Book: Утесы Бедлама



Утесы Бедлама

Наташа Полли

Утесы Бедлама

Natasha Pulley

THE BEDLAM STACKS


© Natasha Pulley, 2017

© Ю. М. Гиматова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Посвящается Руби


Утесы Бедлама

Часть 1

1

Имение Хелиган, Корнуолл

Август 1859 года

Я не сразу понял, что прозвучавший взрыв не был выстрелом, хоть в меня и стреляли в последний раз годы назад. Я приподнялся на локтях с постели и выглянул в окно, но кроме россыпи разбившейся черепицы и мха на узкой, засыпанной гравием тропинке ничего не было. Ночью прошла сильнейшая гроза – одна из тех, что собираются несколько дней и от которых у всех болит голова, – дождь, должно быть, в конце концов ослабил старую кладку на крыше. Часы, укрытые стеклянным колпаком, пробили семь тридцать утра. Я застыл и прислушался. Несколько черепиц совершенно точно не могли разбиться с таким грохотом.

С растений, сохших на стропилах, в бумажные мешочки со стуком сыпались семена. Где-то над ними, на крыше, поскрипывал флюгер. Новых звуков падения слышно не было. Как только мое бешено стучащее сердце убедилось в отсутствии стрельбы, я попытался вытащить трость из-под своей собаки.

– Гулливер, – я легонько толкнул ее.

Она перекатилась на спину и застыла, подняв лапы вверх – те согнулись под собственным весом. Пока я одевался, она так и лежала в этой неестественной позе. Я потрепал Гулливер по ушам, она перевернулась и уткнулась носом в мой живот, пытаясь загнать меня обратно в постель. Собака была огромной, раскормленной и весила никак не меньше меня, так что ей это почти удалось, но даже с тростью я все же смог извернуться, чтобы не пойти на поводу у сонного сенбернара.

– Нет, прости. Пора на прогулку, – сказал я. – Давай проверим, цела ли оранжерея.

Гулливер фыркнула, но лениво выбежала из комнаты, когда я открыл для нее дверь. Мне пришлось нагнуть голову, так как стропила находились слишком низко. Гулливер была еще довольно молода, но шесть крутых ступеней она преодолела с грацией пожилой леди. Проход был таким узким, что боками собака касалась стен. Стенные панели были отполированы в некоторых местах – результат года утренних и вечерних прогулок. Без сомнения, за этой стеной следили больше, чем за какой-либо другой стеной в доме. Я начал спускаться вслед за собакой. Нога болела, но перед тем, как остановиться, я преодолел четыре ступеньки. Это было гораздо лучше того, как я передвигался полгода назад.

Окна коридора смотрели в сад. Они были сделаны из осколков старого витражного стекла, на которых угадывались обрывки латинских изречений и одеяния святых. Стекла звенели на ветру, сквозь щели проникали холод и сырость. Год назад, когда я вернулся домой после долгого отсутствия, меня еще долго приводили в ужас слизни и мох на внутренней стороне окон. Но со временем от безнадежности я перестал все это замечать.

Лестница тянулась дальше в темноту – десять ступеней, все разной высоты. Спускаясь, я придерживался рукой за стену, чтобы не упасть. Дверь внизу намертво заклинило в полуоткрытом состоянии. Гулливер с трудом протиснулась сквозь щель, а я прошел боком. Новый коридор был таким же грязным, что и предыдущий, но неожиданно выводил к главной лестнице. Вдоль нее по левую руку висели портреты покойных членов семьи Тремейнов и Лемонов, а над ними – портреты незнакомых мне людей в военной форме и элегантно помятых шелках. Внизу, рядом с дверью в кабинет Чарльза, были портреты тех немногих родственников, которых я знал лично: тетки, научившей меня стрелять, и нескольких братьев нашей матери. Последним висел потрет нашего деда, удивительно похожего на меня: он был тоже светловолосый и выглядел старше своего возраста. Там, где должен был находиться портрет отца, висел натюрморт с фруктами.

Пол был усыпан сосновой хвоей и щепками. Я поднял голову. В моей части дома было три этажа, а здесь прямо от лестницы шли галереи, в высоту простираясь до самой крыши. Окон не было, отчего тут всегда было мрачно. Своды балок отбрасывали глубокие тени.

Но теперь в крыше зияла огромная дыра, через которую свисала надломившаяся ветвь старой сосны. Та боролась с силой притяжения уже много месяцев.

Не утруждая себя ступенями, я съехал по перилам лестницы, а Гулливер вприпрыжку спустилась вслед за мной. Сквозь дыру в потолке шел дождь из сосновых иголок. Прежде чем под ним пройти, я на секунду замер, наблюдая за деревом и прислушиваясь, но стояла полная тишина.

Гулливер толкнула дверь мордой и вышла во двор. Она знала дорогу и потрусила вокруг дома – к окнам в кабинет Чарльза. Добежав, она завиляла хвостом – тот заходил по земле туда-сюда, окатывая меня дождевой водой из луж, которыми была покрыта тропинка и газон. В лужах отражалось серо-лавандовое небо.

Снаружи дерево выглядело нормально, если не считать сломанной ветви, пробившей дыру в крыше. На самом деле я не знал, как оно называется – некая разновидность секвойи, но белая, как береза, и разросшаяся до чудовищных размеров. При этом иголки оставались короткими, а значит, сосна должна была вырасти еще раз в десять. Белую кору покрывали странные наросты и короткие, недоразвитые ветки без иголок. В кроне дерева вороны свили множество гнезд. И хотя обычно по утрам стоял шум и гвалт, сегодня все птицы, должно быть, разлетелись по своим вороньим делам.

Я постучал в окно Чарльза. Его силуэт с трудом поднялся и покачнулся на костылях. Когда Чарльз подошел к окну и оказался рядом с моим отражением в сиреневом утреннем свете, я отметил, что выглядели мы почти одинаково.

– Я вызову садовников, чтобы они поднялись и срубили эту ветку, пока она не упала, – сказал я через стекло и отклонился назад, пока Чарльз открывал окно. Раму заклинило, и ему пришлось приложить силу. – Что нам делать с крышей?

– Мы не будем ничего делать с крышей, – ответил он. – И мне бы не хотелось видеть садовников в доме.

– А мне бы не хотелось видеть дерево в доме, – парировал я. – Так что оставайся у себя и не смотри.

Я услышал скрежет пилы и обернулся. Стоявшие у дерева садовники начали распиливать ствол. Я не увидел их, когда выходил из дома: для этого мне надо было подойти к белой сосне с другой стороны. Они уже успели обвязать дерево веревками, чтобы направить падение в нужную сторону.

– Что они делают? – медленно спросил я.

– Срубают дерево. Ты прав, оно опасно. И так мы получим бесплатные дрова.

Я не стал говорить, что с учетом усилий, потребовавшихся, чтобы привезти это дерево сюда, идея пустить его на дрова была сродни использованию фунтовых банкнот для растопки печи, и даже дороже. Оно было из Перу, и наш дедушка специально для него построил одну из теплиц. Но я знал, что на это ответил бы Чарльз. Он сказал бы, что это не фунтовые банкноты, и пусть было потрачено много денег на перевозку и выращивание дерева, но здесь теперь оно не стоило ничего. Пустить его на дрова было сродни сжиганию рупий, если ты никогда больше не собирался вернуться в Индию и не знал никого, кто хотел бы туда отправиться.

– Чарльз, не надо, – попытался возразить я.

– Мы уже не можем позволить себе хранить вещи из сентиментальности.

– И это при том, что восемнадцать комнат из двадцати завалены хламом десяти поколений…

– В любом случае глупо оставлять такое дерево рядом с домом. Боже, его корни проросли сквозь пол на кухне!

Я выдохнул, стараясь не злиться. Я вырос, бегая в корнях этого дерева. Мы с папой забирались на нижнюю ветку, и он читал мне истории. Но все это не имело значения для Чарльза, и ничто не могло его переубедить. Он ненавидел нашего отца. Ненавидел настолько, что, если бы я рассказал о своей любви к нему, он посчитал бы мои слова странной ложью.

– Тогда пусть садовники заделают дыру в крыше, раз у нас появится древесина, – предложил я.

– Меррик, я же сказал, нам не по карману ремонт крыши. Я не могу нанять работников…

– В чертовой крыше дыра, Чарльз. А у нас есть дерево и одиннадцать садовников.

– Не ругайся. Крышу нужно починить должным образом…

– Но ты только что сказал, что мы не можем починить ее должным образом.

– Просто забудь об этом, – ответил Чарльз.

Я рассмеялся.

– Я не хочу мокнуть под дождем, когда захожу в дом, только потому, что гордость не позволяет тебе починить крышу. Ты делаешь хуже лишь самому себе.

– Я не против дождя, – пожал плечами он.

– Зато другие против.

– Меррик, я же сказал…

– Я слышал, что ты сказал, но это чушь, так что мы поступим иначе.

Чарльз проигнорировал мои слова.

– Тебе пришло письмо.

Увидев печать Министерства по делам Индии, я замешкался лишь на секунду, прежде чем убрал письмо в карман жилета. Мне нравилось спорить с Чарльзом: отстаивая свое мнение, я чувствовал, что еще не был сломлен до конца. Но при виде печати шрам на ноге пронзило болью, и мне пришлось идти медленнее обычного.

2

Гулливер вела меня по извилистой тропинке. Гравий чередовался с брусчаткой и просто примятым мхом, тянувшимся вдоль газона. У большого дерева тропинка вспучивалась, обнажая неровные корни. Раньше тут все покрывали заросли тропических растений: на заболоченных участках росли лилии с широкими, как тарелки, листьями, можно было обнаружить великолепную поляну с орхидеями и поросли насекомоядных шипастых растений, головки которых быстро захлопывались, стоило лишь дотронуться до них. Чтобы выровнять извилистую тропинку, Чарльз избавился от всех растений. Так было удобнее возить повозки с яблоками.

Я остановился и попросил садовников отложить древесину для крыши. Мужчины переглянулись и кивнули. Они не стали уточнять, почему мы не наймем рабочих из Труро для нормального ремонта.

После возвращения из Китая я быстро понял, что не смогу целыми днями находиться в четырех стенах, поэтому начал исследовать окрестности и заново открыл для себя старую оранжерею. Она находилась в долине, где не проводилось никаких работ со дня смерти нашего дедушки. С моря сюда иногда задувал сильный морской ветер, поэтому деревья долины расщепились и обрели странную форму. У некоторых листья росли лишь на одной стороне, а старый мертвый тис согнулся и лег прямо на стеклянную крышу оранжереи. Как бы часто я ни открывал двери, с них всегда сыпался мох и пауки. Когда я нашел это место, тут все было в дремучих зарослях. Никому не было до него дела, поэтому я забрал его себе. Мне никогда больше не стать садовником – таким, каким я был, но, хоть потеря профессии и подкосила меня, интерес к растениям остался прежним. У меня в оранжерее теперь росло сорок два вида папоротников и спасенных тропических растений, прижимавшихся из-за тесноты к самым стенам.

Оранжерея соседствовала с крошечным кладбищем. Покосившиеся надгробия выглядели так, словно кто-то разбросал их тут. Они располагались беспорядочно: какие-то ближе друг к другу, какие-то – дальше, а одно пряталось в корнях скрученного ветром дерева, расщепившего гранитную плиту. Когда-то здесь находилась часовня, но теперь от нее остались лишь несколько каменных ступеней да половина оконной рамы.

Могила папы сразу бросалась в глаза. Рядом с ней стояла статуя, обращенная лицом к надгробию – по крайней мере, раньше. После грозы прошлой ночью одно из деревьев упало туда, где она раньше стояла, но кто-то предусмотрительно передвинул ее на пятнадцать футов в сторону.

Подойдя к оранжерее, я увидел, что забыл закрыть дверь. Снова. Это не на шутку беспокоило меня: я был уверен, что закрыл ее. Без особой надежды я проверил замок изнутри. Ключа не было. Все бы ничего, но на том же кольце были ключи от дома. В третий раз я забывал закрыть дверь в оранжерею, и в третий раз вороны воровали ключи. Когда это случилось впервые, лишь спустя несколько дней я понял, куда они делись, и то по счастливой случайности. Тогда я забыл шиллинг на скамейке, и птицы вернули ключи, обменяв их на монету.

Я снял с полки банку с гвоздями и монетами, уселся и начал натирать их скипидаром. Когда они заблестели, я разложил их на пороге и замер, заметив, что пол в оранжерее сырой, словно вниз натекла вода, хотя крыша была целой. Небольшие устройства, увлажнявшие воздух летом, были абсолютно сухими. В очередной раз у меня мелькнула мысль, что это не я забыл закрыть дверь, а кто-то другой заходил в оранжерею, прячась от дождя. Но все всегда отрицательно качали головой, когда я спрашивал их об этом.

Утаскивая ключи, вороны задели карту Перу, и теперь она висела косо. Я поправил ее. Раньше она входила в коллекцию нашего дедушки. Это была карта не всей страны, а лишь той части, где он жил, – уходящей в глубь континента Карабайи. Половина провинции располагалась за Андами. После гряды гор особо ничего не было, но дедушка нарисовал там дракона с дружелюбной мордой и сложенными крыльями. На первый взгляд рисунок ничего не значил, но я знал, что там текла река в форме дракона. Она не была отмечена на картах, потому что карт тех земель просто не существовало. Я знал о ней лишь из всплывавших в памяти слов песенки из детства – о драконе, реке и горе. Но мелодию вспомнить уже не мог.

Если бы ничего не произошло с моей ногой, сейчас бы я был в Перу: крал черенки хинных деревьев, также называемых цинхонами калисайя, чтобы основать их плантацию в Индии. Сейчас же леса цинхоны росли исключительно в Перу, а хинин, получаемый из коры этих деревьев, был единственным в мире лекарством от малярии, эпидемия которой продолжала усиливаться в Индии. Из-за этой эпидемии доходы от внешней торговли Министерства по делам Индии падали все сильнее.

Я вешал карту, когда думал, что могу восстановить здоровье, достаточное для экспедиции. Сейчас же, держа ее между пальцев, я осознал, что карта теперь – это лишь напоминание об утерянном шансе. У меня никогда больше не будет возможности отправиться в Перу. Я положил карту на пол, лицом вниз.

Достав письмо, я развернул его на подносе с рассадой анютиных глазок. Мне хотелось поскорее покончить с этим. Бумага была тисненой и плотной. На ней изящным почерком моего бывшего начальника было написано:

Тремейн,

Готовится экспедиция в Перу. Отправление в декабре. Явитесь в Министерство по делам Индии не позднее 15 ноября.

Синг

Я перевернул лист и взял в руки карандаш, которым обычно подписывал карточки с названиями растений.

Уважаемый Синг,

Не могу поехать в Перу. Не могу ходить. Напишите Чарльзу Леджеру, он хорош.

С уважением,

Меррик

Я вложил письмо обратно в конверт, написал адрес офиса Министерства по делам Индии, перетянул бечевкой и бросил в пустой цветочный горшок, чтобы забрать позже.

В оконное стекло напротив меня врезалась ворона. Она упала на траву, но тут же вскочила на лапки, взъерошив перья. Я постучал по стеклу, пытаясь понять, все ли с ней в порядке. Птица взглянула на меня блестящими настороженными глазками. К ней подлетела вторая ворона, еще одна пронеслась над ними. Десятки ворон летали вокруг – особенно над могилами. Некоторые кружили над землей, словно в поисках чего-то. Сначала я решил, что они нашли падаль. Я вышел из оранжереи.

– У кого-нибудь есть мои ключи? – спросил я и замер на месте, увидев то, что вызвало у птиц интерес. Разбившаяся амфора. Раньше она стояла у статуи в ногах, но тот, кто передвинул статую, забыл о ней. Теперь мох был покрыт высыпавшимися из нее стеклянными ракушками и малюсенькими бутылочками. Я нахмурился, потому что и не подозревал, что в амфоре что-то было. Ракушки ярко сияли, несмотря на то, что солнца почти не было. Я опустился на колено здоровой ноги и подобрал одну. На ней оказались засохшие водоросли, к которым прилипло еще три или четыре ракушки – они звонко стукнулись друг о друга, посыпая мои пальцы старым песком. Стекло, из которого были сделаны ракушки, не было прозрачным – в нем сияли вкрапления странного цвета и вились прожилки железа и меди. В двух ракушках обнаружились останки моллюсков.

Бутылочки оказались запечатаны. Я снял сургуч с одной из них. Внутри пересыпалось что-то белое, и я наклонился, чтобы рассмотреть. Соль.

Очевидно, воронам не понравилось мое присутствие, и они улетели к гнездам на белой сосне рядом с домом.

Когда я вернулся к оранжерее, то увидел, что вороны обменяли стеклянные ракушки на пенни, но моих ключей по-прежнему не было видно. Пройдя внутрь, я сел. Гулливер заскулила и уткнулась в меня носом. Я погладил ее по ушам. Внезапно она гавкнула, заставив меня подскочить от неожиданности. В тесном пространстве звук оглушал.

– Ох, что случилось?

Она снова заскулила и спряталась под старый диван напротив. Диван – довольно странная вещь для оранжереи, но он стоял здесь всегда. В традициях английского ампира он был украшен завитками из красного дерева. Обивка выцвела на солнце, и нельзя было определить ее изначальный цвет, сквозь нее просвечивала внутренняя подкладка из ситца. Мне было больно сидеть, облокотившись на спинку, поэтому я никогда не пользовался диваном, но у меня всегда было ощущение, что с левой стороны кто-то есть – отец или дедушка, – и мне это нравилось.

Сидя, я также не мог наклоняться, поэтому мне пришлось поднять ноги и опереться руками о пол, чтобы заглянуть под диван.



– Ну же, вылезай.

У сенбернаров человеческие манеры. Они много вздыхают, когда им что-то не нравится, а Гулливер, например, всегда закрывала лапой глаза, когда расстраивалась. Глядя на нее, я рассмеялся, но тут же замер, увидев, что находилось рядом с моей рукой. Свежий след от ботинка. Узор на подошве отличался от моего, – на ней вообще не было узора, – а размер был намного больше.


Мне не стоило так беспокоиться, но я стал пугливым с тех пор, как повредил ногу. Я поднялся, и вместе с Гулливер мы дважды обошли оранжерею, вышли из нее и побродили между деревьями со всех четырех сторон, но никаких следов не нашли. Единственным существом, похожим на человека, была статуя, которая не раз попадалась мне на глаза. В конце концов я сдался и попытался вернуться к работе в оранжерее, но неприятное ощущение, будто за мной наблюдают, не проходило. У меня так и не получилось сосредоточиться, и когда встревоженная Гулливер в очередной раз уткнулась в меня носом, я прекратил работать и повел ее домой, намереваясь выпить чай с печеньем. Печенье обычно съедала Гулливер.

На полпути к дому я уловил запах дыма. Он был таким явным, что я обернулся дважды, безуспешно пытаясь найти источник. Через несколько секунд запах исчез – так перестаешь видеть звезду, когда смотришь на нее слишком долго.

Спустя некоторое время я снова почувствовал запах. Что-то яркое ослепило меня, и я посмотрел вверх, на дом, беспокоясь, что там начался пожар. Но свет исходил не от дома, а от белого дерева. По всей кроне звездочками сияли яркие точки. Ими были стеклянные ракушки, которые вороны принесли себе в гнезда. Они искрились, когда солнечный свет дотягивался до них сквозь листву. Одна из них пустила солнечный зайчик на землю возле меня, и от лежавшей там сосновой хвои пошел дым. Пока я смотрел, иголки разгорелись и их охватило странное голубое пламя. Гулливер взвизгнула и спряталась за мной. Ветви и ствол дерева тоже дымились там, где на них попадали солнечные зайчики, а сквозь серую дымку проглядывало пламя – тусклое, словно химическое. Садовников рядом с деревом не было, они все сидели на ступеньках перед кухней: Сара втайне от Чарльза всегда угощала их чаем ровно в десять утра.

– Дерево горит! – закричал я.

Главный садовник обернулся. По-моему, у него было потрясающее имя, что-то вроде Сизифа, но он работал здесь с тех пор, когда мы оба были детьми, и мне не хватало смелости произнести его вслух, так что мы с ним ни разу даже толком не разговаривали. Меня не было дома слишком долго.

– Что? – крикнул он в ответ.

Я показал тростью на сосну.

– О боже!

Мужчины побросали чашки на ступеньки и побежали мимо меня. Я замер, чтобы не попасться никому под ноги.

– Как оно могло загореться? – воскликнул Сизиф, ни к кому конкретно не обращаясь. – Черт побери, всю ночь же лило как из ведра!

Затем он покраснел и добавил:

– Извините, сэр.

Я покачал головой. Чарльз требовал от них не ругаться в моем присутствии, и хоть я и не возражал, доказать это другим уже бы не смог.

– Смотрите, вороны подобрали ракушки, – заметил я.

Я нашарил одну в кармане и показал Сизифу. Стекло было достаточно плотным, и спираль раковины блеснула на солнце. От крошечной точки света моей ладони стало тепло. Сизиф взял ракушку и поводил над сосновыми иголками. Он ахнул, когда они загорелись с тихим шипящим хрустом. Гулливер снова толкнула меня, пытаясь увести подальше от огня.

Сизиф был все еще растерян. Он заговорил вновь, и в его голосе не осталось ни одного намека на Корнуолл. Моя плохая речь была здесь ни при чем. Чарльз умел хорошо говорить, а я лишь был его более высокой, светловолосой версией. Мне никогда не хватало сил собрать всех садовников и объяснить, что я не обсуждаю с Чарльзом их оплошности каждый вечер во время ужина.

– Но она же не разогревает настолько, чтобы… Или разогревает?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Это дерево из Южной Америки. Одному богу известно, как оно может повести себя при нагреве.

Ничего особенно сделать было нельзя – лишь потушить огонь на земле и надеяться, что пламя на дереве не разгорится. Огонь тихо шипел, а примерно через десять минут закапал дождик. Мы все стояли перед деревом и молча наблюдали за кроной. На сгнившей ветке также дымилось несколько участков. Вблизи я, наконец, увидел, насколько угрожающе близка она была к тому, чтобы обломиться и полететь вниз. Ветвь держалась на единственной щепочке, обросшей симпатичной плесенью.

– Лучше повалить дерево поскорее, – сказал я, указывая на место спила. – Пока идет дождь.

Сизиф кивнул и позвал несколько садовников. Хоть они и нервничали, но все же начали снова пилить. Я улыбнулся, почувствовав гордость за них. Сизиф наблюдал за работой, упершись руками в бока.

– Сэр… Вы уверены, что должны жить рядом с мансардой?

– Мне больше негде жить.

Мне не хотелось объяснять, почему Чарльз отказывался убрать коробки со старыми инструментами и книгами с первого этажа. Он бы не переменил своего решения просто потому, что на мою комнату могло упасть дерево. Даже после того, как я едва не потерял ногу, мне ежедневно приходилось спускаться и подниматься по трем лестницам. Чарльз лишь отстаивал свое право на владение домом, напоминая мне, что, пусть я здесь и живу, мне ничего не принадлежит. Все это было так глупо, что не заслуживало траты времени на лишние разговоры.

– Честно говоря, на вашем месте я бы переехал жить в оранжерею. Даже без дерева крыша может обрушиться в любой момент. Только взгляните.

Я наклонил голову, соглашаясь с Сизифом, и тут меня осенило! Должно быть, это садовники передвинули статую, когда были в оранжерее.

– Кстати… Кто из вас передвинул статую?

– Какую статую?

– У могилы папы.

Чарльз бы чопорно сказал: «У могилы сэра Джона». От него это звучало нормально. Но если бы это сказал я, то почувствовал бы, словно вдоль моей спины был вставлен шест.

Сизиф нахмурился.

– Ее никто не передвигал. Сомневаюсь, что пятеро мужчин смогли бы передвинуть эту штуку даже с помощью лебедки.

– Должно быть, они все же это сделали. Кто-то передвинул ее подальше от деревьев вчера ночью, перед грозой. И кто-то был в оранжерее.

Сизиф странно посмотрел на меня.

– Вчера было воскресенье. Здесь были только вы и сэр Чарльз. Садовники пришли сегодня в шесть часов утра. К тому времени гроза уже закончилась.

– Понимаете, я не против, если люди будут пользоваться оранжереей… – начал я. – Она не моя, здесь нет ничего моего. Вам не нужно никого прикрывать. Но пусть люди закрывают дверь. В противном случае вороны крадут мои ключи.

– Я никого не прикрываю, клянусь.

– Значит, в оранжерее поселился призрак. И он носит ботинки, которые больше моих. Я нашел следы.

Сизиф все еще хмурился.

– У нас нет таких высоких людей…

– Что ж, в оранжерее кто-то был, – заявил я. – Недолго.

– Мы осмотрим долину. Если в оранжерею пробрались бродяги, мы должны знать. Там есть ценные вещи.

Я почувствовал себя никчемным идиотом, потому что не мог помочь.

– Без необходимости не выгоняйте их. Можно подумать, нам важна та тысяча акров.

Судя по выражению лица, Сизиф хотел поспорить со мной, но не успел.

Казалось, все произошло медленно, хотя это было невозможно. Садовники обвязали веревками ствол сосны, собираясь свалить дерево, но оно наклонилось всего на несколько дюймов – раньше, чем они были готовы. Огромная сломанная ветка хрустнула и, дымясь, рухнула прямо сквозь поврежденный участок крыши, разрушая ту еще больше. На тропинку посыпался дождь из черепицы. Я был уверен, что услышал резкий звон еще до того, как ветка с оглушительным грохотом упала на главную лестницу в доме, что опровергло бы все открытия Галилео. Затем наступило мгновенье тишины. Казалось, все замерло. Был слышен лишь шорох падающей хвои и тихое шипение пламени под дождем. Но через секунду в доме что-то взорвалось.

От взрыва выбило окна, все заволокло дымом и пылью. Мы стояли достаточно далеко, чтобы избежать травм. На секунду все происходящее показалось мне прекрасным, потому что солнечные лучи персикового цвета все еще проникали сквозь ветви дерева. Свет пробивался сквозь дым, словно нити в ткацком станке. Запах горящей бумаги и кирпичей царапнул мое горло. Должно быть, люди кричали, но я ничего не слышал, кроме хруста гравия под лапами прыгнувшей ко мне Гулливер. Первым настоящим звуком стал ее лай.

Наверное, она что-то увидела или почувствовала сквозь дым, потому что бросилась к входной двери. Я последовал за ней, торопясь изо всех сил. Пока я шел, дым рассеялся. Часть внешней стены, а также стена между передней и кабинетом Чарльза была полностью разрушена.

– Ну же, давай найдем его, – сказал я, подталкивая Гулливер вперед.

Собака поняла меня и бросилась через разбросанные кирпичи. От ее обычной неторопливой походки не осталось и следа. Я последовал за ней. Дверные пролеты практически уцелели, но теперь в передней лежало то, что осталось от взорвавшейся ветки. Повсюду были разбросаны обломки, и каждый горел, как фосфорная лампа, распространяя дым. Пламя было зеленовато-голубым. Гулливер залаяла. Она нашла Чарльза – он стоял в углу, рядом с рабочим столом. Она подтолкнула его мордой в мою сторону. Он был цел, но от удара головой под волосами блестела кровь. Чарльз шатался, несмотря на то, что опирался на оба костыля.

– Чарльз…

– Черт бы тебя побрал! – закричал он. – Тебе что, так не хотелось расставаться с этим дрянным деревом, что ты натер его скипидаром?

– Не говори чепухи, я ничего не делал.

Я протянул руку, чтобы помочь Чарльзу перешагнуть через кирпичи возле двери.

– Не трогай меня, – рявкнул он.

– Послушай, поругаться с кем-то и взорвать его – это разные вещи.

– Ты бы сделал это в нужном настроении, – сказал Чарльз. – И ты это знаешь. Даже распятие может попасть под твое понимание безобидного и приемлемого насилия.

– Взгляни на это, – я показал рукой на яркое пламя, проигнорировав его слова.

Он перевел взгляд. Хоть он и отказался от помощи, но все же оперся на мою руку. Его голова едва доходила до моего плеча. Чарльз был таким хрупким, что его прикосновение не походило на человеческое.

– Что может так гореть?

– Я не знаю.

Как только мы оказались снаружи, я осмотрелся в поисках не сильно большого обломка ветки. Такой нашелся прямо рядом с дверью. На ощупь он был еще теплым. Я понюхал его, ожидая почувствовать запах динамита, но его не было. Затем я вынес ветку на свет и только тогда увидел, что внутри вся древесина была пористая, как очень маленькие пчелиные соты.

– Это что, какая-то болезнь? – пробормотал Чарльз.

– Я не… Боже, только подержи ее в руках. Она легкая.

Я вложил ветку в его руку, которая тут же дернулась наверх, потому что ветка весила гораздо меньше, чем могло показаться.

– В ней ничего нет, – наконец сказал я. Я повесил трость на руку и нашарил несколько спичек в кармане. Чарльз нахмурился, но не отвел взгляд, когда я поднес горящую спичку к ветке. Она не загорелась, но на всякий случай я бросил ее в траву. Через секунду она взорвалась, как бомба, оставив небольшой кратер на траве.

– Она взрывается, – медленно произнес Чарльз.

– Послушай… У тебя расширенные зрачки, это сотрясение. Присядь.

Мы сели на разрушенные кирпичи. Гулливер положила морду на колено Чарльза. Обычно ему это не нравилось, но теперь он потрепал собаку по ушам. Я попытался смахнуть пепел с его пиджака, но он шлепнул меня по руке.

– Не нужно, – буркнул Чарльз. Судя по голосу, он устал от меня больше, чем когда-либо. – Как это произошло?

– На земле было стекло. Вороны утащили его в гнезда, а когда вышло солнце…

Казалось, Чарльз не слушал меня.

– Что мы будем делать с дырой в стене?

– Заделаем кирпичами. Пока что можно заколотить ее досками, – ответил я. В глубине души я знал, что доски останутся навсегда.

Дождь усилился, и пламя в дереве наконец погасло. Садовники столпились в гостиной с ведрами. От сломанной ветки остались одни угольки. Я помог Чарльзу обойти дом и пройти на кухню. Мне было стыдно за себя – еще два года назад я мог донести его на руках. Усадив его за большой стол, на котором лежало тесто – должно быть, Сара выбежала во двор узнать, что произошло, – я налил Чарльзу немного крепкого ямайского рома, который приобрел в городе у контрабандистов. Вероятно, его можно было купить и законным путем, но проскальзывать в заднюю часть кондитерской братьев Крили было традицией с раннего детства, когда отец впервые взял меня с собой. Эту традицию я изо всех сил старался сохранить. Тем более мне нравилась идея пекарей-контрабандистов, тайно поставляющих ром из Кале.

Чарльз попросил меня не суетиться, но я оставил Гулливер с ним и вышел под дождь, чтобы проверить, все ли в порядке с садовниками. Я собрал их и пересчитал. Все были на месте, самых молодых потряхивало от пережитого. Зная, что Чарльзу не понравится эта идея, но предпочитая не думать об этом, я провел всех на кухню, чтобы угостить чаем. К моему удивлению, увидев других людей, Чарльз, казалось, задышал свободнее. Садовники, по большей части крупные мужчины, также испытали облегчение, когда кто-то настолько хрупкий проявил заботу о них. Уже через минуту все общались так, словно всегда были близки. Гулливер радостно виляла хвостом.

Я встал у печи, прислонившись спиной к горячей стене. Взрыв не задел меня, но в позвоночнике что-то болело, и от тепла становилось легче. Ко мне подошел Сизиф. От него пахло потом и травой, и я медленно вдохнул этот запах. Я скучал по времени, когда крепкое здоровье и быстрые движения позволяли мне потеть от реальной работы.

– Откуда, вы сказали, это дерево? – спросил он.

– Из Перу.

– Наверное, у них от этого много проблем.

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от чашки.

Сизиф немного помолчал и наконец сказал:

– Хорошо. Я попрошу садовников проверить территорию. Пусть найдут вашего таинственного бродягу.

Я кивнул и остался с Чарльзом и Гулливер. Как бы мне ни хотелось это признавать, я любил Чарльза гораздо сильнее, когда он был расстроен. Мы впервые за долгие годы смеялись вместе. Когда садовники вернулись, то сообщили, что ничего не нашли. Оранжерея была пустой, как и лес, который слишком зарос, чтобы быстро пройти сквозь него. Нельзя было пробраться даже к старым ямам с углем. В оранжерее и рядом с ней никого не было, и в конце концов я засомневался в увиденном. Наверное, след в оранжерее был моим, просто он размылся от влажности.

На следующий день я вышел из дома в смешанных чувствах, но оранжерея была единственным теплым местом, куда я мог пойти. Пока я шел к стеклянным дверям, то успел убедить себя в том, что все выдумал. Но кто-то повесил карту Перу обратно на крючок. Я осмотрел папоротники и заглянул под диван. Никого не было, но статую снова двигали. Она все еще стояла у могилы, но не так, как до грозы. Теперь она была повернута ко мне лицом. Никто так и не признался в том, что повернул ее.

3

Когда через несколько дней Чарльз постучался в дверь оранжереи, от неожиданности я вскочил слишком резко и покачнулся, ощутив свой вес на больной ноге. Я не помнил, чтобы он когда-нибудь отходил от дома так далеко. Решив, что произошло что-то неладное, я распахнул дверь и передвинул одну из деревянных скамей к маленькой керамической печи, в которой я сжигал ветки. Ее тепла хватало для тропических растений. Чарльз прислонил свои костыли к печи и сел на свободный табурет, от чего тот задрожал, и Чарльзу пришлось ухватиться за край верстака. Взглянув на испачканную руку, он вытер землю о брюки.

– Хорошие новости, – заявил он. Должно быть, новости действительно были хорошими, потому что он выглядел радостным. – Неподалеку от Труро живет один мой знакомый. Там есть дом приходского священника, который скоро опустеет. Похоже, священник уезжает в Бристоль. Мой приятель спросил, не хочешь ли ты занять его место. Я только что получил телеграмму.

Сначала я не знал, что ответить. Я и не подозревал, что Чарльз рассказывал обо мне другим и что он так сильно хотел избавиться от меня. Казалось, в меня на полной скорости влетел крикетный мяч, только рядом не было ни поля для игры, ни игроков. Несколько секунд я молчал, пытаясь все осмыслить. Наконец, я сказал:

– Я не могу быть священником. Я ничего в этом не понимаю.

– Речь всего лишь о Труро, мы же не говорим о Кентербери. Рядом с церковью маленький домик. Свой сад, – добавил Чарльз, кивнув в сторону подносов с семенами и привитых саженцев. Он улыбнулся. Как всякий человек с прекрасными манерами, он часто улыбался, но не наедине со мной. Мне показалось, что он не вполне узнает меня. – Разумеется, я сказал, что ты будешь рад, – продолжил он. – Достойный оклад, и ты можешь приступить к работе через месяц.

– Я не хочу быть священником. Как тебе вообще пришла в голову эта мысль?

Его серые глаза потемнели.

– Один из садовников поделился опасениями. Я велел им присматривать за тобой. По его словам, ты решил, что статуя двигалась.



– Так и есть. Кто-то передвинул ее.

– Никто ее не трогал, Меррик. Она весит больше тонны.

– Я знаю, но…

– Ты приближаешься к возрасту, в котором была наша мама, – перебил Чарльз. – Уверен, у нее все началось с того, что она засомневалась в своем разуме.

– Что ж, если мне суждено сойти с ума, я найду объект внимания: статую или дерево рядом с домиком приходского священника, все что угодно. Почему бы не сдать меня в сумасшедший дом?

– Это мне не по карману. Знаешь, во что обходится содержание мамы в Брислингтоне? Боже, да у них во дворе разгуливают серебряные фазаны.

– Я пошутил, – отрезал я.

– Я знаю. Но шутка была такой плохой, что я решил проигнорировать ее, – ответил Чарльз. Он окинул взглядом могилу и статую. – В любом случае тебе не стоит здесь оставаться. Возможно, ты найдешь другой объект внимания, но эта дрянная статуя что-то для тебя значит. Все пройдет, если ты не будешь видеть ее каждое утро. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

– Если ты позволишь мне следить за садами, это будет гораздо полезнее, чем работа приходским священником, и мне не придется сидеть здесь целыми днями, – возразил я, но тут же пожалел о сказанном.

– Ради всего святого, если я не хочу, чтобы ты стал таким, как мама, с чего ты взял, что я позволю тебе стать таким, как Джек?

– Я не говорю об обязательных ежегодных поездках в Перу. Я имел в виду наши сады, заботу о редких деревьях, ведь некоторые люди хорошо заплатили бы за черенки или даже приходили бы посмотреть…

– Я не позволю людям бесцельно шататься по нашей земле и не позволю тебе увязнуть в воспоминаниях об отце. Забудь о Брислингтоне. Если ты еще раз заговоришь об этом, я отвезу тебя в местный сумасшедший дом. Пусть они опробуют свои новые электрошоковые терапии.

– Ради всего святого…

– Я пытаюсь уберечь тебя! – рявкнул Чарльз.

– Да, местный сумасшедший дом – самое подходящее место. Пожалуй, я выберу дом приходского священника.

– Тебе не пришлось бы выбирать, если бы ты нашел настоящую работу.

– Полгода назад я не мог стоять. Я с трудом прихожу сюда. Четыреста ярдов от входной двери. Мне не станет лучше.

– Если бы ты только взял себя в руки…

– Я не могу, – тихо ответил я.

Чарльз не был злым. Еще два года назад я был сильным, а он болел. Теперь же ему не на кого было рассчитывать, и эта новость ударила по нему гораздо сильнее, чем то, что я почти потерял ногу, – по мне. Я привык справляться самостоятельно, а он – нет. В глубине души я не любил Чарльза за то, что он был таким и всегда ждал помощи, когда ждать ее было неоткуда. Но я знал, что не должен был злиться. Именно это не позволило мне стать таким, как он.

– Если ты попадешь под обстрел кораблей, то тебе больше не придется бегать, – продолжил я. – А ты должен бегать, чтобы делать то, что делал я. Людям не всегда нравятся члены экспедиций Министерства по делам Индии, крадущие хороший чай и незаконно продающие опиум.

– Пасторат или сумасшедший дом, Меррик. Выбирай. Я не позволю тебе оставаться здесь, – отрезал Чарльз. Теперь он говорил более раздраженно, потому что знал, что был неправ.

– Неужели я не могу рассчитывать на твою милость и получить несколько недель отсрочки? Тебе придется нанять кого-то или изменить условия работы Сары, если я уйду, а это не делается за один вечер.

– Что ты имеешь в виду? Кто такая Сара?

– Девушка с кухни, – ответил я. – Она уходит в пять часов. Кто, по-твоему, готовит ужин? В это время в доме остаюсь лишь я.

Чарльз опешил.

– Три недели, – наконец сказал он. – Затем я приглашу докторов.

– Я не сумасшедший и не сойду с ума к тому времени, – возразил я. – Кто-то передвинул статую.

– Мне пора, – со вздохом ответил Чарльз. Он мне не поверил.

Я подал ему костыли.

– Я собираюсь в город после обеда. Тебе что-нибудь нужно? – спросил я. В глубине души я надеялся помириться с ним, пока он не ушел.

Будь Чарльз ежом, он бы распушил свои иголки.

– Похоже, ты поправляешься, раз можешь дойти до Мевагисси.

– Нет, я возьму одну из фермерских лошадей. Мистер Тобин разрешает мне ездить на ней при условии, что я сам оседлаю ее.

Чарльз отвел взгляд в сторону.

– Он арендует нашу землю, Меррик. Ты не можешь брать лошадь у овцевода, это…

– Что ж, тогда никакого ужина, – рассмеялся я. – Ты сноб, но не нужно быть голодным снобом.

Наши взгляды пересеклись. Казалось, мы оба увидели то, что было очевидно годами, – нашу принадлежность к разным классам. В отличие от меня, Чарльз всегда был джентльменом. Его глаза наполнились слезами, и я перевел взгляд на прыгающих по земле ворон, притворившись, что не заметил этого.

– У тебя не осталось гордости, – заявил он. – Тебе больше нечем гордиться.

– Послушай, ни у кого из нас нет своих оловянных рудников. Зато есть свой фруктовый сад. Большой дом. Или половина дома… Вполне неплохо.

– Я продаю фруктовый сад.

По необъяснимым причинам наш дедушка заложил много земель. Само по себе это не было катастрофой. Его решение осталось бы лишь странной причудой в финансовой истории семьи Тремейнов, если бы наш отец умел распоряжаться деньгами, но он никогда не отличался бережливостью. Имение перешло в его руки в раннем возрасте, и он сделал неразумные инвестиции в оловянные рудники, которые быстро иссякли. Вместо того, чтобы рассчитаться с семейными долгами, отец влез в новые долги, заложив дом. Я не знал о финансовых проблемах много лет: когда растешь в запущенном доме, не обращаешь на это внимание. Но, покинув родные места и вернувшись, я увидел, что дом обветшал, и на Рождество заставил Чарльза признаться в долгах. Единственной нашей собственностью в имении были растения. Я не знал, что дела были настолько плохи.

– Это ведь не связано со мной или статуей? – спросил я. – Ты должен продать дом.

– Не говори чепухи! – возмутился Чарльз, и я не стал развивать эту тему дальше. Он был вспыльчив, но при этом моментально приходил в себя. Небольшая вспышка гнева, сверкнув, практически сразу словно застывала, как вода на морозе, но лед никогда не был достаточно прочным, чтобы надолго сдержать ее. Меня так и подмывало разбить этот лед, просто чтобы показать Чарльзу, что могу это сделать. Мне хотелось дать ему понять, что я был тихим не из-за покорности, а благодаря терпению. Его глаза все еще блестели, и он бы год со мной не разговаривал, если бы понял, что я заметил это. Он приложил руку ко рту.

– Хотя… я пытаюсь найти работу для нескольких садовников, – признался Чарльз. – В садах Триба новый хозяин. Ты не знаешь, где еще…

– Там рядом большой дом с садом в долине. Глендерган.

– Им не требуются садовники. Как и в Трелиссике.

– Я напишу управляющему садов Кью, они знают нас. Полагаю, колледжи в Оксфорде тоже ищут сотрудников.

Чарльз кивнул и уставился в пол. Я пожалел, что упомянул об Оксфорде. Он изучал классическую литературу в колледже Крайст-Черч. Три года он занимался в прекрасных залах с окнами, выходящими на парк, где паслись почти ручные олени. Я же учился в военно-морской академии в Бристоле.

– Этот домик священника… – начал я. – Там есть свободная комната?

– Не знаю, я не стал расспрашивать.

– Если есть, можешь жить в ней, когда захочешь. Никаких слизняков, никаких деревьев. Будет чудесно. Возможно, я заведу кур. Священники ведь устраивают петушиные бои, верно? Какой священник без хороших петухов?

– Ты говоришь, как ирландец, – вздохнул Чарльз, но не возразил. – Увидимся в семь. – Он замер в дверях и добавил: – Никто не двигал статую, Меррик.

Я проводил его взглядом. Чарльз шел неуверенно: полиомиелит повредил его левую ногу больше, чем правую, сделав походку шаткой. Время от времени он переносил вес тела на левую ногу, и мне казалось, что он вот-вот упадет.

Спустя некоторое время я отправился к статуе.

Когда я был маленьким, в ее руке находилась свеча. Когда мы зажигали ее, нужно было загадать желание. Я вынул свечу из одной лампы в оранжерее и поставил ее на открытой ладони статуи. Я не желал, а скорее надеялся не сойти с ума и перестать видеть странные вещи. Мне хотелось верить, что статую переставили садовники или даже Чарльз, пытающийся убедить меня покинуть дом и сберечь его гордость, прежде чем ему придется сдаться и сообщить, что жить здесь нам больше не по карману.

Статуя сомкнула пальцы вокруг свечи. Она не двигалась, и я еще долго простоял перед ней, пытаясь понять, не померещилось ли это мне. Я зажмурился и снова открыл глаза. Статуя все так же сжимала свечу. Я попытался разжать ее пальцы, но они нисколько не сдвинулись, словно всегда так и были. Я попятился назад, зашел в оранжерею и достал из горшка письмо Министерства по делам Индии. Вместе с ним я поехал в город. Поездка пошла мне на пользу. Быть изнуренным и быть безумным – разные вещи, а я был истощен уже долгие месяцы. Потеря работы, подвижности одной ноги и былой независимости от дома и его трухлявых проблем плохо повлияли на мой разум. В лучшем случае я жил на две трети своих способностей. Удивительно, что я не начал бредить раньше.

После возвращения каждый раз, когда я приходил в оранжерею, в моей груди появлялось щемящее чувство, но статуя всегда стояла на прежнем месте.

4

Через несколько недель утром я пришел к оранжерее и обнаружил, что дверь в нее приоткрыта… От оросительных устройств на холоде поднимался пар, лампы горели, но стеклянные стенки помутнели от влажности, и свет был тусклым. Солнце поднималось выше деревьев лишь к полудню, поэтому до сих пор было темно. Я замер перед дверями, не решаясь войти.

Из оранжереи доносился звон посуды. Гулливер встрепенулась и, толкнув дверь мордой, забежала внутрь. Дверь за ней захлопнулась. Мужской голос ей что-то сказал, но слишком тихо, так что я не разобрал слов и не понял, кто это.

В оранжерее оказалось гораздо теплее, чем снаружи. Воздух был тяжелый, пахло влажными папоротниками. В прошлом году я установил механическую систему орошения, но почти забыл о ней. На запуск уходило много времени, и в какой-то момент я перестал ее использовать. Система находилась рядом с дверью и каждый час пускала сильную струю воды на десять минут. Теперь кто-то включил ее. Печь, расположенная в глубине оранжереи, была жарко растоплена. Свет от нее пробивался сквозь листья папоротников, которые отбрасывали причудливые тени в завитках пара.

– Проходи и садись. Кофе уже готов.

Я пальцем отодвинул листья одного из папоротников. Сквозь запах древесного дыма пробивался аромат кофе. Клем, стоявший у шаткого верстака, улыбнулся и бросился меня обнимать – мне показалось, что я нырнул в радугу. У него были ярко-рыжие волосы, поэтому ему никогда не шла одежда темных цветов. Клем носил фиолетовые и зеленые жилеты с подкладкой в шотландскую клетку или с узором из павлиньих перьев. Его галстуки всегда были украшены фантастической вышивкой индийских огурцов, а цвета носовых платков никогда не повторялись. От Клема пахло дымом и зеленью. За прошедшее время я похудел, а он, наоборот, поправился – крепкий и широкоплечий, он был почти в два раза крупнее меня. Неожиданно я испытал странное чувство. Рядом с хрупким Чарльзом я чувствовал себя большим и неуклюжим, а теперь, пусть даже Клем и был ниже меня, хрупким был я. Должно быть, он заметил это, потому что вскинул золотые брови. Их сложно было разглядеть с любого расстояния, поэтому он всегда выглядел добродушно-удивленным.

– Меррик, дружище, ты выглядишь просто ужасно. Чарльз точно тебя кормит?

– Да… – ответил я и обрадованно рассмеялся, заметив, что его супруга тоже тут. Она была полной противоположностью Клема, и вместе они напоминали пару фазанов: петух был ярким и пестрым, а курица – скромной и темной. В волосах Минны мелькали светлые прядки, и сама она была загорелой.

– Минна, я так рад… Прости, что нет стульев получше…

– Все в порядке, – беззаботно ответила она. – На самом деле я могла бы присесть на Гулливер, да? Она такая широкая.

Гулливер обнюхала ее, заинтересованно виляя хвостом. Когда мы зашли в оранжерею, ее шерсть распушилась, и теперь собака напоминала большой меховой шар.

– Что вы здесь делаете? – спросил я. Я уже подумал, что статуя решила, прогулявшись по оранжерее, сварить себе кофе, и едва сдержался, чтобы не сказать это вслух.

– Хотим вытащить тебя отсюда, дружище. Считай, что ты попался на крючок. И… э-э-э, забавляемся с твоими устройствами. Извини, – добавил он, когда новое облако пара поднялось из оросителя.

С Клемом мы познакомились на службе во флоте, нас сплотил общий интерес к Перу. Затем наши пути разошлись: я устроился работать в Ост-Индскую компанию, а Клем вступил в Королевское географическое общество. Я и не думал, что увижу его снова. На самом деле он был сэром Клементсом Маркхэмом, я и не предполагал, что мы могли быть друзьями. Но когда я вернулся из Китая в плачевном состоянии, он уже через несколько дней приехал ко мне. Я не знал, кто рассказал ему о моем ранении и откуда он вообще узнал, что я был в Англии, но Клем ворвался в дом и объявил, что будет заботиться обо мне, пока я снова не встану на ноги. И он сдержал свое слово, по крайней мере до того момента, как его вызвали на археологическую экспедицию по руинам цивилизации инков месяц спустя.

Клем вытащил последний стул из-под скамьи, убрал старые цветочные горшки и усадил меня. Я почувствовал жар от открытой печи, и это было прекрасно. Минна приветливо улыбалась. У нее были темные глаза, в которых всегда сияли искорки. Клем поцеловал меня в макушку.

– Попробуй, тебе понравится. Настоящий кофе.

– Тебе с сахаром, Эм? – спросила Минна.

Я попытался вспомнить, добавлял ли я обычно сахар в кофе, – я не пил его уже много лет. Он был дорогим.

– Без сахара. Когда вы приехали?

– Минут двадцать назад, – ответил Клем. – Но мне не хотелось входить в дом и разговаривать с Чарльзом. Один из садовников посоветовал искать тебя здесь. Мы дважды заблудились, – добавил он, явно радуясь новому ощущению. Будучи географом, он не привык теряться. – Мне показалось, в доме довольно прохладно… с этими дырами в стенах и крыше.

– Да, у нас произошло кое-что неприятное. Оказалось, древесина белого дерева рядом с домом взрывается.

– Я и не сомневался, – рассмеялся Клем. Он знал Хелиган достаточно хорошо, чтобы не удивляться происходящим тут странностям.

Минна, сначала прибравшись на скамье, раскладывала на ней все необходимое для кофе. Оставленные мной свертки и подносы с семенами теперь лежали ровным рядом вдоль стены. В небольшом холщовом мешке блестели кофейные зерна. В ступке с пестиком, которые я обычно использовал для семян, остались крошки молотого кофе, – причем ступка выглядела гораздо чище, чем обычно. Из стоявшего рядом с Минной кофейника с ситечком шел пар. Я видел этот кофейник впервые, он был яркого бронзового цвета и окрашивал все вокруг в теплые тона. Чашки тоже принадлежали Клему и Минне. Минна подставила одну под носик кофейника и аккуратно потянула за ручку. Черный бархатистый напиток полился тонкой струйкой. Она добавила молоко, сделавшее кофе коричневым, и подала чашку мне. На ободке по-прежнему блестели радужные пузырьки.

На вкус кофе был потрясающим. Я поднял голову, Клем и Минна встревоженно смотрели на меня.

– Я не настолько плохо выгляжу, – без особой уверенности пробормотал я. Рядом с ними я походил на бродягу. Одежда была более-менее чистой, но ее стирали в холодной воде и не гладили уже долгое время. Я всегда закатывал рукава до локтей, поэтому их нижняя часть – которая закатывалась – выглядела чище, чем верхняя.

– Ну… – сказала Минна.

– Послушай, мы приехали не на чашечку кофе, – сказал Клем. – В Индии очередная вспышка малярии. Цена на хинин зашкаливает. Министерство по делам Индии устало закупать его в Перу. Они хотят всегда иметь свои поставки. Нас просят вырастить плантацию цинхон.

– Значит, вы были в Корнуолле?

– Когда я сказал «нас», я имел в виду и тебя. Они сказали, что пару недель назад ты отправил письмо с отказом. Я их убедил, что они неправильно тебя поняли.

– Нет. Я не могу отправиться в экспедицию, Клем. Я не могу ходить.

– С тобой все будет в порядке. Корабль, лошадь, палатка – все просто. Я покажу тебе маршрут.

– Я с трудом дохожу от дома до этой оранжереи…

– Конечно, ты ведь живешь в глуши с Гадким Чарльзом. А теперь молчи и слушай меня.

Я притих. Минна легонько пнула меня ногой и едва заметно кивнула. Я не мог долго смотреть ей в глаза. Я любил их обоих, но, имея много денег и друзей, они были чересчур оптимистичными.

Клем поставил свою сумку на колени и достал сложенную бумагу. Когда он ее развернул, я увидел великолепную карту южного Перу с территориями, которых не было на моей. Лима находилась слишком далеко на севере и не попала на карту, зато рядом с побережьем жирной точкой была отмечена Арекипа, за ней – рубленый берег озера Титикака. Клем уже нарисовал маршрут экспедиции. Линия огибала озеро и уходила дальше, на север, через города Хульяка и Пуно, затем к Асангаро, рядом с которым было нарисовано что-то похожее на собор. Дальше шли Анды. За ними не было ничего. Лесов цинхоны тоже не было. Чтобы не оставлять белое пространство, картограф сделал оттиски с маленьких гравюр тропических деревьев и гор, но никакого смысла они не несли. Клем прижал края карты чашками, чтобы они не заворачивались.

– Так… Не знаю, как обстояли дела с лесами цинхоны, когда ты работал в Министерстве, но сейчас, судя по последним отчетам, в целой долине Сандия – вот на этом участке, на внутренней стороне Анд, – и во всех горных окрестностях, куда легко добраться, деревьев не осталось. Звучит не очень хорошо, но на самом деле это нам только на руку – значит, в этом регионе не развита индустрия по производству хинина. Поставки идут с севера, где растут малоурожайные деревья. В джунгли за Сандией гораздо сложнее добраться, но зато там растут деревья, дающие богатый урожай. Формально, отправившись туда, мы нарушим монополию, поэтому нам нужно будет…

– Подожди, подожди, – перебил я. – Там установилась официальная монополия?

– О да, – кивнул Клем. – Насколько мне известно, поставками управляет правительство. А вернее, группа опасных преступников – правительство лишь поддерживает их монополию за хорошую долю прибыли. Основная идея – не дать иностранцам вывезти деревья.

– Если нас поймают, что нас ждет?

– Посадят в тюрьму или застрелят.

– Понятно… А откуда ты знаешь, что там дальше растут хинные деревья?

– Голландцы сумели вывезти несколько. Ты же помнишь? – добавил Клем. Он явно удивился, как я мог о таком забыть. – В прошлом году безумные индейцы убили членов экспедиции. Лишь один из них выжил и сумел вывезти несколько деревьев, помнишь?

– Только несколько черенков пережили поездку до плантации на Яве, – медленно добавил я. Информация постепенно всплывала в голове, словно я увидел ее во сне, а не читал в газетах и не обсуждал в письмах с Министерством по делам Индии. Было такое чувство, словно я отодвинул камень, чтобы добраться до нитевидных корней парочки сорняков, а нашел руины целого города. По спине, будто паук, пробежало неприятное чувство, когда я осознал масштабы своей забывчивости. Я окинул взглядом оранжерею, словно по ней были разбросаны раскрошенные обрывки воспоминаний. – И деревья погибли, как только их посадили. Все участники последней британской экспедиции тоже были убиты.

– Так и есть, – кивнул Клем. – С тобой все в порядке?

– Я… Прости. Провел слишком много времени в одиночестве и молчании.

– Со мной происходит то же самое, когда я навещаю мать. Могу себе представить, насколько это ужасно, когда длится месяцы, а не дни, – с сочувствием сказала Минна и налила мне еще кофе. – Я возвращаюсь настоящей немой.

Я не стал говорить, что в моем случае все было гораздо серьезней. Я и правда, казалось, забыл о голландской экспедиции, но от осознания этого в потерянных уголках моего разума словно зажглась маленькая шахтерская лампа. Свет странным образом отражался от стен, и меня охватило ужасное чувство, что там находились целые пещеры, а не несколько обвалившихся коридоров, как я думал. Целые пласты забытых воспоминаний.

Клем похлопал меня по плечу. Вероятно, он заметил, как я переменился в лице.

– Итак… давайте проясним, – наконец сказал я. Клем и Минна ждали, пока я нарушу напряженную тишину. Казалось, они хотели убедиться, что я не потерял дар речи. – Нас отправляют украсть растение, точное местонахождение которого никто не знает, на территории, которую теперь охраняют хинные бароны под прикрытием правительства. Эту территорию также населяют индейские племена, которые ненавидят иностранцев и убили каждого, кто прибыл к ним за последние десять лет. Кто возглавлял ту британскую экспедицию?

– Бэкхаус, – ответила Минна. – Половина перуанских солдат пропали в лесу, пытаясь помочь ему.

– Неужели? Хорошо, – ответил я. – И вы двое думаете, что справитесь, если будете идти со скоростью человека с одной здоровой ногой?

– Должная организация – вот что нам нужно, – уверенно заявил Клем. – Похоже, ты не против нескольких безумных индейцев, не так ли?

– Я больше беспокоюсь о вас двоих.

– Любезно с твоей стороны, но излишне, – возразил он, махнув рукой. – В любом случае ты говоришь так, словно мы не имеем малейшего представления, куда идти. Но мы знаем, где находится то, что мы ищем. Тут.

Клем костяшкой пальца обвел место на самом краю карты.

Когда я прикоснулся к ней, мой палец, загрубевший от работы с землей и семенами, царапнул бумагу. Я сжал кулак и окинул взглядом своих друзей.

– Мы не пройдем незамеченными по горам Перу, – сказал я. – Если, как ты говоришь, там сложилась монополия, они сразу обратят внимание на белых иностранцев.

– Мы представимся картографами. И сдержим свое слово. Министерство попросило составить точную карту региона. Если нас спросят об инструментах для обрезки черенков, скажем, что мы ищем редкие виды… чего-то, что растет в тех же условиях на той же высоте, – с надеждой в голосе закончил Клем.

– Кофе, – предложил я. – Но сомневаюсь, что нам кто-то поверит.

– Я как раз хотел кое о чем поговорить с тобой. Твой отец жил в Перу некоторое время, не так ли?

– В миссионерской деревне индейцев под названием Нью-Бетлехем. Примерно вот здесь. – Я показал точку на карте рядом с Боливией. – Мой дедушка участвовал в одной из первых экспедиций по добыче хинина, но его поймали, и ему пришлось какое-то время прятаться. Его приютили местные жители. Папа ездил в Перу за другими растениями, в основном за орхидеями. И за кофе. Там растет сорт кофе, невосприимчивый к морозу. Он жил в Перу по четыре-пять месяцев в год.

Я немного помолчал и продолжил:

– Но нам придется спрашивать у местных о расположении деревни, как только мы окажемся в Андах. Ни папа, ни дедушка не отметили ее на карте. Папа говорил, что некоторые места не должны быть отмечены на картах. Однажды я начал расспрашивать его, и он очень рассердился. Он никогда не кричал на меня, как в тот день.

– Ох, как полезно.

– Да что ты, – я махнул рукой. Папа оставил не очень много ценной информации. В основном он рассказывал о жизни в Перу и о том, как ловить рыбу. У него была плохая память, в которой не хватило места для картографии и финансов. Злиться на него из-за этого было, как обвинять бабочку в неумении плести паутину.

– Он не объяснял почему?

– Нет, – ответил я и погрузился в воспоминания. Раньше этот вопрос не приходил мне в голову. – Он родился в Перу. Думаю, он пытался защитить индейцев.

– В этом нет ничего постыдного, – сказал Клем. – Мы действительно привыкли приходить без приглашения и красть их какао. Как думаешь, кто-то до сих пор помнит его? Кто-нибудь захочет нам помочь?

– Думаю, да. Но вряд ли мы получим ответное письмо из тех мест, – сказал я, вскинув голову.

– В письмах нет необходимости, – возразил Клем. – Найдем проводника и узнаем все подробности на месте. На самом деле так даже лучше. Никаких бумажных улик, никаких писем, никаких доказательств. Мы пересечем Анды, найдем человека, который проведет нас в деревню, а там до хинных лесов рукой подать. Если местные узнают тебя, они наверняка помогут нам. Они ни о чем не догадаются, а нам понадобится помощь местных жителей, если мы хотим найти эти проклятые деревья.

– Но я – не мой дед. Даже если там живут те же люди, я не говорю на языке кечуа…

– Зато на нем говорю я. Я хочу, чтобы ты отправился с нами, не только по этой причине. Смысл вот в чем. Мы с проводником отправимся в леса цинхоны и вернемся с семенами или черенками, о которых далее будешь заботиться ты. Если путь будет несложным, то ты даже можешь отправиться в лес с нами. – Клем вскинул брови, потому что я начал качать головой, пока он говорил. – Я бы вздохнул свободнее, если бы черенки выбрал и срезал именно ты. Подозреваю, ты знаешь и как за ними ухаживать?

– Догадываюсь, – уклончиво ответил я.

– Хорошо. Так что скажешь? Забудь о ноге. Это не повод сидеть сложа руки.

– Повод.

– Я возьму на себя ответственность за маршрут. Меррик, Министерство по делам Индии выбрало тебя. Не я один хочу, чтобы ты отправился с нами. Они не забыли о тебе.

– Не сомневаюсь. Но я действительно не могу ходить. Возможно, мне станет лучше, если я в хорошей компании займусь чем-то полезным, но не намного.

– Ты можешь ездить верхом?

– Да.

– Хорошо. Эм, мне нужны твои знания и семейные связи, а остальное я возьму на себя. Никто не ждет, что ты станешь скакать по лесам, как заяц. Пусть и тяжело будет помочь тебе туда добраться, но это ничто по сравнению с пользой от твоего участия. Понимаешь?

– Ты действительно так считаешь?

– Нет, я лгу. И Министерство по делам Индии тоже. Оно всегда славилось своим сентиментальным отношением к жизни.

Я окинул взглядом Клема и Минну, и мне захотелось убедить их в том, что идея была ужасной. В лучшем случае Клем осознает свою ошибку и оставит меня как лишний груз в Арекипе или Асангаро до своего возвращения. В худшем – наступит момент, когда нам придется удирать от кого-то с ружьем, а я не смогу.

– Если у нас получится, нам заплатят огромные деньги, – добавил Клем. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, в каком состоянии дом.

– Я представляю, что такое кажется практически невозможным, – тихо произнесла Минна. – Но, Эм, мы и вправду сможем доставить тебя до туда. Прекрати сомневаться и представь экспедицию как задачу, которую необходимо выполнить.

Я уже почти сказал «нет», но в последний момент четко увидел свое будущее: работа приходским священником в Труро, пока Чарльз по кусочкам избавляется от земли и дома и, когда не остается ничего, переезжает ко мне в свободную комнатку, его окружают люди, которых он всегда ставил ниже себя. И меня. Я бы никогда больше не увидел ничего, кроме Корнуолла да, пожалуй, лондонского дома Клема на Рождество. Я стал бы молчаливым усталым человеком, забившимся в угол. Все части меня, которые уже крошились сейчас, полностью исчезли бы. При должном везении я бы даже не вспомнил, что когда-то был умнее и лучше, но обычно мне редко везло. Минна обеспокоенно хмурилась, и это стало последней каплей. Лучше погибнуть от пули в Андах, чем прожить еще сорок лет под грузом таких взглядов.

– О господи, хорошо. Мы можем попробовать, – выдохнул я. – Но я не буду столь же великодушным, когда все пойдет не по плану.

Клем рассмеялся. Его смех обволакивал, как огромный золотистый пузырь. Он не был наигранным, просто широким. Я никогда не слышал, чтобы Клем пел, но мне всегда казалось, что он легко собрал бы зал.

– Прекрасно. Мы отправляемся в декабре – в Перу будет лето. А оно нам понадобится, знаешь ли. Горы вокруг озера Титикака суровы зимой. Ты не выберешься с растениями живым. Что у нас сейчас, конец августа? Ты говоришь по-испански?

Я покачал головой.

– Это поправимо, – продолжил Клем. – У меня есть знакомый в испанском посольстве в Лондоне. Я познакомлю вас, и он тебя обучит. Ты даже не заметишь, как заговоришь. Испанский язык так же близок к английскому, как крампеты[1] и крикет. Боже, как же здесь хорошо, – воскликнул он, вскочив на ноги. Он обеими руками погладил Гулливер по ушам, от чего та со счастливым визгом подпрыгнула и дважды оббежала его, радуясь не меньше меня. – Мы хотели устроить пикник, – добавил Клем. – Ты явно не ел целую вечность, Эм. Либо начни следить за собой, либо женись на той, кто займется этим.

Я рассмеялся, но не стал спрашивать, есть ли у него кто-нибудь на примете. По мнению Клема, брак был вещью, которая приходит к человеку естественным путем, словно любовь к оливкам. Человек просто соглашается и вступает в брак. Так произошло с ним. Клем не представлял, что быть вторым сыном без состояния и доступа к особому обществу, за исключением общества собаки, – огромное препятствие, но не соглашаться с ним казалось наглостью. Клем рассмеялся и открыл бутылку шампанского. Он фыркнул, когда пена потекла по его рукам, и сконфуженно протянул бутылку Минне. Ей пришлось наклонить бокал, чтобы пузырьки не выплеснулись на поднос с анютиными глазками.

– Держи, – сказала она. – Вытри руки о Маркхэма.

Минна никогда не называла его Клемом, хотя он всегда представлялся именно так. Во времена их знакомства он был лейтенантом Маркхэмом, и она говорила, что до сих пор не верит, что у него есть имя.

Я почувствовал себя невероятно счастливым. Вино было сладким и прозрачным, бокал звенел, когда я дотрагивался до него пальцами. Минна открыла плетеную корзинку с кожаными ремнями. Разлив вино, она достала кекс, украшенный цветами из глазури и тропическими фруктами из марципана. Небольшая табличка из глазури гласила: «Перу 6000 миль». Минна поставила кекс на стол, развернув табличку к нам.

– Как чудесно! – воскликнул я.

– Вчера у тебя был день рождения, не так ли? – спросила она.

– Разве? Какой сегодня день?

– Наверное, не стоит гладить тебя по голове. – Минна рассмеялась глубоким хриплым смехом. – Ты не знаешь, сколько тебе лет? Боже, да ты считаешь в уме.

– Тридцать. Мне тридцать, замолчи.

Минна медленно моргнула.

– Знаешь, некоторые вещи настолько милы, что сложно не… – она хлопнула в ладоши, словно хотела убить муху, – … не разозлиться от умиления.

– Возможно, тебе не стоит сидеть рядом с ней, – наигранно прошептал Клем.

– О боже, мне нужно поговорить с Чарльзом, – внезапно сказал я.

Минна вскинула брови.

– Почему тебе вдруг понадобилось говорить с Чарльзом?

– Он договорился, что я буду работать приходским священником в Труро.

– Отмени все, – велел Клем. – Я не позволю тебе вернуться сюда, не в этой жизни. Так жить – позор, ведь жизнь прекрасна и была бы гораздо прекраснее, если бы ты сбросил своего брата со скалы. Не хочешь проверить?

– Убить больного родственника из лучших побуждений? Нет.

– Брезгливый либерал.

– Человека делают манеры.

Минна рассмеялась. Я тоже улыбнулся.

– Что ж, ладно, – сказал Клем. – Оставим Чарльза с его грошовыми урожаями. Он отвратительный мелкий гном. Тебе нужно уехать из этого дома. Знаешь что, пожалуй, я заберу тебя в Перу.

Рассмеявшись, я запрокинул голову и внезапно заметил участок сада за стеклянной стеной, который ранее закрывали папоротники. Статуя снова переместилась. Теперь она стояла у оранжереи и словно заглядывала внутрь, пытаясь подслушать наш разговор.

5

Семнадцатого декабря капитан «Хупера» с двумя хронометрами в руках дождался, пока упадет шар времени на Гринвичской обсерватории[2], и отдал приказ отчаливать.

Корабль был небольшим, но хорошо оснащенным, с просторным трюмом и нагревательными трубами, проходившими через все каюты. В первое утро мы проплыли мимо побережья Корнуолла и нашего имения. Я увидел маленький порт Мевагисси и – прямо на вершине холма – густые кроны вечнозеленых растений, которые, я был почти уверен, были соснами у нашего дома. Мы уже отдалились на полтора градуса долготы от Гринвича, так что по сути время изменилось на 25 минут в меньшую сторону – я об этом даже не задумывался, пока Минна не обратила мое внимание на старшего помощника капитана, который за неимением более насущных дел переводил стрелки часов. Было слишком холодно, чтобы оставаться на палубе, поэтому я спустился в трюм.

Там стояли тридцать ящиков Уорда[3] размером в человеческий рост, формой напоминающие турецкие лампы. В каждом легко поместилось бы молодое дерево, а толстые стекла защищали от солнца и соленого воздуха. На самом деле в каждом ящике уже было по дереву. Я взял на борт тридцать яблонь, чтобы научить Клема и Минну срезать черенки.

– Ты смотришь на дерево так, словно оно тебе о чем-то говорит, – заявила Минна.

Я ждал ее и Клема, прислонившись к трем медным нагревательным трубам и наблюдая за молодой яблоней в стеклянном ящике напротив меня. Поскольку деревья были выращены искусственным образом, в теплом трюме они зацвели. Когда я открыл небольшую дверцу, лепестки цветов, подхваченные теплым сквозняком, вылетели наружу, и в помещении запахло весной.

– Я просто задумался… Извини, – ответил я. – Присаживайся.

Минна села рядом со мной.

– Маркхэм скоро придет. Как твоя нога? Болит?

– Тепло помогает, – ответил я. Секунду я смотрел на нее. – Ты неважно выглядишь. Морская болезнь?

– Немного. Это… это бывает только по утрам.

Она не выглядела радостной – только встревоженной.

– Что ж, будь осторожнее, что бы ни случилось, – ответил я, мысленно представив все места на корабле, где можно было оступиться или споткнуться: лестницы, скользкая от морской воды палуба, слишком близко стоящие ящики в кают-компании.

– Я все равно потеряю его, даже если не буду двигаться. Я всегда теряю их. Только не говори Маркхэму. Мне бы не хотелось, чтобы он радовался и надеялся понапрасну.

– Я не скажу, – кивнул я.

– Спасибо. Ты… ты не осуждаешь меня?

– Нет. Боже, Минна, он твой, пока не появится на свет. Он твой, точно так же, как и любой твой внутренний орган. Я не буду говорить, что тебе можно делать, а что нельзя. Лишь посоветую воздержаться от алкоголя и опиума, но об этом ты и сама знаешь.

Минна рассмеялась.

– Только при условии, что я не впаду в истерику и не выдам свой секрет, – сказала она.

– Ты не такая.

– Он идет, – вдруг прошептала она.

– Доброе утро, – воскликнул Клем. Он уверенно спрыгнул с лестницы, и мы оба напряженно на него посмотрели. Клем ничего не заметил. – Итак, приступим? Боже, как же здесь хорошо, – добавил он. – Словно мы не на корабле.

Я протянул им по ножу для снятия коры.

– Итак, – начал я. – Если вы оба научитесь срезать черенки, то, что бы ни случилось, каждый из нас сможет это сделать.

Я показал им, как правильно срезать черенок цинхоны от одной из сформировавшихся ветвей и как затем правильно упаковывать его. Для этого мы использовали мох и сумку для карт Клема, потому что я знал: на большее в Перу нам не придется рассчитывать.

– Боже, как сложно, – простонал Клем. – Почему бы нам просто не собрать семена?

– Нет. – Я замолчал, осматривая его последний черенок. Края были неровными. – Семена цинхоны калисайи мутируют. Как яблони и тюльпаны. Растение, выросшее из семечка, будет отличаться от материнского. Вот почему нам нужны черенки.

– Ох, хорошо, – вздохнул Клем. – И почему я такой никчемный в подобных вещах?

– Ты справишься. Именно поэтому я взял тридцать яблонь для практики… Только перестань держать нож как молоток.

– Хорошо. Давай попробуем еще раз. Тебя ведь вызывали на Лиденхолл-стрит пару дней назад, верно? – вдруг спросил он. Клем умел быть неожиданным.

У меня перехватило дыхание, но я слишком хорошо умел лгать, чтобы выдать себя голосом. После долгих лет работы в Ост-Индской компании я стал экспертом по лжи.

– Да. Мистер Синг. Когда-то он был моим начальником. Мы просто поболтали за чашкой чая, иначе он вызвал бы и тебя. Думаю, он хотел убедиться, что я не пристрастился к опиуму.

– Ах да, конечно, – с облегчением ответил Клем. Он немного помолчал и продолжил: – Вот только… мне кажется странным, что Министерство выбрало меня.

Минна подняла голову.

– Я хочу сказать, что если их интересуют деревья, то географ – странный выбор, – добавил Клем.

– Географ, который говорит на кечуанском и не раз бывал в Перу. Таких нечасто встретишь. Без переводчика экспедиция обречена.

– Пожалуй, – согласился он.

– Давайте попробуем на другом дереве, – предложил я.


Телеграмму доставили в испанское посольство. Только Клем и Минна знали, что я там буду, поэтому, хоть подписи и не было, я был уверен, что она от Синга.

Прежней Ост-Индской компании уже не было, но офис пока не переехал ближе к Министерству по делам Индии. В газетах писали, что это должно произойти позднее и что у компании большие планы на Уайтхолл[4], но пока люди все еще работали в старом здании. Офис Ост-Индской компании находился на Лиденхолл-стрит, в большом здании с колоннадой и статуей Британии на крыше. По соседству располагалась кондитерская лавка, и у мужчины, стоявшего за прилавком, на конторской книге всегда лежала сахарная мышка.

Никто не ожидал национализации, но она произошла – в прошлом году. Ост-Индская компания, частная организация со средствами и мощью государства, дом всех торговцев, буквально за ночь была захвачена британским правительством, превратившим ее в государственное ведомство. Это случилось после окончания войны в Китае – войны, во многом начатой Ост-Индской компанией и оконченной военно-морским флотом. Парламент сообщил, что они де-факто заключили соглашение о сотрудничестве. Синг и остальные торговцы назвали это величайшим грабежом тысячелетия. Я помалкивал, потому что в глубине души был рад. Случившееся внушило мне удивительно непопулярное на тот момент доверие к мистеру Палмерстону и членам его правительства. Человек, сумевший отобрать Ост-Индскую компанию у шайки таких сообразительных мерзавцев, как Синг, однозначно мог управлять целой империей.

Я не удивился, найдя Синга в том же кабинете, что и всегда, хотя если кого-то и собирались сместить на волне перемен, этим человеком должен был бы быть он. У него были восточные корни. Одеваясь на западный лад, Синг легко сошел бы за дворецкого, но в нем не было восточных манер или чрезмерной вежливости. Он сидел, как англичанин, – прямо, одна рука тесно прижата к ребрам, а локоть второй – у запястья первой. Если от его страны что-то и осталось, то очень глубоко внутри. Синг не говорил, откуда он. У него был голландский акцент и слуга-голландец, а звали его Исеул, но это лишь наводило меня на мысль о корнуоллских принцессах.

– Садись, Тремейн, – сказал Синг, словно мы не расставались на два года.

Я сел осторожно, не желая показывать свою усталость от того, что просто прошел по зданию до его офиса. Но Клем был прав: в Лондоне я поправлялся быстрее, гораздо быстрее. В его доме всегда поддерживалось тепло, и он заставил меня купить новую одежду. Как заявил Клем, испанское посольство не хотело видеть меня в навощенном сюртуке, который выглядел так, словно повидал Трафальгарское сражение. Поэтому я пришел к Сингу в аккуратном черно-сером костюме и оплаченном Клемом сюртуке с синим шнурованным воротником. Клем покупал вещи для экспедиции, и было странным видеть, как он заказал шесть рубашек и четыре сюртука одновременно. Я не помнил, когда в последний раз покупал новую одежду, и уже позабыл, какой плотный наощупь неизношенный хлопок.

Синг внимательно изучил меня. Хоть он и не был эмоциональным человеком, я увидел изумление, проскользнувшее в его взгляде. Я знал, что постарел за это время, но меня потрясло то, что он заметил это. Он промолчал.

– Значит, Маркхэм – идиот, который согласился на все ради славной прогулки и поиска чего-то бессмысленного и инкского, – начал Синг. – Я верно излагаю?

– Он географ и антрополог, а не идиот. Конечно, ему интересны инки.

– С точки зрения подобных экспедиций антрополог и идиот – одно и то же.

Теперь голландский акцент Синга исчез практически полностью. Он проявлялся лишь изредка, примерно в одном слове из десяти, причем слово могло быть любым. Он положил руки на папку с документами.

– Как ты заметил, я его не пригласил, – продолжил он. – Не думаю, что выдержу разговор с таким человеком утром. Слишком велико желание отправить его в Австралию.

На его лице мелькнула улыбка, когда я рассмеялся.

– Что ж, хинные деревья. Расскажи мне, как ты собираешься привезти их.

Я подался вперед.

– Семена цинхон мутируют, поэтому нам нужны черенки. Для таких деревьев они должны составлять около двух футов в высоту. Мы упакуем их в сумки для карт Клема. Самое сложное – вовремя вывезти их из Перу. Черенки нужно посадить в течение месяца. Черенки слишком хрупкие, чтобы везти их по суше, поэтому мы поместим их в переносные стеклянные ящики, которые будут ждать нас в порту Ислай, и отправим их в Индию. Даже в ящиках на такой малой высоте они долго не выживут, поэтому морской путь должен быть прямым.

Синг нахмурился.

– Вы не вывезете много черенков в сумках для карт.

– Главное – собрать жизнеспособные черенки высокоурожайных деревьев. Взять качеством, а не количеством. Если все получится, мы сможем срезать новые черенки, когда первые приживутся в Индии. Кстати, Малабар. Клем сказал, что мы должны доставить черенки туда.

– Да, а что?

– Плохой климат. У нас есть земли на Цейлоне?

– Да.

– Лучше туда. Защищенный грунт, равнинная территория, плодородная почва, папоротники, четыре-пять тысяч футов над уровнем моря. Цинхоны – особенные деревья.

– Скорее они…

– Я перечислил условия, необходимые для их выживания. Сегодня я побывал в садах Кью, и их работники подтвердили это. Прежние попытки высадить деревья провалились, потому что никто не уделил внимание их естественной среде. Вот почему голландская плантация на Яве в плачевном состоянии. Она находится на скалистом холме, там нет тени, неверная высота. Разумеется, они не могут ничего вырастить, даже жизнестойкие малоурожайные деревья. Легче вырастить их в стакане.

Синг едва заметно улыбнулся, и я понял, что он хотел услышать весь этот лепет, чтобы убедиться – я не изменился.

– Значит, Цейлон, – уточнил он.

– Да.

– Я договорюсь об этом.

Возможно, только в силу своего возраста я заметил в нем неожиданную хрупкость. Или, возможно, она появилась лишь теперь, когда земля уходила из-под ног.

– Ты неважно выглядишь, – заметил Синг.

– Что ж… вряд ли мне удастся пересечь Амазонку, но об этом и речи не идет. Клем хотел, чтобы я ухаживал за черенками, вот и все. Но если бы вы послали кого-нибудь другого…

– Мне все равно, даже если он поместит тебя в банку со скипидаром, чтобы довезти туда, – отрезал Синг. Он немного помолчал и продолжил: – В Индии вот-вот начнутся восстания из-за хинина. Цена – сплошное безумство. Мы вынуждены продавать его себе в убыток, чтобы сохранить чайные плантации. Прошлогодние муссоны… Читал в газетах?

– Нет.

– Бесконечные. Повсюду буйствует малярия. – Синг покачал головой и неохотно добавил: – Я сам переболел ей. Абсурд. Половина работников на плантации сбежали, урожай чая некому собирать. Знаешь, какова доля доходов Британской империи от продажи чая?

– Огромная.

– Огромная, – сухо повторил он, не отрывая взгляда от папки с документами, лежавшей перед ним. Синг замолчал, словно пытаясь решить, говорить ли мне еще что-то. Пять лет назад он не стал бы, но теперь он выглядел уставшим. – Думаю, ты справишься. Но остальные не так уверены… Новые начальники понятия не имеют, как соотносятся риски и выгода. Они – государственные служащие, а не торговцы.

Когда Синг произносил слово «торговцы», оно звучало солидно. Он придавал ему то же значение, с которым другие люди говорили о государственных деятелях.

– Для них главное понять, что лучше подходит для утренних совещаний. Вот о чем они думают. Хинные деревья растут в далеких краях. Последними туда отправились голландцы. Трое мужчин сгинули в тропических лесах, единственному выжившему пришлось прятаться так долго, что почти все его деревья погибли… Лишь два черенка были доставлены на Яву…

– Двух было бы достаточно, если бы он позаботился о них должным образом, – перебил его я. Хасскарл был худшим садовником после моего дяди, который много лет назад заявил, что папоротники лучше растут в соли.

– Ох, ты это знаешь, я это знаю, но, по мнению новых начальников, человечество уже достигло своей вершины, и, если мы не сделали что-то раньше, значит, это просто невозможно сделать. Начальникам известно, что в 1851 году кровожадные индейцы перебили всю экспедицию Чарльза Бэкхауса вместе с пятью десятками солдат, а также что у нас нет карт местности. Хасскарл не составил ни одной: сам он не ходил в лес, а люди, которых он отправил, погибли. Проводник принес ему деревья. Позже этот проводник был пойман и убит доносчиками, работающими на поставщиков хинина. Бэкхаус тоже ничего не отправлял. Разумеется, у перуанцев должны быть карты, но они вряд ли захотят рассказать нам, как добраться до единственного в мире леса высокоурожайных хинных деревьев. Поэтому в своих благородных и бесконечных войнах Министерство по делам Индии отказалось от идеи отправить туда экспедицию, – заключил Синг. Его речь иногда становилась пугающе быстрой, когда он разговаривал со своими коллегами или о них. Так он доказывал, что никто не замутнит его мысли новомодными словечками или латынью.

Я нахмурился.

– Но… как же тогда одобрили эту экспедицию?

– Маркхэма выбрали, потому что он уважаемый и образованный член Королевского географического сообщества, а также он делает отличные карты. – Синг долго не спускал с меня глаз, прежде чем продолжил: – А тебя… – он перевел взгляд на мою трость. – Формально ты едешь, потому что раньше твоя работа заключалась в сложных незаконных экспедициях за редкими растениями, а еще потому, что у тебя есть связи с этой страной. Но никто не удивится, если садовник-калека не выживет. У тебя нет семьи, поэтому твоя смерть ничего не будет стоить нам. Ты – наш способ не ударить лицом в грязь.

Два года назад я был сообразительнее. Я понял бы все уже в тот момент, когда Клем приехал в Хелиган.

– Смысл этой экспедиции вовсе не в деревьях, да? – спросил я. – Вам нужна хорошая карта на случай, если… точнее, когда придется отправить туда армию.

– Да.

Синг никогда не докладывал о своих неудачных попытках, но я представил многочисленные совещания, на которых он выступал против географа-антрополога. Я знал, кого он хотел бы видеть на месте предводителя экспедиции. Этим человеком стал бы один из старых сотрудников Ост-Индской компании, который быстро ходил, хорошо стрелял, служил в кавалерийском полку – словом, тот, кто стал бы телохранителем для садовника.

– Если ты не сможешь добраться до хинных лесов, придумай что-нибудь. Должна быть хоть малейшая политическая причина отправить туда войска. Ты знаешь, как это работает. Что-то мелкое, но яркое.

– Застрелиться на глазах у толпы?

– Нет, пусть Маркхэм застрелится на глазах у толпы. Смерть молодого, подающего надежды рыцаря, у которого останется симпатичная вдова, попадет на главные полосы. Твое имя даже не укажут в некрологе.

– Вы же знаете, он мой друг. Мы вместе служили во флоте.

– Я знаю. По-моему, вы познакомились, когда он велел тебя высечь.

– Однажды вы позволили похитить меня и обменять на скакового верблюда, но я все равно не бросил бы вас на растерзание индейцам.

Синг вздохнул. Лишь через несколько лет нашей совместной работы он признался, что подстроил тот случай. У него было правило не повышать тех членов экспедиции, которые не смогли сбежать с невольничьего поезда туарегов в пустыне и вернуться в Каир.

– Просто добудь деревья, – сказал он. – Так будет гораздо проще. – Синг взял в руки папку с бумагами, лежавшую перед ним. – Что тебе известно о Нью-Бетлехеме? Твои отец и дед оставили записи?

– К сожалению, нет. Я знаю, что… это миссионерская колония или по крайней мере была ей. Она находится в горах на высоте нескольких тысяч футов над уровнем моря, у самого края альпийского леса. Рядом протекает река, но я не знаю ее названия. Хинные леса ближе к Андам были уничтожены, потому что торговцы содрали всю кору, но та деревня расположена так далеко, что вряд ли у многих получилось туда добраться, чтобы поискать еще деревья. Так что она станет неплохим местом начать экспедицию и затем углубиться дальше в джунгли. А еще я уверен, что местные жители знают мое имя. Мой отец родился там. Это все, что мне известно.

Синг внимательно слушал меня.

– У них когда-нибудь были проблемы с индейцами? Я имею в виду с племенами из леса, а не с жителями деревни. Те на них нападали?

– Папа никогда не говорил о таком. Но мне было восемь, когда он умер. Вряд ли мои воспоминания точные. Если же там на самом деле живут племена, то нам придется несладко. Впрочем, выхода нет. Нью-Бетлехем – единственное место, где люди поверят, что мы приехали не за хинином. Я мог бы сказать, что приехал за кофе и хотел навестить людей, которых знал мой отец. В других же местах… так не получится.

Синг задумался.

– Послушай, – начал он. – Я знаю, что это прозвучит резко, но, если ты хочешь получить деньги, ты должен что-нибудь привезти. Деревья или причину для отправления армии. Насколько мне известно, от Хелигана скоро ничего не останется. Выполни мою просьбу, и я позабочусь, чтобы у тебя всегда была работа.

– Синг, – перебил я. – Вы ждали, пока я впаду в отчаяние, чтобы попросить меня об этом?

– Да, – ответил он.

Я улыбнулся.

– Мне вас не хватало.

– Я рад, что ты так относишься к этому. – Синг подался вперед на локтях. – Меррик, я думаю, что главной проблемой Бэкхауса были не индейцы и не поставщики хинина, а то, что он был двадцатиоднолетним идиотом. Ты же – человек старой закалки, тебе лучше известно, как это работает. Если у вас возникнут проблемы, найди кого-нибудь, кто смог бы провести вас через лес. Обратись к индейцам, ври, хитри, подкупи, воспользуйся именем своего отца, переспи с вождем племени. Мне плевать, что ты сделаешь. Эта экспедиция незаконная – как и все, что мы когда-либо делали. Всегда найдется способ.

– Я знаю.

– Ты не против? – спросил Синг. За все годы он впервые задал этот вопрос. – Не считая того, что тебя выбрали по неправильной причине для возможно самоубийственного задания.

– Было бы здорово, если бы газеты не пестрели иллюстрациями обломков кораблей и обмороженных останков участников экспедиции Франклина, но что поделать.

Синг едва заметно улыбнулся. Неожиданно я понял, что роспуск Ост-Индской компании и ее реструктуризация не просто подкосили его, а полностью выбили землю из-под ног. Жаль, я не написал ему раньше, чтобы поинтересоваться, как он.

– Тебя не заставляют искать Северо-Западный проход на ледяной равнине площадью в тысячу миль, на которой живут шесть эскимосов и совы. Это всего лишь Перу.

– Знаю.

Пару дней назад в «Иллюстрированных лондонских новостях» вышла статья с изображениями того, что нашли на месте экспедиции. Часы, несколько расшитых перчаток, пара очков для чтения, снежные очки, костяные инструменты – в общем, обычные вещи, взятые из дома или подаренные местными жителями, лежавшие в карманах путешественников. Люди по обе стороны Атлантического океана пытались помочь экспедиции Франклина добраться туда, куда они направлялись, и единственным препятствием стала погода. На крайнем севере Канады никто не пытался их застрелить, не было опасных диких животных, которых не могли бы остановить их ружья, никто не болел. Нам же неоткуда было ждать помощи, а Перу был изведан даже меньше, чем Арктика.

– Я постараюсь, – ответил я.

Синг кивнул. Он бы ни за что не признался мне, что в случае нашей неудачи ему грозило увольнение, но его молчание было напряженным.

– Сегодня «Грейт Истерн» спускают на воду, видели? – спросил я.

Синг бросил взгляд в сторону окна. Он немного пришел в себя.

– Монстр, а не корабль.

– Вы ходили на него посмотреть?

– Нет, – ответил он таким тоном, словно я спросил его, не был ли он в порнографической лавке.

– Он не монстр, – сказал я. – Это самый большой корабль с самым мощным паровым двигателем в истории. С четырьмя тысячами пассажиров он мог бы доплыть до Австралии, не заходя в порт для дозаправки. По-моему, это потрясающе. Давайте вместе сходим посмотреть, как он отчалит? Вам понравится. На набережной уже собрались люди.

– Я буду впечатлен, если эта штука отправится на Марс. Пришли мне телеграмму за день до отправления, если все пойдет по плану. Увидимся на Цейлоне в мае.

Я нахмурился.

– Вы приедете?

– Это Министерство по делам Индии. Его сотрудники иногда ездят в Индию, – раздраженно ответил Синг. Ему не понравилось, что я почувствовал его тревогу. Он вздохнул. – Сделай все возможное, прошу тебя. И хотя бы до лета прекрати быть таким восторженным педантом относительно всего, связанного с морем, или я скормлю тебя тигру.

На кабриолете я в одиночестве доехал до многолюдного Гринвича. Этот корабль нельзя было не заметить. По размеру он в десять раз превосходил любое другое судно и был слишком велик даже для лондонского порта. Когда спустили тросы, казалось, даже земля затряслась от радостных криков толпы. Четыре якоря были прикованы цепями к носу корабля, каждый из них – в десять раз больше человеческого роста. Каждое звено цепи было выше меня. Тысячи людей размахивали руками и смеялись, стоя на причале. Меня охватило ужасное чувство, что вода не выдержит веса такого большого корабля и он потонет, но этого не случилось. «Грейт Истерн» плавно направился в сторону Грейвсенда. Из-за своих чудовищных размеров он странно смотрелся в море.

Я следил за его путешествием в газетах: для меня все большее значение приобретало то, что не каждая глупая затея заканчивалась гибелью в ледниках и заметкой в «Иллюстрированных лондонских новостях» о находках в карманах. Когда «Грейт Истерн» доплыл до Дувра, на борту случился пожар, но корабль был таким огромным, что его не повредила бы даже молния. Через неделю в газетах написали, что он беспрепятственно добрался до берегов Америки, причем раньше намеченного срока.

6

Ежедневно я заставлял Клема срезать черенки, пока яблони не закончились. Он так и не научился делать это хорошо, но я надеялся, что всему виной была мучившая его морская болезнь, а не что-то врожденное. Клем выходил из своей каюты, лишь чтобы поесть, а Минна перебралась в кают-компанию, заняв место за длинным штурманским столом вместе с членами команды корабля, не понимавшими, как вести себя в ее присутствии.

– Добрый вечер, – сказала Минна, когда я присел передохнуть по пути из трюма на кухню в канун Рождества. Экипаж корабля очень удивил меня, украсив корабль. Будь я один, забыл бы о празднике. Но теперь тут стояла удивительная атмосфера: повсюду горели свечи – столько, сколько разрешил поставить помощник капитана, – узкие двери были украшены венками из апельсинов и веточек гвоздики, отчего коридоры пахли праздником. Повар – немец по национальности, с усами как у принца Альберта – три дня подряд пек исключительно традиционные пирожки с сухофруктами и специями и варил глинтвейн. Это было чудесно. Я не помнил, когда в последний раз питался так странно и так вкусно.

– Съешь мои пирожки, – предложила Минна. – Я не хочу. Меня тянет только на зубной порошок.

– Если родится девочка, ты должна назвать ее Мятой. Чем ты занимаешься?

Море волновалось, и медные котелки с кастрюлями, висевшие на крючках над столом, раскачивались. Их тени двигались взад-вперед по карте, которую разглядывала Минна. С нескольких свечей капал воск, но мы притворились, что не замечаем этого. Как пригрозил помощник капитана, случись что, и он собственноручно выбросит все свечи за борт. Кто-то включил отопительные трубы, и из-под решетчатого пола донесся гул. Почти сразу горячий воздух по щиколотки окутал наши ноги. Когда стол покачнулся, Минна выронила свой компас и вскинула руки в знак капитуляции.

– Я разрабатываю ваш маршрут. Пытаюсь определить самый быстрый путь. И самый дешевый. Министерство требует серьезный отчет.

Я склонил голову, чтобы получше рассмотреть карту. В спине заныло. Я попытался не обращать внимания на боль.

– Как думаешь, сколько нам понадобится времени? – поинтересовался я. – За месяц с черенками ничего не случится, но если дольше…

– Все будет хорошо. От побережья до Анд – около десяти дней пути. Переход через Анды… по прямой тут, конечно, близко, но я не могу найти ни одной записи, как высоко в горах находится перевал, так что точное расстояние вы узнаете только уже на месте. Думаю, на этот отрезок пути стоит заложить еще пару дней. Затем вы выйдете к реке под названием Тамбопата – да, обращайте внимание на географические названия: как только они начнут меняться на кечуанские, ваша цель будет уже близко. А что за той рекой… никто не знает. Нью-Бетлехем не отмечен ни на одной карте. Он находится слишком далеко от исследованных мест, в самой глубине страны. Поэтому там вам понадобится проводник. Так что, скажем, три недели туда и три обратно? Конечно, это лишь мои догадки.

– Ты все время говоришь «вы».

– Я не могу пойти в таком… положении, – тихо сказала Минна. Она метнула взгляд на дверь, проверяя, не пришел ли еще Клем. – Не думаю, что смогу родить ребенка, но… я не хочу упасть с лошади или чем-то отравиться. Я даже не знаю, как на беременность влияет высота. Ты знаешь?

– Думаешь, у меня где-то в шкафу спрятано много других знакомых женщин? Не спрятано. Я ничего об этом не знаю.

– Неужели? Привлекательные холостяки обычно знают… иногда…

– Но не внебрачные дети, путешествующие по Китаю, прости. Я не настолько интересный человек. Что ты скажешь Клему?

Минна поникла.

– Скажу, что в миссионерских колониях на Амазонке нет водопровода.

– Лучше скажи, что мы вдвоем – очень большой груз забот для него. Я один доставлю немало проблем, и меня из миссии убрать нельзя.

– Ты уверен?

– Не припомню, чтобы тебя когда-нибудь волновало отсутствие водопровода.

– Он идет, – прошептала Минна, увидев, как Клем входит в кают-компанию.

Он рухнул на лавку рядом со мной.

– Со мной творится что-то странное. У меня никогда не было морской болезни, когда я служил во флоте, верно же?

– Да, – согласился я. – Но военные корабли были больше, а ты никогда не сидел в каюте.

– Я только что поднимался на палубу, – сказал Клем. – Лишь промок. Оно того не стоило.

Минна выпрямилась, и в ее корсете заскрипел китовый ус. Этот звук походил на скрип рыбацких снастей на ветру, и, хоть я и не знал, что такое домашний уют, этот звук ассоциировался у меня именно с ним.

– Я подготовила ваш маршрут…

Клем тут же всё заметил.

– Ваш маршрут? Ты идешь с нами.

– Нет. Я буду лишь мешать вам, если что-то произойдет.

– Что ты, черт возьми, имеешь в виду?

– Я имею в виду, если вас арестуют, вы сможете выбраться и добыть черенки. Если же в заложники возьмут меня, вы откажетесь от миссии, лишь бы со мной ничего не случилось. А ты думаешь, почему Ост-Индская компания так любила неженатых бездетных мужчин? – Минна кивнула в мою сторону. – Вы отправитесь вдвоем, я же останусь в Арекипе и договорюсь о самой быстрой переправе на Цейлон. Думаю, нам это пригодится.

– Я поклялся, что никогда не откажу тебе в месте в миссии просто потому, что она опасна. Мы бы тогда никогда ничего не сделали вместе. Ты всегда говорила…

– Дело не в безопасности, а в достижении цели экспедиции. Если я пойду, шанс провала возрастет. Вы станете жертвой первого же человека, который догадается, что, поймав меня, заставит вас от всего отказаться. А защитить себя я вряд ли смогу – сил не хватит. Если же я не пойду, то вдвоем вы сможете всех обмануть и забрать черенки. – Минна помолчала. – А если все же что-то пойдет не так, нужен кто-то, кто придет и вызволит вас из тюрьмы.

– К черту тюрьму. Мы объездили весь мир, тебя никто никогда не похищал, не скидывал с крыши и не бросал под копыта лам…

Минна рассмеялась.

– Маркхэм, ты не можешь беспокоиться обо мне и Меррике одновременно. И хоть ты не должен вообще ни о ком волноваться, я знаю: ты будешь. Но успех этой экспедиции зависит от твоей концентрации на работе и от человека, знающего, что вообще нужно оттуда привезти. – Она быстро взглянула на меня. – Лишний элемент в этом уравнении – я.

– Я не беспокоюсь о Меррике! Он… прекрасно справится.

Пусть мы и договорились, что Минна это скажет, все равно было больно видеть, как переменился в лице Клем. Пауза между его словами была крошечной, но я ее заметил.

– Я действительно не беспокоюсь о нем, – повторил Клем. – Минна, ты должна пойти с нами.

– Я боюсь, – возразила Минна. – Не думаю, что… Там погибли люди, много людей, не думаю, что это хорошее место для женщины.

– Чепуха…

– Вернее, это не место для любого человека ростом в пять футов, к тому же не умеющего стрелять. Я лишь вас задержу – так или иначе… Слушай, я недавно постирала вещи. Думаю, нужно развесить их на трубах, пока отопление работает. Так что я лучше займусь этим… – сказала она. Скамья была привинчена к полу, так что ей пришлось мягко подпрыгнуть, чтобы выбраться из-за стола. – Сможешь взять с собой карты, Маркхэм?

– Да, конечно, – кивнул Клем. Он проводил ее взглядом, и я заметил, что его обычное жизнелюбие явно дало трещину. В соседней каюте повар запел «Тихую ночь»[5] неожиданно хорошим тенором. Мужчины, сидевшие за дальним концом стола, начали подпевать.

Корабль снова покачнулся, и медные кастрюли зазвенели над нашими головами. Я пригнулся. Клем позеленел от нового приступа морской болезни. Я продолжил работать над рисунком, начатым в садах Кью. Из альбома выглянуло заложенное между последними страницами письмо, которое дала моя мать. Я задвинул его назад кончиком карандаша.


Перед тем, как покинуть Лондон, я съездил в Брислингтон. Это живописное местечко в окрестностях Бристоля больше напоминало гостиницу, чем психиатрическую больницу. Здесь не было сумасшедших, только люди с легкой формой безумия: уверенные, что могут управлять погодой, или выдумывавшие удивительные небылицы без причины. Я никогда не бывал в мужской половине, но от женской ее отделяла лишь ограда, которая стала сеткой для игры в бадминтон в то утро, когда я туда приехал. Так что не думаю, что правила в мужской половине чем-то существенно отличались. Наша мать всегда сидела в одном и том же месте со стопкой книг и кормом для фазанов, которые с неохотой уходили с моего пути, пока я к ней шел.

– Слышала, твой брат вынужден выставить дом на торги, – произнесла она. Не стоило удивляться, что Чарльз рассказал о продаже ей, но не поставил в известность меня. Они были близки. Мать любила меня не больше, чем мой брат. Я не помнил, обидел ли ее чем-то определенным, но наша отдаленность никогда не имела для меня сильного значения. Ее отправили в Брислингтон через полгода после смерти папы. Я же пошел в школу в Бристоле. Воспитатели, все когда-то служившие квартирмейстерами, были строгими и добрыми. К матери же я обращался не иначе, как к Кэролайн.

– Он не очень-то разговорчив, но полагаю, что да, – ответил я.

– Он пишет, что ты собираешься в Карабайю.

– Если ты хочешь, чтобы я с кем-то встретился, напиши письмо, и я доставлю его.

Кэролайн как-то странно посмотрела на меня.

– Тебе не по карману поездки в Перу. Ради всего святого, что ты собираешься сделать?

– Это для Министерства по делам Индии. Хинин.

Один из фазанов с надеждой клюнул шнурок на моем ботинке.

– Это действительно так или ты поверил в чепуху, которую рассказывал отец?

– Это… Нет. Я не помню ничего, о чем он говорил. Мне было восемь.

– Что ж, это только к лучшему. Не хочу иметь ничего общего с тем ужасным местом.

– Хорошо.

Я взял немного зерна из стоявшего между нами бокала для вина и посыпал его на землю перед ворковавшими фазанами.

– Меррик.

Я посмотрел на Кэролайн.

– Ты ведь не собираешься… никого искать, верно?

– Что? Искать? Нет.

– Даже в лесу? – ее голос звучал недоверчиво. Она внимательно следила за моей реакцией.

– О чем ты говоришь?

– Ни о чем. Просто бредни сумасшедшей, – она откинулась назад.

– Безумие – не оправдание для туманных фраз. Почему бы не быть конкретной сумасшедшей?

Кэролайн проигнорировала мои слова. Она всегда озвучивала свою мысль всего один раз и никогда не поясняла, что имела в виду. Я знал почему. Никто не слушал ее, отправляя сюда, поэтому теперь у Кэролайн появилась привычка намекать собеседнику на что-то интересное и тут же менять тему, ведь ее все равно не слышат.

– Твой дедушка написал местному священнику письмо, которое тебе лучше взять с собой. Твой отец так и не доставил его, – сказала она.

Я почувствовал, как в голове заскрипели винтики мыслей.

– Но Гарри был там восемьдесят лет назад, – возразил я, стараясь, чтобы в моем голосе не было той ужасной показной доброты, с которой посетители разговаривали со своими умалишенными родственниками. Пациенты Брислингтона не утратили здравый смысл, просто они думали не о том, о чем нужно. – Священник уже сменился, – пояснил я.

– Все равно возьми его. Оно лежит в верхнем ящике стола твоего отца, если Чарльз не пустил мебель на дрова.

– Не пустил. Я возьму, но…

– Хорошо. Кто знает, возможно, оно тебе пригодится.

– Как?

– Покорми фазанов, Меррик.


Я не открывал старую дверь в кабинет уже много лет. Никто не открывал. Она с трудом поддалась на мои толчки. Я ожидал, что в комнате будет затхлый воздух, но из-за дыры в потолке внутри оказалось свежо и прохладно. Там, где черепица с крыши сильнее всего провалилась вниз, в кабинет проникали лучи солнца.

Все три ящики стола не были заперты. В первом, что я открыл, лежали мелкие монеты и всякий хлам, который папа, скорее всего, высыпал из карманов: обрывки веревки с интересными узелками, несколько белых галек. В следующем не было ничего, кроме письма. Я сразу понял, что именно его имела в виду Кэролайн, хоть оно и не было подписано: конверт был старым и мятым, уголки – потрепаны, а один даже слегка надорвался, и из него выглядывала бумага кремового цвета. Лишь отпечаток дедушкиного перстня на воске, запечатавшем конверт сзади, позволял понять, чье оно.

Когда я взял письмо в руки, то увидел спрятанную под ним маленькую книгу. Я медленно достал ее, узнавая.

Это был сборник сказок, который отец сделал для меня, когда мне было четыре или пять лет. Внутри не было текста, только чернильные картинки, обведенные золотом: папа всегда рассказывал сказки, а не читал их. Он прекрасно рисовал. В детстве я рассматривал картинки при свете свечей, и золото ослепительно блестело на фоне чернил. Он приобрел золотые чернила, когда у него еще были деньги. Папа сам связал листы и сделал обложку – из бархата, а не кожи, чтобы книгу было приятно держать в руках. Я осторожно открыл ее, переживая, что она может треснуть.

В сказке говорилось о дровосеке, жившем на краю огромного леса, каких больше не осталось в Англии. Папа нарисовал деревья мрачными и темными, в духе Шварцвальда. Дровосек никогда не ходил далеко в лес, потому что это было опасно. Однажды утром к нему в гости пришел эльф, которому очень понравилась компания дровосека. Вместе они хорошо провели время. Затем гость услышал звон колокольчиков и возвратился к себе в лес. Время для эльфов текло иначе, и он потерял ему счет, а когда решил снова навестить дровосека, то нашел лишь его внуков, работавших на краю леса. Сам дровосек умер много лет назад.

Я помнил, как папа переворачивал страницы книги. Он всегда носил один и тот же доставшийся от дедушки сюртук. Тот был ему великоват, поэтому он обычно закатывал рукава. Подкладка из индийского ситца износилась, но была по-прежнему прекрасной: на когда-то синем, но теперь выцветшем почти до белого фоне парили удивительные замысловатые птицы. Я помнил узор, но не помнил лицо папы.

Когда я закрыл книгу, из нее выпала страница, не связанная с остальными в одну тетрадь. У истории было продолжение, о котором я не помнил. Сначала я не смог разобрать рисунок, и мне пришлось поднести страницу к свету.

Там был изображен мужчина, пойманный деревом. Кора и корни закручивались вокруг его тела – возможно, бездыханного. Они слегка приподнимали его, словно в дар небу. Вокруг корней вился цветущий плющ. Пространство между плетями плюща не было обведено чернилами, и, казалось, они сияли. Лепестки цветов осыпались, оставляя за собой крошечные дорожки света, похожие на фейерверк, – папа изобразил их линиями белых чернил. Солнца не было. Лицо мужчины было направлено в сторону, его голова покоилась на плети плюща, обвивавшей руку и утягивавшей воротник рубашке ниже, на плечо. На ключице были веснушки, нарисованные разбавленной сепией, – словно кто-то стряхнул туда чернила и затем попытался стереть капли, но так и не смог избавиться от них до конца.

Я не помнил этой сцены. В сказке эльф отправился обратно к своим друзьям, а дровосек, как мне казалось, прожил счастливую жизнь, раз у него появились внуки и правнуки. Этот рисунок отличался от остальных: он был более детальным, более реалистичным. Я прикоснулся к чернилам, внезапно уверенный, что отец рисовал все – или по крайней мере мужчину – с натуры. Рисунок был слишком хорош для выдумки. В некоторых местах на плотной бумаге – там, где папа давил пером слишком сильно, – до сих пор остались царапины. Я перевернул лист, но не нашел записи о том, когда или где рисунок был сделан.

Я положил дополнительную страницу обратно в книгу, а ту – в ящик и закрыл его. Чтобы не помять и не повредить старинное письмо еще больше, я вложил его в бумажный кармашек своего альбома для рисования. Пройдя по неровному полу и выйдя из кабинета к разлегшейся у двери Гулливер, я подумал, а не был ли рисунок мрачным продолжением сказки, о котором папа никогда не рассказывал: мертвый мужчина, взятый в плен деревом и укутанный сияющим плющом, в месте таком холодном, что даже спустя долгое время мужчина выглядел живым. Казалось, папа написал этот портрет в память о нем.

Часть 2

7

Перу

Январь 1860 года

Панаму мы пересекли на повозке – очень медленно, чтобы не повредить стеклянные ящики для растений, – затем погрузились на найденный Минной корабль компании «Пасифик энд Ориент» и поплыли на нем вдоль западного побережья. Проходя мимо Лимы, мы увидели лишь шпили церквей над скалами, изборожденными морщинами, словно корни хлопкового дерева. Лима находилась даже не на полпути к Перу, нам предстояло двигаться еще дальше на юг.

На этом небольшом корабле путь занял три дня. По ночам над перистыми облаками разгоралось удивительное полярное сияние, за которым мы с Клемом наблюдали в полном восхищении. От созерцания нас оторвала Минна, которая пришла на палубу, чтобы показать компас с бешено крутящимися стрелками. Солнечная буря. Можно было лишь надеяться, что корабль не собьется с пути.

Мы сошли на берег у небольшой рыбацкой деревушки под названием Ислай, мало чем походившей на порт. Единственной доступной там едой оказались морские свинки на палочке и местная разновидность севиче – отвратительного вида блюдо из рыбы, маринованной в чем-то цитрусовом до почти полного исчезновения рыбного вкуса. Хоть в гостинице и предупредили, что меня ограбят, если я буду болтаться на рынке один, но я решил, что ананасы и настоящий кофе стоят риска. Кофе продавался в избытке, но его почему-то нигде не подавали как напиток. Было здорово сидеть во внутреннем дворике рядом с пекарней, наблюдая за безмятежной ламой хозяина и перемалывая зерна в ступке пестиком.

Первым крупным городом на нашем пешем маршруте стала Арекипа. Она расположилась в нескольких милях от берега, и путь туда проходил по крутой дороге, постоянно поднимавшейся вверх. Настолько голубое небо я никогда не видел в Англии.

В городе Минна нашла нам пару мальчишек-индейцев для помощи с мулами и сняла для себя комнату в старом постоялом дворе с фундаментом из грубых многоугольных камней, которые использовали в строительстве инки. Клем пытался уговорить ее изменить решение и пойти с нами, но безрезультатно.

Чтобы проводить нас, Минна поднялась на небольшую террасу на крыше, но из-за плотной городской застройки и узеньких крутых улиц она быстро затерялась среди ярких ставен и декоративных тканей на развальчиках по бокам дороги.

Какое-то время после этого Клем холодно поглядывал на меня. И хоть он быстро снова начал вести себя жизнерадостно, расстройство у него скрыть не получилось. Я бы уделил ему больше внимания, но был вынужден присматривать за мальчиками-индейцами, которых настолько взволновала идея дойти до Карабайи, что они делились своим восторгом с каждым встречным, словно Карабайя находилась на Юпитере. Одному было двенадцать лет, второму – четырнадцать, и хоть я и обещал их матери позаботиться о них, но они делали это чертовски сложной затеей, кажется, намереваясь рассказать всему Перу о том, куда мы направлялись. Охотник за викуньями[6] ехал с нами какое-то время, и мальчики серьезно и встревоженно сообщили ему, какие же мы безумцы.

– На вашем месте я бы туда не поехал, – сказал мне охотник. Ехавший впереди Клем уже ослабел от высоты, поэтому не был способен поддерживать разговор. – В тех лесах живут призраки.

– Неужели? Превосходно.


Поначалу наше путешествие шло гладко. Инкские дороги были ровными, прямыми и прекрасными, на них часто встречались почтовые станции и постоялые дворы, где можно было сменить лошадей и мулов или заночевать за небольшие деньги. И это было очень кстати, так как, несмотря на разгар лета, ночи в горах были очень холодными. Мальчики сказали, что зимой здесь еще холоднее. Странный климат. Днем стояла жара, поэтому поначалу мы расстегнули и приспустили сюртуки, но быстро поняли свою ошибку: за пятнадцать минут на свирепом солнце обгорели даже мои ладони. Тяжелее всего приходилось бледнокожему Клему. Трава на равнинах высохла, а местые фермеры по непонятным мне причинам выжгли огромные участки, так что холмы вокруг нас покрылись желтыми и угольно-черными полосками. Как только мы оказывались в тени, на постоялом дворе или под голыми ветвями изогнутых деревьев, то начинали сразу же мерзнуть. Будучи в самой плохой физической форме среди всех остальных, я начинал дрожать от холода уже через несколько минут. Тем не менее все это скорее развлекало, чем доставляло серьезные проблемы, – пока мы не добрались до озера Титикака…

Там, на высоте двенадцати тысяч футов над уровнем моря, я тоже ощутил влияние высоты – неприятное давление в ушах, словно кто-то пытался продавить перепонки внутрь. Города становились беднее и попадались все реже. Остановки перестали приносить облегчение. Повсюду виднелись руины добротно построенных зданий: каменные арки с разрушившимися опорами, многие из которых теперь вели в никуда, а некоторые – к воде, где укутанные в шкуры люди передвигались на лодках и плотах из тростника. Все, что инки сделали для развития местной экономики, осталось в прошлом.

Жители Арекипы, где осталась Минна, лучились здоровьем, на озере же все выглядели болезненно. Местые не отличались высоким ростом. Самые бедные – те, кто подметал дворы обветшалых постоялых дворов, – были и вовсе крошечными. Некоторые женщины едва доставали мне до ребер, даже Клем рядом с ними смотрелся великаном. Мы угощали людей в постоялых дворах, сорили деньгами, но вряд ли чем-то серьезно помогли. Я почти разозлился на местных, потому что им было бы гораздо проще перестать терпеть такие условия, собраться и найти более приятные места для жизни. Очевидно, что-то удерживало их здесь – законы или родственники, – но на разруху и нищету было тяжело смотреть. Наверняка тут были умные люди вроде Синга, которые могли бы стать хладнокровными торговцами-миллионерами, но они были слишком заняты плетением идиотских плотов из тростника. При этом рядом, за горами, простирались амазонские джунгли, и никто из местных не догадался заняться торговлей древесиной. Три достойных плотника и один умелый торговец организовали бы все за месяц, но отчего-то было понятно, что в этом месте этого никогда не произойдет.

Я не сразу понял, что отчасти виной нашему раздражению была высота. Она вызывала вязкую и отравляющую мигрень, но хуже нее было то, что даже ходьба на пару ярдов теперь ощущалась забегом на сотню. Когда я просыпался по ночам, сердце билось так, словно я убегал от смертельной опасности. А Клем чувствовал себя и того хуже. Так что мы оба были постоянно истощены, даже по утрам, а ничто не затягивает путешествие так сильно, как усталость, из-за которой не хочется смотреть по сторонам.

Мы старались не гнать ни себя, ни мулов, которые никогда не оставляли попыток достичь главную цель жизни – сбежать. От этого тяжелее всего приходилось Клему и мальчикам. Я им ничем помочь не мог, так что оставалось лишь найти удобный камень и что-нибудь почитать, одним глазом наблюдая, как они ловят животных. Мы проходили всего пару миль в день, и я начинал беспокоиться, не займет ли путь обратно дольше одного месяца, через который черенки погибнут.

На своем пути мы встречали только индейцев, но, по-видимому, белые люди приезжали сюда нередко, потому что нам никто не удивлялся. Люди просто улыбались и продолжали гнать лам или гусей по широкой дороге. Вскоре я решил, что к нам относились как к привычному, но все же занятному зрелищу, как, например, к верблюдам в Лондоне.

На дальней стороне озера находился Асангаро, последний крупный город перед Андами. К нему вела хорошая земляная дорога, замерзавшая в тени и превращавшаяся в грязь под лучами солнца. За последнее время по ней прошло много людей: в Боливии шла война, о которой в силу своего возраста сопровождавшие нас мальчики практически ничего не знали. Вскоре началась гроза. Снег с дождем проникали за воротник и в лампы, из-за чего пламя дрожало и шипело. Наконец вдалеке мы увидели покосившийся церковный шпиль – город был уже близко. К тому времени у Клема началась настоящая горная болезнь: он ехал, прижимая платок к носу, на котором почти каждый час расцветало новое красное пятно.

Город представлял собой большое скопление домов без дверей, укрытых соломенными крышами. В дверных проемах свисали мешковатые занавески, через которые порой можно было рассмотреть людей, сидевших вокруг круглой печи на грязном полу. Я отправил мальчиков искать почтовую станцию, надеясь, что мы еще не ушли слишком далеко на восток и почта сюда доходила. Нас ужасала мысль, что придется ночевать в землянке, а не в доме с нормальной крышей. Дул пронизывающий ветер, и я ехал, прижав голову к одному плечу.

Клем застонал и начал сползать с лошади. Я его вовремя догнал и, чтобы не дать упасть, уперся рукой ему в плечо. В такой странной позе мы и ехали, пока мальчики не вернулись с неким испанцем. На нем был хороший сюртук, и его сопровождали два индейца. Встреча произошла на главной площади города. У домов здесь были двери и окна, и во многих из них были растоплены печи. Гроза погрузила город в мрачные сумерки, хоть до вечера было еще долго.

– Мы вас ждали! – воскликнул испанец. Я слишком замерз и ослаб, чтобы спросить, за кого эти люди нас приняли. Он подошел поближе, помог Клему слезть с лошади и повел его куда-то. Я тоже начал выбираться из седла. Делом это было непростым, так как мне приходилось спускаться под неудобным углом и спрыгивать на землю, держась за поводья, чтобы вес пришелся на здоровую ногу. Лошадь при этом должна была стоять очень спокойно. Больной ноге с каждым таким спуском становилось все хуже.

– Вам лучше зайти внутрь, – крикнул мне мужчина, обернувшись. – Не ждите чего-то особенного, но тут хотя бы тепло. Сюда.

Место, куда мы направлялись, находилось напротив полуразрушенной церкви. Такой дом в Лиме или Куско посчитали бы убогим, но здесь он выглядел как дворец. С улицы он выделялся ставнями на окнах, внутри же плиточный пол покрывали ковры. Войдя внутрь, я с облегчением оперся на трость и придержал дверь – мальчики и два индейца молча занесли наши вещи внутрь, сложили их в прихожей и ушли распрягать лошадей и мулов. Я закрыл за ними дверь – она плотно прилегала к косяку и не пропускала ветер.

Я прошел по коридорору и попал в просторную комнату с медвежьими шкурами на полу и огромной печью. Из-за грозы ставни были закрыты, и повсюду горели свечи. Напротив печи стоял стол. Видно, когда мы приехали, люди обедали, точнее человек: стол был накрыт на одного.

– Простите за беспокойство, – сказал я, нахмурившись. Испанский давался мне с трудом. Я не замечал этого раньше, но из-за разреженного воздуха отдельные участки моего мозга словно перестали работать.

– Не говорите ерунды, – весело ответил испанец. Он усадил Клема на лежанку рядом с печью. Лицо у мужчины было широкое, с грубыми чертами, его можно было назвать уродливым, если бы не огромные глаза и аккуратно постриженная бородка. Он был хорошо одет. Сюртук с воротником из зеленого бархата выглядел бы щегольски на мне, но отлично подходил ему. В этом человеке все было открытым и широким, и мне показалось, что я встретил испанскую версию Клема.

– Спасибо, – ответил я, чувствуя себя маленьким и болезненным по сравнению с ним, как всегда чувствуют себя англичане, поставь их рядом с человеком из страны с более благоприятным климатом. В этот момент в комнату вошли индейцы. От их сюртуков пахло сырой кожей. У одного из них были такие длинные волосы, что, когда он прошел мимо, конец его косы задел мой локоть.

– Меня зовут Мартель, я торговец, – представился наш неожиданный хозяин. Что-то в наклоне его головы дало мне понять, что он заметил мои переживания и попытался все исправить. – Отдадите сюртук Эрнандесу? – Мартель кивнул в сторону более молодого индейца. – Сейчас вам холодно, я знаю, но вы быстро согреетесь.

Я кивнул и отдал сюртук индейцу.

– Мы заплатим вам, если вы поделитесь парой одеял и позволите переночевать на полу.

– Боже, не беспокойтесь о деньгах. У меня есть свободная комната с кроватью. – Мартель окинул взглядом Клема и продолжил: – Что ж… сейчас он без сознания, но скоро придет в себя. Это все из-за высоты. У кого-нибудь есть кока?

На мгновенье я решил, что испанец имел в виду какао, и не понял, почему он заговорил о нем. Но один из индейцев принес холщовый мешочек с сухими листьями.

– Эрнандес, дай ему листья. Я не знаю, сколько нужно. Киспе, поднимись наверх и приведи Рафаэля. Проследи, чтобы он выглядел достойно. А вы – мистер?.. – спросил он у меня.

– Тремейн. А это… мистер Маркхэм. Обычно он отвечает за хорошую беседу.

– Не волнуйтесь, мы с вами поладим. Присаживайтесь, места хватит на всех.

Как только я сел, ко мне подбежала девочка с едой и глиняной посудой. Первым делом я подал еду мальчикам, чем очень возмутил ее, но затем она принесла еще две миски. Я потянулся за одной и едва не потерял сознание от усталости. Мартель предложил мальчикам сесть у огня. Они опустились на колени рядом с Эрнандесом, используя печь в качестве стола. Если они и обиделись из-за того, что их не пригласили за общий стол, то не подали виду.

– Почему бы вам не пойти на кухню? – спросил Мартель у мальчиков.

– Я пообещал их матери не терять их из виду. Если вы не возражаете, – быстро сказал я. Я не знал, насколько тепло была на кухне.

– Они взрослые мужчины, – рассмеялся он. – Уверен, они не нуждаются в присмотре.

– Я дал слово.

– Полагаю, мир не рухнет, если мы будем нарушать слово, данное чужим матерям. Она испанка? – поинтересовался Мартель. – Мальчики, вы метисы?

– Что значит «метис»? – спросил я, прежде чем мальчики ответили.

– Это значит наполовину белый, наполовину индеец.

– Метисы отличаются от мулатов? Извините, мой испанский не очень хорош. Особенно здесь, – признался я.

– Боже, не переживайте. Конечно, вам нелегко. Оказаться здесь впервые – словно начать дышать одним легким. Мулат – наполовину черный. Метис – наполовину индеец. Если один из родителей – метис, а другой – индеец, получается что-то новое, – с улыбкой пояснил Мартель. – Здесь так мало настоящих белых людей. Боюсь, в наши дни метисы приравниваются к белым. Это ужасно, но… что ж, сегодня мы все перуанцы. Испанцев больше нет.

Я разглядывал Мартеля, пока тот говорил, и думал: скажи он то же самое в Лондоне, показался бы он таким, каким виделся мне сейчас – мечтавшим собрать всех евреев и снова утопить их в Темзе. Но по сравнению с ним думавшие так же англичане были менее веселыми и вежливыми. Пусть мы и пересекли весь Перу в ширину, но мы не задерживались в городах и толком ни с кем не общались. У меня сложилось лишь смутное представление о том, что хорошие люди здесь предпочитали показывать, а что – скрывать. Я был уверен лишь в том, что личные границы здесь отличались от английских, но надеялся, что не так сильно, как отличались китайские: было очень утомительно дружить с людьми, добрыми и приветливыми наедине со мной, но при этом державшими своих жен в задних комнатах, словно пленниц.

– У вас очень задумчивый вид, – рассмеялся Мартель.

– Просто усталость. – Я приложил руки ко лбу. Головная боль из-за высоты стала привычной и терпимой, но теперь перед глазами стоял туман. Я легко определил бы, каким человеком был Мартель, будь мы на уровне моря. Я поднял голову, когда Эрнандес поставил передо мной чашку с отваром листьев коки. Мартель едва заметно улыбнулся. У пара, поднимавшегося над горячим напитком, был глубокий травянистый запах.

– Индейцы считают преступлением использовать это растение в качестве чая, но порой мне кажется, что отчасти виной тому холод, – пояснил он. – Подождите, пока напиток не станет зеленым.

– Спасибо, – ответил я. Я откинулся на спинку стула, прислушиваясь к болезненно громкому пульсу где-то в ушах.

– Прошу меня извинить, так как, вы сказали, вас зовут? Тремейн? – переспросил Мартель. Он снял сюртук, под которым скрывался прекрасный жилет из парчи винного цвета. – Ваше имя кажется мне очень знакомым.

– Моя семья жила здесь. Мой дедушка приехал сюда в… – Неожиданный поток цифр в голове заставил меня остановиться на полуслове. Такого никогда не случалось в Лондоне. Словно в лихорадке, я почувствовал, как медленно говорил. Не так медленно, как говорят опьяневшие люди, но это все равно было заметно. Я размешал отвар коки ложкой и сделал глоток, пытаясь вспомнить год. По вкусу он напоминал обычный травяной чай. – В тысяча семьсот… восьмидесятом?

Мартель одобрительно кивнул.

– Его поймали на краже коры хинных деревьев, и ему пришлось скрываться в индейской деревне. Потом он не раз ездил туда на протяжении следующих двадцати лет, потому что она ему нравилось. Мой отец родился тут. Он приезжал сюда жить по несколько месяцев каждый год.

Когда Мартель упомянул Рафаэля, я решил, что он имел в виду собаку, но Киспе вернулся с мужчиной. Мартель выдвинул ногой стул напротив меня. Он не представил нас друг другу. Казалось, он относился к нему как к слуге или охраннику – словом, как к человеку, чье имя не имело значения. Но мужчина держался очень прямо, не как слуга. Его одежда была простой, но хорошей, выглаженной, а когда он шел мимо меня, я уловил запах горячего хлопка. Мужчина был индейцем, но отличался от Киспе, Эрнандеса и мальчиков короткими волосами, высоким ростом и отсутствием характерного инкского носа. Двигался он нарочито медленно, как ходят очень сильные люди. Я тут же решил, что он наверняка был высокомерным ублюдком, хотя после того, как по пути сюда мы встретили так много ослабевших людей, я испытал облегчение, увидев человека, выглядевшего так, словно уложит на землю любого, кто попытается заставить его подметать двор.

Рафаэль хотел было сесть на стул, но, увидев меня, замер. У него чуть раскрылись глаза, словно мужчина меня узнал, но затем, поняв, что обознался, он опустился вниз. Мартель толкнул его, чтобы тот поздоровался. Рафаэль и глазом не моргнул, зато Мартель выглядел так, словно только что повредил руку. Рафаэль оценивающе разглядывал меня. За кого бы он ни принял меня по ошибке, видимо, мы были действительно похожи.

– Меррик Тремейн, – наконец проговорил я, поняв, что никто не собирается нас знакомить.

Все по-прежнему молчали, но Рафаэль пожал мне руку. У него была железная хватка. Затем он перевел взгляд за мое плечо. Наши мальчики во все глаза смотрели на него, не обращая внимания на Киспе, который протягивал им хлеб. Младший прижался к старшему. Наконец, старший заметил хлеб и быстро его взял. Эрнандес потрепал младшего по голове и сказал что-то на кечуанском, чтобы его приободрить. Рафаэль отвернулся и уставился вниз на край стола. Казалось, он знал, что пугает мальчиков, но, по-видимому, давно смирился с тем, какое впечатление он производит на других. Интересно, не существовало ли в этих краях неизвестное мне деление на касты, которое нельзя было сгладить с помощью простой улыбки.

– Что случилось? – спросил я, но вместо Рафаэля ответил Мартель.

Он налил мне немного вина.

– Индейские племена, живущие за горами, славятся своей жестокостью. Сложно уговорить индейцев, живущих по эту сторону гор, работать с ними. Они зовут их chuncho. По их словам, «чунчо» означает «варвары», но я думаю, что это слишком мягко сказано. Представляете?

– Викинги, – неуверенно предположил я. Папа рассказывал о них наряду с эльфами и драконами, поэтому я никогда не верил, что они действительно существуют. Эти люди выходили зимой из глухих лесов и сжигали все, что не могли завоевать. Они не были ни индейцами, ни белыми, и никто – ни инки, ни испанские короли – не мог отнять их земли. Если кто-то и пытался, от него оставались пепел и соленая земля. – Я хотел сказать… захватчики, – добавил я.

Мартель рассмеялся.

– Нет, вы правы. Викинги. Я позаимствую у вас это слово, если вы не против. Будет проще объяснять иностранцам.

Рафаэль отвел взгляд, демонстрируя всем своим видом, что считал это преувеличением. Было сложно с ним не согласиться. Если он и был родом из лесных племен, то теперь выглядел как настоящий испанец: испанская одежда, четки на запястье, никаких татуировок, этнических украшений и даже сережек.

– Но… вы коллеги? – поинтересовался я. Мне хотелось узнать, почему Мартель пригласил к столу Рафаэля.

– Рафаэль работает на меня. Он проведет вас через горы.

– Мистер Мартель, – возразил я после небольшой паузы. – Вы сказали, что ждали нас. Я беспокоюсь, что вы приняли нас за кого-то другого…

– Нет-нет. На прошлой неделе люди с озера Титикака сообщили мне о приезде двух англичан. Меня, скажем так… предупредили, – с сочувствием произнес Мартель. – Любой, кто собирается перейти горы, останавливается в этом городе. Это единственный достойный перевал на протяжении многих миль. Для иностранцев путь может быть опасным. Когда-то здесь добывали хинин, но даже сегодня люди, работающие на северных поставщиков, застрелят любого, кто угрожает монополии. Понимаете?

– Простите, что? Монополия на хинин? – переспросил я. Теперь у меня появились силы врать, и я обрадовался этому. Отвар листьев коки прояснил мысли. На столе все еще оставались сухие листья, поэтому я налил себе новую чашку. – Я не думал, что из Карабайи до сих пор возят хинин.

– Нет, не возят. Но возили раньше. Деревьев почти не осталось – разумеется, для любых коммерческих целей деревьев никогда не будет достаточно. Но северные поставщики следят, чтобы никто ничего не забрал. Время от времени сюда приезжают экспедиции за черенками, а им достаточно всего одного дерева. По-видимому, голландцы сейчас пытаются вырастить плантацию на Яве. Ходят слухи, что Министерство по делам Индии тоже в этом заинтересовано.

Мартель и Рафаэль пристально посмотрели на меня. Несмотря на высоту, механизмы в моем мозгу, которыми я не пользовался уже долгое время, вдруг заработали, и ход мыслей ускорился. Вряд ли можно было считать это чем-то выдающимся, но я давно переживал, что в моей голове все заржавело, поэтому обрадовался, когда снова начал быстро соображать.

– Хм-м-м, звучит… запутанно, – ответил я.

– Правда? – спросил Мартель. – Наверное, я привык ко всем этим проблемам. Если коротко… В Перу растут хинные леса, как вы знаете.

Я кивнул.

– Но мы – бедная страна, – продолжил он. – Чтобы повысить цены, правительство установило монополию. Мы следим, чтобы никто не вывозил хинин или хинные деревья из Перу. Если это случится, наша экономика будет разрушена в одночасье. Все довольно просто. Знаете, что приносит нам максимальную прибыль по экспорту? От какого товара мы зависим, помимо хинина?

– Нет.

– Гуано. Да, вы смеетесь, но это так. В любом случае несколько хинных лесов можно встретить в Боливии, но путь до них непрост. Слишком много джунглей, слишком мало дорог. Перу – единственная в мире страна с солидным запасом хинных деревьев. Понимаете?

– Вроде да.

– Было бы глупо позволять каждому выращивать эти деревья на продажу. Тогда бы предложение хинина взлетело, а цена упала. Ничего хорошего. Поэтому теперь торговля хинином сродни торговле алмазами. Из страны можно вывезти лишь несколько алмазов. В Перу повсюду растут хинные леса, но теперь они заброшены, за исключением одной плантации на севере. Если кто-то попытается выращивать цинхону или продавать хинин незаконно… – Мартель приложил два пальца к виску, изображая револьвер. – Члены северной монополии платят за то, чтобы не пускать людей в южные регионы. Если кто-то поймает вас и убедит нужных людей, что вы приехали за хинином, он получит хорошую награду, а вас застрелят. Теперь Анды – не лучшее место для белых.

– Я не… Насколько здесь опасно? Нам… не следует оставаться здесь?

– Что ж, могу я узнать, почему вы здесь? – тихо спросил Мартель.

– Мы… Кофе. – Я умел изображать тревогу. У меня всегда было подходящее лицо, а теперь, с поврежденной ногой, взволнованное выражение шло мне даже больше. Я провел рукой по волосам. – Мы надеялись попасть в долину Сандия… в деревню Нью-Бетлехем. Она находится выше пяти тысяч футов над уровнем моря, так что можно найти более морозостойкие растения.

Мартель опустил взгляд на бокал с вином и снова посмотрел на меня.

– Именно там находятся последние хинные леса.

– Да, я… знаю об этом. Я садовник. Боже, я знаю, о чем вы подумали. Я знаю, что хинные деревья росли здесь испокон веков, просто я… не знал о местной политике.

Теперь Эрнандес и Киспе тоже прислушивались к нашему разговору. Мальчики, сидевшие у огня, обменивались испуганными взглядами. Клем по-прежнему лежал в бессознательном состоянии. Я не раз отмахивался от мысли, что когда-то был таким же сильным и неторопливым, как Рафаэль, но она возвращалась и каждый раз обдавала неприятной резкостью. Я положил руки на столовые приборы и позволил им немного дрожать. Это было легко: еще со времен экспедиций в Китай в минуты волнения у меня появлялся легкий естественный тремор, который я мог остановить, сосредоточившись. Здесь руки дрожали еще сильнее, чем дома.

– Меня не отправили бы сюда, если бы здесь было так опасно.

Мартель кивнул.

– Нет, успокойтесь. Но послушайте. Не хочу обидеть вас, но вы можете доказать, что приехали в Перу за кофе, а не за цинхоной?

– Я не могу доказать обратное. Я… я могу рассказать лишь, как узнал о кофе.

– Продолжайте.

– Я рассказал вам о моем дедушке. Он остался жить в Нью-Бетлехеме и привез домой самые разные растения – орхидеи, белые сосны… Среди них был кофе, который хорошо переносил морозы. Растения были утеряны, а теперь сады Кью и Министерство по делам Индии заинтересовались ими. Мы надеялись добыть новые образцы. Я никогда не слышал, чтобы этот вид кофе рос в других местах, поэтому мы отправились…

Мартель резко повернулся к Рафаэлю.

– Что скажешь? Как у тебя с морозостойким кофе?

– Не жалуюсь, – ответил он.

– Он существует?

– У меня целый сад этого кофе. Даже у вас есть немного. По вкусу как какао.

Мальчики и индейцы, которых мы встретили на нашем пути, говорили на смеси испанского и кечуа, но речь Рафаэля была чистой. К тому же он говорил тихо, что придавало его словам элегантности.

– Ах, этот, – воскликнул Мартель. – Боже, я и не думал, что это кофе. Я был уверен, что ты просто не знаешь, как будет «какао» по-испански.

Рафаэль перевел пустой взгляд на свой бокал с вином и промолчал.

– Не смотри так. Помнишь, когда-то ты не знал, как будет по-испански «собор»?

– Нет, – ответил Рафаэль, не отрывая глаз от бокала, – это вы не знали. «Собор» по-испански qorikancha.

– Так называется собор в Куско.

– А как вы называете более древнее место, на котором он построен? – Длинные предложения Рафаэль произносил странным голосом. Он словно добывал слова в глиняном карьере.

– Фундамент, – уверенно ответил Мартель.

– Ради всего святого!

Я слушал, как они подшучивали друг над другом, будучи уверенным, что Мартель болтал без умолку нарочно, чтобы повременить с вынесением вердикта моей истории о кофе. Рафаэль бросил на меня взгляд, пока Мартель все еще смеялся. В его глазах была печаль. Он ни разу не улыбнулся. Мое сердце снова забилось. Я не знал, поверил ли мне Рафаэль. Возможно, он просто хотел оказаться в другом месте.

Мартель улыбнулся.

– Прошу меня извинить, я напугал вас. – Он поставил бокал на стол и подался вперед, взяв меня за руки. Его руки были теплыми, и я с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть. – Я верю вам, но мне приходится быть осторожным, понимаете? Если бы вы приехали сюда за хинином, мне бы пришлось заставить вас уехать или позволить рисковать своей жизнью. К тому же… думаю, вы понимаете, что у меня тоже возникли бы проблемы, если бы северные поставщики узнали, что я вас пропустил.

– Да. Теперь… я понимаю.

– Хорошо. – Похоже, Мартель почувствовал, как я замерз. Он сжал костяшки моих пальцев. Я хотел отдернуть руки, но вспомнил, что уже обижал местных жителей, не позволяя им целовать меня. – Значит, вы понимаете, что должны проделать путь в безопасности, с хорошим проводником. Вот почему я позвал Рафаэля. Он проведет вас через горы. На самом деле он из Нью-Бетлехема.

– Неужели?

– В тех краях всего несколько деревень, – ответил Мартель. – Нью-Бетлехем – самая большая из них. Простите, что так много говорю, но вы должны знать об этом.

Я покачал головой.

– Позвольте спросить, почему вы помогаете нам? Если вы опасаетесь проблем из-за моей лжи, вам стоило бы прогнать нас, даже если вы верите нам.

Мартель вскинул брови.

– Вероятно, вы не представляете, как часто это происходит. Не меньше раза в год. Я устал ужинать с человеком, а через неделю узнавать, что его убили. И неважно, за чем он приехал – за хинином или за перцем. Это невыносимо. Я не смогу жить в страхе за людей, которые приехали за такой ерундой, как кофе.

Рафаэль подался вперед, его мышцы напряглись. Я невольно откинулся на спинку стула. Я словно сидел напротив огромного зверя. На брови Рафаэля была свежая царапина. Кто-то ударил его по лицу оружейным прикладом. Я легко узнал этот шрам. Такие можно было встретить у служащих военно-морского флота и членов всех экспедиционных отрядов Ост-Индской компании. Я заметил, что Рафаэль слегка отодвинулся от Мартеля. Очевидно, ему не хотелось сопровождать нас.

– Правильно ли я понимаю, что Рафаэль также будет следить за тем, чтобы мы не сбежали в хинные леса? – спросил я.

– Да, – признался Мартель. – Но… вы же понимаете? Иначе я не пропущу вас. Это небезопасно. Ни для кого из нас.

– Конечно, понимаю. Вы очень добры и предусмотрительны. Боюсь, вы посчитали нас весьма безрассудными.

Мартель едва заметно улыбнулся.

– Никогда не знаешь, что тебя ждет, если в твоем распоряжении лишь нечеткие приказы добыть кофе, – ответил он. – Очень смело с вашей стороны приехать сюда, в таком состоянии.

Я невольно дотронулся до своей трости. На самом деле Мартель легко остановил бы калеку и мужчину, страдающего горной болезнью, если бы мы только попытались бежать. Но он благородно умолчал об этом. Теперь мы были в руках Рафаэля. Даже если нам удастся сбежать от него, он жил в деревне, в которую мы должны были попасть. Проблему Рафаэля придется приберечь для Нью-Бетлехема, но я не возражал. Я слишком устал из-за всех наших проблем, и, к счастью, Нью-Бетлехем находился не на столь большой высоте. Оставалось надеяться, что там я смогу мыслить как человек, а не как умная овца.

– Вы не против нашей компании? – спросил я у Рафаэля.

Рафаэль смотрел на свое вино, но поднял голову, когда понял, что я говорю с ним. У него были черные глаза. Я никогда не видел таких даже в Азии. Он аккуратно поставил свой бокал. Крест на его четках зазвенел о хрустальные бусины.

– Нет.

– Хо… рошо, – неуверенно ответил я. – Судя по вашему голосу, вы не рады.

Он метнул взгляд на Мартеля.

– Он сожжет мою деревню, если я не уберегу вас.

– Единственный способ, – беззаботно пояснил Мартель. – Крепкая рука. Переговоры – не сильная сторона чунчо.

Рафаэль посмотрел на него с усталой ненавистью. Сквозь его усталость проглядывала безропотность. Мартель заметил это и легонько ударил его по затылку. Рафаэль медленно отвернулся. Сопротивление показалось мне наигранным. Они словно шутили друг с другом.

– Вы имеете право? – поинтересовался я.

– Это моя земля, – ответил Мартель. – Все земли в той стороне мои. Жители работают на меня. Это их единственный способ заработать на хлеб. Мне бы не хотелось сжигать ту деревню – такое чудесное место. Но я передумаю, если Рафаэль вытворит что-нибудь индейское.

– Однажды я покажу тебе что-нибудь индейское, – беззлобно пробормотал Рафаэль.

Мартель фыркнул.

– Вы привыкнете к нему. – Он довольно смотрел на Мартеля пару секунд. Затем он разлил в наши бокалы остатки вина. – Выпьем. За кофе.

Я поднял бокал, но не стал пить. Здесь, в спокойной обстановке, я особенно остро ощущал давление в своем черепе. Казалось, вместо вина по бокалам была разлита пульсирующая головная боль.

– Послушайте, что бы вы хотели получить от нас за свою работу проводником? – спросил я у Рафаэля.

– Мне ничего не нужно, – резко ответил он, словно сама идея встревожила его. – Мне платит мистер Мартель.

– Должно же быть хоть что-то, – не отступал я. Как бы меня ни радовала возможность отблагодарить этих людей, ложь казалась подлостью, а желание вести дела честно по-прежнему было сильным. – Если не деньги, то?..

Рафаэль посмотрел на Мартеля, и тот кивнул.

– Часы, – ответил Рафаэль. – Здесь за углом антикварная лавка. Не важно, работают ли они. Любые, цена на которые не покажется вам грабительской.

Я нахмурился.

– И это все?

– Две пары часов, если вы так великодушны.

Мартель держал Рафаэля за плечо. Я видел, как состоятельные люди делали это с бедными жителями по всей стране. Теперь он усилил свою хватку.

– Делаешь бомбы по ночам, мой дорогой?

Рафаэль отвернулся от него.

– Подброшу вам их в шкаф.

– Значит, часы, – сказал я.

– Спасибо, – ответил Рафаэль. Он терял голос, хотя едва ли сказал пару слов. Должно быть, это происходило нередко, потому что он не выглядел удивленным. Впрочем, я тоже. Даже в начале нашего разговора его голос был слабым.

– Разве ты не был в антикварной лавке в понедельник? – спросил Мартель. Он метнул на меня взгляд, словно предлагая посмотреть, что будет дальше. Я выпрямился, не желая видеть того, что могло произойти.

– Нет, я сказал, что зайду в следующий понедельник по пути домой, – возразил Рафаэль. Он завел руку за спину, словно показывая на что-то. До этой минуты он не жестикулировал, но теперь, когда его голос слабел, это казалось верным решением. – И я спрашивал вас в прошлый понедельник. Вы сказали нет. – Теперь он выставил руку перед собой. Я смутился, и затем Мартель ударил его по руке. – Впереди прошлое, позади – будущее, – добавил Рафаэль.

– Не говори о времени на испанском, если думаешь на кечуа, дорогой. Они плохо сочетаются, и от этого у меня болит голова.

Рафаэль медленно повернулся и окинул Мартеля взглядом.

– Разве ваш выдающийся испанский мозг не может признать обыденные вещи, когда они движутся вспять? Должно быть, вас боятся лошади, бегущие в обратную сторону.

Мартель рассмеялся.

– Интересно, не правда ли? – спросил он у меня.

– Д..да, – промямлил я. Увы, я не мог подобрать необидные слова, чтобы признаться, что настоящий англичанин счел бы подобную перепалку скорее неловкой, чем интересной.

– В любом случае я уверен, что Киспе может сходить за часами, – заявил Мартель. – Вряд ли вы отважитесь пойти по слякоти и льду.

– Я не против, – возразил я. Меньше всего мне хотелось куда-то идти, но мне нужно было отдохнуть от испанского и попыток понять их странную манеру общения. – Вас интересует особая марка? Часов, я имею в виду.

– Нет… но с хорошей ходовой пружиной, – ответил Рафаэль. – Знаете, что это?

Я кивнул. Я неплохо разбирался в ходовых пружинах после года работы в Китае. Мой переводчик работал часовщиком. Все это время я старался не думать о Кэйте.

– Стальная или золотая ходовая пружина. Скоро вернусь.


Лавка находилась по диагонали от дома Мартеля, и вместо антиквариата в ней продавалось перуанское старье, которое теперь должно было расти в цене, так как из Испании не везли новых товаров. Повсюду были разбросаны ящики с испанскими книгами с золочеными корешками, темная мебель на львиных лапах вроде бессмысленных крошечных столиков, на которых можно было поставить разве что бокал вина, или миниатюрных стульев, сидеть на которых было все равно что сидеть на полу. Но по соседству с грязными лачугами без дверей я был рад увидеть бронзовые заклепки в обивке и деревянные столы, украшенные орнаментом. Я замер у столика с отличными кожаными сумками и стопкой книг на голландском – романами и монографиями. Здесь же стоял прекрасный микроскоп и целый набор инструментов для раскопок с фирменной маркой, которая гласила, что он был изготовлен в Амстердаме. Эти вещи были гораздо новее, чем все остальное. Они сразу бросались в глаза.

– Вы не местный, – заявила пожилая женщина, стоявшая за витриной.

– Нет. Я хотел бы приобрести часы. – Я всего лишь пересек улицу, но теперь не мог отдышаться. – Неважно, ходят ли они, – добавил я.

– У меня много часов, – ответила женщина, протягивая мне одни.

– Вы не против, если я открою их?

– Зачем?

– Мне важна пружина. Это ведь отвертка? Спасибо. – Я открыл корпус часов, радуясь, что вспомнил, как будет слово «отвертка» по-испански. – Все в порядке. У вас есть еще?

– Эти стоят пять реалов, – с сомнением сказала она.

– Хорошо, – кивнул я, хотя я не использовал перуанские деньги так давно, что не знал, хорошая ли это цена или безумная.

– Хотите обменять их на что-то? Возможно, так будет выгоднее.

– Нет, я заплачу вам… Люди обычно обмениваются?

Женщина кивнула в сторону столика с голландскими вещами.

– Последний мужчина, купивший часы, принес все это.

По моей шее побежал холодок. Я бездумно восхищался инструментами и книгами, не осознавая, что они принадлежали пропавшим членам голландской экспедиции. Их тоже сопровождал Рафаэль.

– Я заплачу вам, – снова повторил я.

Женщина предложила другие часы, меньшего размера. Она обернула их в старую газету, и я почувствовал их тяжесть.

– Осторожнее на снегу, – предупредила она, когда я толкнул дверь локтем, держа в одной руке трость, а в другой – часы. От маленьких снежинок покалывало кожу. Очевидно, Киспе наблюдал за мной, потому что он распахнул дверь в дом еще до того, как я подошел. Мартель и Рафаэль сидели на прежних местах. Я положил сверток с часами на стол.

– Вот эти отличные, – пробормотал Мартель, развернув газету. Рафаэль взял вторые часы и положил их подальше от него, на другой край стола. Он откуда-то достал маленькую отвертку и открыл корпус первых часов. Его глаза загорелись, когда он обнаружил стальную пружину.

– У других часов позолоченная, – сообщил я. – Надеюсь, она не будет слишком мягкой. Все остальное в лавке выглядело ржавым даже снаружи.

Рафаэль недоверчиво посмотрел на меня, но казался довольным. Я хотел сказать, что его помощь стоила сотен тысяч стальных пружин, но в этот момент Клем попытался сесть на лежанке и выругался. Я подошел к нему, опираясь на край стола. Эрнандес поспешил на кухню и тут же вернулся с маленькой чашкой крепкого черного кофе, от которого пахло горечью.

– Да, ступай, – пробормотал Мартель Рафаэлю, и тот скрылся на лестнице в сопровождении Киспе. Там горела лишь одна небольшая лампа. Рафаэль исчез в темноте, но затем его силуэт снова появился, когда он вышел на слабый свет. В его четках была одна серебряная бусина, и она блестела.

– Я уж было решил, что ты умер, – сказал я Клему, помогая ему выпрямиться. – С тобой все в порядке?

– Да, если не считать того, что я чувствую себя дряхлой старухой. Где мы?

– В Асангаро. Это мистер Мартель, мы у него дома.

Мартель махнул рукой, не поднимаясь из-за стола.

– Это все кока. Она придаст вам сил.

Клем рухнул на подушки.

– Как вы думаете, можно мне еще? – простонал он.

Наверху лестницы Киспе открыл дверь для Рафаэля и запер его в комнате. Он спустился вниз, все еще пытаясь прикрепить ключи к ремню.


В комнате на верхнем этаже была печь без дымохода. Киспе велел не открывать заслонку до тех пор, пока угли не прогорят полностью. Я сказал, что не собирался отравить нас, и, хотя это была шутка, Киспе выглядел встревоженным. Клем рухнул на постель.

– Он нашел нам проводника, – сказал я. – Думаю, мы отправимся с ним завтра утром, если с тобой все будет в порядке.

– Проводник? Ты не сказал ему о…

– Нет. Я рассказал историю о кофе. Этот мужчина – из Нью-Бетлехема. – Я помолчал и продолжил: – Рано или поздно нам придется рассказать ему правду. В хинные леса так просто не попасть.

– Ну и простак же ты, Эм, – сонно произнес Клем. – Конечно, мы не будем ничего рассказывать. Мы просто выйдем на прогулку однажды утром. Ты слишком любишь волноваться по пустякам.

Я укрыл его одеялом и сел на пол, в дрожащее тепло от печи. Крюк моей трости идеально подходил под ручку ставен на окне. Мне стало любопытно, и я слегка приоткрыл окно. Стекло в раме было старым. Оно звенело, и холод проникал сквозь щели. Должно быть, мы находились в боковой части дома, потому что его передняя сторона выходила на церковь и дорогу, по которой мы пришли. Из окна нашей комнаты был виден город, а дальше, примерно в тридцати милях отсюда, за холмами простирались горы с зазубренными белыми вершинами. Они тянулись в обоих направлениях, пока не исчезали в тумане. Горы выглядели недружелюбно, и перевала не было видно, хотя он должен был быть недалеко, если мы собирались пересечь их завтра. Я закрыл ставни, и стекло перестало дрожать, но на крыше по-прежнему завывал ветер. На стропилах раздался треск, а потом шуршание и писк.

– Что это?

Клем спал или не встревожился из-за звука, потому что не удосужился открыть глаза.

– Морские свинки, – сказал голос по-английски. Он раздался из-за стены, к которой примыкало изголовье кровати. Это было настолько неожиданно, что практически в ту же секунду я решил, что мне показалось. Последовала долгая тишина, во время которой я пытался стереть голос из памяти. Если он был настоящим, то раздался так близко, что человек должен был стоять, прижавшись лбом к стене.

Наконец я не выдержал.

– Вы сказали «морские свинки»?

– Послушайте. Вы должны уехать домой. Или в другую часть страны.

Я подошел к стене. Коридоры дома блуждали и петляли, и я еще не разобрался, чья комната это могла быть, даже если бы знал, кто где спал.

– Почему?

– Потеряете время, – тихо ответил мужчина. – Вы не выберетесь из хинных лесов живыми, с хорошими черенками.

– Мы приехали за кофе.

– Я только что слышал ваш разговор, не говорите чепухи. Вы должны уехать отсюда.

Я рассмеялся, прижавшись виском к штукатурке. Она была белой и свежей.

– Если я уеду, то навсегда потеряю работу. Уж лучше меня пристрелит поставщик хинина, раз уж на то пошло. – Я помолчал и спросил: – Вы расскажете мистеру Мартелю?

– Нет.

– Почему?

Человек не ответил.

– Кто вы? Откуда вы знаете английский?

Последовало молчание. Я стоял у стены, но подпрыгнул, когда на уровне моей головы раздался резкий знакомый стук. Казалось, кто-то швырнул мяч для крикета в стену. У меня не было большого опыта ведения разговоров через стену, но я решил, что на этом беседа была окончена.

Клем потянул меня за край рубашки.

– Отойди, ты закрываешь тепло, – пробормотал он.

Я отошел в сторону.

– Извини. Так лучше?

Он натянул одеяло на голову.

– Извинения не избавят тебя от боли, знаешь ли. Если мы потерпим неудачу и погибнем, потому что ты нас выдал, тебе придется объяснить это Министерству по делам Индии. Ты говорил со мной только что?

– Нет, с мужчиной из соседней комнаты, – ответил я. Клем согнулся в странной позе, поэтому я сложил пополам подушку и подложил ему под голову. Комната медленно прогревалась.

Клем заснул. Не желая теснить его, я взял другую подушку и одеяло и устроился на полу рядом с печью.

Я долго не мог заснуть. Где-то на крыше шуршали морские свинки. Я по-прежнему чувствовал, что пробираюсь сквозь туман мыслей. Хотелось верить, что нам повезло встретить того, кто ненавидел поставщиков хинина настолько, что решил помочь незнакомцам. Возможно, так оно и было. Но Мартель сказал, что владел землями в Нью-Бетлехеме. Он был состоятельным человеком, а Рафаэль сопровождал голландцев, погибших в лесу. Эти мысли не выходили у меня из головы, но я не мог связать их, и это сводило с ума и мешало заснуть. Мозг отказывался работать. В ту ночь я спал плохо. Мной овладел беспричинный страх, и сердце выпрыгивало из груди.

8

Ночью мальчики убежали. Они не оставили записки. Лошадей и мулов тоже не было. Ранним утром, заметив их отсутствие, я прошелся по обледеневшей улице в надежде увидеть их. Но они ушли несколько часов назад. На дороге даже не осталось следов. Все было покрыто свежевыпавшим снегом. Белый снежный покров прерывали лишь две дорожки следов, ведущие в церковь: девочки в большом пончо и мужчины в кожаной шляпе – вероятно, ее отца.

– Не переживайте из-за мулов, – сказал Рафаэль, когда я поделился новостью за завтраком. Киспе не был рад тому, что Мартель разрешил Рафаэлю завтракать с ними за одним столом. – Вы бы не смогли провести их по горным тропам и взять в лодку.

Он говорил медленнее и четче, чем Мартель. От одной мысли о том, чтобы ранним утром сидеть за столом с людьми, говорящими лишь по-испански, меня бросало в дрожь. Но здесь был загадочный англоговорящий мужчина, хотя я было уже решил, что вчерашнее событие мне приснилось. Но Рафаэль говорил так понятно, что его испанский ненамного отличался от эдинбургского английского. Это было мелочью, но вскоре я немного успокоился и перестал переживать из-за исчезновения мальчиков и животных. Я забыл, насколько напряженным стало мое настроение в первые недели в новой стране.

– Я знаю, но я не могу ходить, – признался я. Я снова сидел напротив Рафаэля. Рядом со мной поставили стул для Клема, который проснулся, но еще не спустился. – Возможно, вам придется оставить меня здесь, пока я не найду лошадь.

– Здесь есть лошади, – ответил Рафаэль. Он метнул взгляд на Мартеля. – Киспе может отправиться с нами и потом привести их обратно.

Киспе уставился в пол.

– По рукам, – согласился Мартель. Он возился у приставного столика, на котором дымились котелки и чашки. – Но учти, мой дорогой, если хоть одна из них сломает ногу, я переломаю твои.

– Да, – ответил Рафаэль.

Мартель подошел ко мне и протянул чашку с какао. Я удивленно посмотрел на него.

– Вам будет полезно, – тихо сказал он. Затем Мартель протянул вторую чашку Клему, который только что подошел к столу неуверенным шагом. – На такой высоте нужно есть что-нибудь сладкое. Чтобы кровь не останавливалась.

– Чудесно, – пробормотал Клем. Я убрал свою трость и протянул руку, чтобы он мог опереться на нее. Он сел и слабо улыбнулся.

– Это местный какао, – пояснил Мартель. – С моей плантации. – Он кивнул в сторону Рафаэля, словно показывая, что плантация находилась в Нью-Бетлехеме. – Отличная вещь. Вырастет заново очень быстро, если его сжечь, – беззаботно сказал он. – Не так ли?

Он обращался к Рафаэлю, который едва заметно улыбался.

– Не знаю, – ответил Рафаэль. – Ни разу не поджигал ваш какао.

– Будь осторожен, – серьезно сказал ему Мартель. – Погода буйствует. В горах будет еще хуже.

– Я позабочусь о лошадях.

– Я имел в виду и тебя. Вот, держи. Пирог в дорогу. Смотри не раздай его весь другим людям.

Рафаэль немного смягчился и взял пирог. Мартель похлопал его по плечу. В своем дорогом бархатном жилете он выглядел как опытный дрессировщик, который почти приручил льва.


Дорога за Асангаро покрылась ледяной коркой. В ту ночь мы остановились у подножия гор в ужасном месте под названием Крусеро. Когда я нагрел чашку воды и опустил в нее термометр, Клем записал в путевом дневнике, что мы находились на высоте пятнадцати тысяч футов. Он с трудом держался на ногах, хотя теперь у него по крайней мере перестала идти кровь из носа. Меня тошнило, я передвигался медленно и устало. Я плохо соображал, не мог читать и даже не сразу догадался приложить снег к ноге, чтобы унять боль. Я решил поискать в сумке старую рубашку, в которую можно было положить снег, но затем понял, что мне снова придется выйти на улицу за снегом, и отказался от этой затеи.

Когда мы прибыли в Крусеро, Рафаэль спустил меня с седла как мешок, словно это было для него привычным и знакомым занятием. Очевидно, он уже помогал кому-то, потому что действовал аккуратно. Он держал меня до тех пор, пока я не оказался на земле и не обрел шаткое равновесие. Обычно я был слишком высоким для подобной помощи, но Рафаэль выполнил это без колебаний. Казалось, он легко поднял бы человека, весящего в два раза больше меня, а ведь я был выше на пару дюймов.

– Спасибо, – удивленно сказал я. Я уже собирался попросить о помощи Киспе.

Рафаэль тоже удивился, услышав слова благодарности. Он с неодобрением посмотрел на меня и молча вложил сумку в мои руки, словно говоря: «Не привыкни к этому».

В постоялом дворе я удалился в угол и устроился на полу рядом с Клемом, чтобы следить, дышит ли он. Я чувствовал себя странно, словно лишился половины мозга, зато теперь сидеть без дела было не таким скучным занятием, как раньше. Мы были не одни. В постоялом дворе также остановились индейцы-торговцы, возвращавшиеся с гор. Недалеко от меня Рафаэль врыл в земляной пол старый колышек и привязал к нему веревку. Он положил к себе на колени книгу на испанском и начал читать, завязывая узелки на веревке. Вскоре я заметил, что остальные индейцы теснились в дальнем углу комнаты, хотя места было много и они могли спать рядом с Рафаэлем. Наконец один из них подошел к нему, опустился на колени и протянул пузырек с чем-то белым. Он заговорил на чистом кечуанском. Рафаэль кивнул и убрал пузырек в свою сумку. Он заметил мой взгляд, но промолчал. Клем, лежавший рядом со мной, стал почти прозрачным, губы потеряли цвет. Он с трудом дышал.

– Мы должны увезти его отсюда, – сказал я Рафаэлю, с трудом вспомнив слова на испанском.

Рафаэль мельком посмотрел на Клема.

– Он в порядке.

– Нет, только взгляните на него. Я знаю, что вы родились здесь, но он может умереть. Боже, люди умирают из-за…

– Нет. – Рафаэль подошел ко мне, опустился на колени и взял меня за плечи. Я замер, решив, что он собирается ударить меня головой об стену, лишь бы я замолчал.

– Только не…

– Послушайте, – начал он. – Я видел, как люди умирали на такой высоте. Это выглядит по-другому. – Рафаэль кивнул в сторону Клема. – Ваша паника отчасти вызвана горной болезнью. С ним все в порядке. Только послушайте, как быстро бьется ваше сердце.

Сердце бешено стучало, когда он приложил мою руку к груди.

– Что? – слабым голосом переспросил я. Рафаэль не собирался пускать в ход кулаки, и это смутило меня еще больше.

– Вам не хватает воздуха, – тихо и медленно сказал Рафаэль. – Вот и все. Вы паникуете, когда тонете, паникуете здесь. Это то же самое, только страннее, потому что вы все еще дышите. Но никто из вас не умирает. Если бы вы умирали, я бы не сидел с книгой на коленях. Вы мне верите?

Я кивнул и с изумлением понял, что по моим щекам потекли слезы.

– Боже, это тяжело.

Рафаэль кивнул. Он не удивился и не разозлился из-за того, что я так расстроился.

– Очень, – согласился он. – Вы правы, горная болезнь может убить вас. Но она не пытается сделать это сейчас. – Он протянул мне листья коки. Очевидно, все местные носили их с собой. – Возьмите.

– Откуда вы…

– Просто пожуйте. Держите их за дальними зубами.

Я с робостью маленького ребенка взял листья и попробовал их. Они обладали горьким травяным вкусом и на вкус были гораздо хуже, чем в отваре. Рафаэль положил мешочек с листьями под мое одеяло.

– Спасибо, – искренне сказал я.

Секунду он всматривался в мое лицо.

– С вами все в порядке, – заключил он. – И перестаньте сюсюкать, черт возьми. Я знаю, это мадридские штучки, но рано или поздно вас ограбят. Подумают, что вы человек с очень свободными взглядами.

Я рассмеялся. Казалось, я нуждался в том, чтобы меня отчитали. Мне полегчало, и я понял, что Клем выглядел не так уж и плохо. Когда я повернулся, чтобы сказать Рафаэлю, что он был прав, он уже вернулся к колышку в полу и веревке с узлами.

Погода наладилась на следующее утро, когда мы достигли вершины перевала в Андах. Путь позади нас тянулся на многие мили, мрачный и заснеженный, похожий на ровную белую линию. Холод обжигал кожу. Перевал проходил через ущелье. На середине пути огромная глыба снега ушла прямо под лошадью Рафаэля, но он не упал, а лишь проскользнул вперед на двадцать ярдов.

Клем остановился, дожидаясь меня. Из-за плохого самочувствия мы не общались со вчерашнего дня, но сегодня ему стало лучше. Я тоже немного окреп, хотя дрожь не проходила. Я помнил, как испугался ночью и Рафаэль что-то сказал мне, но не помнил что. Это напоминало лихорадочный бред. Чем больше я гнался за воспоминаниями, тем менее реальными они казались.

– Как ты думаешь, он достойный восхищения человек, с которым плохо обошлись, или просто угрюмый сукин сын? – спросил Клем.

Я рассмеялся.

– Не уверен.

– Ты говорил с ним у Мартеля?

– Нет. Мартель запер его в комнате сразу после ужина.

– Запер?

– Возможно, они думали, что он может напасть на кого-нибудь.

– Или, возможно, он убрался бы домой, прежде чем вы, идиоты, вспомнили бы, как он выглядел, – крикнул Рафаэль, и мы оба остановились, потому что он сказал все по-английски. Он говорил без акцента, точнее с нашим акцентом и слабой иностранной ноткой. – Спускайтесь. К реке ведет ровная дорога, и затем мы проплывем десять миль на лодке.

– Интересный у вас английский, – заявил Клем, придя в себя. – Где вы учились?

В ответ Рафаэль лишь крикнул:

– Быстрее.

Клем вскинул брови.

– Ты слышал? Пойдем.

Я не мог гнать лошадь из-за болезненных толчков, отдающих в ногу, мне было больно сидеть, поэтому я отстал. Сквозь туман мыслей я попытался понять, почему Рафаэль сказал одно за столом у Мартеля и позже велел нам уезжать, когда говорил со мной через стену. Что-то пугало меня. У Клема снова пошла кровь из носа, и он оставлял ярко-красные следы на снегу.


Вскоре стало понятно, почему Рафаэль торопил нас. Остановиться было негде. Даже по пути в Крусеро нам попадались постоялые дворы, но здесь ничего не было. По одну сторону дороги возвышались черные скалы, уходящие в облака. Они поднимались ввысь на тысячу футов, огромные и заснеженные. По другую сторону было озеро с водой ярко-голубого цвета, а за ним массивный ледник, из которого доносился треск. Каждые полчаса очередная глыба льда летела вниз, разбиваясь о камни. Ледник был таким огромным, что казался нереальным. Вскоре меня охватила тревога. Казалось, людям нельзя было здесь находиться. Но уже через несколько миль мы увидели фермерские террасы: гигантские ступени, каждая шириной не меньше восьми футов, на склоне горы, чтобы урожай мог расти на плоской поверхности. Их создали инки, и теперь они были заброшены, но сохранили свои очертания. На одной стороне сто пять ступеней тянулись вверх по холму. Своим размером эти террасы намного превосходили любую чайную плантацию или храм в Китае. В самых невозможных местах виднелись руины домов. Клем дотронулся до моей руки. Если он и злился на меня из-за непрошенного проводника, его обида рассеялась, уступив место восторгу и радости.

– Как тебе? Император Адриан сгрыз бы локти от зависти.

– Я и не думал, что это выглядит так, – признался я. Террасы занимали такую огромную территорию, что казалось, на них двигались лишь тени облаков, несмотря на качание высокой травы и крон деревьев. Зрелище завораживало и пугало одновременно.

– Как? – спросил Клем.

– Не знаю. Просто…

– Действительно великолепными, а не довольно-таки великолепными? – Клем улыбнулся. – Я знаю. Многие говорят: «Да, творения ваших людей с палками чудесны, ведь они были пигмеями в землянках». Но они не были пигмеями в землянках. Они были умными и сильными, как римляне. Историческое везение, что испанцам удалось одержать над ними верх.

– Но как? – спросил я, резко захотев узнать ответ.

– Оспа, – пояснил Клем. – Это не было особой стратегией, просто испанцы завезли оспу в Мехико. Болезнь проникла в Перу до того, как они добрались туда. Инки построили потрясающую и эффективную систему дорог. Королевская семья была уничтожена через пять лет, правители империи свержены, и Писарро захватил страну с пятью тысячами солдат. Одно из самых нелепых стечений обстоятельств в истории.

Я никогда не интересовался этим. Каждый раз, когда Клем заводил разговор об истории Южной Америки, мне казалось, что в мире существовали сотни неинтересных и разбитых империй, и инки растворились в них, но они по-прежнему были здесь. Наверное, кто-то гордился тем, что живет в этих землянках. Призраков не было – я не верил в них, – но в ту минуту я пожалел об этом, потому что призраки означали бы, что эти люди не были полностью забыты.

– Вы знаете, кто построил это? – спросил Клем у Рафаэля. – Какой король?

– Это был не король. Королевские владения гораздо больше.

– Гораздо больше, – эхом отозвался я. Я снова словно затерялся в тумане.

– Как нога? – спросил Клем.

– Хорошо, – ответил я, твердо решив, что мы остановимся, только когда я потеряю сознание.

Но Рафаэль решил по-своему.

– Давайте остановимся. Я умираю от голода. По крайней мере здесь нет ветра.

– Я думал, мы должны спешить, – заметил Клем.

– Нет, раз здесь растет виноград. – Рафаэль спрыгнул из седла на стену террасы, уселся на край второго уровня и сорвал гроздь темного винограда. Он промычал, чтобы привлечь мое внимание, и кинул мне на колени ягоды и кусок пирога Мартеля. – Съешьте что-нибудь сладкое. Мы все еще на большой высоте, вы быстро устанете.

Клем поднял голову.

– Где мы сейчас?

– Это долина Сандия.

Рафаэль был прав – от сладкого винограда мне стало лучше. Ягоды были спелыми и упругими.

– Хорошо. Все, что находится дальше, не обозначено на картах, – сообщил мне Клем. Он достал из кармана сложенный лист бумаги, на котором уже пытался отметить горы и реки. Перед Крусеро Клем хотел определить широту с помощью своего секстанта, но ночью небо закрывали облака, и найти Полярную звезду было невозможно. Очевидно, сейчас время близилось к полудню, но солнце затерялось в туманной дымке. – Нам нужно начинать работать.

Я спешился на первую ступень террасы, которая находилась на уровне щиколоток. Моя лошадь – породистая кобыла – обнюхала траву и начала аккуратно жевать ее. Я погладил ее по шее, вспомнив Гулливер, которая тоже умела вести себя за столом. Вдалеке от нас, примерно в двадцати футах, Киспе спустился на землю так же жестко, как я.

Клем застыл с карандашом над картой.

– Скоро мы выйдем к реке. Как она называется? – спросил он у Рафаэля.

– Зависит от того, из какой ты деревни.

– Да вы просто кладезь знаний.

Рафаэль устало посмотрел на него и перекинул ноги на террасу. Поскольку он был прямо над нами, мы потеряли его из виду. Если бы захотел, он мог бросить нас здесь и уйти. Мы узнали бы о его побеге не сразу. Оставалось надеяться, что Киспе знает дорогу. Я протянул Клему виноград. Он сел рядом со мной и окинул меня взглядом.

– Что ж, на этой чудовищной высоте ты светишься здоровьем. Вопиющая дерзость. Ты не мог бы обзавестись каким-нибудь ужасным осложнением с ногой, чтобы я со своим хрупким телосложением не выглядел так женоподобно?

Мне хотелось, чтобы это было правдой. Клем не умел лгать. Он просто говорил обратное тому, что думал, и надеялся на лучшее. Я был уверен, что никогда не выглядел так ужасно.

– Если Рафаэль оставит мне карту, я смогу добраться до деревни в своем темпе.

– Тебе так больно?

– Мне не больно, когда я переношу вес на другую ногу, – тихо ответил я, потому что словно вернулся во флот. Тогда Клем часто говорил, что, если немного взбодриться, станет легче.

– Ну да, разумеется, – кивнул он. Он смутился и отвернулся, потому что начал терять терпение, как бы сильно ни сдерживал себя. Я посмотрел на свои колени. Мы оба передвигались вполсилы, но я начал думать, что ни у кого из нас не осталось сил лгать. Даже Киспе согнулся от усталости. Его лошадь трогала его носом, проверяя, все ли с ним в порядке.

– Рафаэль, вы еще здесь? – крикнул я.

В ответ на меня упало несколько виноградин. Террасы над нами потонули в тумане. Он расползался нитями по всей долине. Казалось, шел легкий дождь, но это лишь влага стекала с листьев нависающих растений.

Мне было неудобно обращаться к Рафаэлю по имени.

– У вас есть фамилия? – поинтересовался я.

– Не совсем.

– Вы уверены? – уточнил я. Было сложно понять, почему он так ответил – из вежливости или нежелания делиться с нами чем-то своим.

– Что вы хотели?

– Вы можете оставить мне карту и взять с собой мистера Маркхэма? – спросил я. – Я не смогу идти быстро. Мне жаль.

Клем не возражал. Он поднял голову, и в его глазах блеснула надежда.

– Нет, – ответил Рафаэль. – Ешьте виноград.

– По правде говоря, ленивый индеец наверняка шел бы в пятнадцать раз медленнее, чем ты, – заявил Клем, смирившись.

Я уставился на виноградинку. Сахар постепенно рассеивал усталость. Обволакивающая тревога, которая подкралась ко мне у ледника, исчезла. Мы были в безопасности. Воздух почти прогрелся. Впервые за последние дни природа заметила, что сейчас должно быть лето. Я надеялся, что снег в Асангаро был причудой местной погоды, а не серьезным последствием солнечной бури. Я устал мерзнуть.

Я вертел виноградинку в пальцах, когда увидел, что к нам шел мужчина. Клем разбирал свою сумку и не заметил его. Мужчина оказался испанцем в старом военном сюртуке, надетом поверх обычной одежды. На плече у него висело ружье. Голландское. Мужчина остановился передо мной, и я уловил запах старого бренди.

– Только попробуйте дотронуться до хинного дерева, и я отрублю вам ноги.

Я резко ткнул тростью ему в челюсть. Он попятился.

– О господи, – воскликнул Клем. – Откуда он взялся?

Мужчина схватил меня за ворот рубашки и прижал к стене террасы.

– Всего одно семечко. Не волнуйся, все будут следить за вами.

Краем глаза я заметил Рафаэля за своей спиной. Он держал в руках ружье.

– Мануэль, – тихо сказал он. – Убери от него свои руки.

– А, это ты, – рассмеялся Мануэль. – Не верьте ему, он просто хочет продать ваше оружие мне.

Он ударил меня по лицу так, что у меня заныли зубы. Я ударил его в ответ – гораздо сильнее. Он разозлился и вытащил нож, но Рафаэль выстрелил ему в голову. Клем закричал, и я подскочил – не от звука выстрела, а от его крика. Я ударился затылком о стену террасы и замер, ожидая, пока боль перестанет пульсировать.

– Зачем вы это сделали? – спросил Клем.

– Потому что этого не сделали вы. Посмотрите на меня. – Рафаэль говорил гораздо тише обычного. Он поднял мою голову и проверил зрачки. Вблизи он выглядел моложе. То, что я считал морщинками вокруг глаз, оказалось шрамами, как у боксеров.

К своему стыду мне было приятно такое внимание, хотя оно не имело отношения к реальной проблеме. Увидев Рафаэля вблизи, я лишь вспомнил разговор прошлой ночью. Меня охватило чувство неловкости из-за того, что я так повел себя перед ним. Я приложил пальцы к его груди и оттолкнул.

– Все в порядке, никто не сожжет вашу деревню. Кем он был? – Я кивнул в сторону тела.

– Выращивал хинные деревья, пока их не вырубили. Теперь он помогает поддерживать монополию. Угрожает каждому белому мужчине, который оказывается в этих краях. – Рафаэль повесил ружье за плечо, и я уловил химический запах пороха. Я и забыл, как мне нравился этот запах.

– Спасибо, – сказал я, желая быть не таким грубым. – Впредь я постараюсь быть менее бесполезным.

Мои слова почти рассмешили Рафаэля.

– Садитесь на свою лошадь. Пока не пришел его сын. И вы, Маркхэм. Киспе, мы отправляемся, – добавил он на испанском.

– Мы что, просто оставим тело здесь? – удивился Клем.

– Займитесь им, если хотите. Я поехал дальше.

Рафаэль умчался вдаль до того, как Клем успел ответить.

Киспе удовлетворенно смотрел на тело мужчины, и я подумал, что этот человек вряд ли ограничивался одними угрозами. Я сел на землю, не спуская глаз с голландского ружья. Голова по-прежнему болела, и я придерживал ее рукой.

– Что, если бы у Рафаэля не было ружья? – воскликнул Клем, как только Рафаэль отъехал достаточно далеко, чтобы не слышать нас. – Не ввязывайся в схватку, которую не можешь закончить, Эм. Мы оба могли погибнуть.

Я знал, что он злился на себя из-за того, что Рафаэль оказался быстрее, но мне все равно было обидно. Я отстал от всех. Клем выехал вперед. Рафаэль дождался меня, чтобы я не потерялся, и дважды сворачивал на неожиданные тропы. Клем не сразу замечал, что едет в одиночестве. Очевидно, Киспе знал дорогу, потому что медленно ехал последним. Когда мы поднимались по склону долины, Рафаэль притворился, что не замечает, как мне тяжело. Затем он дотронулся до моей руки, чтобы я остановился. Он показал на огромные валуны на горном склоне, похожие на застывшие позвонки гигантского зверя.

– Это редкость, – пояснил Рафаэль. – Нам повезло увидеть их.

– Что это? – спросил я, наклонившись в седле. Я подозревал, что Рафаэль просто придумал все в качестве повода передохнуть.

– Они называются чакрайюк.

Слово не казалось выдуманным. Рафаэль не сводил взгляда с камней, перебирая бусины своих четок. Он зажал поводья под коленом.

– Что это означает?

– Это означает «хозяин поля», – недовольно отозвался Клем. Наверное, он только что нашел верный поворот. – Это святыня. Очень древняя. Раньше люди считали камни живыми.

– Нет, – возразил Рафаэль. Он говорил слишком тихо, чтобы Клем мог услышать. – Оно означает… – Он задумался, глядя в одну точку. Я увидел, как он вспомнил слово, потому помрачнел, словно никогда не задумывался об этом раньше и кечуанское слово оставалось для него просто словом. – Гигант, – наконец сказал он. – Мертвый гигант.

9

Неожиданно мы вышли к реке. Ничто не предвещало ее появление: не было ни камыша, ни болотистых участков. Внезапно перед нами возникла вода. Река, широкая и медленная, текла в обоих направлениях. Клем растерянно огляделся. Он спросил Рафаэля, откуда и куда она текла, но, даже говоря об одних и тех же местах, они называли их по-разному, за исключением названий стран.

– Она впадает в Боливию?

– В Боливию? – На лице Рафаэля почти мелькнул интерес, словно Боливия была философским понятием, о котором он узнал в школе и с тех пор не вспоминал, а не тем, чем она была на самом деле – перуанской версией Уэльса. – Где проходит граница?

Клем едва не взорвался от ярости.

– Вы живете на границе с Боливией и не знаете об этом?

– Нет. Там растет чертовски огромный лес.

Я склонил голову. Рафаэль говорил по-английски очень быстро. Очевидно, он выучил язык еще в детстве, иначе не смог бы так говорить. Учитывая, что он не забыл язык за долгие годы неиспользования или в лучшем случае редкого использования, это говорило о потрясающей памяти. Я уже растерял свой китайский. Рафаэль заметил мой взгляд и вопросительно выгнул бровь. Я выставил руку вперед, словно оратор, показывая, что он говорил очень хорошо. Он нахмурился, но смущенно опустил плечи.

– Ты не против, если я возьму твой шарф? – спросил у меня Клем. Взяв его, он уткнулся в него лицом и закричал. Затем он поднял голову и резко сказал: – Если я не придушу его к следующему вторнику, меня обязаны причислить к лику святых. Отправишь телеграмму в Рим.

Если Рафаэль и слышал его, он сделал вид, что ничего не произошло. Он ушел вперед и вскоре остановился у каменного причала. Здесь не было ни людей, ни домов, ни лодок. В конце причала стояла статуя высотой семь футов. Она смотрела на воду, словно была живым человеком.

– Что случилось? – спросил Клем, когда мы приблизились к Рафаэлю.

– Мы ждем рыбака.

– Здесь не ходят паромы?

Рафаэль промолчал, но губы его искривились в своеобразной улыбке, которую женщины называют дерзкой. Было в ней что-то жестокое: так улыбаются мужчины, прежде чем отправить свою беременную женщину в приют.

– Нет, – ответил он.

Рафаэль скинул свою сумку на землю, он достал банку с воском и щетку с ручкой из голубоватого стекла. Он осмотрел статую и начал оттирать пятна, оставшиеся после дождя, и брызги реки. Я решил, что одежда статуи была каменной, но, когда Рафаэль провел по ней щеткой, она задрожала. Одеяние было сделано из настоящей кожи, побелевшей от погоды, как мрамор. Я наблюдал за Рафаэлем, пытаясь понять, почему они одевали статуи. Но многие статуи Девы Марии в церквях на нашем пути были обернуты в голубой шелк. Я уловил запах воска в воздухе. Так пахнет горелый мед.

Киспе согнал лошадей и повел их обратно, не попрощавшись.

Я сел на землю, и стайка рыб собралась у подошв моих ботинок. Клем бродил вдоль воды, но вскоре сдался. Мы начали бросать в воду плоские камешки, которыми был усыпан берег. Рафаэль все еще натирал одежду статуи. После такого долгого пути это казалось странным занятием, но он выполнял работу тщательно, и что-то в движении его руки напоминало ритуал с особыми правилами. Клем тоже заметил это.

– Святой Кто-то, не так ли? – бросил он.

– Нет.

Я никогда не видел, чтобы недоверчивость так быстро сменялась восторгом. Клем вскочил на ноги.

– Шутите! Это ведь маркайюк?

Рафаэль печально кивнул. Мне показалось, что он не стал произносить это кечуанское слово, надеясь, что Клем тоже будет избегать его.

– Я никогда не видел человекоподобной версии. Я думал, это лишь камни в горной породе…

Рафаэль посмотрел на него через плечо статуи.

– Замолчите.

Клем просиял.

– Вы верите, что статуя живая? Что она может слышать нас?

– Хватит. Успокойтесь.

– Но вы католик, – радостно воскликнул Клем. Теперь его было не остановить.

Я улыбнулся, радуясь его хорошему настроению.

– Вы все равно верите в местных… – продолжил Клем.

Секунду Рафаэль молча смотрел на него.

– Говорите тише, – сказал он, сбавив тон.

– Простите. Можно я посмотрю на нее?

– Смотрите. Но не трогайте. В Бедламе их шесть. У вас будет время.

– В Бедламе? – переспросил я.

– В Нью-Бетлехеме. Это шутка. Скоро поймете.

Судя по голосу, сам Рафаэль не находил шутку особенно смешной.

– Шесть маркайюк в одном месте? – спросил Клем. – Я думал, в каждой деревне находится по одной.

– Эта деревня особенная.

– Как что, например?

– Как Кентербери. Маркайюк находится здесь, потому что здесь проходит путь паломников. – Рафаэль показал на реку. Вдалеке виднелся другой причал с неподвижной фигурой мужчины в тяжелом одеянии. Как и статуя на нашем причале, она поражала своей реалистичностью. Она вовсе не напоминала массивные фигуры, которые я представлял, думая о Южной Америке. Обе статуи выглядели точь-в-точь, как статуя у меня дома. Но я промолчал, решив отложить разговор на более позднее время. Мне хотелось узнать, почему папа украл перуанскую святыню, но меня охватило странное чувство: то, что раньше казалось несвязанным, начало складываться воедино.

– В таком случае я оставлю ее в покое, – пообещал Клем. – Но они все такие, верно? И выглядят как живые люди?

– Да.

Клем улыбнулся и снова сел рядом со мной.

– Все складывается лучше, чем я думал.

– Что означает маркайюк? – поинтересовался я.

– «Марка» означает «деревня», а «йюк» говорит о владении. Тот же самый «йюк» есть в слове «чакрайюк», но «чакра» – это «поле», то есть «хозяин деревни» или что-то вроде того. Еще одна святыня, только поменьше. Здесь нет деревни, но обычно они находятся недалеко от них.

– Это слово означает «смотритель», – сказал Рафаэль. Его вовсе не радовал тот факт, что он должен был корректировать переводческие привычки Клема.

– Как удобно, когда с тобой двуязычный носитель языка, – радостно заявил Клем. Он написал слово «маркайюк» в углу своей карты и отметил местоположение святыни.

Рафаэль закончил полировать статую, убрал в сумку щетку с воском и аккуратно достал испанскую книгу, стараясь не помять уголки.

Я покрутил в руках камешек. Он странно блестел, и я присмотрелся. Камень оказался стеклом голубоватого цвета. Я показал его Клему, он нахмурился и пожал плечами. Но затем мы увидели, что весь берег был усыпан стеклянными камнями и ракушками идеальной формы, в которых жили речные обитатели. Из-за облаков вышло солнце, и стекло заблестело в его лучах.

– Я нашел такие до́ма, – сказал я Клему. – Должно быть, их привез папа.

– Значит, мы движемся в верном направлении. Интересно, что это? Разве ракушки бывают стеклянными?

Я покачал головой. Мы оба посмотрели на Рафаэля, думая, стоит ли загадка того, чтобы обращаться к нему.

Наконец Клем не выдержал.

– Рафаэль, – позвал он.

Рафаэль проигнорировал нас. На его коленях лежала раскрытая книга, но он не смотрел на нее. Поверх его ботинок были надеты кожаные гамаши. Когда-то они были черными, но теперь посерели и покрылись пятнами. Вода касалась подошвы его ботинка. Рафаэль замер, наблюдая за рыбкой, решившей изучить его блестящую пряжку. Долгая неподвижность вселяла тревогу, потому что обычно люди замирают перед тем, как убить кого-то. Но Рафаэль не собирался делать этого. Он просто сидел. Клем снова произнес его имя, и снова Рафаэль не ответил. Мы потеряли интерес, и лишь спустя некоторое время я услышал шелест бумаги, когда он перевернул страницу книги.

Не прошло и часа, как приехала лодка – маленький ялик из бальзового дерева с парусом, сплетенным из травы. На ней радостный торговец в русской шапке перевозил овечьи шкуры. Я решил, что все мы не поместимся, но торговец сел на тюк со шкурами, чтобы освободить место. О том, чтобы перевезти мулов, не шло и речи. Вспомнив о мулах, я снова подумал о мальчиках. По мнению Клема, они просто решили сбежать из-за неприветливой погоды, но мне казалось, что причина была в другом. Им не понравился Рафаэль. Лодка плыла мимо скал, которые становились все выше. Прекрасные водопады, казалось, текли из облаков. Я попытался вспомнить кого-то, кто заставил меня убежать, как только я его увидел, – и не просто убежать, а отказаться от сна у теплой печи в ледяную ночь. На ум шли только лишь ирландцы, тихо переговаривающиеся у ящиков с динамитом.


Куча овечьих шкур была достаточно высокой, чтобы прислониться к ней, сидя на досках. И хотя бальзовое дерево расщепляется, стоит по нему пробежаться раскормленной мыши, но дно было сухим, аккуратно сложенным и закрепленным. Где-то над головой велся тихий разговор на кечуанском. Как бы ни боялись мальчики Рафаэля, торговец не питал этих страхов и весело тараторил – по крайней мере, мне так показалось. Язык кечуа был элегантным. Время от времени он замирал на полуслове, словно балетный танцор, там, где английский промчался бы дальше. Лишь спустя некоторое время, в полудреме, я осознал, что собеседником торговца был Клем, а не Рафаэль. Я уловил его английский акцент, настолько не похожий на танцующую манеру речи торговца. Теперь, когда я прислушался, что-то в речи Клема показалось мне неправильным. Он выстраивал предложения на английский лад. Подумав об этом, я нахмурился, потому что был готов поклясться перед присяжными, что никогда не выучу кечуа.

Что-то холодное дотронулось до моего затылка, а затем рук. Я поднял голову и увидел снежинки, хотя долина сузилась и горы закрывали нас по обе стороны на сотни футов. Снег быстро припорошил скалы вдоль берега. Я стряхнул новые снежинки с рукавов и неуверенно встал, не чувствуя ног от холода. Некоторые скалы состояли из того же полупрозрачного стекла, которое мы нашли на берегу рядом с причалом. Огромные валуны были обточены водой. Их покрывали белые кристаллы – соль, хотя до ближайшего моря было не меньше тысячи миль. Рафаэль сидел на носу лодки, наполовину скрытый парусами.

– Это солончак? – спросил я, не рассчитывая получить ответ.

На этот раз он обернулся.

– М-м-м. Здесь соль под землей. Раньше здесь были шахты.

Рафаэль смотрел на снег. Он не хмурился, но на его лице застыло мрачное выражение, хотя я не видел особых причин для беспокойства. На сером свету в его волосах блеснули рыжие пряди. Он стягивал их в хвост, но они не были достаточно длинными и постоянно выбивались. Я не мог представить Рафаэля в опрятном виде.

Белые крупинки медленно падали в воду. Слабые солнечные лучи тонули рядом с ними. Я сложил края своего шарфа на груди, застегнул сюртук поверх них и поднял воротник, но холод пронизывал до костей. Единственной яркой точкой поблизости была стая тропических попугаев на берегу – красных и голубых. С каждым поворотом реки я видел новые участки гор, такие же рваные и широкие, как и те, что остались позади. Вершины уже были белыми.

Клем достал свою карту и отметил карандашом реку, чем вызвал интерес у торговца. Тот убедил Клема отметить маленький городок под названием Фара и пришел в неописуемый восторг, когда Клем выполнил его просьбу.

– Этот приятель сказал, что он родился в местечке под названием Бангабильга. Вы не знаете, где это? – поинтересовался Клем. – Здесь? Я думаю, он хочет, чтобы я отметил его на карте.

Рафаэль обернулся.

– Уанкавелика. Нет. В четырехстах милях отсюда.

– Нет, он сказал Ва…

– Бангабильга – это Уанкавелика, – пояснил Рафаэль с неожиданным терпением. – Уанкавелика – это испанское название места, но в этих краях мы говорим с разным акцентом. Здесь начинается тропа паломников. Лодочник говорит, что его семья сбежала отсюда, чтобы избежать призыва. На шахтах гибло столько людей, что юноши сбегали до того, как за ними придут начальники. Или после работы, чтобы подлечиться после отравления ртутью.

– Я знаю, где находится Уанкавелика, – ответил потрясенный Клем. – Но… эта разница… Она даже не отражается в испанском написании. Нельзя прочитать кечуанское слово «банга» как «уанка» на испанском. Что за ерунда. Это распространено? Есть ли другие заменяемые звуки?

– Их много.

– Это лингвистический вандализм.

– В Куско сказали бы Ванкавилька. Та же самая Уанкавелика. Что в этом особенного?

– Что это означает? – вмешался я, решив остановить их перепалку.

– Каменный идол, – пояснил Клем. – Там находится огромный чакрайюк.

Рафаэль выглядел так, словно рассмеялся бы, будь он моложе и веселее.

– Почему вы пользуетесь иезуитским словарем?

– Откуда вы знаете, чем я пользуюсь? И это кечуанский словарь.

– Наверное, речь идет о святыне, – заметил я. Клем нахмурился, не понимая, что я имею в виду. – Не об идоле.

Рафаэль кивнул, и я улыбнулся, поразившись его спокойствию. Я бы точно расхохотался, если бы кто-то назвал Крайстчерч храмом языческого бога.

Клем вздохнул, и я пожалел о сказанном. Я всегда считал его гением иностранных языков – по крайней мере, он прекрасно владел испанским. Но испанский и английский нельзя считать разными языками. Это всего лишь разные диалекты латыни, и можно переводить слова буквально. Когда переводишь с языка, не связанного с английским, нельзя подбирать эквиваленты слов. Однажды я попытался проделать это с китайским, и у меня получилась абсолютная ерунда. Мне пришлось забыть английский, словно подвесить значения слов в хорошо освещенной галерее, пристально всмотреться в них и затем описать их заново. Вероятно, Клем относился к кечуанскому как к испанскому. Он пытался связать их, а не переводить с одного на другой. Но я не знал, как выразить эту мысль и не сойти за снисходительного грубияна, поэтому решил промолчать.

– Что касается вашего предыдущего вопроса, – продолжил Клем, – смысл вот в чем. Если произнести слово «Уанкавелика» на диалекте Куско, мы подчеркнем одно произношение и утратим остальные до тех пор, пока не встретим носителей языка, которых через двести лет здесь и вовсе не останется. Бросьте, вы отлично понимаете, о чем я.

Рафаэль слушал его с безразличием.

– Наверное, вы долго оплакивали утраченные фонемы пиктов[7], да?

– Фонемы, – повторил я. Я понятия не имел, где Рафаэль мог выучить подобное слово. Я и сам плохо понимал, что оно означает.

– Как будет на кечуанском «обыватель»? – ядовито спросил Клем.

Рафаэль задумался и наконец ответил:

– Обыватель.

– О боже, это невозможно. – Клем вздохнул и постучал карандашом по карте. Его настроение снова испортилось. – А у этой реки нет другого названия, кроме «река». Или это стекло. Я уверен, оно пишется не так, как произносится.

– Как выглядит письменный кечуанский? – поинтересовался я. – Ты не мог бы писать слова на нем в скобках?

– О письменности инков ничего не известно, – уныло ответил Клем. – Мы лишь знаем, что они использовали разновидности узлов для счета. Выглядит как неумелая тканая работа.

– Неужели у целой империи не было текстов законов и государственных документов?

– Устные традиции, надо полагать. Все было уничтожено с приходом испанцев. – Клем тряхнул головой. – И в этом есть смысл. Письменность возникает не тогда, когда ты хочешь слагать вирши о розах. Она появляется для целей налогообложения. Числа. Существительные. Пять овец, десять. Никому не нужны прилагательные, наречия или грамматика, по крайней мере поначалу.

Рафаэль прикрыл глаза ладонью, чтобы не видеть нас.

Клем записал предположительные названия и показал карту мне.

– Ты отчасти почтовый голубь. Что скажешь? Похоже?

Он нарисовал длинный изгиб реки, уходящий в правую сторону, туда, где была Боливия. Компас по-прежнему лежал у него на колене, но, очевидно, солнечная буря не стихала, потому что стрелка металась в неопределенном направлении. Я сделал изгиб более крутым. Река начала петлять, пока что слабо, но из-за этого было сложно почувствовать, что она резко уходит в сторону.

Клем нахмурился.

– Ты уверен?

– Нет, – ответил я, не желая затевать новую ссору. – Просто мне кажется, что мы немного ушли вправо.

– «Вправо» – не картографический термин, дорогой, – сказал Клем, рассмеявшись.

– По своей форме река будет походить на дракона, если вы нарисовали правильно, – заметил Рафаэль. Он долго не спускал глаз с Клема. Такие слова, как «дорогой», сказал бы Мартель.

– И драконы тоже, – парировал Клем. Все же он наклонил карту, чтобы проверить рисунок. Я показал пальцем изгиб крыла, который получился бы, если бы река уходила вправо. Изгибы напоминали лапы.

– Да. Что ж, выглядит чудесно. Рафаэль, возможно, у вас есть карта, раз вы знаете, как выглядит река?

– Дома есть.

– Почему вы не взяли ее с собой?

– Она высечена на стене.

– Как полезно, – вздохнул Клем. – Как и вся ваша жизнь, да?

Рафаэль посмотрел на него с той же отстраненностью, с которой он пристрелил Мануэля. Несколько долгих секунд я колебался, но Рафаэль мог сделать все что угодно и позже доказать свою невиновность Мартелю. Чтобы этого не произошло, я закрыл глаза и толкнул Клема. Он упал за борт с громким плеском и взрывом ругательств. Я сделал вид, что соскользнул, но Рафаэль улыбнулся. Он выглядел гораздо более спокойным, когда помогал Клему подняться в лодку, из-за чего лишь выслушал новую порцию обвинений, хотя они и сидели далеко друг от друга.

Мы замолчали, увидев тело на скале. Оно было подвешено за волосы на прочную виноградную лозу. Теперь от него остались одни кости. Я плохо представлял, как кто-то мог повесить его там, и еще хуже – как его можно было снять. На шее висела табличка с испанской надписью: «Я украл хинные деревья».

– Это Эдгар, – сказал Рафаэль. – Раньше он жил напротив меня. Передал хинные деревья голландцам.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнули едва заметные искры, словно ему не терпелось узнать, что я собирался делать дальше.

10

Скалы сужались, и вскоре река превратилась в ручей. Тем не менее я не ожидал увидеть того, что открылось нашим взглядам позже, когда река в последний раз резко свернула направо мимо огромных пещер с солеными сталактитами и россыпью стеклянных валунов.

Когда-то здесь была полоса суши, но река пробила ее, создав три высоких утеса. Позже Клем сообщил, что их высота составляла шестьсот двенадцать футов. Я не мог рассмотреть верхушки, но к основанию были пристроены причалы, а затем шли ступени, ступени, ступени… наверх, к хитросплетениям деревянных подмостков, поддерживающих дома, и витых опор. Когда мы подплыли ближе, я увидел людей. Мужчина толкал тележку, набитую ананасами.

Неожиданно вышло солнце. Зеленовато-голубые тени упали на лодку и окрасили речную воду в бирюзовый цвет. Свет проникал сквозь прозрачные части утесов, состоящие из стекла и сияющие из-за погоды и реки. Я поднес руку к цветной тени и почувствовал тепло. Торговец попытался вывести лодку из тени, но она двигалась слишком медленно. Как только мачта оказалась на свету, травяной парус загорелся. Мужчина закричал. Рафаэль, который в тот момент пил что-то из фляжки, вылил содержимое на пламя, и оно быстро погасло. Казалось, случившееся его не испугало, но лодочник выглядел потрясенным. Он увел лодку подальше от отраженного солнечного света.

– О боже, – воскликнул Клем. – Это обсидиан. Голубой обсидиан. Он образовался в толще горных пород в… Это невозможно.

Он словно обвинял Рафаэля, но тот или чересчур устал, или был слишком вежливым, чтобы вступать в разговор.

– Редкость, – сказал я, пытаясь сохранять спокойствие. Рафаэль знал, зачем мы приехали сюда. Тот факт, что он никому не рассказал об этом, не означал, что его терпение могло закончиться, если мы будем обвинять его лично в очередной геологической редкости или лингвистической странности. Я бы попросил Клема замолчать, будь он Чарльзом, но я не боялся характера Чарльза. Теперь я вспомнил, что боялся характера Клема. – Есть многое на свете, друг Горацио… И ты узнаешь об этом, лишь увидев собственными глазами.

Клем фыркнул. Рафаэль медленно обернулся, и я нахмурился, но он тряхнул головой, как бы сообщая, что я здесь ни при чем.

В русле реки, там, где свет падал на воду, лежали обломки старой каменной кладки. Я снова поднял голову. Два моста, соединявшие первый и третий утес с землей, были каменными, но мосты между утесами были построены из дерева совсем недавно. Должно быть, вся конструкция давно начала разрушаться.

Я стоял на носу лодки, когда мы подплыли к причалу. Река пробила в скалах ложбины и пещеры, внутри которых капала вода. В воздухе отчетливо пахло раскаленной солью. Вместо того, чтобы течь между утесами, река пробила глубокие овраги в слабых местах и образовала стеклянный берег, похожий на каменные берега в Англии. Но здесь стекло было сглажено и приобрело причудливую форму, которая блестела на свету и искажала все вокруг. Все углы были сточены.

Торговец остановил лодку у плоского валуна. Рафаэль легко спустился на берег. Клем выходил дольше: он все еще был бледен из-за горной высоты и к тому же промок после падения в реку. Торговец помог мне спуститься. Я думал, что он тоже выйдет с нами, но он лишь встревоженно посмотрел на берег и направился обратно.

– Он не собирался плыть сюда? – растерянно спросил я.

– Нет, склады находятся в другой стороне. Не выходите на солнце, – добавил Рафаэль без особой надежды на то, что мы его послушаемся.

Мы пошли за ним по более прохладной и безопасной тропинке между рекой и утесами, на которую не падал отраженный солнечный свет. На дальней стороне река была гораздо мощнее. Она клокотала в камнях и расщелинах, и издалека доносился тихий рев, похожий на шум водопадов. За утесами скалы сужались: между ними мог проплыть разве что каяк. Хотя я видел зеленые кроны деревьев на вершине, было невозможно разобрать, что именно там росло и насколько плотно.

На стеклянном берегу я оступился. На одно долгое, почти бесконечное мгновенье мне показалось, что я лечу в бездну, но это была иллюзия. Я провалился всего на несколько дюймов, но стекло уходило вниз примерно на двенадцать футов. Дном было замерзшее русло реки. Во льду застыли рыбы и водоросли. Они не были сгоревшими. Я наклонился посмотреть, но поверхность застыла в форме волн, и все искажалось и размывалось. Когда я выпрямился, все снова стало четким.

Рядом с причалами гладкое стекло сменялось галькой и зеленовато-голубыми ракушками. Они лежали повсюду. Многие из них прилипли к скалам, словно обычные раковины. Скалы полностью состояли из обсидиана или превратились в стекло лишь наполовину – огромные глыбы стекла и камня, сливающиеся воедино. По своей форме гранит напоминал чернила, вылитые в воду. В лодке я замерз, а на берегу было так жарко, что мне пришлось снять сюртук. Раздеваясь, я случайно вышел на участок яркого солнечного света и тут же отпрянул. Зной обжигал. Слой стекла в утесах доходил до двухсот футов в высоту, и до этой точки скалы вокруг были покрыты черными опаленными пятнами. Птицы – маленькие черные лысухи – свили свои гнезда выше. Рядом с утесами скалы были стеклянными, но остальные состояли из камня. Обсидиан, впервые образовавшись здесь, потек вниз, словно река, и создал большую прослойку стекла в горной породе. Должно быть, одна из гор была вулканом.

Как только мы отдалились от горячих теней и вышли под лучи обычного солнца, Рафаэль остановился.

– В солнечный день не приходите сюда до полудня, иначе ваша одежда загорится, – сказал он. – В лесу вы увидите границу, отмеченную солью и костями животных. Не пересекайте ее. За ней живут индейцы, и они не любят блуждающих иностранцев. Вы их не увидите, но они там есть. Просто держитесь от них подальше, и они будут держаться подальше от вас. – Рафаэль дождался, пока мы кивнем, и продолжил: – Это место – госпитальная колония. Большинство людей, живущих здесь, больны или искалечены, поэтому не ждите, что вам помогут донести вещи. Позаботьтесь о себе сами. Слуг здесь нет.

– Мы не ждали, что нам будут прислуживать, – возразил Клем.

Его слова не убедили Рафаэля. Он повернулся в сторону третьего утеса и причалов.

– Когда мы сможем начать? – спросил Клем. – Я имею в виду отправиться за кофе.

– Интересно, когда вы признаетесь, что солгали, и спросите меня, где находятся хинные леса, – бросил Рафаэль из-за плеча. Как это часто бывало, поначалу он говорил тихо, но потом его голос стал жестким. – Эта информация вам пригодится. В этих краях много кофе, но мало хинных деревьев. Оглядитесь.

– И где они находятся? – спросил я.

– Меррик, – резко сказал Клем.

Рафаэль обернулся.

– Много лет назад в этом регионе перестали добывать хинин. Все, что могли дать деревья, было собрано. Оставшиеся деревья находятся на территории чунчо. Я могу провести вас по их дороге, но за ней уже давно никто не следит, и, возможно, вы ничего не найдете, даже если сможете пройти. Почему вы приехали сюда?

– У нас сохранились отчеты прошлых лет, согласно которым здесь есть то, что нам нужно, – ответил я.

Он нахмурился.

– Вы говорите о голландцах. Об экспедиции Бэкхауса. Он привел армейский батальон, и половину его людей убили. Вы могли отправиться на север страны. Там много деревьев.

Я покачал головой.

– Урожайность тех деревьев составляет два процента. Урожайность ваших деревьев – не меньше девяти процентов. Послушайте, мы можем заплатить. Мы не останемся в долгу.

– Я же сказал, что покажу вам дорогу. Но вы вряд ли что-то найдете.

– А если найдем?

– В таком случае… мы обсудим это.

– Давайте обсудим сейчас, – вмешался Клем. – Сколько вы…

– Мы не будем говорить об этом сейчас.

– Бросьте, хотя бы приблизительную сумму…

– Я же сказал, – тихо обрезал Рафаэль. Он никогда не повышал голос. – Не сегодня. Это долгий разговор. Я уже устал.

– Хорошо, хорошо, – вздохнул Клем. Его раздражение достигло тревожной отметки. Мне пришлось сделать шаг назад. Рафаэль был слишком высоким и сильным. Сейчас он стоял напротив нас, словно готовясь к удару. Возможно, он случайно подошел так близко, но я был почти уверен, что он точно знал, как это выглядело со стороны. Даже если он не собирался ударить нас, от такой близости с ним у меня заныла спина. Я почувствовал острое желание отстраниться.

– Мистер Мартель сожжет это место, если с вами что-то случится, – тихо продолжил Рафаэль. Он обращался скорее ко мне, чем к Клему. – Идти в одиночку небезопасно. Понимаете? Вы никуда не пойдете одни. Я проведу вас по дороге утром. Тогда вы увидите сами, что деревьев не осталось, и вернетесь домой до того, как кто-нибудь догадается, зачем вы приехали.

– Хорошо, – кивнул я.

Вряд ли Рафаэль поверил мне, но он отвернулся и снова пошел к причалу. Нам пришлось быстро миновать голубые отблески утесов и скрыться в безопасной тени огромных валунов. В жарком воздухе пахло паром. Воздух дрожал, а вода у стеклянного берега кипела.

На всех причалах были высечены предупреждения не выходить под солнце – на испанском и том странном кечуанском языке с испанской фонетикой. Здесь начинались неровные ступени. Поднявшись, мы увидели новую лестницу, уходящую по спирали вокруг утеса. На протяжении нескольких ярдов ступени оставались каменными, но дальше камень крошился, и его заменяли потрепанные погодой доски. Я думал, что Рафаэль велит нам подниматься, но неожиданно он остановился. Я заметил грузовой подъемник, лебедка которого находилась в сотнях футов над нами. На конце была петля – узел, утонувший в камне от времени. Он проходил через металлическую пластину и создавал плоскую платформу, на которую могли встать или сесть как на качели два-три человека. Рафаэль кивнул нам.

– Туда. Только не упадите.

– Серьезно?

– Здесь выше, чем на соборе Святого Петра. Если хотите, идите пешком.

Я встал на платформу и обхватил веревку рукой. Клем неуверенно поднялся вслед за мной. Когда мы служили во флоте, он никогда не готовил корабль к отправлению. Рафаэль дернул за рычаг. Мы начали подниматься, и он запрыгнул на платформу. Его вес почти не повлиял на скорость. Из-за воска, которым Рафаэль натирал статую, от его одежды пахло горелым медом.

Через несколько секунд мы поднялись высоко над причалом, и мимо нас мелькали огромные переплетения гранита и стекла. Подъемный механизм находился там, куда не доставали самые яркие лучи солнца, но некоторые участки были раскаленными, словно растопленная печь. Всего в сорока футах вниз по реке лежал снег. Наконец платформа остановилась рядом с противовесом. Им оказалась старая испанская пушка с гранатом на высеченном гербе.

– Насколько широк поток обсидиана? – поинтересовался Клем. Он все еще дрожал после реки. – Если вы задавались этим вопросом.

– Он начинается здесь. Эти горы – вулканы. Если начать копать на холмах, можно увидеть потоки.

Когда мы почти поднялись на вершину, река уходила вдаль на целых пятьдесят миль. Дальше она исчезала в крутых излучинах и скалах, а вода превращалась в белоснежную пену. В том направлении горы были каменными. Их разрезали белые линии водопадов, казавшиеся с такого большого расстояния неподвижными.

Подъемная платформа была построена напротив камня, высеченного в форме ближайшей горы – саблезубого чудовища, увенчанного вечным снегом.

– Только не смейтесь, – заявил Рафаэль, – но люди обязательно спросят, представил ли я вас горе. Они сочтут странным, если я этого не сделаю.

– Представить нас?.. – переспросил Клем.

Рафаэль ответил через плечо:

– Считайте, что я знакомлю вас с местным лордом. Люди хорошо отнесутся к вам, если я это сделаю. Оставьте ему подношение.

– Но что? – спросил я. – Что любят горы?

– Серебро. Ракушки. Соль. Но без глупостей. Люди придут посмотреть на то, что вы оставили.

Я достал стеклянные ракушки, а Клем нашарил в карманах блестящие монеты.

– Люди верят, что гора живая?

– М-м-м. – Рафаэль окинул нас взглядом. – Стойте прямо, ведите себя вежливо. Культурный опыт, – добавил он, когда мы с Клемом растерянно переглянулись. – Погружение в мир инков.

Он посмотрел на гору и тихо сказал что-то на кечуанском. Клем тут же заверещал:

– Вы назвали ее отцом?

– Да. – Рафаэль ответил так резко, что у нас пропало желание задавать вопросы. – Ну что, пойдемте? Пока вы не замерзли.

Как только Рафаэль отвернулся, Клем радостно поднял руки к небу и затем поклонился горе в знак извинения. Я рассмеялся. Рафаэль остановился на углу, дожидаясь нескольких мужчин с деревянной повозкой, у которой было одно колесо спереди. Я уже видел эту повозку, когда мы плыли по реке. В ней лежали ананасы, накрытые сеткой. У одного из мужчин была высохшая рука, и Рафаэль без лишних вопросов опустил крюк лебедки, чтобы продеть его через сетку.

– Большое спасибо, отче, – сказал мужчина. Сначала я с трудом разобрал его испанский, но он говорил осторожно. Мужчина окинул нас взглядом и спросил: – Кто эти господа?

– Просто приезжие, – ответил Рафаэль. Его произношение было таким разборчивым, что его испанский можно было принять за английский. – Исследователи. Я только что познакомил их с горой.

– Ах, чудесно, – радостно воскликнул мужчина. Он и его друг посмотрели на гору и тут же отвели взгляд в знак почтения. Он улыбнулся мне. – Это хорошая спокойная гора, – пояснил повозчик. – Вовсе не вспыльчивая. Люди здесь добры и честны.

– Да, верно, – согласился я. В ту секунду я почувствовал себя идиотом, потому что понял все слова, но не их смысл. – Спасибо. Мы… мы рады знакомству с вами.

Мужчина просиял.

– Да, да.

Рафаэль погрузил тележку с ананасами и помог обоим мужчинам подняться на платформу. Они медленно исчезли из виду, тихо переговариваясь на кечуанском.

– Отче? – переспросил Клем. – Вы как-то связаны с этой горой?

Рафаэль поднял руку и показал ему четки на запястье.

– Я священник.

– Вы священник, – повторил Клем. – Понятно. Хорошо. Бедные люди.

Дорога напоминала белую линию: это был единственный ровный участок земли, на котором не таял снег. Мы шли мимо домов, упиравшихся в скалы, и крошечных садиков с рыбаками, плетущими сети, и козами, провожавшими нас взглядом. Неожиданно мы оказались перед мостом, ведущим к следующему утесу с мешаниной подмостков и покосившихся лачуг с красными ветряными мельницами на крышах. Мост был таким высоким, что мы поднялись даже выше птиц, парящих в небе. Отсюда река казалась сверкающей лентой, резко уходящей вправо, на юг. Молодой кондор, сидевший на парапете моста, заинтересованно вскрикнул, когда мы подошли к нему. Он побрел за нами, и я решил проверить, не был ли он ручным. Так оно и вышло: птица позволила мне погладить ее, а затем заворковала от удовольствия. Я рассмеялся. Должно быть, кондор был чьим-то питомцем.

Клем хлопнул меня по руке и показал куда-то вперед. Кондор улетел.

– Что? – расстроенно спросил я.

– Смотри.

На противоположном берегу, за утесами и покосившимся шпилем маленькой церкви, был лес. На этой высоте не могли расти тропические растения, поэтому лес был хвойным. Деревья напоминали секвойю, но даже в сгущающихся сумерках стволы были не красными, а белыми, как у берез. Они росли рядами примерно в сорока футах от обрыва скалы. Кустарниковых зарослей или ковров из маленьких растений не было – только сосны высотой в сотни футов, со стволами шириной с церковь. Они выглядели так необычно, что я не сразу понял, что точно такая же сосна росла у нас дома. Именно так они должны были выглядеть на своей природной высоте, а вовсе не как то низкое дерево на уровне корнуольского моря. Я не подозревал, что эти сосны могли быть такими широкими и расти в таком количестве. Лес доходил до следующей долины и тонул в тумане, которому, очевидно, не было дела до снегопада. Казалось, в таких местах должны обитать волки, но в деревьях с громким завыванием прыгали обезьяны.

В глубине души я не хотел отправляться в Перу. Меня не радовала эта поездка. Слишком много было поводов для беспокойства: ходьба, дорога, Клем, высота и сотни дурацких вещей, которые могли убить нас еще до начала экспедиции. Я думал, что внутри меня что-то погасло и я никогда больше не испытаю искренней радости. Но я ошибался. Место, где стоял мой отец и дед, место, которое жило внутри меня, в историях и доме, но которое, как Византия, потерялось на многие годы… оно было здесь. Я почувствовал себя так, словно нарисовал дверь мелом на стене и попал через нее в воображаемый мир, в котором река была драконом, а где-то в лесу жили существа страннее эльфов.

– Пойдем, холодно, – сказал Клем.

– Да… ты прав.

Лес был темным, сосновые кроны не пропускали лучей солнца. Но между стволов сияла дорожка из мягкого света. Я снова остановился.

– Ты видел это?

– Что?

Я потер глаза рукой.

– Ничего, пустяки.

11

Рафаэль отвел нас в церковь. Она находилась в конце узкой стеклянной дороги, в тени огромных деревьев. Воздух здесь был прохладнее, и на теневой стороне шпиля, кривого и без нескольких глиняных плиток, блестел иней. Стены церкви до крыши были покрыты деревяшками, которые неохотно уступали место окнам. Из-за этого здание напоминало хижину. Окна не были большими, как принято в церквях. Стеклянные участки дороги, проходящей рядом с церковью, медленно разрушались мхом и полынью. Все выглядело заброшенным, и лишь маки качали своими отцветшими бутонами в высокой траве.

На крыше церкви, как и в других домах, вращалась маленькая красная мельница. Я обернулся – на фоне серого снега, блестящего в последних лучах закатного солнца, ветряные мельницы казались красными точками. Солнце медленно скрывалось за горами. Мне стало интересно, зачем были нужны мельницы, но я решил, что, если мы будем спрашивать у Рафаэля обо всем, что привлекло наше внимание, он сбросит нас в реку еще до ужина.

Лес простирался так же далеко, как и река. Сначала он показался мне дремучим, а вблизи оказался и вовсе первобытным. Сквозь такой лес не пробраться с топором. Теперь я понимал, почему люди решили построить деревню на утесах. В корнях деревьях сидели обезьяны. Они не были большими, но не шевельнулись, увидев нас. В лесу наверняка жили более крупные и опасные твари, которые не боялись людей. Ниже по реке ничего не было. Ни дорог, ни городов, ни столбов дыма – лишь деревья, снег и горы.

Задняя дверь в церковь была вполовину ýже обычной. Клему пришлось повернуться, чтобы пройти. Вместо ризницы, которую я ожидал увидеть, здесь была кухня, голая и очень холодная. Рафаэль открыл заслонку печи, как только мы вошли. Рядом с печью в огромном ведре с водой стояло другое, поменьше, с древесными опилками. Рафаэль бросил в печь горсть опилок, чиркнул спичкой о решетку печи и тут же закрыл заслонку. Щепки взорвались, словно фейерверк. Несколько секунд пламя потрескивало и сияло, прежде чем жар охватил дрова и перерос в более умеренное свечение.

– Что это? – печально спросил я. Хотя уже знал ответ, но меня расстраивало, что я познакомился с человеком, знающим об этом все, в то время как наш дом взорвался из-за моего собственного невежества.

– Белое дерево, – пояснил Рафаэль. – Оно взрывается. Если захотите разжечь печь, берите дрова, сложенные снаружи. Они из хлопковых деревьев, которые растут на другой стороне реки. Разве вы не говорили, что у вас дома растет белое дерево?

Меня поразило, что он прислушался к нашему разговору с Мартелем.

– Да. Недавно у нас… произошел неприятный случай.

Рафаэль посмотрел на меня так, словно был готов вышвырнуть и запереть в каком-нибудь иглу, пока я не взорвал церковь.

– Постарайтесь больше этого не допускать.

– Хорошо, но… почему оно взрывается?

– Я не знаю. Но все опоры в деревне построены из него, так что не курите, если не хотите, чтобы все взлетело на воздух. И здесь тоже.

Рафаэль показал наверх.

Внутренняя сторона крыши церкви была аккуратно отремонтирована, но, по-видимому, ее чинили часто. Старые доски, которые закрывали первые дыры, потемнели и сгнили. Теперь они чередовались с новыми досками. В какой-то момент крыша полностью обвалилась или была снесена, когда дом решили превратить в церковь.

Рафаэль вынул сыр и соленое мясо из шкафа и разложил его на стеклянных тарелках. Затем он исчез в кладовке и тут же вернулся с ананасом, который нарезал так быстро, словно делал это каждый день. Ломтики он сложил в стеклянную миску. Я никогда не ел такого сладкого ананаса. Когда пламя в печи разгорелось, Рафаэль снова открыл заслонку, чтобы прогреть кухню, а затем убрал колышек, который сдерживал небольшой подъемник. Веревки скрылись у потолка и под полом. Наверху что-то заскрипело. Через несколько минут под печью побежал поток воды, и раздалось громкое шипение. Утес был неровным, поэтому, должно быть, веревки вели к реке, откуда бралась вода. Система показалась мне странной, но затем я понял, что иначе добывать воду на стеклянных утесах было невозможно. Здесь не было колодцев.

Еще через несколько минут под печью полился новый поток воды. На этот раз он шел в трубы, которых я не заметил. Они были сделаны из бронзы и стекла и огибали стены над полом и под ним. Вскоре я почувствовал тепло под ногами. Рафаэль молча наблюдал за происходящим.

– Если вы увидите течь, скажите мне. Все это нужно было сделать на прошлой неделе.

– Что вы имеете в виду?

– До холодов. Холодные трубы лопнут, если слишком быстро нагреть их.

Я кивнул. Ничего не лопнуло и не сломалось, лишь тихо звенело. Неожиданно я понял, что Клем давно молчал. Он сидел за столом, положив голову на руки. Когда я толкнул его, он пробормотал что-то про высоту. Я осторожно расстегнул пуговицы на его мокром сюртуке и снял его, чтобы ткань не мешала теплу от печи. От подкладки пошел пар.

Рафаэль вернулся к печи, в которой был отдельный отсек для готовки. Он поставил туда ковш с водой и бросил в нее зерна киноа, которые ударились о дно с мягким шелестом. Вскоре вода начала бурлить. Рафаэль открыл ящик со стеклянной ручкой в самом низу печи. Там лежал металлический поднос, на котором неровными волнами сушилась соль. Он осторожно высыпал соль в стеклянную чашу, которая уже была заполнена наполовину. Я наблюдал за ним.

– Это печь для дистилляции? – поинтересовался я. – Как вы доставили ее сюда?

– Я этого не делал, ее построили здесь. Такая есть у каждого. Этому месту сотни лет. Люди всегда добывали соль. – Рафаэль прикоснулся к стене, которую построили в два уровня. Основанием служили кирпичи в форме неправильных многоугольников. Они были уложены любопытным образом на естественном фундаменте, который частично состоял из стекла. Каменщики изготовили особые изогнутые кирпичи, хотя было бы гораздо проще обтесать камень. Верхняя половина стены выглядела менее странно – ровные кирпичи, хотя попадались и кривые. Казалось, люди приложили тяжелые и ненужные усилия, чтобы стена словно вырастала из земли.

Огонь высветил узор на каменной кладке. Стены украшали деревья, местные божества, горы и широкая река – наша река. Рисунки были древними. Лишь углубление в стене давало понять, что мы находились не в настоящем доме инков. Должно быть, оно появилось недавно, потому что прерывало линию кирпичей. Внутри стояла статуэтка Девы Марии размером с куклу. Она была золотой, но ее одеяние было сделано из голубого стекла. На нее падали тени, потемневшие еще больше, когда Рафаэль зажег свечу и поставил ее рядом со статуэткой. Я дотронулся до карты, вырезанной на стене в геометрических узорах.

– Похоже на… Как вы их называете? Эти общие карты, на которых отмечены все дороги.

Рафаэль сел рядом со мной и взял ломтик ананаса.

– Послушайте. Снег продолжает идти. Если снегопад не закончится к утру, вы застрянете здесь. Дорогу занесет, а река замерзнет.

Он снова дотронулся до стены. Он показал мне участок, на котором мы находились. Бедлам был отмечен над рекой. Под ним шла длинная тропа, петлявшая вместе с рекой.

– Где находятся хинные леса?

Рафаэль показал дорогу, которая вела на запад вдоль русла реки. Оно было таким крутым, что через несколько тысячелетий могло превратиться в пойменное озеро. Дорога через лес почти доходила до Бедлама.

– Выглядит неплохо, но это узкая дорога, – пояснил Рафаэль.

– Значит, они… – Я сидел спиной к лесу и лицом к утесам. В окне церкви дрожали и сияли огоньки деревни. – … Там. – Я показал точку на карте.

– Верно.

Рафаэль взял карандаш и нарисовал аккуратный компас на стене. Карта не была выровнена на север. Она была северо-восточной, но тот, кто вырезал ее на стене, изменил ее, придав реке форму дракона. Рафаэль подписал стороны света. Его почерк был старомодным и школьным, с петлями.

– Нельзя ли пойти прямиком через лес? – спросил я. – Миновать реку и направиться сразу на юг. Кроны деревьев защитят от снега.

– Нет. Там проходит граница, о которой я говорил. – Рафаэль нарисовал линию рядом с деревней – так близко, что я выглянул в окно, ожидая увидеть ее. Но в том направлении было темно. Судя по рисунку, она находилась в ста ярдах, сразу за церковью. Рафаэль ткнул кончиком карандаша в мою сторону. – Территория чунчо. Не переходите соляную границу. Вас застрелят и повесят на дереве.

Выл ветер, и на крыше скрипела плохо державшаяся черепица. Булькала горячая вода в трубах, борясь с холодом. Ветряная мельница ритмично скрипела, и в моменты затишья я слышал, как ветер гудит в ее крыльях.

– Я не знаю, что случилось с погодой в этом году, – тихо сказал Рафаэль. – Сейчас лето. До апреля должно быть тепло.

Февраль только начался.

– Солнечная буря. – Я достал свой компас и положил перед ним, чтобы он увидел дрожащую стрелку. – Никак не закончится. Мы видели северное сияние в Панаме. Полагаю, это влияет на погоду.

Рафаэль с интересом посмотрел на компас и затем перевел взгляд на меня. Очевидно, он исчерпал свой дневной лимит общения, потому что положил сумку на колени и достал часы, которые я купил в Асангаро. Он осторожно открыл корпус и начал разбирать часовой механизм с помощью пинцета. Я наклонился над Клемом, надеясь, что он пришел в себя, но он по-прежнему был без сознания.

– Здесь есть место, где он мог бы лечь? – спросил я.

Рафаэль показал пинцетом на маленькую дверь, которая вела в другое крыло церкви. Там находилась крошечная часовня. Три низких кровати из досок, аккуратно стоявших на каменном полу, и в нише статуэтка святого, чье лицо было невозможно разобрать в темноте, – вот и все, что там было. Статуэтка тоже была сделана из золота и стекла.

Я помог Клему встать, но у него кружилась голова. Я с трудом переодел его в чистую и сухую одежду и уложил на кровать. Мне казалось, что в часовне будет холодно, но здесь тоже проходили трубы вдоль стен. Должно быть, они были уложены под полом, потому что постельное белье было теплым. Казалось, его только что выгладили.

– Здесь есть лампа? – крикнул я. В часовне было темно, но из кухни доносилось сияние.

– Над вами. Поверните ключ. Как на часах.

Я не понял, что Рафаэль имел в виду, но когда выпрямился, то обнаружил то, что сначала показалось мне масляной лампой странной формы, висевшей на веревке у стены. Она была сделана из стекла, и сбоку торчал ключ. Я повернул его и услышал тиканье часового механизма. Внутри стеклянного шара за секундной стрелкой, отделенной от циферблата, следовало золотистое сияние. Свет становился все ярче с каждым движением медной стрелки и уже через минуту превосходил по яркости свечу. Я поднес лампу к лицу и увидел, что создавало свет: крошечные частички, парящие в воздухе, словно мерцающая сахарная пудра.

– Что это? – спросил я.

– Пыльца.

Я покрутил лампу в руках. Я не сразу понял, что имел в виду Рафаэль. Несколько секунд мысль кружилась в голове, прежде чем проснулся мой разум.

– Пыльца? Какого растения?

Рафаэль не ответил.

Я вернулся на кухню. Он завел новые лампы и поставил одну на стол, чтобы почитать. Свет отбрасывал длинные тени на разобранные часы и моток веревки. Несколько ламп поменьше тикали у двери. Киноа тихо побулькивало в кастрюле, но оно не приготовилось даже наполовину с учетом того, каким маленьким было пламя. Огонь в печи почти потух. Рафаэль сидел неподвижно и не поднял головы от книги, когда я вошел.

– Вы не против, если я подброшу дров в печь?

Я постоял, но Рафаэль так и не ответил, поэтому я бросил в печь все оставшиеся дрова. Печь стояла у окна, превращенного в угол комнаты. Одна сторона выходила на сияющую огоньками деревню, другая – на лес. Он был абсолютно черным, но я разглядел в нем слабое сияние, похожее на сияние пыльцы в лампах. Подброшенные в печь дрова запустили новую волну тепла, и мне захотелось снять сюртук. Рафаэль сидел в одной рубашке. За все это время он не перевернул страницу. Я сел на стул, чтобы рассмотреть свет в лампе на столе. Частички пыльцы парили в воздухе и сталкивались. Самые яркие находились на концах крошечных лоскутков ткани, примотанных к стрелкам часов. Зрелище гипнотизировало. Меня раздирало от желания открыть лампу и посмотреть, что произойдет с пыльцой, если она окажется на свободе, но я опасался, что Рафаэлю это не понравится. Я решил ничего не трогать и зажал руки между коленей.

Вскоре я понял, что Рафаэль совсем не двигался, хотя по-прежнему держал в руках пинцет и часы. Я решил, что он просто задумался, но он даже не моргал.

– Все в порядке? – поинтересовался я.

Казалось, он не слышал меня. Я медленно подошел к нему и махнул рукой перед лицом. Ничего. Мне стало не по себе, когда я вспомнил, что это уже случалось. Рафаэль игнорировал нас на причале. Он сидел так же неподвижно, когда я решил, что он собирался поймать рыбу. Я взял его за запястье и медленно поднял руку. Сдвинуть руку оказалось несложно, но она не ударилась об стол, когда я отпустил ее. Она медленно упала, пальцы коснулись стола и остались там.

Рафаэль резко поднял голову. Я не припоминал, чтобы за всю жизнь так испугал кого-то, но он выглядел испуганным. Я медленно вернулся на свое место, не желая стоять так близко.

– Вам что-нибудь нужно? – спросил я.

Его взгляд снова скользнул по часам, как будто они могли исчезнуть. Он кивнул, встал и вылил воду из ковша с киноа в раковину. Когда Рафаэль подошел к столу, чтобы разложить еду по тарелкам, он держал раскаленный ковш в руке. Я ждал, что он заметит это и выронит его. Мышцы на моей шее свело от напряжения, но он так и не сделал этого. Я дотронулся до края ковша и тут же отдернул руку. Медь обжигала за долю секунды.

– Боже, положите его! Разве вам не горячо?

Рафаэль поставил ковш и уставился на свою руку. На коже осталось красное пятно, но ожог не повредил кожу.

– Нет. – Он обеспокоенно посмотрел на меня, когда я не дал ему снова взять ковш. – В чем дело?

– Не трогайте ее. – На всякий случай я дотронулся до ручки. Мне пришлось натянуть рукав на пальцы, чтобы разложить еду и не обжечься. Рафаэль сел, чтобы не мешать мне. – У вас это с рождения?

– Ерунда.

– Анальгезия – не ерунда. Как и каталепсия. Вы были у доктора?

Рафаэль пристально посмотрел на меня. Теперь он был больше похож на самого себя.

– Местный доктор – знахарь с бродячими муравьями и ножовкой. Как вы себе это представляли?

Я вздохнул.

– Я догадывался, что кечуанская медицина не такая, какой могла быть.

В знак согласия Рафаэль ткнул вилкой в мою сторону.

– Вы сказали «знахарь»? – спросил я через секунду.

– Это ошибка?

– Нет, просто я не слышал этого слова с детства.

– Как вы называете этих людей теперь?

– Шарлатаны, – ответил я. Неожиданно во мне пробудился интерес. Очевидно, Рафаэль научился английскому у членов прошлых экспедиций в детстве, хотя слово «знахарь» было таким древним, что его учителем должен был быть пожилой человек.

Рафаэль опустил голову, и мне стало неудобно. Мне не хотелось лишать его интереса к иностранному языку, но больше он ничего не сказал. В комнате повисла тишина. Рафаэль вставил часовой механизм в новый стеклянный шар, который он подготовил заранее. Он был рассечен на две ровные половины. Когда Рафаэль закончил работу, он соединил обе половины и продел веревку через маленькое отверстие. На ней висел часовой механизм. Пыльцы внутри не было. Рафаэль обмотал шар веревкой и положил в миску, в которой уже лежали лимоны и разноцветные маракуйи. Наверное, у них было английское название, но я не знал его. Рафаэль заметил, как я смотрю на маракуйю, и разрезал одну пополам. Ее нужно было есть ложкой, из-за чего казалось, что ты ешь рисовый пудинг в фиолетовом яйце, хотя, признаться, фрукт был гораздо лучше рисового пудинга. Мы оставили немного еды для Клема, но он так крепко спал, что даже не пошевелился, когда я тряхнул его за плечо.

Неожиданно из-за двери, ведущей в неф церкви, раздался мелодичный звон колокольчика. Я подумал, что мне показалось, но через несколько секунд я снова услышал звон – прекрасный звук, растворяющийся в ветре. Рафаэль тоже посмотрел на дверь. Через несколько секунд звук снова повторился, на этот раз гораздо дольше.

– Там кто-то был все это время? – спросил я.

– Нет. Они ждут в лесу, пока не увидят здесь огни. – Рафаэль сидел неподвижно. Он выглядел измученным, но даже в таком состоянии держал осанку. Он не сутулился, даже когда сидел на полу в убогой крошечной гостинице в Крусеро.

– Кто? – спросил я.

– Они… Я не буду называть их чунчо, это означает «дикарь». Люди, которые живут там. Которые стерегут границу.

Когда колокольный звон стих, Рафаэль встал.

– Пойдемте со мной, – сказал он. – Возьмите лампу.

12

Дверь, ведущая в неф, замерзла, и Рафаэлю пришлось толкать ее плечом. На обратной стороне двери треснул лед. Когда я пошел за ним, поднявшись на одну ступеньку вверх и резко спустившись в облако холодного воздуха, то понял, почему дверь замерзла. Неф был открытым, словно монастырский двор, со всех сторон, кроме нашей. Колонны почти полностью были оплетены красным увядшим плющом. Обычный порядок вещей был изменен: мы вышли не к алтарю, а к купели. Алтарь находился в противоположном конце зала. На нем стояли три стеклянные банки со свечами и лежала груда одеял. За алтарем простирался лишь угрожающе черный лес. Снег лежал плотным слоем на земле, и, когда мы шли, за нами оставалась дорожка следов.

В комке одеял лежал младенец. Его укутали от холода, почти превратив в тряпичную куклу. Он спал. Рядом с алтарем стояла прекрасная мраморная статуя. Она была обращена на ребенка и закрывала его от ветра. Статуя держала в руке колокольчик. Рафаэль поднял младенца. Он зевнул и проснулся, но, по-видимому, не возражал.

– Но как? – изумленно спросил я. – Как он здесь оказался?

– Посмотрите туда. Закройте лампу рукой.

Я обхватил лампу обеими руками так, что со стороны казалось, будто я держу звезду. Свет сочился сквозь пальцы. Рафаэль задул свечи. На протяжении нескольких секунд я видел лишь тусклые желтые вспышки там, где был свет, но затем заметил сияние между деревьев. Несколько птиц вспорхнуло в воздух, и через секунду целая стая сорвалась вверх. Каждая оставила за собой сияющий след. Ближе к земле дрожала дымка более приглушенного света. Там рос плющ, похожий на китайские фонарики. Хрупкие прозрачные плети опутывали высокие – в рост человека – корни деревьев. Теперь они увядали и скорее были останками настоящего плюща, но от них тоже исходило сияние. Свет был слишком мягким, чтобы заметить его из хорошо освещенной церкви. Вдалеке снова вспыхнула яркая волна: кто-то пробирался сквозь плети плюща.

– Это… пыльца, – пробормотал я, не отрывая взгляда от деревьев. – Там кто-то был. Человек только что ушел.

– Они оставляют больных младенцев здесь. Пока что мне кажется, что эта девочка здорова, но скоро мы выясним. Куда вы собрались?

– Я никогда не видел ничего более потрясающего… Это… Что это за плющ? Я никогда не видел…

– Он называется свечным. Остановитесь, не идите дальше. Граница здесь, перед вами. Они убьют вас, как только вы пересечете ее. Остановитесь.

– Хорошо. – Я махнул рукой перед лицом, потому что каждое мое движение оставляло странное сияние, похожее на искры фейерверка. – Здесь более густые растения… Черт побери. – Я рассмеялся, заметив колибри, которая нырнула в гущу свечного плюща прямо передо мной и улетела так быстро, что в пыльце остались ее очертания. – Покажите это ребенку.

– Она будет видеть это каждый день.

– Как часто вы сами обращаете внимание на это чудо? Я живу в миле от пляжа, но ни разу не купался там.

Рафаэль выглядел так, словно собирался обвинить меня в ребячливости, если бы только мог. Но он подошел ко мне и отдал ребенка. Девочка была теплой, как бутылка с горячей водой. Она взвизгнула и рассмеялась, когда я нарисовал для нее рукой зигзаг в пыльце. Вдалеке, между деревьями, снова показался человек, который принес ребенка, или его след в пыльце. Его сопровождали еще два человека. Они шли вместе, полупризраки, похожие на людей. Свет блеснул на земле: должно быть, там была вода или лед. Я вскарабкался на корни ближайшего дерева, чтобы рассмотреть получше. Прямая дорога из стекла уходила в деревья. Свет долго горел над ней после того, как пыльца оседала. Наконец я спустился на землю. Ветер трепал волосы Рафаэля, и пыльца окутала нас, словно пепел.

Девочка пискнула и попыталась поймать частички пыльцы, из-за чего те лишь отдалилась. Рафаэль дотронулся до моего плеча и кивнул в сторону церкви.

– Идите внутрь. Я вернусь через минуту.

– Куда вы?

– За молоком. Идите. – Он легонько толкнул меня.

Хотя я не снимал своего сюртука, а Рафаэль вышел без него, он вряд ли обращал внимание на холод. Он направился к мосту лишь в одной рубашке, даже не спрятав руки в карманах. Я подложил руку под голову младенца. Я уже не чувствовал пальцев от холода, и, казалось, кожа трескалась с каждым шагом. Я обвязал веревку от лампы с пыльцой вокруг запястья, чтобы ребенок мог держать ее, и толкнул дверь в церковь свободной рукой. Девочка прижалась лицом к лампе, разглядывая пыльцу. Я пододвинул стул к печи.

Я положил лампу на стол, сел и усадил ребенка на коленях. Девочка уже умела сидеть. Она дважды хлопнула в ладоши и улыбнулась, когда я тоже хлопнул вслед за ней. Затем она подалась вперед и прижала свои ручки к моим ладоням.

– Хочешь поиграть? – спросил я. Я не знал, о чем она думала. Я впервые в жизни имел дело с таким маленьким ребенком.

Девочка снова хлопнула и подождала, пока я повторю ее движение, а затем промахнулась, когда снова попыталась хлопнуть. Она поморщилась, и я рассмеялся.

– Похоже, с тобой все в порядке, не так ли?

Девочка улыбнулась. У нее только начали расти зубки. Вскоре вернулся Рафаэль, держа кувшин с молоком. Он вылил половину молока в ковш и достал стеклянный стакан со средней полки. Он был гораздо ниже, чем тот, кто повесил полки, потому дотягивался с трудом.

– Вы сказали, что здесь оставляют больных младенцев, – начал я.

– Трех-четырех в год.

Молоко начало кипеть быстрее, чем я ожидал, и Рафаэль снял ковш с огня. Где-то в недрах печи шипела горячая вода. Очередной поток воды, булькая и вздыхая, потек по трубам. Налив молоко в стакан, Рафаэль потянулся к ребенку. Я отдал девочку и дотронулся до стакана, проверяя, не слишком ли горячее молоко. Ребенок устроился с ним на коленях Рафаэля, и он обнял ее. Тельце было таким крошечным, что Рафаэль мог легко сомкнуть свои руки вокруг ребер девочки. Рядом с ней он выглядел нездоровым и бледным. Он не мог пошевелить безымянным пальцем на своей правой руке. Похоже, кость плохо срослась после давнего перелома.

– Почему? – спросил я.

– Это место – госпитальная колония.

– С одним… доктором с ножовкой и муравьями.

– Место, где они могут жить, – нетерпеливо сказал Рафаэль. – Вместе. Получить помощь. Не мешать тому, у кого впереди вся жизнь.

Девочка поставила пустой стакан, как сделал бы любой человек, хотя она была слишком маленькой, чтобы вести себя по-взрослому. Я снова наполнил его, и Рафаэль протянул стакан ребенку. Она осторожно взяла его – стакан был слишком тяжелым. Она прижалась ухом к груди Рафаэля, пока пила молоко, и мне показалось, что прислушивалась к его голосу. Когда Рафаэль замолкал, она поднимала голову.

– Странно, что их оставляют здесь, – пробормотал я.

– Разве?

– Да. Нет ничего странного в том, чтобы сбрасывать нежеланных детей со скалы. Это экономит время, еду, силы на рождение ненужного человека. Но оставлять их где-то… Ты ничего не сэкономишь, верно? Сначала кто-то должен присмотреть за ребенком. Местные люди занимаются сельским хозяйством, следят за своей территорией. Ничего не изменится, если бы они не избавлялись от детей. Они могут позаботиться друг о друге. Те же усилия.

Рафаэль смотрел на меня, пока я говорил, но затем медленно отвернулся.

– Я бы не стал говорить об индейцах и здравом смысле одновременно.

– Не хочу вас разочаровывать, но…

– В шестидесяти милях отсюда живет племя, – перебил Рафаэль, не глядя на меня. – Люди решили, что женщины должны рожать детей в одиночестве, в лачугах в двух милях от всех, на краю обрыва. Скоро они сами покончат с собой. Оставьте людей в подобном месте на десять тысяч лет, и у вас появится особый род идиотов. Наша раса не очень-то впечатляющая.

– Инки были чертовски впечатляющими, – возразил я.

– Инки жили в Куско, а не в Антисуйю.

Я неожиданно осознал, что это было не первое кечуанское слово, сказанное Рафаэлем. Но мой мозг не замечал их. Земли Антисуйю находились за горами. «Анти» означало «Анды». Теперь, когда Рафаэль устал, его акцент стал более заметным, согласные звуки – более резкими, и между словами появились крошечные острые паузы, которые звучали гораздо приятнее, чем в английском языке. Как бы неоднозначно я ни относился к Рафаэлю, я был готов слушать его всю ночь. Его речь напоминала балет, когда танцовщица перестает идти и взлетает в воздух.

– Мы не они, правда? – сказал Рафаэль ребенку, но девочка не слышала его. – Возможно, она глухая, – пробормотал он.

– Что теперь с ней будет? – спросил я. – И еще: не могли бы вы назвать ее Айви[8] в честь вьющего плюща? Было бы досадно упустить такую возможность.

Рафаэль едва не улыбнулся.

– Она – не мой ребенок, чтобы я давал ей имя. Мы найдем ей семью утром.

Девочка тут же расплакалась, словно ей не понравилась эта идея. Я посмотрел на нее и Рафаэля. Мысль о том, чтобы спать в доме с ревущим младенцем, не радовала. Я видел, что терпение Рафаэля тоже было на исходе, но он не стал трясти девочку. Он лишь прикоснулся к ее затылку, чтобы немного успокоить, и протянул маленькую игрушечную лошадку. Я не знал, откуда он ее взял, но девочка обрадовалась и с любопытством начала жевать швы на седле.

– Я иду спать, – заявил Рафаэль, как только девочка замолчала. – Я оставлю лампу на лестнице.

Я оглянулся, потому что не видел лестницы раньше. Она вела в колокольню, где, очевидно, спал Рафаэль. Комнат на нижнем этаже не было.

– В ящике рядом с вами лежит обсидиановая бритва. Они острее, чем металлические. Мыло на третьей полке шкафа. – Рафаэль снова терял голос. – Там же лежит чашка.

– Спасибо.

Мне показалось странным, что он точно знал, где что лежит. Но затем я вспомнил, каким дисциплинированным становится человек, живущий в одиночестве.

Рафаэль медленно поднялся, держа ребенка. Девочка выпрямилась и огляделась по сторонам. Похоже, у нее больше не осталось сил, потому что она снова прижалась к его груди. Он аккуратно положил лошадку на стол. Я постарался не завидовать тому, как плавно он поднимается по лестнице, держась за перила одной рукой. Девочка уткнулась носом в его плечо, поэтому я видел только ее глаза, но они сузились, когда она улыбнулась мне. Я помахал ей рукой, и она опустила голову, смутившись.

Я вышел из церкви. Снежинки застывали в моих ладонях на долю секунды и тут же таяли. Но воздух был наполнен ими, и на свету они напоминали последние пушинки старых одуванчиков. Во флигеле горела маленькая лампа. Я не помнил, чтобы Рафаэль заводил ее. Ветряная мельница на крыше церкви продолжала скрипеть на ветру, и каждые пару минут в трубах шумела вода.

Я вернулся на кухню, подбросил дрова в печь и уселся с книгой. Глаза слипались, но я хотел дать ребенку время на то, чтобы уснуть, прежде чем попробовать заснуть самому. В какой-то момент я заметил краем глаза, как что-то упало со стола, и подскочил от неожиданности. Я решил, что мне показалось, потому что звука удара не последовало. Я нагнулся, чтобы посмотреть.

Со стола упала игрушечная лошадка. Она мягко и беззвучно покачивалась в воздухе. Я попытался схватить ее, но не рассчитал и случайно оттолкнул ее. Игрушка начала медленно кружиться в воздухе. Возможно, я тоже потерял слух. Я осторожно взял игрушку и прижал к полу. Но когда я убрал руку, она снова поднялась в воздух. Не веря своим глазам, я опустился на колени и прижался виском к полу. Игрушка висела в воздухе на высоте четверти дюйма от каменного пола. Я смог пролистать под ней около двадцати страниц книги и обложку, после чего лошадка оказалась на книге. Я поднял ее, сполоснул под горячей водой и положил в центре стола, чтобы она не упала снова. Игрушка медленно покачивалась. Я снова подумал о статуе дома, чьи смыкающиеся вокруг свечи пальцы я вычеркнул из памяти, посчитав выдумкой. Следовало бы сбросить игрушку со стола и убедиться, что она действительно упадет на пол, но я так и не осмелился.

13

На следующий день я проснулся не слишком рано, и ничего не болело. При дневном свете комната выглядела не так, как я ее представлял, поэтому я не сразу понял, где находился. Мне пришлось долго лежать неподвижно, прежде чем я мысленно собрал все воедино. Вместо обычных окон здесь были стеклянные кирпичики в каменной кладке, по одному на каждые двадцать камней. Они неравномерно пропускали свет, подцвечивая его в зеленый и синий, а там, где в потоке обсидиана таял металл, – в медно-золотой. Все вместе они окрашивали пол в разные цвета. Должно быть, под моей кроватью проходила труба, потому что сквозь маленькие окна я видел, что шел снег, но под спиной растекалось великолепное тепло. Я сел и обхватил колени руками, чувствуя, будто кто-то сшил по кусочкам мое тело. Вероятно, Рафаэль заходил в комнату, потому что в стене рядом с маленькой фигуркой святого горела свеча.

Даже во сне Клем тяжело дышал. Воздух здесь был лучше, чем в Асангаро или Крусеро, но по-прежнему казался разбавленным. Я откинул одеяло, желая убрать небольшой груз с его груди. Я облокотился на трость и застыл в ожидании. Нога болела, но не так сильно, как я думал. Воспаление вокруг шрама спало по сравнению с тем, что было в Крусеро. Лишь почувствовав, насколько мне стало легче, я понял, как сильно беспокоился из-за ноги. Я смотрел на мир сквозь темный, как сажа, страх, на который я не осмеливался взглянуть. Мне казалось, что, если боль усилится, в этих краях мне отрежут ногу. Мои плечи расслабились. Я не замечал, как был напряжен. Казалось, меня только что выпустили из шахты.

На кухне пахло чистящим порошком и свежим паром: на стеклянных трубах сохли рубашки. Девочка, сидевшая на столе, что-то пролепетала и протянула в мою сторону деревянный кубик. Я пощекотал ее, и она рассмеялась глубоким смехом, который, казалось, не мог исходить от такого маленького существа. Девочка была в новой белой одежде, а Рафаэль – в одеянии священника. Было странно видеть его таким опрятным и облаченным в черное. Его словно заменили. Когда я вошел, Рафаэль ничего не сказал, и я его не винил – в шесть тридцать утра сложно говорить на третьем языке, – но он легонько постучал по печи, показывая, что там была горячая вода. У печи стояла миска с молотым кофе и небольшая подставка треугольной формы с натянутым ситцем вместо фильтра.

Угловое окно рядом с печью выходило на деревню, утопавшую в тумане. Горы находились совсем близко, поэтому свет до сих пор был тусклым, а лампы отбрасывали мое отражение на стекло. Все было покрыто снегом. Соломенные крыши превратились в белые треугольники с ярко-красными точками ветряных мельниц. На этой стороне росли не странные сосны, а обычные хвойные и хилые хлопковые деревья, чьи амбиции не совпадали с их переносимостью высоты. Снег в ветвях создавал новую густую крону. Я протер окно, запотевшее от сохнувшего белья. Вблизи стекло, толстое и неровное, выглядело странно. Оно не было цельным и состояло из осколков.

– Снегопад усиливается, – заметил я.

– Река замерзла. – Рафаэль резко опустил руки, и суставы его запястий ударились об стол. Ребенок посмотрел вниз, пытаясь увидеть, что вызвало такую вибрацию. В отличие от меня она не подскочила от неожиданности. Звук был громким и раскатистым, такой обычно издают грузные мужчины, желая занять больше места. Как бы ни был расслаблен Рафаэль вчера вечером, теперь он не хотел видеть меня на своей кухне. – Вы застрянете здесь, если только не решите вернуться в Асангаро.

Я стиснул кулаки, обнаружив, что почти вжался спиной в окно. Мне пришлось заставить себя отвернуться и поверить, что он не собирался делать резких движений. Из всех проблем, которые принесла больная нога, – хромоты, усталости и так далее, – тревога была самой глупой и утомительной. Я уже решил, что на самом деле нуждался в хорошей схватке, чтобы выиграть или проиграть.

Я забыл о Рафаэле, когда увидел женщину за окном. Она стояла в высокой неподвижной траве, росшей между церковью и мостом. Ее спина была выгнута вперед, и она опиралась на трость. Из-за этого она казалась пожилой, хотя мы были одного возраста. Она не сводила глаз с церкви.

Я попытался продолжить недавний разговор.

– Что ж, мы заплатим вам за наше пребывание здесь.

– Мистер Мартель и слышать об этом не захочет.

– В таком случае не нужно говорить ему.

Рафаэль нахмурился, словно не мог представить, что Мартель чего-то не знал.

Когда я снова повернулся к окну, женщина подошла ближе, и ее лицо, практически вжавшееся в стекло, заставило меня отпрянуть. Я прикусил язык, чтобы не вскрикнуть. Она подошла, чтобы просто посмотреть на меня. Через секунду женщина похромала прочь. На мосту показался силуэт мужчины. Он был огромным и волочил ногу. Я слышал через стекло этот резкий звук: скрежет о камни. По-видимому, мужчина покрыл свой ботинок металлом, чтобы он не изнашивался. Я отошел от окна, не зная, что происходит. Рафаэль наверняка слышал шум, но игнорировал его. Он играл с ребенком. Девочка сжимала его четки и пыталась найти край. Она хихикала каждый раз, когда трогала крест. На четвертый или пятый раз она снова звучно рассмеялась. Рафаэль тоже улыбнулся.

– Посмотрим, что будет дальше, – наконец сказал он. Ребенок развеселил его. – Возможно, после обеда все растает.

Я приготовил две чашки кофе. Когда я протянул одну Рафаэлю, он нахмурился, словно я предложил ему дохлую мышь. Я не сдвинулся с места, уже собираясь напомнить ему о вежливости. Но, очевидно, он сам вспомнил и взял чашку.

– Спасибо.

– Кто эти люди? – Я кивнул в сторону окна.

– Скоро начнется церемония. Мы выберем ее новых родителей.

Огромный мужчина с больной ногой остановился рядом с женщиной. Тем временем к ним приблизилась молодая пара. Мужчина был в инвалидной коляске. Она была собрана из обычного стула и колес тележки, но кто-то приделал деревянные лыжи к колесам, превратив коляску в подобие саней. Плечи женщины находились на разной высоте, что, вероятно, вызывало огромную боль. Она с трудом толкала коляску-сани.

– Что ж, пойдем? – сказал Рафаэль девочке. Он прикоснулся к ее макушке, чтобы привлечь внимание, и очень осторожно взял за крошечные ручки, давая привыкнуть к мысли, что игры с четками закончены. Когда девочка улыбнулась, он взял четки, поднял девочку и обернул ее в меховое одеяло. – Иди-ка сюда. Давай найдем тебе новую маму.

– Куда вы идете? – спросил Клем, войдя на кухню. Несмотря на сонный вид, ему явно стало лучше. В плохом состоянии его волосы не были такими рыжими. – Чей этот ребенок?

– Сейчас выясним, – ответил Рафаэль. Как только он открыл дверь и холод ворвался в комнату, я понял, что видел только последних прибывших. То, что вчера показалось мне поляной, на самом деле оказалось заросшим двором, почти полностью заполненным людьми. Стояла абсолютная тишина. Лишь шуршали ветки деревьев и доносились трели птиц. Я тоже встал, чтобы закрыть дверь, но замер на пороге, потому что люди немного зашевелились, увидев ребенка. Клем надоедливо тянул за рукав, и я рассказал ему о колокольчике и церкви.

Тем временем Рафаэль выступал с речью. Он говорил по-испански, который даже за такое небольшое время начал казаться мне официальным. Для обычного общения он предпочитал кечуанский. Рафаэль сказал, что у ребенка не было явных повреждений, кроме разве что глухоты. Люди снова зашевелились. Кто-то в первом ряду захлопал в ладоши. В толпе почти не было прямостоящих людей. Все были искривлены: у одних не было конечностей или глаз, другие просто выглядели странно.

– Он не шутил, когда сказал, что это госпитальная колония? – прошептал Клем мне на ухо.

– Нет, – пробормотал я. Неожиданно я ощутил зависть. Было сложно всегда быть самым медленным и терпеть всеобщее внимание. Если бы я жил в подобном месте, я бы не чувствовал себя таким никчемным. Хотя, возможно, это были лишь фантазии. Я чувствовал себя еще хуже, живя с Чарльзом. Но здесь царила другая атмосфера.

Мальчик лет двенадцати вышел вперед с красивой стеклянной чашей из голубоватого стекла. Десяток человек, в основном женщины, по очереди подходили и бросали в нее маленький обрывок веревки с узелками. Мы с Клемом переглянулись. У него загорелись глаза.

– Это индейская узелковая письменность, – тихо сказал он.

Когда Клем впервые рассказал о ней, я плохо представлял, что это такое. Я едва не признался, что видел, как Рафаэль плел узелки на веревке по пути сюда, но вовремя понял, что вызову вспышку восторга на такой серьезной церемонии.

Вместе с обрывком веревки люди клали рядом с Рафаэлем что-то еще: корзинку с ананасами, банку с перцем или стручками какао, одежду.

– Здесь церковь не платит священникам, – объяснил Клем. – Они не работают по найму. Ты платишь за церемонию, обычно деньгами. Рафаэль разбогател бы в Асангаро, но вряд ли местные жители относятся к валюте, как мы. Скорее всего, эти вещи – способ доказать, что у них есть средства на содержание ребенка. Это их ценное подношение.

– Мария, ты говорила, что хочешь ребенка, – сказал Рафаэль кому-то. – Не бойся.

– Но она безумна, – возразил кто-то.

– Если она выиграет, ей помогут, не так ли?

Невысокая округлая женщина медленно вышла из толпы, крепко сжимая в руках обрывок веревки. Рафаэлю пришлось уговаривать ее бросить веревку в чашу, а затем подтолкнуть обратно к толпе. Она положила мягкую белую шкурку и вернулась к пожилой женщине, которая приобняла ее. Рафаэль пристально посмотрел на шкурку, словно она была чем-то слишком дорогим.

Как только все бросили обрывки веревок с именами в чашу, мальчик отдал ее Рафаэлю. Тот несколько раз перемешал их и вытащил одну. Ему не нужно было смотреть на нее: он чувствовал все узелки. Клем крепко сжал мою руку.

– Боже, это словно путешествие в прошлое. Невероятно.

– Хуан и Франческа Уаман, – объявил Рафаэль.

Молодая женщина в первом ряду, та, чей муж был в инвалидной коляске, зажала рот рукой и бросилась к ребенку. Все радостно зааплодировали. В воздухе повисла смесь испанского и кечуанского, которую я не понимал. Клем улыбнулся.

– Они желают им удачи. Боже, только посмотри. Что это?

Люди подняли маленькие стеклянные пузырьки и излили их содержимое на новоиспеченных родителей и ребенка. Это была та же пыльца, что и в лампах. Оказавшись в воздухе, она окутала всех, и яркое сияние следовало за каждым движением людей. Рафаэль очень осторожно передал девочку Франческе. Как только Франческа крепко взяла ее, он отошел в сторону и сжал кулаки. Он выглядел встревоженным и расстроенным, но никто не замечал этого. Все были слишком заняты ребенком. Казалось, девочка вызвала повышенное внимание: люди восхищались ее идеальностью.

– Это пыльца, – сообщил я Клему. – Ты увидишь ее в лампах. Ее очень много в лесу.

Я рассказал ему о странных силуэтах, которые видел прошлой ночью.

– Они ушли в лес? Чунчо? – Эта мысль привела Клема в восторг.

– Я лишь видел следы в пыльце.

– Это интересно, – пробормотал Клем. – Если кто-то содержит колонию, колония должна делать что-то для них. Иначе бы здесь сбрасывали детей со скалы, как в Спарте.

– Я подумал о том же. Но Рафаэль все отрицает.

– Полагаю, Рафаэль скрывает самое интересное, чтобы позлить нас.

С этими словами Клем вышел во двор, чтобы поздравить семью Уаман.

Люди столпились вокруг пары, а Рафаэль вернулся на кухню, чтобы сварить кофе. Вскоре люди начали расходиться. Кто-то играл на гитаре. Пока в чашку медленно текла вода из-под крана, Рафаэль развязал шнуровку своей сутаны на спине. Он зашнуровал ее крестообразно, чтобы позже снять самостоятельно, хотя мне показалось, что шнуровать ее нужно было иначе. На задней части воротника шла лента из красного бархата.

Местная религия всегда казалась мне аляповатой, но, находясь здесь и глядя на Рафаэля, стоявшего рядом с фигуркой святого из золота и стекла, я понял, что его вера могла существовать лишь при свечах. Она не работала при ярком непрощающем свете в Лондоне или любой скандинавской стране, где в соборах в глаза бросалась даже пыль. Но в теплом полумраке и тенях все, что дома казалось вульгарным, приобретало смысл. Фигурка святого выглядела как ожившая картина, написанная маслом. Так выглядел и сам Рафаэль. Английская религия была религией книг: на первый взгляд она казалась мрачной и невыразительной, и понять ее можно было лишь с помощью литературы. Но религия Рафаэля была картиной, старой театральной пьесой в стране, где не каждый умел читать, а хороший свет обходился дорого.

Под сутаной Рафаэля скрывалась обычная рубашка. Он натянул рукав на пальцы и потер глаза.

– Это было потрясающе, – рассмеялся Клем, ввалившись в комнату. Через открытую дверь вслед за ним залетели снежинки и холодный воздух. – Люди умеют писать свои имена на кипу[9]. Эта традиция возобновилась недавно или была нерушимой со времен инков?

– Я похож на человека, который хранит на кухне машину времени? – спросил Рафаэль, надевая жилет, который висел на заслонке печи, словно полотенце. Он был старым, но подкладка выглядела новой: голубой индейский ситец лучшего качества с птицами, нарисованными вручную. Я уже видел эту ткань. Точно такая же подкладка была в пиджаке папы. Но тот пиджак был старым еще в моем детстве. Его носил мой дед. Должно быть, Гарри Тремейн привез отрез ткани в подарок кому-то, и человек тратил его с умом, раз до сих пор оставались свежие обрезки. Увидев новую подкладку, я почувствовал себя так, словно только что разминулся с дедом.

– Невероятно, – воскликнул Клем и прошел в часовню очень уверенным шагом.

Рафаэль взял свою чашку и даже не оглянулся, когда из часовни раздался звон: Клем вывернул содержимое своей сумки, пытаясь найти карандаш.

– Вы не чувствуете горячее, – произнес я.

Рафаэль поднял глаза. Они были пустыми. Три-четыре ребенка в год… Наверное, ему было нелегко, если он хотел детей. Я не стал спрашивать, но вряд ли священникам разрешалось вытащить из чаши веревку со своим именем.

– Разве горячий кофе отличается по вкусу от холодного? – спросил он.

– Я могу проверить, горячий ли он. И пар приносит запах, поэтому…

– Верно.

– Я пошел, – радостно заявил Клем, вернувшись на кухню и надевая свой сюртук. Он держал в руках дневник, а из кармана его жилета выглядывал карандаш.

– Нет, вы никуда не идете, – Рафаэль отставил в сторону чашку с кофе. Он так и не притронулся к напитку. – Я покажу лес и границу, за которую вам нельзя выходить. Не хочу, чтобы кто-то обвинил меня в том, что я вас не предупредил.

– По правде говоря, я не особенно талантлив в обрезке деревьев. Это скорее по части Меррика…

– Там шесть маркайюк, – перебил его Рафаэль.

– Продолжайте.

Я поплелся за ними, наспех застегивая свой сюртук. С момента окончания церемонии выпал новый снег. Он хрустел под ногами. Как и прошлой ночью, Рафаэль вышел без верхней одежды, и я понял, что он не чувствовал не только тепло, но и холод. Через несколько шагов меня осенило. Я должен был понять это раньше: он обогревал дом для нас. Он готовил в печи, но не нуждался в нагревательных трубах. Я присмотрелся к вязанкам дров, лежавшим у входа в церковь, чтобы по возвращении узнать, сколько они стоят или по крайней мере сколько времени Рафаэль тратил на их подготовку.

14

Деревья отбрасывали плотные тени. Крона не пропускала снега, но трава покрылась инеем, и наши следы застывали в ней. Паутина в траве зазвенела и упала, словно сетка, мерцая там, где на нее попадали редкие лучи солнца. Наконец солнце полностью скрылось за ветвями, и мы прошли первые деревья, корни которых не уступали по толщине березам. Наконец вокруг моей руки с тростью замерцало сияние, тусклое как лучи солнца сквозь прикрытые веки. Клем, шагавший впереди, махнул рукой перед лицом.

– Это пыльца, – пояснил я. – Дальше ее будет еще больше.

Рафаэль обернулся. В воздухе повисли очертания его тела, похожие скорее на тень.

– Если вы ее видите, значит, вы зашли слишком далеко.

Когда мы с Клемом вдоволь наигрались с пыльцой, Рафаэль показал широкую полосу мертвой земли сероватого цвета, хотя почва не была глинистой. За ней на деревьях висели кости животных. Полоса тянулась в обоих направлениях, исчезая в утренней дымке с одной стороны и за скалой – с другой.

– Это граница, – сказал Рафаэль. – Вы ее не пропустите. Соль, кости. Она охраняется на расстоянии пятидесяти миль в обоих направлениях. Они всегда здесь, постоянно следят, и если вы пересечете ее, то словно подадите им сигнал, как маяк. Они вас убьют.

Он подошел к соли и поднял обе руки. У него словно появились крылья света, а волосы засияли рыжим. Сияние исчезло через несколько секунд, и на протяжении этого времени он выглядел как его тезка, когда работа архангелов все еще зависела от страдающих пророков.

– Пожалуйста, не ходите туда, – тихо сказал Рафаэль.

– О боже. – Я отпрянул, увидев мужчину, ползущего рядом по земле. Но это оказалась лишь талантливо выполненная резьба на корнях ближайшего дерева. Я присмотрелся. Они были повсюду: наводящие ужас силуэты людей, ползущие прочь от соли. Я снова отпрянул и поежился, когда что-то холодное упало мне за воротник.

Клем дотронулся до одного человека – мужчины в скрюченной позе и с порванной глоткой, и я вздрогнул. Эти фигуры не полагалось трогать.

– Впервые вижу подобные дендроглифы, – заявил Клем.

Когда в деревьях дул ветер, от вырезанных фигур исходил стон. Рафаэль отошел от соляной границы и бросил свою сумку в корнях ближайшего дерева. От удара хвоя, которой была усыпана земля, взлетела в воздух.

– Это все, что я хотел показать.

– Как насчет маркайюк? – воскликнул Клем. – Вы обещали мне, черт возьми.

Рафаэль поколебался, но через секунду показал на северо-запад, затем на северо-восток и на восток. Примерно в сорока ярдах в этих направлениях рядом с границей стояли статуи высотой семь футов. Я заметил силуэты людей в утреннем тумане. После церемонии люди направились к маркайюк. Кто-то шел очень медленно из-за холодной погоды. Наконец люди остановились перед ближайшими статуями и начали молиться. Сначала я не увидел шестую маркайюк. Она находилась ближе, чем я думал, – рядом с церковью, но за границей, спиной к нам. Статуя была обращена на небольшую поляну со стеклянными крестами и пирамидами из камней.

– Не ругайтесь при них, – предостерег Рафаэль. – Если вы хотите подойти к одной, дайте ей немного соли.

Он протянул нам небольшие пузырьки с белыми кристаллами. Вот что ему передал мужчина-индеец в Крусеро. У людей в руках тоже были пузырьки.

– Нет, нет, нет, – возразил Клем. – Покажите мне, как это делается. Я хочу увидеть полноценную молитву.

– Я католический священник, – сказал Рафаэль.

Клем рассмеялся.

– Я знаю, как местные относятся к религии. Как итальянцы к сыру. Я знаю, что вы тоже должны помолиться статуям. Не стесняйтесь.

– Я расскажу вам, как нужно это делать.

– Все-таки стесняетесь, – радостно воскликнул Клем. – Значит, вы считаете это чем-то личным, чем-то исконным?

– Я считаю, что это не одобряется папой или епископом из Куско, – ответил Рафаэль. Он склонил голову в сторону ближайшей маркайюк. – Возможно, его создали индейцы, но теперь это святой Томас. Хотите, чтобы я рассказал вам?

– Рассказывайте, рассказывайте, – кивнул Клем. Он покачивался на носках – эта привычка говорила о беспокойстве, энтузиазме или о том и другом. Рафаэль направился к статуе, и я собрался прогуляться, но Клем схватил меня за рукав и твердо сказал, что это культура и что человек не может питаться одним хлорофиллом. Рафаэль дал ему пузырек с солью. Вблизи статуя нависала над нами: она была выше меня на целую голову.

– Почему соль? – спросил Клем.

Рафаэль кивнул в сторону леса за границей. Мы находились совсем рядом, и следы в пыльце стали ярче. Даже самое незначительное движение оставляло заметный след в воздухе. Любое резкое движение вызывало сияние, похожее на огни фейерверка.

– Это подношение людям, живущим там, в обмен на детей. В этих краях соль стоит как серебро, потому что море очень далеко. Так вы положите соль или нет?

Я снова окинул взглядом границу. Мартель говорил о племени злобных дикарей, но что-то в этом казалось неправдоподобным. У них были резчики по дереву, торговцы солью, а если они не использовали всю соль, то и деньги. Охранники на границе протяженностью сто миль и дети в достаточном количестве, чтобы отдавать трех-четырех ежегодно. Непохоже на племя. Скорее город, причем немаленький. Если другие экспедиции думали, что их ждут несколько охотников с копьями, а в итоге встречались с целой армией, это многое объясняло.

Когда Клем взял в руки пузырек с солью, статуя протянула руку ладонью вверх. Мы оба подпрыгнули.

– О боже, – с улыбкой воскликнул Клем. – Они с заводным механизмом. Вот почему на них человеческая одежда, верно? Чтобы скрыть шарниры.

Статуя все еще двигалась. Я думал, что она дождется, пока ей дадут соль, но она показала на стеклянную амфору, стоявшую рядом, чтобы Клем положил туда пузырек. В тишине лишь поскрипывало ее кожаное одеяние. Я долго не мог отвести глаз.

– Могу ли я… Значит, они двигаются, да? – пробормотал я.

Я подумал, что Рафаэль удивится моей несообразительности, но, кажется, он понял, о чем я говорил.

– Вы уже видели такую, – сказал он.

– Она стоит в нашем саду. Ее привез мой отец. Я видел, как она двигала рукой, и решил, что схожу с ума.

– Твой отец украл маркайюк? – спросил Клем, рассмеявшись.

– Он ее не крал, его попросили увезти ее. – Судя по голосу, Рафаэль тщательно взвешивал слова. Он помолчал и наконец продолжил: – Жители деревни… посчитали, что статуя была несчастна здесь. Они решили, что нужно увезти ее в другое место.

– Они верят, что статуи живые? – просиял Клем.

Почти не слушая их, я огляделся по сторонам. Другие статуи тоже двигались. Одна почти не шевелилась, зато другая опустила обе руки, потому что маленький мальчик, разговаривающий с ней, не дотягивался до амфоры. Еще одна статуя не двигалась, и люди, пришедшие помолиться к ней, очень осторожно клали пузырьки с солью в амфору, словно боялись потревожить ее сон. Недалеко от нас остановилась Мария, несчастная женщина, не без труда решившаяся поучаствовать в лотерее с ребенком в качестве приза. Она ждала своей очереди к святому Томасу. Она крутила в руках пузырек с солью, смотря вдаль.

– Ну вот, Эм, ты в здравом уме, – заявил Клем. Он бросил пузырек с солью в амфору, и тот упал с тихим звоном. Выпрямившись, он обратил внимание на одеяние статуи.

– Значит, это местная одежда, но сами статуи… Что ж, очевидно, чудеса из испанских церквей. Их привезли сюда в качестве святых и затем переименовали в маркайюк?

– Нет, они отсюда, и им уже сотни лет. – Рафаэль вытянул руку перед собой, словно отталкивая что-то от себя. Жест был очень эмоциональным и противоречил его словам. Лишь через секунду я понял смысл. Прошедшие сотни лет лежали перед ним в сорока ярдах, рядом со статуей на кладбище. Я уже видел этот жест, когда мы остановились у Мартеля, – вперед к прошлому, назад в будущее. – Иезуиты считали их святыми, – добавил Рафаэль.

Клем наклонил голову.

– Вы говорите, что америндская культура изобрела заводной механизм, который приводит в действие нажимное устройство еще в шестнадцатом веке? – Он подпрыгнул на месте, чтобы проверить, не начнет ли статуя снова двигаться, но этого не произошло. Лишь хвоя поднялась в воздух.

– Первые миссионеры писали о них в своих… Не трогайте, – внезапно сказал Рафаэль, когда Клем протянул руку к статуе.

– Католический священник, – сказал Клем, рассмеявшись. – Они важны для вас так же, как и для всех остальных. Я антрополог, а не инквизитор. Могли бы просто сказать.

Рафаэль выглядел уставшим.

– Я не хочу, чтобы вы трогали святого Томаса не меньше, чем все остальные не хотят, чтобы вы трогали маркайюк.

– Конечно, конечно. Но, по правде говоря, я не пишу отчет в Рим. Кстати! Меррик, оставайся здесь. Пора сделать дагеротипию.

Мы оба смотрели, как Клем скрылся в церкви.

– Что такое дагеротипия? – спросил Рафаэль.

– Тип фотографии, – ответил я, но затем увидел, что Рафаэль по-прежнему смотрел на меня. – Это… запись изображения на стекле. Стекло обрабатывается светочувствительным химическим веществом, и на солнце оно реагирует на свет перед линзами. Появляется черно-белое изображение. Гораздо точнее рисунка. Я не разбираюсь в процессе. Но объект фотографии не пострадает, как и при рисовании.

Рафаэль внимательно слушал меня.

– Сколько времени это займет? – поинтересовался он.

– Пару минут, – ответил я.

– Минут, – повторил он.

– Вы можете просто отойти в сторону, если не хотите так долго стоять неподвижно, – предложил я и затем понял, что для него пара минут не казалась долгим временем.

Рафаэль бросил странный несчастный взгляд на святого Томаса, но ничего не сказал.

– Мы можем фотографировать их? – поинтересовался я.

– Почему нет?

– Некоторым людям не нравится.

Я подумал, что Рафаэль привык пристально смотреть на своего собеседника, но в этот момент его взгляд стал мутным. Он просто погружался в мысли, не отворачиваясь от человека. Вместо этого он запирался за дверями где-то внутри собственного черепа, но внешне все оставалось прежним. Я заметил, как он пришел в себя.

– Обычно это глупые люди?

– Д… да.

– Мария. – Рафаэль обратился к женщине, которая по-прежнему ждала за нами. Он шагнул в сторону, показывая, что она может подойти к статуе, если хочет.

Но она не подошла. Женщина тряхнула головой и показала ему обрывок веревки с узелками.

– Не готово, – сказала Мария на детской версии испанского языка.

– Можно я попробую? – спросил я.

Рафаэль протянул мне пузырек с солью. Статуя снова начала двигаться. Как бы то ни было, она двигалась гораздо лучше, чем небольшие автоматические фигурки, которые я видел в Лондоне. Мое сердце забилось быстрее, и где-то в глубине души я поверил, что статуя была живой, но я мало путешествовал и не видел чудес из церквей. В испанских церквях по-прежнему были статуи святых, которые плакали кровавыми слезами и двигались, и многие верили, что они живые. Наверное, они тоже выглядели убедительно. Я смотрел, как статуя опускает руку. Рукав ее одеяния медленно сползал, складки расправлялись, оставляя темные заломы со светлыми очертаниями вокруг них.

Клем вернулся с камерой-обскурой в одной руке и тремя ветками равной длины в другой. Из них он собирался сделать штатив.

– А вот и я! – крикнул он. – По-моему, сейчас подходящий свет, хороший и равномерный. Эта пыльца – настоящее чудо. Рафаэль, будьте другом, обвяжите эти палки для меня.

Клем суетливо пытался вставить палки в землю. Наконец Рафаэль ударил по ним ладонью, и самодельный штатив ушел в землю на полтора дюйма.

– Боже, кем вы были до того, как получили сан? Силачом в цирке? – рассмеялся Клем.

– Не тяните, он стоит на одной ноге, – сказал Рафаэль.

Клем озадаченно нахмурился.

– У святого Томаса одна нога?

Это прозвучало как шутка, хотя она была не в его вкусе. Я увидел, как покраснели уши Клема, когда он понял. Я попытался поймать его взгляд, чтобы показать, что я не обижался, но Клем начал устанавливать камеру.

Рафаэль выглядел так, словно мысленно перечислял все христианские причины не задушить Клема. В какой-то момент он мельком посмотрел на меня и на статую. Он переменился в лице.

– Не шевелитесь, – велел он.

Статуя снова двигалась. Я видел ее краем глаза, но она двигалась так медленно, что мне это не было заметно. Она дотронулась кончиками пальцев до моей груди и затем прижала ладонь полностью. Я закрыл глаза и прислушался, но даже при такой близости скрип винтов не был слышен. Клем, стоявший слева от меня, радостно взвизгнул. Я услышал, как он снял крышку с камеры-обскуры.

– Не шевелись, – пробормотал он, даже не заметив, что Рафаэль сказал то же самое.

– Что она делает? – спросил я у Рафаэля. Я постарался направить голос к нему, ведь повернув голову, я бы испортил фотографию.

– Благословляет. Она вам не навредит. Это хорошо. Такое бывает не с каждым.

– Наверное, в нажимной механизм встроен счетчик, – предположил Клем. – Например, благословлять каждого пятнадцатого человека, который долго стоит на одном месте, или что-то вроде того. Вы замечали, как часто это происходит? Конечно, нет, – вздохнул он, когда Рафаэль покачал головой. – В любом случае чертовски умно. Вряд ли вы разрешите мне раскопать…

– Дотронетесь до этой земли, и я принесу вас в жертву кому-нибудь с зубами, – отрезал Рафаэль.

– Все-таки не католик до мозга костей, не так ли?

– Клем, – вмешался я.

– Меррик, дружище.

– Хватит издеваться над нашим единственным проводником.

– Умолкни, – рявкнул Клем не таким теплым тоном, каким мог бы. Я замолчал. Шансы прожить неделю без перепалок таяли на глазах. Непонятно, как Клему удалось провести столько времени в подобных странах, но так и не понять, что успех или неудача экспедиции зависели от того, кем он был – рулевым, который плавно вел судно вперед, или ныряльщиком, который обрызгивал всех каждый раз, когда на большой глубине появлялось что-то интересное. Рядом с ним и Рафаэлем я чувствовал себя так, словно стоял на берегу полусвященного озера, затерянного в горах, с сенбернаром, решительно настроенным получить медаль по плаванию.

Статуя по-прежнему держала руку на моей груди в области сердца. Будь она человеком, она бы почувствовала биение, потому что сердце выпрыгивало у меня из груди, по крайней мере поначалу. Но чем дольше я стоял, тем больше успокаивался. Мне казалось, что от земли исходит тепло, и хотя я знал о заводном механизме, но все равно ощущал волшебство. Сухожилия в руке маркайюк напряглись, вокруг пустых глаз застыли морщинки. Было бы прекрасно поверить в чудо, если бы я еще мог во что-то верить.

Статуя легонько толкнула меня. Наверное, так они прощались с человеком, если собиралась очередь, но этот толчок напоминал похлопывание по плечу, когда доктор говорит, что в конце концов ты поправишься.

– Клем, я могу уйти? – спросил я. Лишь теперь я заметил, что Клем и Рафаэль по-прежнему спорили. Я ничего не слышал, хотя они стояли в десяти футах от меня. – Она… толкает меня.

– Д… да. Думаю, уже достаточно.

Клем опустил затвор. Я отошел в сторону, и статуя убрала руку.

– Невероятно, – воскликнул Клем. – Совершенно невероятно.

Мария, которая закончила плести узелки на веревке, подошла к Рафаэлю и протянула ему пузырек с солью. Он взял ее за рукав и отвел к неподвижно стоявшему святому Томасу.

Женщина поколебалась и затем начала обвязывать обрывок веревки вокруг запястья статуи. Она обернулась, так и не закончив, когда кто-то подошел к ней и бросил свою соль в амфору.

– Мария, – сказал Рафаэль. На этот раз его голос сквозил кечуанской интонацией, которая звучала гораздо теплее формального и религиозного испанского языка. С такой интонацией уменьшительная форма имени прозвучала бы грубо. Я не понимал, почему был уверен в этом. Прошло слишком мало времени, чтобы я начал воспринимать язык, но эти знания уже сидели глубоко внутри. Я погладил рукоять своей трости, чувствуя, что снова прикоснулся к чему-то знакомому, но утраченному.

Мария сказала что-то о своей матери и поспешила прочь. Клем разбирал камеру-обскуру, но она даже не посмотрела на него. Рафаэль провел пальцами по обрывку веревки на запястье маркайюк.

– Здесь сказано, что если она выиграет ребенка в следующий раз, он приглашен на крестины. Следующую церемонию я подстрою, – сказал он.

– Так и сказано? – уточнил Клем. – Со сложноподчиненным предложением?

Он выглядел так, словно нашел рай, не затрудняя себя такими проблемами, как смерть.

– Нет, – возразил Рафаэль. – Приглашения со сложноподчиненными предложениями выражаются числами и овцами.

Я фыркнул и притворился, что сделал это случайно.

– Без грубостей, – бросил Клем. – Доказательств других видов письменности нет. Нет даже… Я не думаю, что все они учились у конкретного человека – настоящего кипукамайюк. Прости, Эм, это означает «мастер узлов»…

– Здесь не осталось писарей, – сказал Рафаэль. – Вы опоздали на триста лет.

Он снова вытянул руку перед собой. Прошлое снова уходило далеко в лес.

Клем не видел, как он делал это у Мартеля. Я слишком поздно понял, что должен был что-то сказать, но вместо этого погрузился в мысли о прошлом, которое было впереди. Я не сразу понял, как воспринял этот жест Клем. Он смотрел в лес в направлении, которое показал Рафаэль. Можно было подумать, что под древней сложной культурой он имел в виду людей в лесу.

– Да, вы правы, – согласился Клем. – Но вы сказали, что это госпитальная колония и за ней кто-то следит. В лесу их должно быть гораздо больше, чем здесь. Возможно, у них по-прежнему остались писари.

Он перешагнул границу, прежде чем кто-то из нас это понял. Как только Клем оказался по ту сторону соляной черты, пыльца засияла ярче. Теперь его движения оставляли настоящие волны света.

Практически каждый, кто это видел, закричал. Люди бросились к соли, словно кто-то дернул их за нити, как марионеток.

Клем махнул руками, и свет вокруг него задрожал.

– Эй! Здесь кто-нибудь есть?

Люди повернулись к Рафаэлю, и до нас донеслись обрывки фраз: кто он, вы должны, с ним, ради бога. Все были потрясены, и спустя мгновенье Рафаэль отправился за Клемом. Он шел неспеша. Поравнявшись с ним, он хлопнул его по плечу.

– Маркхэм.

Когда Клем обернулся, Рафаэль ударил его по лицу. Клем рухнул на землю. Рафаэль схватил его за воротник сюртука и потащил обратно. Перейдя границу, он отпустил его, и Клем упал на ковер из хвои. Казалось, никто не удивился. Напротив, все расслабились. Несколько женщин вздохнули и направились обратно в деревню. Молодые мужчины нерешительно столпились у границы, оглядывая деревья, словно кто-то мог выскочить из леса с ревом.

– О господи… – Клем зашелся в приступе кашля. – Вы… ненормальный идиот…

– Замолчите.

Рафаэль схватил его за рукав и поволок в церковь. Клем пытался вырваться, но Рафаэль оставался невозмутимым. Он не сдвинулся ни на дюйм.

– Отпустите его, – велел я. Я по-прежнему мог говорить как офицер морского флота. – Он допустил ошибку.

– Я ничего ему не сделаю, просто покрещу заново.

– Вы случайно раните его. Перестаньте.

Как бы неуверенно я ни шел, Рафаэль по-прежнему был ниже меня. Я толкнул его в грудь, чтобы он остановился. Я видел, что Рафаэль хотел оттолкнуть меня, но передумал. Он медленно шагнул назад.

– Произошло недоразумение, – продолжил я. – Он подумал, что вы показывали на людей в лесу, когда говорили о писцах. Он не слышал ваш разговор о времени. Он был без сознания, когда мы остановились у Мартеля.

– Люди не заговорят с ним до тех пор, пока я снова не покрещу его, – ответил Рафаэль, на этот раз гораздо тише. Я чувствовал, будто пытался подойти вплотную к печи, даже хуже, ведь я знал, что он имел полное право на любое действие. Если бы Клема убили и Мартель сдержал свое обещание, погибли бы все местные жители. – Отойдите.

Я отошел в сторону и помог Клему подняться. Он был слишком тяжелым и все еще растерянным, поэтому Рафаэль взял его под руку – не мягко, но и не грубо. Крещение предполагало окунание головы в купель, но я заметил, что люди наблюдали за нами.

– Во имя того, кто заботится о тебе. Все. Поздравляю. – Рафаэль бросил Клема на землю. Ему были не страшны никакие обвинения в бесцеремонности, потому что никто не говорил по-английски. – Сейчас поищу полотенце.

Клем оперся руками на колени.

– Он чертовски силен.

– Я видел. – Я тоже медленно опустился на колени, а затем сел и скрестил ноги. – Ты в порядке?

– Да. Полагаю, быть атакованным местным жителем – неотъемлемая часть этой работы. Минна будет в восторге. – У него хрустнула челюсть, и он вздрогнул. – Я думал, он меня убьет.

– Но ты жив.

– Больше не стой на пути у психопатов, ладно? – спросил Клем, почти улыбаясь. – Он мог тебя покалечить.

Я кивнул. Да, Рафаэль мог ударить меня. Но я был рад, что без колебаний встал перед ним, и как бы глупо это ни звучало, я хотел все повторить.

– Но он этого не сделал.

– Боже, я подумал… – Клем выглядел потрясенно, как рекрут, когда впервые слышит звуки стрельбы на настоящем корабле, а не на развалюхе в Бристольском заливе. – Он не в себе. Если бы я ушел слишком далеко, он бы убил меня, чтобы не тащить обратно.

– Думаю, он бы вытащил тебя, – возразил я. Я достал платок и набрал в него немного снега, чтобы Клем мог прижать его к подбородку. – Но я не считаю его безумным. Мартель сравняет это место с землей, если с нами что-то случится. К тому же люди чего-то ждали.

– Да. – Клем пошевелился и снова вздрогнул. – Интересно. Люди испугались. Так боятся Бога, а не каких-то ребят с луками и стрелами. Или Мартеля. Знаешь, у меня сложилась кое-какая теория об этом месте.

– Какая?

Он откинул свои мокрые волосы. Я никогда не замечал, что они начали выпадать, начиная от висков.

– Ты знаешь, что инки приносили людей в жертву? Их тела можно найти в горах. Все жертвы были детьми. Абсолютно здоровыми детьми, что нельзя считать совпадением в обществе, которое не знало, что жениться на братьях или сестрах – плохая затея. Идеальные зубы, девственность и так далее. Смысл вот в чем: ничего нечистого для богов. – Клем вскинул брови. – Ты заметил, что за мной пошел лишь Рафаэль? Никто не пересек границу, хотя случай был вопиющим и все хотели вытащить меня. Он единственный здоровый человек в этом месте. Вот почему он может пересекать границу. Та земля священна.

Я окинул взглядом деревню и людей в лохмотьях, ковыляющих по мосту.

– Значит, калеки и инвалиды… нечистые.

– Именно. Им вход воспрещен. Они живут здесь за четко обозначенной чертой. Граница отмечена солью, которая отражает чистоту. Смотри, и кладбище, и алтарь… все находится за солью.

Я не обращал внимания раньше, но Клем был прав. Алтарь стоял на соли, либо соль была под полом церкви. Стоя напротив него вчера ночью, мы с Рафаэлем оставались в Бедламе – в отличие от статуи. Вот почему алтарь находился в другом конце церкви. Здание было построено задолго до нашествия конкистадоров. Очевидно, здесь находилась святыня инков, которую со временем превратили в церковь. Прибывшие иезуиты приняли религию и не стали переставлять алтарь.

– Интересно, – честно ответил я. – Стоила ли проверка твоей теории удара по лицу?

– Ты шутишь? Об этом написано около четырнадцати научных работ, которые ты бы знал, если бы хоть раз попытался вступить в научное общество. – Клем снова бросил взгляд на границу. – Интересно, зачем он пошел за мной.

– Мартель.

– Уверен, он бы пережил потерю одного из нас, – пробормотал Клем. – Смерть одного – случайность.

– Вы правы, я пережил бы, – вмешался Рафаэль. Он распахнул дверь и бросил Клему полотенце. – Поэтому больше так не делайте.

– Это произошло с членами предыдущих экспедиций? – спросил я. – Они пересекли границу?

Рафаэль кивнул.

– Зачем они это сделали? – спросил Клем.

– Потому что там находятся хинные леса, – ответил я. – За этим лесом. Дорога вдоль реки образует большой крюк. Они решили, что сэкономят время.

Клем снова посмотрел на соляную черту, а затем на дорогу, которая огибала реку, – или то, что должно было быть ей. Она превратилась в белоснежное поле. Наметенные за ночь сугробы рядом со стволами деревьев достигали пяти футов в высоту.

– Сколько, по-вашему, продлится снегопад?

– Я не знаю, – ответил Рафаэль. – Но вряд ли долго. Сейчас лето, должно быть тепло. Почему вы спрашиваете? Наберитесь терпения. Терпение не погубит вас. В отличие от решения пересечь границу.

– Нет, – возразил я. – Дело не в том, что мы нетерпеливы. У нас возникнут проблемы, если мы задержимся здесь. Если мы попадем в индийские муссоны, мы не сможем ничего посадить. Они начинаются в июне и заканчиваются в сентябре. Мы должны опередить их, а значит, попасть в Цейлон не позднее конца мая. Путь до порта займет около недели и еще три недели по морю, если все пройдет гладко. Нам нужно уехать через три недели. В противном случае мы привезем в Индию очень дорогие дрова.

Секунду Рафаэль не сводил с меня глаз, и я решил, что он ударит меня. Я положил обе руки на трость и решил, что ему придется сделать это, потому что я не собирался отступать от своего решения.

– Возможные проблемы ничего не меняют. Вы не можете пересекать границу.

– Мы можем попросить кого-то расчистить дорогу у реки?

– Нет. Люди здесь недостаточно здоровы, а более здоровые работают на плантации какао, – тихо сказал Рафаэль. – Они должны выполнить рабочую норму, иначе мистер Мартель не заплатит им. Просто подождите. Еще неделю. Никто не знает, что произошло с погодой. Возможно, завтра снегопад закончится. Сейчас лето. Снега быть не должно.

– Тогда я напишу Мартелю и попрошу прислать людей, чтобы расчистить дорогу, – предложил я. Я понимал, что иду наперекор Рафаэлю, но уж очень не хотелось думать о том, что мне предстоит, если у нас ничего не выйдет. – Мы могли бы сказать, что нужный нам кофе растет в долинах. Теперь после такого снегопада все, что вы выращивали здесь, погибло.

– Кому-то придется идти в Асангаро, чтобы доставить ваше письмо, – сказал Рафаэль. Его голос звучал немного угрожающе.

– Мы заплатим. У нас есть деньги, – заявил Клем. – По-моему, блестящая идея.

Рафаэль не ответил, и я понял, что он обдумывает возможные последствия. Если он запретит нам отправить письмо, и дорога останется нерасчищенной, нам придется идти через лес, а он не мог следить за нами круглосуточно. Если он разрешит, мы будем ждать Мартеля. Он больше не злился из-за нас: казалось, мы тревожили его. Даже пугали.

– Он вряд ли обрадуется, если прибудет через два дня и увидит, что снегопад закончился, – заметил Рафаэль.

– Я скажу, что заставил вас. Он не будет злиться.

– Хорошо, – тихо ответил Рафаэль. – Отправляйтесь в деревню и поищите кого-нибудь, у кого есть время.

Он взял свою сумку и вернулся к статуе святого Томаса, чтобы покрепче завязать обрывок веревки с молитвой вокруг запястья. Покончив с этим, он достал щетку со стеклянной ручкой и воск, которым натирал статую на реке. Но теперь, когда Рафаэль стал начищать нагрудник статуи, его рука оставляла мягкие следы в пыльце, и вскоре в воздухе повисли прекрасные геометрические узоры из света.

К тому времени все разошлись, и утренняя дымка рассеялась достаточно, чтобы рассмотреть плантации. Они ютились на участке между скалой и границей. Я помог Клему подняться.

– Давай напишем письмо и поищем кого-нибудь, кто мог бы его доставить, – сказал он. – Черт возьми, я бы чувствовал себя гораздо увереннее, следи за Рафаэлем пара десятков крепких мужчин. Даже если они не смогут расчистить дорогу.

– Да. Хорошая идея. И мы должны отправить твои карты. И сделать наброски карты на стене в церкви.

– Зачем?

– В таком случае, если нас убьют, Министерство по делам Индии все равно получит карты. Они понадобятся тем, кто приедет сюда после нас.

Клем поморщился, словно его вот-вот вырвет.

– Они подготовили тебя особым образом, – заметил он.

– Я знаю, прости. Но мы должны это сделать.

– Нет-нет, ты прав. Карты готовы. – Немного помолчав, Клем спросил: – Эм, что мы, черт побери, будем делать? Мартель приедет через несколько дней, если вообще согласится приехать.

– Осмотримся, сделаем рисунки.

– И будем ждать, пока он успокоит свои нервы? – Он кивнул в сторону Рафаэля, вздрогнул и одними губами произнес грубое слово, которое ни за что бы не сказал вслух. – Черт, он уже и так не взводе, и мы оказали себе медвежью услугу, поделившись с ним нашим планом добыть черенки. Он просто скажет всем, что мы приехали за хинином, а судя по твоим словам, Мартель будет только рад, если нас убьют чунчо, а не местные хинные бароны, которые потом обвинят его в том, что он нас пропустил.

– Знай он наверняка, что Мартель ему поверит, он бы так не беспокоился…

Клем покачал головой.

– Нет. Мы не можем рисковать жизнью. Послушай, он должен подружиться с одним из нас, и этим человеком уж точно буду не я.

– Я тоже не его родственная душа…

Клем крепко схватил меня за руки.

– Тебе лишь… нужно найти с ним общий язык, причем заняться этим уже сейчас.

Я бросил взгляд на Рафаэля, который по-прежнему начищал статую.

– Хорошо. Да, я попробую.

– Отлично, – пробормотал Клем. Он снова набрал в платок снега и приложил к челюсти. – Пойду составлять письмо Мартелю.

– Ты должен пойти.

– Что?

– К Мартелю. Рафаэль не навредит тебе, если тебя здесь не будет.

Клем сглотнул. Он и сам думал об этом.

– Я не хочу оставлять тебя с ним, Эм. Мне совсем не по душе эта мысль. Рафаэль не рад иностранцам. Он явно не хочет, чтобы мы слонялись рядом с границей или подходили к маркайюк. Признаться, я думаю, здесь считается кощунством даже расспросы о них, не говоря уже о том, чтобы беспокоить их… При такой снежной погоде может произойти все что угодно, если Рафаэль вдруг решит, что ты задаешь слишком много вопросов или…

– Нет, послушай. Будет лучше, если ты пойдешь. Так ты сможешь передать карты Минне. За меня не беспокойся.

– Ты уверен?

– Наполовину, а это уже неплохо.

– Хорошо. – Клем выдохнул с облегчением. – Я должен вернуться не позднее, чем через четыре дня.

Я подавил в себе маленького ребенка, который боялся оставаться один. Клем не был трусом. Его почти убили, и если он останется, то затаит обиду, чем только разозлит Рафаэля еще больше. Ему нужно было ненадолго исчезнуть.

– Хорошо, иди в церковь. Я вернусь через… секунд десять, после того как он швырнет в меня чем-нибудь тяжелым. Хочу спросить его кое о чем.

Клем похлопал меня по руке и пошел прочь. Он шел медленно и осторожно придерживал голову рукой. Я направился к Рафаэлю и остановился в двух ярдах от него и маркайюк. Под ногами хрустела хвоя.

– Если вы стараетесь не шуметь, у вас плохо получается, – бросил Рафаэль, не оборачиваясь.

– Нет. Послушайте… Статуя, то есть маркайюк, которую мой отец привез домой… Моя мать думала, что она убила нашу собаку, когда я был ребенком. Из-за этого ее отправили в сумасшедший дом. Маркайюк могла это сделать?

Казалось, Рафаэль не удивился моему вопросу. Он продолжал начищать статую, и я решил, что он не заговорит со мной, но ошибся. Казалось, он говорил неохотно. Я не понимал, зачем он постоянно переступал через себя. Мартель не просил его быть вежливым с нами.

– Что сделала собака в то время?

– Полагаю, укусила меня.

Я сидел с папой в саду. Был жаркий вечер. Сложно представить зной, когда вокруг тебя лежит снег, но в те времена у меня был всего один джемпер и в тот день я ходил без него, а еще повсюду распустились цветы. Собака была огромной. Она, как и Кэролайн, была доброй, но нередко теряла терпение. Она спокойно подошла ко мне и попыталась увести от папы, которого она не любила. Когда мы попытались отогнать собаку, она схватила меня за рукав и резко потянула. Я отпрянул, и она сомкнула зубы на моей руке – я ясно помнил это, потому что даже теперь под татуировкой якоря остались маленькие шрамы. Кэролайн выбежала из дома на шум и начала спорить с папой.

А потом они оба вскрикнули, когда собака упала замертво. Ее шею словно проткнули палкой.

Я до сих пор не знал, кто ее убил: папа, я или кто-то другой.

– Вы приводите их в действие, просто стоя рядом, не говоря уже о схватке с собакой, – пояснил Рафаэль. – Они двигаются медленно, но если поймут вас неправильно, могут сломать руку. Тем более убить животное.

– Вы уверены?

– Да. Напишите письмо в сумасшедший дом. Ваша мать не безумна.

Я кивнул, хотя и не мог представить, что Чарльз поверит мне.

Рафаэль стоял у статуи достаточно времени, чтобы снова запустить механизм. Статуя прижала ладонь к его груди и легонько толкнула, как меня. Но вместо того, чтобы отойти, Рафаэль прижался к ней и перенес свой вес на камень. Статуя выглядела так, словно только что подобрала тряпичную куклу, хорошую, но потрепанную. Я подошел к другой статуе, чтобы посмотреть, как она двигается. Клем посмеялся над предположением, что их создали инки, но ведь у древних греков были чудеса вроде храмов с заводными механизмами, гидравлических дверей, игрушек с паровым двигателем – множество вещей. Кто сказал, что другие люди, которых не потревожили христиане, сжигавшие библиотеки, не могли придумать то же самое?

Часть 3

15

В тот день Клем написал письмо. Я предложил ему не утруждать себя, раз он собирался доставить письмо лично, но он заявил, что если снова сляжет с высотной болезнью, то придется что-то передать. На следующий день мы сверялись с секстантом, дожидаясь полудня, и в течение часа или около того изучали карту, добавляя как можно более точные линии широты. Я срисовал карту Рафаэля и подробно описал ее, сопроводив предполагаемым масштабом и комментариями о границе, размере утесов и влиянии отраженного света на речной путь.

Мы спустились с утесов и распрощались. Я смотрел, как Клем уходит. Он знал, куда направлялся, и взял с собой револьвер, но четыре дня пути по Андийскому плоскогорью не были прогулкой из Гайд-парка через Кенсингтон. Мы оба нервничали. Я сел на огромный стеклянный булыжник, глядя Клему вслед и чувствуя, как сердце бьется в груди – слишком быстро для такого разреженного воздуха. Между массивными скалами и изгибом реки Клем казался крошечной фигуркой. Поначалу он шел осторожно, потому что стеклянные утесы усиливали солнечные лучи и растапливали лед длинными полосами, но через пару сотен ярдов он вышел на реку. Он шел вдоль берега, там, где не было соли. Лед выглядел прочным. Даже если бы он сломался, Клем провалился бы по колено. Он дошел до крутого поворота, обернулся и помахал рукой. Я тоже махнул рукой и остался сидеть, не зная, чем заняться. Солнце вышло на полуденную охоту, стекло рядом со мной накалилось, а от реки шел пар.

Мне пришлось встать, пока вода не начала кипеть, но когда я поднялся на утесы, я замерз. Я поспешил в церковь. Когда Рафаэль вернулся, он спросил, где Клем. Я все рассказал ему. Выслушав меня, он постоял несколько секунд, затем кивнул и начал готовить обед. Больше мы не возвращались к этой теме, но я заметил, что по неясным причинам он снова стал немногословен. Мне казалось, он обрадуется, узнав, что из нас двоих остался самый медленный.

– У вас есть ананасы? – спросил я, пытаясь найти тему для разговора.

– М-м-м. Угощайтесь. Корзина слева снаружи.

– Снаружи?

Рафаэль показал на дверь.

– Хорошо, – ответил я, чувствуя себя глупо. – Спасибо.

Он съежился внутри себя, словно папоротник. Наконец я сдался и сосредоточился на еде. Мне хотелось бы прогуляться по деревне, но я побоялся идти по замерзшему мосту. У меня уже болела ладонь из-за того, что я слишком сильно опирался на трость. На коже появился синяк. Когда Рафаэль вышел, я почувствовал облегчение. В глубине души я понимал, что со мной вряд ли что-то произойдет, если я останусь в церкви у печи, поэтому я никуда не пошел и нарисовал лампу с пыльцой, чтобы позже показать Сингу. Рафаэль вернулся затемно: я увидел, как он вышел из леса за границей. Я скрылся в церкви и еще долго пытался понять, что он мог делать там так долго.

Снег не таял. Утром на земле появился новый блестящий слой, а мороз стал резче. Клем поступил правильно, решив пойти в Асангаро: оттепели не намечалось. Но благодаря горячим трубам в церкви, я хорошо спал. Злясь на себя из-за боязни выйти в деревню, когда ближайший утес и дома на нем находились всего в тридцати ярдах, я вышел со своим альбомом, чтобы зарисовать пугающие вырезанные на корнях фигуры на границе. Лес снова заволокло туманом, и резьба вселяла ужас, когда ее изредка озаряла сияющая пыльца.

Я подскочил, когда на мои колени упала шишка. Она была полностью закрытой и прочной как камень. Я резко выпрямился, разозлившись на свою недогадливость.

– Конечно, они чертовски хорошо взрываются, – сказал я святому Томасу. – Это же секвойи. И мы находимся на стеклянных скалах в промозглую погоду.

Я должен был понять это, как только увидел обсидиановый слой в утесах. Стекло отражало солнечный свет, который легко поджигал обычные деревья и траву, поэтому остальные деревья, растущие здесь, иногда сгорали дотла. Но секвойи любят огонь. Местный климат был влажным, и пожары случались нечасто, поэтому белые деревья помогали огню разгореться. Сердцевина дерева легко воспламенялась. У больших деревьев кора выступала в роли брони, поэтому они выживали, но хвоя и ветки служили своего рода динамитом. Весь лесной покров моментально вспыхивал, каким бы влажным ни был. В огне упавшие шишки раскрывались, и пламя, поднявшись до крон, раскрывало те, что оставались на деревьях. Остальная растительность сгорала, чтобы уступить место новым росткам белого дерева. Они идеально подходили под местные условия. Я не мог вспомнить ни одного другого дерева, которому были бы нипочем лесные пожары, дождь и снег одновременно.

– Как вы думаете, мой мозг снова отрастет или я навсегда останусь таким бестолковым? – поинтересовался я у маркайюк. Я швырнул шишку за соляную черту и, когда она отскочила от веток свечного плюща, в воздух взвилась новая пыльца святой Томас смотрел на меня с сочувствием. Я едва заметно улыбнулся. Все маркайюк пугали своим внешним видом, но в их вырезанных глазах было что-то доброе.

Он повернул голову. Я лишь успел подумать, что не мог запустить механизмы, потому что не двигался, а значит, ко мне кто-то подошел. На меня обрушился удар, и я повалился на землю.

От человека, как и от Рафаэля, пахло горелым медом, и на секунду мне показалось, что это был он. Но в краткий момент ясности ума я вспомнил, что Рафаэль был ниже меня, поэтому он не мог быть нападавшим. Я снова почувствовал удар, и у меня потемнело в глазах. Когда я смог привстать, он уже скрылся. Святой Томас смотрел на лес за границей. Зная, что это очень плохая идея, я лег на землю, дожидаясь, пока снова смогу встать.


Когда я открыл глаза, в лесу шел дождь: большие, до боли тяжелые капли, впивались в кожу словно пули. Я почти примерз к земле, и мне пришлось перевернуться рывком. Хвою уносили прочь крошечные серебристые ручейки. Они дрожали и сверкали, исчезая в земле. Жидкость не походила на воду. С моего сюртука тоже стекали капли. Они со звоном падали на землю. Я потер глаза и вздрогнул, почувствовав боль в ребрах. Кто-то повторял мое имя, но только теперь я четко его услышал.

– Меррик.

Рафаэль опустился на колени рядом со мной. Он протягивал мне портсигар. Очевидно, в нем догорал пепел, потому что он был горячим. Когда я взял его, с моей руки посыпались иголки и веточки. Чувства вернулись ко мне.

– Вы можете сесть? – спросил он. Оттенки кечуанского языка, которые прослеживались в его согласных вчера вечером и сегодня утром, полностью исчезли. Теперь его английское произношение было чище моего. Рафаэль очень старался говорить четко. Возможно, он решил, что меня контузило.

– Кто-то подошел ко мне. Я не видел. – Я сел, и ребра пронзило острой болью. Мне пришлось встать, придерживая их рукой. Рафаэль стряхнул с меня иголки. Я хотел сказать, что дрожал от злости, а не от страха. Несколько лет назад никто не смог бы подойти ко мне так близко и уж тем более скрыться незамеченным. – Перестаньте, я в порядке.

– Они не хотят, чтобы люди подходили к границе. Вчера Маркхэм разозлил их. – Рафаэль говорил тихо, словно кто-то мог услышать нас. В глубине души я не мог отделаться от чувства, что тот человек по-прежнему стоял сзади. Я резко обернулся, зная, что никого не увижу. В лесу никого не было, лишь силуэты людей на корнях плюща. За границей что-то двигалось, но следы в пыльце были маленькими.

– Я потерял свой альбом, – признался я, пытаясь оглядеться, но это оказалось нелегко. Ногу пронзило болью, и я неуклюже упал.

– Вот он. – Рафаэль нашел альбом и карандаш. Он стряхнул мох, прежде чем отдать их мне.

– Спасибо, – ответил я. Мой голос звучал раздраженно, и я махнул рукой, сообщая, что я не злюсь на него. Рафаэль кивнул и пошел – медленно, чтобы я мог опираться на его плечо. В дверях церкви он замер.

– Вам лучше спуститься к реке. Там жарко, и вода соленая. Просто войдите в воду, не нужно промывать каждую рану по полчаса.

В тот момент мне хотелось лечь и никогда больше не двигаться.

– Вы так считаете?

– Да. Иначе у вас будет… – Рафаэль вздохнул. – Я не знаю точное слово.

– Что вы хотели сказать? – спросил я, радуясь тому, что могу отвлечься от мыслей о своей неспособности защитить себя.

– Бред.

– Лихорадка. Да, я знаю. Вы правы.

– Подождите, – сказал Рафаэль и скрылся в церкви. Он вышел со своим сюртуком. Я решил, что он наденет его, но он дал его мне и забрал мою одежду. Изнутри он был отделан хорошим мехом – возможно, шкурой тюленя или лесного зверя – и был в два раза теплее моего. Рафаэль был шире меня в плечах, поэтому его сюртук хорошо сел на меня, несмотря на мой высокий рост. От него пахло пчелиным воском. Я снова обернулся. Деревья словно обсуждали, что солнце ненадолго вышло из-за туч. Они неспокойно шелестели на ветру, но больше никого не было.

– Я мог бы остаться в своем…

Рафаэль повесил мой сюртук на поленницу, и с него потекла вода, хотя я не чувствовал, что он промок насквозь.

– В карманах скопилась ртуть.

– Что скопилось в карманах? – медленно переспросил я. К сожалению, удар по голове не повлиял на меня чудотворно.

– Рту… неважно, – заключил Рафаэль. Он повел меня к утесу. – Здесь недалеко. Прямо и вниз.

Он показал на участок земли впереди нас, который резко обрывался вниз, хотя этого не могло быть: здесь не было воды, способной сточить камень. Мы подошли ближе, и я увидел небольшую лебедку, гораздо меньше основной на последнем утесе. Она напоминала виселицу на скале. Далеко внизу, в пещере, изумрудным цветом сияла излучина реки, от которой шел пар. Она находилась как раз перед стеклянной тенью утеса. Очевидно, течение было достаточно быстрым, чтобы остудить воду.

С помощью подъемного механизма мы спустились к камням у воды. Рафаэль взял с собой мешок с бельем на стирку и ружье. Он сразу направился к руслу реки – стирать смятую одежду. Она явно принадлежала не ему. На большее уединение я не мог рассчитывать. Вдалеке от нас, у подножия второго утеса, расположились рыбаки. Они, как скандинавы, раскинули сети, стоя по бедра в воде. На берегу вода кипела, оказываясь на самых раскаленных участках стекла.

Вода была горячей. Я уселся на камнях, которые течение реки превратило в гладкие ступени. Излучина напоминала бассейн со стенами. Я не знал, был ли он природным. Вход с одной стороны был закрыт сеткой, чтобы сюда не заплывала рыба или кто похуже. Но, казалось, в реке никто не водился. Впрочем, удивляться было нечему: вода была настолько соленой, что я чувствовал ее упругость, и она обжигала все раны на моих ребрах, о существовании которых я даже не подозревал.

Кристаллы кварца блестели на камнях рядом со мной. Они создавали идеально ровные кубики. Они прилипли к камням, но один из них легко отошел, когда я попытался взять его. Это был не кварц: уголок тут же раскрошился. Соль. Я слышал, что соль формировалась таким же образом на Мертвом море. Я взял один кубик, чтобы позже показать Клему.

– Что это? – спросил Рафаэль. От неожиданности я подскочил.

– Где? – Я оглянулся, но он смотрел на меня. Он махнул ладонью, чтобы я повернулся. Он имел в виду мою спину. Я уже не чувствовал шрамы от удара ремнем. – Ах это. Клем. Мы вместе служили во флоте.

Я почувствовал, как неправдоподобно это прозвучало. Я повернул руку, чтобы Рафаэль увидел татуировку якоря между локтем и запястьем. Она была выполнена гораздо лучше, чем я ожидал за свои деньги, не поблекла со временем и не размылась.

– Что вы сделали?

– Неподчинение.

Я не помнил точно. Эти воспоминания были одними из тех, вокруг которых повисла абсолютная тьма. Я помнил лишь, что в тот день моросил дождь. Клем только поступил на службу, и я накричал на него, хотя он был старше по званию. В тот момент повод казался мне очень важным, что-то связанное с ребенком, одним из юнг. Но я не помнил, что именно.

– И теперь вы… лучшие друзья, – заметил Рафаэль.

– Что в этом странного? После конфликтов люди часто находят общий язык. Его всегда интересовала Перу. Затем он узнал, что мой отец часто бывал здесь…

Рафаэль долго смотрел на меня.

– Такие места накаляют все, что когда-то пошло не так, – возразил он. – Здесь нет поездов и докторов, нет места, чтобы уединиться. Здесь уже плохо живется тем, кто однажды разругался из-за ренты, оплаченной не вовремя. Опасно идти в лес с тем, кто прилюдно наказал вас.

– Тогда мы еще не знали друг друга, это нельзя назвать ссорой. Мы не ссоримся. Он выходит из себя и потом забывает об этом. У Клема вспыльчивый характер, но он работает в обоих направлениях. Он прощает людей через пятнадцать минут после того, как накричал на них. На самом деле он серьезный человек.

– Как и эти горы, – резко ответил Рафаэль.

Я с трудом удержался, чтобы не отпрянуть. Разговор прояснил разум, и ко мне вернулась память. В тот день юнга украл хлеб. За это его нужно было выпороть. Вот из-за чего мы с Клемом повздорили.

– Если он хоть раз пригрозит вам пальцем, вы оба вернетесь в Асангаро, – заявил он.

– Но это не… Он пригрозит. Выйдет из себя. Но это не значит, что он плохой человек. Просто он немного похож на Клеопатру.

Меня не возмутили слова Рафаэля, хотя и должны были. Мне нравилось его неодобрение.

– Сложно доверять мужчине, которому за тридцать и который до сих пор выходит из себя.

– Как и мужчине, которому за сорок и который постоянно живет так, словно уже давно вышел из себя, – парировал я, показав рукой на Рафаэля. – Бросьте, дайте ему еще один шанс. Вы знаете его всего десять секунд, девять из которых он пролежал без сознания из-за горной болезни.

Я думал, Рафаэль разозлится, но он улыбнулся.

– Как скажете.

– Хорошо. Но что вас так беспокоит? Что в какой-то момент мы переругаемся и нас съедят ягуары?

– Нет. Наступит момент, когда одному из вас придется помочь другому, вы засомневаетесь, и меня съедят ягуары.

Я рассмеялся, потому что не помнил, когда в последний раз, не соглашаясь с кем-то, тем самым не обижал человека.

– Он неплохой человек, – сказал я. – Вот увидите.

Рафаэль с сомнением покачал головой и вернулся к стирке. Я опустил голову на руки. Соленая вода держала меня, и течение мягко сносило в сторону. Я начал согреваться. Я почувствовал все позвонки: теперь они гнулись больше, чем в последние месяцы. Рафаэль следил за мной – я чувствовал его взгляд на затылке, словно теплое давление. Мучительное ощущение, что кто-то стоит за спиной, исчезло. Рафаэль пристрелил бы любого. Должно быть, я заснул, потому что подскочил от неожиданности, когда он дотронулся до моего плеча. Он стоял напротив меня на камнях, и от него пахло мылом. Ему нужно было отнести выстиранную одежду наверх, чтобы прополоскать в свежей воде и смыть соль. Сначала это меня смутило: было бы гораздо проще постирать одежду в церкви. Но потом я понял, что Рафаэль решил притвориться занятым, чтобы следить за мной.

– Я иду в церковь, – сообщил он. – Я спущу платформу для вас.

– Спасибо.

Я смотрел ему вслед, затем вышел на берег и вытерся рубашкой. Ощущение тепла не покидало меня, даже когда я поднимался на платформе сквозь холодный воздух за стеклянными тенями. Я решил сесть на поручень платформы, положил трость на ноги и оперся локтем на веревку позади себя. Когда я вернулся в церковь, Рафаэль уже растопил печь. Я взял миску воды, чтобы смыть соль с кожи, и заметил свое отражение в окне. На лице был лишь один синяк. Я обрадовался. Можно будет сказать Клему, что меня задела ветка дерева, если он спросит. Признаваться в том, что кто-то напал на меня, и я даже не увидел его лица, мне не хотелось.

Рафаэль поднялся по лестнице, ведущей в колокольню на его чердак, и начал развешивать белье на перекладинах. Веревка для белья тоже была – между лестницей и гвоздем в стене, на котором обычно висело распятие. Теперь оно лежало в банке с кофе. Я встал на стул, чтобы помочь.

– Сядьте, – велел Рафаэль.

– Я в порядке.

– Нет, это недопустимо. Здесь работают только самые сильные. Вы не должны даже делать мне кофе.

– Мне… все равно, допустимо ли это. – Я выпрямился, заметив его хмурый вид. – Послушайте, больше всего я боюсь не потери ноги и не смерти от пули разъяренных индейцев. Я боюсь, что однажды скажу: «Да, я должен сидеть, а он пусть делает все за меня».

Рафаэль протянул мне прищепки.

– За край одежды.

– Я знаю. Я делаю это дома.

– Разве вы не богаты?

– Нет. В доме, кроме меня, живет мой брат и кухарка, которая называет нас Ходячим Каином и Почти Авелем и думает, что я об этом не знаю. Брат перенес полиомиелит, – пояснил я.

Рафаэль кивнул и с улыбкой добавил:

– Вы ведь Авель, да?

– Умолкните.

Он пристегнул рукав моей рубашки прищепкой к веревке, и я рассмеялся – отчасти потому, что Рафаэль вовсе не выглядел как человек, умевший шутить. Было облегчением узнать, что я ошибался.

– Все это стоит того? Черенки цинхоны? – спросил Рафаэль через несколько минут. Должно быть, синяк на моем лице потемнел к тому времени. – Вы могли бы просто уехать.

– Не могу. Если я не выполню задание, мне придется гнить в пасторате в Труро. Здесь мне тоже грозит опасность?

– Я не знаю. С вами не должно было ничего произойти, даже если бы вы сидели на границе. Думаю, Маркхэм напугал всех.

– Что ж, мы услышим, если кто-то проникнет в церковь.

Рафаэль промолчал, но это было странное гулкое молчание, словно он хотел что-то сказать. Что бы ни приходило ему на ум, он отмахивался от своих мыслей. Внезапно я подумал, какое невероятное везение, что он нашел меня за двадцать минут, по прошествии которых я бы погиб от холода. У него не было никаких причин искать меня, если только он не подозревал, что что-то произойдет. Это объясняло его вежливость. Вина – хороший двигатель для доброты. Но я не был достаточно уверен, чтобы обвинять его в чем-то, или, возможно, мне просто хотелось верить в настоящую доброту.

16

День близился к концу, когда я заметил, что Рафаэль снова смотрит на меня. Я слонялся по кухне, стараясь не сидеть на месте и одновременно не отходить от печи, и обдумывал, как поступить: съесть ананас или выбраться в деревню и попробовать купить рыбу.

– Пойдемте, – неожиданно сказал он. – Сходим к резальщице.

– К кому?

– Вы сведете меня с ума. Возьмите сюртук. И морковь.

Не понимая, что происходит, я дал ему морковь, лежавшую у печи, и снял свой сюртук с поленницы. Мне пришлось стряхнуть с него иней.

– Зачем нам идти к резальщице? – поинтересовался я.

– Чтобы узнать, можно ли сделать что-то с этим, – ответил Рафаэль. Он метнул взгляд на мою ногу.

– Но как?

Казалось, он собирался объяснить, но его голос звучал надломленно. Он махнул рукой, показывая, что я должен довериться ему. Мы направились к мосту. Рафаэль шел медленно, чтобы я не отставал от него.

На втором утесе жило большинство людей. Он был самым большим, и вдоль петляющей тропы и опор шли крошечные торговые лавки. Они располагались в обычных домах, но с навесами над окном и перевернутыми корзинами на улице вместо стульев. Рафаэль постучал по ставням одной лавки. В окне показалась женщина. Увидев нас, она просияла.

– Должно быть, вы один из иностранцев, – радостно сказала она мне. Где-то в доме заблеяла коза. – Я видела вас вчера, но не стала подходить. Надеюсь, вы благодарны мне за это. Откуда вы? – Женщина говорила на хорошем испанском, и я расслабился, чувствуя, что понимаю ее.

– Из Англии. Меня зовут Меррик, рад знакомству.

– Другую руку. От этой вы много не получите. – У женщины была всего одна рука, левая, поэтому я пожал ее. Даже эта рука сформировалась не полностью. Пальцы были слишком короткими. – Меррик, – продолжила она. – Мы все знали чудесного мужчину по имени Джек, у которого был маленький сын Меррик. Вы случайно не он?

– Джек был моим отцом.

– Хорошо. Вы выглядите точь-в-точь как он, но я переживала, что все белые люди выглядят одинаково, поэтому решила промолчать. Добро пожаловать домой. Долго же вы добирались. Проходите и извинитесь за свое долгое отсутствие.

Я рассмеялся, и женщина обняла меня через окно.

– Простите, мэм.

– Инти, просто Инти. На самом деле меня назвали в честь вашего дедушки, – сказала она, но не стала объяснять. Я не успел спросить и уже привык к постоянному чувству растерянности и усталости. Мне не становилось лучше, хотя ноющая боль в ушах исчезла. Все истории о том, что к высоте привыкаешь за несколько дней, оказались чушью. – Я буду звать вас… Мерри-ча, идеально. О, молоко, спасибо, – добавила Инти, когда рядом с ней появился Рафаэль. Он вошел в дом, пока мы разговаривали. – Кофе?

– Да, спасибо, – сказал я, снова рассмеявшись. – Рад знакомству.

– Да, я так и думала.

Инти положила в мой кофе слишком много сахара, но у меня возникло чувство, что остальные пили кофе и вовсе без него.

Рафаэль подошел к нам, вытирая руки. Уже стемнело, и повсюду, в покосившихся лачугах и на крышах, висели лампы с пыльцой. Рафаэль делал маленькие и аккуратные лампы, но некоторые здесь были огромными. Внутри них, поднимая в воздух пыльцу, вращались стрелки часов – больших, настенных. Одни лампы излучали глубокое амбровое сияние, но в других кто-то изменил механизм, и стрелки вращались быстрее, делая сияние ярче. Лампы светили разными оттенками золота, были разных размеров и висели на разной высоте. Казалось, нас окружали звезды. Инти поставила перед нами две стеклянных чашки и миску с ломтиками ананаса. Я не знал, кто его нарезал.

– Вы уже познакомились с маркайюк? – спросила Инти, словно она говорила о местных землевладельцах, чье неофициальное разрешение нужно было получить, чтобы остаться здесь.

– Да, вчера. Они потрясающие. Я никогда не видел подобных статуй.

Инти рассмеялась.

– Они не статуи. Ни один человек не смог бы создать нечто подобное. Они люди, превратившиеся в камень. Разве отец ничего не рассказывал вам?

– Почему они это сделали? – поинтересовался я.

– Сделали что?

– Превратились в камень.

– Камень живет дольше, чем человек. Они сделали это, чтобы следить за особенным местом. Мы очень особенные. У нас шесть маркайюк.

– Раньше их было семь? Я… знаю, что мой отец увез одну.

– Да-да, семь, но святой Матвей был несчастен. Он хотел уехать с Джеком, побывать в новых местах, и все решили, что так будет лучше.

– Откуда вы знаете, что он был несчастен?

Инти зажгла новые лампы – маленькие, с часовым механизмом, который гудел, а не тикал. Она поставила несколько на стол и одну – в пустую миску для ананаса.

– Он почти спрыгнул с обрыва.

– Ого.

Я сделал то, что всегда ненавидел, когда находился в Китае: посмотрел на Рафаэля в надежде услышать дополнительный перевод. Предложение было построено правильно, но я не понимал его смысла. Китайские чайные плантаторы всегда так смотрели на моего переводчика. Все знали, что даже хорошо говорящие белые люди – безумцы и им нельзя доверять расчеты. Они использовали переводчика как культурный фильтр, с помощью которого они просеивали все сказанное мной, хотя мы все говорили по-китайски.

Но Рафаэль не заметил моего взгляда.

– У вас в Англии нет маркайюк? – спросила Инти.

– Нет. Насколько мне известно.

– Плохо, – сказала она. – Возможно, им пришлось уйти.

Рафаэль по-прежнему смотрел на радужные пузырьки в своем кофе, и мне стало жаль его. Жить в мире маленьких мифов, пытаться удержать маркайюк и святых вместе, в общине, где люди считали статуи живыми, потому что никто не мог создать нечто подобное из камня. А ведь он наверняка знал, что где-то за морем был Рим, видел гравюры Ватикана… Все это наводило тоску.

– Что случилось с вашей ногой? – поинтересовалась Инти, показав своей чашкой на мою трость.

– Шрапнель.

– Значит, вы служите в армии?

– Нет-нет, я садовник. Просто несчастный случай.

– Доставляет неприятности?

– Да. Но доктора сказали, что нельзя ничего… – Я снова посмотрел на Рафаэля, но он не спешил помогать мне.

– Ох, не говорите ерунды. Измерьте место, которое болит, покажите его пальцем. – Инти протянула мне длинную красную нить.

– Прошу прощения, что?

– Сделайте то, что я сказала. Это печенье сотрудничества, – добавила она, бросив печенье к моей чашке. Я рассмеялся, и Инти подмигнула. – Ра-ча, – сказала она, когда я взял нить. – На верхнем этаже становится немного… Я хотела…

– Я как раз собирался спросить… – Рафаэль снова исчез в доме, оставив меня в недоумении.

Инти вскинула брови.

– Измерили?

Я сделал то, о чем она просила, и вернул нить, зажав двумя пальцами верное место. Инти одной рукой сложила ее и завязала узел. Она улыбнулась.

– Вскоре приведем вас в порядок.

– В каком… смысле?

– Сделаем вам обод. Вы знали, что они помогают с костями? – Инти показала деревянные браслеты вокруг запястий. Они были сделаны из древесины белого дерева, и их украшали вырезанные лесные узоры. – Помогают расти, если носить их с детства, ослабляют боль, если вы постарше.

– Но как?

– Что-то вроде магии. Входите, посмотрите мою лавку. Возьмите свой кофе. Я готовлю кофе, чтобы люди остались, и я могла убедить их купить что-нибудь, – с улыбкой добавила она. – Не так-то просто, когда у тебя коза, зато работает.

– Инти. – Голос Рафаэля доносился сверху. Я вошел в дом через трапециевидную дверь и увидел крутую лестницу, ведущую на чердак, как в церкви. На перекладинах на уровне головы висело высохшее белье. Рафаэль раздвинул белье, чтобы создать узкий проход. – Здесь две черных морских свинки.

– Я собираюсь продать их доктору, – отозвалась Инти. – Дай им немного кукурузы.

– Нет. Не хочу, чтобы доктор расчленил их для идиота с простудой.

– Да, но…

В этот момент что-то лязгнуло, и в комнату проник холодный воздух. Раздался еще один удар, посильнее. Инти вздрогнула. Она оказалась гораздо выше, чем я думал, почти такого же роста, что и Рафаэль. Здесь все были высокими.

– Вам не кажется, что с такими звуками мужчины обычно выпускают двух довольно ценных морских свинок на крышу?

Я кивнул.

– Доктор хорошо платит за них, – печально сообщила Инти. – Знаете, у черных особые качества. Но Ра-ча не одобряет этого. Наверное, он прав. Это жестоко, – заключила она. – Проходите.

На пороге следующей комнаты я почувствовал запах древесной стружки. Почему-то я ожидал увидеть мастерскую игрушек, но это была скорее столярная мастерская. Вдоль одной стены лежало что-то похожее на перила, сохли дрова и доски со стеклянными вкрапления, которые выглядели так, словно из них собирались построить очередные подмостки. Я увидел низкие столики и стулья – одни очень простые, другие изящные, – дверные ручки и миски. Были здесь и игрушки – маленькие кораблики и волчки. Пахло свежими опилками. Было сложно представить, как справлялась Инти, но она справлялась. Стеклянные ручки на ее инструментах были изменены так, чтобы она могла работать единственной рукой. Когда она провела меня внутрь, я почувствовал что-то на лодыжке. Это была древесная стружка. Она парила над полом на высоте дюйма.

– Инти… как она это делает?

– Это белое дерево. – Инти сунула мне в руки деревяшку. Она оказалась гораздо легче, чем выглядела. Я увидел, что древесина была пористой. Она состояла из крошечных, похожих на соты ячеек. Точно таким же было дерево дома. – Не держите его рядом с огнем, оно…

– Взрывается, – закончил за нее я. – Я знаю.

– Не забудьте. Все подмостки и опоры изготовлены из этой древесины. Одна зажженная спичка, и бум! Вот почему мы не разводим костры в домах, а используем нагревательные трубы.

– Почему вы используете древесину белых деревьев, если она опасна?

– Она выдерживает вес зданий. Гораздо лучше, чем хлопковое дерево.

– Но это даже не твердая порода, – возразил я. Я мог оставить след на древесине, надавив ногтем чуть сильнее.

– Лес благословлен маркайюк. Это одно из их чудес.

Я сдался.

Рафаэль скинул белье под лестницей и быстро исчез на кухне. Я услышал, как он натирал мыло. Затем он собрал одежду и сложил ее в таз с водой, от которой шел пар. Он прошел мимо Инти боком и толкнул локтем дверь, ведущую во двор. За ней находился крошечный садик с козой и натянутой бельевой веревкой, по краям которой висели лампы. Когда Рафаэль поставил таз на снег и, опустившись на колени, приступил к стирке, коза подошла к нему, явно намереваясь съесть белье. Рафаэль достал морковь, которую мы взяли в церкви, и бросил ее в дальний угол. Коза радостно бросилась за ней. Очевидно, животное занималось вымогательством уже давно.

– Можете остаться на ужин, – радостно заявила Инти. – Ему нужно время, чтобы закончить, и скоро вернется мой сын.

– Нет, я не хочу мешать вам, – рассеянно сказал я, не отрывая взгляда от Рафаэля. Он опускал руки прямо в горячую воду. Если он только что вынул ее из печи, она была раскаленной.

– Ерунда! У нас редко бывают настоящие гости.

Послышался хлопок входной двери, и Инти воскликнула:

– А вот и Акила. Теперь вам придется остаться. Он ученик Ра-ча. Однажды он станет священником. Ему нужно больше говорить по-испански.

– В таком случае… да. Извините, – пробормотал я. Я постучал по окну. Стекло было достаточно тонким, чтобы пропускать звук. Рафаэль поднял голову. Я обратился к нему: – Положите снег в воду. Она слишком горячая.

Он нахмурился, но сделал то, о чем я просил.

– Он не чувствует тепла, – заметила Инти.

– Но он все равно может обжечься, – возразил я.

Инти бросила на меня скептический взгляд, но не успела ответить. С кухни раздался детский голос:

– Я дома, мама. Я привел Марию. Думаю, ей стоит поесть, поэтому… ой, – воскликнул он, увидев меня. Это был мальчик лет двенадцати, и я не увидел в нем ничего странного: он был высоким и сиял здоровьем. Это он помогал Рафаэлю на церемонии. За ним, кутаясь в пончо, стояла Мария. Она обнимала куклу.

– Он пришел с Рафаэлем, – пояснила Инти. – Меррик, это Акила. Акила, это Меррик. Они поужинают с нами, – добавила она.

– Здравствуйте, – робко сказала мне Мария.

– Проходите и садитесь, проходите и садитесь, – воскликнула Инти, радуясь гостям. Она открыло окно рядом с нами. – Ра-ча, возможно, тебе стоит замочить белье. Сваришь нам кофе?

– Да. – Рафаэль встал и презрительно посмотрел на блеявшую козу. – Рождественский ужин, – бросил он ей. – Вот что ты такое. Чертовы индейки здесь не водятся.

– Он говорит по-английски, когда несчастен, – сообщила Инти. – Наверное, на этом языке хорошо ругаться. Что он говорит?

– Он оскорбляет козу, – ответил я.

Инти фыркнула.

– Быть запуганным козой полезно для человека. Сложно задирать нос, когда кто-то гоняет тебя ради овощей.

Я встал, собираясь помочь Рафаэлю.

– Ох, сядьте, – встревоженно сказала Инти. – Акила поможет ему.

Мальчик сам собирался встать. Он выглядел так же встревоженно, как и его мать.

– Нет, я должен двигаться. Давайте проверим ваши руки, – добавил я по-английски, как только мы с Рафаэлем оказались на маленькой кухне.

– Зачем? – спросил он.

– Зачем? Я бы переживал о заражении крови даже в Кенсингтоне, не говоря уже о грязной стране, в которых водятся такие большие насекомые, что им приходится согласовывать свои маршруты с Адмиралтейством, прежде чем взлететь.

– Я не обжегся, – возразил Рафаэль, но протянул руки.

Кожа была испещрена маленькими шрамами, крошечными ожогами, старыми ссадинами, даже бледными полосками, которые остались после того, как он натянул веревку слишком сильно. Костяшки его пальцев покраснели, но Рафаэль был прав. Новых ожогов не было. Наши взгляды пересеклись, но ненадолго. Казалось, в спокойных ситуациях, когда ему не нужно было пугать других, он сам начинал бояться.

– Все в порядке. Где лежит кофе?

Мы нашли его, и пока я набирал горячей воды в кувшин, Рафаэль перемолол зерна. Сначала все пришлось помыть. Инти поступала с грязной посудой так же, как я – со слизняками: посыпала солью и надеялась на лучшее. Я слегка толкнул Рафаэля локтем, чтобы он отошел, и я мог протереть столешницу. В качестве средства для мытья была лишь соль, и поэтому на кухне пахло, как на службе во флоте. Я понял, что улыбаюсь, глядя на щетку. Меня радовало, что я делаю что-то легкое и полезное одновременно.

Сын Инти подошел к нам, чтобы пожать руку. У него была ледяная кожа, потому что он ходил без верхней одежды, хотя, как и Рафаэль, мальчик словно не чувствовал холод. Они выглядели очень похожими. Хотя Акила был рад новому гостю, он хотел поговорить именно с Рафаэлем. Он выглядел взволнованным, счастливым и смущенным, увидев Рафаэля в своем доме.

– Я собирался вымыть все сегодня. Вы не поверите, но весь беспорядок появился вчера, просто она…

– Это твой дом, – обрезал Рафаэль, и Акила сник. Рафаэль протянул ему чашку. – Кофе.

– Спасибо, – промямлил он.

Мы отнесли все остальное. В комнате, прогретой трубами, с потрескивающей ветряной мельницей на крыше, было уютно. Рафаэль вышел во двор, чтобы достирать белье, а когда он вернулся, то Акила уже все приготовил и начался настоящий званый ужин. Инти поставила на стол вино и какой-то местный напиток, напоминавший по вкусу скипидар, атмосфера быстро стала дружелюбной и веселой. Мария захихикала, когда Акила начал танцевать с ее куклой и говорить за нее. Инти наколдовала марионетку, чтобы у нее был партнер. Вскоре на улице стемнело, и вокруг утесов загорелись новые лампы.

– Нам пора, – сказал Рафаэль.

– Может, еще кофе? – спросила Инти.

– Нет, нужно отвести Марию домой. И я должен отнести детские вещи Хуану и Франческе. Кстати, Акила.

На лице мальчика мелькнуло испуганное выражение, словно он забыл что-то сделать.

– У меня много работы, поэтому в конце месяца тебе придется сходить в Асангаро, чтобы получить жалованье фермеров у мистера Мартеля. Вот письмо для него, в котором я объясняю, кто ты. – Рафаэль передал мальчику запечатанный конверт. У него был прекрасный почерк. – Отдай письмо ему и не бери всякий хлам у Киспе.

Инти нахмурилась.

– Он еще слишком мал, чтобы отправляться в одиночку. Разве нельзя…

– Ему пора привыкать к этому, – тихо возразил Рафаэль. Он как-то странно замолчал, и Инти задумчиво кивнула.

Акила светился от счастья.

– Принести часы, если получится?

– Если получится. – Казалось, Рафаэль не очень любил мальчика. Он говорил с ним еще резче, чем со мной или с Клемом, но морщинки вокруг глаз сияли теплом. Я не знал, почему он сдерживал себя. Если Рафаэль хотел детей, а Акила мечтал об отце – в доме не было мужчин, – тогда я не видел препятствий.

Мария сжала куклу в руках, и та подняла руки.

– Вы думаете, они могут снова забрать вас? – спросила она у Рафаэля голосом куклы. – Поэтому Акила должен идти?

Рафаэль издал странный звук.

– Забрать вас? – переспросил я, неуверенный в том, что правильно расслышал.

Инти кивнула.

– Такова судьба священников, – пояснила она. – Они всегда исчезают в конце. Люди из леса забирают их. Они просто дают их взаймы, чтобы помочь нам. Мы думали, что Ра-ча ушел много лет назад, и тогда его никто не мог заменить. Люди были в ужасе. Мы думали, что остались одни. А затем раз – и он вернулся, словно и не исчезал на семьдесят лет…

– Семьдесят лет? – переспросил я.

– Тогда здесь был мой дядя, – раздраженно возразил Рафаэль. – Сколько раз я должен повторять…

– Моя бабушка говорила, что это был ты. Она говорила, что ты и раньше не любил коз, – рассмеялась Инти. – Он думает, что иностранцы не верят в магию, – добавила она. – Поэтому лжет, чтобы вы верили ему, держались подальше от соли и не считали его безумцем.

– Инти…

– Как печально, – продолжила она. Рафаэль стоял напротив нее, и было сложно представить, что он мог выглядеть устрашающе. Я прекрасно понимал, что даже если он огрызнется, она всего лишь попросит его успокоиться и пить кофе. – Но вы же знали об этом, да? Я подозревала, что дедушка все рассказал вам.

– Нет, – медленно сказал я. – Я не знал его.

– Нам действительно пора, – вмешался Рафаэль. – Пойдемте.

Мы направились к выходу, и Инти остановила меня, чтобы передать свои лучшие пожелания моей матери. Я вышел во двор, решив, что Рафаэль уже ушел, но он и Мария ждали меня. Она, словно маленькая девочка, схватила меня за руку, хотя уже держала за руку Рафаэля.

– По-моему, Акила – хороший мальчик, – сказал я по-испански, чтобы Мария тоже понимала меня.

– Так и есть.

– Он ваш сын?

– Нет, – спокойно ответил Рафаэль. В его голосе не было обиды. – Возможно, мы родственники, но никто для нас не оставляет историй семейного рода на алтаре.

– Это не оскорбляет?..

– Я перестал переживать из-за этого, – сказал он.

– Вы уверены, что не должны?

Мы держали Марию, пока она перепрыгивала ступени. Она хихикнула, когда мы подняли ее. Она была округлой и светилась здоровьем, но внешне не отличалась от ребенка, поэтому поднять ее было несложно.

– Мы не узнаем до тех пор, пока не пройдет десять месяцев и не станет слишком поздно, – ответил Рафаэль. – Да и что нужно сказать? Я знаю, что ты замужем много лет и очень хочешь детей, но это очень страшный, очень глупый ребенок, поэтому лучше остановиться на нем, чтобы следующий не оказался крокодилом?

Я рассмеялся. Рафаэль удивленно посмотрел на меня и тоже улыбнулся.

– Это мой дом, – сообщила Мария.

– Проследите за огнем в печи, иначе трубы лопнут, – сказал мне Рафаэль, прежде чем я успел войти в дом и предложить помощь.

– Хорошо. Спокойной ночи, Мария.

Мать Марии встретила нас на пороге и печально спросила, не поможет ли ей кто-нибудь сварить суп.

– Доброй ночи, – сказала Мария, обнимая куклу. Она замерла на месте вместо того, чтобы войти в дом, и Рафаэль потянул ее за край пончо. Я побрел в церковь. Из дома доносились голоса. Рафаэль учил Марию резать овощи, ее мать, серьезно больная, сидела за столом. Я приложил руку к лицу, меня шатало от усталости и беспощадного напитка Инти. Очевидно, мне нельзя было доверить нож для резки овощей. Мария начала петь детскую песенку, слова которой я забыл, что-то о драконе. Я не смог подобрать слова под мелодию, потому что пытался вспомнить их на английском. Кечуанский подходил идеально.

17

Вернувшись в церковь, я сварил кофе и выпил его, наблюдая, как снаружи на землю падает снег. Ветер кружил его и пыльцу, создавая яркие волны света в скрипящих белых деревьях. Я надеялся, что с Клемом все было в порядке. Быстрым шагом он уже должен был дойти до Крусеро, хотя снегопад наверняка замедлил его. Оставалось надеяться на удачу: возможно, в долинах погода была лучше.

Рафаэль вошел на кухню, принеся с собой порыв холодного воздуха и случайные частички пыльцы. Когда я протянул ему чашку с кофе, он посмотрел на меня так, как смотрят жены морских офицеров на своих мужей, когда те отвыкают от жизни на суше и начинают предлагать гостям вино в кружках. Но он взял чашку.

– То, что сказала Инти, – неожиданно произнес Рафаэль. Я удивленно обернулся. В тот момент я грел молоко для себя, стоя рядом с печью. Оно закипало очень медленно. – Мой дядя работал священником здесь семьдесят лет назад. Он был… Это сложно объяснить. Он был старше моей матери на тридцать лет. Я знаю, это звучит странно, но он был моим дядей. Все говорили, что мы очень похожи. Он пропал в лесу. Все священники пропадают. Только мы можем пересекать границу, поэтому никто нас не ищет, и мы умираем. Там водятся медведи, волки. Вот и все. – Рафаэль вздохнул. – Люди любят выдумывать. К сожалению, здесь нет театров.

– Как жаль. А я-то восхищался, как хорошо вы выглядите для человека, которому сто десять лет.

Рафаэль едва заметно улыбнулся, словно для него было чем-то новым и странным улыбаться по этому поводу людям, не верившим, что его похитили феи.

Мне не хотелось спать, поэтому я сел возле печи и начал рисовать ветку белого дерева, которую принес с улицы. Рафаэль поставил кувшин воды рядом с печью, намекая на то, чтобы я следил за искрами, поэтому для надежности я поставил ветку в кувшин. Он сел напротив меня, достал моток веревки и привязал конец к отверстию в столе. Затем он погрузился в чтение «Дон Кихота», изредка перелистывая страницы. От основной веревки иногда расходились веревки поменьше, словно у главной мысли появлялись второстепенные. Порой от этих веревок тоже расходились новые, но это происходило редко.

Когда я открыл свой альбом для рисования, из него выпало письмо. Я собирался вложить его обратно между страниц, как вдруг вспомнил о том, что должен был сделать. Я понял не сразу, потому что мы с Рафаэлем впервые отдыхали – без ребенка и домашних дел. К тому же я не задумывался, что именно Рафаэль был священником в Нью-Бетлехеме. Когда Кэролайн сказала, что письмо предназначалось священнику, я представил низенького старичка-испанца в широкой шляпе.

– Ах, я совсем забыл, – воскликнул я в тишине. – Мой дедушка написал письмо. Полагаю, вашему дяде. – Я помолчал и добавил: – Но я сказал, что доставлю его, поэтому если я просто отдам его вам, то смогу сказать матери, что выполнил ее просьбу.

– Хорошо, давайте посмотрим.

Я протянул конверт.

Рафаэль отпустил веревку, узелки на которой напоминали кисточки с бахромой. Он порвал конверт двумя пальцами. Подержав печать над огнем, чтобы воск немного расплавился, он ослабил ее кончиком ножа, не нарушив целостности.

Я смотрел, как он разворачивает лист плотной бумаги – гораздо более плотной, чем та, которую покупал Чарльз. На свету от печи я увидел несколько строк, написанных посредственным почерком, и хотя между буквами было большое расстояние, мне не удалось разобрать слова. Рафаэль повернул письмо, чтобы я тоже мог его прочесть.

Рафаэль,

К сожалению, я не смогу выполнить свое обещание и приехать, поэтому я отправлю к тебе своего сына, который очень похож на меня. Надеюсь, он будет хорошей заменой.

С любовью,

Гарри

– Семейное имя? – поинтересовался я.

– Что? А. Да. – Рафаэль положил письмо на колени и, казалось, боролся с чем-то внутри. Я был почти уверен, что он хотел о чем-то спросить. Возможно, даже попросить. Наконец он сказал: – Что… с ним произошло? Вы знаете? С вашим дедушкой.

– Его застрелили в Индии еще до моего рождения. Мне жаль, я точно не знаю. Полагаю, он участвовал в одном из восстаний, и его поймали.

Плечи Рафаэля напряглись, словно его потрясла эта новость. Я попробовал определить год, когда это произошло, но прекратил попытки. Я не знал, хотел ли Рафаэль знать подробности жизни друга его старого родственника. Лично мне бы не хотелось. О не сказал, почему его заинтересовало это. Рафаэль долго не отрывал взгляда от письма. За это время его можно было перечитать дважды. Вместо того, чтобы бросить письмо в огонь, он аккуратно сложил его несколько раз, превратив в маленький бумажный квадратик, и убрал в нагрудный карман.

– Это важно? – спросил я. – Я мог бы узнать, что с ним произошло, когда вернусь.

– Нет. Не мое дело, простите. – Рафаэль снова открыл книгу и поставил лампу с пыльцой на странице. Затем он взял другую лампу, сделанную из часов, которые купил я, и поставил ее как фонарь. Часы громко тикали в тишине. Должно быть, Рафаэль плохо видел, потому что две лампы над белыми страницами излучали слишком яркий свет.

– Я ложусь спать, – сообщил я. Я слишком устал, чтобы думать, не говоря уже о том, чтобы разбираться в связи поколений по ту сторону Атлантики. В горячей воде больше не было необходимости, но Рафаэль бросил еще одну ветку в печь.

Я толкнул дверь, ведущую в часовню, но она не захлопнулась: замок полностью проржавел. По стеклянной трубе, проходящей рядом с дверным проемом, скользила маленькая улыбающаяся саламандра. Она исчезла в темном углу комнаты, в котором не было видно труб. Рафаэль, сидевший на кухне, смотрел на пламя в печи, положив руки на колени. Переодеваясь в одежду для сна и стоя как можно ближе к трубам, я по-прежнему видел его через крошечную щель в полдюйма между дверью и стеной. Рафаэль снова развернул письмо. Я решил, что он сожжет его, но он лишь сидел, держа его в руках. Неожиданно он отбросил его. Я не понимал, что происходит, до тех пор, пока он не поднял его и не зажал рот рукой, беззвучно плача. Я легонько толкнул дверь, чтобы она скрипнула. Рафаэль подскочил. Я выставил руку вперед, показывая, что не хотел его напугать.

– Что случилось? – спросил он. – Разве вы не собирались спать?

– Не сейчас. – Я сел рядом с Рафаэлем и жестом остановил его, когда он попытался встать. – Если вы скажете, что собираетесь наколоть дрова или что угодно, я пойду с вами, так что не нужно. У меня болит нога, и я до сих пор задыхаюсь из-за местного воздуха.

Рафаэль явно хотел возразить, но промолчал. Я положил обе руки на свою трость.

– Вы были в Индии? – наконец спросил он. Песок и обломки камней в его голосе исчезли. Теперь он звучал моложе. В печи потрескивал огонь.

– Да, был. Я жил там. Занимался контрабандой опиума.

– Чем? Я думал, вы служили во флоте.

– Я вырос во флоте. Но моя семья всегда занималась садоводством, и еще в молодости мне предложили работать в Ост-Индской компании, ее экспедиционном корпусе. Но Индия… Да. Около года. Сначала я следил за плантацией маков, а затем начал поставлять опиум в Китай. Там хорошо. Жарко, но хорошо.

– Значит, многие живут…

– В Индии. Да, очень многие. Это часть Империи. Все говорят по-английски, поэтому туда легко переехать. – Я не собирался продолжать, но Рафаэль не отрывал глаз от тлеющих углей и явно хотел о чем-то спросить, поэтому я погрузился в воспоминания. – Многие перебираются через Малабар. Это… армейский гарнизон, поэтому каждый второй белый человек там в красном мундире. Это чертовски странно, ты как будто живешь на поле боя, но сейчас там никто не воюет. Повсюду красивые постоялые дворы и гостиницы для всех клерков Ост-Индской компании. Это богатая область страны, потому что каждый иностранец тратит там свои деньги. Пожалуй, лучшее место, в котором мне довелось жить. Первую неделю, до переезда на север, я ждал своего начальника и жил в гостинице. Там был бассейн. В комнате. А в холле стояла клетка с ручным тигром. Это что-то вроде шутки для новых гостей. Все думают, что это шкура на полу, а потом выясняется, что она ходит и отзывается на кличку Грегори.

Рафаэль улыбнулся.

– Разве ручные тигры существуют?

– Ручные или безмозглые, я не знаю. Ему нравилось играть с клубком шерсти, который бросали гости. И если он привыкал к тебе, одним утром ты выходил из комнаты, и тигр неожиданно обнимал тебя.

Я замолчал. Меня охватили странные чувства, потому что я никому не рассказывал об этом. Рассказывать было некому. Чарльз злился, что я ушел из флота, и слышать не хотел об Ост-Индской компании. Клем и Минна путешествовали с раннего детства, и их давно не удивляла экзотика. Для них существовало лишь менее избитое.

– Я многое забыл, – продолжил я. – Если отправляешься в страну… так не похожую на дом, даже надолго, по возвращении воспоминания кажутся сном. Но мое общее впечатление таково: жарко и повсюду растут цветы.

Пока я говорил, дыхание Рафаэля успокоилось, но в нем, как и в утесах, появилась хрупкость и стеклянная сердцевина. Я не стал спрашивать, почему он так расстроился. Это было не мое дело. Рафаэль тряхнул рукой, чтобы отделить крест на четках, затем медленно сцепил усталые пальцы. Вряд ли он молился.

– Все в порядке? – спросил я, зная, что это не так.

– М-м-м. Увидимся утром.

18

На следующее утро мы не увиделись. В течение последующих дней Рафаэль уходил до моего пробуждения и возвращался, когда я уже спал. Снег не таял. Каждое утро верхний слой покрывался коркой, и единственным доказательством того, что в церкви жил не только я, была дорожка следов, уходящая в лес, а в ветреные дни – следы пыльцы между деревьями, когда Рафаэль шел к маркайюк. Я хотел спросить, не избегал ли он меня, но это был глупый вопрос: да, избегал. Он был достаточно прямолинеен, чтобы признаться в этом и продолжить избегать меня.

Я сторонился темных окон, но мне пришлось взглянуть на свое отражение, чтобы побриться. На шее, как я и ожидал, остались следы и синяки, а еще царапины. Очевидно, напавший на меня человек носил перчатки из грубого материала. Глубокие синяки на ребрах почти почернели, но боль не была сильной, поэтому я вряд ли что-то сломал. Воспоминания о молодости, проведенной в постоянных побегах от злых плантаторов, помогли мне снова почувствовать себя самим собой. Но, выходя из церкви, я снова ощущал, что за мной следят. Больше я не приближался к границе. Вместо этого я направлялся к Инти. Когда я попросил ее сказать что-нибудь простое на кечуанском, мы оба с удивлением обнаружили, что я понимаю язык. Я не мог говорить на их языке, но за последние несколько дней, проведенные в окружении людей, изъясняющихся на нем, что-то в моем мозгу встало на свое место. Папа рассказывал сказки на кечуанском. Я забыл об этом, хотя и помнил истории. Когда я впервые услышал речь на этом языке спустя многие годы, она напомнила мне органную музыку, которая доносилась сквозь слой стекла где-то под ногами.

Еще я доил коз. Не только у Инти была коза, но мало кто из местных, за исключением рыбаков, был достаточно здоров, чтобы доить животных. Большинство относительно здоровых людей работали на плантации Мартеля, урожай с которой кормил всю деревню: лишь какао сплавляли по реке в Асангаро и продавали по цене пять английских фунтов за полтора стоуна[10]. Три или четыре фермера следили за правильностью расчетов, словно полученная выручка была целым состоянием. Иногда я видел Рафаэля в садах – то с бельем, то с разбитой посудой, то с рваной одеждой, которую он зашивал, повернувшись к солнцу, что окончательно убедило меня в его близорукости. Покончив с делами, он приступал к бесконечному натиранию статуй воском. Будь у меня больше смелости, я бы подошел к нему, но каждый раз, когда я думал об этом, перед моими глазами вставал его пустой взгляд. Вот почему я был очень рад дружбе с Инти. Без нее эти дни были бы сплошной мукой в одиночестве. Местные были слишком заняты или стеснялись говорить со мной, а я был слишком хилым, чтобы помочь им.


Я почти поверил, что Клем не вернется. Когда ранним утром пятого дня он вернулся, заночевав в одной из пещер с теплой соленой водой в миле отсюда по реке, я так удивился, что выронил чашку. Он рассмеялся и обнял меня. Подкладка его капюшона покрылась инеем и захрустела, когда я сжал его в объятиях.

– Эм! Я был уверен, что он уже убил тебя.

– А я был уверен, что тебя съел медведь. Как все прошло? Ты в порядке?

– Да, но от меня пахнет. Извини.

Я усадил Клема за стол и принес миску с горячей водой из печи, пока он расстегивал свой сюртук. Затем я начал долгий процесс опускания на колени, чтобы собрать осколки чашки. Я выбрал самый большой и сложил в него остальные.

– Тебе удалось встретиться с Мартелем?

– Да. Он не ожидал увидеть меня. По-моему, он был уверен, что Рафаэль прикончил нас. В общем, я решил сразу вернуться к тебе, но он направляется сюда. Путь займет пару дней. С ним люди.

– Слава богу.

– Я смотрю, снег так и не растаял, – заметил Клем, кивнув в сторону леса.

– Не было ни одного теплого дня. – Я замер, потому что мне нужно было оттолкнуться от пола обеими руками, которые были заняты стеклом. Я с трудом дотянулся до стола, чтобы положить туда осколки. Пол был идеально чистым.

– Где он?

– Снаружи. Я не знаю. Я его расстроил. Не видел его уже несколько дней.

Клем фыркнул.

– Только ты. Только ты можешь расстроить того, кого должен был очаровать, чтобы не угодить под пулю. Отличная работа.

– Да, – ответил я, ощущая свою беспомощность. Мне наконец удалось сесть на стул рядом с Клемом. – Но по крайней мере он не пристрелил меня.

– Верно, но судья еще не вынес приговор, да?

– Возможно.

Я помрачнел. Клем был прав. Ситуация была крайне глупой. Но моей вины тут нет. Я не мог знать, что Рафаэль так расстроился из-за письма для своего родственника, с которым скорее всего даже не встречался. Но я должен был догадаться об этом. В этих краях очень ценят семью, ведь больше у людей ничего нет.

– Ах, как же здесь тепло, – радостно воскликнул Клем. – Боже, как мне нравится это место. Жаль, Минна не с нами.

Я отвел взгляд. Он тоже винил меня в этом. Клем злился, что ему пришлось идти в одиночку. Я не стал говорить, что он сам так решил. Сколько бы я ни напоминал ему о его же решениях, все было впустую.

– Послушай… дай мне часок отдохнуть, а потом устрой мне экскурсию, хорошо? Ты ведь исследовал всю деревню, Меррик? – спросил Клем, когда я замешкался.

– Да, – солгал я. – Конечно, исследовал.


Первым делом мы направились к Инти, и я выдохнул с облегчением, увидев, что она обрадовалась Клему, как когда-то мне. Вскоре она болтала не умолкая, и в отличие от меня Клем знал, о чем спросить. За чашкой свежесваренного кофе – без молока, потому что на этот раз я не сумел догнать козу, – она рассказала, как здесь появилась деревня. Одна из маркайюк, самая древняя, отвоевала ее у местных дикарей, а затем окаменела, чтобы следить за деревней. Я поверил Инти на слово, но Клему захотелось найти доселе неизвестную культуру, существовавшую до инков. Он выбрал наиболее подходящее место в небольшом саду на втором утесе и начал копать яму, желая найти древние стены. Было холодно, но местные дети пришли в восторг, и вскоре раскопки Клема превратились в настоящее представление, за которым можно было наблюдать, поедая ананас и прихлебывая кофе. Клем сделал в земле ступени и добрался до стеклянного слоя на глубине восьми футов. Ближе к полудню он нашел угол старого здания, но оно было построено во времена инков. Он показал детям и мне, как выкладывали кирпичи на горной породе. Точно так же они выглядели в церкви.

– Типичная инковская кладка, – пояснил Клем. – Только посмотрите. Потрясающе. Какими навыками нужно было обладать.

– В чем смысл такой кладки? – спросил я. – Было бы легче пробить скалу.

– Горы живые, – ответил он. – Ты не знаешь, кого пытаешься прорубить. Рафаэль говорил о горе. Она живая, маркайюк живые. История сотворения гласит, что люди состояли из камня, а не глины. Все одно – камень живой.

Небольшой камень, который мы подняли на поверхность, упал обратно в яму. Клем спустился, чтобы убрать его, но люди зашептались, и из толпы детей выбежала маленькая девочка с руками, которые находились на разной высоте. Она вырвала камень у Клема из рук и показала его Инти.

– Что случилось? – крикнул Клем.

– Возможно, это живой камень. Он упал на вас дважды, – пояснила Инти.

Она подняла камень на свет.

– Откуда вы знаете?

– Они очень белые. Да, отнеси его отцу Рафаэлю, – добавила она девочке. Остальные дети бросились за ней, словно маленький камень был самой потрясающей находкой за год.

– Вот видишь? – сказал мне Клем.

Легкая дрожь, на которую я до этого не обращал внимания и из-за которой упал белый камень, превратилась в грохот настоящего землетрясения где-то в горе. Она издавала своеобразное механическое урчание. Камни покатились по склону горы, и снежная пелена поползла вниз, обрушившись на реку. Несколько человек поклонились вершине горы и перекрестились.

– Неудивительно, что они считают ее живой, – заметил я.

Лопата Клема зазвенела.

– Стекло, – заявил он. – Не думаю, что на нем можно было построить многое. Здесь ничего нет, разве что останки растений, никаких признаков поселения. Позор. Я хотел найти дикарей, живших здесь до инков. Сложно отделить выдумки от правды. Лучше бы они придерживались фактов. И все же это интересно – неожиданно добавил Клем, нахмурившись. – Маркайюк… меняют историю места, за которым они следят.

– Разве? – сказал я. Я очень замерз.

– Да. Только подумай об этом. Все местные соглашаются с Инти. Эта земля была завоевана, хотя с археологической точки зрения это не так. Человек, который сделал это, находится здесь. Люди думают, что он окаменел, чтобы увековечить то событие. Статуи – маленькие очаги местной истории, но история не верна. Поэтому, когда кто-то создает маркайюк, твоя история меняется. Место становится более важным. Здесь произошли знаменательные события. Даже если это… не так. Маркайюк – желанная штука отчасти потому, что она означает, что ты причастен к великому прошлому. История здесь пластична.

– Или если ты живешь в глуши, где нет ничего, кроме ананасов. «Пришел, увидел, победил» – гораздо более интересная история для твоих детей, чем «Пришел, подумал, что сойдет, обосновался», – добавил я. – Пойдем в церковь?

– Нет, ты должен нарисовать для меня дендроглифы, пока не стемнело.

– Клем, я замерзну до смерти, – запротестовал я. Я не рассказал ему, что произошло со мной, когда я решил срисовать резьбу с деревьев, растущих на границе. Хватит того, что я обидел Рафаэля. Вряд ли я выдержал бы ощущение большей беспомощности.

– Не говори чепухи. Это займет не больше получаса, – возразил Клем. – К тому же ты столкнул меня в реку, а затем заставил идти в Асангаро в одиночку. Считай это своим наказанием.

Я промолчал. Спорить не было сил. Как только мы выбрались из ямы, и я направился в сторону границы, я остановился, когда понял, что Клем не идет.

– Разве ты не…

– Я останусь здесь, – беззаботно заявил он. – Инти хочет дать мне урок кечуанского.

– Значит, я отправлюсь в лес, чтобы рисовать твои дендроглифы на морозе, пока ты будешь учить кечуанский в тепле?

– Дружище, брось, возможно, мы скоро уедем. Было бы глупо уехать без заметок о местных. У меня кончились пластинки для дагеротипии. И я крайне невосприимчив к урокам рисования.

Рафаэль наверняка находился рядом с границей. Возможно, я смог бы закончить рисунок по памяти или через бинокль.

– Хорошо, – согласился я. В этот момент вернулись дети. Они спустились по выкопанным ступеням в яму и начали рыться в земле, весело тараторя на кечуанском. Они искали белые камни, и кто-то из детей говорил об обломках старой маркайюк. Одна из девочек поднесла камень к уху, как я подносил ракушки, когда мне было столько же лет. Рафаэль наверняка сказал им, что здесь было что-то интересное, поэтому детей ждал веселый день.


Я не нашел свой бинокль, поэтому отправился в лес, но не прямиком к границе. Я уселся в корнях деревьях, растущих рядом со святым Томасом. Я повернулся к нему спиной, чтобы никто не мог снова подкрасться ко мне. Инти сделала для меня стеклянную фигурку святого Томаса, крошечную и идеальную. Она была отличным талисманом – согласно местной религии, святой Томас был покровителем садовников, – и я носил ее в кармане уже третий день. Инти сказала, что никто не знал его настоящего имени, но до прибытия испанцев он был стражем короля в Куско. Когда святой Томас впервые пришел к Бедлам, чтобы освободить людей Писарро, он рассказывал о королевском дворе инков, но теперь никто не мог говорить с камнями, кроме, разве что, Рафаэля, который избегал этой темы. Скорее всего, это была сказка для детей, но я не возражал.

Вскоре я заметил Рафаэля, стоявшего рядом с другой маркайюк. Он был ниже статуи, поэтому полностью скрывался за ней. Он поглядывал на меня.

– Если вы избегаете меня, не стойте там, просто уходите, – крикнул я. – Я смогу гнаться за вами не дальше восьми футов.

Рафаэль проигнорировал мои слова.

– Вы уверены, что должны там сидеть?

– Нет. Но Клем хочет получить рисунки, а я не хочу снова злить его.

– Даже больше, чем снова быть избитым и брошенным умирать на земле.

– Я не уми… – Я поперхнулся, потому что вдохнул слишком глубоко, и у меня снова заныли ребра. – Он вернулся сегодня утром. Он шел пешком четыре дня, я нет. Это меньшее, что я могу сделать для него.

– Для ноющего идиота, которые в душé ненавидит вас за то, что вы не можете ходить? На вашем месте я бы не выдержал.

– И поэтому у двери церкви всегда толпятся ваши друзья, – беззлобно парировал я. Приятно, когда тебе кто-то сочувствует, пусть и в грубоватой манере. – Послушайте, он побывал там. В Асангаро. Мартель должен прислать людей.

Рафаэль слегка наклонился назад, словно мысль о Мартеле давила на него.

– Хорошо.

– Если они не смогут расчистить путь… – начал я.

– Я не проведу вас через границу.

– Я знаю. Но вы можете пересечь ее. Если я научу вас срезать черенки, возможно, вы могли бы отправиться за ними? Мы… не останемся в долгу.

Я решил, что он спросит, чего стоило быть повешенным как вор на скале, и собирался сказать, что при необходимости мы возьмем его с собой в Индию, но он не заговорил об этом.

– Возможно, – ответил Рафаэль. Он стоял так неподвижно, что я подумал о каталепсии. Он работал в расстегнутом жилете, и на ветру мелькала индийская подкладка. Это не было каталепсией. Снова подул ветер, и Рафаэль повернул голову, словно его шея была флюгером. – Возможно, – тихо повторил он.

Я поколебался, не зная, как он относится ко мне теперь.

– Я хочу выпить кофе. У меня онемели пальцы от холода.

– Хорошо, – кивнул Рафаэль. Он медленно перешагнул границу и направился в сторону кладбища. Если он и сказал что-то, я не слышал. Я подождал, но через полчаса он так и не появился, и с реки пошел снег. Снежинки холодно мерцали в пыльце. Решив, что Рафаэль уже ушел домой без меня, я вернулся в церковь. Я ожидал увидеть его на кухне, но его не было. Дрова в печи превратились в угли. Я снова разжег печь и продолжил рисовать.

Я не заметил, как наступили сумерки, до тех пор, пока не перестал видеть штрихи карандаша на бумаге. Я не задумываясь завел механизмы в лампах, и они начали тикать. Я откинулся на спинку стула и посмотрел на лес через окно. Ветер поднимал пыльцу, но сияющих следов не было. Решив, что Клем остался у Инти на ужин, я приготовил себе киноа и оленину, которую кто-то принес Рафаэлю на неделе. Я приготовил достаточно еды и для Рафаэля, но он до сих пор не вернулся. Темнота сгущалась как смола. На мосту со стороны утесов мелькнул огонек. Я решил, что это Клем, но когда открыл дверь, то увидел Франческу. Ребенок лежал в покрывале, обвязанном вокруг нее. Она встревожилась, увидев меня, а не Рафаэля, и заговорила на осторожном, сбивчивом испанском.

– Я хотела найти отца Рафаэля, – пояснила она. – Он должен был проведать Хуана после обеда, но так и не… У него появились дела?

– Нет, – ответил я. – Думаю, он все еще в лесу.

Франческа изумленно отпрянула. Ее неровные плечи сдвинулись на разное расстояние.

– Он не должен там находиться в это время.

– Он мог пойти куда-то еще?

– Нет, он священник, – возразила Франческа, как будто это означало, что он был прикован к якорю, застрявшему между утесов. Она всмотрелась в лес. Сияющая пыльца окрашивала белые стволы деревьев в янтарный, но Рафаэля нигде не было. – Боже, они снова забрали его. Возможно, на долгие годы.

– Или он не чувствует холод и потерял сознание, – возразил я. – Мы должны найти его. Вы можете попросить людей помочь?

– Да, – ответила Франческа. Она прошмыгнула мимо меня к веревкам, которые уходили в темную колокольню над чердаком, где спал Рафаэль, и дернула за них. Колокола зазвенели, и их звон раздался на многие мили вокруг, но из леса так никто и не вышел.

19

На мосту засияли мерцающие огни ламп. Когда Франческа рассказала обо всем жителям, начался странный переполох: люди были скорее заинтересованы, чем обеспокоены, словно никто из них не верил в возможность гипотермии, обморока под деревом или нападения медведей. Хотя она сказала, что мы должны найти его, люди проигнорировали ее слова и безоговорочно направились к маркайюк. Статуи казались живыми в свете ламп. Они постоянно опускали руки, принимая вещи – пузырьки с солью, ракушки и веревки с молитвами в узелках. Все механизмы, находившиеся под землей, постоянно срабатывали из-за такого количества людей. Мария прижалась к святому Томасу. Она вцепилась в его руку и печально наблюдала за толпой.

Добравшись до леса, Инти распорядилась, чтобы люди выстроились перед границей. Мария не хотела отходить от маркайюк, а ее матери нигде не было. Я отвел ее в сторону. Она крепко схватила меня за руку, и я отдал ей лампу, чтобы держать ее и трость одновременно.

Пыльцы было так много, что за нами оставались странные, почти незаметные следы. Деревья за соляной чертой останавливали ветер, и можно было разглядеть летучих мышей, точнее клубки золотистого света, остающиеся после них.

Кроны деревьев дрожали. Иногда на землю падали иголки, и время от времени на нас падали тяжелые капли воды. Люди медленно шли вдоль границы. Они кричали, поднимали свои лампы или бросали шишки, чтобы оставить в темноте яркий след. Мы с Марией шли позади всех, и вскоре она остановилась. Одна из пуговиц на ее пончо была обвязана веревкой, и Мария плела на ней узелки.

– Хочешь оставить молитву у одной из маркайюк? – спросил я.

Мария покачала головой.

– Мои узлы не очень хорошие. И руки холодные.

Мне нравилось общаться с ней. Мы оба говорили по-испански на одном уровне – уровне маленького ребенка.

– Я пишу с ошибками, – призналась она.

– Уверен, ты могла бы просто поговорить с ней.

Мария поморщилась и снова покачала головой.

– Теперь никто не может говорить с маркайюк. Они не понимают.

– Почему?

– Они старые. Раньше они говорили на другом языке. – Мария не спускала глаз с большого следа в лесной пыльце. Вряд ли это был человек.

– Мария, Рафаэль сильный. И он умеет драться. Сомневаюсь, что кто-то мог его забрать. Он где-то рядом, и мы его найдем.

– У него не было выбора, – неожиданно по-взрослому ответила Мария.


Прошло полчаса, но мы так и не нашли Рафаэля. Если он вернулся в деревню, он бы не пропустил огни. Если он был где-то рядом и находился в сознании, он бы точно заметил их. Примерно через полмили мы вышли к скале. Между ней и границей проходила узкая тропа, заваленная снегом. Инти велела всем идти в обратную сторону, но Рафаэля нигде не было.

Клем подошел к нам.

– Как ты думаешь, где он? – тихо спросил он. – Я не верю, что его похитили. Мы бы увидели что-нибудь в пыльце.

– Я думаю, что он ушел без сюртука, а сейчас бог знает какая температура. Он не чувствует тепло и холод. С ним что-то не так.

– Господи. – Клем всмотрелся в деревья. – Мы должны искать его за границей.

– Мы не можем пересекать границу.

Клем поморщился.

– Что, стал местным?

– Немного, – вздохнул я.

– Давай обсудим это с Инти.

Выслушав нас, Инти покачала головой.

– Нет. Вас убьют.

– Но он вряд ли ушел далеко, – возразил я. – Я видел, как он пересек границу. Он где-то поблизости. Сейчас очень холодно, и просто чудо, что с ним ничего не произошло раньше. Он был в жилете и рубашке. Я видел.

Инти снова покачала головой.

– Нет. Если это произошло… значит, они того хотели.

– Кто, люди в лесу? Почему это так важно?

Клем схватил меня за руку.

– Они не считают их людьми, дружище, – тихо сказал он по-испански. – Прислушайся к ее словам. Я же говорил тебе, это религия. Смысл соляной черты не в том, кто искалечен, а кто здоров. Все дело в нечистом и святом, людях и ангелах. Плоти и камне. – Клем кивнул в сторону маркайюк. – Мы думаем, что там находится город с рынком, дорогами и ткацкими мастерскими, но местные жители видят все иначе. Они считают то место раем, или Эдемом, а Рафаэль – кто-то вроде нефилима, который находится в обоих мирах. Ты идешь против воли Божьей. Я прав? – уточнил он у Инти.

Инти кивнула. Она была немного потрясена из-за того, что я не понял этого раньше.

– Да… конечно. Мерри-ча, если они решили забрать его, ты не можешь пойти против них.

– Инти, – сказал я. – Ради всего святого. Они его не забирали. Они даже не знают, что он там. Возможно, он умирает.

Она схватила меня за руку, прежде чем я перешагнул границу.

– Ты не можешь, – решительно возразила Инти, словно я собирался отправиться на Луну.

– Я его вижу, – тихо сказала Мария. Я с трудом разобрал ее слова. Она вырвалась из моих рук и пересекла границу. Никто не успел ее остановить. Она бежала неуклюже, как маленькая девочка, и смеялась.

Инти и остальные люди закричали. Мария не остановилась. Я бросился за ней, но Инти схватила меня за руку, а одноглазый мужчина – за край рубашки Клема. Если я не ошибался, он был братом Марии.

– Боже, она не может…

– Инти…

– Ждите! – крикнула Инти. – Просто ждите. Возможно, они вернут ее. Она всего лишь маленькая девочка. Возможно, они вернут ее.

Мы все видели след в пыльце, который оставляла Мария. Она что-то искала, поэтому след петлял. Люди кричали ей, но если она и слышала, то не обращала внимания. У меня защемило в груди. Марии в душе было не более семи лет. Никакие крики не повлияли бы на меня в детстве, если бы я увидел отца за некой запретной чертой.

В воздухе появился другой след: кто-то вышел из-за дерева.

Клем схватил меня за рукав.

– Боже, это он?

Я покачал головой.

– Не знаю.

Человек шел не так, как Рафаэль, и хотя было сложно судить по золотистому сиянию в абсолютно черном лесу, я был почти уверен, что он был выше меня. Другие люди тоже подумали об этом и закричали громче. Инти молчала.

Когда человек подошел к Марии, ее след выпрямился, словно он что-то сказал ей. Они вместе направились к границе. Человек словно провожал ее. Он остановился в корнях дерева, и пыльца вокруг него начала оседать. Наконец мы увидели саму Марию, когда она вышла на свет ламп. Кто-то перетащил ее через соль.

– Мария, глупая девчонка, – взорвалась Инти. – Что мы скажем твоей бедной матери?

Мария проигнорировала ее слова.

– Я видела Рафаэля, – заявила она. – С ним все в порядке. Его не похитили.

– Кто тебя проводил? – спросил я.

– Святой Томас, – ответила Мария. Казалось, всех устроил такой ответ.

– Тебе чертовски повезло, что он тебя узнал, – воскликнула Инти. Она еще не оправилась от потрясения. – Идем, поищем для тебя святую воду.

Я уставился на место, где остановился таинственный человек за границей. Я отдалился от толпы, чтобы не потерять в свете ламп сияние, которое он оставил. Оно по-прежнему висело в воздухе там, где прошел человек. Иногда след терялся за деревьями, потому что стволы были слишком широкими, а порой мне казалось, что человек шел под их высокими корнями. Я шел вдоль соли, не спуская глаз со следа. На середине пути след резко уходил в сторону границы. Я не видел, куда он вел. Порыв ветра поднял новую пыльцу, но сияние все еще висело в воздухе, и я последовал за ним. Мне пришлось обойти еще одно дерево, прежде чем я увидел, где заканчивался след. Раньше на этом месте стояла статуя святого Томаса, и хотя трава, покрытая инеем, была примята, самой статуи не было.

Клем и брат Инти поспешили за мной.

– Как они это сделали? – спросил я после долгого молчания.

– Они могли… передвинуть статую под дерево и нарядить мужчину, – медленно произнес Клем. – Устроить представление.

Я не мог представить, как местные жители передвигают маркайюк.

– Зачем?

– Чтобы доказать, что там кто-то есть. Чтобы доказать нам, что там кто-то есть. Чтобы мы держались подальше.

Я стиснул зубы так сильно, что когда заговорил вновь, то услышал легкий хруст челюсти, словно на моих зубах осталось несколько крупинок сахара.

– Мне кажется, что он ушел рассказать о нас, – предположил Клем. – Возможно, предупредить их о нашем прибытии, если мы не сможем расчистить снег. Подозреваю, что он никуда не пропадал.


Вместо того, чтобы вернуться домой, Инти осталась с нами в церкви. Должно быть, она знала, что я уже был готов пересечь соль, потому что она привела своего брата, который мог остановить меня, просто стоя в дверях. Он был довольно приятным и вежливым мужчиной, но пока он был в церкви, о побеге не могло идти и речи. Раздосадованный, я предложил обоим кофе, и они вздрогнули. В отличие от меня Инти и ее брат передвигались с легкостью.

– Мы должны собрать его вещи, – сказала мне Инти. – Теперь здесь будет жить Акила.

– Инти, прошло меньше дня, – возразил я. – Он…

– В последний раз Рафаэль исчез на семьдесят лет, – перебила она. – Время не сокращается. Если он и вернется, нас уже не будет. – Затем Инти добавила мягче: – Он ушел, Мерри-ча. Все знали, что рано или поздно это произойдет. Если честно, я думаю, он просто ждал, пока Акила не повзрослеет.

– Значит, вы уберете его вещи и принесете вещи Акилы? Что, если он вернется?

– Мы вернем его вещи. Но он не вернется. В любом случае, вряд ли у него было много вещей. Я займусь этим прямо сейчас.

Я понимал, что вряд ли успел узнать Рафаэля как человека за неделю, и, возможно, он вовсе не был против, но мне показалось, что ему бы не хотелось, чтобы Инти видела его спальню. Каждый день он уходил из церкви на двадцать часов, и у него не было ничего личного, кроме крошечного чердака под колокольней. Было само по себе ужасно, что Рафаэлю придется отказаться и от этого, но учитывая принятый им обет целомудрия, а также нищету и воздержание, на которые он себя обрек, это было бесчеловечно. Я не мог представить ничего менее духовного, чем позволить проворной привлекательной женщине рыться в его одежде. Представив, как буду объясняться по этому поводу, когда он вернется, я до боли вдавил ногти в перила деревянной лестницы.

– Это сделаю я.

– Нет… – возразила Инти.

Я перегородил лестницу тростью, показывая, что возражать бесполезно. Мне казалось, что чердак будет заставлен мебелью и барахлом, которого не было внизу, но, поднявшись, я увидел почти пустую комнату. У стены стояла кровать из деревянных досок, такая же, на которых спали мы с Клемом в часовне. Рядом с ней лежала старая Библия на латыни. Напротив кровати в стене был вырублен шкаф. Он оказался пустым. Под круглым пыльным окном висели полки. Я завел лампу и увидел коробку в углу. Внутри лежали книги на латыни. На форзаце каждой из них стояла печать Ватикана. Они были подписаны именем Рафаэля, хотя явно раньше принадлежали кому-то другому. Они были изданы в семнадцатом веке. В коробке лежало письмо моего деда, набор для шитья и кожаное одеяние вроде того, что было на статуях. Рафаэль ставил на нем заклепки. На самом дне лежала его одежда, чистая и сложенная. Вот и все. Мне пришлось согнуться, потому что колокола нависали прямо над головой. Они слегка раскачивались на сквозняке, не касаясь друг друга, но бронза гудела и придавала тишине металлический оттенок.

– Здесь ничего нет, – крикнул я. – Просто коробка. Он… все собрал.

– Уже что-то, – печально отозвалась Инти. – Значит, все готово для Акилы. Должно быть, он обо всем знал.

– Можно я поднимусь? – спросил Клем.

– Конечно. Только не ударься головой. – Я прислонил трость к стене и сел на половицы. Они оказались холодными. Здесь не было обогревательных труб. Лестница заскрипела под Клемом, и когда он поднялся на чердак, из его рта шел пар. Он оглянулся и вскинул брови.

– Боже. Он действительно собрался.

– Он знал, что уйдет, – ответил я. – Инти рассказала тебе, что священники всегда исчезают?

– Да.

Клем сел рядом со мной на пол. Вместе мы напоминали игрушки в заброшенной лавке. Он был округлым и золотистым, а мне приходилось сидеть, согнув здоровую ногу и скрючив больную, словно кукла, которую скинули со шкафа.

– Послушай, Эм, – продолжил он. – Я сомневаюсь, что в лесу прячутся индейцы-дикари. Скорее всего, это люди хинных баронов. Они разбили лагерь за границей. Они поддерживают миф о запретной границе, потому что это идеальный повод без лишних вопросов застрелить любого, кто ее пересечет. Мы собирались пойти обходным путем, но у нас вряд ли получится, если люди Мартеля не расчистят дорогу. Поэтому Рафаэль ушел в лес, чтобы предупредить людей о нашем возможном появлении.

– Но тогда я не понимаю, зачем он собрал свои вещи.

– Возможно, он хотел убраться отсюда как можно скорее, как только выполнит свои обязанности. Его точно принуждали работать. Он не был в доле.

Я прикрыл лицо рукой.

– Но было бы опасно держать там лагерь. Да, возможно, это люди баронов, но ведь здесь живут индейцы.

– С чего ты взял?

– Мартель сказал, что…

– Что, если от них избавились? Отличный план. Люди, живущие здесь, не дают никому пересекать границу, потому что считают это кощунством. Все работает само по себе. Идеально. Местные не удивляются, если тот, кто пересек границу, не возвращается, поэтому они не обвиняют никого в убийстве. Перестань верить в чудеса и задумайся о том, что здесь происходит на самом деле. Кто-то в лесу не дает людям пересечь границу и убивает тех, кто это делает. Что находится на той стороне? Хинин. Хватит, Эм. Очнись.

Я развел руки в стороны и снова сжал. Суставы неприятно хрустнули.

– Он мог сказать нам. Не ходите в лес, там вооруженные люди хинных баронов. Это гораздо проще, чем рассказывать об индейцах, брошенных детях и ходячих статуях. И… правдоподобнее. Я бы поверил в это.

– Да, Эм, но то, что индеец, выросший в глуши, считает правдоподобным или необходимым, отличается от нашей точки зрения. Вероятно, он решил, что история о людях с ружьями покажется недостаточно устрашающей. – Клем немного помолчал и продолжил: – Выслушай меня. Не нужно пытаться понять, почему местные жители так себя ведут. В этом нет почти никакого смысла. Их мышление настолько отличается от нашего, что пытаться разобраться в нем – то же самое, что пытаться прочесть послание в сигнальном дыме над каньоном. Мы не знаем многих факторов – культурных, религиозных и так далее. Рафаэль говорит по-английски, но мыслит, как местный житель, и ты в этом убедился. Вспомни его слова о прошлом, которое впереди. Это не единственное отличие, а признак чего-то гораздо большего.

Я не стал говорить, что считал Клема плохим переводчиком или не верил в непроходимую пропасть в мышлении двух человек. Конечно, нельзя перевести все, но, черт побери, объяснить вполне можно, особенно если вы оба говорите на таком масштабном монстре среди всех языков, как английский.

– То, что ушло, перед тобой. То, что придет, позади, – сказал я.

– Что?

– Прошлое впереди. Время похоже на реку, которая несет тебя по течению. Твои предки ушли до тебя, поэтому они впереди. Твои потомки отправятся в путь после тебя.

– Не придирайся, дружище. Ты понял, что я имел в виду.

Я кивнул, не желая спорить под колоколами. От нашей ругани металл бы зазвенел.

– Извини.

– Но это довольно неплохо, – беззаботно добавил Клем. – Думаю, мы должны воспользоваться возможностью.

– Что ты имеешь в виду?

– Я могу отправиться в лес. Если кто-то попытается остановить меня, я скажу, что ищу Рафаэля. Скорее всего я не найду его – какой позор, – но добуду наши черенки.

– О боже, Клем, если там лагерь…

– То я увижу их за милю благодаря пыльце, разве не так?

– А они увидят тебя.

– Инструменты у тебя в сумке? Нож для черенков, веревка, все остальное? – Клем бросился к лестнице.

Я поспешил за ним. Клем разложил содержимое моей сумки на подоконнике в часовне. Инти, которая разговаривала со своим братом у печи, не догадывалась, о чем мы говорили.

– Инструменты здесь. Но… Они тебя увидят.

– На расстоянии, на котором человек похож на зверя в этой пыльце. И я уверен, что увижу большую группу людей раньше, чем они – меня. Я справлюсь.

– Сомневаюсь. Люди уже исчезали. Половина армейского батальона исчезла в этом лесу.

Клем прошел мимо меня на кухню. Он начал спокойно и непринужденно собирать еду. Инти наверняка подумала, что мы просто собираемся приготовить ужин.

– Именно так. Целые экспедиции, батальоны, слоняющиеся по лесу, поднимающие пыльцу и приводящие в действие маркайюк. Разумеется, их поймали. Один человек – совсем другая история. Не волнуйся.

– Мы даже не знаем, как далеко нужно идти. На той карте нет масштаба, если его вообще можно определить…

– Я справлюсь, – чересчур твердо повторил Клем, словно я был ребенком. Он вышел из кухни с фруктами и хлебом. Запасов должно было хватить на пару дней.

– Нет… Клем. Даже если лес близко, ты не сможешь срезать хорошие черенки. Все будет впустую.

– Что ж, если я не попробую, никто не попробует, – рявкнул он. – Ты не можешь идти, и ты запугал Минну. Больше идти в лес некому.

– Я не запугал ее…

– Конечно, запугал. – Клем быстро закрыл дверь в часовню, чтобы Инти и ее брат не услышали нас. – С самого начала ты был более чем бесполезен. Сначала Минна, потом тебе нужно было сделать всего лишь одну вещь, одну: убедить всех, что мы приехали за кофе. И ты рассказал Рафаэлю, что мы здесь ради хинина, как только он спросил. Затем я попросил приглядывать за ним и что ты сделал? Расстроил его так сильно, что он не разговаривал с тобой несколько дней. Конечно, он ушел, чтобы сообщить о нас хинным баронам. Ты – настоящая катастрофа всей экспедиции. Как бы хорошо я к тебе ни относился, не мешай мне, успокойся и постарайся не проболтаться никому о моем местоположении. Ты справишься?

– Клем, подожди. Что, если ты ошибаешься? Что, если в этих историях что-то есть…

Он ударил меня по голове кожухом с инструментами. У меня посыпались искры из глаз.

– Ты смешон, – заявил Клем. – Местных священников не похищают эльфы, феи или другие существа. И ради бога, не забывай о принципе бритвы Оккама. Какое самое простое объяснение этой границы? Культура инков, которые настолько развиты, что создают статуи с заводными механизма бог знает в каком веке и до сих пор охраняют границу длиной в сто миль, присматривая за отверженными и менее святыми детьми, или люди, которые охраняют хинные леса и поддерживают древнюю сказку, выкупив несколько святынь у испанских церквей и рассказывая всем, что это местные чудеса?

– Я не говорил об эльфах, – медленно сказал я. Неожиданный удар в голову, особенно по старой ране, был чертовски болезненным. – Вдруг там кто-то есть? Группа людей, не обязательно развитых, но организованных. Мы видели террасы в Сандии. Ничего подобного не было даже в Риме, а я не хотел бы идти против римлян. Если это их место, если они стерегут границу… они найдут тебя гораздо быстрее, чем несколько человек, работающих на хинных баронов.

– Послушай, я знаю, что ты получил скудное образование, но поверь мне, граница – это постановочная чушь. Люди, придумавшие ее, знают, насколько суеверны местные.

– У меня хорошее образование.

– Да, Бристольская военно-морская академия – очень серьезное…

– Подожди-ка, ты тоже не учился в университете. Разве ты не окончил какую-то гимназию в глу…

– Меня окружали люди с высшим образованием, всегда! Меррик, я издал книги, написал статьи. Я даже не знаю, во сколько научных сообществ вхожу… Даже не хочу перечислять. Просто… хотя бы раз доверься человеку, который знает, о чем говорит. Буду с тобой честен: ты слишком задираешь нос.

– То есть не по своему статусу.

– Да, – кивнул Клем. – Прости, но это так. У тебя хорошая репутация, и не пойми меня неправильно, Тремейн – очень уважаемое имя, но не имя красит человека. Тебе не хватает знаний. Тебе нужно признать, что ты всего лишь способный матрос, ставший контрабандистом Министерства по делам Индии. Тогда дела пойдут как по маслу.

– Ты взял меня, потому что у меня есть нужные навыки.

– Я взял тебя, потому что ты сохранишь растения в любой точке мира. Конечно, у тебя есть навыки для этого. Просто дай мне найти эти растения, хорошо? Я возглавляю эту экспедицию и сам принимаю решения. Твоя задача – доставить проклятые черенки в Индию.

Я не ответил. Перед моими глазами, словно воспоминания, четко предстали два исхода событий. В первом я шел к Инти и ее брату и рассказывал о плане Клема. Брат Инти был крупным, и мы смогли бы запереть Клема в часовне до тех пор, пока не прибудет Мартель. Если в лесу разбит лагерь, обходной путь по реке скорее всего будет завален снегом, и нам придется вернуться домой. Тогда я больше никогда не получу работу. Синга отправят подшивать бумаги в какой-нибудь клетушке. Бедлам простоит еще пять лет, а затем кто-нибудь найдет повод напасть на Лиму и будет обстреливать ее до тех пор, пока перуанское правительство не впустит британскую армию в Карабайю. Если там будут индейцы, солдаты не будут церемониться. Они сожгут лес.

Во втором случае я отпускал Клема и, возможно, он возвращался с черенками, но скорее всего его убьют, как и всех остальных. Я вернусь без черенков, но смерть Клема станет полноценной причиной выслать сюда британскую армию. Это было понятно любому идиоту. Если прибытие армии было абсолютной неизбежностью, а не расплывчатой угрозой в будущем, можно было обратить это в свою пользу. Поставщики разрешили бы срезать черенки, лишь бы британская артиллерия не оказалась в Андах.

Моя скула все еще пульсировала от боли, и я застыл на месте. Казалось, время остановилось. Я пожалел, что Клем ударил меня. Теперь было сложно проигнорировать это и понять, чем на самом деле было мое решение отпустить его – разумным планом или способом отомстить.

– Да, – наконец сказал я.

Даже теперь меня охватило ужасное чувство, будто я без всякой причины решил сделать то, о чем меня просил Синг. Горный воздух отобрал любую возможность предотвратить этот исход. Я невольно посмотрел на черную зубчатую глыбу за деревней, над которой сияли звезды, и представил пещеру в этих острых вершинах, в которой в маленьких стеклянных шкатулках хранилась логика каждого, кто пытался отнять что-то у этого места.

– Ты прав, – продолжил я. – Пока что тебе лучше поспать. Я отвлеку Инти, сыграю с ними в карты. Они не останутся здесь, им негде спать. Рано или поздно они уйдут.

Клем выдохнул.

– Да. Да, хорошо. Мы попробуем и сохраним это в секрете, когда я добуду черенки.

– О чем вы двое болтали? – поинтересовалась Инти, когда мы вышли на кухню.

– О садоводстве, – ответил я. Я сел рядом с ними и предложил сыграть в карты. Клем ушел спать. Они пробыли в церкви гораздо дольше, чем я рассчитывал, но все же разошлись по домам. Перед уходом Инти заставила меня поклясться, что я никуда не уйду, поэтому я поклялся и позже разбудил Клема.

Когда он исчез в темноте, я стоял в дверях, опираясь обеими руками на трость и ожидая увидеть след пыльцы в лесу. Хотя я дышал, а мое сердце продолжало биться, мне казалось, что в ребрах ничего не осталось. Все органы исчезли, словно кто-то запечатал их в погребальных сосудах. Рядом с маркайюк замерцала пыльца. Я немного прогулялся по деревне. В последнюю неделю мне словно разрешили побывать в воображаемом месте. Я считал его воображаемым: зловещий лес и стекло, исчезнувший человек. Люди пели песни и рассказывали истории, которые я узнал еще в детстве. Все это было эхом золотистой путаницы разрозненных воспоминаний, того, что осталось после смерти папы.

Инти сказала: «Добро пожаловать домой».

Я не знал, помог ли я Бедламу или только что его разрушил.

20

Индия и Китай, 1857 (тремя годами ранее)

Стеллажи на складе в Патне достигали высоты пятиэтажного дома. Из ступеней, зигзагом поднимавшихся вверх вдоль стены, шли подмостки, нависавшие над огромной пропастью пола. Проверка ящиков на высоте пятидесяти футов над землей придавала уму некоторую остроту, которая еще долго не проходила. Ящики были небольшими, и внутри каждого в древесных опилках лежали шарики опиума, похожие на камни. Разрезав один, можно было увидеть внутри блестящую тягучую жидкость, которую потом разогревали и выкуривали. Я разрезал каждый пятнадцатый шарик, чтобы проверить качество товара, прежде чем мы отправим его по Гангу в Калькутту, а оттуда в Китай.

За высокими окнами находились бесконечные поля маков, которые качались белыми волнами на ветру, идущем с гор. Они начали увядать, и лепестки были повсюду. Один из работников склада сметал залетавшие в здание лепестки в один цветочный ворох у стены. Мой переводчик Кэйта – ему было двенадцать лет, – играл с одним из мальчиков с плантации. Они прыгнули в одну из куч лепестков и взорвали его детским смехом. Звук эхом разнесся по складу, и я улыбнулся. Обычно он совсем не играл, и порой это меня тревожило.

У меня была странная работа. Изначально меня наняли для кражи чая. В закрытых районах Китая росли редкие сорта чая, которые Ост-Индская компания хотела выращивать на собственных плантациях в Индии, но китайские поставщики не продавали его. Впервые приехав сюда год назад, я обосновался в офисе Гонконга в устье Жемчужной реки и уходил в недельные экспедиции вглубь страны, чтобы украсть образцы. Но их нужно было вывозить контрабандой и доставлять в обход Гималаев. Мы договорились с другой экспедицией Ост-Индской компании, которая поставляла шелк из Картона – этот город все равно находился по пути в Гонконг, если двигаться из глубины страны. Нелегальный чай шел вместе с грузом шелка. Поначалу все было довольно просто.

Я никогда не работал с опиумом, но маковые поля находились в том же регионе, что и чайные плантации, и Синг, как всегда в деловитой манере, заметил, что я мог бы захватить опиум вместе с образцами чая. Постепенно необходимость в чае отпала, и заказы из офиса компании в Гонконге строились вокруг урожая мака. Спустя полгода такой работы я почти полностью превратился в опиумного наркоторговца. Каждый месяц мы отправлялись из Индии, переплывали Южно-Китайское море, огибали Гонконг и попадали в Жемчужную реку, где через семьдесят миль по странной мутной воде мы останавливались у верфей Кантона и складов шелка. К декабрю мы проделали этот путь семь раз.

Огромное расстояние быстро стало привычным и легким, но время от времени на меня накатывала усталость. Это произошло утром того дня, когда наш корабль обогнул Гонконг и вошел в широкое устье Жемчужной реки в восьмой раз. Я уже давно понял, что когда много двигался и уставал, то совершено не помнил, как оказался здесь. Мне казалось, что я просто появился из ниоткуда. Я не мог вспомнить поездку. Казалось, что в одну минуту я был на складе в Индии, а в другую переносился на корабль в Китае, в трех днях пути и сотнях миль. Близилось Рождество, сезон дождей закончился. Река вздулась и помутнела, течение словно тянулось, проходя через водяное колесо. Хотя мне не нравились безжизненные пейзажи, я сидел на палубе на релинге. Я бы сделал это, даже если бы пошел дождь. На любом судне, провозящем что-то нелегальное, должен был быть белокожий мужчина. Тогда таможенные инспекторы считали его британским и не обыскивали. Им запрещалось трогать британские корабли.

Гонконг исчезал позади. Я видел свой офис на холме. Трехполосный флаг с крестом развевался на теплом ветру, и я почувствовал, что всю жизнь занимался чем-то, не вдаваясь в суть дела. Ост-Индская компания превратила меня в цыгана. Я не то чтобы злился из-за этого, но в тот момент мили, которые мне оставалось пройти, прежде чем я смогу остановиться, казались бесконечными.

Мой переводчик дотронулся до моего плеча и протянул рисовую лепешку с медом.

– Вы ничего не ели, – сказал он.

– Спасибо. Будешь?

Он сел рядом со мной. Я нашел для Кэйты британскую одежду, чтобы его воспринимали как моего компаньона, когда мы оказывались среди незнакомцев. В ней он чувствовал себя гораздо комфортнее, чем портовые работники. К тому же Кэйта обладал удивительным качеством: он всегда выглядел в меру растрепанным. Казалось, его только что отвлекли от важных дел.

Таможенное судно прошло мимо нас, и мы оба смотрели ему вслед. Я никогда не чувствовал себя в полной безопасности, хотя нас ни разу не остановили. Легальным способом оплаты шелка были серебряные слитки, но Синг считал, что если Ост-Индская компания продолжит раздавать их, она будет платить все больше и больше, поскольку серебро обесценивалось в Китае и становилось более редким металлом в Англии. Но опиум был бесконечным ресурсом. Он стоил тысячу долларов за ящик, как только оказывался на материковом Китае. Когда я промямлил, что, возможно, опиум был не лучшим товаром для продажи, Синг заявил, что я должен вбить в свою глупую цветочную голову, что Ост-Индской компании нет дела до пользы товаров. Ее задача – выгодная торговля и поддержка британской экономики, и если один из двадцати китайцев увлекся такой идиотской вещью, как опиум, что ж, спасибо, это его вина. Доступность товаров никогда не влияла на решение людей о покупке, сколько бы Гладстон[11] ни бесновался в парламенте. Сам дьявол мог взреветь на Синга, но получить от него лишь газету в лицо и сводку утренних новостей с биржи.

Один из таможенных инспекторов окинул меня вялым взглядом. Он прекрасно знал, что лежало в нашем трюме: будь этот товар законным, никто бы не посадил англичанина на палубе. Корабль проплыл мимо – проверять груз на китайской джонке со спутанными красными парусами, стоявшей у маленького причала на берегу.

Мы вошли в глубокую холодную тень. Я все еще смотрел на остров и таможенное судно, но Кэйта откинулся назад.

– О боже, – по-взрослому воскликнул он. Это звучало еще страннее, потому что он был в два раза ниже английских мальчиков своего возраста. Кэйта сбежал из Японии и свободно говорил по-китайски и по-английски, никогда не признаваясь, где он так овладел языками.

Впереди стоял боевой фрегат британского флота. Он возвышался над нашим маленьким клипером. У него было пять мачт, убранные паруса и гигантские замершие водяные колеса, но двигатели работали, и из труб выходили последние клубы пара. Должно быть, он только что остановился. Я не видел людей, но занервничал, пока мы плыли мимо орудийных портов корабля.

– Они еще не готовы стрелять, – зачем-то сказал я. – Но нам лучше убираться поскорее. Я думаю, это произойдет сегодня или завтра. Они не будут стоять здесь долго.

Пока я говорил, маленькое грузовое судно подплыло к кораблю и начало загружать на подъемники снаряды размером с человека.

Кэйта задумался. Его мысли не поспевали за ним. Иногда ему требовалось время, чтобы окинуть взглядом все заросли в своей голове и найти самое главное.

– Думаю, сегодня.

– Почему?

– Просто предчувствие, – ответил Кэйта. Предчувствие никогда его не подводило. Он всегда знал, когда пойдет дождь. Или когда приедет Синг, хотя Синг очень любил приезжать без предупреждения. Я никогда не спрашивал его напрямую, действительно ли он чувствовал приближение события – это казалось почти обвинением в безумстве, – но теперь он угадывал так часто, что мне стоило обратить на это внимание. Кэйта нервно поерзал на месте, словно ему тоже не нравилась такая близость к пушкам.

– До того, как мы пройдем, или после? – спросил я.

Долгую секунду Кэйта молчал. Он резко выпрямился и затем тряхнул головой, словно ему не хотелось говорить.

– После.

В тот момент мне показалось, что он солгал, но я не понимал, зачем ему лгать, поэтому отмахнулся от мыслей.

– Я знаю, здесь тревожно находиться, но…

– Но мистер Синг сделает с нами кое-что похуже, чем этот фрегат, если мы вернемся без шелка. Я знаю, – закончил за меня Кэйта. Будь он обычным ребенком, я бы обнял его, но я знал, что он плохо отнесется к этому.

– Посмотри на тех идиотов, – сказал я, чтобы отвлечь нас.

Он улыбнулся, когда понял, о чем я говорил. На другой стороне реки плыл клипер с китайским экипажем, но под выцветшим от времени Юнион Джеком[12]. Матросы переодели маленького белого мальчика в офицерскую форму. Трудно было сказать, сделали ли они это в шутку или в надежде избежать таможенных проверок. В то время никто не хотел иметь дело с британскими кораблями. Формально таможенные инспекторы имели полное право обыскать любое судно и изъять подозрительный груз, но они проделали это с британским кораблем в прошлом году, и Адмиралтейство пришло в ярость. Оно до сих пор готовило свои артиллерийские корабли. На этой неделе парламент разрешил вести огонь по Кантону до тех пор, пока кто-нибудь не извинится. Наконец мы прошли мимо последних пушек, и я немного успокоился, что было довольно глупо, потому что зарядить пушки можно было за пятнадцать минут.

Как и всегда, у Кэйты в руках было несколько часовых механизмов. Он быстро разбирал их с помощью хорошего пинцета и складывал шестеренки в небольшую банку, привязанную к релингу корабля. Кэйта работал уверенно, несмотря на покачивание нашего клипера. Он вовсе не походил на знакомых мне часовщиков, которые работали кропотливо и скрупулезно. Он кидал детали, никогда не останавливался, никогда не мешкал. Кэйта занялся часами, пока мы говорили, но теперь оторвался от работы.

– Думаю, нам стоит уйти внутрь, – сказал он.

– Ты замерз?

Кэйта показал на фрегат.

Как только он это сделал, двигатели корабля заревели, и он поплыл. Волна от его корпуса ударила по нашему клиперу, и я едва не упал за борт, но Кэйта устоял на ногах. Он не выглядел удивленным. Кэйта отвязал свою банку с шестеренками, взяв в руки за веревку, как лампу. За нашим кильватером на горизонте виднелись клубы дыма, слишком большие для клиперов и не имеющие никакого отношения к маленьким джонкам с красными парусами, дрожащими на ветру. К нам шел другой боевой корабль. И я знал, какой.

– Боже. Это «Фандер». Шестнадцать пушек. Я думал, они просто сделают несколько предупредительных выстрелов. Они что, собираются стереть этот город с лица земли?

Кэйта тихо ойкнул, завалившись на меня из-за очередной волны, на этот раз от клипера, который плыл в противоположном направлении. Я поставил его на ноги. Все больше клиперов направлялись в Гонконг, туда, откуда мы прибыли. Несколько из них проплыли слишком близко, потому что река заполнялась кораблями. Кэйта был слишком маленьким, чтобы находиться здесь, поэтому я подтолкнул его в сторону каюты. Он дрожал, как мышь. Ему никогда не нравилось путешествовать по морю. Корабли, говорил он, были безжалостным средством передвижения. Если лошадь начинала хромать, ты мог спешиться и продолжить путь пешком. Если с кораблем что-то случалось, ты шел ко дну. Я отвел Кэйту в маленькую кают-компанию, и мы играли в нарды до тех пор, пока тем же вечером наш корабль не причалил к Кантону, к счастью, вдалеке от фрегатов. На мосту через реку стояли солдаты. Кэйта с грустью смотрел на них.

Я спрыгнул на причал до того, как опустились сходни, и перенес Кэйту, жалея, что мне не хватило ума на этот раз оставить его в Индии. Обычно он был таким собранным малым, что я не понимал, с чего это теперь он мог испугаться. Кэйта не жаловался на штормы, чайных плантаторов с ружьями, местных господ, угрожавших нам. Боевые корабли, которые редко промахивались, были ничуть не страшнее.

– Если бы вы попытались оставить меня в Индии, я бы спрятался в трюме. Спасибо, – резко сказал Кэйта.

– Перестань отвечать на то, чего я не говорил. Как ты это делаешь?

– У вас такое лицо.

– Это бессмысленно.

– Напротив, – ответил он.

– Хорошо, – рассмеялся я. – Давай покончим с этим. Стой передо мной, – добавил я, потому что на причале яблоку было негде упасть. Но здесь толпились не грузчики, а обычные люди с детьми и сумками, надеявшиеся уехать в Гонконг, пока ничего не произошло. Мы осторожно прошли сквозь толпу до складов, где вместо нашего торговца шелком нас ждал другой мужчина. Над крышами одного из подвесных садов, который словно плыл со своими опорами, утопающими в глицинии, стояла женщина удивительной красоты. Она флегматично курила трубку и смотрела на реку. Ей было около пятидесяти. Должно быть, она уже не раз видела все происходящее.

– Мистер Тремейн! Мистер Ван отправил меня к вам. Он… м-м-м… сбежал, – признался мужчина. – Никто не знает, когда все начнется.

– Скоро, – ответил я. Я довольно неплохо говорил по-китайски. Кэйта помогал мне в более серьезных ситуациях, например, когда люди не верили, что я знаю, о чем говорю. Впрочем, было вполне разумно сомневаться в этом. – Из Гонконга плывут боевые корабли. Мы можем сдать товар?

– При дополнительном условии, – быстро сказал мужчина.

– Конечно, вы поедете с нами.

– Слава богу, – воскликнул он, опустив плечи. – Думаете, у нас есть время?

– Да. Корабли прибудут сюда не ранее чем через два часа. Они движутся медленно. Что ж, давайте приступим к делу.

Большинство грузчиков сбежало, поэтому нам и остальным членам экипажа пришлось самим разгрузить ящики с опиумом и погрузить на судно тюки с шелком, один из работников мужчины поспешно пригнал повозку. Мы погрузили туда опиум, и человек укатил ее к мосту, пока его еще не разрушили. Кэйта стоял в трюме и раздавал указания. Он знал, как лучше распределить груз и заполнить пространство, какой бы безумной формы ни был наш товар. В какой-то момент он замер и резко посмотрел на реку, словно что-то услышал, хотя вокруг не было ни звука, кроме шума толпы. Долгую секунду он не двигался.

– Начинается? – тихо спросил я.

Кэйта кивнул.

– Скоро. Нам придется плыть под обстрелом. Но они не будут целиться в корабли. Все должно быть в порядке. Это можно сложить вон там, – добавил он на вежливом китайском двум мужчинам, которые принесли новые тюки с шелком. Люди на причале протягивали деньги капитану в обмен на место на борту.

– Нужно что-то делать, – пробормотал я. Будь я более достойным человеком, я бы избавился от тюков шелка, чтобы освободить место для людей, но я слишком боялся потерять работу. Мне было некуда пойти, и Синг никому бы меня не порекомендовал, если бы разозлился. А он бы точно разозлился, не получив груз. – Мистер Шан! – крикнул я. – Места хватит.

Шан, наш капитан, осматривал корабль, проверяя, можно ли впустить людей. Он уже отделил женщин и детей от толпы. Он снова опустил сходни и махнул им, чтобы они поднимались на борт.

Я подтолкнул Кэйту к лестнице, ведущей на палубу, чтобы он проверил, не изменилось ли что-то на реке. Новых кораблей не было.

– Нужно отправляться. Они уже заблокировали реку.

Палубный механик тоже это видел. Он подкинул в топку угля, и из нашей трубы повалил густой дым.

Шан вернулся в рулевую рубку и запустил двигатели. Корабль тронулся с места. Люди, которых он пустил на борт, начали подниматься на палубу. Должно быть, Шан собрал их в трюме, потому что людей было очень много. Я почувствовал, что судно накренилось, и отправил крупных матросов вниз, чтобы перераспределить нагрузку.

– Шелк действительно так важен, чтобы начинать из-за него войну? – спросил Кэйта, когда я вернулся. Он уже знал ответ, но в тревожных ситуациях он всегда задавал подобные вопросы. Так другие дети просят рассказать сказку, которую знают наизусть.

– Садись здесь, – велел я, показав на релинг, чтобы в общей суете мы могли слышать друг друга. Он сел рядом, и я приобнял его на случай, если другое судно столкнется с нашим. Они плыли слишком близко. – Дело не в шелке, – ответил я, – а в том, что Ост-Индскую компанию лучше не злить. Если ты попытаешься диктовать им условия торговли – скажешь, что можешь покупать шелк лишь за серебряные слитки, – они позаботятся о том, чтобы ты вытворил что-нибудь глупое. Они будут направлять явных контрабандистов вроде нас до тех пор, пока кто-нибудь не выйдет из себя. Бедные идиоты из таможни пытались покончить с этим, решив обыскать британское судно, как они сделали с «Эрроу».

Кэйта кивнул. Я всегда отвечал на его вопрос одинаково, и иногда он добавлял то, что я упустил, но на этот раз он промолчал. Он прижался к моей груди, хотя никогда этого не делал. Встревоженный, я сжал его руку. Мне показалось, что Кэйта боялся выстрелов, хотя корабли не должны были целиться в нас. Над нами нависла опасность чего-то другого, о чем он не говорил, но на реке по-прежнему было спокойно.

– Это нарушение соглашения, – продолжил я. – Они не могут трогать корабли под нашим флагом. Поэтому флот прибывает, в течение недели расстреливает все к чертям, и когда император сдается, Британия сообщает условия мирного соглашения. На этот раз оно будет заключаться в узаконивании опиума.

В воздухе запахло железом. Корабль быстро нагревался.

– Это новый вид войны. Больше не нужно осаждать города и отнимать столицы. Ты просто должен заставить их продавать товар дешево. Это… Я не очень разбираюсь в этом, но, на мой взгляд, именно так работает Британская империя. В ней правят королева, премьер-министр и начальники Ост-Индской компании.

Кэйта кивнул. В отличие от меня он хорошо разбирался в подобных вещах.

– Дальше хинин. Люди из Перу продают его втридорога, да? – спросил он.

– За огромные деньги. Чем быстрее кто-то нападет на Лиму и заставит их выдавать идиотский хинин в обмен на чай, тем лучше. Я устал кашлять и переживать по несколько недель, выделит ли Синг на нас деньги, если это малярия.

Кэйта крепко держал меня за рукав и смотрел на воду. Я чувствовал, как бьется его сердце.

Мы проплывали мимо шафрановых полей за городом, и у меня мелькнула мысль, что, возможно, мы успели. Между разрушенными домами и над затопленными полями – весь прошлый месяц шел дождь, – огромные желтые полотна окрашенной ткани свисали с веревок на высоте тридцати футов над землей. Торговец дынь раскладывал фрукты вблизи берега. Остальные торговцы тоже продолжали свои дела. Красильщикам и сборщикам шафрана было некуда идти. У них было столько же отзывчивых родственников в Гонконге, сколько у меня на Марсе.

– Это не мое дело, – сказал я. – Но могу я узнать, зачем ты подписался на все это, вместо того чтобы остаться дома и жить как обычный ребенок?

Кэйта натянуто рассмеялся.

– На самом деле из-за повара. Он мне не нравится. – Кэйта сузил глаза. – Он хранит письма под своим париком. То есть, когда он забирает письмо, он кладет его в парик, даже если у него свободные руки. А это… Раз ты носишь парик, ты пытаешься выдать его за собственные волосы, верно? Но выглядит очень неправдоподобно, если из-под него торчат уголки конверта. Не знаю. Мне кажется, он глуп, и его проделки с письмами под париком – тому пример. Разве не так?

– Да, – согласился я.

На лице Кэйты отразилось смятение.

– Обычно я веду себя неразумно.

– Нет, но меня тревожит такое поведение. Не возвращайся домой, оставайся со мной. По-моему, в Японии чертовски скучно.

Кэйта напрягся до того, как над нами пролетел снаряд, хотя это было абсурдно. Предупреждения не было: мы были слишком далеки от фрегата, чтобы услышать выстрел в каюте. Снаряд влетел в дома на берегу реки и разнес их на куски, некоторые из обломков отлетели в воду недалеко от нас. Я обернулся и махнул Шану, показывая на середину реки, но остальные корабли уже устремились туда. Он покачал головой и начал обходить их, но мы находились в опасной близости от берега. Очередной выстрел разрушил лавку красильщика. Я видел, как бочка с шафраном пролетела перед нами и упала в воду. Краска вылилась и оставила ярко-желтые следы.

Корабль резко повернул, и я почувствовал, как Кэйта выскользнул из моих рук. Позже я был уверен, что он специально спрыгнул с релинга. У него не было проблем с равновесием, а я держал его так крепко, что он не мог упасть. На секунду я уставился на пустое место, где только что сидел мальчишка, и затем нырнул за ним. Вода была той же температуры, что и воздух, и меня охватило странное чувство, будто я нырнул в густой туман.

Должно быть, выстрел был случайным. Фрегат не целился в нас, и поблизости не было ничего, во что можно было бы выстрелить. Но тростник в двадцати ярдах от меня взорвался, и меня затянуло в воронку воды. Поначалу я поддался течению, не понимая, как выбраться наверх и что произошло. Когда я наконец понял, это произошло лишь потому, что Кэйта был рядом со мной и тянул меня за рукав. Мы вместе поднялись на поверхность. Вокруг нас плавали обломки тростника и комки грязи с берега.

– Плывите. Я не могу вам помочь, вы должны плыть, – велел Кэйта. Хотя я никогда не считал его ребенком, теперь он походил на него меньше всего.

Я поплыл, потому что в то время ничего не чувствовал. Лишь когда Шан вытащил нас, я увидел, что произошло с моей ногой.


Придя в себя, я не сразу понял, где нахожусь. Это была красивая комната с большим роялем, занимавшим половину стены. Обычно такие можно было встретить в Гонконге. Одна фирма из Манчестера решила, что каждая из тридцати миллионов состоятельных женщин в Китае захочет играть на рояле, пока торговля велась открыто. Они направили безумное количество роялей в страну, только чтобы узнать, что климат не подходил для струн инструмента и рояли никого не интересовали. В качестве поддержки все британские дипломаты и служащие Ост-Индской компании приобрели по два рояля и заполнили ими все углы, какие смогли найти. На стене комнаты висела картина: несколько чайных клиперов.

Рядом со мной в кресле сидел Синг.

– Тебе повезет, если ты будешь ходить, – заявил он, и меня охватила странная волна благодарности за то, что он перешел к делу без лишних разговоров. Он был бледен. – Обстрел начался на полчаса раньше. Был полнейший хаос. Они задели французский корабль. Я удивлен, что они случайно не взорвали Гонконг.

– Мне жаль, – сказал я. Больше на ум ничего не шло.

– Мне тоже. – Синг выдохнул. – Просто поправляйся как можно быстрее. Я не хочу отправлять чертова Хораса Спрюса в Южную Америку. Половину времени он потратит на придумывание греческих названий для всех новых видов цинхоны, которые он распознает неправильно.

Я рассмеялся, и мою спину охватила волна боли, пронизывающей до костей.

– Да. Хорошо.

Я уже понимал, что никогда не поправлюсь, но никогда – слишком широкое понятие, чтобы осознать его за несколько секунд после пробуждения от опиумного сна. Я ощущал саму идею, но не мог ухватиться за нее.

Синг окинул меня взглядом и встал. За ним на подоконнике окна сидел Кэйта.

– Я собираюсь организовать твой переезд в Англию, – сообщил Синг.

– Разве я не могу остаться здесь? – удивился я.

– Только до тех пор, пока не встанешь на ноги, – тихо ответил он. – Мне жаль. Мы не флот. Здесь не держат инвалидов. Если ты не можешь работать, мы не можем тебя оставить.

Он ушел в своей куцей манере, не попрощавшись, и я застыл, зная, что нахожусь в странном пространстве между смертью и ощущением смерти.

– Подойди сюда, – сказал я Кэйте, чтобы отвлечься. – Ты в порядке?

– Да.

Он действительно был в порядке. Кто-то дал ему сухую одежду – китайскую. Но Кэйта не был похож на китайского мальчика из бедной семьи. Он был здоровым и чистым, а еще привык двигаться медленно, что могло быть особенностью характера или последствием воспитания. Я никогда не интересовался.

– Вам больно? – спросил он.

– Нет, я полностью накачан опиумом.

– Мой корабль отплывает через час.

– Что?

– Я им больше не нужен, – пояснил Кэйта.

– Ты был со мной, и это я теперь им не нужен. Ты можешь уехать со мной в Англию. Я не отпущу тебя туда, куда ты не хочешь идти.

Кэйта переменился в лице. Сложно было сказать, что именно изменилось, но когда он заговорил, его речь замедлилась, и хотя голос по-прежнему был тихим, в нем прибавилось глубины. Маленький мальчик в нем исчез.

– Есть кое-что, что вы не сможете сделать, если дома вас будет ждать ребенок без матери, – сказал он. – Места, в которые вы должны вернуться.

– О чем ты говоришь? Я никуда не поеду. Возможно, никогда.

– Поедете.

– Знаешь, ты не можешь делать громких заявлений просто потому, что ты необычный иностранец.

Кэйта едва не рассмеялся.

– Конечно, поедете. Вы должны поехать. Люди похожи на пчел. Все они труженики, которые могут стать королевами улья при определенных условиях, но как только королева выбрана, назад пути нет. Пчела, которая станет ей, не сможет снова стать рабочей пчелой. Она умрет от голода. Она должна расти и затем покинуть улей.

– Сегодня ты настоящая загадка. И я не пчела.

– Я знаю. Простите. Мне тяжело даются такие разговоры. Смысл в том, что я возвращаюсь домой. Меня и так не было слишком долго. Вы никогда не спрашивали, но у меня есть семья. Много братьев. Они переживают. Это мой адрес.

Кэйта протянул мне лист, вырванный из Библии. Японские иероглифы почти не отличались от китайских, поэтому я распознал слова, хотя и не мог прочесть их вслух. Кловер Касл/Замок Кловер, в местечке под названием Лонгшер.

– Вы не обязаны писать, но это мой адрес на случай, если что-то произойдет. Хотя… почта все равно не очень надежна.

– Да, – ответил я.

Кэйта резко опустил голову, словно ему стало плохо.

– Что случилось?

– Я забуду утром, – пробормотал он и снова посмотрел на меня. Его глаза блестели от слез. – Мне пора, иначе я опоздаю на корабль. Я был рад познакомиться с вами, мистер Тремейн.

Кэйта окинул взглядом комнату еще раз, словно покидал ее после долгих лет, а не нескольких часов. Он спохватился и заставил себя улыбнуться. На секунду я увидел, каким он станет через двадцать лет. Кэйта будет поздним цветком, странным до зрелого возраста, но затем расцветет в полную силу. Я почувствовал все потерянные годы, которых никогда не увижу.

– Кэйта, подожди…

– Нет, – сказал он, но остановился. Он словно боролся с чем-то внутри себя. В конце концов он ударил рукой по дверному косяку. – Мне не нравится говорить об этом, но я не хочу, чтобы вы жили, думая, что все было напрасно. – Кэйта бросил взгляд на одеяло на моих ногах. – Пока что вы не знаете, что это означает, но все равно выслушайте меня. Когда мистер Маркхэм пересечет соль в Бедламе, вы не должны делать этого. Но слова «не должны» звучат невежливо, поэтому я заменю их на «не можете». Мне так жаль, но если бы вы остались целы, вы бы отправились с ним, а я хочу, чтобы вы добрались до конца живым. Это единственный способ сохранить вам жизнь, который я смог придумать.

Все вокруг меня искривлялось, словно в опиумном сне, и хотя я знал, что не сплю, я не был уверен в реальности услышанного.

– Что? Откуда ты знаешь Клема?

– Я его не знаю. Вы должны поспать. Удачи.

Я мог бы заставить его остаться. Кэйта был мальчишкой. Если бы я велел ему не говорить чепухи и сесть рядом, он бы послушался. Но я был под опиумом. Мне казалось, что я тону, поэтому разум меня не слушался.

21

Перу, 1860 год

В пустой церкви разносилось эхо. Темнота и холод подкрались к окнам. Я следил за огнем в печи и трубами. Мне было чем заняться – доделать рисунки и позаниматься испанским, – но я так и не смог заставить себя. В итоге я подошел к окну, выходившему на границу под углом. Отсюда были видны потоки света, которые оставляли в пыльце звери. Я увидел медведя, но никого, кто был бы похож на человека. Идея с границей казалась мне неплохой. Возможно, это был тот же вал Адриана, сведенный до того, что отражало стену в безупречно охраняемом мире: черты на земле. Но я не знал, был ли этот мир безупречно охраняемым.

Вскоре часовые механизмы ламп остановились, и мне пришлось завести их вновь. Это привело меня в порядок, и я решил приготовить ужин, как вдруг услышал звон колокольчика в нефе.

Я прижался к стеклу. В пыльце никого не было, хотя я ничего бы не увидел из церкви под таким углом. Через секунду колокольчик зазвенел снова, затем еще раз – дольше. Наступила тишина. Я надел сюртук и подошел к двери. Она замерзла, и мне пришлось толкать ее плечом. От одной мысли, что мне придется нести ребенка по скользким мосткам, у меня защемило в груди.

На алтаре горела одна свеча, но и в ее свете было отлично видно, что там лежал не ребенок. Там полусидело, полулежало тело мужчины, и свет от свечи окрашивал его волосы в ярко-красный.

Я облокотился на алтарь и почувствовал, как острые края камня врезаются в кожу ладоней. Поначалу мне казалось, что я не должен трогать тело, и я не сразу смог избавиться от этого чувства. Клем был холодным, как алтарь. Он не походил на себя, потому что никогда не выглядел таким безжизненным, даже во сне. Я ожидал, что расстроюсь, разозлюсь или почувствую что-нибудь приличествующее случаю, но ощутил лишь страх – не из-за леса или Бога, а из-за Минны. Мне придется объяснять ей, что произошло, и вряд ли я смогу солгать. Но правды я не знал. Я не помнил, почему отпустил Клема: потому что это казалось верным решением или потому что он меня обидел.

Я услышал голос Рафаэля в голове. Он спрашивал, какого черта я делаю. С тех пор, как мы ушли из флота, Клем участвовал то в одной, то в другой археологической экспедиции. Я же стал винтиком Ост-Индской компании. Из нас двоих я был сильнее, но я забыл об этом, потому что слишком привык к чувству опустошенности. Затем я взбрыкнул, и последствия оказались гораздо хуже всего, что Клем сделал со мной. И я сделал это в церкви человека, который был на порядок сильнее окружающих людей, но всю свою жизнь стирал их белье. Я никогда не испытывал такого стыда. Он обжигал, тихий, но собранный, как керосиновая лампа, до тех пор, пока что-то во мне не превратилось в стекло. Мне пришлось поднести руку к свече на алтаре, чтобы боль избавила меня от уверенности, что я сойду с ума. Это помогло: мой разум прояснился.

Вокруг шеи Клема были следы, глубокие и темные, в форме пальцев. Я поднес руку, не дотрагиваясь до него. Следы нанес кто-то гораздо крупнее меня. Я поднял руку Клема. Кожа на его пальцах была стерта обо что-то твердое. Я поднес лампу к его ногтям. Некоторые были сломаны, но если под ними что-то и было, то я не мог разглядеть. Явно не кровь. Тот, кто его поймал, был одет во что-то прочное. Я окинул взглядом деревья, утопавшие в темноте. Там должно было быть светло, ведь тот, кто принес Клема и позвонил в колокольчик, ушел в лес. Но я увидел лишь маркайюк. Они не двигались.

Я оставил Клема на холодном алтаре и скрестил его одеревеневшие руки на груди. Затем я вернулся в церковь и прижался спиной к двери, опираясь руками на трость. Мне хотелось отправиться к Инти, но она бы ничего не сделала, лишь настояла бы как католичка на том, чтобы молиться над телом в снегу. Мне же просто хотелось выговориться.

– Ты отпустил его, – сказал я себе вслух. – Теперь живи с этим.

Я сел у печи и разложил пасьянс.


Утром я вышел во двор, когда за горами показалось солнце. Было уже довольно поздно, потому что в ранние часы здесь стояла темень. Я направился к границе. Попытки в темноте угадать предметы по их следам на пыльце сводили с ума, и мне хотелось увидеть деревья при дневном свете, в их обычном виде. Лишь приблизившись к границе, я увидел груды серого меха на земле. Повсюду лежали трупы волков. Все они находились рядом с маркайюк, некоторые – на нашей стороне соли, другие – перед границей. Кто-то свернул им шеи. Я остановился перед ними и замер, прислушиваясь, потому что мне казалось слишком невероятным то, что все они были мертвы. Но кроме своего дыхания я ничего не услышал.

Должно быть, волки пришли на запах крови. Они бы почувствовали его на расстоянии полмили. Я вздрогнул, осознав, что ничего не услышал во сне. Волчьи стаи не были тихими. Звери звали друг друга в лесу, но я не слышал воя, хотя был уверен, что всего лишь задремал. А затем кто-то убил всех волков, чего я тоже не услышал. Теперь попытки прислушаться казались ничтожным занятием. Соляная черта странным образом отталкивала меня. Даже решившись, я не смог бы пересечь ее. Я долго всматривался в деревья, пытаясь увидеть хоть что-то – искру пыльцы, других зверей, – но в лесу было тихо.

Я услышал скрип кожи и медленно повернул голову, не зная, хотел ли я видеть то, что там было. Ко мне повернулись две маркайюк. Одной из них был святой Томас. Как всегда, он выглядел скорее заинтересованным, чем осуждающим.

– Я не перехожу границу, – вслух сказал я.

– С кем вы разговариваете?

Я резко обернулся. Рафаэль остановился на границе, поправляя сумку с воском для маркайюк, висевшую на плече рядом с ружьем. Под ремнем сумки остался красный след. Он был так бледен от холода, что мог сойти за испанца, и все же он был жив.

– Где вы были? – спросил я. Мой голос прозвучал блекло.

– На кладбище, чистил… Вы же видели, как я уходил, почему вы спрашиваете?

– Семнадцать часов назад.

– Семнадцать… часов.

Рафаэль скользнул взглядом по деревне. Утренний свет только появлялся из-за гор. Черепица некоторых домов была стеклянной, и она блестела в солнечных лучах.

– Где вы были?

– Нигде, я просто…

– Боже, – воскликнул я, едва не рассмеявшись. – Клем лежит на алтаре, мертвый. И вы говорите мне, что просто решили прогуляться ночью? Или вы исчезли, чтобы мы пересекли границу, пытаясь найти вас, и каждый мог поклясться мистеру Мартелю, что это не вы нас убили? Решили избавиться от приезжих идиотов, беспокоящих ваши маркайюк?

Из всех глупых вещей ссора с человеком, который скорее всего убил половину членов экспедиции, должна была занимать первое место в списке. Но я был настолько пристыжен и зол, что не думал о том, опасен ли Рафаэль. Я тоже был опасен: Клем помог мне вспомнить это. Я знал, что при необходимости мог выхватить ружье у Рафаэля и пристрелить его. Я был почти на голову выше него. Обычно люди свирепеют от ярости, но я был спокоен, лишь более внимателен.

– Мертвый? – Голос Рафаэля оборвался. Он пошатнулся и положил руку на замшелый ствол дерева рядом с нами.

– Это сделали вы?

– Нет! Остановитесь… остановитесь. – Рафаэль шел с трудом. Он дышал слишком быстро и отрывисто. Пальцы его рук побелели. В складках рубашки застряла хвоя и пыльца. При любом движении она поднималась в воздух, особенно когда дул ветер. Казалось, он растворялся в морозном утре. Я нахмурился. Было сложно представить его в таком виде после ночи, проведенной в палатке. Из его воротника выполз паук. Я взял его и показал Рафаэлю, прежде чем он спрыгнул с моей руки на дерево. Рафаэль отпрянул и наконец раскрыл руку полностью. Между манжетой его рубашки и первыми суставами пальцев шла паутина. Он быстро смахнул ее и замер, почти перестав дышать.

– Пойдемте в церковь, – наконец сказал я.

– Я не могу пошевелиться. – Рафаэль говорил так тихо, что я с трудом разобрал его слова. – Я приду в себя через минуту.

Впереди вдоль границы пыльца сгущалась и формировала холодные узоры в воздухе. Было трудно поверить, что ее могло быть так много в снегу, но плющ, обвивавший деревья, почти завял: мороз убил его на этой неделе. Стоял самый разгар лета. Моя нога болела из-за долгого неподвижного стояния на холоде, но я не мог заставить себя сесть в корнях дерева, которые посерели от инея. Рафаэль выставил руку вперед в нескольких дюймах от моей груди, запрещая мне подходить ближе. Его руки дрожали.

– Расскажите, что произошло, – велел я. – И прошу вас – постарайтесь убедить меня.

– Это… то же самое, что и всегда, но дольше. – Рафаэль с трудом говорил по-английски, и я видел, как он пытается подобрать слова, но не может. – Бывает иногда.

Сначала я не понял, но потом осознал, что Рафаэль сказал либо самую честную правду, либо ложь, которую придумал в тот момент, как замер у статуи на реке в Сандии.

– Каталепсия, – заключил я. – Так долго?

– Бывают долгие приступы. Даже дольше, но я не ожидал… Иначе я бы сказал вам, – с неожиданным жаром заявил Рафаэль. – Я бы попросил следить за мной.

Мне предстояло принять решение. Рафаэль избегал моего взгляда. У Мартеля он выглядел здоровым, но теперь был бледен, как и я. Даже его черные волосы потускнели и стали каштановыми. Я был уверен лишь в том, что все это время он провел на свежем воздухе. Возможно, то был подвиг выносливости, который достаточно крепкий и упорный мужчина мог совершить благодаря своей силе воли.

– Если бы я убил его, я бы не разговаривал с вами сейчас, – тихо продолжил Рафаэль. Он перешел на испанский. Если он и притворялся, что паниковал, я никогда не видел такой хорошей актерской игры. – Я бы застрелил вас. Разве не так?

Я кивнул в сторону границы.

– Мне ничего не известно об этом месте. Мне кажется, что мы петляли вокруг законов, которые никто не мог объяснить с момента нашего приезда. Я ничего не знаю. Я не знаю, что происходит за границей. Не знаю, с кем вы общаетесь там, не знаю, как и зачем, черт побери, люди создают статуи, выглядящие так, будто они ходят. Я не понимаю вашу религию и что она требует от нас. Абсурд. Я не в силах понять, что вы сделали на самом деле.

– Я клянусь вам, что не убивал его. Я думал, что отлучился на десять минут.

Продолжать разговор не имело смысла. Все зависело от того, хотел ли я верить Рафаэлю. Я хотел. Яростная решительность, которая заставила меня взглянуть ему в глаза, рассеялась. Она словно стекла в хвою на земле, и я почувствовал себя опустошенным. Я медленно снял свой сюртук. Рафаэль молча взял его и надел, предварительно стряхнув пыльцу и иголки со своей одежды. Теперь ветер пронизывал меня до костей.

– Спасибо, – сказал он.

– Семнадцать часов. Вы должны были умереть. В таком виде вы должны были погибнуть шестнадцать часов назад. Вы были укрыты?

– Нет. Просто на кладбище.

Рафаэль провел рукой по волосам. Они обледенели от холода. Он нахмурился, когда заметил, что лежало вокруг нас.

– Волки. Когда это произошло?

– Я не знаю. Я ничего не слышал. Полагаю, они пришли за телом Клема.

– Их убили… Они не пропустят стаю волков в Бедлам. – Рафаэль кивнул в сторону соляной черты, имея в виду людей, которые жили за ней. – Граница работает в обе стороны.

Я снова всмотрелся в деревья. Я не понимал, как люди могли постоянно скрываться. Пыльца показывала движения каждого человека, каждого зверя, даже мотыльков. Самые обученные солдаты не могли все время стоять на одном месте.

– Что ж… Нам лучше вернуться в церковь, – предложил я. Я облокотился рукой о ствол дерева, чтобы перешагнуть корни, покрывавшие неровную землю. – Вы можете идти?

Рафаэль поднял голову и кивнул. У Мартеля его глаза были черными, но теперь в них появились серые прожилки. Он словно терял свои цвета. Это началось неделю назад. Я попытался вспомнить, как часто в его волосах мелькали рыжие пряди, которых не должно было быть. Тогда его волосы, как и у всех жителей деревни, были черными.

– Почему Маркхэм ушел? Я целую неделю говорил вам не делать этого.

– Он решил, что за границей разбит лагерь поставщиков хинина, а не чунчо, и что вы ушли предупредить их о нас.

На лице Рафаэля не отразилось ни возмущения, ни беспокойства, ни даже удивления.

– Каждый, кто оказывается здесь, так думает, – вздохнул он. – Мы проведем похороны завтра, если вы не против, что он останется здесь.

– Нельзя перевезти тело через горы?

– Это будет неуважением.

– Тогда завтра. – Казалось, мой голос исходил издалека. Я не думал, что Клем меня оставит.

– Лучше бы на его месте были вы, – рассеянно пробормотал Рафаэль, крутя в руках четки.

– Что?

Он повернул крест.

– Вы довольно легкий.

Я улыбнулся. Рафаэль распахнул дверь в церковь и повернулся, чтобы помочь мне подняться. Я взял его за руку, и он втянул меня в комнату. Рукава моей рубашки замерзли и промокли от снега, который пришел из долины. Зубы болели из-за того, что я стиснул их слишком сильно. Я так и не решил, стоит ли доверять Рафаэлю. Но я слишком устал и замерз для разговоров, и в тот момент по крайней мере был благодарен ему за то, что он сделал мысль о похоронах более сносной. Он словно подставил свое плечо, разделив мою ношу.

22

Пока мы разговаривали, стоя у границы, я слышал звон и голоса вдалеке, но не придал им значения. Похоже, люди прибыли, когда я ушел к границе, потому что когда мы вернулись, на кухне и во дворе было не протолкнуться. Мартель откинулся на спинку стула и улыбнулся. Эрнандес и Киспе стояли рядом с ним, все еще в сюртуках. Через окно я увидел, как мужчины – их было десять или двенадцать – расчищали снег, чтобы разбить лагерь. Они уже развели костры для приготовления пищи с деловитой хозяйственностью людей, привыкших проходить по несколько миль после каждого приема пищи.

– А вот и вы, – воскликнул Мартель, встав. – Боже, мы приезжаем и узнаем, что мистер Маркхэм мертв, а вы двое ушли. Проклятая резальщица рассказывает безумные истории.

– Меня не было всего десять минут, – возразил я. – Рафаэль вернулся, когда я ушел.

Мартель улыбнулся.

– Вернулся откуда, мой дорогой? – спросил он у Рафаэля. – Именно в тот момент, когда один из членов экспедиции погибает и оказывается на твоем алтаре. Подумай об этом хорошенько.

– Я был в лесу. Я потерял день и ночь.

Должно быть, Мартель знал о его каталепсии, потому что не возразил.

– Что произошло с мистером Маркхэмом?

– Он ушел в лес прошлой ночью, – ответил я. – Его тело принесли примерно через час.

– Итак, Рафаэль. Ты убил его сам или велел кому-то сделать это?

– Нет. Просто я… я застыл на месте. Такое бывало раньше. Вы знаете.

На столе лежало оружие Мартеля – красивый револьвер с филигранью на рукоятке. Он взял его в руки, и я решил, что он просто хочет убрать его, но он ударил рукоятью Рафаэля по лицу.

– Не очень хорошо. Боюсь, я вынужден арестовать тебя. Мы возвращаемся в Асангаро.

– Я не думаю… – начал я. Я вмешался не потому, что был уверен в невиновности Рафаэля, а потому что меня передернуло от того, как он пошатнулся от удара. – Он бы убил и меня, если…

– В мире, в котором правит здравый смысл, – да. Но он не хотел убивать вас. Он сделал это, потому что мистер Маркхэм пересек границу, вот и все. Здесь это считается кощунством, и вы вряд ли видели странных религиозных фанатиков до того, как прибыли сюда. Но мы не можем уехать прямо сейчас. Мы только что пришли по реке. Киспе, проследи, чтобы он не убил кого-то еще. Если на той двери есть замок, воспользуйся им, – добавил Мартель, кивнув в сторону часовни.

– Он нужен мне для похорон, – заявил я.

– Значит, мы уедем сразу после них.

Наступил момент признаться ему во всем, но у меня не было сил говорить. Рафаэль выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание, а я был уверен, что никто не подумает поднять его с пола. Он успел отвернуться как раз вовремя, чтобы не лишиться глаза. Мартель лишь поцарапал его скулу. Я не знал, было ли ему больно, но Рафаэль точно ощутил удар. Я взял его под локоть и вывел во двор, чтобы он приложил снег к лицу и не оставался рядом с Мартелем. Затем я отвел его в часовню, уложил рядом с трубами и накрыл одеялом, чтобы он согрелся. Киспе шел за нами, но держался на расстоянии. Он выглядел встревоженным, словно только что увидел, как мальчик кидался камнями в опасного зверя в зоопарке с хлипким ограждением.

– Я в порядке, – тихо сказал Рафаэль, но его голос был туманным.

– Вы ничего не чувствуете, не говорите ерунды. Лежите.

– Подождите. Гарри, не нужно…

– Я скоро вернусь. Попробую избавиться от Киспе.

Секунду я стоял рядом с ним. Сердце бешено стучало в груди. Я верил в его каталепсию. Я всегда легко верил в сказки.


Если история о каталепсии была ложью, Рафаэль тщательно ее продумал и поддерживал. В тот день он устал уже к шести часам вечера и лег спать в семь часов, хотя обычно ложился в полночь. Он встал в три часа утра: его внутренние часы серьезно сбились. В дверях не было замков, поэтому он спокойно прошел мимо Киспе, спавшего на стуле возле порога. Как и всегда, Рафаэль двигался бесшумно, но меня разбудила вода, булькающая в печи. Желая проверить, действительно ли он проснулся в столь ранний час, и узнать, всё ли в порядке, я спустился на кухню и налил чашку кипятка, пока он варил себе кофе. Увидев меня, Рафаэль протянул небольшую банку с коричневым порошком и маленькой ложкой. Он провел в лесу слишком много времени. Пыльца проникла в его кровь и теперь сияла в венах на запястьях.

– Какао, – пояснил он.

Я покачал головой.

– Говорят, это золотая пыль.

– Кто-то принес мне банку. Оно поможет вам заснуть.

На подоконнике стоял кувшин с ледяным молоком. Рафаэль вылил его в один из бронзовых ковшей. Он замер на месте, держась за ручку, но затем взял полотенце, обмотал его вокруг руки и переставил ковш, который уже нагрелся, так как простоял в печи всю ночь. Я улыбнулся, радуясь больше, чем должен был.

– Четыре ложки, – сказал он, кивнув в сторону банки. – В нем уже есть сахар.

Рафаэль поставил свой кофе на стол, и пока напиток остывал, он начал ставить заклепки на кожаном одеянии маркайюк, которое я нашел на чердаке. Все заклепки были золотыми, но разных оттенков и формы: головы пум, листья, желуди. Хотя на столе тикали две лампы, Рафаэль работал медленно.

– Почему вы не сбежите? – спросил я. – Если он обвинит вас в убийстве…

– Он этого не сделает. Он знает, что я никого не убивал.

Снаружи между палатками горело несколько костров, но людей Мартеля нигде не было. Они установили свои палатки в ряд, чтобы закрывать друг друга от ветра. В одной из них горела лампа, в свете которой вырисовывался силуэт читающего мужчины.

Когда я сел за стол, Рафаэль посмотрел на меня так, словно собирался что-то сказать, но промолчал.

– Я забыл про пчел, – наконец признался он. – У нас есть пасека, для воска. Мне нужно вынуть соты, прежде чем мы уйдем. Вы поможете мне?

Я отставил чашку. В глубине души мне казалось, что я не должен оставаться с ним наедине в столь ранний час, когда солнце еще не вышло, раз я до сих пор не был уверен в том, что произошло с Клемом.

– Я ненавижу пчел, – признался Рафаэль, и я поверил ему. Он был слишком жестким и гордым, чтобы врать об этом.

– Сейчас, только надену сюртук.

Он завел механизмы в лампах и дал мне одну, когда я вернулся. Я убрал ее в карман, пока надевал шарф и застегивал пуговицы, но даже через плотную шерсть пыльца сияла. Рафаэль протянул мне свое ружье.

– Если я сделаю что-нибудь, что вам не понравится, пристрелите меня.

Ремень был гораздо старше ружья. Он был таким изношенным, что кожа смягчилась даже на прошитых краях. Я повесил ружье на плечо, и меня охватило странное чувство: спустя столько времени на ребра давил знакомый груз. Старые раны заныли.

Мы вышли во двор, и Рафаэль направился к скале, с которой открывался вид на деревню. Серебряные черепицы блестели в свете ламп. Узкий спуск в камнях вел на маленькую площадку. Места было немного, но оно было заполнено полезными вещами – опиумными маками, увядшими в снегу, травами для готовки, крепким кофейным деревом, посаженным сбоку, чтобы не загораживать проход, и ульем за ним. Рафаэль повесил лампу на стеклянный крючок в скале. Пчелы сонно ползали в улье. Казалось, они слились в один большой комок. Насекомые зашевелились, увидев свет.

– Почему кто-нибудь другой не займется ульем, раз вам это не нравится? – спросил я, когда Рафаэль поднял крышку. Пчелы загудели.

– Воск нужен для маркайюк и веревок. Это религия. – Он быстро убрал руки и продолжил: – Возьмите одну подставку и счистите с нее воск. Они не ужалят вас. Только не спешите.

– Они довольно милые, – сказал я, погладив большую пчелу костяшкой пальца. Она начала извиваться. Пчелы были глубокого рыжего цвета, с черными полосками. Откуда-то я знал, что у перуанских пчел не было жал, но они все равно могли укусить.

Рафаэль протянул мне пипетку.

– Сладкая вода, – пояснил он. – Вылейте ее в оставшиеся ячейки.

Он отошел в сторону, скрестив руки. Я провел ножом по сотам. Липкий мед не давал им быстро упасть, поэтому я успевал поймать соты в миску. В воздухе повисла тишина, и я не нарушал ее, ожидая, что Рафаэль признается, зачем на самом деле мы сюда пришли.

– Мартель – поставщик хинина, – наконец сказал он.

Я обернулся.

– Вы должны вернуться с нами в Асангаро. Скажите ему, что вы сдались и экспедиция того не стоит. Не спорьте с ним, не пытайтесь найти другого проводника. Люди, которых он привел, не собираются расчищать тропу. Тот путь никуда не ведет. Они взорвали его несколько лет назад. Мартель не злится на меня из-за смерти Маркхэма. Он злится на вас, потому что вы до сих пор живы. Он не поверил в вашу историю о кофе и с самого начала знал, зачем вы приехали. Он привел людей, чтобы найти вас, если вы сбежите. Они убьют вас.

– Это вы убили Клема? – снова спросил я.

– Нет.

Я почувствовал, что зашел в тупик.

– Но, если вы должны были убить нас обоих… зачем Мартель отправил вас с нами? Он мог отпустить нас одних, чтобы кто-то вроде Мануэля застрелил нас.

– Через лес можно пройти, – очень тихо ответил Рафаэль. – Люди выбирались живыми, с хинином. Я должен был убедить вас в том, что вы не справитесь. Или убедить вас вернуться, или пристрелить.

– Тогда зачем вы заставляли нас ждать? Зачем вы сказали, что есть обходной путь? Почему вы просто не разрешили нам пересечь границу…

– Я надеялся, что вы сдадитесь и уедете домой. – Рафаэль выдохнул. – Я пытался сохранить вам жизнь. Я разрешил вам отправить письмо Мартелю, потому что надеялся, что в ожидании его людей вы не уйдете в лес. У меня было несколько дней, чтобы запугать вас и отправить домой. Человек, который напал на вас… это я попросил его. Мне жаль.

Его лицо выражало искреннее сожаление.

– Я знал, – воскликнул я. – Я был чертовски вежлив, чтобы сказать вам. Так мне и надо.

– Мне казалось, это самый легкий способ убедить вас уехать. Я не знал, что вы будете сопротивляться, как осел…

– Или как человек, который выполняет свою работу должным образом…

– Боже, вы безумец, все вы из вашего идиотского Министерства по делам Индии! Они что, держат ваших детей в плену?

– Я безумец? О чем вы, черт побери, думали? – воскликнул я, чувствуя, что тону в бессмысленности происходящего. – Что, если бы Клему удалось пройти через лес? Вы оберегали нас, но… все это время мы были для вас ходячими пороховыми бочками! Если бы он принес черенки из леса, поставщики хинина узнали бы, что эти хинные деревья растут здесь. Высокоурожайные цинхоны не растут повсюду! Бедлам был бы разрушен. Боже, почему вы не пристрелили нас в тот же день, как мы прибыли сюда? Или раньше, когда на нас напал Мануэль? Вы оставили нас здесь, вы, человек с такой серьезной каталепсией, которая может отключить вас на час или все пять. Мы могли сделать все что угодно! Идиотизм! О чем вы думали?

– Почему я не завел невинных людей в лес и не пристрелил их? – резко спросил Рафаэль. – Вы не думали, что я просто не хотел? Я уже сыт этим по горло.

Я лишь покачал головой, разозлившись из-за того, что человек, который всегда выполнял просьбы других, говорил мне о морали. Но затем я осознал его последнюю фразу.

– Подождите. Вы сыты по горло… Значит, вы уже делали это раньше, – уточнил я. – Голландцы.

Рафаэль кивнул. От него снова шло отталкивающее давление, как и в доме Мартеля. Он словно просил ни о чем не спрашивать и оставить его в покое, но теперь я привык к этому, как и к высоте.

– Чем мы отличаемся от них? – тихо произнес я. В окне церкви над нами мелькнула тень. Киспе.

– Если вы не верите мне, оставайтесь.

– Нет, ответьте на мой вопрос. Если я вернусь без хинина, то потеряю работу, поэтому я должен знать. На мой взгляд, вы не хотите, чтобы иностранцы бродили по вашим священным лесам. Вот почему вы твердите об одном и том же, заставляя уйти. Я не могу спросить у Мартеля, занимается ли он хинином. Если это так, он пристрелит меня. Я верю вам на слово. Ну же, скажите, чем мы отличаемся? От этого зависит судьба вашей деревни, но вы не можете убить меня, хотя уже делали это раньше. Почему? Я вам нужен для чего-то? Вы хотите, чтобы я вернулся в Министерство по делам Индии и сказал, что здесь ничего нет? Я не могу. Половина Индии умирает от болезни, которую можно вылечить лишь с помощью хинина из этих лесов, поэтому…

– Потому что я знал вашего деда, – резко ответил Рафаэль. Вся воинственность в нем исчезла так же быстро, как и появилась. Теперь он выглядел беспомощным. – А вы похожи на него.

Я не мог смотреть на него и думать одновременно. Я отвернулся к улью и срезал последний воск. Пчелы ползали по моим рукам, но это было приятное ощущение. Краем глаза я видел, что Рафаэль пристально смотрел на меня. Точно так же я смотрел бы на человека, который оперировал собственный глаз.

– Возьмите воск, – попросил я. – Я не могу нести миску и трость одновременно.

Я открыл дверь на кухню для него. Рафаэль поставил мед на стол, достал бутылку ямайского рома из шкафа и разлил его по стаканам. Протянув мне стакан, он вдохнул запах напитка, и я понял, что ему не нравился запах меда. Конечно, ведь каждый день своей жизни он натирал воском маркайюк. Вот почему он ненавидел пчел.

– Где вы взяли ямайский ром? – поинтересовался я, взяв бутылку. Она была заполнена на три четверти, хотя дата на этикетке говорила о том, что напиток произвели в середине прошлого века. – В Англию его ввозят контрабандой.

– Я знаю.

Я словно снова нырнул в воду, как тогда в Китае. В тот момент я замер, оглядывая тени, похожие на камни. Ничто не поднималось на поверхность, и чем дольше я смотрел, тем меньше было теней.

– Вот почему… вы говорите на английском вековой давности. И вы узнали меня. У Мартеля. И… то письмо предназначалось для вас, а не для вашего дяди.

Рафаэль едва заметно кивнул.

– Инти не лгала. Вы исчезли на семьдесят лет.

– Да.

– Где?

– Здесь… – Он махнул в сторону леса. – В полумиле отсюда. Все произошло как вчера. Только длилось дольше.

– Боже, Рафаэль.

– Что я должен был сказать? – огрызнулся он.

– Нет, я имею в виду, что это ужасно. Как это возможно? Как вы не умерли от голода? И… не постарели?

Рафаэль выпрямился.

– Это не сон. Ты словно замерзаешь. Моргнул, и все прошло. Когда ты приходишь в себя, кажется, будто свет резко меняется. – Он немного помолчал и продолжил: – Поначалу, в детстве, ты замираешь на несколько дней, потом на месяц, на год, на три. Маленькие периоды по пятнадцать – двадцать минут… а потом ты уходишь надолго. Все местные расскажут вам об этом. Каждый знает, как живут священники, каждый… считает с той секунды, в которую ты прибыл. – Рафаэль выглядел уставшим. – Гарри быстро обнаружил это. Я имею в виду вашего дедушку. Он был здесь, когда это произошло. – Рафаэль посмотрел на стакан с ромом. – Когда я вернулся, то нашел письмо от него с его адресом.

– Вы ответили ему?

– Нет. Инти сказала, что его сын перестал приезжать. Было слишком поздно.

Я плеснул нам обоим рома.

– Как долго это может продлиться? Один из этих… ледяных приступов.

– Сотню лет, если ты здоров. Если нет… двести. Или дольше. Ты никогда не просыпаешься по-настоящему. – Рафаэль выглядел так, словно смотрел в бесконечно глубокое ущелье. Я не стал спрашивать, знал ли он кого-то, кто проспал двести лет.

– Значит, это у всех священников… Но как?

– Наоборот. Если у тебя каталепсия, ты становишься священником.

– Откуда они знают, каких детей отдавать? Я имею в виду… людей, которые приводят детей, – сказал я, не желая произносить слово «чунчо», которое ему не нравилось. – Как узнать, что у ребенка каталепсия?

– Они приводят нас, когда нам исполняется десять лет. – Рафаэль подолгу молчал после каждой фразы. Я бы успел закричать, чтобы заставить его признаться в том, что находилось в лесу и кем были те люди, но я не хотел. – Лишь несколько семей страдают этой болезнью, поэтому люди знают, за кем наблюдать. Сегодня это редкость. Иногда ты ждешь такого ребенка сотню лет. Вот почему они так поздно привели Акилу. Он станет священником после меня, когда повзрослеет. Он уже взрослый. Я стал священником в его возрасте.

– И когда он займет ваше место, что произойдет с вами?

– Я смогу уйти.

– Куда?

Рафаэль кивнул в сторону леса. Сияющая пыльца огибала стволы деревьев, которые напоминали черные столбы.

– Домой. После того, как ты отработал в Бедламе, они заботятся о тебе. В монастыре.

– Мы говорим не о маленьком племени захватчиков, которые рьяно стерегут свою территорию, верно?

– Да. – Рафаэль замолчал, подбирая слова. – Граница не обозначает территорию. Это черта карантина. Больные люди на этой стороне, здоровые на другой. Это религия… Понимаете?

– Клем сказал, что вы должны быть здоровым для богов. Он сказал, что во времена инков в жертву приносили лишь здоровых людей.

– И сейчас тоже, – ответил Рафаэль, покачав головой. Он слегка поднял руки, когда я округлил глаза. – Я знал одного мальчика. Да, это священная земля. Как Ватикан. Поэтому если вы хромаете, вы не можете там находиться. Но священники защищены от всего. Это как-то связано с нашей болезнью. Я не знаю. Вот почему нас всегда отправляют в госпитальные колонии. – Рафаэль потер запястье левой руки, словно отталкивал от себя что-то неприятное. – Когда-то в Куско началась эпидемия оспы, и все стало гораздо строже. Никто с этой стороны не мог переходить границу. Затем прибыли испанцы, и граница была закрыта навсегда. Раньше на реке находилось полдюжины колоний, но из них остался лишь Бедлам. Они сохранили это место только из-за соли. Я не должен говорить об этом, – резко сказал он.

– Все в порядке. Меня не волнуют эти люди. Я лишь хотел узнать, что вы имеете в виду под монастырем: хижину на скале или приятное место с горячей водой и настоящими докторами.

Рафаэль улыбнулся.

– Это не хижина.

– Хорошо. – Я допил свой ром и спросил: – Вы не против, если я возьму немного меда?

– Угощайтесь. Мне нужен только воск.

– Спасибо.

Рафаэль наблюдал, как я размазываю мед по хлебу.

– Вы рисуете пчелу?

– Д… да. – Я наклонил кусок хлеба, чтобы пятно меда стекло вниз и превратилось в усики пчелы, и показал ему.

Он рассмеялся. Я представил, каким Рафаэль был в молодости – кротким и привлекательным. За долю секунды я осознал, что он был не кустарной работой, а обломками чего-то прекрасного. Как и все остальное здесь. Мне стало стыдно, что я не замечал этого раньше. Некоторые люди обладают удивительным талантом видеть вещи в первозданном виде, но я не относился к их числу. Я не был археологом. Новое понимание заполнило мой разум до краев, и я снова понял, как он истрепался со временем.

– Послушайте, – начал я. – Когда я уеду, уводите всех. Сюда прибудет армия. Британская армия.

– Что?

– Никто и не рассчитывал, что мы справимся. Добудем черенки цинхоны, я имею в виду. Настоящая цель этой экспедиции – в том, чтобы составить хорошую карту и найти повод прислать армию. На самом деле Клем – сэр Клементс. Его смерть будет достойным поводом, и Британия им воспользуется.

Рафаэль нахмурился.

– Что бы вы сделали, если бы он не убил себя?

– Он не убивал себя, это сделал я. Я мог остановить его, но не сделал этого, потому что должен был выполнить приказ, раз мы не сможем привезти черенки. – Это прозвучало скорее как признание, чем пояснение. Я сглотнул. Рафаэль не смотрел на меня. Он уставился в пол. – Мне очень жаль. Но это лучше, чем ждать, пока флот разбомбит Лиму…

– Почему, черт возьми, лучше?

– Потому что армия не прибудет, если я привезу черенки. Как вы думаете, Мартель поможет мне, если я поставлю ультиматум?

– Нет, он пристрелит вас за то, что вы одурачили его.

– А вы? – деловито спросил я, сгорая от ненависти к себе.

Рафаэль выпрямился, словно я взорвал рядом с ним хлопушку. Я решил, что он убьет меня: за то, что я обманул его, за то, что навлек все это на его дом… В конце концов, за то, что я не был похож на своего деда, хотя напомнил о нем. Когда Рафаэль снова заговорил, его голос был слабым.

– Я не могу срезать черенки. – Он поднял голову, и я увидел его глаза. Они были словно подернуты туманом, а серые прожилки, которые я заметил утром, стали ярче. – Я плохо вижу вблизи. Но я проведу вас. Мы можем идти днем, когда следы пыльцы слабо видны.

– Вы можете провести меня мимо… того, кто стережет границу?

– Да.

Я положил руку на трость. Здесь я чувствовал себя более сильным, чем дома, гораздо сильнее, но бесконечные мили в лесу казались невозможными для преодоления.

– Мы можем поехать верхом?

– Нет. Но нам понадобится всего несколько дней, и я помогу с вашей ногой.

– Как?

– Если я поставлю вас на ноги, вы пойдете со мной?

Я нахмурился.

– Да. Но…

– Хорошо. Встретимся у святого Томаса после похорон. Возьмите с собой все необходимое. Я возьму палатку Маркхэма. – На секунду Рафаэль замолчал. Я не знал, злился ли он. Это казалось чем-то похуже его привычного дурного нрава. – Я скажу Мартелю, что вы погибли. Если вы добудете черенки и вернетесь домой, минуя Бедлам и Асангаро, он никогда не узнает правду. Я покажу вам, как пройти через Боливию. Местные индейцы помогут вам, если вы скажете, что вы отсюда. Чтобы вырастить плантацию хинных деревьев, потребуются годы, я прав?

– Да, – ответил я. Именно на такой исход я и рассчитывал, но теперь эта победа меня не радовала. Даже когда Рафаэль исчез, я не понимал, что его отношение ко мне имело значение. Я обрадовался, как глупый мальчишка, решив, что он посчитал меня достойным человеком, хотя к Клему отнесся иначе.

– Когда он узнает о плантации, то решит, что черенки были привезены откуда угодно, – добавил Рафаэль.

– Верно.

– Хорошо.

Он продолжил ставить заклепки на одеянии маркайюк – медленно, потому что делал все наощупь. Перед тем, как уйти, я накрыл мед миской и убрал в шкаф, чтобы он не чувствовал запах. Вернувшись в часовню, я быстро лег, гадая перед сном, сможет ли он пристрелить меня, несмотря на мою схожесть с его другом.

Часть 4

23

Похороны состоялись на следующее утро. Деревня была такой маленькой, что их не пришлось откладывать: Рафаэль позвонил в колокол, и люди сразу пришли, облаченные в черные шали. Я ничего не слышал, потому что спал. Он пришел ко мне, коснулся моего плеча и сказал, что пора вставать. Я подскочил от неожиданности и схватил его за руку. Рафаэль дождался, пока я полностью проснусь. Он снова был в опрятной черной сутане. Свет, проходивший сквозь стеклянные камни в стене, окрашивал его волосы в рыжий – более темный оттенок, чем волосы Клема, но все равно рыжий. Я не стал спрашивать, что с ним происходило. Меня невероятно злило, когда люди задавали слишком много вопросов о моей ноге.

Я взял с собой сумку. Мартеля удивило это, на что я ответил, что церковь никогда не закрывалась, и у меня уже украли несколько вещей. Кажется, он поверил мне, и я ушел, чувствуя, как бешено бьется сердце в груди.

В тот момент мне хотелось просто вернуться в Асангаро и уехать домой. Я чувствовал себя опустошенным. Мне предстояло рассказать обо всем Минне, а Сингу – о Мартеле, но потом я хотя бы смогу спать, не переживая, что кто-то собирается убить меня.

Но затем меня бы отправили в пасторат в Труро, если место священника еще не было занято. Синг потерял бы работу. Армия напала бы на Бедлам и уничтожила его. Мне пришлось закрыть глаза на секунду. В доме Мартеля я сказал Рафаэлю через стену, что скорее позволю поставщику хинина пристрелить меня, чем уеду. Я почти шутил, но, по правде говоря, именно так и думал. Что бы ни задумал Рафаэль – решил бы всадить пулю мне в голову или действительно помочь, – все было лучше, чем вернуться домой.

Акила вырыл могилу в дальнем конце границы. Месса была католической и короткой, потому что все стояли, и мороз в тени деревьев проникал до костей. Я не сразу заметил, что идёт дождь. Спустя пару секунд я удивился этому, ведь за деревьями по-прежнему падал снег. Тяжелая капля упала на рукав моего сюртука. Это была не вода, а жидкое серебро, и от удара большая капля разбилась на множество маленьких, которые скользнули по рукаву и закатились под манжету рубашки. Когда я опустился на колени, пытаясь найти их, то заметил, что хвоя была усыпана серебряными бусинами. Они проникали в почву, и казалось, кто-то расплавил зеркало над всем кладбищем.

– Это ртуть, – пояснила Инти. – Она падает с деревьев. Они впитывают ее из могил и выделяют в холодные дни.

Я изумленно поднял голову. Это казалось невозможным. Даже если бы под землей было скопление ртути, она должна была испаряться через крошечные жилки в листьях или хвою, но воздух был пропитан ей. Инти поймала несколько капель и показала мне, как они дрожат и скользят по руке.

– Тебе повезло, – добавила она. – Должно быть, лесу понравился мистер Маркхэм. Когда ртутные деревья плачут на похоронах, это к большой удаче.

– Я не… Откуда здесь ртуть? – обессиленно спросил я.

– Из шахт. Слышал об Уанкавелике? Это месторождение ртути. Когда долго работаешь с ртутью, она проникает в тебя. Сводит с ума, убивает. Многие годы назад женщина-доктор придумала путь для паломников, чтобы шахтеры, закончившие работать, могли прийти сюда и восстановить здоровье. Или умереть. Когда их хоронили, тела сгнивали, но ртуть текла с горы и наталкивалась на стекло. Она скопилась в корнях деревьев, и теперь здесь идут ртутные дожди.

– Но это невозможно… – Я сдался и сел на корни ближайшего дерева, на котором был вырезан человек с кричащим лицом.

– Это не работает с другими деревьями, – продолжила Инти. – Только с белыми деревьями. Кстати, это она. – Она показала на одну из маркайюк.

– Кто?

– Доктор, которая привела шахтеров. Это она. Она почти не двигается. С ней что-то не так. Ра-ча думает, что она отравилась ртутью.

– А… Пожалуй.

После службы я направился к святому Томасу. Рафаэль ждал меня в толпе людей, которые молились или протягивали другим маркайюк соль, стеклянные ракушки и обрывки веревок с узелками. Судя по звуку, амфоры были заполнены пузырьками с солью почти полностью. Я тоже положил один, медленно, не зная, о чем должен молиться. Рафаэль смотрел, как Мартель, Киспе и Эрнандес идут в церковь, рядом с которой мужчины складывали палатки. Все утро Киспе не отходил от Рафаэля, но отдалился во время мессы в знак уважения к церемонии. Это ясно показывало, что ему не хотелось на священной земле держать церковнослужителя жесткой хваткой. Как только они ушли, Рафаэль кивнул в сторону границы, где проходил обходной путь вдоль реки, по-прежнему заваленный снегом.

– Идите туда. Я найду вас. – Он перешагнул соль, словно собирался снова почистить маркайюк на кладбище. Его шаги оставляли следы на замерзшей траве, в которых скапливалась ртуть.

Я послушался и пошел вдоль соляной черты, где было меньше снега. Никто не обратил на меня внимания, а если и обратил, то, должно быть, посчитал, что я имел право прогуляться в одиночестве. Рафаэль шел по другую сторону границы на расстоянии тридцати ярдов. След в пыльце был тусклым, и я бы не разглядел его, если бы не искал. Он шел медленно, чтобы не обгонять меня. К тому же медленные движения поднимали меньше пыльцы.

Как только мы скрылись за поворотом, Рафаэль вышел ко мне. Даже на таком небольшом расстоянии от деревни в лесу стояла абсолютная тишина. Снег заглушал шелест веток, и в четырехстах футах за скалами виднелась река. Она почти полностью замерзла, но три полосы отраженного солнечного света перед утесами растопили ее. Там, где вода снова замерзала, лед напоминал зеркало.

– Хорошо, – тихо сказал Рафаэль. – Я принес вам кое-что. От Инти. Она сняла с вас мерки в тот день, когда вы познакомились.

Рафаэль достал деревянный обод из своей сумки. Он крепился на петлях и имел бронзовую застежку. На нем были вырезаны драконы, окруженные плющом и деревьями. Рафаэль держал его обеими руками, а затем отпустил. Обод не упал, а начал аккуратно вращаться между его руками, словно он держал пару магнитов. Но магнитов не было. Рафаэль убрал руки. Позолоченные глаза драконов мерцали, пока обод вращался в воздухе.

– Это белое дерево? Но в деревне ничего… – Я замолчал, вспомнив игрушечную лошадку и древесные опилки у Инти.

Рафаэль дотронулся до дерева рядом с нами.

– Эти деревья молодые. В деревне все построено из древесины деревьев, растущих в глубине леса. Там меньше лесных пожаров. Чем старее дерево, тем лучше его подъемная сила. Вот как подмостки в деревне выдерживают вес зданий. Я не знаю, что в нем, но оно работает. Готовы?

Я кивнул.

Рафаэль взял обод и снял ружье.

– Возьмите. – Он опустился на колени в снегу. – Когда я застегну обод, он возьмет на себя вес вашей ноги. Вам придется опираться на нее, чтобы не упасть.

Я замер. Рафаэль окинул меня взглядом и застегнул обод над шрамом вокруг моей больной ноги. Все произошло так, как он сказал. Неожиданно я почувствовал, будто левая нога исчезла. Я словно сел. Боль в шраме исчезла, и меня потянуло в сторону, как будто кто-то начал поднимать меня. Но я вовремя спохватился, и мне действительно пришлось наклониться вперед или точнее распределить вес так, как если бы моя нога была полностью здорова. После столь долгой хромоты это ощущалось как наклон влево.

Я дотронулся до обода. Он был гладким, без углублений, но с заметными ячейками в древесине. Инти отполировала его и покрыла лаком, чтобы он не пропускал влагу. Я медленно шагнул вперед. Равновесие было шатким, но ничего не болело. Я слишком много думал об этом и быстро споткнулся. Рафаэль поймал меня за локоть и выпрямил, затем отошел назад и выставил руки в качестве поддержки. Я пошел вперед, на этот раз удачней.

– Но… мне не больно.

– Хорошо. Пройдите еще. В корнях.

Я взял его за руку, и в течение нескольких минут Рафаэль поддерживал меня, пока я не смог идти самостоятельно. Его рука, как и всегда, была холодной, но он застегнул свой сюртук на все пуговицы. Его кожа по-прежнему была бледной, а волосы стали темно-рыжими. Теперь было сложно определить, какой он национальности.

– Нам нужно идти, – сказал Рафаэль. Должно быть, он ощущал мою дрожь, но промолчал. – В путь?

Я кивнул, плохо соображая. Я никогда не чувствовал себя таким счастливым. Но любому идиоту было понятно, что Рафаэль дал мне деревянный обод, чтобы я начал доверять ему, хотя вряд ли он собирался пристрелить меня сейчас: выстрел услышали бы в деревне.

Я медленно пересек соль. Всю неделю Рафаэль запрещал мне делать это, и теперь мое сердце выпрыгивало из груди. Дыхание стало отрывистым, потому что я дрожал. Я представлял, как в нас полетят стрелы, но ничего не произошло. В деревьях было тихо.

– Пойдемте, – велел Рафаэль. – Что бы вы ни увидели, не останавливайтесь и не смотрите. Продолжайте идти и не отходите от меня. Они поверят, что вы не иностранец, если мы будем держаться вместе.

Я едва не рассмеялся.

– Как они могут поверить, что я не иностранец? Посмотрите на меня.

Рафаэль обернулся.

– Посмотрите на меня. Я угасну еще сильнее. Они уже видели священников со светлыми волосами.

– Что это вызывает?

– То же, что и каталепсию. Пойдемте, – повторил он, словно мы собирались прогуляться. Я последовал за ним, не зная, ведет ли он меня к могиле, вырытой где-то в лесу, или к цинхонам. Нога по-прежнему не болела.


В пятистах ярдах белые деревья росли плотнее, чем на границе. Земля была покрыта их корнями, которые иногда скручивались, образуя странные арки и узлы в почве. Пыльца все четче обрамляла наши движения, чем дальше мы заходили в лес и чем дремучее он становился. Было очень холодно, но вместо снега ветер приносил со скал лишь белые крупицы, похожие на пыль. Когда я обернулся, полоса дневного света казалось очень далекой. Под кроной деревьев не было другого света, кроме сияния пыльцы. Ветви были такими густыми, что вряд ли пропустили бы солнечные лучи даже без снега в кроне.

В лесу кипела жизнь, даже активнее, чем я думал. Воздух над нашими головами был изрезан полосками света там, где порхали птицы, летучие мыши и насекомые, переносящие холод. Где-то – не так далеко, как мне хотелось бы, – проревел медведь. Рафаэль помедлил, но не из-за этого. На краю тропы, по которой мы шли, росло дерево, наполовину обвитое плющом.

Дерево росло вокруг чего-то: ветки изгибались причудливым образом. В некоторых местах с коры свисали лохмотья. То, что обвивали ветки, словно вырвалось из них. Но когда мы подошли ближе, я понял, что одна ветка словно держала человека за ребра. Другая, наполовину сломанная изнутри, очерчивала плечо и руку. Ствол дерева оплетал свечной плющ, который все еще цвел. Падая, лепестки оставляли в воздухе, наполненном пыльцой, золотые линии. Рафаэль отвернулся. Мы оба молчали. Он не хотел знать, что я видел дерево на рисунке или что я знал, что на его плечах были родинки. Не хотел он слушать и то, что мой отец пересек границу, пытаясь найти его.

Некоторые из сломанных ветвей были толстыми, но их можно было перерубить топором. Но для этого нужно было иметь топор и знать, что Рафаэль еще жив. Я видел, каким бледным он стал всего после одной ночи, проведенной на холоде. К тому моменту, когда папа нашел его, он провел в лесу сорок лет: сорок лет дерево медленно затягивало его, сорок лет мох, плющ, хвоя и пауки пытались прибрать его себе. Чтобы убедиться, что Рафаэль не был вырезан на коре, нужно было долго всматриваться в дерево, и даже после этого было бы безумием проверить его пульс. Это была страна жертвоприношений. Папа решил, что обнаружил мертвеца.

– Как ваша нога? – спросил Рафаэль.

– Хорошо. Спасибо.

Когда несколько лепестков упали ему на руку, он смахнул их. Он крепко сжал четки. Несколько обезьян взвизгнули и бросились врассыпную, заметив нас. Их хвосты оставляли вихри следов в пыльце. Было трудно представить, что нас до сих пор не заметили.

Рафаэль словно прочитал мои мысли.

– Нас бы услышали, если бы захотели.

– Но все остальные…

– Приходили сюда одни, без разрешения, без священника.

Я едва не спросил, с кем пришел мой папа, но вовремя сдержался.

Мы оба посмотрели на деревья вдалеке от нас, в которых мелькнул кто-то размером с человека. Я застыл на месте, решив, что там стоит человек, но им оказалась маркайюк. Она повернула голову, словно смотря нам вслед. Она напоминала статую с кладбища, но затем я с грустью осознал, что скульпторы могли раз за разом использовать один и тот же образец.

– Разве мы не ушли слишком далеко, чтобы привести их в действие? – тихо спросил я.

– Нет. Продолжайте идти. Не смотрите на нее. Это ловушка. Если подойдете ближе, чтобы проверить, как она работает, все узнают, что вы не местный.

Я продолжил идти, не глядя по сторонам. Время от времени, особенно когда мы останавливались – а нам приходилось останавливаться, потому что обод все равно давил на шрам, хоть и принял на себя вес ноги, – я краем глаза видел медленное движение. Маркайюк шла за нами, но держалась на расстоянии.

– Весь лесной покров должен быть оснащен заводными механизмами, – пробормотал я спустя некоторое время. Меня охватило странное чувство: если лес был заполнен заводными механизмами, было слишком легко представить, что еще в нем могло быть.

– Не обращайте на них внимания. Давайте передохнем. Съедим что-нибудь, и я научу вас молитве на древнекечуанском языке. Если вы знаете ее, то при необходимости сойдете за местного. Это как спасительный стих[13].

Мы уселись в корнях дерева, усыпанных опавшими лепестками и головками с семенами свечного плюща, в которых тоже таились запасы пыльцы. Рафаэль учил меня молитве и показывал, как писать ее узелками. Древнекечуанский язык не походил на свою более современную версию. Точнее, это был один и тот же язык, но в старой версии не было отголосков и ритма испанского, которого я даже не замечал раньше. Он казался тяжелым, хотя я не понимал, почему. Узелковая письменность была слишком сложной, чтобы овладеть ей за двадцать минут. Узлы плелись в определенном количестве, образуя код. Коды, как китайские иероглифы, придавали узелкам особый смысл. Мой мозг отказывался воспринимать объяснения Рафаэля.

– Однажды утром все встанет на свои места, – наконец сказал он. – Вы быстро разберетесь, если будете часто смотреть на них. Пойдемте дальше?

Я кивнул. Меня снова охватило странное чувство. Я начал осознавать, что если бы Рафаэль хотел застрелить меня, он бы не стал учить меня молитвам или узелковому письму. Это чувство было даже не облегчением. В мыслях мое будущее должно было закончиться примерно через час. Теперь, когда оно, возможно, не ограничивалось днями или годами, я чувствовал себя так, словно вышел из шкафа на широкий берег реки. Я невольно сжал обрывок веревки, который Рафаэль обвязал вокруг моего запястья. Ощущение узелков и шероховатости успокаивало.

– Значит, вы не злитесь? – спросил я.

Было опасно спрашивать об этом, но я ничего не мог с собой поделать.

– Злюсь из-за чего?

– Из-за всего.

– Нет. – Рафаэль остановился, дожидаясь меня. – Просто… рад компании.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Рафаэль говорил вовсе не о прогулке. Самое плохое деяние в Бедламе скорее всего заключалось в грубости или краже ананасов. Тот, кто за свою жизнь сотворил нечто более ужасное, страдал от огромного одиночества.

Маркайюк, стоявшая неподалеку, смотрела на нас. Рафаэль подошел к ней и обвязал вокруг запястья веревку с молитвой. Мы молча продолжили путь.

24

Пробираться сквозь лес было так тяжело, что за час мы едва проходили милю. Мое внутреннее чутье, которое, по словам Клема, работало как часы, подсказывало, что мы петляли. Дважды нам пришлось повернуть обратно, и тогда я чувствовал, что мы повернули слишком резко. Мы словно шли по внешней границе песочных часов. Мне хотелось узнать, чего мы избегали, но я молчал. Все это время я никого не видел – в деревьях не мелькнула ни одна стрела, – но ощущение, что за нами наблюдают, не исчезало.

Даже с деревянным ободом моя нога начинала болеть через каждую милю, и мы часто останавливались – вдалеке от маркайюк и всегда отвернувшись от нее. Это пугало, но в подобных вещах я был гораздо способнее Орфея[14] и никогда не оборачивался. Ходьба начала приносить удовольствие. Вскоре мы спустились с горы, и стало теплее – даже земля казалась прогретой. Очевидно, это было связано с вулканами, а не со снижающейся высотой, но прогулка все равно была приятной. Корни деревьев сдерживали тепло. Там было маловато места, чтобы сесть поудобнее, и Рафаэль опустился, подперев мое плечо. В такой позе у меня не болела спина. Я прикрыл глаза, не зная, смогу ли я проделать весь путь. Пока Рафаэль завязывал узелки на другой веревке, я чувствовал, как напрягаются жилы в его руке. Вскоре он замер, и я выпрямился.

– Вы очень бледны, – заметил Рафаэль. Веревка в его руках напоминала удавку.

– Просто устал.

– Недалеко отсюда бьют горячие ключи. Мы можем заночевать там.

– Это безопасно?

– Пока что никто не возражал.

Рафаэль помог мне встать.

Где-то позади нас раздался выстрел. Между деревьями засияла яркая полоса света, превратившаяся в дугу, когда пуля попала в ствол. Раздались новые выстрелы.

– Это Мартель, – воскликнул я. – У него есть револьвер. Я видел в церкви. Они стреляют с таким звуком.

Рафаэль схватил меня за руку.

– Бегите. Одна искра, и лес взлетит на воздух. Мы должны быть в воде, если это произойдет.

– Я не могу…

– Вы будете удивлены, – сказал он и толкнул меня.

Потрясение от необходимости спасаться было огромным. Я словно погрузился в ледяную воду, и усталость резко сменилась бодростью. Воздух к юго-западу от нас был изрезан следами пуль, но мы находились слишком далеко, чтобы увидеть, загорелись ли деревья. Даже с ободом нога болела от бега. Но без него я упал бы в первую секунду.

В воздухе запахло серой, и внезапно мы оказались на берегу маленького озера. Посреди него находился остров, на котором росло молодое белое дерево всего в три человеческих роста. Его обвивал свечной плющ, который цвел в лунном сиянии пыльцы. Пыльца тонула и мерцала на поверхности воды в горячих ключах. Берег, покрытый мхом, галька на дне озера и валуны вокруг острова были стеклянными. Рафаэль остановился на берегу, перекинул сумку и сюртук на остров и поплыл. Я сделал то же самое. Позади нас, в деревьях, раздались приглушенные крики. Неожиданно стало темно: над водой не было пыльцы. Наши следы обрывались на берегу озера. Вода почти обжигала. После невыносимого холода мои руки ожили, и их начало покалывать. Пыльца над берегом казалась стеной рассеянного света. Несколько камней пожелтели из-за серы в воде.

Рафаэль махнул рукой, показывая, что мы должны обогнуть остров. Оказавшись там, мы остановились у стеклянных валунов. Я погрузился в воду, ожидая, пока боль в ноге утихнет.

– Как он нашел нас? – спросил я.

– В безветренный день следы долго висят в пыльце. От них исходит сияние, которое можно увидеть, если знать, как его искать. Киспе знает. Он родился по нашу сторону гор, хотя и отрицает это. А еще он знает, что здесь нельзя стрелять.

– Вряд ли Мартель послушает его.

Рафаэль кивнул. Мы замерли в ожидании, не спуская глаз со стеклянных валунов и угасающего света поднятой в воздух пыльцы на берегу. Насекомые уже оставляли новые следы. Какой-то зверек быстро спустился с дерева, оставив дрожащую полосу света, затем прыгнул и скользнул по другому дереву. Его след напоминал странный деформированный флаг. На земле появилась высокая петля света: должно быть, ее оставила лягушка.

Вскоре мои руки привыкли к горячей воде и перестали болеть. Время от времени боль накатывала на мой позвоночник. Я почувствовал себя стариком и внезапно понял, как скучал по прежнему себе. Три года назад я мог пробежать несколько миль подряд. Говорят, ты не замечаешь свое здоровье до тех пор, пока не лишишься его, но я замечал – всегда, точно так же, как замечал теплые солнечные лучи. Наверное, его стоило ценить, но мне хотелось, чтобы в то время я не был таким здоровым. Тогда я не ощущал бы такого контраста сейчас.

Больше выстрелов не было. Постепенно я перестал их ждать.

Дно озера было устлано стеклянной галькой, похожей на драгоценные камни. Были здесь и миниатюрные ракушки, в которых жили крошечные существа. В стеклянных камнях недалеко от меня лежали округлые камни с желтыми сферами внутри. Рафаэль заметил их и нырнул. Вынырнув, он положил несколько камней на валун передо мной, чтобы я мог рассмотреть их. Это были яйца.

– Вода недостаточно горячая, чтобы они сварились, – пояснил он. – Утки откладывают их под водой, чтобы вывести птенцов.

Я дотронулся до одного и понял, что они были стеклянными. Наверное, стекло смешалось с другими веществами, потому что яйца, как и обычные, обладали голубоватым оттенком. Они были очень красивыми. Рафаэль оставил два в гнезде под водой: в них были птенцы.

Мы подождали еще немного, всматриваясь в лес, но в пыльце ничего не было. Тишина постепенно заполнялась привычными звуками – щелканьем, скрипом и уханьем. Деревья были такими большими, что звуки, которые издает любое дерево в месте с переменчивой погодой, напоминали бормотанье. Иногда кора скрипела, и тогда казалось, будто деревья смеются.

– Видите их? – наконец спросил Рафаэль. – Уток, я имею в виду.

Я огляделся. Поначалу я ничего не увидел: утки были черными и потому сливались с тенями осевшей пыльцы, но на берегу в тростнике пряталась небольшая стая. Рафаэль кивнул, когда я показал на нее.

– Попробую поймать одну.

Я хотел сказать, что не нужно, что я не голоден, но это было ложью. Я прижался щекой к камню и стал наблюдать.

Одна утка поплыла к нам. Рафаэль подобрался к ней ближе, и она не улетела. Тогда он громко хлопнул в ладоши над ее головой. Птица пронзительно закричала и взорвалась. Точнее, ее охватило бело-голубое пламя, и через несколько секунд перьев не осталось, только поджаренная тушка. Рафаэль достал ее из воды и оторвал ножку.

– Она готова, попробуйте.

– Господи… Что это было?

– Так они откладывают стеклянные яйца. Они полны горючих веществ, и когда приходит время… – Рафаэль распахнул руки, изображая взрыв. – Но если напугать их, они быстро взрываются.

– Это фениксы.

– Возможно.

– И почему вы еще не сколотили состояние на экспорте?

– Природа не одарила меня вашим преступным умом. Ешьте своего феникса. Боже, – неожиданно воскликнул Рафаэль. Он замер.

Я вздрогнул, увидев маркайюк. Она стояла на берегу озера, там, где горячие ручьи били по стеклу.

– И как мы не заметили ее раньше, – пробормотал я. Затем встревоженно обернулся, ожидая увидеть на берегу Мартеля и его людей, но их не было. – Хорошо. Я приготовлю яйца.

– Нет, подождите. – Рафаэль направился к маркайюк, снял обрывок веревки с ее запястья, протер статую воском – у него всегда был воск в кармане, – и начал плести узелки. Он делал это быстро, как рыбак, плетущий сеть. Наконец почти всю веревку покрывали узлы. Он обвязал ее вокруг запястья статуи. Заметив мой взгляд, Рафаэль слегка мотнул головой и сказал: – Просто молитва. Дайте мне яйца. Не подходите к ней слишком близко.

Рафаэль осторожно взял яйца и отнес их в более горячие потоки ключей. Он выглядел подавленным.

– Не обожгитесь, – встревоженно сказал я.

– Это не имеет значения.

– Я словно говорю со стеной. Раз вы ничего не чувствуете, это не значит, что…

Меня прервали выстрелы, раздавшие где-то рядом. Я нырнул за камни, но пули не достали до острова и воды. Рафаэль вернулся ко мне.

– Они подожгут пыльцу…

Как только он сказал это, пыльца вспыхнула, и я увидел пламя на берегу. Добравшись до воды, оно погасло, потому что над водой пыльцы не было, и озеро погрузилось во тьму. Тонкие лучи света проходили сквозь крону деревьев, но их было недостаточно. Рафаэль вышел на остров.

– Мартель, идиот, перестань стрелять, иначе подожжешь весь лес! Иди сюда.

На мгновенье все стихло, только маркайюк на берегу подняла голову. Казалось, статуя узнала слова на испанском и не одобрила их.

Мужчины – их было пять-шесть – вышли из темноты, стряхивая золу с рукавов. С ними был Мартель.

– Я выведу вас отсюда, если вы оставите нас в покое, – жестко заявил Рафаэль.

– Чудесно, – отозвался Мартель. – Поторапливайся. Что ты сделал с мистером Тремейном? – добавил он, увидев Рафаэля. Остров был слишком маленьким, чтобы долго прятаться на нем.

– Он здесь. Дотронься до него, и я…

– Да, не стоит пускаться в подробности. Помоги мне.

Рафаэль помог ему подняться на камни, и Мартель сжал его за плечо, несмотря ни на что, радуясь встрече. Возможно, этим жестом он напоминал ему, кто из них хозяин. Остальные мужчины тоже перелезли через камни. Они выглядели испуганными, нескольких из них опалила сгоревшая пыльца. Вокруг озера тлела трава. Вряд ли она могла поджечь деревья, но было очевидно, что это чистое везение. Мужчины осторожно сложили ружья у белого дерева.

– Здравствуйте, – воскликнул Мартель, увидев меня. – Вы исчезли, и мы вас нашли. – Он пытался говорить непринужденно, но его слова прозвучали резко. – Я переживал, что Рафаэлю взбрело в голову что-нибудь индейское.

– Что с вами произошло? – спросил я.

– На нас напали, – ответил он. – Нас было двенадцать. Вполне сильные мужчины. Я так и не увидел нападавших, а вы?

Послышались тихие «нет» и «возможно».

Мартель опустился на камни.

– Проклятая пыльца, – продолжил он. – Ты думаешь, что видишь в ней, но это не так. Видно лишь то, что движется. Они неподвижно ждали. За деревьями, в корнях. Я видел следы, множество следов, но они умеют прятаться.

– Сколько их было? – спросил Рафаэль.

Я думал, что Мартель назовет несколько дюжин, но он задумался.

– Думаю, всего три, – признался он. – Им понадобилось время. Мы потеряли первого человека пару часов назад. Мы заметили их, лишь когда лишились пяти человек.

– Почему вы не повернули назад?

– Мы должны были найти вас, – ответил Мартель. – Полагаю, вы направляетесь в хинные леса?

– Да, и вы его не тронете, – заявил Рафаэль.

– Зачем мне это делать?

– Вы поставляете хинин, – вмешался я. – Бросьте, Мартель, вы полностью увязли в этом. Вы наверняка самый богатый человек в Карабайе. Вы поддерживаете монополию, никто не притрагивается к лесам цинхоны калисайи, и поставщики на севере платят вам за это. Я прав?

Мартель тихо рассмеялся, и я понял, что в глубине души ему не нравилось зарабатывать на хлеб таким путем.

– Что ж, никто не притрагивается к лесам цинхоны калисайи, пока боливийская граница закрыта. Обычно все идут обходным путем. Но Бедлам – хорошая приманка. Кажется, что пройти через него проще, чем через Боливию. Нам невероятно удобно ловить нежелательных иностранцев.

Мартель положил руку на плечо Рафаэля. Я подумал, что священник скинет ее, но он лишь посмотрел Мартелю в глаза. Его морщинки и мелкие шрамы вокруг глаз словно светились от радости, что с Мартелем все в порядке. Я попробовал представить, что произойдет, если он нарушит свое обещание и пристрелит меня. Но я не знал, убьет ли их всех Рафаэль. Я так погрузился в мысли, что не сразу услышал, что сказал Мартель.

– Рафаэль поддерживает историю о границе, и в итоге все решают попытать удачи в лесу, – продолжил он. – Обычно никто не выходит живым, а поскольку все верят, что здесь живут безумные индейцы, никто не опровергает историю.

– Но ведь здесь живут индейцы. Почему вы рискнули? – спросил я.

– Через лес можно пройти, если идти быстро. Я уже видел это раньше. Вы потеряете нескольких человек, но выйдете живым, если продолжите идти. – Мартель медленно кивнул, и в его волосах замерцала пыльца. – Члены научных экспедиций любят поглазеть на статуи. Когда сюда прибыл мистер Бэкхаус, он отправился в лес с батальоном, и половина людей выжила. У меня хорошие шансы, раз альтернатива так ужасна. – Мгновенье он смотрел на меня. – Я не позволю вам срезать черенки.

– Если я не сделаю этого, сюда прибудет армия, – заявил я.

– Сражаться в гористой местности, в сотнях миль от достойных путей подвоза? Маловероятно, – тихо возразил Мартель. – Я сам служил в армии. Такие операции длятся не дольше месяца.

– Вы не служили в той армии, которая придет, – ответил я. – Их не волнует местность. Они заставят внутренние провинции впустить их. В итоге вы сами отдадите им хинин. Прибудет военно-морской флот, и он направит свою тяжелую артиллерию на побережье, на Лиму. Города выстоят под огнем фрегатов, но флот будет бомбить их несколько дней подряд. Не так давно они обстреливали Кантон почти целую неделю. А потом вы получите письмо с очень официальным приказом правительства сопроводить военный батальон в леса цинхоны калисайи.

– Это будет не моя вина, – серьезно сказал Мартель. – Я буду виноват, если пропущу калеку-англичанина в свои леса. Я лишусь головы, если монополия будет разрушена именно здесь. – Он все еще держал Рафаэля за плечо. Мартель выглядел потрясенным, и я осознал, что, управляя таким сильным человеком, как Рафаэль, он сам чувствовал себя сильнее. – Головы я лишусь в последнюю очередь, – поправился он. – После остальных частей тела. Но не будем говорить об этом. Мы все устали, и я полагаю, позже мы придем к соглашению. У нас есть еда. Ее можно приготовить в этой воде? – спросил он у Рафаэля.

– Там, где бьют горячие ключи, – ответил Рафаэль. Он помолчал секунду и добавил: – Не трогайте статую.

– Ох, зачем нам трогать твою проклятую языческую статую? – воскликнул Мартель, но в его голосе не было грубости. Он был рад продолжать разговор на эту тему. Наверное, они не раз спорили из-за маркайюк.

На острове установился странный мир. Несколько мужчин принесли еду, и Рафаэль показал им, как готовить ее в воде. Остальные развесили мокрую одежду на ветках белого дерева. Один мужчина встал в карауле с ружьем в руках. Он не спускал глаз с темного леса, из которого они пришли. На останках свечного плюща замерцала новая пыльца. Ее было сложно рассмотреть, но все же она была. Я вернулся в воду. Боль в ноге утихла, и я смог взобраться на камни, но мне казалось, что не стоит испытывать судьбу и приближаться к Мартелю.


Остальные все еще ели, когда Рафаэль подошел ко мне и протянул веревку, натертую воском. На ней остались следы от старых узелков, но самих узелков не было.

– Проверим, сможем ли мы убедить их, что вы один из нас, – пояснил он, повязав ее рядом с другой веревкой – с молитвой – на моем запястье. Он делал это особым образом, перекрестив концы и затем спрятав кончик под остальными. Я всмотрелся в тени в деревьях, решив, что он увидел кого-то. Там никого не было, но после всего, что сказал Мартель, я не был так уверен. Рафаэль продолжил: – Эта веревка понадобится, если мы встретим маркайюк без своей веревки. Натерев их воском, натрите воском веревку. Они все время на свежем воздухе. Веревки гниют от влаги.

Я кивнул.

– Смотрите. – Рафаэль показал мне щетку со стеклянной ручкой, которой он каждый день натирал маркайюк в Бедламе. – Вы должны нарисовать особый узор в пыльце. Сначала вот так, видите? Восьмерка над восьмеркой.

Я попробовал, и у меня получилось, но это было непросто – как поглаживать себя по голове и похлопывать по животу одновременно. Но когда я приноровился, движения почти загипнотизировали меня. Рафаэль посмотрел на пыльцу и кивнул.

– Хорошо. Подойдите к ней и попробуйте.

– Приобщаетесь к местной культуре, мистер Тремейн? – спросил Мартель, рассмеявшись. Рядом с ним сидел Киспе.

– Ешьте свою еду, – пробормотал Рафаэль. Он взял банку с воском из своей сумки и дал ее мне. Мы вместе направились к маркайюк.

Она стояла на крутом участке берега, куда было сложно забраться. Рафаэль встал за мной: так он закрыл бы меня от выстрелов Мартеля. Через мое плечо он наблюдал, как я натираю нагрудник статуи. На этой стороне острова пыльца была такой густой, что даже наши ресницы оставляли в воздухе полоски света.

Я замер, потому что статуя подняла руку. Гидравлического шипения не было, лишь скрипела кожа. Маркайюк дотронулась до моей груди. Неожиданно статуя схватила воротник моей влажной рубашки и скользнула пальцами к верхней пуговице. Она надавила на нее, и пуговица расстегнулась. Затем статуя медленно попыталась застегнуть. Я положил щетку в банку с воском и застегнул пуговицу, чувствуя, как кровь пульсирует в моих висках.

– Как она это делает? – прошептал я. Это движение не казалось случайным: маркайюк явно не тянулась за солью. – Ей кто-то управляет?

– Расскажите ей, что это такое, – велел Рафаэль.

– Что?

– Говорите, я запишу. – Он развязал веревку на запястье статуи и нашел участок без узелков. – Начинайте.

– Это… пуговицы. С их помощью вы застегиваете одежду, – медленно сказал я. Рафаэль завязывал узелки гораздо быстрее, чем жители деревни, но даже ему понадобилась почти целая минута. Он обмотал веревку вокруг руки статуи.

– Хорошо, – пробормотал он. – Так, вы можете дать ей что-нибудь?

– Я не взял соль.

– Все что угодно. Левой рукой, – добавил Рафаэль, схватив меня за правую. – Всегда той рукой, которой вы не пользуетесь в жизни. Это как не обнажать меч в присутствии короля.

В моем левом кармане лежали спички. Я достал их.

– Как насчет спичек? Полагаю, никто не захочет разводить здесь огонь.

– Полезная вещь. Покажите ей, что это такое.

Мы оба сложили руки вокруг крошечного пламени. Я быстро задул его, хотя пыльца не успела загореться. Я выложил остаток коробка в руку маркайюк, и она сомкнула пальцы вокруг спичек.

– Хорошо. Теперь уходите.

Я слышал, как статуя двигалась, пока мы спускались в воду. Оказавшись на острове, я увидел, что маркайюк подняла руки в нашу сторону так же, как святыни в Бедламе, просящие соль. Спички исчезли.

– От таких вещей у меня мороз по коже, – заявил Мартель.

Киспе встревоженно смотрел на маркайюк. Когда кто-то рассмеялся и швырнул в статую кость, желая посмотреть, что она сделает, он вздрогнул. Статуя не двигалась. Рафаэль дотронулся до моей спины, когда мы вышли к камням.

– Вы сможете быстро уйти ночью, если будет возможность? – прошептал он.

– Зависит от того, что вы имеете в виду под словом «быстро». Вряд ли я смогу бежать. Но я пойду туда, куда вы скажете.

– Меньше заговоров, – спокойно сказал Мартель. – Вынужден предупредить вас, что ночью вам не удастся сбежать. Кто-нибудь всегда будет стоять в карауле, поэтому выбросьте эту идею из головы.

Я встревожился. Возможно, Мартель узнал некоторые английские слова, а может, просто догадался, о чем мы могли говорить.

– Рафаэль, иди сюда, – велел он. – Я не хочу есть в одиночестве. Мистер Тремейн?

– Я скоро вернусь. У меня болит нога, – солгал я. Идея притвориться усталым казалась разумным решением, хотя я не подумал об этом сразу.

Рафаэль поднял руку, чтобы привлечь мое внимание, и резко опустил ее в другую сторону. Я скрылся за камнями, чтобы никто не мог выстрелить в меня. Оттуда я увидел, как Мартель потер костяшкой пальца царапину над бровью Рафаэля и спросил, откуда она появилась, словно он не знал, что сам оставил ее. Рафаэль отмахнулся от него, но под его обычной грубостью скрывалась радость. Я опустил голову на руки.

В ту ночь Мартель поставил в караул двоих мужчин – чтобы следить не только за нами, но и за другими людьми. В лесу было тихо, и лишь мелкие животные бегали, оставляя полосы света. В темноте, там, где сгорела пыльца, кто-то щелкал и щебетал. Я долго не мог заснуть, но в лесу не было ни одного следа человека, даже в деревьях, ветви которых были такими широкими, что по ним можно было идти. Рафаэль сел недалеко от меня с книгой, прислонившись спиной к дереву. Я наблюдал за ним через полог палатки. Вскоре он отложил книгу и взял в руки то, что со стороны казалось аккуратным мотком веревки. Рафаэль медленно разматывал его и обвивал веревку вокруг руки. Узелки были аккуратными и почти незаметными. Если бы я не знал, что это такое, то решил бы, что он сматывает клубок. Его запястье, как и всегда, обхватывали четки. Бусины из вишневого дерева щелкали, когда он двигал руками, а крест иногда звенел, задевая пуговицы его рубашки. Звук был таким привычным, что все происходящее казалось менее странным. В конце концов я заснул. Даже во сне я ждал щелчка револьвера Мартеля.

25

Проснувшись, я не хотел вставать. Горячие ключи нагрели землю, и в палатке пахло теплой травой и парусиной. Полог по-прежнему был открыт. Я смотрел на пар и пыльцу в воздухе. После снега это было прекрасно. Я решил, что толком не проснулся, раз ничего не слышал, но, очевидно, остальные еще не поднялись. Снаружи доносилось журчание воды и кряканье уток. Я снова закрыл глаза. Мне было так тепло и удобно, что я почувствовал, будто плыву.

Лишь пошевелившись, я понял, что Рафаэль спал рядом, обняв меня рукой – так никто бы не смог застрелить меня, не задев его. Его четки оставили округлые следы на моей руке и отпечаток креста поверх татуировки якоря. Я сомкнул пальцы вокруг бусин. Я впервые находился в постели с другим человеком. За всю свою жизнь я банально и бессмысленно влюблялся в чужих жен, а потом стал слишком стар, чтобы начинать. Мне казалось, что вряд ли я смогу жить с кем-то другим, но я ошибался. Было бы хорошо всегда так просыпаться.

Из-за прежней грусти я не сразу заметил, что рука Рафаэля дрожала. Она была теплой. Я сжал его пальцы, чтобы проверить, исчезнет ли дрожь, но этого не произошло. Рука дрожала, словно Рафаэль лежал рядом с работающим двигателем. Я никогда не переживал из-за отсутствия медицинского словаря, но через несколько секунд я сел, слишком расстроенный, чтобы лежать. Рафаэль угасал на моих глазах, и причина этого наверняка была хорошо изучена. Если я когда-нибудь вернусь домой, на одном из ужинов обязательно найдется доктор, который воскликнет: «О да, конечно, это же это. Я и не думал, что люди до сих пор умирают от этой болезни».

Мне оставалось лишь укрыть его одеялом.

Когда я вышел из палатки, желая раздобыть что-нибудь на завтрак, я обнаружил, что в других палатках – их было три, и все они были открыты, – никого не было, кроме палаток Мартеля и Киспе. Одеяла остальных оставались внутри, но самих мужчин не было. После всего, что с ними произошло, было невероятной глупостью прогуливаться по острову без Рафаэля. Но затем я увидел рубашки и жилеты, висевшие на нижних ветках дерева на берегу озера, там, где воздух был пропитан пыльцой. Его веток не хватило, чтобы развесить всю одежду, и несколько рубашек лежало на земле рядом с маркайюк. Она опустила руки, но, должны быть, люди пытались повесить на нее одежду.

Я нахмурился, когда заметил, что все одеяла были сложены. Некоторые были слегка смяты, но на них по-прежнему остались заломы от долгого лежания в походных сумках. Оглядывая берег в поисках следов в пыльце, я снял свою рубашку с дерева. От нее пахло серой, но она была сухой и теплой, словно ее только что выгладили. Я остановился, мысленно удивляясь тому, что зашел так далеко и до сих пор не погиб.

Рафаэль резко проснулся.

– Меррик?

– Я здесь.

Он снова лег. Теперь его волосы стали рыжевато-каштановыми. Я поднял в воздух пыльцу рядом с пологом палатки, чтобы рассмотреть получше его глаза. Он вяло махнул рукой, показывая, что с ним все в порядке. Я все еще застегивал рубашку, когда он вышел ко мне.

– Где остальные? – спросил Рафаэль, увидев пустые палатки.

– Не знаю. Их вещи здесь.

Я потер отпечаток креста на руке над татуировкой. Он не исчезал, но потом я передумал и оставил попытки. Рафаэль осматривал одежду на дереве. Я увидел, как он сел на землю, но не придал этому значения. Но затем он показал на воду, и я увидел Эрнандеса. Он лежал на поверхности лицом вниз, с красными вздутыми ранами на шее. Течение только что вынесло его из-за камней. Я медленно подошел к Рафаэлю и положил сухую рубашку ему на колени. Мне не хотелось, чтобы он сидел там один. Когда он повернулся ко мне, сквозь кожу на его шее проступало сияние пыльцы.

– Я плохо вижу, – тихо сказал он. – Где маркайюк?

Я поднял руку, собираясь показать на статую на берегу, но ее там не было. Я обернулся, решив, что потерял ориентир, но все находилось на своих местах: дерево, палатки, даже утки и клубы пара над самым горячим участком озера. Маркайюк исчезла. Остался лишь смятый мох там, где она стояла.

На самом деле она не исчезла. Она стояла под белым деревом на острове. С края ее одеяния, хорошо натертого воском, стекали бусины воды. Я почти натолкнулся на нее.

Статуя схватила меня и взмахнула рукой, чтобы пыльца засияла. Свет озарил мою татуировку. Маркайюк перевела взгляд на мое лицо, и я увидел, что она поняла, что я иностранец. В этот момент Рафаэль вырвал мою руку из ее хватки. На коже остались царапины. Раздался странный скрип камней, и затем Рафаэль толкнул меня к берегу острова.

– Уходи, уходи быстрее, – велел он.

Я схватил свою сумку и ботинки и нырнул в воду. От серы раны защипало, и секунду я слышал лишь стук своего сердца. Когда я поднялся на поверхность, маркайюк снова двигалась – в сторону палатки Мартеля и Киспе. Она скрылась за валунами. Рафаэль подплыл ко мне. Как только мы выбрались из воды, прогремел выстрел, и утки взорвались словно хлопушки. Редкие частички пыльцы над островом вспыхнули и сгорели. Белое дерево потонуло во тьме. Я разглядел лишь тень рядом с ним. Я не знал, задел ли выстрел маркайюк и могла ли пуля поранить ее.


Вскоре мы сбавили шаг, и сияние пыльцы вокруг нас угасло.

– В лесу ведь мало маркайюк, да? – хрипло спросил я. Я наглотался серной воды. – За ними идут только статуи из Бедлама. Или только одна.

Мертвые волки на границе. Неудивительно. Они прошли мимо маркайюк. На расстоянии вытянутой руки.

– Где сейчас остальные? – продолжил я.

– Они остановились, когда пыльца на той стороне сгорела. Без нее они не видят. Одна маркайюк успела перебраться на остров. Она пришла сразу после нас…

– Почему ты не рассказал о них сразу? – спросил я, едва не сорвавшись на крик. Я злился скорее на себя, чем на Рафаэля. Он терпел всю чушь, которую мы с Клемом несли о заводных механизмах и странных религиях, когда рядом с нами стояли каменные люди, которые все слышали. Святой Томас ходил передо мной, а я по-прежнему считал это фокусом.

Рафаэль остановился.

– Почему я не рассказал иностранцам о наших редких и уважаемых святых, которые прибыли из места, которое я поклялся держать в тайне? Ты поверил мне, лишь когда одна прошла перед тобой? Я не могу заставить их ходить. Они почти никогда не ходят. Что я должен был сказать, чтобы вы не посчитали меня очередным ненормальным индейцем? Я и так произвел плохое впечатление, пытаясь удержать вас подальше от границы. Если бы я объяснил, что маркайюк настоящие, вы бы и слушать меня не стали. Я не мог доказать, что они живые. Разве что подтолкнув одного из вас за соляную черту, а они не медленные. – Рафаэль обернулся. – Особенно она. Она молода.

Я хотел возразить, потому что в глубине души был о себе более высокого мнения, но Рафаэль был прав.

– Кто они? – наконец спросил я.

– Просто люди.

– Но они все время находятся в лесу. Они почти не двигаются, как…

– Как деревья. Им не нужно двигаться. Они двигаются, если хотят. Только это бывает редко. – Рафаэль помолчал и добавил: – Но… мы справимся. Нам лишь нужно держаться подальше от них.

– Сколько нам осталось идти?

– Немного. Пару миль.

Я хлопнул его по руке.

– Кстати, отличная работа.

– Что?

– Ты знал, что они разозлят маркайюк.

Для человека, который так успешно снизил шансы нападения на нас, Рафаэль не выглядел довольным.

– Лучше бы это был не Мартель.

Я не знал, действительно ли он так считал или лишь пытался вселить в меня уверенность.

– Если он все еще здесь, это ненадолго. Но… пули ранят их?

– Нет.

– Значит…

– Верно, – кивнул Рафаэль.


Оставшийся путь мы шли под гору. Местами в земле попадались ступени, даже опутанные плющом обломки домов и башен, но людей не было.

Неожиданно мы вышли к реке. Я не ожидал увидеть солнечный свет или ощутить тепло. Мы спустились в тропические леса, и за бурлящей рекой росли самые разные деревья, только не хвойные. Корни хлопковых деревьев, по которым бегали большие обезьяны и прыгали зеленые попугаи, опутывали берег реки. В тени их крон возвышались цинхоны калисайя, с которых еще ни разу не снимали кору. Из-за своего невзрачного цвета они напоминали чопорных европейцев посреди сияющих джунглей. Я дернул Рафаэля за рукав и показал на деревья, затем обнял его и прижал к себе. Он рассмеялся.

Внезапно кто-то мягко схватил меня за плечо. Мартель был сильным, и я едва не ударился об его грудь.

– Так-так, – воскликнул он, и Рафаэль резко обернулся. Я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел более беспомощно.

– Отпусти его, – велел Рафаэль.

– Я отпущу его, как только мы вернемся в Бедлам. Пойдемте.

Я закрыл глаза, почувствовав дуло револьвера у головы. Оно было холодным.

– Нет, не отпустишь.

– Конечно, отпущу. Веди нас обратно, мой дорогой.

– Ты не можешь стрелять в пыльце.

– Я не буду стрелять в пыльце. Я выстрелю в его голову.

Секунду Рафаэль стоял неподвижно. Затем он подошел к нам. Мартель оттолкнул меня в сторону, пропуская его.

Я медленно выдохнул и почувствовал его руку, которая поднималась и опускалась вслед за моими ребрами. Мартель был сильным, но относился к жизни легкомысленно. Его револьвер был старым и громоздким. Я не представлял, что такие револьверы могли делать в американских мастерских, славящихся своей небывалой аккуратностью. С подобным оружием Мартель не сможет застрелить Рафаэля с дальнего расстояния.

– Вблизи вы выше, – заметил он в своей привычной дружелюбной манере.

– Я знаю. Я тоже забыл об этом. Забавно, вы не находите?

Мартель рассмеялся. Я ударил его локтем в живот и выбил револьвер из рук. Он пошатнулся, и я уложил его на землю, прижав колено к его спине. Он был сильнее меня, и стоило бы проявить великодушие и дать ему пару секунд, чтобы он воспользовался шансом. Но я не был уверен, что смогу долго продержать его и что Мартель действительно не нарушит свое обещание не стрелять в пыльце. Я сорвал веревку со своего запястья и начал душить его. Вскоре он перестал сопротивляться. Я выпрямился, чувствуя, что руки свело от боли. Рафаэль медленно подошел ко мне.

– Он мертв?

– Думаю, да. – Я потер следы веревки на своих руках. Мои пальцы одеревенели из-за нехватки крови. Чувствительность вернулась не сразу. Сглотнув, я почувствовал, как воздух царапнул горло. Почти все это время я не дышал. Мир резко нахлынул на меня – шум леса, звук собственного дыхания в ушах. Звуки были слишком громкими. Теперь Мартель не походил на человека. Скорее он казался талантливо выполненной скульптурой. Что-то странное запульсировало под моими легкими, и я почувствовал себя как человек, который только что проделал волшебный трюк, выбрав для него Мартеля.

Я снова потер руки. Боль стихла. Убивать было не сложно. Как и в тот момент, когда я понял, что Рафаэль не собирался пристрелить меня, будущее приобрело странный новый масштаб. Всего несколько секунд назад Бедлам и Рафаэль были в опасности из-за Мартеля, и это казалось неисправимым.

Рафаэль опустился на колени рядом со мной. Он не дотронулся до Мартеля.

– Да. – Он склонил голову, не поднимая взгляд. – Мне жаль. Я никогда не делал ничего более бесполезного.

– Ты не мог ничего сделать.

– Я мог бы отнять револьвер. – Рафаэль отвел взгляд в сторону и затем словно заставил себя повернуться. – Когда-то я мог застрелить любого.

– Рано или поздно начинаешь ценить знакомых демонов, – сказал я и тут же тряхнул головой. Я говорил бессвязно, но ничего не мог с собой поделать.

Рафаэль посмотрел на меня. Он хмурился и выглядел отстраненным. Я встревоженно подумал, что он злится, но неожиданно он обнял меня. Я прижался к нему. Меня охватила странная дрожь. Я не был расстроен, но чувствовал, что все мои мысли затрагивали лишь поверхность вещей, не доходя до сути. Рафаэль поднял меня и поставил на ноги. Он был гораздо сильнее меня или Мартеля. Он окинул взглядом тропические леса за рекой, прижавшись виском к моему подбородку.

– Кто унаследует эти земли? – спросил я, желая прервать тишину. Мои руки по-прежнему лежали на его плечах. Они болели, были испачканы кровью, но мне не хотелось опускать их.

– Никто. Мартель не владел ими. Он говорил, что сначала платил ренту, а потом перестал. Никто не предъявил претензий, поэтому с тех пор он ничего не платил. Мне нужно проверить в местной службе по учету земель. Я даже не знаю, где она находится. Но кем бы ни был тот человек, он не требовал деньги, поэтому скорее всего он уже мертв.

– Или он не скоро узнает о случившемся. Раз Мартель перестал платить ренту много лет назад.

– Кто-то все равно займет его место. Не все получают земли законным путем.

– Отведешь его прогуляться в лес.

Рафаэль рассмеялся.

– Покажи свои руки.

Я вытянул руки и вздрогнул от боли. Ему пришлось держать их, чтобы они не дрожали. Рафаэль достал свою флягу и промыл порезы от веревки. Я не чувствовал их. Тем временем на тело Мартеля опустился орел, огромная белая птица со злыми глазами, но хитрой нерешительностью: еще птенец. Орел подмигнул нам, словно спрашивая, наша ли это добыча. Он взмахнул крыльями и приготовился улететь. Мы не стали прогонять его.

– Все в порядке? – тихо спросил Рафаэль.

– Я… Думаю, было бы лучше, если бы я чувствовал себя хуже, – ответил я, не понимая, как громко я говорил. Кровь по-прежнему шумела в голове. Никогда еще я не чувствовал себя таким бодрым.

Рафаэль посмотрел на меня, не поднимая головы.

– Все так себя чувствуют. Любой человек в здравом уме.

– Нет, я имел в виду…

– Я знаю, что ты имел в виду. Это не признак зла. Ты не станешь одним из тех людей, которые страдают ночными кошмарами и никогда не приходят в себя. Просто… признай это чувство и изучи его. Ты не направишь его на неверного человека.

– Ты уверен?

– Да. – Рафаэль перевел взгляд на орла. Я не знал, о чем он думал.

– Нам нечем вырыть могилу, – сказал я.

– Ты слышал о небесных захоронениях?

– Нет. Звучит неплохо.

– Ошибаешься. Вот что это такое, – Рафаэль кивнул в сторону орла, который сидел на теле Мартеля. – Но мы скажем об этом, если кто-нибудь спросит. Хорошо. Идем добудем твои растения. Туда.


Мы направились к реке и увидели вдалеке пороги с валунами, которые создавали природную плотину, хотя, возможно, здесь постарались бобры. Там, где белые деревья заканчивались, проходила другая соляная граница. Как только мы пересекли ее, меня накрыла огромная волна облегчения. Я не сразу пришел в себя. Рафаэль остановился, когда мы подошли к валунам.

– Я могу вернуться с тобой в Бедлам, как только срежу черенки, – предложил я. – Без Мартеля.

– Нет. Маркайюк знает тебя. На этот раз нам повезло, но она поймает тебя на обратном пути. Нам придется снова остановиться на ночь, а она продолжит путь. Она на фут выше меня. Я не одолею ее.

У Рафаэля был пристыженный вид, и мне хотелось сказать, что я все понимаю и не считаю его трусом, раз он не мог справиться с крупной каменной статуей. Но я боялся показаться высокомерным. Между нами повисло болезненное молчание, прежде чем Рафаэль тряхнул головой и показал на горы впереди нас. До них было рукой подать. Должно быть, мы шли параллельно им.

– Это Боливия, – продолжил он. – Анды. Вернешься к озеру Титикака через них.

– Это возможно? – спросил я, всматриваясь в даль. За рекой действительно рос тропический лес: густые, непроходимые джунгли. – Когда мы готовились к экспедиции, мы быстро отказались от идеи с Боливией… Нам сказали, что там идет война. Границы закрыты, и они не впускают иностранцев. Повсюду солдаты.

– Они не впускают иностранцев. Но «они» – это боливийское правительство. Местные жители не имеют к этому никакого отношения.

Рафаэлю удалось заключить боливийское правительство, современные границы и все, созданное испанцами, в отдельный мир, на который обычные люди смотрели с интересом, не считая чем-то тягостным. Никакое правительство не могло диктовать правила местным жителям. Они словно говорили на разных языках. Правительство могло помешать иностранцам передвигаться по дорогам, но не могло выстроить солдат на каждую тропу в лесах.

– В миле к югу отсюда находится деревня охотников, – добавил Рафаэль. – Я отведу тебя туда, а они помогут перебраться через горы.

– С тобой все будет в порядке? – спросил я.

– Когда?

– На обратном пути. Ты плохо видишь.

В тени деревьев, в которой дневной свет делал пыльцу невидимой, Рафаэль шел слишком близко ко мне, боясь оступиться, и останавливался, если я слишком долго не отвечал.

– Все хорошо, – заявил он.

– Сколько пальцев?

Рафаэль ударил меня по руке.

– Хватит.

– С медведями это не сработает.

– Черт. Пока что ко мне часто подкрадываются медведи, настойчиво пытающиеся проверить мое зрение.

– Я не иду в Боливию, и ты не пойдешь через этот лес один. Мы уже знаем, что на одном большом участке больше нет пыльцы.

– Нет.

– Я не имел в виду, что у тебя есть выбор. И твой английский омерзителен, надеюсь, ты знаешь. Нельзя говорить на чужом языке так чертовски хорошо.

– Мне пришлось научиться. Твой дед был никчемен в языках, – Рафаэль рассмеялся, но замолчал, вспомнив Гарри. – Пойдем.

Путь через реку выходил на пролесок с цинхонами. Мне пришлось сесть на землю и рассмотреть все деревья, опавшие листья, плоды и корни, в надежде, что они окажутся нужного сорта. Я не ошибся. Здесь росли тысячи цинхон калисайя.

26

Мы добрались до джунглей в половину четвертого дня. Я аккуратно срезал черенки и затем в течение последнего светлого часа подготовил ящики из хлопкового дерева. Я обложил черенки красноватым мхом, который рос повсюду. Когда стемнело, все уже было готово к утреннему отправлению. Я уложил самодельные ящики в корнях хлопковых деревьев и вернулся на полянку, где лежали наши с Рафаэлем вещи. Но его сумки не было. На моих вещах лежала маленькая лампа с пыльцой.

– Где ты? – крикнул я.

В лесу было тихо, лишь птицы щебетали в кронах деревьев. Я встревожился. Возможно, Рафаэль снова застыл где-то. Я решил отправиться на его поиски, как вдруг заметил записку под лампой. В ней Рафаэль описал, как добраться до деревни охотников и что сказать на кечуанском – местные жители не говорили на испанском. Он ушел в лес без меня.

Он оставил лампу не для того, чтобы я видел путь, а для того, чтобы я не видел мелкие огоньки. Я сделал то, что запрещают делать все часовщики: повернул заводную головку, чтобы пружина распрямилась слишком быстро и остановилась. Затем я убрал лампу под сюртук, чтобы заглушить остатки света. На мгновенье стало темно, и я закрыл глаза. Когда я открыл их вновь, небо окрасилось в ярко-синий цвет, и в деревьях за рекой появился мягкий след в пыльце. Рафаэль ушел не в Бедлам, а на восток, за поворот реки. Хотя пыльца почти угасла, она освещала маркайюк с кладбища, стоявшую на берегу реки и смотревшую на меня. Царапины на моей руки обожгло болью, когда я заметил ее.

– Рафаэль! – крикнул я. Я по-прежнему видел, где заканчивался его след в пыльце. Он не мог уйти далеко. – Куда ты идешь?

Рафаэль слишком ослаб, чтобы крикнуть в ответ, поэтому он вывел буквы в пыльце – медленно, чтобы они не расплылись в воздухе.

«Домой».

Я посмотрел на восток, отчасти думая, что увижу огни деревни, но их не было. Пока мы шли по лесу, Рафаэль все время уводил нас в сторону. Я вспомнил пустую комнату на чердаке в церкви, сложенные вещи. Он не собирался возвращаться в Бедлам.

– Хорошо, и как далеко ты сможешь пройти в таком состоянии? Подожди меня, я пойду с тобой.

«Ты не можешь». Рафаэль нарисовал стрелу под буквами, которая показывала на маркайюк.

– Ты ничего не видишь. Что произойдет, если ты окажешься в месте, где нет пыльцы?

«Недалеко».

– Боже, конечно, далеко!

Рафаэль не ответил, и пыльца угасла. Вскоре буквы, которые он нарисовал в воздухе, превратились в свое подобие. Я смотрел на них слишком долго, и вскоре они слились в пятно. Кровь по-прежнему стучала в висках. Мне пришлось застыть на месте, чтобы все обдумать и не поддаться желанию броситься за Рафаэлем. В лесу позади меня кричали и завывали звери – гораздо громче, чем в хвойном лесу. Наконец я снова завел лампу и привязал ее к руке. Я начал собирать доски из хлопкового дерева, которые не использовал для черенков. Они были ровными, хотя и грубыми – я отколол их маленьким топориком, а не распилил должным образом, – и у меня как раз хватало веревки, чтобы связать их. Она была свита из мягкой шерсти альпаки, но хорошо натерта воском. Когда плот был готов, он вряд ли выдержал бы вес взрослого человека, но это не имело значения, поскольку маркайюк об этом не знала. Мне пришлось поискать ветвь моего роста. Наконец, я нашел одну, сделал из нее нечто похожее на мачту – казалось, это заняло несколько часов, – и установил на плоту. Наконец, ожидая увидеть рассвет в любую секунду, хотя мои часы показывали, что прошел всего час, я выбросил из сумки все кроме еды и одежды и сложил туда связанные вместе черенки. Мне не хотелось оставлять обсидиановую бритву, которую мне дал Рафаэль, и еще больше – горстку вещей Клема, которые я собирался отдать Минне. Но в сумке не было места, и что-то в моей голове переключилось на образ мышления бродяги, который приобретаешь в долгих путешествиях. Ненужные вещи перестали казаться важными.

Очень осторожно я спустил плот на воду. Привязав лампу к самодельной мачте примерно на высоте моей груди, я толкнул плот по реке. Я боялся, что он застрянет на берегу или в густом тростнике, но стремительное течение быстро подхватило его и унесло прочь. Через несколько ярдов флот превратился в крошечную точку света, который излучала лампа.

Пыльца на противоположном берегу поднялась в воздух: маркайюк повернула голову и пошла на свет лампы. Я не видел ее саму – лишь сияние, – но оно появилось там, где она стояла. Она шла удивительно быстро, как обычный человек. Я продолжил стоять на месте. Меня охватил ужас, что теперь лунный свет был достаточно ярким, чтобы отразить мою тень на валунах. Я почти чувствовал давление этой маленькой серебряной штуки на камнях слева от меня. Лунный свет блеснул золотом на резьбе, которой Инти украсила мой деревянный обод. Я медленно накрыл его рукой.

Маркайюк скрылась в деревьях за поворотом. Идти в темноте вдоль реки, между тростником и валунами, было сложно даже при свете луны. Я увидел что-то большое в воде и едва не упал, когда остановился, чтобы рассмотреть получше. Когда я вскарабкался на большой валун, опутанный корнями деревьев, существо вышло на берег, но я не смог разобрать, что это. Надеясь, что оно не могло взобраться на камни, я пошел по бледному следу в пыльце, по-прежнему висевшему в воздухе. Мои движения сделали его более заметным, но след маркайюк был гораздо ярче, потому что я шел медленно. Нога болела. Мне казалось, что больше не стоило напрягать ее, хоть в глубине души я очень хотел побежать, забыв о боли.

Вскоре я потерял из виду след маркайюк. Я думал, что не сразу найду Рафаэля, и почти наступил на него. След обрывался под деревом примерно в полумиле от реки. Он сел в корнях и застыл там. Я укрыл его сюртуком. Должно быть, Рафаэль решил одеться позже, но воздух снова стал холодным. Причиной тому была не только высота. В горах властвовал свой климат, который обрывался у реки. Рафаэль не единственный, кто не заметил этого. Потрясающий жук переливающегося бирюзового цвета решил проведать его, но застыл на руке, насмешливо приподняв рога. Я убрал его и дотронулся до руки Рафаэля. Она была ледяной.

Я сел в корнях дерева с альбомом для рисования и стал ждать. Сердце бешено стучало в груди, но я пытался игнорировать его. Между днем и семьюдесятью годами была огромная пропасть. Я не знал, что делать, если Рафаэль не проснется в ближайшее время. Никто этого не знал, а маркайюк могла вернуться в любой момент. Я не был уверен, что ее заинтересует больной священник, пока иностранец осквернял священную землю.

– Боже, Меррик, ты знаешь, как это выглядит? Я моргаю, и ты появляешься из ниоткуда. Однажды ты меня добьешь. – Рафаэль прижал руку к груди в области сердца, показывая, что имел в виду. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Здесь холодно, – ответил я. – И ты не знаешь, когда надевать сюртук. Мне кажется, что приступы каталепсии участились, и если ты застынешь надолго, тебе нужен тот, кто сможет предупредить об этом других. Ты не можешь снова провести здесь семьдесят лет. Мне плевать, что ты выжил в прошлый раз, теперь ты испытываешь свою удачу. Ты не видишь. Если ты подойдешь к участку с сожженной пыльцой – а это произойдет, потому что здесь водятся фениксы, – ты окажешься в ловушке.

– Тебе есть чем заняться, – отрезал Рафаэль. – Тебе нужно доставить черенки в Индию.

– С ними ничего не случится за месяц.

– За тобой идет маркайюк.

– Нет, она следует за лампой, которую я сплавил вниз по реке.

– Это ненадолго.

– Что ж, это мои проблемы, а не твои.

– Меррик, – рявкнул он. – Ты знаешь меня две недели. Что ты делаешь? Ты мне не друг. Ты – не твой дед, ты совсем не похож на него, и что бы ты ни думал, мне не хочется, чтобы внуки человека, которого я знал, бродили по этому лесу. Я не семейная реликвия Тремейнов. Возвращайся домой.

– Я твой друг, и вся моя семья вращается вокруг тебя и этого места уже три поколения, поэтому я полагаю, что имею право вмешиваться в твою жизнь, хочешь ты того или нет. В любом случае один ты не справишься. Ты хочешь вернуться домой или нет?

Секунду Рафаэль смотрел на меня.

– Если она поймает тебя…

– Если. Съешь что-нибудь, – заявил я и бросил в него несколько виноградин. Гораздо сложнее оставаться серьезным, когда пытаешься поймать летающие ягоды. Виноград рос рядом с цинхонами.

– Зачем ты пришел сюда? – спросил Рафаэль.

– Это лишь несколько миль пути. Перестань волноваться, черт побери. Я не заплатил тебе за все это, не считая часов. Думаю, ты заслуживаешь помощи.

– Восемь или девять миль.

– Что ж, в таком случае не буду больше тебя беспокоить.

Рафаэль неохотно улыбнулся.

– Который час?

– Четверть десятого. Вряд ли я смогу идти ночью.

– Я тоже. Мы должны найти место для ночлега.

Рафаэль помог мне подняться.

– Ты умрешь от этого? – спросил я, не желая знать ответ.

Он слегка тряхнул головой.

– Нет. Но теперь все становится хуже и хуже. Есть место, в которым мы… – Рафаэль отвел взгляд в сторону. Теперь его глаза полностью посерели. – Я должен был уйти туда много лет назад, но они никого не посылали вместо меня до Акилы.

– Я могу отвести тебя туда?

– Да. Пожалуйста. – Рафаэль замолчал и тут же продолжил: – Продолжай говорить со мной. Я почувствую приближение. Это случится скоро и надолго.

– Но ты только что замер на целый день…

– Есть короткие приступы, а есть длинные. Короткие… обычно длятся пять минут, десять. Но потом они перерастают в час или день, и тогда ты понимаешь, что скоро наступит долгий.

– Ты говорил, что как будто замерзаешь… но я не понимаю. Как можно выжить при этом?

Лицо Рафаэля смягчилось, и на секунду он выглядел точь-в-точь как святой Томас. Они были связаны друг с другом. Сходство было поразительным. Я никогда не замечал этого раньше, но теперь не мог понять, как упустил это. Или как не заметил, что он не угасал, а менялся. Или как я оставался глух к историям Инти. В день знакомства она сказала мне, что маркайюк превратились в камень, а не родились такими.

– А как выживают деревья? – спросил Рафаэль.

Должно быть, я невольно замедлился, потому что Рафаэль вернулся ко мне и помог перешагнуть корни. Пыльца была густой, и его пальцы на моем запястье были того же цвета, что и пальцы маркайюк с кладбища. Я не знал, что сказать, поэтому промолчал. Но меня раздирало от желания спросить. Постепенно Рафаэль стал для меня кем-то гораздо важнее Клема, цинхон и всего остального, но он собирался прожить сотни лет, а я был лишь одним человеком из длинной вереницы людей, которых он не никогда не узнает полностью, потому что они умирали со скоростью опавших листьев.

27

Вскоре мы вышли на стеклянную дорогу. Она не выглядела заброшенной. Ничто не росло сквозь кладку, и повсюду лежали изрезанные камни, похожие на те, которые мы с Клемом видели на секе – древних дорогах, на которых инки оставляли валуны в странных местах.

– Семь миль, – сказал Рафаэль, заметив мой интерес. – Торговцы солью ходили по этой пороге. Она почти доходит до Бедлама. Я пытался увести тебя от нее. За ней следят более внимательно.

– Торговцы солью? – переспросил я. Холод усилился, хотя, возможно, всему виной было то, что мы ушли от теплой реки. Перемены в погоде поражали. Мы прошли всего три мили, хотя путь лежал в гору. Я съежился в своем сюртуке. У меня едва хватало сил поддерживать разговор.

– Они приводят детей и забирают соль в монастырь. Бедлам – соляная колония. Вот почему он находится именно здесь. В этих краях соль ценится больше серебра.

– Звучит… обычно.

– А разве не должно?

Возражать было бесполезно.

– Ты не против, если мы остановимся? – спросил я.

– Где-то здесь должен быть дом. По крайней мере он был. Там жили лесники или… – Рафаэль замолчал. Он словно узнал что-то и сошел с дороги.

Я медленно последовал за ним. Деревья росли в два плотных ряда по обеим сторонам дороги – возможно, для того чтобы не люди не сбились с пути. Но даже за ними идти было непросто. В мелких расщелинах бурлила вода, и нам приходилось искать ветки или камни, чтобы перейти их. На пути у нас возникла длинная стена, местами обвалившаяся и увитая плющом. Но я увидел дом раньше Рафаэля. Он, круглый и построенный на скорую руку, напоминал небольшую башню. Дом обрушился, но лишь с одной стороны, а перед ним было расчищенное пространство, похожее на сад. Рядом со стеклянным надгробным камнем, на полянке из мелких горных цветов, стояла маркайюк, но когда мы подошли ближе, она не пошевелилась. Рафаэль кивнул, и мы прошли мимо нее. Дверь в дом была открыта.


Рядом с камином, старым и кишащим пауками, были сложены дрова из хлопкового дерева, и как только я почистил его, пламя хорошо разгорелось. Дом стоял не на поляне, а скорее на участке, на котором деревья были тоньше, а пыльца – тусклее. Ее было достаточно, чтобы видеть все вокруг без костра. Комната была округлой формы, кроме единственного прямоугольного участка, который занимал камин. Зола поднялась в воздух, когда я подбросил больше веток. У окна стояла другая маркайюк. Она не двигалась. Рафаэль смахнул с нее пыль и натер воском одежду, как только мы вошли в комнату. Воздух наполнился теплым запахом воска.

– Рафаэль? – крикнул я. Он исчез, пока я разводил огонь.

– Я здесь, – отозвался он. Его голос доносился из комнаты, в которую вела маленькая лестница в дальнем углу.

Я накинул на плечи одеяло – холод пронизывал до костей, хотя я не отходил от камина, – и поднялся к нему. Он стоял на пороге комнаты, и я вздрогнул, увидев за ним еще одну маркайюк.

– Ты уверен, что мы можем ночевать здесь?

– Они почти мертвы. Они стары. Думаю, тот, кто похоронен здесь, присматривал за ними, и они потеряли интерес, когда он ушел. – Рафаэль кивнул в сторону сада и могилы, на которую выходило окно на лестнице. – Наша тоже здесь, видел?

Он показал за мое плечо, и я увидел маркайюк, спокойно стоявшую у дерева недалеко от дома. Я бы не заметил ее сам – маркайюк были того же белого цвета, что и местные деревья. Статуя резко взмахнула рукой, прогоняя птицу, которая попыталась сесть на нее плечо. В воздух поднялась пыльца.

– Она ждет, пока мы выйдем, – пояснил Рафаэль.

– Ты можешь поговорить с ней?

– Она не ответит. С ней что-то не так. Я никогда не мог вытянуть из нее ни слова. Томас любит поболтать, но… Я не знаю.

Рафаэль замолчал. Я задумался, пытаясь понять, как может болтать маркайюк. Он показал на узелки на своей веревке.

– Она была в шахтах, – продолжил он. – Я не знаю, что ртуть делает с маркайюк, но обычные люди становятся раздражительными.

– Почему она на войдет в дом?

– Она не видит нас здесь. У них черные глаза, потому что… Нет, это не катаракта. Но их глаза предназначены для чего-то более яркого.

Рафаэль выглядел так, словно пожалел о последних словах, но я не обратил на это внимания.

– Она не увидит нас даже с растопленным камином?

– Только если ты пройдешь перед ним. Нас легче найти в пыльце. Она никуда не спешит и знает, что в итоге мы выйдем. Сомневаюсь, что она попробует войти. Здесь так холодно? – добавил Рафаэль, заметив, что я кутаюсь в одеяло. Вдали от камина было холоднее.

– Очень, – признался я. – Знаешь, ты должен был сказать раньше, что не можешь обжечься и что холод тебе не навредит. Я бы меньше ворчал. Ты лишь сказал, что не чувствуешь жар и холод.

Рафаэль мог перебить меня, но он дослушал до конца и лишь затем едва заметно тряхнул головой.

– Приятно, когда о тебе переживают. Только посмотри на это.

За ним находилась ткацкая мастерская. В ткацких станках были вставлены веревки из шерсти альпаки разной толщины и оттенков. Рафаэль завел лампу, и я увидел целые ряды узлов. Иногда в узлы вплетались лоскутки ткани и старых лохмотьев – все, что легко сминалось. Там, где узлы развязывались и заплетались заново, ткань и веревки выглядели более мятыми.

– Боже. Что здесь написано?

– Они так говорят друг с другом, – пояснил Рафаэль. – Я не знал, что они общались. Не знал, что они хотели.

Веревки на ближайшем станке напоминали целое полотно, целый роман.

– Что здесь сказано?

Рафаэль дотронулся до первой веревки. Он больше не мог читать узелки по их внешнему виду.

– Жила-была девочка из соляной колонии, которая… Сказка, – заключил он и взял в руки другую веревку. – Что такое… июль? Это один из новых месяцев, в середине года. Каких новых месяцев? Их привезли иностранцы. – Он посмотрел на меня. – Они много говорят о времени. – Рафаэль не отрывал руки от веревки, пока говорил. Он замолчал и нахмурился. – Что такое год? Я не знаю. Килка – должно быть, тот, кто похоронен во дворе, – Килка говорит, сейчас год солнца. Наверное, они измеряют время по-другому. Люди в соляной колонии называют цифры, считают вперед, но я не… – Рафаэлю пришлось встать на носки, чтобы дотянуться до новой веревки. Все маркайюк были выше него на фут. – Я не знаю, от чего они отмеряют время. Возможно, от рождения Сапа Инка[15]. Нет, слишком давно. Когда ты проснулась? Сегодня. Из какого ты времени? Тогда… были открыты ртутные шахты. Это она, – добавил Рафаэль через плечо. – Та, которая преследует нас. Анка.

– Что?

– Она говорит об Уанкавелике. Она работала там доктором. Она не знала, когда была здесь в последний раз.

– Когда это было?

– Они так и не решили, – ответил Рафаэль. Он провел обеими руками по веревкам, словно по арфе, и покачал головой. – Они не знают. Это не так важно для них или более древних маркайюк. Они лишь знают друг друга, поэтому то, как обычные люди измеряют время, не имеет для них большого значения. Думаю, Анка ушла после этого. Дальше маркайюк рассказывают истории.

– Какие истории?

– Длинные. – Рафаэль отделил целый ряд веревок и показал мне. Я увидел, что эти узелки отличались от узелков на предыдущих веревках. Это была другая разновидность письменности. – Это древние истории. О прошлом. Они говорят о королевских дворах инков.

– Инки знали о них?

Рафаэль резко выпрямился. Он с трудом сдержал смех.

– Знали о них? – переспросил он. – Жизнь строилась вокруг маркайюк. Стражи при короле всегда были каменными людьми. Пуруака тебе говорит о чем-нибудь?

Конечно, я знал о них.

– Рыцари. Преторианцы.

– М-м-м. – Рафаэль не удивился тому, что я знал, зато удивился я. Я начал осознавать, что забытые воспоминания не исчезли. Наверное, я свободно говорил на кечуанском в детстве, учитывая то, как хорошо я до сих пор понимал этот язык. Инти сказала, что он стал первым языком, на котором заговорил мой папа. – Одна из маркайюк служила при королевском дворе. Она говорит, что скучает по Атауальпе. Ей хотелось отправиться в его гробницу, чтобы охранять ее – множество древних маркайюк находятся в катакомбах, – но гробницы нет.

– Кем был Атауальпа?

– Последним королем. Писарро убил его. Шестнадцатый век. – Рафаэль по-прежнему читал. – Это Томас. Он говорил мне, что знал короля. Я думал, он шутил. Иногда они любят похвастаться. Я не знал, что они приходили сюда. – Он сглотнул. – Я никогда не видел ничего подобного. Я думал, они не любят говорить. Я бы поставил ткацкие станки в церкви, если бы только знал.

– Возможно, им хотелось ненадолго уйти. И, возможно, остальные маркайюк приходят сюда из монастыря. Должно быть, это хорошее место передохнуть.

– Наверное, ты прав, – сказал Рафаэль. Я понял, что он вряд ли поверил в эту идею. Он выглядел уставшим и брошенным, и неожиданно я разозлился на маркайюк из Бедлама. Они наверняка знали, что он не мог найти друзей среди обычных людей. Рафаэль мог лишь надеяться, что переживет их. Статуи не рассказали ему об этом месте, и это казалось умышленным наказанием. С другой стороны, он не был похож на них: маркайюк появились до прихода испанцев. Рафаэль был одним из первых людей в новом поколении испанизированных маркайюк. Несмотря на то, что в его венах текла местная кровь, он был иностранцем с точки зрения культуры. Даже если маркайюк были вежливыми, вряд ли они верили, что его место среди них.

– Этот вид письменности… Он был изобретен для них? – спросил я. Я дотронулся до более тонких веревок. Узлы до сих пор были крепкими. Мне действительно хотелось узнать ответ, но еще я хотел отвлечь нас обоих и найти повод постоять рядом с Рафаэлем, а не спускаться вниз по лестнице. – Они не видят буквы на бумаге, они не говорят, им было нужно что-то, что они могли чувствовать наощупь…

Рафаэль кивнул.

– Изобретен ими. Не очень удобно для обычных людей. Чертовски медленный вид письма, но аристократичный, поэтому люди захотели овладеть им. Давай вернемся к огню, – неожиданно сказал он. – Пока ты не замерз. Дай мне свою руку. Я ничего не вижу и не выйду из комнаты сам.

Я помог ему выйти.

– Еще пять минут и пойдем? – спросил я.

– Нет. Мы пробудем здесь до тех пор, пока ты не станешь своего нормального цвета.

– Это и есть мой нормальный цвет. Ты все равно не знаешь, как я обычно выгляжу…

– Я знал твоего деда. Ты выглядишь точь-в-точь как он, а его кожа никогда не была синеватой. – Рафаэль замолчал. – Помнишь, Инти сказала, что ее назвали в честь него?

– Да. Тогда я растерялся. Разве Инти не был богом солнца?

– В прошлом. Теперь это слово означает «солнечный». Жители деревни так называли твоего деда. Из-за цвета волос.

– Я видел его портрет. Каким он был?

Я слишком поздно понял, что не должен был спрашивать. Для меня это было всего лишь историей о прошлом, и Гарри Тремейн вызывал у меня то же безразличие, что и королева Елизаветы, но Рафаэль еще не смирился со смертью Гарри. Он отвернулся, как привык отворачиваться от Мартеля, словно, не видя меня, он мог обо всем забыть.

– Нет, я имел в виду, не нужно… – начал я, почувствовав себя глупо.

Рафаэль перебил меня:

– Он быстро говорит. Говорил. Много цитировал. Мне пришлось прочитать всего Шекспира.

Я улыбнулся.

– Как он оказался в Бедламе? Папа говорил, что он воровал хинин, а затем ему пришлось прятаться. Но Бедлам – слишком маленькая деревня. Даже по местным меркам.

– В него стреляли. В те времена пули были… – Рафаэль развел пальцы на ширину мушкетной пули. Я решил, что он больше ничего не скажет, но после недолгого молчания он неожиданно продолжил.

28

Нью-Бетлехем

1782 год

Дети подбежали на скалы к Рафаэлю, когда тот сдирал шкуру с медведя для нового ковра местного лекаря. Они заявили, что нашли мертвого мужчину на берегу реки.

Поначалу он решил, что кто-то упал со скалы. Это случалось нечасто, потому что местные выросли на подмостках, и скользкие участки были хорошо известны и огорожены. Но иногда зимой происходили несчастные случаи, а та зима была лютой. Рафаэль быстро вытер руки о снег и, пытаясь отогреть их, сбежал с горы. Оказавшись на первом мосте, он посмотрел вниз. Река покрылась льдом, и снег кружился огромными волнами. Дети оказались правы. Никто не падал со скалы. На берегу лежал иностранец в испанском сюртуке с яркими светлыми волосами, которые были видны издалека. Казалось, мужчина появился из ниоткуда. Позже люди говорили об этом, но Рафаэль всегда заявлял, что мужчина прибыл из Пары. Это производило неменьшее впечатление: город находился в четырнадцати милях от Нью-Бетлехема.

Рафаэль поставил небольшой противовес, чтобы быстро спуститься с утеса, и крепко держал веревку, когда подъемник остановилась в восьми дюймах от берега. Сначала он никого не увидел, и ему стало не по себе. В деревне ходили истории о призраках в снегу, а в них он верил. Но затем Рафаэль увидел, что почти стоял на мужчине. Незнакомец находился подо льдом. Несмотря на мелководье, стеклянный слой под ним был глубоким и заваленным обломками древней каменной кладки. Казалось, мужчина летел вниз с бесконечно медленной скоростью.

Мужчина открыл глаза и дотронулся до обратной стороны льда. Он был слишком слаб. Рафаэль выругался и ударил оружейным прикладом о поверхность реки. Лед не был прочным, и когда он освободил мужчину, тот не успел наглотаться воды, хотя и задыхался. Он был весь в крови. Снова вышло солнце, и Рафаэля осенило. Мужчина упал в горячую стеклянную тень на мелководье, и когда солнце скрылось, вода замерзла в одно мгновенье. Так он оказался в ловушке. Рафаэль встряхнул его, пытаясь привести в чувство, и помог дойти до подъемника. Это оказалось непросто. Мужчина был высоким и тяжелым.

Дети бежали за ними до самой церкви, пока Рафаэль не велел всем разойтись. Немного согревшись, мужчина объяснил на ломаном испанском, что его звали Генри Тремейн – по необъяснимым причинам Гарри – и что он воровал кору хинных деревьев в горах выше по реке, когда его поймали. Он сбежал, но пуля попала ему в плечо. Гарри храбро терпел, пока Рафаэль извлекал пулю. Он не служил в армии и после долго дрожал.

Когда Гарри согрелся, и Рафаэль перевязал ему плечо, они заметили, что дети подтащили под окошко бревно, чтобы рассмотреть иностранца. На них таращился целый ряд детских глаз. Увидев, что Рафаэль смотрит на них, дети бросились врассыпную, но вскоре вернулись. Рафаэль разрешил им остаться. Дети не издавали ни звука. Он открыл другое окно, выходившее на гору.

– Вы не могли бы закрыть это? – нерешительно попросил Гарри.

– Вы видите гору?

– Гору?

– Просто поздоровайтесь с ней.

– «Здравствуйте»?

– Неплохо.

Рафаэль закрыл окно. Он в тысячный раз подумал, знали ли полуразумные камни в земле о прибытии иностранцев. Интересно ли им было или они просто замерли в глубоком сне и даже не знали, что века сменяли друг друга, не говоря о людях, состоящих из костей и проносившихся мимо слишком быстро, чтобы поспеть за ними.

На той же неделе в деревню пришли испанцы. Они искали иностранца. Рафаэль спрятал Гарри в подвале и сказал, что никого не было. Мужчины устроили переполох и все равно обыскали каждый дом в деревне, но они не знали, что в церкви был подвал. Испанцы вернулись весной, чтобы удостовериться в словах Рафаэля, и на этот раз солгать было сложнее, потому что к тому времени Гарри свободно разгуливал по деревне. Но у священников было преимущество – они проводили мессы. Много недель назад Рафаэль подумал о мерах предосторожности и заставил каждого жителя поклясться в том, что они не выдадут тайну. Люди успели полюбить Гарри: он был щедрым и сильным. Лето выдалось коротким, и следующая зима быстро вступила в свои права. Хотя рана почти зажила и Гарри скучал по своей семье в Англии, Рафаэль отпустил его домой, переживая, что он погибнет на холоде где-нибудь в Андах.

В первый день настоящей весны Гарри вышел из сарая для дров и толкнул Рафаэля в траву. Он был выше почти на целую голову, поэтому сделал это без усилий.

– Думаю, ты сочтешь это несоблюдением шаббата. Может, перестанешь суетиться хотя бы на один день?

Рафаэль толкнул его, но не очень успешно.

– Хорошо, рабби.

– Ты должен поблагодарить меня за то, что я не забил тебя камнями. Боже. – Гарри рассмеялся. – Какой славный денек. Ты не можешь потратить его на чертовых маркайюк.

День действительно выдался славным. Небо, как и река, сияло голубым. Снег оставался лишь на вершине горы, которая ворчала и вздыхала легкими землетрясениями, словно устраиваясь получше на солнце. Рафаэль фыркнул, когда Гарри склонился над ним, пытаясь поймать что-то в траве. Он не знал никого, кто так же сильно любил бы ползучих тварей. Однажды он попробовал сказать, что газеты нужно использовать иначе, но Гарри обозвал его дикарем и посадил зеленого птицееда в кофейную банку. Паук довольствовался куриными объедками, пока в один из дней Рафаэль не отнес его в лес и не сказал Гарри, что он сбежал вместе с банкой, за которой Рафаэль не осмелился погнаться.

– Я не могу дышать.

– Да, знаю, но оно того стоит, – заявил Гарри. Он поймал мышь и показал Рафаэлю, резко толкнув в ребра. – Только взгляни. Вряд ли кто-то из моей страны знает об ее существовании. Я мог бы написать что-нибудь.

– И люди будут это читать?

– Флора и фауна Южной Америки – предмет восхищения любого приличного человека, – хитро ответил Гарри, потому что на самом деле так говорил его отец. Рафаэль не сразу понял это, но когда понял, обрадовался. Сложно уловить иронию в новом для тебя языке и еще сложнее, потому что она существовала не во всех языках, даже не во всех местных языках. Он был почти уверен, что окажись Гарри в деревне в ста милях восточнее, он бы уже оскорбил кого-нибудь и был сброшен со скалы.

– Ты имеешь в виду себя и четырех друзей из твоего клуба?

– Думаю, четыре – слишком много, – рассмеялся Гарри. Он отпустил мышь, которая убежала без особой спешки. Гарри умел обращаться с животными. Он брал в руки любую тварь, но никто ни разу его не укусил. Рафаэль был уверен, что однажды ночью обнаружит его играющим в карты с медведем.

Какое-то время Гарри сидел не шевелясь. Он вздохнул.

– Ты ведь не хочешь побывать в Англии, да?

– Я не могу уехать.

– Нет, конечно. – Гарри прижался к своим коленям, оглядывая утесы и гору. Ветер растрепал концы его волос между лопаток, но не мог вырвать их из-под черной ленты. – Но ты растеряешь свой английский. Обидно так хорошо выучить его и растерять со временем.

Рафаэль начал учить английский после того, как понял, что своими лингвистическими способностями Гарри не отличался от голубя. Он, запинаясь, говорил по-испански с самым чудовищным английским акцентом, какой только можно иметь, но порой забывал, что хотел сказать, и к концу предложения скатывался на странную смесь из двух языков. О кечуанском не могло быть и речи: он был слишком сложным. Поскольку английский язык находился чуть западнее латинского и испанского, Рафаэлю было проще выучить его самому, чем пытаться растолковать Гарри, что такое грамматика.

– Тебе придется уехать, – сказал Рафаэль.

Гарри улыбнулся.

– Я вернусь.

Рафаэль перевел взгляд на цветы в траве. Это была лишь сказка: никто не будет слоняться между Англией и перуанскими горами. Но сказка была хорошей. В глубине души он верил в нее так же, как верил в рай. Эта вера не была логически обоснованной и возникала, когда альтернатива обозначала превращение в одного из тех людей, которые работали как машины, никогда ни с кем не говорили и старели в сорок лет.


Свет изменился. Наступила ночь, и на небе разгорались звезды. Рафаэль резко сел. Одеяло, которым были укрыты его плечи, упало на траву. В церкви горел свет, но не было движущихся теней. Рафаэль подошел к двери и распахнул ее. В груди болело, потому что сердце давно не двигалось. В последний раз он заснул на десять лет.

– Гарри?

– Ну наконец-то. Я готовлю, но не очень справляюсь. Я надеялся, что ты вовремя придешь и проконтролируешь все должным образом. Или хотя бы расскажешь, как, черт побери, нужно готовить киноа.

Рафаэль положил одеяло на спинку стула и сжал ладони, потому что они дрожали. Он замер всего на полдня.

– Не так. И какая от тебя польза?

– Моя роль – украшать, – заявил Гарри.

– Садись и ничего не трогай.

Гарри послушно сел рядом с печью. Даже сидя он казался высоким. Свет ламп окрашивал его кожу в золотой цвет. Люди звали его Солнечным – Инти. Так оно и было. Гарри не был похож на человека. Он был слишком большим и слишком ярким.

Рафаэль поставил перед ним тарелку и сел напротив, разминая суставы. Они не болели. Казалось, тот, кто создал его, вернулся и затянул все винты. Рафаэль понял, что не мог согнуть спину. Или все-таки мог: он мог перенести свой вес вперед, не двигая позвоночником, и, казалось, теперь каждый позвонок выдерживал гораздо больший вес.

Гарри писал что-то в дневнике – возможно, о мыши. Он подчеркивал некоторые фразы красными чернилами и делал пометки на полях. Рафаэль наблюдал за ним. Гарри писал легко и быстро, ради удовольствия. Это было знакомо Рафаэлю, но по-прежнему казалось чем-то новым.

– Особенность мыши в следующем, – начал Гарри, не отрывая глаз от дневника. – Они похожи на европейских полевок, что довольно интересно, потому что они не могут быть в родстве. Это означает, что форма животных возникает так же, как пузыри. Пузырь будет круглым и в Европе, и в Перу. Он не станет квадратным, как только ты войдешь в джунгли. То, что похоже на мышь, всегда будет иметь форму мыши.

– Не крошечных мягких осьминогов?

– Именно. Где циклопы? Где одноногие или треногие люди? Почему здесь нет синих мышей или мышей с восемью лапками? Не знаешь? Есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам. На самом деле нет. – Гарри замолчал и рассмеялся. – Тебе плевать.

– Да.

– К счастью, меня это совсем не волнует. Ты превращаешься в маркайюк?

– Что?

– Странная вещь номер один, – сказал Гарри, словно они все еще говорили о мышах. – Ходячие статуи, которые на самом деле мужчины и женщины. Странная вещь номер два: ты потерял почти столько же времени, сколько прожил – даже больше, если учесть маленькие приступы. И они длятся все дольше. – Он едва заметно улыбнулся. – Есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам, но на самом деле не очень многое. Было бы удивительно найти две несвязанные вещи одновременно. На мой взгляд, было бы логичнее являться одной большой странной вещью. Нет?

– Да.

Гарри выглядел довольным.

– И вся эта нарастающая каталепсия с перерывами – на самом деле начало метаморфоз. С каждым разом ты немного меняешься и становишься сильнее. Какое же славное ты существо.

Рафаэль покраснел.

– Ешь свой чертов киноа.

– Ем, ем. – Гарри съел несколько ложек и резко поднял голову, словно ему в голову пришла удивительная мысль. – Ты ругаешься чертовски хорошо для человека, который учит английский всего год. Ты все делаешь хорошо.

– Языки проще учить, если ты говоришь уже на нескольких…

– Нет, нет, нет. У тебя поразительная память. Высеченная в камне, не правда ли? Ты состоишь из разных вещей, и они работают по-разному. Паршивый жулик и мерзавец. – Гарри ударил его под столом. – Ах, Гарри такой безмозглый, Гарри не может выучить кечуанский, посмотрите на мой прекрасный английский. Я собираюсь прочитать тебе свое эссе, – мстительно заявил он. – Скажешь мне, не звучит ли оно тяжеловесно.

– Я не хочу слушать…

– Часть первая, – перебил его Гарри. – Об идиосинкратических особенностях мелких перуанских мышей.

Рафаэль слушал его. Лишь недавно он понял, что любил, когда ему что-нибудь читали. Лампы с пыльцой остановились к тому времени, как Гарри закончил читать. Рафаэль не стал их заводить. Гарри почти заснул, потом резко дернулся, извинился и пошел укладываться в кровать. В этом не было ничего необычного, но Рафаэль смотрел на него, пока мог. Из-за потерянных часов он был бодр. Как только Гарри уедет, он снова будет заводить лампы в определенное время вечером и замечать, как это мгновенье наступает все раньше по мере окончания лета.

Гарри положил «Дон Кихота» Рафаэлю на колени. Они вместе читали книгу в надежде улучшить его ужасный испанский.

– Твоя очередь.

Гарри поставил стул ближе, чтобы следить за текстом, и сел, вдыхая запах мыла и свежей ночной рубашки. Рафаэль снова завел лампы.

Он нашел страницу, на которой они остановились, и не стал говорить, что больше ему не придется этого делать. Гарри больше не мог оставаться, и он не собирался возвращаться. Дома его ждала жена и маленькая дочь. Он не был прирожденным путешественником. Он беспокоился о своей семье и писал письма, которые не мог отправить. Поставщики хинина вскрывали всю почту.

– Ты еще здесь? – спросил Гарри через несколько минут.

– Да. Просто ищу страницу.

– Вот она.

– Я знаю.

– Тогда читай.

– Умолкни.


Рафаэлю не спалось, и он вышел ранним утром, смирившись с мыслью, что весь день проведет уставшим. Наступила настоящая весна: повсюду летали пчелы и огромные бабочки, хотя еще неделю назад был мороз. Маркайюк с кладбища исчезла. Он поискал ее в округе, затем увидел сломанные ветки и направился за ней в лес.

Иногда статуи гуляли, чтобы сменить обстановку, но Рафаэль всегда переживал из-за этого. Если в лесу начинался пожар или наступали жгучие морозы, они терялись в темных участках, в которых не было пыльцы. Порой уходили целые дни, чтобы найти их при свете лампы. Вскоре лес стал более дремучим, и вокруг Рафаэля замерцала новая пыльца. Тепло постепенно проникало в лес. Он вышел без сюртука и не замерз даже в тени. Ветер в лесу тоже был теплым.

Не найдя маркайюк через час, он сдался. Рано или поздно она вернется, а если нет, он снова поищет ее, когда выспится и не будет чувствовать себя таким сонным, как сейчас. Рафаэль прислонился к дереву, чтобы смахнуть голубую бабочку с рукава. Прижавшись головой к коре, он на секунду закрыл глаза, ощутив прилив усталости. Обычно он не расстраивался из-за своей привязанности к одному месту, но порой ощущал тяжесть. Цепь от этого якоря едва доходила до Асангаро, что уж говорить об Англии. Когда Рафаэль открыл глаза, из его рта шел пар.

Он не мог пошевелиться. Что-то удерживало его на одном месте. Широкие плети свечного плюща обвивали его грудь и руку. Рафаэль не стоял: он висел в воздухе в футе от земли. Под ним росли корни дерева, посеревшие от мороза. Он смог выбраться лишь благодаря своей силе и нахлынувшей панике. Когда он упал на землю, дерево напоминало чудовищную сломанную клетку. Рафаэль провел руками по волосам. В них застыла паутина, покрытая инеем. Очевидно, снова похолодало, и многие растения замерзли, но Рафаэль вздрогнул так сильно, что у него заболело плечо. Тогда он принялся думать о лете. Его одежда превратилась в лохмотья там, где ветки не закрывали ее от мороза, но сам он не чувствовал холод. Лесная почва была усыпана хвоей, потрескивающей от мороза.

Деревья на обратном пути к границе изменились. Корни переплелись между собой, и Рафаэль с трудом пробирался сквозь них. Анка спала на кладбище: маркайюк были особенно спокойны, когда спали. Рафаэль вышел к границе и увидел маленького мальчика, который начищал одежду святого Томаса. Мальчик уставился на него. Томас узнал Рафаэля и дотронулся костяшкой руки до его локтя. Он умел говорить: на его языке этот жест означал «Ты опоздал».

– Доброе… утро, сэр, – пробормотал мальчик.

– Доброе утро, – ответил Рафаэль. Он не помнил этого мальчика. Ребенок выглядел здоровым. Значит, они прислали священника. Через несколько лет Рафаэль сможет уйти. – Какой… Ты знаешь, какой сейчас год?

Мальчик был слишком маленьким, чтобы задавать ему подобные вопросы, и он не удивился, как сделал бы взрослый.

– Тысяча восемьсот пятьдесят шестой, сэр.

Рафаэль попятился.

– Ты уверен?

– Да, сэр.

– В церкви есть священник?

– Нет, сэр. Церковь пустует. Никто туда не заходит.

– Хорошо. Спасибо.

Рафаэль направился в церковь. Дверь была закрыта, но, как и всегда, хороший удар плечом справился с задвижкой. Внутри было холодно и пустынно. Несмотря на слова мальчика, Рафаэль надеялся, что он ошибся и что Гарри ждет его. Но в церковь давно никто не входил. Воздух был спертым.

Кто-то навел здесь порядок, но его вещи никуда не исчезли. «Дон Кихот» по-прежнему лежал на столе, с письмом на нужной странице. Чернила на конверте выцвели до странного коричневого цвета. Письмо было адресовано Рафаэлю. Он открыл конверт.

Рафаэль,

Ты пропал на месяц, и я должен уехать домой. Но я вернусь. Напиши мне, когда прочитаешь это письмо.

Гарри

Ниже был указан адрес в Англии. Рафаэль перечитал его дважды, отложил письмо в сторону и побрел на чердак. Одежда была на месте, как и отрез индийского ситца, который привез Гарри. Рафаэль не мог смотреть на него. Он взял теплую одежду, спустился вниз и развесил вещи на спинках стульев, чтобы они проветрились. Затем он запустил ветряную мельницу и стал ждать, пока потечет вода. Рафаэль думал, что веревка истончится за такое долгое время, но, должно быть, кто-то изредка приходил в церковь и запускал мельницу. Он медленно растопил печь, чтобы тепло не обрушилось на трубы. Они скрипели, но не лопнули.

Рафаэль был чище, чем он думал. Он усердно стирал с себя грязь. Ему пришлось остановиться, когда он заметил царапины. Он почти ничего не чувствовал. Рафаэль смотрел на капли крови на руке: он чувствовал давление, но не боль.

Он медленно оделся из-за дрожащих рук и понял, что не знает, как быть дальше. В тишине заброшенного места он сел напротив книги и осторожно прикоснулся к ней, боясь, что она превратится в пыль. Рафаэль легко нашел нужную строку, потому что буквы выгорели после долгого пребывания на солнце. Бумага должна была быть холодной, но он не чувствовал и этого.

В дверь постучали. В мыслях своих Рафаэль был очень далеко, поэтому он не откликнулся. В церковь вошла женщина. Она держала фляжку и миску, от которой шел пар.

– Это для вас, – сказала она. Женщина была опрятной и быстрой, словно лесная птица, высокой и без одной руки. Рафаэль заметил ее изучающий взгляд на себе. Она слегка вздернула голову, когда заметила, что он был здоровым. – Мой сын сказал, что встретил вас на границе. Он сказал, что святой Томас узнал вас и что вы спросили, какой сейчас год.

– Он не солгал?

– Нет. Двадцать третье июля тысяча шестьсот пятьдесят шестого года. Вы ожидали услышать что-то другое?

Рафаэль кивнул.

– Вы – это он, не так ли? – спросила женщина. Это было скорее утверждение, чем вопрос. Она не выглядела удивленной. – Все спрашивали, что с вами случилось.

– Задержался. Почему здесь никого нет? – спросил Рафаэль.

– Нет другого священника? Никто не знает, – ответила женщина. – До Акилы не было здоровых детей. – Она встревоженно оглянулась. – Когда вы ушли, за церковью должны были следить.

– Все в порядке.

– Трубы работают должным образом?

– Пока что, – кивнул Рафаэль, пытаясь понять, почему женщина говорила с ним так, словно выступала с официальным докладом в Лиме. – У меня есть запасные части на случай, если они лопнут. Или были.

– Никто ничего не трогал, – быстро сказала она. – Но я сомневаюсь, что вещи были внесены в опись, поэтому за эти годы несколько предметов могли…

– Думаю, все здесь. – Рафаэль остановился. Он понял, что женщина не была высокомерной. Тон голоса был слишком неподходящим для этого. Просто за время его отсутствия язык изменился. В нем стало больше испанского. – Это кофе?

– Да.

Рафаэль сполоснул пару чашек и сварил кофе. От напитка шел пар, но он не чувствовал тепла и не знал, обжегся ли.

– Ешьте, пока не остыло, – сказала женщина, кивнув в сторону миски с похлебкой. Она была густой. Значит, дела в деревне шли неплохо.

– Простите, я не голоден.

С последнего завтрака прошло семьдесят лет, но они пролетели словно час.

– Вам лучше поесть. Вы проголодаетесь через минуту.

– Почему?

Женщина кивнула в сторону окна, выходившего на заросший двор. Там стояли люди. Еще больше людей шло по мосту.

– Вас ждут семьдесят лет крещений и исповедей.

Рафаэлю пришлось есть медленно, потому что он перестал ощущать вкус.

– Я Инти, – представилась женщина. Должно быть, Рафаэль слишком долго смотрел на нее, потому что она поморщилась. – Я знаю. Не я выбирала имя. Моя мать мечтала о мальчике.

– Рафаэль.

Она кивнула, словно уже знала это.

Рафаэль невольно потер запястье. Он все еще чувствовал паутину на коже. Но костяшки его пальцев покраснели. Очевидно, вода была слишком горячей, а значит, оставшиеся пауки погибли. Он попробовал кофе. Его охватило странное чувство, потому что он не понимал, горячий ли напиток или нет. Но кофе был неплохим, по крайней мере крепким.

– Как зовут вашего сына? – наконец спросил Рафаэль.

– Акила. Думаю, он прячется в сарае для дров. Он хочет войти, но боится случайно оскорбить вас. Я случайно не оскорбила вас? – добавила Инти.

– Нет. – Рафаэль отставил чашку в сторону. – Хорошо. Давайте узнаем, что можно сделать. Но мне понадобится помощь Акилы. Я не знаю, как зовут людей.


Он всегда терял терпение, когда старики говорили об этом со слезами на глазах, но теперь он легко узнал внуков и правнуков жителей деревни. Это его встревожило. Рафаэль видел глаза, которые никогда не менялись, и уродства, но были и другие особенности, которые передавались из поколения в поколение. Одна девочка размахивала руками точь-в-точь как ее прапрабабушка, которую она никогда не знала. Рафаэль ожидал увидеть незнакомцев, и они были, потому что добрая треть людей были алтарными детьми или детьми алтарных детей, но в остальном колонию населяли призраки людей, живших здесь когда-то.

Когда Рафаэль познакомился с каждым, уже стемнело. Он закрылся в церкви, хотя никогда не пользовался замком. Прижавшись спиной к двери, он осмотрел комнату. Все осталось прежним: лестница, ведущая на чердак, кухня, тугая боковая дверь в часовню. И все же все стало другим. Крышу уже чинили дважды, и она снова требовала починки. На полке рядом с лестницей стояли незнакомые книги. Они были на английском. Сердце ухнуло в груди от одной мысли, что Гарри вернулся в пустую церковь, но когда Рафаэль открыл их, экслибрис гласил, что они принадлежали некоему Чарльзу Бэкхаусу. Очевидно, в деревню приезжали экспедиции. Гарри предупреждал об этом. Рафаэль разозлился, что людей приютили в церкви, но они оставили все в прежнем виде, и к тому же в деревне не было хорошей гостиницы.

В глубокой тишине тикали часовые механизмы в лампах. Трещали дрова в печи. Веревка от ветряной мельницы скрипела, задевая подъемный механизм. В лесу завывал ветер. Должно быть, зима наступила уже давно, потому что в воздухе почти не осталось пыльцы.

Рафаэль долго смотрел на письмо, не притрагиваясь к нему. Гарри рассказывал ему о Хелигане. Где-то на кладбище по ту сторону Атлантики покоились родные кости.

Или они были здесь, в этом месте. Где-то была другая церковь – его, – в которой Гарри нарезал ананасы, но прошло слишком много времени. Гарри продолжал плыть, стоя на месте, но найти его было невозможно. Нельзя было догнать его или дождаться. Течение было слишком сильным. Он остался где-то позади.

Не в силах сидеть, Рафаэль поднялся на чердак и вернулся с отрезом индийского хлопка. Света всех ламп было достаточно, чтобы распороть швы на его жилете. Через несколько часов он положил старую изношенную подкладку на хлопок в качестве выкройки. Непростая работа, но Рафаэль часто штопал одежду. Главное в этом – ровно резать ткань, а обсидиановый нож не уступал по остроте скальпелю. Когда Рафаэль закончил, из-за горы показалось солнце. Он сразу же вышел во двор, потому что должен был встретиться с некоторыми людьми. Ему хотелось почувствовать себя одним из них. Это помогло бы убить время.

29

Хвойные леса Карабайи

1860 год

Когда Рафаэль закончил свой рассказ, я протянул ему маленькую флягу, которую взял из Бедлама. Он нахмурился, но затем почувствовал запах – я украл немного рома из церкви, – и рассмеялся.

– Спасибо.

Я тоже глотнул рома и застыл на месте, чувствуя, как он обжигает горло, словно огонь. Я не знал, что сказать. Теперь я чувствовал себя незнакомцем и не мог признаться в этом. Все это время меня оберегал призрак Гарри. Я не имел к этому никакого отношения.

– Нам лучше уходить.

– Да, – согласился Рафаэль, но затем нахмурился. – Я устал, – растерянно признался он.

Я тоже с трудом стоял на ногах. Было уже больше одиннадцати часов, и я едва верил, что этим утром мы были на острове с Мартелем. Но я понимал, что имел в виду Рафаэль. Он всегда ходил и всегда работал. Расстояние и тревога не должны были утомить его.

– Неудивительно, – сказал я.

– Что? Мы сидим здесь уже несколько часов.

– Что ж… Ты не просто меняешься, ты меняешься во что-то гораздо более тяжелое. Каждый раз тебе тяжелее идти, потому что твой вес растет, – заключил я. В тот момент я понял, что то же самое сказал бы Гарри. Возможно, дома на лестнице висел мой портрет.

– Я не думал об этом.

Я снова выглянул в окно. Было темно. Анка стояла на прежнем месте – вокруг нее сияла пыльца.

– Нет причин спешить, раз она не может войти в дом.

Рафаэль не ответил. Он остановился, словно часовой механизм. В комнате повисла странная абсолютная тишина. Я долго смотрел на него, молясь, чтобы это не продлилось годы. Я чувствовал, что не ошибался. Оба долгих приступа, о которых я знал, происходили, когда Рафаэль был один, вдалеке от людей, и я был готов поспорить, что остальные тоже, иначе его бы случайно похоронили. Короткие приступы, которые я видел сам, происходили, когда другие люди спали или отвлекались на собственные мысли. Каждый раз Рафаэль чувствовал себя уставшим и сидел.

Я решил поесть. В наших сумках лежал виноград, яблоки и несколько яиц фениксов, обернутых в носовой платок. Я приготовил два на огне, не спуская глаз с маркайюк, но она ни разу не пошевелилась. Неожиданно меня осенило. Я должен был сразу догадаться, как только Рафаэль рассказал мне о маркайюк, или даже раньше, поэтому озарение было вялым. Годами рядом с моей оранжереей стоял живой каменный человек, следивший за могилой моего отца и прятавшийся в оранжерее от дождя.

Я заснул в мыслях об этом, разложив одеяла у камина. Я не знал, сколько проспал. Резко проснувшись, я прислушался, не зная, что могло меня разбудить. Рафаэль так и не пришел в себя. Огонь по-прежнему горел.

Я подскочил, увидев Анку в окне. Она стояла у двери. Не желая спускать с нее глаз, я тряхнул Рафаэля за плечо, но он не очнулся. Дверь медленно распахнулась. Вот почему я проснулся – меня разбудил звон щеколды. Маркайюк держала плеть свечного плюща с сияющими коробочками семян – каждая светила не хуже лампы. Я успел убедить себя в том, что она пришла не за Рафаэлем, схватил его ружье и скрылся в комнате с ткацкими станками. Маркайюк бросила в меня плеть плюща. Пыльца поднялась в воздух и осветила мой силуэт на стене. Другая маркайюк по-прежнему стояла у окна. Я прикрыл дверь, чтобы она не щелкнула. Я не видел Анку сквозь щель, но слышал шорох ее одеяния.

Я распахнул окно и спрыгнул. Дом был высотой в полтора этажа, потому что в комнату со станками вела небольшая лестница, и от падения ногу пронзило болью. Я зажал рот руками, чтобы не вскрикнуть, и пополз к связке дров. Редкие частички пыльцы начинали сиять, когда я двигался слишком резко. Я пошевелил рукой, все медленнее и медленнее, пытаясь определить скорость, при которой мог двигаться почти незаметно. Я с трудом поднялся, зато идти было не сложно. Сложнее было идти медленно – гораздо медленнее, чем маркайюк. Я вздрогнул, осознав, что обычный человек легко увидел бы меня из окна, но за мной никто не шел. Отойдя как можно дальше от дома, я остановился рядом с кустарниками, в которых сновали мелкие зверьки, и выстрелил из ружья в сторону самой расчищенной тропы, которую только смог найти. След, который оставила пуля в пыльце, был очень ярким, и поскольку в глубине леса было безветренно, он повис в воздухе почти ровной полосой. Я быстро подошел к другому дереву, чтобы оставить человеческий след, и затем заставил себя замереть. Когда маркайюк вышла, я побрел к дому. Даже медленная ходьба оставляла след в пыльце, пусть и почти незаметный. Я остановился перед статуей. Она прошла так близко, что почти задела меня. Четверть дюйма влево, и она толкнула бы меня плечом.

Я долго стоял на месте после того, как она ушла. Маркайюк направилась по следу пули. Я досчитал до пятидесяти, прежде чем пойти. В воздухе вспыхивали мелкие искры, но не мой силуэт целиком. Статуя оставила дверь открытой, и меня охватило нелепое возмущение из-за того, что она выпустила тепло. В доме снова стало холодно. Частички пыльцы, которую оставила маркайюк, осели на полу.

Рафаэль резко схватил меня за запястье и втащил в дом.

– Боже, я думал, она… – воскликнул я.

– Она не тронула меня. – Рафаэль накинул мне на плечи одеяло. – Она искала тебя. Я видел, что произошло. Ты мог схватить сюртук, прежде чем уходить?

– Как они видят нас?

– Они видят тебя, если ты движешься.

Рафаэль окинул взглядом лес. След от пули по-прежнему висел в воздухе, как и след маркайюк, который был гораздо слабее. Больше ничего не было, но я поделил лес на воображаемые квадраты и на всякий случай внимательно изучил каждый.

– Если маркайюк не идет за нами, я должен переодеться, – наконец сказал Рафаэль. – Если я застыну где-нибудь в этой одежде, она долго не продержится.

Я закрыл ставни, чтобы сияние ламп не выходил наружу. Рафаэль переоделся в тяжелое кожаное одеяние, которое сшил сам. Я с трудом застегнул его: оно было плотным, как броня. Теперь цвет кожи Рафаэля отличался от кожи маркайюк лишь на несколько оттенков. Я шагнул назад, когда все было готово. Две недели – слишком мало времени, чтобы привыкнуть к маркайюк, но мне это удалось. Я чувствовал себя неловко, стоя рядом с Рафаэлем без пузырька с солью или щетки. Это ощущение длилось, пока он неподвижно стоял. Как только он опустился на корточки, чтобы найти воск в кармане своего старого жилета и натереть им веревку, я узнал в нем прежнего Рафаэля.

– Почему остальные маркайюк высокие, а ты не отличаешься от обычного человека? – спросил я, не в силах вынести тишину.

– Белое дерево, – ответил Рафаэль. Он провел рукой по ребрам, словно показывая кости в корсете своего одеяния. – Надень это на здорового человека, и они вырастут высокими, как маркайюк. Мы перестали носить их, когда прибыли иезуиты. Местные священники не должны были выделяться. Хорошо, теперь пойдем. Ты согрелся? От тебя не будет пользы, если ты протянешь ноги.

– Да… Умолкни, дурацкое ископаемое.

Рафаэль легонько толкнул меня в стену. Я попытался толкнуть его в ответ, но не смог.


Пока мы шли, лес становился гуще. Мы вернулись на стеклянную дорогу. В плотной пыльце не было смысла блуждать по лесу: если бы Анка хотела найти нас, она бы увидела следы, какой бы путь мы ни выбрали. Но я ее не видел. Лишь скрученные полосы света оставались там, где птицы и летучие мыши летали между ветвей. Извилистая дорога шла вверх, медленно уводя нас в новые горы, которых пока что не было видно. Мороз усилился, и стеклянная дорога покрылась инеем. Все растения умеренных широт, которые росли под деревьями, завяли. Корни исполинских деревьев переплелись между собой, образуя то непроходимые узлы шириной в фут, выходившие на дорогу, то узоры, возвышавшиеся над ней. Возможно, когда-то лесники ухаживали за ними и стригли корни. Деревья создавали живые туннели, в которых было теплее и по-прежнему цвел свечной плющ – так обильно, что сияние в воздухе казалось странным солнечным светом, в котором исчезали все тени. Иногда на глаза попадались каменные обломки или безнадежно разрушенная резьба, но было невозможно определить, насколько старыми они были.

Иногда мы входили в участки без пыльцы. Причины тому были непонятны: в воздухе словно появлялась бездна, клочок темноты, на который не обрушивался звездный свет, и каждый раз Рафаэль колебался. Он не просил помощи, но я продолжал говорить и направлял его в центр дороги.

Мне тоже пришлось остановиться, когда мы подошли к месту, в котором что-то свалило деревья. В кроне зияла огромная дыра, через которую падал звездный свет. На дороге лежал огромный обломок древнего арочного прохода.

– Боже… Что это? Как это здесь оказалось? Катапульта или?.. Люди строили дома в деревьях?

– Не знаю. Я не был здесь с детства. То есть… уже больше ста лет, – нервно ответил Рафаэль. Он словно боялся, что мог замедлиться и никогда не очнуться вновь, если будет думать об этом слишком много.

– Дай руку, – сказал я, пытаясь вернуть его в реальность. Я взобрался на камень. – Да… Обломок упал с высоты, потому что разбил стекло.

Стеклянная кладка дороги покрылись сеткой трещин. Некоторые камни разрушились много лет назад, и дожди обточили их острые края.

– Осторожнее, – предупредил Рафаэль.

– Что? – переспросил я и затем ударился головой о что-то. Удар не был сильным, и я почувствовал, как предмет отлетел в сторону. – Что это было?

Рафаэль поднялся на камень, потянулся и что-то схватил. Я ударился головой о бревно, парившее в воздухе. Когда Рафаэль отпустил его, оно начало медленно вращаться. Бревно поросло мхом по краям. Я поднял голову. В воздухе висело много бревен: некоторые замерли на одном месте, другие очень медленно вращались. Дыра, пробитая в кроне, была ровной. Примятые ветки и хвоя уже выпрямились, столкнулись со сломанными ветвями и начали закрывать брешь. Ветра не было, поэтому пыльца не могла подняться в воздух. В отверстии было очень темно. На землю, как солнечный свет, падал столп темноты. Я вытянулся и дотронулся до бревна. Мне пришлось надавить на него, чтобы оно опустилось. Древесина была достаточно прочной, чтобы выдержать ребенка.

– Пойдем. Нам лучше идти, – сказал Рафаэль.

Я обернулся.

– Я не видел ее.

– Я беспокоюсь не из-за нее. Я чувствую себя немного… – Рафаэль тряхнул головой. – Ворота здесь. Можешь оставить меня. Меня кто-нибудь увидит.

– Хорошо. Мы найдем кого-нибудь, и тогда я пойду.

Рафаэль спрыгнул на землю. Я замешкался, потому что камень, на котором мы стояли, был отвесным с другой стороны. Рафаэль спустил меня. Теперь я не почувствовал напряжения в его руках. Он словно поставил на землю куклу.

– Спасибо.

Он отпустил меня.

– Ты вернешься в Бедлам, когда… закончишь? – спросил я.

– Нет. У них есть маркайюк и Акила. Я мог бы вернуться, но мне кажется, что я сойду с ума и сброшусь со скалы. Я хочу остаться в монастыре.

– Я смогу приезжать к тебе?

– Они могут выписать разрешение, – медленно сказал Рафаэль. – Но я сомневаюсь, что ты захочешь вернуться через двадцать или тридцать лет.

– Откуда ты знаешь, что это продлится так долго? Ты только что потерял семьдесят лет и провел в сознании всего несколько. С чего ты взял, что…

– На превращение уйдет сто лет. Примерно. – После недолгого молчания Рафаэль продолжил: – Если бы я был в безопасности, а не в глухом лесу в последний раз – тогда, с Гарри, – я бы не проснулся так быстро. Я не должен был очнуться. Последние годы… Это как проснуться посреди ночи.

– Значит, в следующий раз…

– Я не знаю. Возможно, полчаса, как сегодня. Возможно, дольше. Это похоже на сон. Ты спишь урывками, продолжаешь просыпаться и, наконец, перестаешь.

– А потом? – спросил я, не в силах объяснить, что конкретно имел в виду. Если я просыпался посреди ночи, я бродил по дому, разговаривал со своей собакой и открывал окна. Но я никогда не помнил об этом на следующий день и всегда испытывал странные чувства, увидев окна, распахнутые настежь.

– А потом, если мне повезет, я буду как Томас. Жить. Думать, говорить. Медленно. – Рафаэль потер запястье, обвязанное веревкой.

Я не стал объяснять, что имел в виду другое. Было глупо спрашивать, забудет ли он меня, раз я появился в этом крошечном промежутке бодрствования. Рафаэль не расстроился бы, забыв меня. Признаться, я подозревал, что он был бы этому рад. Приехав сюда, я лишь напомнил ему о навсегда потерянном друге.

– И что потом? – спросил я.

– Ты засыпаешь на несколько месяцев. Потом снова просыпаешься. И так на протяжении шестисот лет. Потом ты спишь все дольше и дольше, а затем засыпаешь навсегда, но ты не совсем умираешь. В конце маркайюк становятся горными породами. Мертвые маркайюк не похожи на людей.

– Вот почему люди селятся вокруг гор.

Рафаэль кивнул.

– Ты бы видел, что здесь творилось, когда в Куско строили собор. Они швыряли камни, рыли в горах огромные траншеи. Я побывал там, когда строительство почти закончилось. У меня мурашки побежали по коже.

Я рассмеялся.

– Никто не объяснил все это испанцам?

– Конечно, объяснили, но строители велели не поклоняться идолам и убираться. Единственный разумный ответ. Я не могу представить никого, кто относился бы к маркайюк с огромной сдержанностью или не по-индейски.

– Почему ты ненавидишь индейцев? Знаешь, белые люди гораздо хуже. Мы ужасны во всем. Живем дольше сорока пяти лет. Учим больше одного языка. На самом деле это чудо: больные, быстро стареющие, беспокойные, неуклюжие от рождения идиоты смогли убедить всех, что они лучше лишь из-за своих манер и тактичного распределения флагов. Не могу поверить, что никто до сих пор не раскрыл наш обман.

Рафаэль рассмеялся. Его смех всегда заставал меня врасплох, и мне пришлось сдержать себя, чтобы не выглядеть слишком довольным.

– Я не люблю плохой перевод, – признался он. – Я не люблю идиотов, которые рассказывают белым людям, что гора живая и умеет думать, а деревни охраняют особые люди, превратившиеся в камень.

– Но так оно и есть.

– Нет, – возразил Рафаэль и толкнул меня в грудь. Для него этот удар был почти легким касанием, но я почувствовал всю тяжесть его руки. Еще немного, и я упал бы на землю. – Это ужасно. В Испании или Англии вы ведь скажете это по-другому, верно? Вы скажете: «В Андском высокогорье отмечена особенная наследственная болезнь, которая вызывает окаменение и погружает пациентов в состояние долговременной каталепсии. Возможно, окаменевшие пациенты являются частью окружающих гор. Это повлияло на религию и привело к появлению культурной тенденции уделять огромное внимание камням». Это одно и то же, только на твоем языке, а не на кечуа с добавлением испанских слов. Чертов кеспанский. Говори на одном или на другом, иначе не жалуйся, если кто-то ударит тебя по голове Библией и обзовет болваном.

Я все еще смеялся, когда мы повернули и вышли к высокому акведуку. Четыре маркайюк на пьедесталах стояли по обеим сторонам колонн, возвышавшихся над дорогой. Они повернули головы в нашу сторону. Эти статуи гораздо больше напоминали стражей, чем святыни из Бедлама. Их одеяния тоже были сделаны из кожи, но каждая была одета в броню и поножи. Маркайюк держали копья – золотые, потому что золото не ржавеет. Они были в сознании и почти ничем не отличались от нас. Мое сердце ухнуло куда-то в пропасть. Если статуи следили, кто и когда входил и выходил из монастыря, то они знали, что за последние сто лет лишь одного мальчика отправили в Бедлам, и ему было всего двенадцать. Возможно, я сошел бы за священника, собиравшегося окаменеть, но сроки не сходились.

Но нас никто не остановил. Ближайшая маркайюк лишь слегка кивнула. Мне показалось, она смотрела на нас с грустью.

– Когда они менялись, их сопровождала целая свита из Куско, – тихо пояснил Рафаэль, когда мы проходили мимо. – Вряд ли им нравится, что людям пришлось идти из Бедлама в одиночку. Я помню… с ними возникли проблемы, когда я покидал монастырь. Они остановили нас, потому что у нас не было еды в дорогу.

– Какой стыд, что Анка ведет себя иначе.

– Анка превратилась в Бедламе. Насколько мне известно. Никто ей не помогал. Я понимаю, почему она невзлюбила человека, к которому в подходящий момент приехал внук иностранного друга. Это несправедливо.

– Почему никто отсюда не поймает ее? Почему они не пришли за тобой?

– Нельзя точно определить, когда мы превратимся. По крайней мере без доктора. Можно предугадать это, но тогда, с Гарри, я не превращался в маркайюк. Как только мы засыпаем, закон запрещает нас трогать. Даже если бы кто-то нашел Анку, он бы не смог ничего поделать.

– Глупый закон.

– Место, где стоит маркайюк, очень важно. Все думают, что они сами его выбрали. Это как передвинуть алтарь в церкви или… не знаю. Это глупо, ты прав.

Очевидно, под дорогой шли каналы с водой. Краны распыляли влагу на деревья, из-за чего дорога впереди покрылась черным льдом. Мы предусмотрительно обошли этот участок, перебравшись через корни деревьев. Дорога проходила под одной из арок акведука, под которой любой звук разносился тихим эхо. На другой стороне деревья казались более старыми. Очевидно, влажность не давала лесным пожарам перекинуться на самые старые растения. Туман окутал деревья. Воздух был разреженным, и я чувствовал, что мы поднялись очень высоко, но лес по-прежнему оставался лесом – слишком дремучим, чтобы увидеть что-то даже без тумана.

– Меррик…

Жизнь оставила Рафаэля, хотя он все еще стоял. Я сел в корнях дерева и стал ждать. Но прошло полчаса, затем час, и я уставился на секундную стрелку своих часов, не зная, стоит ли ждать еще. Я начал писать записку, прежде чем подумал, сможет ли Рафаэль прочесть ее. Я не знал, как оставить даже простейшее послание на веревке. В конце концов я связал наши веревки, обмотав один конец вокруг руки Рафаэля, а другой конец – вокруг корней, и нацарапал ножом на коре дерева: «Ушел за подмогой, 8:15 утра». Я оставил свои часы на корнях. Мне хотелось, чтобы, очнувшись, Рафаэль также узнал дату, но мои часы не показывали ее. По крайней мере он бы понял, если бы прошло больше одного дня. К тому времени часы бы остановились.

– Я скоро вернусь, – сказал я на случай, если он мог слышать меня. – Но это не оживленная дорога. Я не хочу оставлять тебя одного. Вдруг никто не придет? Скоро вернусь.

Было глупо говорить с Рафаэлем. Его здесь не было. Я словно говорил не со спящим человеком, а с его сюртуком.

Я пошел по дороге, осторожно минуя скользкие участки. Я надеялся увидеть дома или стены, но здесь не было ничего, кроме руин по левую сторону. Они полностью поросли плющом, а камни разрушил какой-то местный сорт камнеломки. Дорога резко заканчивалась у скалы. Камни нависали над долиной, и внезапно передо мной открылся живописный вид. Лес уходил за горизонт во впадине, подернутой туманом. Здесь не было ни городов, ни людей. Я видел то, что когда-то было городом – разрушенные каменные башни. Что-то блеснуло в обломках: стекло, обсидиановый поток, который спускался с горы. Пар повис клочьями над камнями. Здесь уже долгие годы никто не жил. Целые десятилетия. Вдалеке я увидел озеро. Там стояла тишина, и лишь изредка порхали птицы.

У меня пересохло в горле. Я начал спускаться в долину. Спуск не был крутым. Деревья корней формировали ступени, по которым было удобно идти. Я неуклюже спустился, прислушиваясь к своему дыханию и скрипу ремня сумки. Валуны указывали путь. Поначалу я ничего не увидел в них, но потом заметил изгибы плеч и рук. Если бы я не знал, на что смотрел, я бы не догадался. Маркайюк смешались с камнями. Если бы они проснулись снова, им пришлось бы разбить камни изнутри.

Я надеялся, что в долине до сих пор жили люди, и дома разрушились случайно, но я ошибался. В стекле, как мухи в янтаре, застыли мертвые люди. Должно быть, обсидиановый поток внезапно обрушился на них. Маркайюк тоже попала в него: стекло доходило ей до пояса. Я не знал, мертва ли она, или спит, или задумалась. Ударив по ней, стекло разбрызгалось, и со стороны казалось, что статуя входила в море и застыла навечно.

На поверхности обсидиана росли деревья, корни которых пробили стекло, но я не знал, как быстро они растут, и не мог сказать, сколько лет прошло с катастрофы – тысяча или пятьдесят. Срубать дерево было бесполезно. У белых деревьев не было колец: древесина под корой имела форму крошечных пчелиных сот и никак не отражала возраст. Наверное, был какой-то способ определить его – Инти должна была знать, – но я никогда не интересовался этим.

В последний раз Рафаэль был здесь более ста лет назад. Я сел около пересохшего ручья и попытался определить возраст этого места. Я не имел ни малейшего представления, что носили люди сто или двести лет назад и изменилась ли их одежда за это время. Недалеко от меня в озере лежали обломки башни. Огромные глыбы с маленькими лестницами и арками, ведущими в никуда, создавали архипелаг каменных островов. Там плавали утки-фениксы, а землю рядом со мной усыпали перья цвета нефти. Что и когда бы ни произошло, теперь здесь никого не осталось. Я отошел подальше от людей в стекле.

Краем глаза я заметил движение и обернулся. На меня смотрела Анка. Она словно возникла из ниоткуда.

– Вы говорите по-испански? – спросил я.

Она не двигалась.

– Я не посягаю на вашу землю. Я здесь с Рафаэлем. Он меняется. Я пытаюсь найти кого-нибудь, чтобы помочь ему. Здесь есть кто-нибудь?

Анка подобрала камень, и я решил, что она бросит его в меня, но она начала выводить слова на стеклянном валуне.

«Священная земля».

– Я знаю. Но я не могу оставить его в глуши одного, зная, что никто не поможет.

«Уходи».

– Здесь кто-нибудь есть?

«Не знаю. Слишком долго спала».

– Когда вы проснулись?

Я сомневался, что она ответит, но Анка задумалась. Разумеется, времени у нее было предостаточно.

«Неделя».

– Из… какого вы времени?

«Родилась в 1579».

– И вы проснулись полностью лишь сейчас.

«Ртуть. Превратилась после похорон шахтера на кладбище». Последние слова Анка вывела дрожащей рукой, и от скрежета у меня заныли зубы.

– Прошло почти триста лет, – ответил я. Меня охватило ужасное чувство, когда я понял, что никто до сих пор не сказал ей об этом.

На этот раз Анка не ответила. Неудивительно, что она не хотела ни с кем говорить в свои недели бодрствования. Очевидно, она, как и Рафаэль, знала, что ее сон продолжится, но все было гораздо хуже. Анка не хотела говорить, потому что ее собеседники будут мертвы к тому времени, как она проснется в следующий раз.

– Мне нужно дождаться. Кого-нибудь, – повторил я. – Рафаэля нужно перенести. Он не может оставаться здесь.

«Ты должен уйти. Кости не могут тревожить камень».

Казалось, эти слова были бы хорошо знакомы мне, будь я местным жителем, но я уловил суть. Я был обычным человеком – или чуть менее обычным из-за больной ноги. Было оскорблением пытаться передвинуть спящую маркайюк. Я чувствовал, что Анка злилась, и мое сердце забилось быстрее, когда я понял, что, возможно, сама мысль о том, чтобы передвинуть статую, была незаконна. Как разговор о смерти короля.

– Нет, – возразил я, прежде чем она закончила писать. Я никогда не представлял, что такой медленный спор, в котором мне приходилось ждать, пока каменная женщина напишет ответ обломком каменной скалы по стеклу, может быть таким безотлагательным. Но так оно и было. Жар тревоги нарастал в моей груди, когда Анка впервые ответила мне, а теперь я чувствовал необходимость сражаться или бежать. Она выводила камнем буквы, и скрежет был невыносим.

«Кощунство».

– Мне все равно.

Она отложила камень в сторону. Долгую секунду я смотрел на нее сквозь пар собственного дыхания, белый от мороза. Нога уже болела после спуска с горы.

Анка направилась ко мне. Я встал и пошел как можно быстрее. Она, не торопясь, следовала за мной. Подниматься было сложнее, чем спускаться, и когда я посмотрел вниз, то увидел, что она все еще шла за мной. В середине долины деревья заканчивались, и пыльца ярко сияла в воздухе. Я остановился на вершине горы, ожидая, пока пыльца осядет. Сердце выпрыгивало из груди. Я знал, что пыльца не угаснет полностью.

Я собирался вернуться к Рафаэлю. Мне оставалось надеяться лишь на сказочный шанс его пробуждения, но когда я вернулся, Рафаэля не было.


Я окинул взглядом дорогу, пытаясь найти след в пыльце, в котором можно было спрятаться, но, очевидно, звери не любили это место. Я направился к акведуку. Стеклянная дорога тянулась дальше, чем я думал. Анка была все ближе. Вскоре она догнала меня. Поравнявшись со мной, она потянулась к моей руке.

Рафаэль, неожиданно выбежавший из-за дерева, оттолкнул меня в сторону и ударил статую в грудь. Звук был нечеловеческим: камень обрушился на камень. Он был меньше и наверняка с самого начал знал, что обречен на поражение.

Анка оттолкнула его и ударила по лицу. Если бы на месте Рафаэля был я, кости моего черепа отлетели бы в ближайшее дерево, но он достаточно изменился, чтобы выстоять под таким ударом. До акведука все еще было далеко. Четыре маркайюк-стража молча наблюдали за происходящим. Они были настолько оторваны от мира, что схватка была для них лишь интересной вспышкой в бесконечной череде сменяющихся времен года. Но Анка отстала от меня. Рафаэль ударил ее по ногам и прижал к земле, но у нее что-то мелькнуло в руках. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я понял, что она держала мои спички.

Пыльца моментально вспыхнула, и древние деревья загорелись. Взрывы были такими оглушительными, словно целая армия одновременно выстрелила из ружей. Я побежал к акведуку, упал на лед и проскользил последние несколько ярдов. Пламя разошлось настолько, что влажный воздух не мог остановить его. Деревья разгорались, взрывы сотрясали землю и снова сбили меня с ног. Кора дерева, словно шрапнель, вонзилась мне в руку.

Рафаэль крикнул что-то – не на английском.

Кто-то схватил меня за плечо и толкнул к земле. Когда я опустился на колени, то перестал чувствовать пламя. Было по-прежнему жарко, но взрывы и отлетающая кора деревьев не задевали меня. Подняв голову, я увидел, что четыре стража стояли вокруг меня, склонившись. Они держались за руки и закрывали меня от всего. Они не горели. Их одеяния подпалило огнем, но не сильно или по крайней мере не с моей стороны. Но маркайюк не могли закрыть меня от химического дыма. Я закашлялся, и через несколько секунд в глазах потемнело.

30

Я очнулся в постели с мягкой подушкой под головой. Глаза слипались, и я долго пролежал не шевелясь. Отчасти виной тому была высота: то же вязкое ощущение я испытал в Крусеро. Когда я сел, у меня кружилась голова. Я дождался, пока приду в себя. Кто-то перевязал мою руку, а комната была такой светлой, что поначалу я не мог ничего разобрать. Наконец я увидел, что вместо стен были окна. Некоторые служили дверями. Рядом со мной тускло горела маленькая печь.

Я медленно поднялся. Это было неприятно, но выполнимо. Воздух обжигал холодом. Я придерживался рукой стены, пока шел к стеклянным дверям. Рафаэль сидел на балконе снаружи. Он не двигался, и на одну ужасную секунду я решил, что опоздал, но он повернулся, услышав звук открывающейся двери, и помог мне выйти. Снаружи было еще светлее, и туман перед глазами стал прозрачным. Я медленно опустился на скамью, закрыв глаза рукой от солнца, хотя все вокруг заволокло дымкой.

Рафаэль выглядел лучше, и я заметил это.

– Высота, – пояснил он. – Мы рождены для нее. Сейчас мы находимся на высоте двадцати пяти тысяч футов. Тебе будет нехорошо.

– В Непале водятся яки, которые не выжили бы на такой высоте, – простонал я. Туман делал холод беспощадным, а кто-то забрал мой сюртук. Рафаэль протянул мне сложенное одеяло. Я закутался в него и нахмурился. – Двадцать пять тысяч… В Перу нет таких высоких гор. Или я ошибаюсь?

– Мы не на горе. – Рафаэль показал рукой через перила балкона.

Это был не туман. Мы находились посреди облачной гряды. Там, где пар редел, прослеживались очертания углов и крыш зданий. Место не походило на обычный город. Все держалось на опорах из белого дерева разной высоты, которые тоже висели в воздухе. Над нами парил многоуровневый сад. В нем росли деревья и цветы, которых я никогда не видел, а в оранжереях сияли яркие растения. В шатре из переплетавшихся крон молодых деревьев стоял бронзовый телескоп, направленный вниз. В воздухе между домами повис небольшой корабль с алыми парусами. Я заметил, что у всех домов были причалы и столбы для веревок. Над одним из них, словно шарики с горячим воздухом, висели несколько лодок, привязанных к одному кольцу.

– Мне… можно находиться здесь?

– Сейчас в нашем поколении остался один-два человека. Я провел в Бедламе сотню лет, и они чувствуют свою вину, – пояснил Рафаэль. – Ты можешь делать все, что я захочу.

– Они?

– Служители и… – Он не сразу подобрал слово. – Настоятель.

Я уловил запах дыма и подошел к перилам.

– Они спасли лес?

Рафаэль протянул мне бинокль.

– Все еще спасают. Через него проходят несколько акведуков. Лес поделен на пожарные зоны. Нельзя потерять больше одного участка.

Я посмотрел в бинокль. Под облаками медленно плыли корабли, разбрызгивающие воду на дымящийся лес. Пламени не было видно. Я чувствовал привкус дыма во рту, но мы находились на большой высоте, и ветер уносил его, прежде чем он успел бы просочиться в город. У меня закружилась голова, и я отложил бинокль.

– Боже. Это место скоро найдут. Примерно здесь начинаются каучуковые экспедиции, не говоря уже о фермерах, выращивающих кофе и перец, и… – Я замолчал и попытался вытряхнуть туман из головы. – Маленьким странам с ценными ресурсами всегда приходится сдаться в конце, иначе их уничтожат. Ты не можешь жить в возможной монополии белых деревьев. Кто-нибудь отсюда уже придумал, как…

– Я провел здесь два часа, я не знаю. Успокойся. О монастыре никто не знает уже четыреста лет. Никто не заявится в ближайшие десять минут.

– Нет, я знаю. Просто… высота делает меня слишком глупым, и я не могу подобрать слова. Это невероятно. – Я наклонился вперед, по-прежнему держась за перила. Мне хотелось спать.

Кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулся и увидел мужчину со связкой веревок с узелками.

– Нет, он не хочет, – заявил Рафаэль.

– Ты не можешь знать. Что это? – спросил я.

– Разрешение вернуться, когда я проснусь. Это не…

Я перевел взгляд на узлы и снова посмотрел на него.

– Тебе бы не хотелось.

– Ты сам не захочешь. Пройдут долгие годы.

– Я… вернусь, но это не… – Я замолчал, пытаясь подобрать слова. – Послушай, я знаю, что я не Гарри. Я знаю, что не похож на него. Если ты не хочешь, чтобы я вернулся, я не вернусь. Но я хочу вернуться.

Рафаэль пристально посмотрел на меня и затем взял связку веревок у мужчины, который теперь выглядел встревоженно.

– Что ты пишешь? – спросил я.

– Твое имя и свою подпись. Не Гарри… Ты чертовски прав, ты не Гарри. Он бы никогда не сделал всего этого. Он слишком хотел вернуться домой. – Рафаэль передал связку через мое плечо. Мужчина скрылся в комнате. – Это нужно лишь для них, – тихо сказал он.

– Я вернусь.

– Хорошо, – кивнул Рафаэль.

Он не поверил мне, и я не стал переубеждать его. Я был уверен в своем решении, но никак не мог доказать твердость своих намерений. Рафаэль по-прежнему смотрел на писаря в комнате. Как только он вышел из оттуда, Рафаэль дотронулся до моей руки и протянул шишку белого дерева, одну из тех, что были прочны как камень. Но огонь опалил ее, и несколько семян упали в мою ладонь. – Подарок, – сказал он.

Я осторожно взял ее.

– Я могу забрать ее?

– Нет. Но если в мире появятся новые леса белых деревьев, никому не будет до нее дела, верно?

Я сел на скамью и начал рассматривать семена. Неожиданно я понял, зачем Гарри посадил дома опасное дерево. Он хотел проверить, будут ли расти белые деревья в другом месте. Но оно так и не выросло должным образом: древесина была легкой, но не поднималась в воздух. Это произошло из-за того, что Хелиган находился на уровне моря. Белым деревьям нужны высокие горы. Гималаи.

Кто-то вошел в комнату позади нас. Мужчина – возможно, распорядитель – выглядел так, словно все это время ждал, пока писарь уйдет.

Я встал.

– Я приготовлю кофе, – громко сказал я на случай, если распорядитель говорил по-испански и мог распознать английские слова. – Ты будешь?

– Да, спасибо.

Я взял кофе из своей сумки и незаметно высыпал семена белого дерева в подкладку. Распорядитель разжег печь и принес воды.

Я приготовил кофе за минуту, но этого времени было достаточно. Когда я вернулся, Рафаэля уже не было. Я сел рядом с ним в угасающей надежде, что он очнется, хотя и сомневался в этом. Пока никто не видел, я взял его четки, сам не осознавая зачем.

Я позвал распорядителя, который позвал докторов. Через полчаса один из них пояснил на пугающе приличном испанском, что этот приступ не был коротким.

Без Рафаэля им не нравилось мое присутствие. Я не отходил от сумки на случай, если мне придется бежать, хотя и не представлял, как сбежать из небесного города. Вскоре пришли солдаты, но они не собирались арестовывать меня. Доктор перевел, что они хотели узнать, куда меня отвезти, потому что вероятность моей смерти в ближайшие сутки из-за высоты была огромной. Любого посетителя обычно просили прожить в местных горах хотя бы месяц, прежде чем рисковать большой высотой города.

– Одна из маркайюк сказала, что я не имею права находиться здесь, – медленно произнес я, подтверждая их опасения насчет моей возможной смерти. Чем больше я пытался говорить, тем больше понимал, что они были правы. Мне становилось хуже.

Доктор вздрогнул.

– Верно. Граница закрыта. Но, если честно, отказывать в сопровождении меняющейся маркайюк глупо. Это ненамеренное последствие карантинных правил. К сожалению, многие из наших законов были приняты маркайюк, поэтому… понадобится много времени, чтобы изменить хоть что-то. – Он говорил быстро, не желая критиковать святыни. – Вы помогли Рафаэлю вернуться домой. Думаю, было бы политическим самоубийством утверждать, что вы не имели право делать этого.

Я кивнул и почувствовал, что вот-вот расплачусь. Должно быть, я выглядел не очень хорошо, потому что доктор принес мне чашку горячего шоколада со специями.

Клему понравилось бы здесь. У солдат были выбриты виски, а на руках сияли золотом браслеты. Гораздо позже я увидел, что на них был выбит их ранг. Они были ближайшими родственниками инков, которых я видел в реальной жизни или в книгах, но, сидя рядом с ними, я не испытывал любопытства. Казалось, люди были частью этого места. Я не удивился, заметив, что приказы передавались на веревках с узлами. Что короткие мечи были сделаны из обсидиана, а не стали. Что их доспехи состояли из золотых пластин, которые дрожали с каждым движением. Что они говорили на том древнекечуанском языке, которому Рафаэль научил меня в лесу. Меня охватило очень слабое ощущение везения из-за того, что я увидел их. Казалось, я перенесся в место, в котором Рим не пал и до сих пор жили Цезари, но общие принципы слишком сложно разобрать, когда твоя задача – научиться читать широту на чужой карте.

Мне дали испанскую карту, но она была старой, и я долго искал Арекипу. Как только я нашел город, то откинулся на спинку скамьи и почувствовал себя опустошенным. Доктор отослал солдат, и они ушли. На их лицах было написано странное уважение. У меня мелькнула мысль, что, возможно, здесь это что-то означало – что я прибыл с маркайюк, – но никто ничего не объяснил.

Я оставил для Рафаэля записку со своим адресом, такую же, как когда-то оставил Гарри. Меня охватило отчаяние, потому что я не мог обещать, что к тому времени, как он очнется, Хелигане еще будет существовать. Доктора сказали, что по их лучшим расчетам это произойдет через двадцать один год и шесть месяцев.


Я уехал ночью. Корабль был маленьким, но паруса быстро подхватили ветер, и как только мы оказались над лесом, корабль погрузился во тьму. Я сел на палубу, обвязав себя веревкой, и никто меня не остановил. Я мягко покачивался, иногда перевешиваясь через релинг. Под облаками мелькали огни – возможно, Асангаро. Я выпрямился, но что-то в виде знакомого места отобрало последние силы, и я уронил голову на веревки.

Двадцать один год и шесть месяцев. Впереди меня ждал долгий путь. Осознание расстояния утомляло настолько, что мне даже не хотелось начинать его. Даже будь он менее длинным, его все равно предстояло проделать в одиночку. Это не должно было удивлять меня. Было наглостью полагать, что у меня есть право на компаньона. Через несколько недель или месяцев я перестану печалиться. Вернется мое былое безразличие. В нем не было ничего необычного, но в тот момент оно казалось чудовищным. Я сжимал крест на четках Рафаэля до тех пор, пока на пальцах не выступила кровь.

Меня высадили у Арекипы. Корабль не мог опуститься ниже определенной высоты – древесина белого дерева не позволяла этого. Я спустился по веревке, привязанной к канатному колесу. Любой, кто видел меня с земли, мог решить, что я спускаюсь с заботливого облака, но я сомневался, что меня кто-то видел. На полях за городом никого не было. Я прошел остаток пути и оказался у дома, в котором остановилась Минна. В окне на верхнем этаже горел свет. Я долго смотрел на него, но так и не решился войти. Я спросил у бродяги, где находится ближайшая гостиница. В сезонное затишье в городе было мало пастухов, поэтому многие комнаты пустовали и предлагались за бесценок.

Часть 5

31

Цейлон, 1861 год

Когда мы встретились с Сингом на Цейлоне, у нас было пятьдесят четыре черенка цинхоны в стеклянных ящиках и три проростка белого дерева. Последние я посадил в самых холодных тенях на севере, которые только смог найти, и позже следил за ними не меньше, чем за цинхонами.

Я никогда не видел, чтобы с растениями обращались так серьезно. Вместе с остальными садовниками мы подготовили бумажные подставки, чтобы донести проросшие черенки цинхоны с их крошечными корневыми системами и нетронутой почвой. Мы посадили их, тщательно измерив мерной лентой, и убедились, что они будут расти на правильной глубине. Земля, купленная Сингом, подходила идеально, и деревья быстро росли. Я провел на Цейлоне почти год, тщательно следя за ними. Тем временем белые деревья росли, как березы. Ими занимался лишь я один. Я никому не говорил, что это за растения, но каждое утро первым делом направлялся к ним.

В конце невероятно жаркого лета я обнаружил Синга у одного из белых деревьев. Он сидел с невозмутимым видом, как человек, рожденный для азиатской погоды. После гор Бедлама здесь было невыносимо. Люди прятались от солнца, как англичане – от гроз. Белых людей было легко отличить даже со спины: мы двигались слишком быстро для жаркой погоды и уставали уже утром.

Сингу удалось купить маленький столик и чайный сервиз, расписанный лимонами. Я умирал от одной мысли о горячем чае и покачал головой, когда он поставил чайник передо мной. В долине перед нами ветер колыхал кроны молодых цинхон. Цикады начали свою механическую песню.

– Так что это такое? – спросил он. Я исключил белые деревья из своего отчета и умолчал обо всем, что произошло после того, как я сопроводил Рафаэля в монастырь. Разумеется, Синг заметил пробелы. Время в моем отчете не сходилось: я вернулся с черенками через весь Перу всего за неделю, а это было невозможно без помощи кавалерийской гвардии. Даже с ней кто-то должен был остановить меня и спросить о Мартеле и его людях, и я полностью миновал Асангаро, находившийся на три тысячи футов выше. Но Синг не стал ни о чем расспрашивать, что очень меня обрадовало. Мне не хотелось никому рассказывать о произошедшем. Думая об этом, я вздрагивал, словно мне собирались отрубить руку.

Я неуклюже сел рядом с Сингом. Несмотря на деревянный обод, мышцы ноги по-прежнему были повреждены, хотя я перестал давить на нее своим весом.

– Я расскажу вам, когда буду уверен, что эти деревья делают то, что должны делать, – ответил я.

Синг огляделся.

– Ты уже отрезал черенки от них.

Он был прав. Шесть маленьких деревцев росли рядом с остальными. Пока что все двигалось хорошо – они укоренились, – но опилки не поднимались в воздух.

– Если мои мысли подтвердятся, они будут ценными, – сообщил я. – Гораздо ценнее хинина. Я хотел спросить, смогу ли выкрасть плантацию в Гималаях.

– Для таинственного плана с неизвестным урожаем, – уточнил Синг.

– Да.

– Хорошо. Ты ведь новый любимчик Министерства. Кстати. Я с радостью передам цинхоны в руки младших садовников, если ты не против.

Я кивнул.

– Хорошо, – сказал Синг. – Чем бы ты хотел заняться дальше? – как ни в чем ни бывало спросил он. – Могу предложить каучуковые экспедиции в Африке. Исследовательские работы в Арктике, если тебе хочется сменить обстановку. А Министерство иностранных дел ищет человека, который говорит на китайском, чтобы отправить на дипломатическую службу в Японию. Оно сняло ограничения на торговлю, пока тебя не было, – пояснил Синг, когда я собрался спросить, с каких пор в Японии появилась дипломатическая служба.

– Неужели? – удивился я.

– Да, американцы обстреливали их, пока они не согласились.

– Хорошо. Тогда в Японию.

– Ты уверен? Там не будет растений.

– Я… Ненадолго. Можно?

– Да, конечно. – Секунду Синг смотрел на меня. – Но потом мы очень хотим, чтобы ты отправился в Конго.

– Да.

Мы сидели в тишине. У подножия холма Минна гуляла с ребенком и няней, веселой девочкой, танцевавшей каждый раз, когда подметала веранду. Минна родила ребенка на месяц раньше, чем почти довела меня до инфаркта, но сама не особенно переживала по этому поводу. Было слишком жарко, говорила она, чтобы сидеть взаперти в душном месте, даже если это место – твоя собственная мать.

– Она поедет с тобой? – поинтересовался Синг.

– Нет. А разве должна?

– Разве женщины не выходят замуж за друзей своих погибших мужей?

– Довольно неловко, ведь ее мужа убил я.

– Ты никого не убивал. Ты позволил Клему натворить глупостей на благо всего человечества. И той деревни, в которую теперь не нужно направлять армию. Ты ведь не собираешься впасть в меланхолию, не так ли? – обеспокоенно добавил Синг. – Я бы советовал тебе воздержаться.

Я рассмеялся.

– Нет. Но я могу сохранить секрет от того, с кем вижусь лишь изредка. Сохранить его от жены было бы сложнее.

– Да, верно.

Синг перевел взгляд на четки на моем запястье, о которых он никогда не спрашивал. У него сложилось особое мнение о религии: чем реже люди задумывались о ней, тем меньше было неприятных торговых барьеров на почве обиды. Я сжал четки так, что бусины и крест оставили след на коже. Мне казалось, что я перестану думать обо всем через несколько недель, но это оказалось ош