепещущее, и тогда-то и исторгнется из него сладкий стон, сольется в общий рев, в бурю аплодисментов, в свист и топот! Фу, не могу, даже в пот бросило. Первый раз. Ну да плевать… Теперь уж можно. Нет, не мешайте, не останавливайте. Как же так? Как никто не видит, чем занято человечество, чем живут его две половины, одна всей душой между двух ворот на зеленом поле, другая на песчаной арене, на самом кончике бычьих рогов. Коррида! Вот где в чистом виде мой. закон, веками отшлифованный, кажущий себя всем с бесстыдством — смотрите, смотрите! Начинается парад, красиво, под музыку, мы начинаем большую заводку, вы знаете, помните, что будет в конце, какое торжество, и с кровью, но это еще не скоро, еще потом, а вот вам первые аккорды, легкий проигрыш по нервам, первые толчки страха и возбуждения, лошадь с выпущенными кишками, пика в шее быка, первые капли крови на песке, но вы помните, помните о конце! А вот и дальше, вот он, игрушечный, бальный человечек, герой, расцвеченный точно бабочка, пролетающий в сантиметре от рогов, втыкающий пару за парой свои острые жала в бешеного зверя — а-а, хорошо? страшно? Но помните о конце. И вот оно, вот подкатывает последнее, что-то сверкает под красным плащом, прячется до поры, а пока рога, они уже вплотную, уже вонзились, подбели пестрого, но нет! он уходит от них, раз за разом уходит, с непереносимым, смертельным изяществом, а сердце каждый раз подлетает и падает сладко, так, что нет уже сил терпеть, уже все, последняя граница, и он чувствует это, замирает, извлекает наконец то, что сверкало, стальное из красного, привстает на цыпочки — вот сейчас!.. Вон он! И, ах! Колет в кровь и нервы, в раскрытость эту, в незащищенность, и общий стон, стотысячное сладострастие, слезы! Вот он, конец, свершилось, пощадите… Но нет — мы начинаем следующее, смотрите и помните о конце.

— Но постойте… Что это? Значит, и вы? Вы тоже решились?

— Да, да, да! — воскликнул Салевич. — Да, я решился, я пущусь, применю этот закон, меня хватит. Неужто вы думаете, что тот, который пять актов собирается мстить за отца, действует чем-то другим? Да все это банальность одна, способ раскраски, это вместо блестящей курточки и белых чулок, а держится не на этом, костяк все тот же — «отмсти за подлое его убийство», и потом подкрадывание, взвинчивание, промежуточная кровь, ходьба над бездной, заводка до невыносимости и только тогда — завершающий удар. Нет, они чувствовали это, инстинктом доходили, ваши великие, а мысли все, идеи и чувства — это для себя, для близких друзей в директорской ложе, зал ими не проймешь. И пусть их, этих друзей, да-да, бог с ними, с их важными оценками, с комнатным поглаживанием, пусть морщатся себе на здоровье, но зал! — зал я заставлю визжать и плакать, распалю до истерики, до маразма, я понял, я знаю, как это сделать, они у меня будут прыгать с балкона, кресла кусать в партере, погодите, это будет, еще немного, и вы увидите…

— Довольно! — закричал дядя Филипп. — Довольно… Я все понял и не смеюсь. Видите — я не смеюсь. Я… я в отчаянии… не знаю, как сказать. Вы провалитесь, я уверен, но все равно… все мои надежды… я же верил в вас… это ужасно… Вся ваша затея… Вы взвинтите их, да, я верю, это нетрудно, когда они вместе, но, выйдя, они забудут, им станет стыдно, они нарочно поспешат забыть и еще посмеются в отместку. Тогда приходите. Приходите ко мне, к друзьям из ложи… Я сейчас не останавливаю вас, это бесполезно, вы должны сами пройти, разбить себе лоб, раз уж заразились, немного поздно, да что ж поделать…

— Ну, полноте, ха-ха, ну что вы говорите? Какой стыд, если все вместе, всей толпой? Отчего же тем не стыдно, после корриды? Скажете, жажда крови, кровопийцы? Да ничего подобного, вполне цивилизованные, курицу побоятся зарезать, а просто все вместе, всей толпой приобщаются, значит, уже можно, уже хорошо.

— Вот-вот, я и говою, вы всегда в толпе, это чувствуется, даже когда вы один, это витает вокруг вас, вот вы и не знаете, каково человеку наедине, вы вроде и не бывали никогда, а это сложно, со стороны не понять, вы все на сцене или в зале, вам нельзя стыд понимать, вы это вытравили в себе, стыд за себя и за другого, за фальшивое слово, особенно если на сцене — хочется иногда под кресла залезть, а не то чтоб кусать их от восторга, вам этого не понять, тут-то вы и споткнетесь.

— Да никогда! И тут проскочу, потому что знаю об этом, верю вам на слово, пусть сам не чувствую, так другого найму. У меня всегда кто-нибудь есть, ответственный, так сказать, по стыду. Это нужно, я понимаю. Правда, с ними, трудно, их ненадолго хватает, расходуются, как батарейки к фонарику, но всегда можно новых достать, так что и это предусмотрено, и здесь все готово г— вот вам!

— Мне! Мне? — вскинулся дядя Филипп. Да понимаете ли, что вы задумали, весь ужас затеянного? Мне вы ничего не сделаете, но другим!.. Знаете ли вы, что вы хотите сделать с залом своим? В консервах еду, музыку в транзисторах, любовь в разврате, природу в сквериках — и вы туда же? И ведь вам удастся, да-да, я с ужасом предчувствую, что вам удастся, потому что как же — вы предлагаете бесплатно, удовольствие без расплаты, и за вами побегут, за этим всегда бежали, проверенная ложь. Но Боже, какая мерзость, сколько раз она проваливалась и раскрывалась, но, видать, бессмертна. Господи, как я не хочу этого! Слышишь, Сережа, хоть ты не ходи туда больше, я требую, ты можешь поддаться этому балагану.

— А вы! — вскочил, захлебываясь, Салевич. — Да знаете ли, что хотите вы, да, вы, старомодные гуманисты и нравственники? Что вы-то хотите сделать с залом? Зачем вам всегда так нужно их всех затащить в свой мир, всех, даже беспечных и недалеких, веселых и простодушных, доверчивых и легкомысленных, — зачем? Зачем им в ваш хрустальный дворец, на который и плюнуть-то нельзя, в разум и мораль, в общую нравственность и законность? Да затем, что там-то вы наконец воцаритесь над ними как самые умные и нравственные, сможете первенствовать наконец со своим прекрасным разумом на тоненьких ножках, там вы заставите их каждую минуту помнить свое ничтожество, свою недалекость, вот так-то. Наверх, наверх вам охота!

Они уже стояли лицом к лицу, брызгали слюной и, не решаясь откровенно вцепиться друг в друга, пинали мебель, хлопали ладонями по столу, толкали шкаф, так что чучело павлина сползло на самый край и грозило свалиться. Каждый раз, поминая зал и зрителей, они почему-то тыкали палыгами в сторону двери, за которой исчез приезжий дед. Побледневший Сережа перебегал глазами с одного на другого, несколько раз порывался вскочить и крикнуть свое. Лариса же Петровна только жмурилась в самых сильных местах и с женственной жестокостью, заранее восхищенная, ждала, кто победит.

От низкой лампы на столе свет падал неровно, тени спорщиков летали по стенам и потолку. Подавленный Троеверов слушал их вполслуха — теперь его больше занимали усиливающиеся стуки в глубине квартиры. Он ждал только подходящей паузы, чтобы пойти туда и взглянуть, никого не обидев, но случая все не представлялось, перепалка нарастала сплошным потоком, без просвета и передышки.

— Вы!., смеете?! — кричал дядя Филипп.

— Смею! — кричал Салевич.

— Гуманизм бескорыстен!

— Ха-ха! И прожорлив при этом.

— Не прожорлив, а всесилен.

— И позволяет оседлать себя всякому проходимцу.

— Вот вы и собрались?

— Не смейте оскорблять!

— А вы не давайте повода.

— Вы словоблуд.

— А вы безграмотный клоун.

— Словесная словесность, обусловленная словами.

— Ну, пожалеете!

— Еще чего.

— Придете ко мне поплакать.

— Как бы не наоборот.

— Я? К вам?

— Да-да, когда захотите в пророки.

— Вы с ума сошли.

— Сами прибежите! Со своими идеями, со своими проповедями. Когда захотите их разнести, распустить по свету. Вы же не умеете, не знаете, как это делается, вы не знаете, как заставить себя слушать, и прибежите просить меня, безграмотного и мелкого.

— Ни за что!

— Увидим.

— Вы все перепачкаете.

— Не смейте!

— Посмею.

— Вы комнатный оратор.

— А вы площадной профанатор.

— Хам!

— Бездарность!

Оба уже задыхались, но все еще ухитрялись доставать из памяти нужные слова и метко бить друг друга.

Стуки прекратились, но наступившая тишина тревожила Троеверова еще больше. Инстинкт жизни в этой квартире подсказывал ему, что готовится что-то необычное, небывалое даже в ее темных летописях. Он напряженно вслушивался сквозь крики в зловещую тишину и пропустил кульминационный момент спора, какое-то последнее оскорбление, после которого дядя Филипп с криком «предатель» кинулся на друга своей юности и вцепился в него крепкими, сухонькими ручонками.

Почти в тот же момент что-то грохнуло в отдаленных переходах, и с легким треском погасла лампа.

Сразу запахло горелым.

Троеверов на ощупь выбрался в темный коридор, толкнулся в одну дверь, в другую — так и есть обе были заколочены с безнадежной обстоятельностью. Узенькое пространство коридорчика быстро заполнялось дымом какого-то химически-газового свойства, запах казался непереносимым даже ему, нюхавшему на заводе всякое. Пришлось отпрыгнуть в комнату и поплотнее прикрыть дверь. Окно было заделано на зиму еще Саватеевыми, здесь тоже следовало ожидать той же жутковатой обстоятельности, а крошечная форточка ничего не могла изменить. Притихшие спорщики и Лариса Петровна блуждали впотьмах, кашляли и говорили наугад все успокоительные слова, какие могли вспомнить, «пробки», «напряжение», «контакты». Но Сережа, опытный Сережа, выросший в этой квартире и знавший, на что она способна, уже стоял на коленях перед саватеевским буфетом и гремел в нижних ящиках чем-то железным — видно, искал инструменты для взлома.

Дышать становилось все труднее.

Мерзкий дым обладал совершенно исключительной удушающей способностью — казалось, раз попав в горло, он уже застревает там навсегда, и никакой кашель не в силах выдрать его оттуда. При такой густоте он грозил чёрез десять минут заполнить всю комнату и хлынуть на улицу.

— Да не то… не то, — говорил Троеверов, кашляя и отбрасьюая предлагаемые Сережей железки.

Салевич и дядя Филипп, сойдясь у форточки, негромко проклинали эту неслыханную дикость и безобразие, наперебой глотали живительный воздух.

— Это, я знаю, это все из-за меня! Он нарочно! — воскликнула вдруг в тумане Лариса Петровна.

Глотнув у форточки и зажав в руке оставленный дедом ломик, Троеверов снова нырнул в коридорную кромешность.

На секунду он замер, прислушиваясь к звукам в квартире.

Ни беготни, ни хлопанья дверей, только поблизости кто-то быстро и часто говорил «ой-ой-ой» и где-то в глубине зарождался ровный и истошный женский вопль.

— Таня-а! Ты слышишь меня? Что там случилось, эй? — позвал Троеверов, потеряв на крик сразу весь запас воздуха.

Никто ему не ответил.

Ойканье участилось, дальний вопль тоже набрал силу — голосили с каким-то удовольствием, с готовностью. Поблизости еще добавилась суматошная стукотня в стену слабеньким кулачком.

Троеверов с разгону ударился в ближнюю дверь, потом еще и еще раз.

Дверь устояла, но он сразу нащупал две точки, два гвоздя, на которых она держалась, и обрушился на них, застучал своим игрушечным ломиком, ногами, плечами, задом. Он колотился об дверь с остервенением задыхающегося человека, не чувствовал боли, разбегался и снова прыгал на нее всей тяжестью, пока не упал вместе с нею в следующий коридор.

Еще не успев подняться на ноги, он понял все.

Над потолком, вдоль стен, просто в пространстве сквозь дым ползали огненные полоски — горела проводка. В углу уже занималась и чадила невыносимо куча старого хлама, блестел угол рамки — пламя лизало почерневшие огурцы на картинке.

Он протер глаза, побежал дальше — кто-то в белом выскочил ему навстречу и с испуганным криком отпрыгнул обратно в комнату.

Следующая дверь была наполовину стеклянной, он вышиб эту стеклянную половину и пролез в нее, обдираясь. Огненные полоски ползли повсюду, изгибаясь, свешивались горящими лоскуточками — местами только они и блестели сквозь дым, больше ничего не было видно. Крики неслись теперь по всей квартире, в стороне ванной плескалась и шипела вода. Старинная иссохшая проводка занялась, должно быть, разом, повсюду, напуганные со сна люди бились о заколоченные двери, требовали помощи, но никого не осталось в стороне, чтобы спасать. Бедствие накрыло всех зараз, и в этом было самое жуткое и непривычное — никто не спасает.

Троеверов чувствовал, что еще немного, и тошнота, поднимавшаяся к горлу, задушит его, перед глазами скакали светящиеся круги и точки.

Нога стукнулась обо что-то мягкое, он снова упал, больно ударившись о валявшийся велосипед, но тут же вскочил, даже не посмотрев, обо что споткнулся. Обливаясь едкими слезами, задыхаясь, наполовину отравленный, он ломился сквозь горящую квартиру, точно в исступлении, точно навсегда, терял направление, падал, вставал, расшвыривал, где мог, горящую рухлядь. Он уже плохо соображал, что происходит, его несло словно в полу-беспамятстве. Вот еще одна дверь, так ее, ломай, а вот еще самая прочная, безнадежная, такой еще не было — он колотился и бился об нее в кровь, ломик отлетел в темноту, одна рука повисла с онемевшей кистью, он наверняка разбил бы голову об окованные железом доски, если б случайный проблеск, мелькнувший в этой затуманенной голове, не подсказал ему поднять крюк и снять цепочку.

Дверь свободно открылась.

Кошачий воздух парадной, лампочка в пятнадцать свечей, все это показалось ему дивной свежестью, морем света, летним днем. У него еще достало сил сбежать вниз к автомату, набрать какие-то спасительные номера, вбитые в память с детства.

Тут же тошнота заполнила его и согнула чуть не до полу.

19

Было уже около трех часов ночи, когда в огромной квартире удалось с помощью пожарников затушить последние тлеющие и чадящие углы, убрать осколки стекла, обгоревшие обломки, навести мало-мальский порядок, чтобы было где доспать до утра. Приезжего деда увезли в беспамятстве на «скорой помощи», его, должно быть, ко всему прочему еще крепко прихватило током, когда он возился у щитка, готовил свою жуткую электрическую месть. Кроме него пострадали только Мама Андреевна и приехавший на побывку солдат Горюнов. Мама Андреевна сильно угорела и много плакала от страха, так что врачу пришлось долго возиться с ней, выводить из нервного припадка, солдата же увезли в больницу с большими ожогами. Он долго не просыпался, а проснувшись, кинулся тушить голыми руками чужую обстановку, потому что был уверен, что загорелось от него, от забытой сигареты, и из-за этой своей мнимой виноватости так сильно перестарался.

Сгорело в общем немного, больше надымило и начадило. Несколько занавесок, портьер, кое у кого шкафы и буфеты по углам, и еще пианино в бабушкиной комнате пошло пузырями по черному лаку. Больше всех убивалась Поля-девица, что испортилась вся красота, все накопленные марки в альбоме, а многие редкие, теперь таких больше не достанешь. Того, что сплошь закоптились потолки и стены поверху, И теперь их сызнова нужно будет белить, и менять проводку, и все это за деньги, в темноте как-то никто не заметил. Наутро же все воспринималось не так ужасно, событие уже поражало и нравилось своим размахом, уже не терпелось пойти на работу, рассказывать о нем всем подряд, уже что-то привиралось в уме и даже отыскивалось много смешного.

Где-то между пожарными и «скорой помощью» дяде Филиппу сделалось нехорошо с сердцем, но, к счастью, ненадолго. На свежем воздухе ему сразу полегчало, и он даже помогал потом при уборке, давал советы и держал свечку. Когда Сережа провожал его домой, он уже снова был бодр и язвителен, накидывался задним числом на Салевича, на его опасную глупость и заблуждения, разносил его, отсутствующего, с обычным блеском и умолял Сережу поскорее одуматься и выйти из гнусной затеи, пока не поздно. Сережа неопределенно хмыкал и отмалчивался. Ни приезжий дед, ни пожар, ни пострадавшие, кажется, ни разу не были помянуты в разговоре, как события совершенно случайные, не имеющие того заветного крючка для сцепления, без которого они как бы и не могли считаться за случившееся.

20

В конце зимы Сережа после большого перерыва снова стал вести дневник.

«3 марта.

Сегодня впервые открыли заднюю комнату. Господи, чего там только нет! Оказывается, каждый уже кое-что знал по частям, то есть то, что предназначено специально для него. Многие разочарованы. Видимо, все же надеялись, что что-нибудь нечисто, оказалось, нет — действительно реквизит. Итак, мы все же театр, а не банда. Жаль. Вернее, театр только на одну треть, а на две трети — цирк.

5 марта.

Варить внутри себя мелкие обиды, готовить из них первое, второе и третье. — нечего сказать, прекрасная жизнь.

7 марта.

Заболел дядя Филипп. Сердце. Увезли в больницу, ничего не говорят, но по лицам видно — умрет. Я без его спросу пошел на почту, дал телеграмму его жене. У меня потребовали медицинскую справку, пришлось переписать — «тяжело заболел» вместо «умирает».

8 марта.

Л.П. становится невозможной. Эта старушечья заботливость, эти разговоры за чаем с мамой о моем будущем, это покровительство, — у-у-у-! сил моих нет.

9 марта.

Каждый вечер, садясь за дневник, я хочу, в сущности, записать только одно: что мне тошно, тошно и тошно. Но никогда не пишу этого. Почему? Или, только взяв перо в руки, я незаметно веселею? Надо будет проверить.

10 марта.

Был у дяди Филиппа. Он совсем плох, просил меня унести к себе какие-то бумаги и сохранить (для потомства?). Объяснил, где лежат, — оказалось, восемь толстенных папок, еле дотащил. От нечего делать полистал некоторые, ничего не понял, но один кусочек мне понравился, дай-ка я его сейчас перепишу. Где же он? Ага, вот. «ДЕРЕВО. Посреди леса на случайной поляне растет дерево. Два человека выходят с разных сторон на поляну из леса и бегут, чтобы обнять друг друга. Они добегают до середины, но между ними дерево. Они начинают тянуться друг к другу руками, сплетаются пальцами, лица их улыбаются и плачут, они видят себя, видят слезы один другого, снова тянутся и снимают слезы губами и языком и снова улыбаются — между ними дерево. Вот, один, кажется, догадался, скинул туфли — теперь они осторожно касаются пальцами ног, ступнями, икрами, сплетаются в любовном объятии — дерево разделяет их по-прежнему. Тогда у них начинают вырастать новые словесные руки из головы, из спины, из боков, они тянутся, сцепляются, находят друг друга, а некоторые в исступлении уже терзают и оплетают сами себя. Какие-то странные нити добавляются к этому клубку, разных цветов спирали с маленькими человечьими лицами на конце, они переплетаются с прежними и новыми руками, кажется, вот уже все, уже и не разобрать, где кто, но дерево там, на месте. Клубок растет, колышется, он заполняет всю поляну, а потом и лес, бьется и трепещет, новые руки и нити самозабвенно сливаются на его поверхности, мечутся во все стороны, ища друг друга и знать не зная того, что бьется и мечется тут же рядом с ними или чуть поглубже; кажется, нет ни конца, ни начала у этого бесконечного движения, но если где-то там в глубине убрать то крохотное дерево между двумя бегущими обнять друг друга, то все тотчас исчезнет, пропадет, будто и не было, ибо это — Дерево жизни».

11 марта.

Что он делает, что он делает?! Чтобы достигнуть полноты ощущения в зрительном зале, он скоро начнет впрыскивать запахи через спинки стульев, впускать дождь и ветер, щипать током, бить зрителей по голове — нет, добром это не кончится. Но если его прогонят, возьмет ли он меня на новое место — вот вопрос.

13 марта.

Вот те на! — она все же приехала. Катенька, жена дяди Филиппа. Ай да Катенька — прыткая дама. В два часа все у него прибрала, перетерла, сожгла мусор и, как она выразилась, ненужные бумаги — хорошо, что те папки я уже унес. Она, в общем-то, прибыла его хоронить, думала даже, что опоздает, но он, кажется, обманет ее и выздоровеет. Пока ее к нему не пускают, даже не сообщают о приезде — ох, уж эта мне психология. Он, может быть, от радости тут же и подскочил бы здоровый с постели. Впрочем, ерунда — главное, хорошо бы, чтоб он не умирал.

15 марта.

Все же очень плохо без денег. А были бы деньги — тогда совсем другое дело.

16 марта.

Л. П., страх, боль страха.

18 марта.

Салевич сказал, что на лето прогонит меня поступать в институт и без института обратно не примет. Сдается мне, что не только на лето. Кажется, я ему надоел ужасно, кончилась моя карьера. Хотя неизвестно еще, удержится ли он сам после того, что мы покажем. Эта пальба на сцене, эти прыжки в зал и обратно, эти прожектора прямо зрителям в лицо — кошмар, наваждение! Нас просто побьют, побьют, не дожидаясь занавеса.

19 марта.

Появились деньги. Много. Побежал в магазин покупать пиджак. Костюмы на третьем этаже, женское пальто — на первом. Не поднимаясь на третий, на первом купил плащик для Л.П. Снова остался без пиджака. Идиот.

21 марта.

Наконец-то выписали дядю Филиппа. Господи, что это было! Катенька накануне обегала все магазины, устроила царский стол, сама завилась и в больницу явилась с цветами, как для роженицы. Они уже виделись один раз, слава Богу, меня при этом не было. Зато сегодня насмотрелся. Они шли по улице, почти упав друг на друга, наклонясь под острым углом, щекой об щеку, и ни за что не хотели разлепиться, даже когда нужно было оглядеться на переходе. Я плелся сзади с пустым чемоданом и раза три вытаскивал их из-под машины. Так, не разлепляясь, и дошли до дома. На лестнице с первых же ступенек начали целоваться. А ведь обоим уже под пятьдесят. Поневоле начнешь верить, что у тебя-то, и правда, все впереди. На обед, конечно, не остался — хватит с меня.

23 марта.

Если б был верующий, вот какую молитву читал бы я каждый вечер: «Всесильный Боже, спрячь меня от меня самого, дай мне передохнуть, укрой меня, Боже».

24 марта.

Встретил на улице Германа. Он обрадовался, повел меня обедать, трещал без остановки — слова не давал сказать. Мне было неловко, я все ждал, когда он начнет спрашивать об Л.П., но он ничего, помянул несколько раз какую-то Нину, я понял, что это новая, и, не удержавшись, спросил: «С цыпками?» Он замялся, покраснел, но потом как-то комично и безнадежно вздохнул и развел руками — «с цыпками». Вот это честность!

3 апреля.

Катенька уехала.

Дядю Филиппа невозможно было вытащить из вагона, оба плакали. Правда, они твердо договорились, что она едет только за разводом, забирает меньшего, Димочку, и сразу же возвращается, но… Но если верить в это, так чего же плакать? Остающимся была обещана новая жизнь, трезвость, кажется, даже поступление на постоянную службу. Дядя Филипп на службе, это все равно что я — верхом на коне.

6 апреля.

Он снимает туфли и крадется к ее двери. Он припадает к ней лицом. Долго стоит, не решаясь коснуться ручки, сдерживая дыхание. Она в это время стоит с другой стороны, тоже ловит каждый шорох. Перемежающиеся кадры — он, она, он, она, между ними дверь. Публика регочет. Ну, Боже, Господи, Создатель, кто там есть, — почему они регочут? почему?! Почему так все прекрасно на этом свете, все дивно в твоем творении — все, за исключением венца.

12 апреля.

Это было вчера. Утром мы поссорились, а ночью она пришла. Первый раз. В одном халатике и тапках. Кажется, я ревел, не помню. Все было молча, она то ли посмеивалась, то ли мурлыкала. Потом натянула мне одеяло до подбородка, поцеловала и ушла с таким видом, точно приходила поставить горчичники. А наутро снова — не подступись.

14 апреля.

Премьера через две недели, уже готовы афиши — «Стреляйте, не целясь!». Репетируем в запертом зале, каждый день до двенадцати, директор протер себе лоб о замочные скважины. Если отбросить все трюки, то смысл получится такой: двое ученых, друзья, но один благородный, а другой завистник. Завидует таланту, успеху, красивой жене — всему. Готовится опасный опыт. Во время опыта завистник чего-то такое подстраивает и благородный гибнет. Но сработано чисто, винить некого, и завистник занимает его место, и вся слава тоже, конечно, ему. Все забывают, одна жена не успокаивается и, отчаявшись притянуть завистника к суду, сама стреляет в него из револьвера, как и обещано в названии, не целясь. Я как-то спросил Салевича, зачем ему понадобился Карпинский, неужели Всеволод сам не смог бы выдумать все эти страсти, и даже похлеще. Он постучал мне костяшками в лоб и прокричал: «А документальность? а подлинность? Это же мемуары, это было, голова ты садовая». — «Враки это все, а не мемуары», — хотел сказать я, но, слава богу, удержался. Он и так во мне разочарован, а тут бы… Нет, нельзя его сейчас раздражать.

15 апреля.

Наконец-то купил пиджак. Серенький, в едва заметную клетку, запасные пуговки пришиты внутри, и к брюкам подходит — да в таком пиджаке!.. В таком пиджаке я полез менять шторы, сорвался и, падая, вырвал полрукава. Все же лишь такая ничтожная и мелкая натура, как я, может приходить в такое отчаяние из-за какого-то паршивого пиджака.

16 апреля.

Дядя Филипп сказал, что у поэта не может быть глубины души — он ее постоянно выворачивает наверх, наружу.

19 апреля.

АП. сегодня целый час хохотала как помешанная — я попросил ее выйти за меня замуж.

21 апреля.

Ну хватит, давай поговорим спокойно. Разве можно так ненавидеть собственную дочь, как говорит Л.П. А тем более себя самого? Уж так ли ты плох, подумай. Некрасив, да, близорук, прыщи на лбу, мелковат подбородок, но не безобразен же, нет! Посмотри кругом, сколько есть хуже тебя — лысых, косых, беззубых, с бородавками, с диким мясом на лице, с кривыми носами — ну что, полегчало? А что фигурой не вышел, так и это не страшно — много ли ты видел Геркулесов не в кино и не на журнальных обложках? Голова могла бы быть, конечно, получше, так называемый котелок, чтобы варил безотказно, но и это, если подумать, не страшно, это даже вредно бывает для счастья. Почитай-ка «Горе от ума» или посмотри на дядю Филиппа — много ли ему счастья от его головы? Ну, а мучения все твои — разберись, из-за чего они, из какого пальца высосаны. Что не любит тебя никто, так это вздор, любят, есть такие, а ведь тебе надо, чтобы всякий встречный перед тобой рассыпался, — ну, не гадость ли это? Можно ли этим мучиться? Кто они, эти встречные, — вахтеры, гардеробщики, кладовщики, парикмахеры? Стыдитесь, сударь. Или несовершенство мира тебе докучает, от общего неустройства корчишься? А ты бы не корчился, а шел бы и исправлял понемножку, где тебе по силам — чего проще. Ну, а то, что в службу тебя никто не берет, что некому предаться целиком душой и потрохами, так сам ты кто такой еще, чтобы кому-то предаваться, велики ли твои потроха? Нет, мой милый, хватит тебе дергаться, хватит зарываться. Сядь спокойно, передохни, погляди вперед назад, помаши рукой дорогому детству — пора уже, сколько можно. Посидел? Помахал? А теперь вставай и иди дальше. И все тебе будет, красавец, и дальняя дорога, и важные хлопоты, и червонная дама, и трефовый король, только ручку золоти время от времени, не забывай.

21 апреля.

Ах, как хорошо, как ловко да складно все выходит у меня на бумаге! Так бы и сплющился, так бы и заполз на эти листочки крохотной буковкой. И пошла бы у меня складная да расписная буквенная жизнь, а так…

25 апреля.

Завтра, завтра премьера! Что-то будет? Если провалимся… Мне на все плевать, на всех, не жалко ни Салевича, ни себя, но Л.П! Бедная Л.П.

21

К. Дому культуры сбегаются, к вагоностроителям, и не мало — ничего себе, набрали толпу. Знакомых, что ли, созвали? Или билеты так дешевы? Или название больно завлекательное — «Стреляйте, не целясь!». Даже лишнего клянчат, даже к администратору стучатся, и над кассой, глядишь, косая дощечка «на сегодня все продано» — никогда такого не бывало. Гардеробщикам плохо, взмокли с непривычки, зато бинокли прокатные раздали мигом, ни одного не осталось… И ни конфет, ни мороженого — только мокрая мелочь горой на подносе и рубли комочками. Зал гудит, рассаживается, платья шуршат, звякают номерки в карманах, стучат стулья, шоколадки позванивают, вылупляясь из фольги, и запахи! Запахи какие летают, собираются наверх, к потолку, к паровозу, на нем нарисованному. Свет меркнет, желтеет, вот уж темно совсем. Последние пробегают по проходу, усаживаются, и все стихает. Ждут.

Ряд за рядом, белые лица, не разобрать, где кто, точно пчелы в сотах. Но нет! Все они здесь, все затаились, непохожие, спрятались в темноте. Троеверов с Дерой в „уголочке, и Соболевские всей квартирой на балконе, и дядя Филипп с даровой контрамаркой в кармане. Ждет в своей ложе директор, теребит дрожащим пальцем манжету, и Тася возвышается в третьем ряду, а за ней кто-то вертится, шипит заранее, что не видно ничего, в последний ряд бы всех этих длинных. Тут же и Герман Тимофеев с новыми учениками, у каждого в руке блокнотик для впечатлений. А это кто? Неужели Всеволод? Он, точно — его череп, пришел-таки, несмотря на обиды. Ждут друзья и родственники, как-то там наши на сцене, и весь хоровой коллектив с неосторожной руководительницей, и какие-то неизвестные женщины с глазами, непомерно расширенными от стольких прочитанных и оплаканных книг.

Ждут и за занавесом.

Сережа застыл у щитка, и Лариса Петровна рядом с ним, ей сейчас выходить, и бледный Салевич в глубине то ли молится, то ли разносит кого-то сквозь зубы.

Ну, все. Хватит ждать. Начали. Поднимай.

И вот расползается в стороны голубой плюш.

Вспыхивают прожекторы.

И стоит в их свете не Рудаков, нет — еще неизвестно кто. Он. А сзади выходит тоже неизвестно кто, только не Лариса Петровна — Она.

Он стоит, скрестив руки, а она смотрит ему в спину задумчиво — молчит. И револьвер, тот самый, медленно спускается сверху на тросике, застывает, и огромная тень его на задней стене.

Эй, что это? Револьвер? Откуда?

Тс-с! Не мешайте.

Тихо-тихо затекает снизу рояльная музычка, покрывает случайные шорохи, делает настоящую тишину. И так же тихо, так же задумчиво начинает Она карабкаться к револьверу, на ту же знакомую тумбочку, выкрашенную заново красным, и так же ей не достать поначалу. А тот все стоит, смотрит в зал, не замечает. Чуть быстрее вызванивает рояль, и она начинает понемногу спешить, погладывает себе книжки и еще что-то, тянется изо всех сил, и тут Он слегка поводит головой — ах, неужели заметит?! Нет, слава богу, нет.

Но почему «слава богу»? Почему? Вы хотите, чтоб его убили? Но кто он? За что?

Не знаю еще. Не знаю. Не мешайте.

А она уже скинула кофточку, завернула в нее скользкие склянки, пробует наступить ногой — и тот же легкий стон восхищения доносится из зала, из его на музычке замешенной тишины. — Вот сейчас! Вот еще немного! Сейчас она его достанет. И она достает, точно по секундомеру, в нестерпимое ожидание, в его высшую точку — и рушится вниз со всей пирамидой.

И тотчас — мрак, стук падения и выстрел.

Выстрел?!

Этот адский грохот, этот взрыв внутри черепа, это — палкой по голому нерву, это иглы с двух сторон в уши. Вот какой выстрел! Ага, подскочили!

А теперь живо, пока не очухались, пока у них сердце колотится — что там у нас? Давай! Лаборатория, ученые, борьба научных идей.

Да каких идей? О чем они там спорят?

Не важно, не в идеях дело, это же условность, понимать надо — зато борьба! Видите, какая борьба — бац ему пощечину — вот это да, вот это полетел. И правильно, так их всех, которые поперек, чтоб знали, чтоб не путались под ногами.

Вот замелькала, заполнилась сцена, то поодиночке говорят, то все хором, и летят в зал смутные, колючие слова о том, что жизнь наша копейка, нажмут кнопку, и взлетим, и «да, да, копейка!» беззвучно откликается зал. Но тут же слышны другие слова, мол, нет, никто нас не одолеет, никогда, неизвестно даже, умрем мы или нет, и снова зал беззвучно согласен — «нет, не умрем! у нас наука, наука чтйгнибудь придумает». Верно, вот она, спасительница наша, вот научный эксперимент на сцене, физики-химики, реторты-аорты — трубки зажигай!

Красным.

Желтым.

Фиолетовым.

И снова — красным, желтым, фиолетовым.

Прожекторы — на зал. Справа налево, ну-ка мазани их по глазам так, чтоб круги поплыли от нашей науки.

Звук — не зевать!

Мотор.

Реактивный.

Давай-давай, наматывай им нервы. Еще, еще давай!

А теперь стоп.

Звенящая тишина.

И в этой тишине — монолог. Ах, да любой монолог, говори что хочешь; Только не связно, не играй ничего, бубни еле слышно, заДуривай им мозги. Им же что угодно сейчас, лишь бы не мотор.

Ладно, отложим мотор — джаз давайте.

На всю мощь.

Вечеринка, танцы — все на сцену. Живей, живей. Пиджаки долой, стулья в стороны. Ну-ка, расступись — танцует Он, друг-завистник. После него — Она. Последним — муж-герой. И быстро — муж и Она на край сцены.

Прожекторы только на них.

Пошли друг к другу.

Медленно.

Страшно медленно.

Нет-нет, раздеваться не нужно, только одну пуговку.

Ближе.

Еще ближе.

Видали? Сколько еще метров между вами, а они уже ерзают, уже поджимаются нога на ногу, уже слюна на губах.

Так их!

Еще ближе…

Скиньте туфли.

Ага, их колотит, им невтерпеж!…

Ну, гитары — вперед. Песенка о трех удачах. О первой удаче, как дом сгорел, а меня в нем не было. О второй — как ушла жена к другу, а могла бы к врагу. О третьей — как меня убило пулей, а могло бы бомбою. Кому-то не нравилась эта песенка, кому-то хотелось другую, поумнее, а зачем? Кого вы хотите переумнить? Всю мировую поэзию? У нас другие законы, у нас иллюзион, поймите — завтра они будут ерзать от одной только песенки, при первых звуках будут сучить ногами. Главное, не выпускать их, не давать опомниться. Кончили вечеринку, и сразу дальше.

Снова лаборатория, новый эксперимент.

Те же трубки, но без мотора, на мотор они уже ученые, уже заслонились в душе, а мы их пламенем возьмем, с дымом, с воем сирен — откуда не ждут.

Пожарные готовы? Брандспойты, огнетушители?

Тогда зажигай.

Гори! Бушуй! Трещи! Дыму, дыму побольше.

Ну, друг-завистник, выскакивай, не зевай. И дверь на ключ.

Ах, подлец — какой же ты подлец! Ведь муж там остался, вон он мечется в дыму и огне, в настоящем огне. Ай! Смотрите! Он горит — горит и мечется, живой костер. Ой, как ему страшно, как больно гореть! Он мечется, он кричит, и в зале кто-то кричит, кто-нибудь горевший, со шрамами от ожогов, с памятью и воображением, вот-вот вскочит, помчится на красный «выход».

Дым… Дым… Темнота.

Похороны.

Цветы.

Поднимают гроб.

Несут его по проходу в зал.

Сердце разрывается от траурных маршей. Ведь это было, все было на самом деле! Сожгли человека заживо, вон в программке-то написано — воспоминания очевидца. Ох, хоть бы антракт скорей, хоть бы передохнуть.

Но нет, не будет вам антракта.

Теперь самое главное — месть. Помните выстрел в самом начале, помните? Вот Она ходит, окаменела от горя, молчит, но чувствует, чутьем понимает, кто убийца, а доказать нельзя. Все сгорело, никаких улик, никто ее не слушает, не верит. И снова ей на тросике с небес подсовывают этот божий револьвер, он повисает в углу — сейчас стрельнет. И зал сжимается, ждет, вот сейчас…

Нет, не решается.

Слушает еще, чего ей тот подлец говорит. Мало ему, что друга сжег и славу всю забрал, — теперь и жену хочет.

Да стреляй же, стреляй, чего ты ждешь? Не решится никак, трудно убить человека? Враки это все, ничуть не трудно. Вот-вот, правильно тот старичок говорит, что милосердие должно быть с мечом, а добро с кулаками. И что подлецы кругом еще есть, мерзавцы всякие, прячутся в гуще народа, все беды от них — разве не так? Так что же ты ждешь? Да… Да… Стреляй… Не томи. Вот… вот сейчас… не целясь… пока он не смотрит… Ну?!.

Нет, опять отпустила.

Опять танцы пошли.

А тот, на тросике, висит себе, вращается потихоньку, нет-нет да и уставится тебе в глаза черным дулом — аж во лбу больно. Но Она-то, Она что делает? Подлецу улыбается, танцует с ним. Вот они, верно, вся их порода такая. Ах, дайте мне тот револьвер, я их сам, обоих, его и ее. И домой к себе ведет, ах сука, убийцу ведет, польстилась. Нет, это… это что же?… это ведь невозможно… это что же творится на свете, до чего дошли уже. К дивану тащит, юбку расстегивает, просит свет погасить…

Вот он снимает пиджак, идет к выключателю, спокойно так идет, и тут Она наконец срывается, отбегает в угол и… Тот же адский грохот, те же гвозди в уши, в мозг, в распаленные нервы, но какой восторг, какое сотрясающее блаженство — раз! другой! третий! Еще неподвижен занавес, еще расплываются, расцветают три алых пятна у того на белой рубашке, еще валится он медленно на колени и потом навзничь со стуком, а зал уже стонет, ревет, вскакивает на ноги.

Вот!.. Вот оно!…Свершилось. Они ревут. Сто, тысяча! Сколько их? Где их важность, где усмешки? Где блокнотики для впечатлений? Где те умники, кто их видит, молчащих, в этом громе и плеске? Занавес. Конец. Мы победили. Все, все на сцену. Держите друг друга… Крепче… Держите, чтобы не упасть… Какой рев, какой грохот!.. Нет сил больше… Мы победили…. Все… Их глаза… раскрытые рты… их слезы… Нечем дышать… Занавес… Кончено… Спектакль окончен… Мы победили… Довольно. Конец…

22

Спектакль был показан снова на другой день и потом еще и еще — в этот, последний, толпа жаждущих запрудила улицу аж до трамвайных путей. Примчавшаяся милиция кое-как навела порядок, натянула веревки с флажками, но за это выпросила у администратора десять входных билетов, якобы необходимых для протягивания веревок порядка внутри зала. Слухи, один другого заманчивее, быстро разлетались по городу. Не нужно было развешивать афиш, объявлять по радио — всеведущая публика валила сама, обрывала телефоны, выламывала фанерные окошечки касс. У кассиров, у билетеров, у самодеятельных артистов, даже у Сережи вдруг появились десятки старых друзей, которых они давно забыли (нехорошо!), которые о них всегда помнили (звонили, да не заставали), а вот теперь, раз уж такое дело — нельзя ли хоть пару билетиков? ну хоть один? хоть контрамарку? Приходилось сажать в проходы, в оркестр, даже за кулисы — ничтожный пожар, и никто бы не вырвался живым из такой давки.

Дней через пять откликнулись и местные газеты. Первая рецензия в восторженном тоне возносила до небес актерскую игру, изобретательность постановщика, мастерство художников и, главное, массовый характер зрелища; к сожалению, она была напечатана в ведомственной железнодорожной газете, тираж которой был невелик, а беспристрастность к Дому культуры — под большим сомнением. Вторая высказывалась гораздо сдержаннее, имела характер более информационный и хотя и отмечала некоторые творческие удачи, упоминала также и «некоторых товарищей, склонных необоснованно переоценивать и тем вредить молодому талантливому коллективу». Третья статья прямо говорила о преобладании формального начала в ущерб содержанию и психологической глубине, поднявшийся же вокруг спектакля ажиотаж расценивала лишь как новое свидетельство того, насколько завлекательно коварен и опасен может быть формализм в искусстве.

Но что бы ни писалось в этих статьях, главное было одно: три! три газеты сразу. Большего нельзя было вообразить. Достаточно, казалось, взглянуть на директора Дома культуры, который вился перед Салевичем ужом, заглядывал в глаза, распахивал двери, готов был раскататься ковровой дорожкой перед ним и перед последним статистом, чтобы почувствовать размеры успеха — успеха, подавившего всех сверху донизу. Сам же Салевич после нервного потрясения премьеры пребывал как бы в сильном шоке, сидел, обессиленно улыбаясь, в кресле, в опустевшем танцклассе, и только заслышав внизу рев и аплодисменты, медленно шел на сцену кланяться. Словно ему не по силам оказался конец ужасного напряжения, в котором он жил последний год, эта внезапная слава, восхищенное обожание труппы, публики, друзей, статьи, слухи — голова у него иногда начинала кружиться в буквальном смысле, он протягивал руку, чтобы ухватиться, и сразу же находил опору — его старались не отпускать никуда одного. Может быть, ему было бы даже полезно сейчас чье-то недоброжелательство или зависть, но и они не смели пока подать голоса.

В середине мая народный театр был награжден почетным дипломом, несколькими грамотами, потом йз верхних сфер стали доноситься отголоски новых приятных разговоров и намерений, поговаривали о том, чтобы дать театру кроме народных прав еще и профессиональные, двигались какие-то тайные рычаги и пружины административной власти, и вот наконец было официально объявлено — коллектив будет представлять город на большом самодеятельном фестивале.

Понятно, что это известие вскружило даже самые трезвые, самые холодные головы. Столица! слава! вспышки магния! А там, а дальше… нет… лучше не надо… Лучше не залетать мечтами. Еще неизвестно, как отнесутся… Могут и не понять новаторства… не оценить и отвергнуть… Но все-та-ки… Ну, а вдруг?! Ох, даже голова кружится.

Начались поспешные сборы, укладка и упаковка всего оглушительно-ошеломительного оборудования, причем на большинстве ящиков приходилось писать «осторожно», «верх-низ», «стекло», «огнеопасно», «не бросать». Сережа носился в центре этого предотъездного вихря, командовал, направлял — Салевичу, пропадавшему на новых репетициях, было не до того. Осветители шли к нему с пачками цветных стекол ругать художников, которые требовали уже черт его знает чего — голубого освещения сцены, но такого голубого, чтобы ясно ощущались утренняя заря, легкий туман и желтые осенние листья. — ну-ка, попробуй составить такое из семи цветов спектра. У слесарей не получалось разобрать проваливавшийся люк — Сережа шел и сам показывал им, как взяться и как все должно проваливаться. — Только его вынимали из-под сцены в пыли и опилках, налетали костюмеры и умоляли пожалеть их и заступиться, потому что вечернее платье героини они сшили, узбекские. халаты как-нибудь достанут, но водолазного костюма нет ни в одной костюмерной, хоть режьте.

— А в матросском клубе справлялись? — говорил Сережа. — Там есть специальный водолазный ансамбль — позвоните.

Что ему были теперь какие-то голубые рассветы, если сам директор спрашивал его. каждое утро, не надо ли чего, не будет ли каких распоряжений, не сует ли кто палки в колеса? Что ему был водолазный костюм, если даже дежурная вязальщица привставала ему навстречу и сама с готовностью предлагала свои журналы, шахматы, домино и все остальное, что у нее там хранилось для убивания времени. И не только они — даже посторонние, ничего не знавшие ни о нем, ни о театре люди, казалось, счастливы были угодить ему, чем могли.

Что же с ним случилось, откуда взялась эта мгновенная перемена отношения к нему? Он ходил с тем же портфелем и в тех же очках, та же шея свободно вертелась в том же вороте широкого свитера, но все будто говорили, завидя его: вот это совсем другое дело, пожалуйста, входите. Это уже не мальчишка, по глазам видно, а прикрепленный к месту человек, и к месту-не низшему, причащенный, так сказать, к делу, и, видать, дело их нешуточное, и он у этого дёла почти наверху, глядит уверенно, просит решительно, где надо требует, где надо убеждает — такого с дороги не сбросишь. Чтаже за служба у него такая, которой можно так посвятиться целиком, снять себя с собственных же плеч, как крест, и прислонить к чему-то прочному, и дальше ходить, — разогнувшись, уверенно советуя, сдержанно улыбаясь, внушительно- командуя? И с каким же удовольствием принимали все кругом эту перемену, те же самые, что раньше помыкали им и начальствовали, с наслаждением подчинялись теперь и каялись, шли навстречу и ублажали, будто им, и правда, было все равно, подчиняться или начальствовать, будто это им поровну сладко, особливо если есть кому, с крепкой рукой и твердым заданием, и единственное, что было бы для них трудно и мучительно, так это застрять вдруг на переходе из одного в другое, застрять на странном неловком равенстве, на равном уважении всех ко всем, на нелепом доброжелательстве к кому-то вообще, к кому-то еще невидимому, идущему за углом коридора — эту „странную промежуточность все старались проскочить, не дыша, с закрытыми глазами, точно поезд в коротком туннеле, и потом поскорее забыть.

И когда все было наконец упаковано, увязано, забито гвоздями и железными полосами, погружено, отправлено на железную дорогу в багаж, где тоже не обошлось без Сережиной решительности и напора, когда уже были куплены билеты, розданы командировочные удостоверения и деньги, когда печатались новые афиши и бронировались номера в гостинице, когда радио и газеты сообщили об отъезде новых знаменитостей на фестиваль, Салевич мимоходом объявил Сереже, что не берет его с собою.

23

Потолок плавал где-то очень высоко, иногда совсем растекался, как облако. В одном его углу сохранились с дворцовых времен лепные цветы и фрукты, вспухшие от многих побелок, тоже расплывшиеся и смахивавшие теперь то на змей, то на головы в чалмах, то на фары автомобиля. Сережа, маявшийся уже второй день в жаркой весенней простуде, подолгу разглядывал эти призрачные неровности, белые на белом, выискивал новые силуэты, задремывал, просыпался, снова глядел на цветы и фрукты, и если прикрывал веки, узоры продолжали плавать на темной сетчатке где-то в глубине глаз. Горло у него все время пересыхало и саднило, и ему казалось, что это не просто случайный грипп, но вся его обида засела там глубоко в гландах и болит, и скажи ему сейчас кто-нибудь, что он едет, вот и билет на поезд, вся болезнь сразу бы прошла.

Он лежал почти все время один, иногда пробовал читать, но быстро уставал и забывался с книгой в руках. Мама Андреевна и Таня как раз уехали на неделю в дом отдыха, так что, кроме Ларисы Петровны, некому было ухаживать за ним, бегать в аптеку, греть молоко с медом и заставлять, чтоб промывал нос всякою мерзостью на погибель микробам. Но и она назавтра уезжала с театром — он оставался совсем один среди бездушных родственников и соседей. К вечеру ему вдруг показалось, что кто-то залетел в комнату, покружился под потолком и вылетел в закрытое окно. Он сел на кровати, зажег свет, огляделся. Рядом на стуле стоял термос с тепловатым чаем, он допил его и почувствовал, как пересохший язык блаженно изогнулся, затрепетал под сладкой струей. В зеркале отразилась всклокоченная голова со следами подушки на красных щеках, обкусанные губы в запекшихся трещинках. Он поднес зеркало поближе и разинул рот — горло было по-прежнему красное и неровное, как разорванный помидор, но он уверил себя, что насморк, по крайней мере, гораздо меньше, вот и дышать уже можно через нос — со свистом, правда, но все же дышать.

В коридоре простучали чьи-то каблучки, потом хлопнула дверь.

Он встрепенулся, надел халат и побрел посмотреть, кто это пришел — не Лариса ли Петровна?

Но нет, саватеевская комната была пуста.

На кровати лежал наполовину собранный чемодан с откинутой крышкой, рядом с ним кучка ни к чему не пришитых пуговиц.

Почему-то эти пуговицы мгновенно растрогали Сережу. Ему вдруг стало до слез жалко Ларису Петровну, такую чужую для всех здесь и заброшенную, обиженную не меньше, чем он, оскорбляемую каждой минутой жизни в такой квартире, как эта. И как они только смеют так говорить о ней, как смеют так думать? Это она-то ненасытная? Да по одним. вещам ее, как они здесь уложены с краешку, и то можно сразу сказать — скромнейшего человека пустили пожить из милости. Все почти на одном стуле уместилось — и учебники, и сумочка, и пудра, и чулки поверх юбки на спинке висят, и кушачок из-под всей кучи свисает, пряжка на конце загнулась кверху, будто стесняется до самого пола достать, занять лишнее место. А на углу стола стакан кефира, накрытый булочкой, — это уж: вообще чистое сиротство.

Скатерть без пятнышка, травка в горшках полита, даже с павлина пыль заметно, что убрана — ну, чего же, чего же еще? Взгляд его упал на выглядывавшие из-под кровати туфли, и он вспомнил, как они их вместе покупали месяца три назад, и какое это было счастье — польские туфли на шпильках, как у них не хватало денег, и он побежал домой, сунул в портфель самые любимые книги, а букинист ни за что не хотел их брать, потому что нет спроса, мало ли что любимые — надо любить то же, что и все, тогда будет толк. Все же они как-то вывернулись тогда, заняли у Троеверова и купили те туфли, а через пару дней левая шпилька напрочь отломалась в троллейбусе — то-то было горе! Никто не брался чинить, польские, пусть поляки и чинят, еле удалось найти у рынка частного старичка, который согласился и привинтил каблук частным винтиком, только больше не ломайте, сказал, винтик последний, теперь таких не делают. И сколько их было еще, таких незаметных унижений, да-да, «позора мелочных обид», именно так. Оба они натерпелись за этот год, вот что их сблизило, а остальное все не так, не главное.

Ему стало приятно, что собственная обида так легко разделилась на две — на его и ее.

Он пошел в свою комнату, шатаясь от слабости, и по дороге придумывал какие-то утешения, какими встретит ее сегодня, какие-то сладко-грустные прощальные слова, которые сам бы в другой раз посчитал за бред высокой температуры.

Лариса Петровна вернулась поздно, в начале одиннадцатого, с полной авоськой продуктов и лекарств. Сережа сел на кровати и потянулся поцеловать ее, но она отскочила как ужаленная и замахала на него руками:

— Ты что, ты что? Перед самым отъездом. Этого еще не хватало. Заразить меня хочешь? Сейчас же отвернись и дыши в стенку. Ничего не соображает. Температуру мерил? Покажи. Ну, зачем же врать, зачем так бессовестно врать? Вот же он, градусник, лежит, как лежал. А таблетки съел? Может, выкинул потихоньку? С тебя станется. Ой, где же сахар? Неужели забыла? Нет, вот он. Так и есть — порвался. Смотри — кладу дыркой кверху. Газету хочешь? Там опять про нас. На последней странице, рядом с ледоколом. Только фотографий нет, не получились.

Сережа хлопал ресницами, вглядывался в мелкие строчки, но слезящиеся глаза в силах были разбирать одни лишь заголовки. 1фужащие голову запахи волна за волной отлетали от Ларисы Петровны, пробивались даже сквозь его забитый нос, когда она наклонялась, заглядывала в его недовольное лицо, утешала, что уже лучше, вот и корка вокруг губ, это значит — простуда выходит. Но все равно нужно врача, чтоб завтра же вызвал. Тараторя и раскладывая покупки, она, по своему обыкновению, изображала голосом и ужимками разных других людей, но все эти мимолетные люди имели сегодня одну общую черту — были радостно и суматошно возбуждены.

— А Салевич-то, Салевич — вообрази, чего выдумал! Чтоб всю пятую картину на одних тенях. Представляешь? Театр теней, только живых. Уже и экран сделали, и фонари. Моя тень огромная, во все полотно, а остальные все, как пигмеи, у моих ног. Даже самой жутко. Но хоть из зала не видно, и то хорошо. На меня ужасно зал действует, как током. Ты не замечал? Если смеются, то и меня смех разбирает, еле сдерживаюсь, правда, а если замрут — и я костенею. Ох, что-то будет! Салевич говорит, что так и надо, надо, чтоб была связь и кто кого перетянет. А вдруг они меня? Нет, ужасно. Но все равно, все равно! Такая сладкая эта отрава… Нет, ты не понимаешь. Думаешь, я тогда после премьеры тоже пьяная была? Да я ни рюмки не выпила — не могла. И все теперь, все — в институт я больше ни ногой. Ой, только не смотри так грозно. Хватит с меня этого вранья, надоело. Чего усмехаешься? Э-э, нет, в театре другое, вовсе не вранье, а… как бы это сказать… мистика, что ли… Непонятное колдовство. А там все понятно — понятно, что надо врать и зачем. Нет, не хочу.

— Сами не хотите, а меня гоните, — раздраженно сказал Сережа.

— Ну, ты — ты другое дело. Ты книжный, тебе там будет хорошо, а мне — тоска смертная.

— Кто же вы теперь? Беглая, да? Беглая студентка?

Его злило, что она пришла такая бойкая, ни на что не обиженная, и утешать ее сегодня явно не выйдет.

— Кто я? А вот! — Она на секунду замерла, целясь в него из воображаемого револьвера, но тут же и рассмеялась. — И вообще, это ваша с Германом забота — кто я такой? да зачем? да какое мое место? А мне это не важно, меня не втягивайте. Меня несет, и пусть себе, и слава богу. Занесло в актерки — буду актеркой. Неужели из себя самой вырываться? ради чего? Куда это рецепты задевались? Ты не видел? Да нет же, лежи — вот упрямый какой. Тебя в больные занесло, так ты и то вырваться хочешь, не признаёшь. Вот-вот, это очень на тебя похоже, ты во всем такой, ничего не признающий, потому что…

— Сколько вы болтаете сегодня, — грубо сказал Сережа. — Никуда я не вырываюсь, просто лежать надоело.

Лариса Петровна на секунду опешила и даже попыталась обидеться, но для этого пришлось бы замолчать — молчать же она не могла.

— Ну, чего? Чего ты злишься? Что не взяли тебя? Так ты же сам собирался уходить, брюзжал на все, ругался, а теперь — нате вам. Думаешь, легко с таким брюзгой работать? Я давеча как глянула вбок со сцены, как увидала твою усмешку — бр-р, чуть все слова не забыла.

— Вы кривлялись.

— И пусть! Пусть кривлялась! А все равно… Все равно, это подло так усмехаться под руку. Даже если ты прав. Но ты… Не можешь ты один быть прав, а весь зал нет. Пойми ты это наконец. Сколько можно так выпендриваться, ведь не маленький. Ты привык в своей квартире, что все недалекие кругом, вот и думаешь, что весь свет такой, вот и презираешь. А свет не квартира, его нельзя презирать — другого-то нет.

— Ну, это я уже слышал. Только не от вас.

— А-а, вот ты что… Подумаешь, чем уязвить захотел. Да, повторяю! Да, попугайничаю! И дальше буду, потому что помню все, что он говорил. Других ведь не помню — почему? Ну, почему, скажи? Да потому что чужое все говорят, из уха в ухо, навылет, а он нет. Он мне просто словами называет, выстраивает по порядку всю мешанину в голове, но мою ведь! собственную мою мешанину — потому и помню. И про зрелища помню, и про пожирательство всеобщее, и вообще…

— Что «вообще»?

— А то… Это еще неточно, но может быть. Может быть, я замуж за него выйду — вот.

Сережа от изумления не то чтобы вскрикнул — скорее застонал, не разжимая губ.

— Да-да — а ты как думал? Что ж, мне так и болтаться по чужим комнатам? Или за Германа — рюкзак за спину и пошел? Или с тобой, с усмешками твоими?

— Со мной?.. Да… Не знаю… Но за этого… За этого старого…

Он не удержался и произнес вслух первое грязное слово, мелькнувшее в его голове.

В ту же секунду резкая боль в затылке заставила его замолчать — Лариса Петровна подбежала и что есть силы дернула его за волосы.

— Вот тебе, вот! Будешь кусаться? будешь?

И тут наконец обида, копившаяся в нем все эти дни, разбухла, поднялась, сдавила воспаленное горло, и безудержные детские слезы покатились одна за другой вниз из-под очков.

Он глотал их, смахивая со щек, крепко закрывая глаза, — ничего не помогало.

Растерянная Лариса Петровна, закусив кулачок, присела на край кровати и попыталась поймать его руку, говоря: «Ну, что ты? что с тобой? Ну, прости. Зачем ты?.. Все было так хорошо… и вот… Ну, хватит… перестань…»

Он никак не мог перестать. Отворачивался, кивал головой, «да-да, сейчас пройдет, что это я, с чего вдруг разнюнился» — и не мог остановиться. Только ему казалось, что кончилось, он поворачивал к ней мокрое лицо, пытался что-то сказать, но вместо внятного слова к горлу тотчас подкатывало новое рыдание — он поспешно зажимал себе рот. Настольная лампочка светила ему прямо в глаза, он заслонялся от нее локтем, как от прожектора.

— Ну, перестань! Слышишь!.. Не надо, — говорила Лариса Петровна. — Ведь это неточно… Нельзя же так… Вот… Я сама сейчас… сейчас зареву. Прошу тебя, хватит… Ну, что мне сделать, чтоб ты перестал? Что? Не слышу, скажи яснее. Ну?

— Не уезжайте, — выдавил из себя Сережа.

— Да как же?.. Что ты говоришь… Как я могу не ехать? Ой, перестань, прошу тебя… Я же вернусь… Это недолго… Две недели… Я вернусь, ты выздоровеешь…

— Тогда поговорите с ним. Скажите ему… Так же нельзя. Он должен… не может не взять меня. За что? Что я ему сделал?

— Ох, не знаю. С ним ведь тоже трудно. Еще хуже, чем с тобой. И потом… Он, кажется, кого-то нашел вместо тебя. Какую-то девчонку. Да и болен ты — куда тебе ехать.

— Нет, я здоров. Завтра, все пройдет — я же чувствую. Только мне нельзя больше одному. Упросите его, придумайте что-нибудь — вас он послушает.

Но что же придумать? Хорошо, я попробую. А ты не будешь больше усмехаться? Ругаться не будешь? Обещаешь?

Сережа в ответ только стиснул ей пальцы и замотал головой. Выражение лица у него при этом сделалось таким откровенно беспомощным и умоляющим, что Лариса Петровна не выдержала — поймала его голову, прижала к себе в колени лицом и заговорила быстро-быстро, не успевая дождаться нужных слов:

— Сюда… Вот… Полежи так… Миленький… Это правда — нельзя тебе больше одному. Я поговорю… Он согласится, послушает. Скажу, как тогда врачу, «без него не поеду» — он и послушает. Вместе поедем. Только ты меня не люби больше. Не надо. Я все сделаю, чтобы тебе было хорошо… Чтобы ты меня не любил. Ты самый лучший, самый добрый ко мне, я же знаю. И тебе больно от меня, а мне от тебя — нет. Не хочу я этого. Но мне ведь ни от кого не больно — только от зала, слышишь? Милый, хороший мой… Нет, теперь уж не мешай… Я сама… Вот так… Так хорошо? Иди сюда. Пусть, пусть заражусь. Иди… Ну что же ты? что?.. Ох, какие вы все разные. Но ты все же лучше всех… Если б только… Если б ты не выдумывал так много… Не сочинял… Если бы ты…

АВТОРСКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Народный театр уехал в Москву без Сережи. Он остался один на один со своей тоской и болезнью, в опустевшей квартире. Болезнь расползалась в нем все сильнее и глубже. Приехавший наконец врач поставил диагноз: менингит. И помочь было уже нельзя. Сережа умер.

Так кончалась линия Сережи Соболевского в романе «Зрелища», представленном по договору в издательство «Советский писатель» тридцать с лишним лет назад. Но издательством тогда управлял Приезжий Дед, Николай Степанович. Или его близкий родственник, или друг, или просто товарищ по несчастью всей жизни, из которой утекал привычный порядок. Смерть молодого человека в советской стране была явным нарушением порядка. Разрешить выход такого романа было невозможно по цензурным требованиям.

Автор очень хотел увидеть свое произведение напечатанным. Ему казалось, что в нем люди его поколения могут найти отзвук своих чувств, исканий, надежд. Как Лариса Петровна пыталась умилостивить жильцов коммунальной квартиры, так и автор решил пойти навстречу требованиям издательства и воскресил Сережу. Но роман, несмотря на усилия его сторонников, так и не был напечатан. И за долгие годы последовавших блужданий по разным редакциям версия с трагическим финалом где-то затерялась и пропала.

Поэтому нынешнюю публикацию в журнале «Звезда» решено было оставить без финальной главы. Часть персонажей вырвалась со страниц, захватила власть, узнала себя и зарезала роман — разве это недостаточно драматичный финал?

Читатель, обогащенный опытом прошедших тридцати лет, вправе домыслить судьбу главного героя. Сережа мог одолеть печальную нелюбовь к себе, мог вырваться из-под наваждения, напущенного на него талантливым театральным манипулятором, мог отыскать где-то свой заповедный зал с людьми, которые примут его с пониманием и оценят. Или он мог, вслед за десятками своих прототипов, спиться, сойти с ума, попасть в лагерь, эмигрировать.

В любом случае, автор приносит читателю извинения за проявленную тридцать лет назад слабость — воскрешение героя по идеологическому заказу. А журналу «Звезда» — искреннюю благодарность за воскрешение литературного произведения, за извлечение его из бездны подцензурного небытия.

Игорь Ефимов Энгелвуд, США.

Апрель, 1997


home | my bookshelf | | Зрелища |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу