Book: История Спарты (период архаики и классики)



Лариса Гаврииловна Печатнова

История Спарты (период архаики и классики)

Введение

* * *

Как известно, в системе городов-государств классического периода истории древней Эллады ведущее положение занимали два полиса - Афины и Спарта. Оба этих государства, каждое по-своему, внесли огромный вклад в становление и развитие античной цивилизации. Долгое время, однако, Афины привлекали к себе гораздо более пристальное внимание ученых, нежели Спарта: до определенного момента греческий полис изучался в основном на афинском материале, что было продиктовано как наличием богатой древней традиции, так и политической конъюнктурой - в Афинах западные демократии видели прообраз открытого общества.

В свою очередь, давление политических и идеологических установок нового времени сильнейшим образом повлияло и на образ Спарты в работах западных антиковедов. При этом тема спартанского полиса оказалась необычайно актуальной и злободневной для нескольких поколений исследователей. Уже в 20-е гг. XIX в. К. О. Мюллер высказал идею о превосходстве спартанцев и вообще дорийцев над всеми остальными греками 000_1. Данный тезис был подхвачен Я. Буркхардтом, который подверг переоценке казалось бы незыблемую аксиому об Афинах как идеальной модели полиса. Именно к Я. Буркхардту, по мнению которого Спарта, а вовсе не Афины, представляла собой подлинный образец полиса, самый совершенный его вариант 000_2, восходит представление об особом положении Спартанского государства внутри полисного мира греков.

В период между двумя мировыми войнами интерес к Спарте и всему спартанскому среди немецких антиковедов усилился, особенно среди историков, связанных с правящими кругами Германии того времени. "Показательна была при этом идеализация дорийской Спарты... В касте спартиатов нацистская историография видела чистый нордический элемент, подлинную расу господ, а в полицейском режиме Спарты - идеальное воплощение тоталитарного государства..." 000_3.

Так, по мнению Г. Берве, ведущего антиковеда фашистской Германии, спартанский космос "произрастал из вечных глубин народной души". Ни один законодатель не мог бы придать "спартанскому духу ту великолепную застывшую форму, которую он пронесет через столетия. Это - работа времени" 000_4. "В Спарте, - пишет Г. Берве, - мы видим дух северных переселенцев, который являлся во многих чертах родственным германской сущности, мог осуществить идеальную форму жизни, которая была заложена в нем самой природой" 000_5. Г. Берве отделяет дорийскую аристократию Спарты от правящих элит в прочих греческих государствах, глубоко, с его точки зрения, зараженных духом индивидуализма. Он сравнивает спартанскую аристократию с рыцарским орденом средневековья, который требовал от своих членов "воинственности без войны, аскетизма без принуждения, равенства, несмотря на фактическое их неравенство" 000_6.

Восторги немецких исследователей по поводу Спарты разделяли и некоторые представители англо-американской школы антиковедения. Для них характерна тенденция полного уподобления Греции и, в частности, Спарты средневековой или даже современной западной действительности. Вместе с тем модернизация истории, как правило, сопровождается идеализацией Спарты, стремлением поставить Спарту в смысле политического и государственного устройства выше Афин. К примеру, известный английский историк Х. Мичелл 000_7 рассматривает Спарту даже рубежа V-IV вв. до н. э. как вполне гармоничное общество, не раздираемое никакими серьезными социальными противоречиями. Все своеобразие спартанского общества и государства Х. Мичелл стремится осмыслить в терминах современной западной либеральной идеологии. При этом спартиатов он уподобляет то японским самураям, то средневековым рыцарям, а систему землевладения в Спарте сравнивает с системой, характерной для феодального общества. С целью придания, в рамках своей концепции, спартанскому строю видимости конституционной стройности Х. Мичелл также прибегает к грубой модернизации, утверждая, помимо прочего, о типологическом сходстве герусии и апеллы с верхней и нижней палатами в современном парламенте.

С другой стороны, именно внутри англо-американской историографии появилось новое направление, суть которого заключалась в нежелании признавать за Спартой хоть какую-либо специфику или оригинальность. Начиная с английского историка Г. Дикинса 000_8, многие исследователи, основываясь главным образом на материалах раскопок, стали доказывать, что архаическая Спарта ничем принципиально не отличалась от прочих греческих полисов 000_9. Известный английский историк М. Финли в своей программной статье "Спарта" высказывает по-своему парадоксальную мысль о сущности спартанского полиса. Для него в спартанской политической системе не было ничего уникального: все ее составные элементы встречаются и в других греческих полисах. Своеобразие заключается только в их соединении воедино 000_10.

Другой крайностью, особенно типичной для апологетов западных либеральных ценностей, стало представление о Спартанском государстве как о некоем монстре, тоталитарном чудовище, которому нет и не может быть аналогий в античном мире. В своем знаменитом сочинении "Открытое общество и его враги" К. Поппер характеризует спартанское политическое устройство как "застойный олигархический племенной режим", "исключительно враждебный по отношению к личности". Он обвиняет Платона в том, что тот, "подобно другим милитаристам, восхищается Спартой" и в своих "Законах" копирует установления спартанского тоталитарного полиса 000_11.

Такой разброс мнений в отношении сущности спартанского общества и государства объясняется тем, что Спарта по многим параметрам и в самом деле весьма сильно отличалась от большинства греческих полисов. Эти отличия были настолько значительны, что осознавались уже самими древними греками, для многих из которых Спарта со своим специфическим жизненным укладом являлась предметом удивления и восхищения. Удивляла коллекция экстравагантных обычаев и порядков спартанцев, восхищала их внутриполитическая стабильность и военная мощь. Только в Спарте вплоть до римского завоевания сохранялась патриархальная царская власть, причем в форме диархии, только в Спарте государство уже на самых ранних этапах своей истории последовательно боролось с частной собственностью на землю и организовывало жизнь своих граждан так, чтобы подчинить личные интересы общественным. Для этого была изобретена весьма эффективная система воспитания: все мальчики, начиная с семилетнего возраста, независимо от происхождения и имущественного положения воспитывались одинаково, вне семьи, в школах-казармах, где основное внимание обращалось на их физическую и идеологическую подготовку. C целью сохранения групповой идентичности и минимизации влияния семьи государство продолжало осуществлять пристальный контроль и над взрослыми гражданами. Здесь главным инструментом были так называемые трапезные сообщеста - сисситии, ежедневное посещение которых вменялось спартиатам в строгую обязанность. Плутарх был, без сомнения, прав, когда говорил об особой атмосфере, царившей в Спарте, где конкретный гражданин воспринимался только как член коллектива (Lyc. 25, 5). Спартанцы жили в собственном государстве как в военном лагере и воспринимали военные походы как единственно возможный отдых от домашней муштры (Plut. Lyc. 22, 3). Эта казарменная идиллия могла долго продолжаться только в закрытом социуме. И действительно, спартанские власти ввели жесткие ограничения как для въезда в страну иностранцев, так и для выезда из страны собственных граждан (Aristoph. Av. 1012; Plut. Lyc. 27; Mor. 238 d-e). Спарта была единственным государством в Греции, где контроль государства над обществом носил столь тотальный характер.

Уже в древности за Спартой закрепилась репутация самого удивительного и загадочного государства. Греческие философы, начиная с Платона и Аристотеля, искали ответ на вопрос, как и почему в Спарте сложилась именно такая модель полиса и чем объясняется его удивительная эффективность. Ведь Спарта в самом деле обладала огромным военным потенциалом, а ее армия на протяжении столетий оставалась самой сильной в Элладе. Как отметил Ю. В. Андреев в своей статье "Спарта как тип полиса", "среди других греческих государств Спарта бесспорно занимает совершенно особое, только ей одной принадлежащее место. В известном смысле она действительно представляла собой аномалию, исключение из общего правила в истории Греции... В весьма специфической и односторонней форме полисный строй достиг здесь достаточно высокой степени развития, продемонстрировав свою военную и политическую эффективность..." 000_12.

В настоящее время интерес к Спарте среди исследователей античности очень велик и число работ по спартанской тематике постоянно растет 000_13. Это во многом объясняется тем, что история Спартанского государства вновь, как это не раз уже бывало на протяжении последних полутора веков, становится одной из самых актуальных для современных интеллектуалов тем. Исследование особенностей античного полиса на спартанском материале расширяет наши представления о многообразии фундаментально схожих между собою государственных структур и помогает лучше ориентироваться в необычайно усложненной и быстро меняющейся политической реальности современного мира.

* * *

Предлагаемая вниманию читателей книга посвящена изучению двух важнейших тем в истории Спарты - становлению спартанского полиса и началу его кризиса.

Процесс становления Спартанского государства в его классическом виде занимает длительный исторический период - практически всю греческую архаику (конец IX - конец VI вв. до н. э.), являя собой яркий пример того, какими путями могло идти формирование греческого города-государства под непрерывным воздействием военного фактора. Изначально таким фактором оказалось само вторжение дорийцев на территорию Лаконии, с которого, собственно, и начинается известная нам история Спарты, а впоследствии - длительные Мессенские войны, уже окончательно определившие то русло, по которому пошло в дальнейшем формирование спартанской гражданской общины. Порабощение мессенцев и превращение их в илотов изменило не только внутриполитическую ситуацию в Спарте, но и стало постоянным источником внешней угрозы. Именно поэтому закономерным итогом спартанской истории периода архаики, а также внешнеполитических усилий Спарты явилось образование Пелопоннесской лиги, в которой Спарта постепенно выдвигается на роль своеобразного квази-державного лидера. Особое внимание в первой части книги, построенной так, чтобы как можно более рельефно показать причины, заставившие Спартансткое государство выбрать нетрадиционный для античной Греции путь развития, уделено центральному событию данного периода - законодательству Ликурга, положившему начало сознательному и целенаправленному моделированию специфических общественных отношений в Спарте.

Во второй части работы исследуются основные проблемы истории Спартанского государства позднеклассического периода (конец V - начало IV в. до н. э.). Своеобразие этого периода для Спарты определяется особой неустойчивостью социальных и политических отношений в обществе. За очень короткий временной промежуток - каких-нибудь двадцать лет - глубокие изменения произошли практически во всех сферах как экономической, так и политической жизни Спарты. Темпы и направление протекания начавшегося кризиса спартанского полиса были во многом обусловлены Пелопоннесской войной, которая хотя и не стала сама по себе причиной развязывания губительных для полиса процессов, тем не менее необычайно ускорила их приход. Случившиеся в стране экономические сдвиги, с одной стороны, и сохранение старой цензовой системы, с другой, привели Спарту к необратимым социальным последствиям. Рядом с полноправными гражданами появились маргинальные социальные группы - неодамоды, гипомейоны, мофаки. Не избегла Спарта и раскола правящей элиты. Однако особенностью кризиса "верхов" в спартанском полисе было то, что внутриполитическая борьба здесь велась тогда исключительно в рамках конституционного поля. В свою очередь, превращение Спарты после Пелопоннесской войны в державное государство потребовало от спартанцев установления в нем совершенно новой системы управления. Введение таких институтов, как декархии, гармосты и форос, способствовало державному перерождению спартанского полиса и превращению его, по сути дела, в имперское государственное образование.

Рассматриваемый во второй части монографии материал в своей совокупности дает представление об уникальности спартанского варианта кризиса полиса и помогает выяснить те причины, которые сначала привели Спарту к победе в Пелопоннесской войне, а спустя три десятилетия - к полному политическому краху, превратив Спарту из мирового лидера (в масштабах Греции) во второстепенное государство.

Многочисленные факты внешнеполитических инициатив Спарты на протяжении долгого исторического периода заставляет нас пересмотреть традиционное представление о Спарте как замкнутом, консервативном и самодостаточном государстве.

Среди причин, определивших уникальность спартанского полиса, главная, как нам представляется, заключается в безусловном подчинении всей социально-экономической сферы задачам внешней политики. Под влиянием внешнеполитического фактора формировалась и преобразовывалась внутренняя политика Спарты, включая все ее структурообразующие институты.

Итак, сделав подобные предварительные замечания, перейдем теперь к подробному изложению выбранной нами темы.



* * *

Анализ источников и научной литературы 000_14 приведен в отдельных главах настоящей работы.

Мы не указываем имен переводчиков в том случае, если используются наиболее известные и распространенные русские переводы, ставшие классическими для отечественного антиковедения: для Геродота, Фукидида и Страбона - это переводы Г. А. Стратановского, для "Греческой истории" Ксенофонта - перевод С. Я. Лурье, для "Политики" Аристотеля - перевод С. А. Жебелева, для биографии Ликурга у Плутарха - перевод С. П. Маркиша, для Павсания - перевод С. П. Кондратьева.

Глава I

Формирование спартанского полиса

1. ПРОБЛЕМА ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ЛИКУРГА

По общему признанию, проблема первоначальной реформы является одной из самых сложных и запутанных проблем спартанской истории. Уже древние не имели точного представления о личности законодателя, времени проведения реформ и их содержании. Частично это объясняется отсутствием в Спарте собственной историографии. Что же касается внешнего мира, то там о спартанских реалиях имели весьма смутное представление. Все, что происходило внутри Спарты, тщательно скрывалось. Такова была принципиальная политика спартанского правительства, начиная, по крайней мере, с середины VI в.001_1 На эту тщательно оберегаемую закрытость спартанского общества намекает Фукидид, когда говорит, что его сведения о спартанцах весьма ограничены из-за "тайны их государственного устройства" (V, 68, 2; 74, 3). Отчасти именно из-за отсутствия реальных фактов слишком большую роль, особенно при реконструкции событий далекого прошлого, стали приобретать мифы и легенды. Этот процесс мифотворчества шел как внутри, так и вне Спарты. Ее политическое лидерство и необычная внутренняя структура у теоретиков полиса вызывали огромный интерес к тем механизмам, которые сумели обеспечить подобный эффект. Для Платона и Аристотеля Спарта стала эталоном стабильности и была положена в основу концепции их идеального полиса. Этот круг мифов и легенд, сложившийся вокруг Спарты еще в период античности, в современной науке, с легкой руки французского исследователя Ф. Олье, принято называть "спартанским миражом"001_2.

Из-за того, что уже в древности историческая Спарта и ее мифологизированная модель переплелись в сложную и запутанную комбинацию, выделить историческое зерно в предании о первоначальной реформе представляется нам достаточно сложной задачей. Для ее решения необходимо, прежде всего, оценить дошедшую до нас античную традицию о первоначальной реформе. В настоящем разделе мы и попытаемся дать оценку соответствующей традиции с точки зрения ее исторической достоверности.

Большинство древних авторов связывают древнейшее законодательство Спарты с именем Ликурга. Но само имя Ликурга как спартанского законодателя впервые упоминается только Геродотом, т. е. сравнительно поздно - не ранее середины V в. Весь круг источников до Геродота носит исключительно фрагментарный характер. Этим, по-видимому, объясняется то, что в дошедших до нас фрагментах Тиртея, Алкмана и других поэтов архаического периода, связанных со Спартой, имя Ликурга ни разу не встречается. Но тот факт, что в одном из фрагментов Тиртея излагается содержание Большой Ретры - главного законодательного документа первоначальной реформы (fr. 3 Diehl3), - свидетельствует о достоверности всего предания.

Перечислим основные источники по законодательству Ликурга в их хронологическом порядке. Стоит сразу сказать, что сведения Геродота о ранней истории Спарты представляют для нас исключительную ценность. Как верно отметил Ч. Старр, "Геродот знал Спарту, и притом очень хорошо, еще до того, как Пелопоннесская война замаячила на горизонте, т. е. до того, как афинские предубеждения и афинская идеализация внесли в эту картину серьезные искажения"001_3. Вот как описывает Геродот ситуацию в Спарте до и после Ликурга: "Прежде у лакедемонян были даже почти что самые дурные законы из всех эллинов (kakonomwvtatoi h\san scedo;n pavntwn JEllhvnwn), так как они не общались ни друг c другом, ни с чужеземными государствами. Свое теперешнее прекрасное государственное устройство (eujnomivhn) они получили вот каким образом. Ликург, знатный спартанец, прибыл в Дельфы вопросить оракул... По словам некоторых, Пифия... предрекла Ликургу даже все существующее ныне спартанское государственное устройство. Но, как утверждают сами лакедемоняне, Ликург принес эти нововведения из Крита... Как только Ликург стал опекуном царя, то изменил все законы и строго следил, чтобы их не преступали. Затем он издал указы о разделении войска на эномотии, установил триакады и сисситии. Кроме того, Ликург учредил должность эфоров и основал совет старейшин. Так-то лакедемоняне переменили свои дурные законы на хорошие (ou{tw me;n metabalovnte" eujnomhvqhsan)" (I, 65, 2-66, 1).

Как видно из вышеприведенного отрывка, Геродот со всей возможной определенностью заявляет, что именно от Ликурга спартанцы получили евномию (ujnomivhn), т. е. благозаконие. Геродот датирует это событие временем правления малолетнего царя Леобота (начало X в.), дядей и опекуном которого был Ликург. По словам Геродота, законы Ликурга носили главным образом политический характер. Он учредил герусию и эфорат и реорганизовал спартанскую армию. За образец Ликург взял устройство критских дорийских общин (I, 65).

У следующего крупного греческого историка Фукидида о Ликурге нет ни слова. В этом он, возможно, следовал за Геллаником. Эфор упрекал Гелланика как раз в том, что тот нигде в своих сочинениях не упоминает Ликурга, а его деяния приписывает другим лицам (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366). Но краткая реплика Фукидида о древнейшей истории Спарты является, по сути дела, парафразой Геродота. Так, Фукидид пишет: "Лакедемон после его заселения дорийцами... больше всех городов... страдал от междоусобных распрей (tasiavsasa). Однако уже издревле город управлялся хорошими законами (hujnomhvqh) и никогда не был под властью тиранов" (I, 18, 1). Оба историка, и Геродот, и Фукидид, употребляют один и тот же глагол eujnomei'sqai'. Как отмечает Н. Хэммонд, этот глагол, особенно в форме аориста, слишком редок, чтобы его появление в одном и том же контексте у двух различных авторов было случайным. Eujnomei'sqai, по мнению Н. Хэммонда, возможно, является "техническим термином, употребленным здесь в конституционном смысле"001_4. Действительно, этот глагол отражает сущность реформ Ликурга - сознательно осуществленный и юридически оформленный переход от анархии к порядку.

Хотя Фукидид опускает имя Ликурга, тем не менее его указание на то, что Спарта уже более четырех веков пребывает в состоянии благозакония, дополняет и подтверждает древнюю традицию о ранней датировке Ликурга и его законодательства. Если у Геродота деятельность Ликурга падает на первую половину X в., то Фукидид прекращение стасиса и установление евномии датирует концом IX в.001_5 Однако вполне очевидно, что и Фукидид, и Геродот говорят об одном и том же: в Спарте уже с незапамятных времен царило благозаконие (eujnomiva). Это особое качество отличало Спартанское государство от всех прочих греческих полисов. Как подчеркивает А. Гомм, слово eujnomiva имеет очень точное значение. Под евномией греки понимали две вещи: конституционное правление и внутренний мир, т. е. отсутствие стасиса. В Спарте, где гражданское согласие было гарантом самого существования государства, удалось избежать тирании и анархии. Это, безусловно, вызывало восхищение и зависть всей Греции001_6. Кстати говоря, Э. Эндрюс, слишком произвольно и широко толкуя Аристотеля, высказывался в том смысле, что "eujnomiva - это состояние государства, в котором граждане подчиняются законам, а не состояние государства, в котором хорошие законы"001_7.

В том же примерно кратком и сухом стиле, что и Геродот, о Ликурге упоминает в своей "Лакедемонской политии" Ксенофонт001_8. К сожалению, "Лакедемонская полития" не является добротным очерком истории спартанского полиса или его институтов наподобие "Афинской политии" Аристотеля. Этот трактат Ксенофонта, написанный в жанре политического памфлета, имел острую политическую направленность и по-своему был ангажирован спартанским правительством. Ксенофонт в своей "Лакедемонской политии" главное внимание уделяет вовсе не политическим учреждениям Ликурга. Он подробно описывает уникальную в глазах греков систему спартанского воспитания и всей общественной жизни, благодаря которой в спартиатах успешно культивировалась такая важная, с точки зрения Ксенофонта, черта, как "гражданская добродетель" (politikh; ajrethv) (10, 7). О самом Ликурге Ксенофонт говорит очень мало, причем названные им детали иные, чем у его предшественника Геродота. Так, Ксенофонт относит Ликурга к более раннему периоду, чем кто-либо из античных писателей: он делает Ликурга современником Гераклидов (XI в.) (Lac. pol. 10, 8; Xen. ap. Plut. Lyc. 1, 5). Возможно, Ксенофонт скомбинировал две традиции: одну, идущую от Гелланика, а другую - от Геродота. У Гелланика государственное устройство Спарте дали Еврисфен и Прокл, первые спартанские цари (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366), а у Геродота это сделал веком позже Ликург (I, 65). Критский вариант происхождения законодательства Ликурга Ксенофонт совершенно отбрасывает. По его версии, санкцию на введение в Спарте новых законов Ликург получил из Дельф, а не вывез с Крита, как думали спартанцы. Здесь Ксенофонт, конечно, только повторяет господствующую в его время официальную версию о дельфийском происхождении законов Ликурга.

В IV в. о Ликурге писал Эфор, в рассказе которого встречаются такие подробности, как путешествие Ликурга в Египет и на Хиос и встреча его с Гомером. У Эфора мы находим и комбинацию обеих версий о происхождении Ликургова законодательства. Согласно Эфору, Ликург был связан как с Критом, так и с Дельфами (ap. Strab. X, 4, 19, р. 482). Традиция, которой следует Эфор, сильно отличается от той, которую передавали более ранние авторы. Так, у Эфора Ликург уже не Агиад, как у Геродота, а Еврипонтид (ap. Strab. X, 4, 19, р. 482). Датирует он Ликурга примерно 870 г. Отдельные детали в рассказе Эфора, такие, как встреча Ликурга с Гомером, сразу же возбуждают недоверие к его показаниям. Неясное представление о древнейшей спартанской истории Эфор, по-видимому, восполнял более или менее произвольной реконструкцией исторического материала. Но, с другой стороны, при реконструкции ранней спартанской истории он пользовался источниками, непосредственно исходящими из самой Спарты, - произведениями Тиртея и Алкмана, спартанских поэтов еще архаического периода. Использовал Эфор, конечно, и богатую лаконофильскую литературу, у истоков которой стояли Критий и Платон. Авторы лаконофильских трактатов вовсе не были заинтересованы в точном отображении реалий спартанской истории. Они лишь создавали воображаемую модель для подражания, и в этом отношении их сочинения носили не столько исторический, сколько пропагандистский характер. Кроме лаконофильской литературы, созданной вне Спарты, одним из источников по спартанским древностям мог быть для Эфора трактат спартанского царя Павсания (ок. 395 г.), посвященный законодательству Ликурга (Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 5, р. 365-366). Судя по частым ссылкам на Эфора у поздних писателей, большая часть наших сведений об архаической Спарте так или иначе восходят именно к нему.

Но самый надежный пласт традиции относительно Ликурга и его законодательства, дошедший до нас от IV в., связан с именем Аристотеля. В его "Политике" рассыпаны замечания, касающиеся особенностей спартанской конституции, и дана характеристика важнейшим спартанским магистратурам. И, что крайне ценно для историка, в качестве иллюстрации к своим теоретическим положениям Аристотель приводит конкретные факты из древней спартанской истории. Упоминания о Ликурге сохранились также во фрагментах из утерянной "Лакедемонской политии" Аристотеля (fr. 532-545 Rose3) и в эксцерптах Гераклида. Последний источник представляет собой очень краткий, небрежно выполненный и путаный конспект политий Аристотеля001_9. По-видимому, вся поздняя традиция о Ликурговой Спарте основывалась главным образом на двух источниках - Эфоре и "Лакедемонской политии" Аристотеля. Как полагает А. И. Доватур, автор отличного аналитического очерка о возможной структуре и содержании "Лакедемонской политии" Аристотеля, "Ликург и его реформы, конечно, занимали в Лакедемонской Политии еще большее место, чем Солон и его реформы в Афинской Политии"001_10.

Ликург для Аристотеля, бесспорно, исторический персонаж такой же значимости, как и Солон. По его словам, Ликург и Солон были не просто создателями отдельных законов. Введя новую конституцию, они тем самым создали новый государственный строй, или даже больше того - новое полисное государство (ou|toi ga;r kai; novmou" kai; politeiva" katevsthsan) (Pol. II, 9, 1, 1273 b 33-34). Таким образом, по Аристотелю, у истоков спартанского полиса стоял Ликург. Он не просто улучшил уже существующую политическую систему, он ее заново создал. Если вспомнить, что Аристотель упрекал современных ему спартанцев за недостаточное, с его точки зрения, почитание ими Ликурга, его собственная оценка деятельности спартанского реформатора была очень высокой (ap. Plut. Lyc. 31).

Аристотель придерживается той версии, что в качестве образца для своих законов Ликург выбрал порядки, характерные для дорийских городов Крита. Он сообщает предание, согласно которому, отказавшись от опеки над Хариллом, Ликург долгое время жил в родственном спартанцам городе Ликте на Крите, откуда и перенял старинные критские установления (Pol. II, 7, 1, 1271 b 25-32). Возможно, Аристотель несколько преувеличивал зависимость Спарты от Крита, полагая, что большинство ранних реформ специфически критские по своему характеру001_11. Но наряду с критской линией Аристотель использовал и традицию о влиянии Дельф на Ликурга. Судя по одному фрагменту из "Лакедемонской политии", Ликург постоянно совершал визиты в Дельфы для консультации с Аполлоном (ap. Clement. Alex. Strom. I. 152 = fr. 535 Rose3). По-видимому, Аристотель, так же как Платон и Эфор, считал обе традиции о происхождении законов Ликурга - критскую и дельфийскую - вполне совместимыми: Ликург копировал критские законы, но получал санкцию на их введение в Дельфах.

Аристотель довольно точно определяет время жизни Ликурга, предлагая самую позднюю датировку из всех, имевших хождение в древности. Он считал Ликурга современником царя Элиды Ифита. По его словам, имена Ликурга и Ифита были прочитаны им на архаическом диске из Олимпии, на котором, скорее всего, были записаны правила священного перемирия (ap. Plut. Lyc. 1, 2 = fr. 533 Rose3; о диске Ифита см. также: Paus. V, 4, 5 и 20, 1; Athen. XIV, 635 f)001_12. Некоторые исследователи понимают это свидетельство Аристотеля в том смысле, что Аристотель был вообще первым, кто прочел имя Ликурга на олимпийском диске001_13. Данное замечание Аристотеля позволяет нам думать, что Аристотель относил Ликурга ко времени первой Олимпиады (776 г.).

Хотя большинство исследователей нисколько не сомневается в том, что надпись на диске древняя и аутентичная, но не все согласны с тем, что в надписи речь идет именно о спартанском законодателе Ликурге. "Даже если диск подлинный, - замечает Г. Бенгтсон, - то в любом случае не доказать, что Ликург, упомянутый там, должен быть именно спартанским законодателем"001_14. Спартанского законодателя в качестве персонажа олимпийского диска Эд. Мейер отвергает на том, весьма сомнительном, основании, что до завоевания Мессении Спарта якобы не имела с Олимпией никаких контактов. Эд. Мейер, со ссылкой на У. Виламовица-Мёллендорфа, утверждает, что на диске упомянут известный уже у Гомера аркадский герой Ликург (Il. VII, 142 sqq.). По мнению Эд. Мейера, таким образом учредители хотели привязать олимпийское празднество к фигурам героического времени001_15.

Н. Хэммонд предлагает свой оригинальный вариант, примиряющий датировку Аристотеля с тем временем, к которому Фукидид относил спартанскую евномию. Он считает, что Аристотель, возможно, был прав, идентифицируя Ликурга олимпийского диска со знаменитым спартанским законодателем. "Если Ликург занимался своими реформами в расцвете лет, а в Олимпии действовал как геронт, то дата Фукидида - 810 г. - совпадает с тем, что говорит Аристотель"001_16.

Писатели V-IV вв. являют собой первый подлинный уровень традиции. Ведь они, как замечает Ч. Старр, были "последними, кто мог иметь информацию об еще живой структуре спартанской жизни и правления, которые сформировались в гораздо более ранние дни"001_17.

Если сведения Аристотеля о Ликурге представляются нам вполне достоверными, то с большей осторожностью приходится относиться к более поздним источникам001_18. Труды таких поздних авторов, как Страбон или Плутарх, ценны в той мере, в какой можно доказать их связь с источниками, восходящими к литературной традиции V-IV вв. Степень достоверности поздних авторов зависела от многих факторов, в том числе и от тех философских концепций, адептами которых они являлись. С течением веков легенда о Ликурге обрастала все большими подробностями. Самая пространная его биография, содержащая избыток антикварных фактов, дана Плутархом. Она как бы подводит итог многовековой литературной традиции о Ликурге. Конечно, в этой биографии много фиктивных деталей и элементов вымысла. Но нет никаких оснований думать, что Плутарх просто переписывал свои источники без всяких изменений001_19. По мнению некоторых исследователей, отчасти сам Плутарх вносил новые черты в традицию о Ликурге, исходя из главной своей задачи - необходимости так подобрать материал, чтобы читатель получил не только занимательное, но и полезное в моральном отношении чтение001_20. Как нам представляется, Плутарх не столько выдумывал, сколько выбирал из имеющейся традиции наиболее подходящий для его целей материал. Плутарх собрал все, что было известно о Ликурге до него, и, таким образом, подвел итог долгому процессу складывания мифа о Ликурге. Он сам чувствовал сомнительность своего рассказа и в предисловии даже сетовал на то, что о Ликурге невозможно сообщить ничего достоверного. Однако целый ряд деталей и заимствований свидетельствуют о том, что в основе биографии Ликурга лежит добротная традиция, восходящая, по крайней мере, к "Лакедемонской политии" Аристотеля. Как полагает А. И. Доватур, именно из нее цитировал Плутарх текст Большой Ретры001_21.



Самая важная черта, которая отличает биографию Ликурга у Плутарха от всех более ранних версий, заключается в том, что, согласно Плутарху, законотворчество Ликурга носило всеобъемлющий характер и затронуло все сферы жизни спартанцев. Оказывается, Ликург изменил не только политическую систему, как думали Геродот и Ксенофонт. Его новации коснулись всего спартанского полиса и изменили образ жизни целого народа. У Плутарха Ликург - не только автор Большой Ретры, он является также изобретателем сисситий и знаменитой системы спартанского воспитания. Он же, согласно Плутарху, разделил всю завоеванную землю на клеры. Таким образом, Ликург в античной традиции постепенно превратился в своеобразного "бога из машины" (deus ex machina), с помощью которого можно было объяснить всю странную и экзотическую коллекцию спартанских законов и обычаев.

Даже из этого краткого источниковедческого обзора видно, насколько противоречива античная традиция о Ликурге. Нет единства во мнениях как относительно сущности законов Ликурга, так и относительно времени их введения. Хронологический разнобой у древних авторов очень велик - он составляет чуть ли не 350 лет, от конца XII до 1-й половины VIII в.

Трудность изучения раннеспартанской истории определяется не только сравнительно малым (по сравнению, например, с Афинами) количеством источников. Кроме количественных характеристик существует проблема и качества дошедшей до нас традиции. В какой степени она может считаться надежной?

Сложившаяся уже в древности спартанская легенда часто подменяла собой историю. В результате любые основанные на легендарном материале исторические реконструкции стали вызывать сомнение, недоверие, а иногда и полное отрицание у историков нового времени. Уклон в гиперкритику, характерный особенно для немецкой школы антиковедения рубежа XIX-XX вв. и позже - для англо-американской школы, привел к появлению новых радикальных идей, возникших вопреки традиции и никак ею не подтверждаемых.

В науке об античности XIX-XX вв.001_22 ясно прослеживается эта тенденция в сторону полного разрушения и отрицания античной литературной традиции о Ликурге и его законодательстве. Причем иногда это отрицание приобретает тотальный характер: Ликург признается фигурой полностью легендарной, а законодательство его - чистой фикцией. Так, уже в середины XIX в. Дж. Грот высказал предположение, что легенда о Ликурге родилась в эллинистической Спарте не ранее 2-й половины III в., в среде, близкой к царям-реформаторам001_23. Подобный скепсис особенно был характерен для представителей немецкой историографии конца XIX - начала ХХ в.001_24 В работах этих ученых Ликург признавался то за бога, то за героя, который в историческом предании был превращен в политического деятеля. "Кто же этот Ликург? - восклицает Эд. Мейер. - Единственно, что мы надежно о нем знаем, это то, что он был богом, который высоко почитался в Спарте, имел свой храм и ежегодный праздник жертвоприношений"001_25. Но, как справедливо заметил П. Олива, все попытки идентифицировать Ликурга с богом или героем привели только к появлению новых гипотез. Причем все эти гипотезы базировались, как правило, на одном и том же основании: во-первых, на свидетельстве о существовании в Спарте культа и храма Ликурга (Her. I, 65-66), а во-вторых, - на этимологическом анализе имени "Ликург". Спартанский культ Ликурга связывали то с древним аркадским культом Зевса Ликейского (бога-волка)001_26, то с дельфийским Аполлоном Ликейским (богом света), то с критским Зевсом001_27.

В современной историографии есть также немало исследователей, склонных считать Ликурга фигурой неисторической. С их точки зрения, легенды наподобие мифа о возвращении Гераклидов или мифа о законодательстве Ликурга были выдуманы в самой Спарте с чисто политическими целями - для того, чтобы объяснить и укрепить представление о незыблемости спартанского мироустройства в сознании не только спартанцев, но и всех греков001_28.

Среди историков, которые предлагают вообще отказаться от попыток найти какое-либо историческое зерно в предании о Ликурге, назовем, в частности, автора "Спартанского миража" Фр. Олье. По его мнению, эта проблема при существующем состоянии источников неразрешима и остается только примириться с тем, что ничего достоверного мы о Ликурге не знаем001_29. М. Финли вообще исключает раннюю историю Спарты из сферы своих исследований, поскольку он считает, что вся античная традиция о древнейшей истории Спарты, а тем более о Ликурге полностью фиктивна. Для него собственно история Спарты начинается только с середины VI в.001_30 Большие сомнения в историческом существовании Ликурга высказывает Ч. Старр001_31.

П. Олива, проанализировав развитие взглядов на проблему Ликурга в западной историографии, пришел к неутешительному выводу, что "историческое существование Ликурга доказать невозможно". Дежурная оговорка, что "легенда о Ликурге подобно всем мифам - не чистая фантазия, но мифическое эхо исторической действительности", положения не спасает001_32. Примерно в таком же духе высказывается и Ю. В. Андреев. Он признает реальность некоего исторического толчка или переворота как единственно "допустимый минимум исторической достоверности, который может заключаться в античной традиции о Ликурге", но считает "совершенно неприемлемыми попытки реабилитировать античную традицию о Ликурге как серьезный исторический источник"001_33. Отказывается от какой-либо дискуссии по поводу историчности Ликурга и автор новейшего исследования, посвященного архаической Греции, О. Мюррей. По его словам, "Ликург служит лишь для того, чтобы напоминать нам, что спартанское общество имело начало во времени"001_34.

Несмотря на остроумие некоторых из подобного рода гипотез, всеобъемлющий скептицизм в отношении античной традиции о Ликурге неоправдан. У нас нет серьезных оснований отвергать все предание о Ликурге как лишенное какой-либо исторической ценности. Конечно, проблема Ликурга очень трудна. Это одна из самых больших загадок древнегреческой истории. Но вряд ли мы что-нибудь выиграем, если отвергнем античную традицию о Ликурге как полностью или в большей своей части недостоверную. В настоящее время в науке преобладает скорее позитивное отношение к Ликургу, которого причисляют к крупнейшим греческим законодателям архаической эпохи наподобие Драконта или Солона в Афинах001_35. Споры среди исследователей, признающих историчность Ликурга, ныне ведутся главным образом относительно содержания законов и времени их введения.

Приведем в качестве примера имена тех ученых (а их немало как среди старых, так и среди новых авторов), которые считают Ликурга лицом историческим, а его законы - важнейшим событием ранней истории Греции. Среди защитников историчности предания о Ликурге назовем, в частности, Г. Бузольта, Н. Хэммонда, К. Краймс, Г. Мичелла, В. Форреста, Дж. Хаксли. Среди отечественных исследователей - Э. Д. Фролова и И. А. Шишову001_36.

В современной науке также нет согласия относительно времени Ликургова законодательства. Благодаря безусловному доверию к Фукидиду канонической долго считалась предложенная им дата спартанской евномии - конец IX в. Но в настоящее время разногласия во мнениях по данному вопросу очень велики. Если подытожить основные гипотезы, то они суть следующие: Ликурга и его законы помещают или до Первой Мессенской войны (конец IX - середина VIII вв.), что в принципе совпадает с античной традицией, или между Первой и Второй Мессенскими войнами (конец VIII - 1-я половина VII в.), или, наконец, после Второй Мессенской войны (VI в.). Причем эту позднюю дату часто связывают уже не с Ликургом, а с какими-то другими безымянными законодателями, проведшими реформирование Спарты под реставрационными лозунгами.

Самая ранняя из предлагаемых датировок - конец IX - середина VIII в. Эту дату, как правило, отстаивают те исследователи, которые признают историчность древней традиции о Ликурге и доверяют сообщению Фукидида, что евномия появилась в Спарте за четыре века до начала Пелопоннесской войны. Так, уже Г. Бузольт в своем систематическом обзоре греческих государственных древностей полагал, что Ликург жил в середине VIII в.001_37 Г. Берве датировал Ликурга и его законодательство рубежом IX-VIII вв., однако считал, что весь комплекс социальных реформ был осуществлен каким-то неизвестным законодателем много позже - в VI в.001_38 В том же духе высказывается и А. Гомм. По его словам, политическая конституция, конечно, может быть намного старше, чем ajgwghv и eujnomiva, и вполне может относиться к IX в. Но в своем классическом виде, по мнению А. Гомма, спартанская модель полиса возникла не ранее конца VII в.001_39

Н. Хэммонд и К. Краймс выступили с критикой тех теорий, которые отрывали Ликурга от главных перемен в спартанском государственном устройстве и переносили их в VII-VI вв. Они вернулись к канонической датировке спартанской первоначальной реформы (конец IX в.), связав Ликурга со спартанской евномией, о которой говорил Фукидид001_40. Для Н. Хэммонда Фукидид более надежный специалист по хронологии, чем любой другой древний автор, и поэтому, как он полагает, "мы можем принять дату Фукидида как самую вероятную"001_41. В более обстоятельной своей работе - "Создание классической Спарты" - Н. Хэммонд развивает этот взгляд: "Мое мнение состоит в том, что Фукидид не пользовался таким неточным инструментом, как генеалогические подсчеты, если это касалось ранних дат... Фукидид не рассказывает нам, какими методами он пользовался... но я уверен, что он работал тщательно и использовал добротные свидетельства. Другими словами, я доверяю его датировке спартанской евномии - 820-810 гг."001_42.

В отечественной историографии эту раннюю дату отстаивают Э. Д. Фролов и И. А. Шишова001_43. Так, возражая своим оппонентам, Э. Д. Фролов пишет: "Мы должны признаться, что не разделяем этого скепсиса новейших критиков и на прямой вопрос, отчего в консервативной и отсталой Спарте реформатор-устроитель типа Солона явился на два века раньше, чем в Афинах, могли бы ответить указанием именно на более примитивный характер дорийской общины. Говоря яснее, мы считаем, что в условиях насильственного обоснования дорийцев-завоевателей в Лаконике и форсированного превращения их общины в классовое, рабовладельческое общество потребовалось немедленное и всеобъемлющее устроение государства, вылившееся в создание строго-корпоративного рабовладельческого единства - общины равных, гомеев"001_44.

Но далеко не все исследователи согласны с античной традицией. Толчком к пересмотру традиционной даты послужила публикация У. Виламовицем-Мёллендорфом в 1918 г. найденного на папирусе стихотворного отрывка, который, как он полагал, принадлежал Тиртею001_45. Как можно понять из немногих, более или менее сохранившихся строк (v. 12-20), это - вполне традиционный для военно-патриотических песен и стихов призыв храбро сражаться, с набором стандартных тем: помощь богов, подчинение военачальникам, единение воинов, сражающихся плечом к плечу и т. д. За Тиртеевский этот отрывок признал и Диль, включив его в свою "Антологию" (Tyrt. 1, 6-24 Diehl3). Поскольку в данном фрагменте упоминаются три родовые дорийские филы (v. 13 - cwri;" Pavmfuloiv te kai JUllei'" hjd"e; Dumh'ne"ј), У. Виламовиц-Мёллендорф предположил, что во времена Тиртея, т. е. в конце VII в., спартанская армия еще делилась по родовому принципу. В свете этого нового свидетельства он, а вслед за ним и некоторые другие исследователи отнесли дату реформы Ликурга к концу VII или даже к середине VI в.001_46 По словам Н. Хэммонда, подобная перестановка даты является не чем иным, как насмешкой над всей древней традицией о законодательстве Ликурга001_47. В этом Н. Хэммонд бесспорно прав. Вряд ли, как нам кажется, можно использовать фрагмент, впервые опубликованный У. Виламовицем-Мёллендорфом, для радикального пересмотра традиции. Во-первых, авторство Тиртея - только одна из гипотез, хотя и весьма вероятная. Во-вторых, контекст и значение сохранившихся строк настолько темны и неопределенны, что вряд ли с уверенностью можно привязать их к какому-либо конкретному историческому событию. Так, если У. Виламовиц-Мёллендорф помещает этот фрагмент в контекст событий Второй Мессенской войны, то Н. Хэммонд не исключает, что здесь могла идти речь о вторжении дорийцев в Пелопоннес. Если учесть любовь Тиртея к отступлениям в героическое прошлое, то такое предположение вовсе не покажется невероятным.

Аргументы в пользу пересмотра традиции приводятся самые разнообразные. Ч. Старр в своей статье, посвященной анализу предания об архаической Спарте, выступает против тенденции, как он выражается, "ускорять спартанский прогресс". Его основной аргумент очень прост: отсталая Спарта не могла принять письменные законы раньше, чем это сделали развитые греческие полисы. "Нелепо, - пишет он, - помещать происхождение т. н. Ликурговой конституции... в IX или даже VIII в. Коринф и Мегары, например, стали унифицированными полисами только в VIII в., как и греческие города-государства в целом"001_48. Дж. Хаксли и В. Форрест (в отличие от Ч. Старра), признавая историчность Ликурга, помещают его на век позже традиционной даты - около 700 г.001_49 Основной аргумент Дж. Хаксли следующий: диск Ифита с олимпийским перемирием нельзя датировать 776 г. на том основании, что "нет ни одного письменного греческого документа... который бы датировался тем же самым временем". Таким образом, Дж. Хаксли относит диск Ифита, а вместе с ним и Ликурга к рубежу VIII-VII в., когда, по его словам, Спарта впервые проявила интерес к Олимпийским играм. "Олимпийский диск, - пишет он, - очень сильный аргумент, чтобы датировать Ликурга примерно 700 г."001_50. В другом месте Дж. Хаксли уточняет эту дату. Ликурга, а вместе с ним и Большую Ретру он датирует 676 г. Основанием для него служит сообщение перипатетика Гиеронима Родосского, что Ликург и Терпандр - современники (Athen. XIV, 635 f). А так как Терпандру приписывали участие в реформировании карнейского праздника, то Дж. Хаксли делает Ликурга не только современником, но и сотрудником Терпандра. Все эти рассуждения строятся на очень зыбком основании. Дж. Хаксли пытается узнать ignotum per ignotius. Ведь даже время жизни Терпандра не может быть установлено с достаточной степенью точности: колебания достигают почти ста лет - от 1-й половины VII и до начала VI в.001_51 Встав на путь пересмотра традиции, некоторые представители англо-американской школы пошли еще дальше, чем их немецкие коллеги. Радикализм, подкрепленный излишним доверием к археологическим свидетельствам, привел их, по сути дела, к негативным выводам. Так, ряд исследователей помещает законодательство Ликурга, правда, уже без самого Ликурга, в самый конец VII в. и считает новую конституцию страны прямым следствием восстания мессенцев, вошедшего в традицию под названием Второй Мессенской войны. Например, полное игнорирование литературной традиции и завышенная оценка данных археологии приводят Г. Вейд-Джери к тому, что он вообще исключает проблему историчности Ликурга из обсуждаемых им тем. Он просто от нее отмахивается, полагая, что вся наличная традиция - не более чем басня001_52. Вслед за Г. Вейд-Джери точно так же датирует спартанские реформы Э. Эндрюс. Предлагаемая Э. Эндрюсом поздняя, не совпадающая с традиционной, датировка первоначального законодательства заставляет его объявить Ликурга самой удачной фальсификацией спартанских реформаторов конца VII в.001_53

Конечно, спартанская государственная и общественная система в том виде, в каком ее знали греческие историки и философы V-IV вв., не была создана одномоментно благодаря уму и таланту одного конкретного законодателя. Система улучшалась и оттачивалась на протяжении всего архаического периода, причем в источниках можно найти, по крайней мере, еще два таких момента, когда в прежнее Ликургово законодательство вносились принципиальные изменения и поправки. Античная историография приписывала Ликургу больше, чем он был в состоянии сделать, но по большому счету в этом она права: традиция зафиксировала самый важный период в спартанской истории - начало планового и сознательного преобразования всего общества и государства. На подобную, столь раннюю для Греции системную реорганизацию толкали спартанское общество особые условия существования, каких не было ни в одном другом греческом полисе. На территории Лаконии Спарта была, конечно, не единственной дорийской общиной, но она единственная, благодаря вовремя осуществленным реформам, смогла начать широкомасштабную экспансию и завоевать сперва всю Лаконию, а потом и Мессению. Конечно, это только гипотеза, но она позволяет, согласуясь с античной традицией, отнести Ликурга и его законы к концу IX - началу VIII в., т. е. ко времени активной экспансии Спарты в Лаконии. В какой-то мере подтверждает эту раннюю дату крайне примитивный и архаичный характер установления, вошедшего в историю под названием "Большая Ретра".

Оценивая общим образом критическое направление, либо вовсе отвергающее реформы Ликурга, либо снижающее их датировку, надо указать на два важнейших методологических основания этого направления. Во-первых, на историографическую обусловленность самой гиперкритики в антиковедении. Она была порождена критической переоценкой всех старых ценностей, которые в конце XVIII в. проводила наука нового времени, в особенности французская, находящаяся под влиянием Просвещения. Только что родившаяся буржуазная наука попыталась разом избавиться от всех прошлых доктрин, особенно тех, которые относились к группе аристократических ценностей. Замечательно, что в одно и то же время, в самом конце XVIII в. в 90-е гг, была оспорена историчность и Ликурга, и Гомера, и Иисуса Христа. Исследование конкретных проявлений зарождающегося гиперкритического направления в античности показывает, до какой степени на самом деле понятны до прозрачности гносеологические мотивы появления той или иной доктрины.

Вторым основанием надо считать научную инерцию. Однажды возникнув, любая научная концепция через какое-то время обретает вид независимого суждения, обрастает адептами, усложняется и развивается, превращаясь постепенно в расхожее мнение. Так что спустя столетие любая доктрина, возникнув под влиянием вполне определенной духовной обстановки, представляется современникам естественной и как бы вечной.

2. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ РЕФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЯ

В биографии Ликурга Плутарх приводит текст Большой Ретры (6, 2-3), который он сопровождает комментарием и цитатой из поэмы Тиртея "Евномия". Весь материал 6-й главы организован у Плутарха в виде связного рассказа и взят, вероятно, в основном из утерянной "Лакедемонской политии" Аристотеля, как, впрочем, и большая часть биографии Ликурга002_54. Как неоднократно отмечалось, для метода Аристотеля было характерно цитирование документов и разнообразного стихотворного материала, которое он сопровождал ученым комментарием. Именно по такому методу была составлена дошедшая до нас "Афинская полития". 6-я глава у Плутарха, посвященная Большой Ретре, в точности соответствует этим параметрам.

За редким исключением Большая Ретра почитается всеми за аутентичный и очень древний документ. Споры ведутся, как правило, не о подлинности Большой Ретры, а о времени ее издания. Разброс мнений по этому вопросу очень велик - от конца IX в. до середины VI в.002_55 Те исследователи, которые не сомневаются в историчности Ликурга, единодушно признают и аутентичность Большой Ретры, относя этот документ к тому же времени, в котором, по их мнению, жил и Ликург. Сторонники ранней датировки (рубеж IX-VIII вв.) выдвигают целый ряд соображений, свидетельствующих об исключительной древности Большой Ретры. По их мнению, в более поздние времена уже ничего не знали о богах Зевсе Силлании и Афине Силлании, не представляли себе, что подразумевается под топонимами Бабика и Кнакион, и не понимали значения некоторых старинных слов, давно вышедших из употребления002_56. Как считает П. Олива, их не понимал уже Аристотель, не говоря уж о Плутархе002_57.

Конкретным проявлением ревизии предания о Ликурге является весьма характерная для современной историографии тенденция к отделению Ликурга от Большой Ретры. Желание разорвать связь между древним документом и его возможным автором вполне понятно: последовательным разрушителям традиции очень затруднительно было объявить Большую Ретру поздней подделкой. В их распоряжении оставалась только одна реальная возможность - отделить Ликурга от Большой Ретры. При этом Ликург, как правило, объявлялся плодом изобретательности поздних законодателей, а Большая Ретра - подлинным документом 2-й половины VIII в. Так, В. Эренберг датирует основной документ, легший в основу спартанского полисного устройства, концом VIII в.002_58, а самого Ликурга объявляет созданием неизвестного спартанского законодателя середины VI в., возможно Хилона002_59. Подобно В. Эренбергу Т. Леншау также отделяет Большую Ретру от реформ, связанных с именем Ликурга. Ретру он датирует 2-й половины VIII в., а реформы, приписываемые Ликургу, - началом VI в.002_60 Тот же взгляд характерен и для Г. Бенгтсона. Он полагает, что спартанский государственный порядок не был плодом работы одного законодателя, и какие-либо изменения нельзя с полной достоверностью связать ни с легендарной фигурой Ликурга, ни с эфором Хилоном. Однако Большую Ретру он считает подлинным древнейшим документом конца VIII - начала VII в.002_61 Та же датировка встречается и у Э. Эндрюса. В самом сжатом виде его аргументы следующие: поскольку апелла, как он думает, должна была состоять исключительно из гоплитов, то Ретра, соответственно, не могла появиться раньше 700 г. - времени т. н. гоплитской реформы 002_62. В том же духе высказывается и отечественный исследователь Ю. В. Андреев. Относя свод т. н. законов Ликурга к середине VI в., он исключают из него Большую Ретру как значительно более древний документ002_63.

Историки, пытающиеся поместить Большую Ретру в VII или даже VI в., как правило, или полностью игнорируют традицию, или ловко манипулируют ею. Уже автор статьи об архаической Спарте в первом издании "Кэмбриджской древней истории" Г. Вейд-Джери, не оспаривая подлинности Большой Ретры, относит ее к концу VII в. Его главным аргументом является то, что новое деление спартанской армии по территориальному, а не родовому принципу надежно зафиксировано только для периода после Второй Мессенской войны. На этом основании Г. Вейд-Джери делает вывод, что Ретра была принята или во время этой войны, или же сразу после нее002_64. В. Форрест датирует Ретру 1-й половиной VII в. Он считает, что Ретра и приписка к ней были приняты одновременно. Таким образом, по В. Форресту, приписка вопреки преданию изначально являлась интегральной частью Большой Ретры002_65. Э. Джонс рассматривает Ретру в контексте ситуации, сложившейся в Спарте после Первой Мессенской войны. Как и В. Форрест, он произвольно сдвигает эту войну, по крайней мере, на 50 лет и помещает в начало VII в. Соответственно, Ретру он датирует серединой VII в.002_66 Ч. Старр, относя Большую Ретру к VII в., настаивает на том, что любые усилия сдвинуть ее к 776 г. или того раньше должны разбиться уже об одну только "алфавитную традицию"002_67. По мнению О. Мюррея, то, что древние авторы настаивали на очень ранней датировке как Большой Ретры, так и всего законодательства Ликурга, объясняется обычной для греков тенденцией к преувеличению возраста спартанских институтов. Он уверен, что "подобный сложный писаный закон не мог появиться ранее 700 г."002_68. Сторонники гипотезы переворота середины VI в., как правило, относили Большую Ретру к VI - самое раннее VII в. и возможным автором ее считали эфора Хилона002_69.

Несмотря на различные датировки Большой Ретры, большинство историков, тем не менее, безоговорочно признают ее подлинность. Однако и тут есть исключения. Впервые Эд. Мейер в своем специальном исследовании, посвященном проблеме Ликурга, попытался доказать, что Ретра - это плод не документального, а литературного творчества. Он считает, что Ретра - это вторичный продукт, прозаическая редакция основ конституции, представляющая собой переложение соответствующих стихов Тиртея (fr. 3 Diehl3). Эд. Мейер был уверен, что текст Большой Ретры старше Аристотеля самое большее на 50 лет002_70. И. Тёпфер, возражая Эд. Мейеру, среди прочих аргументов привел и такой: трудно себе представить, как мог Аристотель поверить фальшивке, сфабрикованной всего полвека назад002_71. Отношение Эд. Мейера к законодательству Ликурга и, в частности, к Большой Ретре во многом определяется его взглядом на роль личности в истории. Согласно мнению Эд. Мейера, никакой, даже гениальный законодатель не в силах радикально изменить судьбу народа или государства. Даже само предположение, что один человек с помощью мудрых предписаний способен преобразовать жизненный уклад целого народа, кажется ему чудовищным. "Разве не ясно, - пишет Эд. Мейер, - что в основе этой Ретры лежит совершенно неисторический взгляд, что государственный порядок устанавливается по воле законодателя, который наколдовал его из ничего или из хаоса. Тот, кто верит, что в Спарте с помощью одноразового акта были вызваны к жизни деление народа на филы и обы, совет старейшин и власть народного собрания, тот должен также верить, что царь Ромул, вдохновленный своим собственным желанием, разделил народ на трибы и курии, на патрициев и плебеев"002_72. Но история нового времени не раз уже доказала, как ошибался немецкий историк.

Ретра является самым ранним известным нам конституционным документом архаической Греции. Архаичность языка и непонятные уже в классическую эпоху реалии заставляют думать, что этот документ очень древний и вполне может относиться к концу IX - началу VIII в. В пользу его древности можно высказать еще то соображение, что он был сформулирован чрезвычайно кратко. Еще Аристотель отмечал эту особенность ранних законодательств. По его словам, "старинные законы были чрезвычайно несложны и напоминали варварские законодательства" (Pol. II, 5, 12, 1268 b 38-40). С подобной же краткостью, например, был сформулирован письменный Закон (изложенный в Торе), который Бог дал Моисею. Согласно традиции, сохраненной в раввинистическом иудаизме, большинство заповедей в Законе были лишь кратко сформулированы и представляли собой общие утверждения, напоминающие заглавия или абзацы в книге. Исходя из традиционных установок, одновременно Бог дал Моисею также устный Закон, толкующий письменный.

Для раннего документа, каким является Большая Ретра, кажется странным только одно - несмотря на отдельные доризмы (употребление a вместо h), в целом документ написан на койнэ. Именно это обстоятельство Эд. Мейер использовал для доказательства того, что Большая Ретра - фальшивка, сочиненная не ранее IV в.002_73 Но на это можно возразить следующим образом: такова манера изложения документов у древних авторов. Койнэ документа мы можем объяснить, если предположим наличие литературной правки, которую осуществил или сам Плутарх, или его источник. Так что если даже Плутарх имел дело с сугубо дорийским документом, то он все равно мог изложить его на койнэ. Напомним в этой связи, что в дорийских полисах документация нередко могла вестись на койнэ или на диалекте, близком к койнэ. Характерный пример тому - Херсонес Таврический, в документальных надписях которого хотя и встречались доризмы, но в целом они были составлены на койнэ002_74.

Текст Ретры представляет собой повелительное обращение от имени Аполлона к тому, кто испрашивает его совет. Таким образом, перед нами документ в форме изречения дельфийского оракула. Традиция издавать законы от имени божества очень древняя. Согласно Эфору, цари Крита "Радаманф, а затем Минос распространяли среди людей свои законы, как бы исходящие от Зевса" (ap. Strab. X, 4, 19, p. 482). Законы Ликурга, оформленные в виде изречения оракула, живо напоминают книги Законов у иудеев. Здесь также выступает некая программа на будущее в форме божественного откровения, данного древним пророкам. В этой программе декларировалось установление такого порядка, который был бы приятен Богу. На греческой почве в качестве аналога можно привести законодательство Залевка, о котором рассказывает Диодор (XII, 20-21). Оно начинается с религиозно-политических спекуляций, с призыва к благочестию и справедливости как основе любого хорошего государственного порядка. Здесь, как отметил Эд. Мейер, недостает лишь сношения с божеством и не столь легко узнаваема, как в случае с Ликургом, политическая тенденция002_75.

Важно отметить, что Плутарх цитирует текст Большой Ретры не в стихотворной форме. В трактате о пифийских оракулах он особо отмечает этот факт - Ликургу ретры были даны именно в прозе (Mor. 403 е - katalogavdhn). Если бы можно было доказать, что первоначально оракулы давались в прозаической форме, то это было бы лишним подтверждением большой древности документа. У Страбона есть указание на то, что "пифия изрекает оракулы в стихах и в прозе". Далее Страбон разъясняет, что "прозаические оракулы перелагались в стихи поэтами, жившими при храме" (IX, 3, 5, p. 419). Мы можем только предполагать, что практика перелагать туманные вещания пифии в правильные гекзаметры приобрела постоянный характер только в период развитой архаики. Геродот, во всяком случае, цитирует дельфийские оракулы, большинство из которых относится к VI в., в стихотворной форме. По-видимому, уже с этого времени и на всем протяжении истории Дельф там работала целая компания специалистов по составлению стихотворных оракулов. Сам Плутарх входил в такого рода корпорацию. Но существовала ли такая же система на рубеже IX-VIII вв., очень проблематично. Скорее всего, обязательная стихотворная правка была введена позже, в конце архаики, а самые ранние оракулы вполне могли записываться прозой.

Г. Парк и Д. Уормелл объясняют прозу Большой Ретры тем, что этот документ представлял собою не что иное, как комментарий, который сопровождал стихотворное изречение оракула и давал более детальную информацию спрашивающим. По их мнению, в отличие от моральных советов или общих указаний стихотворных оракулов, Большая Ретра является кратким очерком реальной конституции. Следы архаического спартанского стиля доказывают, что это подлинно древний традиционный документ002_76.

С самим текстом документа Плутарх мог ознакомиться в государственном архиве Спарты, где, конечно, хранились сводки ответов оракула. В биографии Агесилая Плутарх говорит о "лаконских записях" (tai'" Lakwnikai'" ajnagrafai'"), которыми он пользовался (19, 10). Что такой архив существовал в Спарте, можно понять из некоторых свидетельств Геродота. Так, Геродот специально изучал списки спартанских царей и дал полный их перечень (VII, 204; VIII, 131). Он также знал полный список трехсот спартанцев, погибших при Фермопилах (VII, 224). Это заставляет думать, что Геродот пользовался документальными материалами, возможно, знакомясь с ними непосредственно в соответствующем официальном хранилище. Нет сомнения, что все оракулы, получаемые из Дельф, находились в архиве, вероятно под надзором пифиев.

JRhvtra - одно из многочисленных гомеровских слов, которые в классическое время сохранились живыми только в диалектах. Слово "ретра" в греческом языке имеет несколько значений002_77. В "Одиссее" "ретра" употребляется в значении "сделка", "уговор", "соглашение" между двумя людьми (XIV, 393-394). В более специальном значении - "предложение, вынесенное перед народом", "постановление народного собрания" - слово "ретра" встречается уже у Тиртея. Именно так, по-видимому, можно понять выражение "народ должен повиноваться правильным предложениям (dhmovta" a[ndra" eujqeivai" rJhvtrai" ajntapameibomevnou")" в его поэме "Евномия" (fr. 3 v. 5-6 Diehl3). Ретра Эпитадея - это, бесспорно, постановление народного собрания, ставшее законом (Plut. Agis 5), как и земельный закон Агиса, названный Плутархом также ретрой (Agis 8, 9). Эд. Мейер полагает, что в Спарте в III в. слово rJhvtra употреблялось исключительно в значении "закон", "законопроект". "Мы не имеем ни малейшего основания считать, что Плутарх, или скорее Филарх, использовали это слово только в качестве антикварного каприза. Царь Агис, очевидно, сам называл свой законопроект ретрой"002_78. В том же значении слово "ретра" употребляется и в некоторых поздних надписях как Спарты (IG, V, 1, 20, 1498), так и ее колоний (Тарент - Phot. s. v. rJh'trai; Гераклея - IG, XIV, 645).

Но у слова rJhvtra есть еще одно, отличное от предыдущих, значение: это - ставшее законом речение божества. Так, у Фотия называется, среди прочих, и данное значение (rJhvtra Lukouvrgou novmo", wJ" ejk crhsmw'n tiqevmeno"). В подобном смысле использует это слово также Плутарх, так как в его представлении законы были вручены Ликургу богом (Lyc. 13, 11; Mor. 403 e). Как замечает Дж. Хаксли, "оракулы, конечно, становились ретрами только тогда, когда они были признаны в качестве законов спартанским демосом. Если они были названы ретрами до того, их следует считать сделками между Аполлоном и Спартой... Ретра, таким образом, была оракулом, запущенным в действие спартанским демосом"002_79.

Все этимологические словари приводят слово rJhvtra в качестве дорийского варианта таких слов, как rJh'ma, rJh'si", являющихся производными от глагола ei[rw. Rhvtra буквально означает "речь", "изречение", "слово" (русское слово "речь" имеет тот же корень re). Сам факт использования именно такого слова предполагает, что законотворчество Ликурга носило устный характер. Но, с другой стороны, Плутарх имел перед собой письменный текст этого документа! Это противоречие, по-видимому, объясняется тем, что спартанское общество всегда было склонно к искусственной архаизации своей жизни. И хотя ряд центральных законоположений, очевидно, был записан с самого начала, в дальнейшем основной упор делался на воспитании граждан, а не на издании многочисленных законов. Дописьменная культура в этом отношении казалась приоритетной, и Ликург, издавая свои законы, прокламировал их как устные. Следы такого отношения спартанцев к письменной традиции можно усмотреть в содержании одной из Малых Ретр. Из-за скудости традиции невозможно соотнести Малые Ретры с каким-либо определенным периодом. Во всяком случае, вряд ли их автором был Ликург, как думает Плутарх (Lyc. 13; Ages. 26). Но программное заявление, отраженное в одной из Малых Ретр, "что писаные законы не нужны" (Plut. Lyc. 13), по-видимому, свидетельствует о негативном отношении спартанской элиты к кодификации права. Конечно, важнейшие официальные акты, подобные Большой и Малым Ретрам, записывались и хранились в Спарте (Plut. Mor. 116 f; ср.: Plut. Ages. 20). Сам Ликург и его окружение, скорее всего, уже обладали высокой письменной культурой. Существует традиция, связывающая Ликурга с гомеровскими поэмами. Во время своих путешествий он будто бы посетил Самос и переписал поэмы Гомера, воспользовавшись экземпляром, хранившимся у потомков самосского рапсода Креофила (Plut. Lyc. 4, 5). Этот рассказ, даже если в основе его лежит анекдот, тем не менее весьма любопытен. В нем зафиксировано представление древних о наличии в Спарте очень ранней письменной традиции.

В историографии ранняя датировка Большой Ретры часто отвергалась лишь на том основании, что от этого периода до нас не дошло ни одного письменного документа. Например, по мнению П. Оливы, Большая Ретра первоначально существовала только в устной форме, а текст, известный Плутарху, а до него, возможно, Аристотелю, отнюдь не являлся первоначальной версией. Основной аргумент П. Оливы - априорная уверенность, что в IX-VIII вв. ни о какой кодификации законов в Спарте не могло быть и речи. Он ссылается при этом на Афины, где первое письменное свидетельство датируется двадцатыми годами VII в.002_80

С другой стороны, есть веские основания думать, что алфавитное письмо в Греции появилось очень рано - в IX, а может быть, даже в конце X в. Действительно, если около 800 г., как замечает Э. Д. Фролов, могли уже писать изысканным гекзаметром, то сама письменность появилась значительно раньше002_81. Как известно, самые ранние письменные документы были обнаружены на Крите, Фере и Мелосе. Именно Крит, с которым Спарта имела самые близкие контакты, поддерживал очень ранние и тесные связи с семитским Ближним Востоком (по крайней мере, с IX в.) и представлял собою центр раннего алфавитного письма002_82. Поэтому, как полагает Н. Хэммонд, вполне возможно, что первоначальная ретра была письменным документом конца IX в. и, вероятно, хранилась среди прочих mantei'ai Спартанского государства002_83.

В дальнейшем письменная культура Спарты всегда носила "полуподпольный" характер и официально не одобрялась. Спартанские власти старательно ограничивали применение письменности только военно-административной сферой002_84. В такой обстановке сохранение спартанцами слова "ретра" уже для письменных законов становится вполне понятным. Судя по некоторым сохранившимся документам, слово "ретра" как синоним закона употреблялось не только в дорийской, но и в ионийской среде. Так, сохранилась надпись от 1-й половины VI в. с острова Хиос, регулирующая деятельность местных магистратов. В ней идет речь о "ретрах народа" (dhvmou rJh'trai) (Tod2, N 1 = ML, N 8)002_85. Но использование в течение многих веков подобного архаического термина объясняется еще и тем, что спартанцы под словом "ретра" понимали санкционированное дельфийским оракулом постановление народного собрания. Для спартанцев их законы носили божественный характер уже в силу того, что они были освящены авторитетом Дельф. Так что в этот термин они вкладывали двойной смысл: приоритет устного законотворчества перед письменным и представление о своих законах как речениях Аполлона.

Согласно свидетельству Ксенофонта, Ликург обращался в Дельфы, по крайней мере, один раз (Lac. pol. 8, 5). Клемент Александрийский сообщает о том, что Ликург неоднократно посещал Дельфы и консультировался с Аполлоном (Stromat. I, 26, 152 - "Платон, Аристотель и Эфор пишут, что Ликург, постоянно возвращаясь в Дельфы к Аполлону, получал от него наставления относительно законов").

Надо заметить, что религиозный авторитет во все века имел огромное значение для спартанской политики. Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический и постоянный характер, чем где-либо еще (см., например: Her. V, 65; VI, 66; Thuc. I, 103, 1-3; 118, 3; Plut. Mor. 191 b; 209 a).

Взгляд, что Ликург получил свои законы в форме оракула, был общепризнанным в древности. На это указывают все древние авторы, начиная с Тиртея и Геродота, которые так или иначе касались темы спартанской евномии, Большой Ретры или Ликурга. Однако данную традицию также не раз пытались поставить под сомнение сторонники ревизии древнего предания. Так, по мнению Эд. Мейера, традиция о дельфийском происхождении Ликурговой конституции не что иное, как легенда, которая извне была привнесена спартанцам и около 400 г. официально ими признана002_86. С. Я. Лурье также оспаривает связь Большой Ретры с Дельфами, но аргументы у него иные по другой причине. Он полагает, что ретра значительно древнее той эпохи, когда Спарта вступила в сношения с дельфийским святилищем. "Если она первоначально и была сформулирована как изречение оракула, то это был древний спартанский оракул Пасифаи в Таламах"002_87.

Большая Ретра состоит из двух разделов: главной части и поправки к ней. Причем, по словам Плутарха, поправка была принята гораздо позднее, при царях Феопомпе и Полидоре (Lyc. 6). Процитируем главную часть и ее перевод: "Dio;" Skullanivou kai; jAqana'" Skullaniva" iJero;n iJdrusavmenon, fula;" fulavxanta kai; wjba;" wjbavxanta triavkonta gerousivan su;n ajrcagevtai" katasthvsanta w{ra" ejx w{ra" ajpellavzein metaxu; Babuvka" te kai; Knakiw'no", ou{tw" eij"fevrein te kai; ajfivstasqai: † gamwdangorianhmhn kai; kravto""002_88.

"Воздвигнув храм Зевса Силлания и Афины Силлании, разделив (народ) на филы и обы, учредив герусию из 30 (членов) вместе с архагетами, собирать время от времени народ на апеллу меж Бабикой и Кнакионом, таким образом предлагать (решения каких-либо вопросов) и отклонять (предложения)002_89; у народа же да пребудут власть и сила" (Plut. Lyc. 6, 2 / Пер. С. П. Маркиша с нашими уточнениями).

Сразу отметим, что главный раздел и в формальном, и в смысловом плане распадается на две части. Первая часть представляет собой причастную конструкцию, где все три причастия стоят в форме активного аориста, а вторая часть имеет форму инфинитивной конструкции. Такое употребление причастий и инфинитивов вместо глаголов в повелительном наклонении является обычной практикой для греческих документов архаического и классического времени. Аорист причастий, по мнению Н. Хэммонда, ясно показывает, что речь идет именно о нововведениях. Поэтому он предлагает первую часть Большой Ретры перевести следующим образом: "Основать (новое) святилище Зевса Силлания и Афины Силлании, разделить (народ) на (новые) филы и обы, учредить (новое) членство из 30 (членов) для герусии, включая архагетов"002_90. Такое понимание данного текста кажется нам вполне возможным, но перевод, предлагаемый Н. Хэммондом, по существу является уже его комментарием, а не дословным переложением текста документа.

В Большой Ретре в очень кратком виде излагается суть политической реформы Ликурга. Из-за архаичности, краткости и испорченности текста документ не поддается однозначному толкованию. Порча текста в конце, вероятно, вызвана тем, что в оригинале использовались архаичные дорийские диалектные формы, совершенно неясные позднейшим переписчикам.

Понимание данного текста отчасти зависит от того, что мы примем за логическое подлежащее всей фразы. Ведь в тексте подлежащего нет. Естественно, напрашиваются три возможных варианта в качестве подлежащего - Ликург, герусия или народ. Выскажем только предположение, что в причастной конструкции логическим подлежащим мог бы быть Ликург, а в инфинитивной - народ. Однако нельзя исключить и других вариантов, например: все глагольные формы могут зависеть от одного подлежащего - "народ". По-видимому, вопрос о подлежащем следует оставить открытым. Хотя не исключен и такой вариант, что вся фраза, по сути дела, является безличной конструкцией, и для ее лучшего понимания достаточно ввести такие глагольные формы, как "надо", "следует", "надлежит"002_91.

В начале Ретры прокламируется необходимость учреждения святилища Зевса Силлания и Афины Силлании002_92. Знаменательно, что древнейший законодательный документ, который провозгласил создание Спарты как полиса, начинается с религиозного акта. Зевс и Афина объявляются официальными покровителями нового государства, и как таковым им надлежало построить общие для всей Спарты культовые сооружения. Указание на Зевса согласуется с античной традицией о связи Ликурга с Критом - ведь Зевс особо почитался на Крите, месте его рождения. Точно так же, по-видимому, в дорийской Мегариде уже в середине IX в. было возведено святилище Геры Акреи в Герее, строительство которого можно рассматривать как свидетельство начавшегося формирования полиса002_93.

Большие трудности для понимания представляет следующая фраза, состоящая из двух пар однокоренных слов - причастия и прямого дополнения к нему типа русского "сделав дело" - fula;" fulavxanta kai; wjba;" wjbavxanta. Условно это можно перевести как "разделив на филы и обы".

Первую часть фразы fula;" fulavxanta можно понять так, что Ликург или полностью или частично заменил родовое деление общества на территориальное. Не исключено, что три традиционные дорийские филы были преобразованы таким образом, что, не будучи формально упраздненными, они, тем не менее, оказались включенными в систему нового территориального деления гражданского коллектива. Во всяком случае, их наличие в спартанской армии вроде бы следует из Тиртея. Как правило, указание Тиртея на три дорийские филы, участвующие в сражении, относят к периоду жизни самого Тиртея, т. е. ко Второй Мессенской войне (fr. 1, v. 12-13 Diehl3).

В любом случае лаконизм документа не дает возможности сказать что-то определенное о преобразовании спартанских фил. В Большой Ретре только названы те институты, которые подвергались реформированию, но никак не объяснено, в чем конкретно это реформирование состояло. Все предположения на этот счет носят сугубо гипотетический характер002_94. Среди предлагаемых вариантов, объясняющих смысл упоминания фил в Большой Ретре, наиболее аргументированной и убедительной представляется версия Н. Хэммонда. По его мнению, речь в документе шла вовсе не о трех родовых дорийских филах. Прокламировалось создание пяти новых территориальных подразделений, сохранявших то же название - филы, но на базе не родового, а территориального деления. Каждая новая фила, как полагает Н. Хэммонд, занимала территорию одной из пяти уже существующих спартанских деревень - об. Это и был синойкизм по-спартански. Набор в армию после введения 5 территориальных фил базировался на новой "фило-обовой" системе. Таким образом, из новой организации граждан возникла новая организация армии, которая теперь состояла, по свидетельству Аристотеля, из 5 лохов (fr. 541 Rose3). Цель этой перемены, по словам Н. Хэммонда, заключалась в том, чтобы "разрезать поперечной линией три родовые филы и включить в каждую новую территориальную филу людей разной родовой принадлежности"002_95. Но в характерной для Ликурга компромиссной манере введение нового административного деления вовсе не означало насильственного уничтожения старых родовых фил. Баланс интересов был соблюден следующим образом. Если новые филы использовались главным образом в военно-политической отрасли, старые родовые филы, разделенные на фратрии и роды, продолжали сохранять свое влияние во многих областях социальной жизни, особенно в столь важной для спартиатов сфере, как религия. Так, во время ежегодных Карнейских празднеств танцоры и певцы, имитирующие военные тренировки, выступали каждый от своей родовой филы и фратрии (всего было представлено 27 фратрий) (Athen. IV, 141 e-f)002_96.

Вторая часть рассматриваемого предложения - wjba;" wjbavxan-ta - вызывает не меньшие затруднения, чем первая. Оба (wjbav) - обычное дорийское слово, обозначающее деревню. Этимология его не ясна (в отличие от fulhv). Существует несколько форм слова wjba. Оно встречается в ряде диалектов и в различных частях греческого мира, например в Аттике, на Хиосе и в Малой Азии. Скорее всего, это слово имеет микенские корни002_97.

Судя по глоссам Гезихия, обы представляли собою территориальные образования в Спарте, которые также назывались деревнями (kw'mai) или филами (fulaiv) (s. v. wjbaiv). По-видимому, в Ретре речь шла об образовании новых территориальных фил, совпадающих с границами четырех деревень, из которых состоял город Спарта: Лимны, Киносура, Месоа и Питана002_98. Пятой обой, или территориальной филой, стали ахейские Амиклы, которые Павсаний так же, как и четыре собственно спартанские обы, называет "деревней" (kwvmh) (III, 16, 9; 19, 6). Как полагает П. Олива, эти территориальные единицы в самые ранние времена назывались обами, а позднее, когда родовые филы потеряли свое значение, они стали называться филами по аналогии с афинским территориальным делением002_99. П. Олива выступает против имеющей немало сторонников теории, согласно которой обы представляли собой мелкие подразделения фил. По его мнению, в таком случае не было бы никакого смысла упоминать их в ретре.

Но, с другой стороны, П. Олива сам себе противоречит, когда заявляет, что "глагол fulavzein означал разделение населения по родовому принципу, а wjbavzein - по территориальному". Ведь до Ликурга имело место именно родовое деление по филам, и зачем в таком случае было упоминать в документе то, что не подверглось никакому изменению? "Нет сомнения, - пишет П. Олива, - что дорийские родовые филы в Спарте существовали с самого начала, со времени дорийского нашествия, и если мы откажемся от сомнительной интерпретации причастия fulavxanta как производного от глагола fulavttein, мы будем вынуждены признать, что обы также существовали до принятия ретры"002_100. В этом П. Олива, конечно, прав. В документах никогда не выдумываются новые слова и понятия. Но сам факт упоминания фил и об в документальном памятнике такой значимости, как Большая Ретра, - свидетельство какого-то качественного преобразования прежней структуры спартанской общины. Состояние источников не позволяет нам судить о деталях той структурной реформы, которая выражена в Ретре одной краткой фразой - fula;" fulavxanta kai; wjba;" wjbavxanta, - но в ней, бесспорно, скрывается если не полная победа нового территориального принципа над старым родовым, то, по крайней мере, заявка на новую шкалу приоритетов.

Этот важнейший шаг от родового общества к обществу гражданскому, как правило, сравнивают с аналогичными реформами Клисфена в Афинах002_101. Все граждане были структурированы в военные подразделения, организованные по территориальному принципу. Армия теперь комплектовалась, по-видимому, по комам. В качестве возможной параллели стоит указать на одну надпись из Эпидавра, где упоминается мегарянин из "сотни" Киносуры (IG2, IV, 42). По-видимому, в Спарте было приблизительно такое же деление по военно-территориальным округам, как и в дорийских Мегарах. Этот новый принцип комплектования армии и лег в основу военной реформы.

В качестве основного правительственного органа, но подчиненного апелле, названа герусия, или совет старейшин, во главе с царями (triavkonta gerousivan su;n ajrcagevtai"). Плутарх характеризует герусию как первое и самое главное (prw'ton h\n kai; mevgiston) из всех многочисленных нововведений Ликурга (Lyc. 5, 10). Судя по тому, какое большое внимание Плутарх уделил обсуждению числа геронтов, он сам не сомневался, что цифра 30 для геронтов была установлена именно Ликургом (Lуc. 5, 10-14). Все попытки современных ученых дать подходящее объяснение числу ликурговых геронтов, исходя из родового или территориального принципа, носят сугубо гипотетический характер002_102. Так, Г. Бузольт думает, что численный состав спартанской герусии был смоделирован по образцу совета в Дельфах, состоящего из 30 членов002_103. Но если вспомнить, что Агесилая во время его похода против персов (396 г.) сопровождало 30 советников (Xen. Hell. III, 4, 2; Plut. Ages. 6, 4) или то, что привилегированный отряд спартанской армии состоял из 300 т. н. всадников, то напрашивается предположение, что в Спарте на протяжении всего исторического периода не было забыто и продолжало учитываться исконное деление дорийцев на три филы.

Мы не знаем, что собой представляла герусия до Ликурга. Однако сам факт упоминания герусии в Ретре свидетельствует о какой-то коренной ее реорганизации. В чем эта реорганизации выражалась кроме фиксации численности геронтов, трудно сказать. Возможно, Ликург и здесь пошел на компромисс: он отменил комплектование герусии по родовым филам, но оставил возрастной и сословный цензы. После Ликурга герусия, по-видимому, комплектовалась строго по сословному принципу: туда из поколения в поколение попадали представители одних и тех же знатных семей вне зависимости от их принадлежности к той или иной родовой филе. По-видимому, прав Аристотель, на которого ссылается Плутарх, что первыми геронтами при Ликурге стали его личные друзья и сторонники (ap. Plut. Lyc. 5, 12). Эта практика после Ликурга стала обычной. Ликург сделал герусию органом не родовой, а сословной власти. С введением ликурговой герусии Спарта превратилась в полис с аристократической формой правления. Плутарх, подробно описывая процедуру избрания в геронты, утверждает, что на данную должность из числа граждан, достигших 60 лет, могли претендовать только "лучшие по добродетели" (to;n a[riston ajreth/') - выражение, которое подразумевает, прежде всего, знатность, а потом уже определенные нравственные качества, ей сопутствующие (Lyc. 26, 1).

В Большой Ретре значится, что в состав герусии вошли также архагеты (ajrcagevtai). В своем комментарии к тексту Ретры Плутарх поясняет, что под архагетами имеются в виду цари (Lyc. 6, 3). Г. Бузольт считает, что это был первоначальный титул спартанских царей, который отражал представление о царях как предводителях, стоящих во главе войска002_104. Л. Джеффри, а за ней и Дж. Хаксли предположили, что в данном контексте слово ajrcagevtai не является безальтернативным синонимом к слову "цари" (oiJ basilei'"). Слово "архагет" - более широкого диапазона. Его можно понять как "основатель", будь то основатель нового государства или нового культа002_105. В таком более широком смысле слово "архагет" встречается в ранней дорийской надписи по поводу отправки колонии в Кирену, именуемой "Клятвой основателей" (текст восходит к VII в. - ML, N 5). Здесь архагетами именуются бог Аполлон и царь Батт, в обоих случаях в смысле "основатель", "устроитель". Но в таком значении слово "архагет" употреблялось не только дорийцами. Колонисты из Халкиды, основавшие Наксос около 735 г., воздвигли алтарь Аполлону Архагету (Thuc. VI, 3). Именно в таком значении слово "архагет" употребляет и Эфор. Так, говоря о первых спартанских царях Еврисфене и Прокле, считавшихся основателями города, Эфор замечает, что они не удостоились даже титула "архагет", "который давался всем основателям городов" (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366). Очевидно, термин "архагет" как основатель в самом широком смысле слова (новых культов, колоний, политических институтов) был характерен именно для архаической эпохи.

С другой стороны, то, что в Большой Ретре архагеты упоминаются в одной связке с геронтами, позволяет предположить следующее: возможно, спартанские цари были названы архагетами как члены и председатели герусии. Этот титул четко формулировал их положение в герусии при Ликурге - первые среди равных и не более того. Не исключено, что в этой фразе triavkonta gerousivan su;n ajrcagevtai" katasthvsanta было закреплено новое качество спартанских царей, которые, став при Ликурге членами герусии, были тем самым поставлены под контроль общины.

Оригинальную гипотезу о причине употребления термина "архагет" в Большой Ретре высказывает Дж. Хаксли. По его мнению, при Ликурге архагетов было трое, так что на каждую филу приходилось по одному архагету. Двое из архагетов были, без сомнения, цари. Однако, кроме спартанских царей из рода Агиадов и Еврипонтидов, в число архагетов вполне могли попасть и представители рода Эгеидов из Фив, которые появились в Лаконии, вероятно, вместе с Гераклидами (Pind. Isthm. 7, 14-15; Arist. ap. Schol. Pind. Isthm. 7, 12-15 = fr. 532 Rose3)002_106. По мнению Дж. Хаксли, "пифия тактично упустила различие в ранге между спартанскими царями и Эгеидами", подобрав для них общее наименование - архагеты002_107.

Версия Дж. Хаксли основана на том, что Эгеиды принимали самое активное участие в завоевании Амикл и в дальнейшем были тесно связаны с культом Аполлона, председательствуя в Амиклах в качестве его жрецов во время празднования Гиакинфий (Pind. Pyth. 5, 68-79). Возразить Дж. Хаксли можно следующим образом: если бы в Спарте действительно до Ликурга или при нем было трое царей002_108, это не могло бы остаться незамеченным древней традицией. Но никаких упоминаний об Эгеидах в качестве царской династии у нас нет. В данном отношении предположение Дж. Хаксли остается чисто умозрительным.

Перейдем к анализу второй части Большой Ретры. Она отличается от первой и по форме и по содержанию. Причастная конструкция, где все три причастия стоят в форме активного аориста, сменяется инфинитивной, причем все три инфинитива даны в форме настоящего времени, что указывает на продолжительный, а не единичный или конечный процесс (w{ra" ejx w{ra" ajpellavzein metaxu; Babuvka" te kai; Knakiw'no", ou{tw" eij"fevrein te kai; ajfivstasqai). Сама структура фразы свидетельствует о том, что прокламируемая в Ретре деятельность народного собрания непосредственно связана и зависит от выполнения первых трех требований - основания святилища Зевса и Афины, разделения на филы и обы и учреждения герусии из 30 членов.

В главном предложении в качестве сказуемого употреблен инфинитив ajpellavzein, который является производным от существительного ajpevlla - так в Спарте называли народное собрание002_109. Плутарх в своем комментарии поясняет, что ajpellavzein в Спарте употреблялось в том же значении, что ejkklhsiavzein в других греческих полисах (Lyc. 6, 3), т. е. в значении "собираться" или "участвовать в народном собрании", а не "созывать его". Поэтому, как замечает Н. Хэммонд, логическим подлежащим к ajpellavzein является все гражданство002_110.

Указание на время (w{ra" ejx w{ra") и место заседания (между Бабикой и Кнакионом)002_111, конечно, знак превращения бывшего собрания общинников, исходной моделью которого была сходка воинов гомеровского образца, в народное собрание уже полисного типа002_112. Выражение "время от времени" (w{ra" ejx w{ra"), как правило, принимается за указание на регулярность заседаний апеллы. Иногда, ссылаясь на не очень надежный схолий к Фукидиду (ad Thuc. I, 67, 3), предполагают, что апелла созывалась раз в месяц - в полнолуние002_113. Однако, как справедливо полагает Н. Хэммонд, фраза w{ra" ejx w{ra" означает "все время", "постоянно" и не заключает в себе никакого намека на интервалы между заседаниями002_114. В данной фразе, по-видимому, прокламируются два нововведения: регулярный характер заседаний и строго установленное для этого место.

От главного предложения со сказуемым ajpellavzein зависит придаточное, вводимое союзом ou{tw" и состоящее всего из двух инфинитивов - ou{tw" eij"fevrein te kai; ajfivstasqai. В этой краткой фразе, как кажется, определены полномочия апеллы: теперь граждане могли вносить предложения и отклонять их. Однако краткость отрывка, состоящего из двух инфинитивов, отсутствие подлежащего и не совсем ясный смысл второго инфинитива ajfivstasqai (уже в силу многозначности употребленного здесь глагола) вызвали немало споров среди исследователей002_115. Значение инфинитива eij"fevrein особых разногласий не вызывает. В аттическом диалекте eij"fevrein означает "вносить предложение (на рассмотрение Совета или народного собрания)". В таком же значении данный глагол употреблен и в Ретре.

Что касается глагола ajfivstasqai, то решить, что он означает в данном контексте очень непросто. Подспорьем, правда, может служить то, что он использован в тесной связи с глаголом eij"fevrein. С учетом этого обстоятельства в словаре Лидделль-Скотта удовлетворительными нам представляются два значения глагола ajfivstasqai: первое - "окончательно решать", "принимать окончательное решение", второе - "отставлять от себя", "распускать"002_116. Впрочем, отчасти помогает определить, в каком именно смысле употреблен в Большой Ретре глагол ajfivstasqai, выбор подлежащего. Если за логическое подлежащее принять народ в целом, то выражение eij"fevrein te kai; ajfivstasqai, скорее всего, означает "вносить и утверждать народу его решения". Если же выбрать для ajfivstasqai значение "распускать", то тогда мысленным подлежащим при eij"fevrein te kai; ajfivstasqai скорее будут инициативные власти, и, соответственно, данную фразу можно будет понять как "вносить властям предложения и распускать властям собрание". Этот последний вариант нельзя исключать.

Однако общий недетализированный характер документа, как нам кажется, свидетельствует скорее в пользу первого варианта: речь идет о праве народа вносить в народное собрание предложения и утверждать их002_117.

В какой-то мере смысл фразы ou{tw" eij"fevrein te kai; ajfivstasqai помогает понять описание механизма принятия решений в апелле. Вот как об этом пишет Плутарх: "А когда народ собирался, никому из прочих (граждан) не дозволялось высказывать свое мнение (eijpei'n me;n oujdeni; gnwvmhn tw'n a[llwn ejfei'to), но во власти народа было утвердить предложения (th;n (gnwvmhn)... proteqei'san) геронтов и царей" (Lyc. 6, 6 / Пер. наш). Из этой фразы следует, что апелла была последней инстанцией для утверждения или отклонения предложения, представленного на ее рассмотрение герусией. Под выражением th;n (gnwvmhn)... proteqei'san, очевидно, имеется в виду заранее подготовленный герусией проект решения наподобие пробулевмы афинского совета. Данное замечание Плутарха помогает лучше понять значение инфинитивов eij"fevrein te kai; ajfivstasqai из Большой Ретры. Удовлетворительный смысл мы получим, если признаем, что эти инфинитивы имеют одно и то же логическое подлежащее - "народ"002_118. В столь древнем законодательстве, каким является Большая Ретра, процесс принятия решений не был и не мог быть детализирован. Поэтому нам нет никакой нужды вслед за Г. Гилбертом и Н. Хэммондом предполагать, что логическим подлежащим при eij"fevrein является герусия002_119, хотя на практике проекты решений в народное собрание, скорее всего, вносили только геронты. Впрочем, вряд ли это происходило на основании закона. Скорее всего, все спартиаты без исключения теоретически обладали правом законодательной инициативы, но на практике они данным правом не пользовались в силу привычки подчиняться тем, кто занимал более высокое положение в возрастной, социальной или военной иерархии. В психологическом плане спартанская апелла была много ближе гомеровской сходке воинов или собранию римской общины эпохи царей002_120, чем афинской экклесии. Общий, почти абстрактный характер Большой Ретры, по-видимому, позволял и в древности толковать данный документ так, как это было выгодно правящему сословию, чьи интересы всегда представляла герусия.

Как бы то ни было, Большая Ретра закрепила верховную власть за народным собранием, апеллой. Народное собрание, которое, конечно, существовало и до Ликурга, из органа, подчиненного герусии и царям, превратилось в правящий орган наравне с этими аристократическими институтами. Ликург сумел увековечить спартанскую апеллу в ее преобразованном виде, сделав заседания апеллы регулярными и проходящими в фиксированном месте и в фиксированное время.

Все институты, перечисленные в Ретре, не являются изобретением Ликурга. Они существовали, без сомнения, и до него. Спартанскому демосу не пришлось насильственным путем избавляться от своей аристократии и через тиранию идти к демократии, как это было во многих греческих полисах. У Спарты модель политического развития оказалась иной. Большая Ретра Ликурга - это знак начавшейся консолидации гражданского коллектива, в котором не аристократия была низведена до народа, а наоборот, весь спартанский народ превратился в правящее сословие. Недаром спартанцы очень рано стали именовать себя гомеями, т. е. равными. Но их равенство было очень своеобразно - это было равенство внутри слоя господ (в данной связи можно вспомнить членов английского парламента, которые также называли себя пэрами, или равными). Таким образом, Ликургу и его сторонникам, которые сами были представителями высшей аристократии, удалось заложить фундамент для дальнейшей консолидации общества и превращения всех полноправных граждан в военную элиту, устраненную от всякой производственной деятельности.

Античная традиция в том виде, в каком она представлена у Плутарха, приписывает Ликургу всю коллекцию особенностей государственной и общественной жизни Спарты. Данная традиция идет еще от Аристотеля, который считал, что Ликург создал совершенно новую конституцию, регулирующую всю жизнедеятельность полиса, точно так же, как Солон двумя веками позже сделал это для Афин (Pol. II, 9, 1 1273 b 30-35)002_121. И в этом Аристотель по большому счету прав. Как правило, радикальные политические реформы всегда сопряжены с одновременным социальным реформированием общества. Конечно, не все преобразования, как мы увидим далее, были осуществлены Ликургом, но в главных чертах именно он был автором политического и социально-экономического реформирования спартанского общества на рубеже IX-VIII вв.002_122 Именно это основное качество законодательства Ликурга - его всеобъемлющий характер - и зафиксировала наша традиция. Спартанцы на протяжении всей своей истории воспринимали законы Ликурга как безальтернативный стандарт и его именем, и под реставрационными лозунгами проводили подчас самые радикальные реформы. Достаточно в данной связи вспомнить реформаторскую деятельность спартанских царей конца III в. Агиса и Клеомена. Их реформы несли на себе печать исключительной архаизации и проводились под лозунгом возврата к прошлым институтам.

Аристотель находит, что лучшие греческие законодатели, к которым он причисляет и Ликурга, принадлежали скорее к среднему сословию, чем к высшей знати или простому народу. "Наилучшие законодатели, - пишет он, - вышли из граждан среднего круга: оттуда происходили Солон (что видно из его стихотворений), Ликург (царем он не был), Харонд и почти большая часть остальных" (Pol. IV, 9, 10, 1296 a). По мнению Аристотеля, именно выходцы из среднего класса были способны подняться над партийными интересами и предложить конституцию, учитывающую интересы общества в целом002_123. Судя по творчеству Солона, древние законодатели (номофеты) и устроители (эсимнеты) прекрасно понимали неизбежность социального компромисса как единственно возможного варианта для предотвращения смуты, ведущего к полной анархии и дезинтеграции. Великий афинский законодатель, отвечая на обвинения, раздававшиеся справа и слева, объяснял, что он действовал ради пользы всего общества. Как и Ликург двумя веками раньше, Солон, прибегнув к спасительному компромиссу для установления длительного социального мира, сознательно пошел на конфронтацию с частью общества (fr. 5, 1-6 Diehl3)002_124.

Однако компромиссные по духу своему реформы Ликурга столь глубоко затронули интересы части спартанской знати, что это отразилось даже на судьбе самого законодателя. Он стал жертвой реакции и был вынужден отправиться в изгнание. Традиция единодушна в том, что умер Ликург в изгнании. Среди мест его смерти называли остров Крит и городок Кирру, контролируемый Дельфами (Plut. Lyc. 31)002_125.

Став главной фигурой спартанской истории, Ликург после смерти почитался как герой. По словам древних авторов, в Спарте существовал храм Ликурга, где ему приносили ежегодные жертвоприношения и оказывали почти божественные почести (Her. I, 66; Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366; Arist. ap. Plut. Lyc. 1; Paus. III, 16, 6)002_126. Но Аристотелю, питавшему к Ликургу величайшее уважение, даже такой почет кажется недостаточным, и он сетует на то, что Ликург в Спарте почитается недостаточно (ap. Plut. Lyc. 31).

3. ПОСЛЕДУЮЩИЕ РЕФОРМЫ

Мы практически ничего не знаем о том, что происходило в Спарте непосредственно после Ликурга. Можно только предполагать, что неприятие частью общества законов Ликурга и тяжесть перестройки, усугубляемая постоянными войнами, не способствовали гражданскому миру. О том, что политическая ситуация в Спарте после Ликурга не отличалась особой стабильностью, в самой общей форме свидетельствует Аристотель (Pol. V, 6, 1-2, 1306 b-1307 а). Во всяком случае, из его очень краткой реплики можно сделать вывод, что, скорее всего, ближе к концу VIII в. в Спарте разразился серьезный политический кризис, сопровождавшийся требованиями передела земли и проявившийся, в частности, в заговоре парфениев, неполноправной группы молодежи внутри спартанского гражданства (Pol. V, 6, 1, 1306 b 30-31; Strab. VI, 3, 3, р. 278-280).

Первой серьезной модификации после Ликурга спартанская конституция подверглась, по-видимому, в 30-20 гг. VIII в. По свидетельству Плутарха, авторами поправки к Большой Ретре были спартанские цари Феопомп и Полидор. Некоторые исследователи полагают, что данная поправка вовсе не дополнение, принятое позже, а интегральная часть Большой Ретры, составляющая с ней единое целое. По их мнению, Плутарх будто бы ошибался, считая этот документ поздней припиской003_127. Но подобное отрицание предания представляется нам ничем не оправданным упрощением исторической действительности. Заметим, что подавляющее большинство исследователей считают поправку именно дополнением к Большой Ретре, которая была принята, по крайней мере, на полвека позже Ликурга, во время Первой Мессенской войны003_128.

Вот перевод текста этой поправки: "Но впоследствии толпа (tw'n pollw'n) разного рода изъятиями и прибавлениями стала искажать и уродовать утверждаемые решения, и тогда цари Полидор и Феопомп сделали к Ретре такую приписку: "Если народ постановит неверно, то геронтам и архагетам распустить", то есть решение принятым не считать, а уйти и распустить народ на том основании, что он извращает и переиначивает лучшее и наиболее полезное ("aij de; skolia;n oJ da'mo" aiJroi'to, tou;" presbugeneva" kai; ajrcagevta" ajpostath'ra" h\men", tou't j e[sti mh; kurou'n, ajll j o{lw" ajfivstasqai003_129 kai; dialuvein to;n dh'mon, wJ" ejktrevponta kai; metapoiou'nta th;n gnwvmhn para; to; bevltiston)" (Plut. Lyc. 6, 7-8 / Пер. С. П. Маркиша с небольшими уточнениями).

Смысл подобной поправки заключался в том, что геронты и цари не должны были ратифицировать "кривое" (skolia;n) решение народа, но закрыть заседание и распустить народ.

Нововведение заключалось в лишении народа права на свободное и ничем не ограниченное обсуждение вносимых герусией предложений. Теперь только герусия была вправе решать, продолжать

дискуссию в апелле или прекратить ее и распустить собрание. Суть этой поправки, таким образом, заключается в том, что герусия вместе с возглавлявшими ее царями вновь была поставлена над народным собранием, ибо она теперь обладала правом накладывать veto на любое неугодное ей решение апеллы. Именно такой взгляд на значение данной поправки является общепризнанным и редко оспаривается003_130.

Эта поправка - важный этап в развитии спартанского полиса в сторону олигархической конституции. Поправка к Ретре, которая, скорее всего, продолжала действовать и в классический период, фактически означала ограничение народного суверенитета, но степень этого ограничения не стоит преувеличивать. Введение поправки вовсе не означало, что с того момента граждане стали пассивными участниками народного собрания. Не исключено, что в классической Спарте гипотетическая возможность обсуждения все же оставалась, но вряд ли рядовые спартиаты часто ею пользовались. М. Арнхейм, оценивая значение поправки, заявляет, что она была призвана исправить первоначальную ликургову конституцию, уничтожив в ней демократический элемент. "Поправка, по-видимому, переместила баланс назад в пользу аристократической герусии"003_131. Усиление герусии означало победу клановых интересов спартанской аристократии над интересами гражданского общества в целом. По мнению П. Оливы, впрочем, не имеющему обязательной силы, это стало возможным в результате военной экспансии в Мессению, которая принесла наибольшие выгоды аристократии и сильно укрепила ее позиции003_132. Как нам кажется, поправка была сделана, по крайней мере, или одновременно с началом Мессенской войны, или до нее, но никак не в результате.

По словам Плутарха, инициаторами поправки к Большой Ретре были цари эпохи Первой Мессенской войны (2-я половина VIII в.) Феопомп и Полидор003_133. Они убедили народ принять подобное дополнение

благодаря утверждению, что такова воля богов (Lyc. 6, 9). Тиртей, вспоминая об этих событиях в своей поэме "Евномия", прямо говорит, что цари обращались за божественной санкцией в Дельфы (ap. Plut. Lyc. 6, 10). Так что и здесь, как в случае с Ликургом, имеет место апелляция к Аполлону. Таким образом, налицо корректировка в аристократическом духе. Изначально в конституции Спарты аристократическая компонента находила свое выражение в том, что наряду с народным собранием очень важными институтами были совет старейшин и царская власть. Поправка только усилила эту аристократическую линию. Как полагает Г. Вейд-Джери, согласие основной массы граждан на подобное принципиальное ограничение суверенитета апеллы - это знак политического инфантилизма общества и "самый неуклюжий из компромиссов"003_134.

До нас дошло две версии одного и того же фрагмента Тиртея, где речь идет о соотношении властей. Связь данного фрагмента Тиртея с Большой Ретрой и ее поправкой совершенно очевидна. В версии, процитированной Плутархом, приоритеты расставлены в таком порядке: сначала цари, затем геронты и только потом народное собрание:

Те, кто в пещере Пифона услышали Феба реченье,

Мудрое слово богов в дом свой родной принесли:

Пусть в Совете цари, которых боги почтили,

Первыми будут; пускай милую Спарту хранят

С ними советники-старцы, за ними - мужи из народа (dhmovta" a[ndra"),

Те, что должны отвечать речью прямой на вопрос

(Tyrt. ap. Plut. Lyc. 6, 10 = fr. 3b Diehl3 / Пер. C. П. Маркиша).

Судя по расставленным акцентам, сам Тиртей был сторонником царей и, как считает О. Мюррей, сознательно никогда не упоминал в своей поэзии имени Ликурга003_135. Добавление к тому же самому фрагменту еще четырех строк (в изложении Диодора) придает ему несколько иное звучание:

"Пусть (мужи из народа) только благое вещают и правое делают дело,

Умыслов злых не тая против отчизны своей, -

И не покинет народ тогда ни победа, ни сила".

Так свою волю явил городу нашему Феб

(Tyrt. ap. Diod. VII, 14 = fr. 3a Diehl3 / Пер. Г. Церетели).

В этом дополнении с большей силой прокламируется господствующее положение гражданского большинства в государстве. Так, в 9-й строке мы читаем: "Пусть победа и сила сопутствуют народу (dhvmou de; plhvqei nivkhn kai; kavrto" e{pesqai)". Считая оба варианта данного фрагмента Тиртея подлинными003_136, отметим один, на наш взгляд, принципиальный момент, проистекающий из иной расстановки акцентов во втором варианте фрагмента: в архаической Спарте вопрос о соотношении властей между собой был, очевидно, предметом постоянных споров. Однако усматривать в них отражение диаметрально противоположных политических тенденций, как это делает М. Арнхейм, вряд ли возможно003_137.

Наряду с усилением власти герусии царям Феопомпу и Полидору приписывают также и учреждение эфората. Это была вторая по значению конституционная перемена после законов Ликурга. Эфорат, по словам Аристотеля, был введен царем Феопомпом (Pol. V, 9, 1, 1313 а 25-34) и первоначально мыслился как своеобразный противовес царям. Царя Феопомпа, конечно, имел в виду и Платон, говоря, что эфорат учредил "третий спаситель" государства (Leg. III, 692 a)003_138.

Свидетельство Аристотеля и Платона кажется тем более надежным, что в Большой Ретре эфорат не фигурирует. После Аристотеля традиция о позднем происхождении эфората стала общепринятой. Ее следы мы находим у Полибия, Диодора, Страбона, а из латинских авторов - у Цицерона.

Впрочем, версии Аристотеля противоречат свидетельства более ранних авторов - Геродота (I, 65, 4), Ксенофонта (Lac. pol. 8, 3) и Исократа (Panath. 153), которые утверждают, что эфорат - это ликургов институт003_139. Геродот, связывая эфорат с Ликургом, по-видимому, только передавал традиционную точку зрения современных ему спартанцев (I, 65, 4 - "как сами спартанцы говорят (wJ" d' j aujtoi; Lakedaimovnioi levgousi)". Иногда этот взгляд встречается и в более поздних источниках, например у Юстина (III, 3). Но в любом случае защитники ликургова происхождения эфората уже во времена Аристотеля были в меньшинстве.

Среди ученых также нет единства мнений о времени появления эфората в Спарте. В науке обсуждалось три возможных варианта возникновения эфората: до Ликурга, при Ликурге или после Ликурга003_140. Так, не раз высказывалось мнение о том, что эфорат - древний дорийский институт, точно так же, как апелла, цари и совет старейшин. Впервые оно было высказано еще К. О. Мюллером и поддерживается Эд. Мейером и Г. Вейд-Джери003_141. Они считают, что эфоры являлись судьями в дорийских общинах и соответствовали афинским фесмофетам. Ликург не создал эфорат, а преобразовал, установив количество эфоров соответственно числу об, т. е. руководствуясь новым территориальным принципом. В доказательство

доликургова происхождения эфората приводили поздние надписи из лаконских городов, где среди магистратов названы и эфоры003_142, а также вспоминали космов критских городов, в которых Аристотель видел близкую аналогию спартанским эфорам (Pol. II, 7, 4-7, 1272 a-b).

Эд. Мейер, для которого эфорат был древним дорийским институтом, резко критиковал предание о позднем происхождении эфората. Он выдвинул гипотезу, согласно которой традиция о постликурговом происхождении эфората восходит своими корнями к царю Павсанию, в изгнании написавшему политический трактат пропагандистского толка. Растиражированное в поздней традиции, это ложное, по его словам, предание стало восприниматься как единственно верное003_143.

Г. Бузольт, который сам относил эфорат к ликурговым институтам, предлагает свое объяснение тому, как в древности мог возникнуть взгляд, что эфорат - постликургово учреждение. Он, так же как и Эд. Мейер, считает, что подобная версия возникла в Греции не ранее конца V в., но возникновение ее объясняет иначе. С точки зрения Г. Бузольта, именно в это время в Греции ревностно стали заниматься списками должностных лиц, в том числе и спартанскими. Поняв, что список эфоров никак нельзя связать с Ликургом, так как, согласно всем древним расчетам, Ликург принадлежал к более раннему периоду, объявили эфорат неликурговым учреждением. Данное мнение, как полагает Г. Бузольт, было уже широко распространено в IV в.003_144

К чему иногда приводит желание совместить несовместимые варианты предания, можно показать на примере Дж. Хаксли. Он, желая примирить разноречивые свидетельства Геродота и Аристотеля, совершает насилие над традицией, ибо делает Ликурга и Феопомпа современниками. "Эта должность, - пишет он, - вероятно, была учреждена Ликургом от имени молодого царя Феопомпа перед окончанием Первой Мессенской войны"003_145.

Традиция о постликурговом происхождении эфората представляется нам наиболее достоверной уже потому, что она достаточно подробно изложена Аристотелем. Аристотель считал реформу Феопомпа очень важным этапом в развитии спартанского полиса. Царь Феопомп, по его словам, сознательно пошел на умаление своей власти, уступив рядовым гражданам часть своих функций во имя сохранения царской власти как таковой: "Ослабив значение царской власти, он тем самым способствовал продлению ее существования, так что в известном отношении он не умалил ее, а, напротив, возвеличил" (V, 9, 1, 27-30). Компромисс, заключенный между царями и обществом, способствовал сохранению в Спарте гражданского мира и приданию устойчивости ее государственному строю.

Первоначально коллегия из пяти эфоров должна была исполнять судебные функции спартанских царей в их отсутствие (Plut. Cleom. 10). Число эфоров, как правило, связывают с числом спартанских об003_146. Так, по мнению Дж. Хаксли, когда эта должность была учреждена, каждый эфор должен был заведовать одной обой003_147. Возможно, эфоров назначали цари из числа своих родственников и друзей, т. е. ими становились только знатные люди наподобие критских космов (Arist. Pol. II, 7, 5, 1272 a) Но, как известно, в классическое время данная должность была уже выборной. Когда произошел подобный качественный сдвиг в сторону создания регулярной выборной магистратуры, сказать трудно. В немалой степени этому могла способствовать полная занятость царей военной сферой в ходе затяжных военных конфликтов с Мессенией. В результате "царский" эфорат постепенно превратился в орган, уже мало зависимый от царей.

Поскольку в нашей традиции учреждение эфората жестко связывается с царем Феопомпом (785-738 гг.) и Первой Мессенской

войной (743-724 гг.), то введен он был, скорее всего, приблизительно в то время, с которого начинается традиционный список эфоров-эпонимов, приводимый александрийскими учеными Эратосфеном и Аполлодором (Apollod. Chron. 244 F 335 a)003_148, т. е. ок. 755/4 г. Не исключено, что Феопомп мог выступить инициатором учреждения эфората до Первой Мессенской войны, и список эфоров, берущий свое начало от 755/4 г., как будто это подтверждает. Большинство исследователей не сомневаются в достоверности списка эфоров-эпонимов003_149. Хотя, как думает В. Форрест, возможно, самые первые имена в том списке были фиктивными003_150. Когда именно эфорат эмансипировался от царской власти и эфоры стали выбираться из всей массы граждан, точно не известно. Во всяком случае, подобная трансформация, скорее всего, произошла задолго до середины VI в., ибо к этому моменту эфорат выступает уже как совершенно самостоятельная политическая сила. Как заметил В. Эренберг, "сам факт существования эфората как органа, избираемого всем народом, принципиально приравнивал спартанскую конституцию к полисной конституции, хотя сам эфорат оставался единичным явлением"003_151.

4. ХИЛОН И ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ ПЕРЕВОРОТ СЕРЕДИНЫ VI В.

На середину VI в. приходится последний, третий этап реформирования спартанского общества, в результате которого возникает т. н. классическая модель спартанского полиса.

Возможным инициатором имевших тогда место изменений был эфор Хилон. Несмотря на то что наши сведения о нем крайне скудны, тем не менее это единственный персонаж, с которым можно связать спартанские реформы конца архаического периода. В списке

эфоров Хилон значится под 556 г. (Apollod. Chron. 244 F 335 c; Euseb. II, 96-7). Уже это заставляет думать, что Эфор являлся, скорее всего, фигурой исторической, хотя что-либо определенное о нем сказать трудно004_152. Древние помещали эфора Хилона среди семи мудрецов (Her. I, 59; VII,235; Plat. Protag. 343 a; Plut. De aud. poet. 14, 35 sq.; Diog. Laert. praef. 13; I, 3, 69-73). Хилон был одним из персонажей трактата Диогена Лаэртского, посвященного знаменитым философам. По словам Диогена, Хилон сделал эфорат равным царской власти (I, 3, 68). Он также сообщает кое-какие подробности из биографии Хилона. Так, согласно Диогену, Хилон умер от радости, когда его сын одержал победу на олимпийских состязаниях (I, 3, 72). Судя по папирусному отрывку, относящемуся ко II в., Хилон стоял у истоков проведения антитиранической политики за пределами Спарты (Pap. Rylands 18 = FgrHist 105 F 1)004_153. Вот, собственно, и все, что нам известно о Хилоне.

Мы не знаем, в чем конкретно заключалось реформирование эфората, которое традиция связывает с именем эфора Хилона. Вероятно, Хилон был инициатором закона, передавшего председательство в народном собрании и в герусии от царей к эфорам. Это был последний шаг в реформировании эфората, который полностью эмансипировал данную магистратуру от всех остальных властных структур. Во всяком случае, к началу классического периода эфорат обладал уже всей полнотой исполнительной и контролирующей власти в государстве, став, в сущности, правительством Спарты. Можно только предполагать, что ежемесячная клятва между царями и эфорами, о которой упоминает Ксенофонт, была установлена с подачи эфора Хилона. По словам Ксенофонта, эфоры клялись от имени гражданской общины, цари - от своего собственного имени (Lac. pol. 15, 7). Ежемесячное повторение клятвы - результат очень тяжелого для царей компромисса. Подобные клятвы были не редкостью там, где сохранялась царская власть (например, у молоссов - Plut. Pyrrh. 5; cp.: Arist. Pol. V, 9, 1, 1313 a), но вряд ли где-либо кроме Спарты они были ежемесячными. Столь частый обмен клятвами свидетельствует о крайне подозрительном отношении общины к своим царям. По-видимому, между царями и полисом

был заключен формальный договор, в котором условием сохранения царской власти было безусловное подчинение царей общине в лице ее главных представителей - эфоров.

Как не раз уже высказывалось в научной литературе, учреждение эфората знаменовало собой установление нового государственного порядка и вместе с тем означало победу общины над суверенной царской властью004_154.

Преобразованный эфорат, таким образом, становится гарантом равенства всех граждан перед законом. С превращением эфората в высший правительственный орган, контролирующий все ведомства, процесс формирования спартанского полиса в общих чертах был завершен.

Компромиссный характер таких экстраординарных магистратур, какими были эфорат в Спарте и народный трибунат в Риме004_155, постоянно проявлялся в попытках аристократического реванша, направленного или на их уничтожение, или хотя бы на ограничение полномочий таких институтов. В Спарте борьба аристократии с эфоратом закончилась уничтожением этого института во 2-й половины III в., в Риме при Сулле - существенным ограничением власти народных трибунов, когда на основании Lex Cornelia de Tribunicia potestate (80 г.) они лишились почти всех своих властных полномочий (Vell. Pat. 2, 30 - imago sine re).

Учреждение эфората и народного трибуната, изначально противопоставленных всем остальным магистратурам, на значительный исторический период избавило соответственно Спарту и Рим от гражданских смут и потрясений. Носители этих должностей выступали в роли социальных посредников, самим фактом своего

существования прокламирующих идею равенства сословий. Так, трибунская власть заключала в себе идею равенства плебса с нобилитетом, а власть эфоров позволила всем спартанским гражданам ощутить себя равными с родовой аристократией и царями. И те, и другие добились права заседать в высшем аристократическом органе своей страны: эфоры - в герусии004_156, а народные трибуны - в сенате.

С именем Хилона, возможно, связано издание трех т. н. Малых Ретр (хотя традиция и считала их автором Ликурга (Plut. Lyc. 13; Ages. 26))004_157. Если Большую Ретру, за редким исключением, признают за подлинный документ, то достоверность Малых Ретр спорна004_158. О них сообщает только один и притом поздний автор - Плутарх. Вот что он пишет: "Одна из ретр гласила, что писаные законы не нужны. Другая, опять-таки направленная против роскоши, требовала, чтобы в каждом доме кровля была сделана при помощи топора, а двери - одной лишь пилы, без применения хотя бы еще одного инструмента... Третья ретра Ликурга... запрещает вести войну постоянно с одним и тем же противником..." (Lyc. 13).

Внимательное знакомство с текстом малых ретр наводит на мысль, что они вряд ли могли принадлежать эпохе Ликурга, как о том свидетельствует традиция. Позиция их автора, или авторов, сформулирована четко и бескомпромиссно. Малые Ретры уже не имеют форму оракула, это скорее рескрипты эфоров, уже обладающих всей полнотой власти для эффективного контроля над обществом. Малые Ретры, по всей видимости, были изданы не ранее середины VI в. по инициативе коллегии эфоров. Имел ли Хилон какое-либо отношение к их изданию, сказать очень трудно, хотя исключать такую возможность также нельзя.

Судя по содержанию одной из Малых Ретр, унификация к концу архаического периода распространилась уже на все сферы жизни, в том числе и на внешний вид спартанских домов, которые предписывалось строить с помощью простейших инструментов. Методы

строительства были в законодательном порядке искусственно архаизированы для того, чтобы не дать возможности богатым спартиатам пользоваться иными жизненными стандартами, чем их менее удачливые сограждане. Принцип равенства, таким образом, распространился в Спарте и на столь важные и социально значимые для любых обществ внешние атрибуты, как жилые дома. Спартанские цари, по-видимому, также жили весьма скромно. Во всяком случае, мы ничего не знаем о существовании в Спарте царских дворцов.

Возможно, к этому же времени относилось программное требование стричь усы и соблюдать законы, с которым эфоры обращались к гражданам при вступлении в свою должность (Arist. ap. Plut. Cleom. 9 = fr. 539 Rose3). Странная директива, призывающая стричь усы, вероятно, имеет ту же политическую направленность, что и три Малые Ретры. Смысл запрещения носить бороду и усы, а также делать себе пышные прически становится более ясным благодаря одному замечанию Фукидида в его "Археологии". Так, вспоминая об архаических Афинах, Фукидид замечает, что "только недавно пожилые люди из состоятельной среды (tw'n eujdaimovnwn) оставили такое проявление изнеженности, как ношение льняных хитонов и сложной прически, закалываемой золотыми булавками в форме цикад" (I, 6, 3)004_159. В Спарте реализация директивы гражданского равенства могла быть успешно осуществлена только путем выравнивания, по крайней мере внешнего, образа жизни аристократии и рядовых граждан004_160. Принятие всех этих мер в Спарте свидетельствует об окончательной победе эгалитарных тенденций в спартанском обществе над элитарными. С данного момента спартанцы не должны были различаться между собой ни внешним видом, ни качеством жилья.

Некоторые, главным образом западные, историки склонны видеть в Хилоне великого законодателя и истинного автора ликурговых реформ. По мнению В. Эренберга, именно Хилон стоял у истоков легенды о Ликурге. Он хотел, как полагает В. Эренберг,

провести свои реформы под видом реставрации древнего законодательства для того, чтобы придать им больший вес и уважение среди сограждан004_161. Такая практика - проведение реформ под реставрационными лозунгами - станет обычной для спартанских законодателей последующих эпох. Ведь в традиционных обществах, каким во многом оставалась Спарта, традиции всегда ценились больше, чем инновации.

С именем эфора Хилона связана гипотеза о т. н. перевороте середины VI в.004_162 В самом кратком изложении004_163 суть этой гипотезы состоит в следующем: Спарта в период архаики представляла собой типичный полис, развивающийся в общегреческом русле. Но в середине VI в. произошли какие-то кардинальные преобразования, которые полностью изменили вектор развития Спарты. С этого момента Спарта из открытого общества становится закрытым, прекращаются ее экономические и культурные связи с внешним миром. Наступает пора насильственного упрощения культуры. Спарта полностью замыкается в себе.

Гипотеза о перевороте середины VI в. впервые была предложена и обоснована английским историком Г. Дикинсом в 1912 г. Его работа вышла через два года после окончания раскопок храма Артемиды Орфии и в основе ее лежит абсолютизация археологического материала в ущерб письменной традиции004_164. Сторонники данной теории апеллировали к тому, что без нее невозможно доказать, почему в Спарте перестали развиваться важные ремесленные производства, затухла всякая культурная жизнь, исчезла интеллектуальная иммиграция, пропал интерес даже к Олимпийским играм. Поскольку в схему, предложенную адептами переворота, никак не вписывался Ликург, то он был объявлен фигурой неисторической, а текст Большой Ретры - или подделкой IV в., или подлинным документом, но не имеющим ничего общего с Ликургом.

Ю. В. Андреев, наиболее полно в отечественной литературе осветивший историю вопроса, не принял теорию переворота в ее классическом виде. Он считает, что ни о какой внезапной трансформации Спарты в закрытое милитаристическое государство не может быть и речи004_165.

Нам кажется, что противники теории переворота совершенно справедливо указывают на то, что, согласно археологическим данным, деградация ремесла в Спарте, хотя и имела место, произошла не сразу, а растянулась на несколько десятков лет004_166. Так, Н. Хэммонд вполне убедительно доказывает, что расцвет искусств и ремесел захватывает в Спарте большой период - с 700 по 550 г., после чего постепенно начинается упадок. Однако, по мнению Н. Хэммонда, этот упадок не был специфически спартанским. Он был характерен для многих греческих полисов, которые "к началу VI в. подобно Спарте уже прошли или проходили акмэ в развитии искусства и культуры"004_167. В концепцию переворота также не вписывается

бурная, конечно в масштабах Спарты, строительная деятельность, которая, по свидетельству Павсания, падает как раз на VI в. В этот период были построены самые известные архитектурные памятники Спарты - храм Афины Меднодомной, портик Скиада близ агоры, т. н. трон Аполлона в Амиклах (Paus. III, 12, 10; 17, 2; 18, 9).

Нам представляется, что никакого переворота в Спарте в середине VI в. не было. Скорее можно говорить о завершении целой эпохи, у начала которой стоял Ликург. Те особенности спартанской жизни, которые так удивляли греков, приобрели ясные очертания не ранее VI в. Без тирании эфората невозможно было бы создать систему общественных институтов, куда были включены все граждане поголовно. Только реформированный эфорат, получивший в руки все рычаги власти, мог осуществлять постоянный контроль над системой общественного воспитания и общественных обедов. Да и вся модель спартанского общественного бытия в своем классическом виде сложилась, по-видимому, во многом благодаря последовательным усилиям нескольких поколений эфоров 2-й половины VI в.

* * *

Уникальность Спарты еще в древности смущала теоретиков полиса и затрудняла идентификацию ее политического строя с какой-либо известной простой политической формой. Уже Платон, взяв за образец Спарту, более или менее четко сформулировал новый взгляд и новое отношение к чистым политическим формам: по его мнению, исключительное преобладание демократии или аристократии одинаково гибельно для полиса, ибо только смешение лучших элементов, взятых из всех известных политических систем, может придать государству необходимую прочность и устойчивость004_168. Теоретики полиса, начиная с Платона и Исократа, сделав Спарту прообразом своих идеальных политических построений, препарировали спартанский строй таким образом, что он оказался у них плодом смешения чуть ли не всех известных им чистых политических форм. Однако, как не раз уже отмечалось, древние социологи прекрасно

отличали реальную Спарту от придуманной ими ее идеальной модели. Это особенно хорошо видно на примере Аристотеля. В его "Политике" можно найти диаметрально противоположные высказывания по поводу политического строя Спартанского государства. Это привело к тому, что во многих современных исследованиях подчас делаются противоположные выводы. Так, по словам В. А. Гуторова, "уже давно потерян счет исследованиям, конечные выводы которых взаимно исключают друг друга. Аристотель попеременно выступает в них то рассудительным ученым, изучавшим политические институты с сугубо реалистических позиций, то политическим философом, придававшим основное значение априорным теоретическим конструкциям, в которых преобладали чисто умозрительные принципы"004_169.

Положение о смешанном государственном устройстве, впервые высказанное Платоном004_170, затем не раз повторялось в античной литературе (Arist. Pol. IV, 7, 4-6, 1294 b; Isocr. XII, 153; Polyb. VI, 10; Archyt. Tarent. ap. Stob. Flor. IV, 1, 138). В частности, Полибий, применив первым для характеристики римской конституции учение о смешанной форме правления, рассматривал Спарту и Рим как примеры смешанного государственного устройства, где политическое равновесие обеспечивалось "счастливым" сочетанием трех простых форм: в Спарте монархический элемент представляли цари, аристократический - герусия, демократический - эфорат, в Риме же соответственно - консулы, сенат и комиции вместе с народными трибунами (VI, 10-18, особенно 10 и 12).

Из-за эфората не только древние авторы иногда отзывались о Спарте как о демократии (Isocr. Panath. 178), но и некоторые современные исследователи продолжают рассматривать ее как демократический полис. Отчасти представление о Спарте как демократическом государстве берет свое начало от одного высказывания Аристотеля. Говоря о спартанском эфорате как магистратуре, "близкой к тирании" (Pol. II, 6, 14, 1270 b 13-5; см. также: Xen. Lac. pol. 8, 4; Plat. Leg. IX, 712 d), Аристотель тем не менее заметил, что эта магистратура превращала Спарту из аристократического государства в демократическое (dhmokrativa ejx ajristokrativa" sunevbainen - досл. "демократия из аристократии случалась" - Pol. II, 6, 14, 1270 b 16-17)004_171. Слова Аристотеля можно понять в том смысле, что вместе с усилением эфората аристократическое правление в Спарте приобретало некоторые демократические черты. Дополнением к этому замечанию Аристотеля может служить одно место у Плутарха в его биографии Ликурга. Вот как Плутарх характеризует имманентную сущность эфората: "Создание должности эфоров послужило не ослаблению, но упрочению государства: оно лишь на первый взгляд казалось уступкой народу, на самом же деле - усилило аристократию" (29, 11). Стоит напомнить, что основным источником для Плутарха при написании им биографии Ликурга была "Лакедемонская полития" Аристотеля. И оценка эфората, приведенная Плутархом, также, скорее всего, имеет своим источником именно этот трактат. Аристотель, таким образом, оценивал эфорат как институт только кажущийся демократическим, а в действительности укрепивший существующий строй путем придания устойчивости правящей аристократической корпорации.

Для Аристотеля ликургова Спарта - безусловно аристократическое государство004_172. По его словам, тот строй, который был создан Ликургом после ниспровержения тирании Харилая, бесспорно, являлся аристократией: "Но тирания... сменяется... и аристократией, например, тирания Харилая в Лакедемоне" (V, 10, 3, 1316 a 29-35)004_173.

Очевидно, Аристотель все политическое развитие Спарты воспринимал как ряд отклонений от строго аристократической конституции Ликурга. Как верно заметил А. И. Доватур, для Аристотеля "вся эволюция спартанской жизни происходила в границах аристократического строя, хотя и сводилась к усилению олигархических черт"004_174.

То, что Аристотель нигде не называет Спарту олигархией, А. И. Доватур объясняет тем, что для Аристотеля даже современная ему Спарта продолжала оставаться аристократией, несмотря на концентрацию земли в руках немногих и коррупцию властей. Ведь в Спарте в неприкосновенности оставались такие характерные черты аристократии, как запрещение гражданам заниматься какой-либо производительной деятельностью, выборность должностных лиц и отсутствие денежного вознаграждения. Но основным критерием для Аристотеля в определении форм правления оставался вопрос, кому принадлежит власть. В аристократических полисах у власти, по его мнению, должны стоять обязательно благородные и желательно богатые, а в олигархических - наоборот, обязательно богатые и желательно благородные (Pol. V, 6, 1, 1206 b).

Конечно, действительность всегда много сложнее теорий, и политических систем, незамутненных никакими примесями, никогда не существовало в природе. В тот момент, когда Спарта только появляется на исторической арене, она, вероятно, была государством по преимуществу аристократическим. Ликург, искусственно введя новую политическую систему, построенную на принципах эгалитаризма, не уничтожил прежних социальных различий.

В современной историографии к аристократическим государствам Спарту причисляет А. Гомм. По его словам, "политическая конституция Спарты... за исключением аномалии двух царей была обычного аристократического типа"004_175. Взгляд на Спарту как аристократию или олигархию главным образом характерен для тех, кто исповедует консервативный подход к источникам. Так по образному

выражению Эд. Вилля, начиная с V в. Спарта стала символом олигархии004_176. И подобный подход к Спарте как безусловно олигархическому государству кажется абсолютно верным004_177. Э. Эндрюс, оценивая политическую систему классической Спарты, считает, что она была близка к обычной олигархии. По поводу слов Исократа, что Спарта - это демократическое государство, живущее в полной гармонии (Panath. 178), Э. Эндрюс заявляет, что "описывать внутренние основы спартанской политики как демократические - сознательный парадокс"004_178.

"Аристократия? Олигархия? Демократия? Тяжело наклеить этикетку на спартанскую конституцию V века"004_179. Но если отвлечься от искусственных философских построений, где Спарта выступала в качестве идеального образца теоретических спекуляций, то окажется, что античная традиция единодушно причисляла Спарту классического периода к олигархическим полисам. Иного вывода и нельзя было сделать о государстве, которое всегда поддерживало олигархические режимы и подавляло демократические (Xen. Hell. II, 2, 5-9; Diod. XII, 11; XIII, 104; Plut. Lyc. 13). Хотя в целом спартанское общество классического периода было олигархическим, в нем присутствовали отдельные демократические элементы. Как верно отметила И. А. Шишова, "спартанская "община равных", несомненно, была неизмеримо демократичнее любого древневосточного общества. Однако демократизм Спарты никогда не только не достигал, но даже не приближался к тому уровню, которого достигло развитие демократии в тех греческих полисах, где демос одержал полную победу над родовой знатью"004_180. Спартанская военная элита, именующая себя "равными", конечно, не была однородна, но степень ее неоднородности приблизительно

такая же, как между простым и титулованным дворянством в Российской империи.

Внутри спартанского гражданского коллектива не было демоса в античном понимании этого слова. Мы полностью согласны с М. Т. Арнхеймом, что суть законодательства Ликурга состояла в том, чтобы раздвинуть границы аристократии, включив, по крайней мере, de jure, в ее состав всех полноправных граждан под единым названием "равные", или "спартиаты"004_181. Так что не совсем верно, на наш взгляд, говорить, как это делает И. А. Шишова, что "права лаконского демоса в целом не были восстановлены" в результате реформ Ликурга004_182. В результате соответствующих реформ спартанские граждане, строго говоря, одним ударом добились права больше никогда не называться "народом" (конечно, в более узком смысле данного слова - как большая часть гражданского населения, противопоставляемая небольшой группе знатных и богатых)004_183. Это стало основой идеологии Спарты и главной национальной идеей. Поэтому говорить о демократии в отношении Спарты, как поступают некоторые современные ученые, значит отстаивать парадоксальную точку зрения. Не спасает положение даже такое определение спартанского политического строя, как "умеренная гоплитская демократия"004_184. О Спарте как демократическом государстве писал еще Эд. Мейер. Он считал, что в Спарте родовая аристократия не имела никаких дополнительных политических прав и была полностью уравнена с рядовыми гражданами. "Все древние авторы без исключения сообщают, что спартиаты, пока они не лишились своих гражданских прав, были совершенно равны между собой: поэтому Спарта - демократия".

Kaloi; kajgaqoiv, из которых, согласно Аристотелю, выбиралась герусия (Pol. II, 6, 15, 1270 b), для Эд. Мейера не "лучшие" по происхождению, т. е. "родовая знать", а "лучшие" в нравственном отношении, т. е. те, которые по своим личным качествам наиболее подходили для управления004_185. Но это термин с ярко выраженной социальной окраской004_186.

Как мы попытались показать, процесс формирования спартанского полиса в его классическом варианте продолжался несколько веков и был плодом деятельности нескольких поколений реформаторов, первым и самым известным из которых был, бесспорно, Ликург.

После завоевания Лаконии, а тем более Мессении и массового закабаления населения данных обширных областей у спартанцев не оставалось иного варианта для поддержания стабильности и порядка, чем проведение радикальных преобразований внутри собственного гражданского коллектива. Спарта превратилось в военный лагерь, а ее граждане - в военную элиту, от сплоченности и единомыслия которой зависело само существование государства.

Заслугой Ликурга и его последователей можно считать внедрение новой идеологии, пронизанной идеями военного братства и сотрудничества. В дальнейшем идеология равенства станет базовой идеей для структурного оформления всего спартанского общества, в котором благодаря общественному воспитанию и общественным обедам будут не так уж много значить рождение и богатство.

Привилегии аристократии сохраняются лишь в сфере неформальных ценностей. Военная этика и система общественного воспитания моделируют социум, не нуждающийся ни в каких более высоких гуманитарных ценностях. Отсюда постепенное понижение интеллектуально-культурного уровня общества в целом. Стиль жизни аристократии был подвергнут значительной корректировке. Декларативное равенство уничтожило последние элементы свободы и независимости отдельных спартиатов от общества. Даже цари не смогли избегнуть соответствующего диктата, хотя отдельные рудименты свободы им были оставлены, такие, например, как право воспитывать свое потомство вне систем jagwghv.

Это единомыслие достигалось с помощью тщательно разработанной системы воспитания (главный источник - Plut. Lyc. 14-25). У истоков спартанской jagwghv стоит, скорее всего, Ликург004_187. Спарта была единственным государством в древнем мире, где образование и воспитание молодого поколения граждан было полностью национализировано. Только подобное единое для всех спартиатов воспитание способно было гарантировать стопроцентную адаптацию граждан к заранее заданным условиям. Ведь вся система jagwghv была смоделирована так, чтобы исключить саму мысль о возможности какого-либо иного выбора004_188.

Спартанские мальчики уже в 7 лет забирались из семей и передавались в ведение государства. Таким образом, с очень раннего возраста начиналась обработка сознания молодежи и формирование единообразных ценностных установок. В этом, конечно, проявлялась охранительная функция государства. Значение семьи при этом было низведено до минимума, ибо семья не должна была больше стоять между государством и его гражданами. Тем самым устранялся главный источник нелояльности граждан. Интересы государства ставились неизмеримо выше интересов частных граждан. Важно подчеркнуть, что государственный надзор и государственное давление распространялись не только на область воспитания и образования. Диктату государства подчинены были все сферы общественного бытия. Требования военной дисциплины определяли жизнь спартанского общества не только в военное, но и в мирное время. Идеалы военной доблести и патриотизм были провозглашены высшими нравственными ценностями. Критерием нравственности стала государственная польза. Моральность или аморальность того или иного поступка рассматривались только под углом государственного интереса. Поэтому в Спарте, как во всякой закрытой системе, многие понятия были смещены и деформированы. Так, когда на рубеже V-IV вв. спартанцам пришлось столкнуться с внешним миром, оказалось, что они не способны успешно в нем адаптироваться.

Само общество, воспитанное на принципах тоталитарной морали, тщательно следило за своими членами, не допуская никаких отступлений от заданной модели поведения. В Спарте общественное мнение совпадало с государственными установками, и потому, по словам А. Тойнби, "противники спартанского общественного порядка наказывались самим обществом, причем презрение к ним было всеобщим и действовало сильнее, чем кнут надсмотрщика... Категорический императив в душе каждого спартиата был высшей движущей силой ликурговой системы и позволял в течение более чем двух столетий пренебрегать человеческой природой"004_189. Недаром идеальное государство Платона, каким оно предстает в его "Законах", имело многие черты реального спартанского полиса. Для Платона Спарта была ценна своей фундаментальной концепцией тотального единства и равенства. Непосредственный контроль государства над повседневной жизнью граждан казался Платону наиболее простым и эффективным средством, обеспечивающим стабильность всей системы. Импонировала Платону и спартанская экономическая система, с одной стороны, гарантирующая правящему классу устойчивый доход, а с другой - избавляющая его от всякого рода "хремастики". Среди ценнейших достижений Спарты Платон считал и внутреннюю социальную устойчивость, благодаря которой спартанский полис долгое время удачно избегал гражданских смут. Илоты и периеки, труд которых составлял экономический фундамент спартанского общества, сами не являлись частью последнего и поэтому не влияли на его внутреннюю стабильность. По отношению к спартанскому обществу и те и другие представляли скорее внешнюю, чем внутреннюю угрозу.

Отсутствие напряженности внутри правящего сословия было единственным гарантом стабильности всей системы. Поэтому основной заботой всех властных структур Спарты являлось поддержание традиционного modus vivendi. Все спартанские преобразования архаической эпохи были направлены к созданию сбалансированной политической системы. Поэтому так часто мы сталкиваемся с политическими компромиссами, неизбежными в обществах, стабильность которых гарантировало только кастовое единство правящего сословия. Так, появление эфората как высшей правительственной коллегии означало, что спартанское общество смогло найти приемлемый для всех компромисс без радикальных

социальных потрясений. За высшей аристократией, политическими лидерами которой оставались цари, сохранилась герусия. Противовесом герусии и царям стал эфорат, куда мог попасть любой "рядовой" спартиат. В результате апелла стала полем воздействия двух равновеликих сил, герусии, с одной стороны, и эфората, с другой. Причем передача в середине VI в. председательства в герусии от царей к эфорам означала очередной важный компромисс между аристократией и рядовыми членами гражданского коллектива, надолго обеспечивший Спарте гражданский мир. Таким образом, Спарте путем комбинации древних и вновь созданных полисных институтов удалось создать устойчивую систему, все элементы которой были спаяны в единый блок.

Глава II

Мессенские войны

В пользу ранней даты проникновения дорийцев в Мессению может служить название местности "Дорион", встречающееся в "Каталоге кораблей" (Hom. Il. II, 594). "Дорион" локализуется где-то в северной Мессении и свидетельствует о присутствии дорийцев здесь еще в микенский период. Может быть, в Мессении было какое-то раннее поселение дорийцев еще до их массированного проникновения туда на рубеже XII-XI вв.005_1

Судя по данным археологии и диалектологии, дорийское вторжение в Пелопоннес распространилось в том числе и на Мессению, где были уничтожены крупные центры микенской культуры, такие, как дворец в Пилосе. Но, в отличие от Лаконии, в Мессении, судя по данным традиции, ахейское население порабощено не было, и там не образовался свой класс илотов.

Античная традиция обычно говорит о дорийском переселении как о возвращении Гераклидов и походе дорийцев, причем ни у одного древнего автора нельзя найти цельного связного рассказа, в котором бы излагалось все предание. Наиболее полная версия о походе дорийцев представлена у Эфора, на которого ссылается в своей "Географии" Страбон (VIII, 5, 4, p. 364). Эфор был хорошо знаком с преданием о возвращении Гераклидов, согласно которому, отвоевав Пелопоннес у Тисамена, сына Ореста, Гераклиды сразу же поделили весь полуостров на три части. Лакония досталась братьям-близнецам Еврисфену и Проклу, которые стали первыми спартанскими царями и основателями двух царских династий. Братья сделали своей резиденцией Спарту и, разделив всю Лаконию на шесть частей, создали систему "вассальных княжеств". Жители окрестных городов Лаконии уже тогда стали именоваться периеками.

Но в Мессении, как намекает Эфор, с самого начала сложился иной, чем в Лаконии, принцип взаимодействия дорийцев и ахейцев. Согласно Эфору, Гераклид Кресфонт, которому по жребию досталась Мессения, уравнял в правах местных жителей с завоевателями-дорийцами (poihvsanta ijsonovmou" pavnta" toi'" Dwrieu'si tou;" Messhnivou" - ap. Strab. VIII, 4, 7, p. 361). Хотя Павсаний и не ссылается на Эфора, он, по-видимому, пользовался тем же источником при описании первоначальной истории Мессении, что и Страбон. По словам Павсания, "народ древних мессенян не был изгнан дорийцами: они согласились быть под управлением Кресфонта и принуждены были уступить дорянам часть своей земли" (IV, 3, 6). Очень вероятно, что "главный каркас" этой истории старше Эфора и сложился задолго до создания мессенской легенды005_2.

Из-за скудости источниковедческой базы открытым остается вопрос, что собой представляли мессенцы в этническом отношении перед началом Мессенских войн. Имела ли место в Мессении в первые века после ее завоевания дорийцами постепенная ассимиляция, т. е. полное слияние в один народ ахейцев и дорийцев или этот процесс по-настоящему затронул только верхушку общества, не проникнув в другие слои населения?

Тот факт, что в исторический период народ, населявший Мессению, назывался мессенцами и не делился ни на какие этнические группы, заставляет некоторых ученых предполагать, что мессенцы, по крайней мере после Мессенских войн, были в этническом отношении монолитны. Г. Бузольт говорит о доризации всего ахейского населения Мессении005_3. Эд. Мейер, а вслед за ним и некоторые другие исследователи высказывали мнение, что дорийцы, впервые появившись в Мессении в XII-XI вв., вытеснили прежних жителей или в западную Мессению, или в Аркадию. В результате в центральной Мессении население стало полностью дорийским по расе и языку005_4. В недавнее время ту же точку зрения отстаивал О. Мюррей. Он считает, что Мессенские войны представляли собою процесс, в результате которого одна дорийская группа была порабощена другой005_5.

В подтверждение того, что Мессения была в значительной степени доризирована перед началом Мессенских войн, приводится, в частности, тот факт, что у мессенцев и спартанцев было общее святилище Артемиды в Лимнах на границе Мессении и Лаконии, где, как говорит Страбон, "оба племени сообща справляют всенародное празднество и приносят жертву" (VIII, 4, 9, p. 362). Подобные общие святилища были в архаическое время и у других дорийцев, например у коринфян и мегарян (святилище Геры Акреи на границе Коринфской области и Мегариды)005_6.

О дорийском присутствии в Мессении после т. н. дорийского завоевания свидетельствует также и тот факт, что в Регии, который был основан в начале Первой Мессенской войны (традиционная дата основания - 725 г.), использовался дорийский диалект и дорийские имена собственные. Как известно, в основании Регия принимали участие мессенцы, стремившиеся избежать гибели от рук спартанцев (Strab. VI, 1, 6, p. 257; Paus. IV, 23, 6). Таким образом, часть мессенцев, вероятно аристократия, была уже дорийской перед началом спартанского завоевания005_7. Этим можно объяснить универсальное восприятие мессенцами в IV в. не только дорийского диалекта, но также и чисто дорийского культа Аполлона Карнейского и дорийского календаря. По словам Павсания, мессенские эмигранты в течение трех столетий сохраняли в чистоте свой дорийский диалект (IV, 27, 11) и, когда в IV в. Мессения была освобождена, многие из них вернулись на родину.

Конечно, сравнительно легкой доризации Мессении в какой-то мере могло способствовать сравнительно мягкое отношение дорийцев к местному населению. Стандартной моделью отношений завоевателей-дорийцев с местным ахейско-ионийским населением являлся скорее не спартанский вариант, а модель взаимоотношений римлян с Латинским союзом в начальный период римской истории. По-видимому, по неизвестным нам причинам ситуация для дорийцев в Мессении была изначально несколько иной, чем в Лаконии. И мессенские дорийцы в отличие от спартанцев предпочли не завоевывать Мессению в течение столетий, а заключить с местным ахейским населением что-то вроде контракта, в основе которого лежала идея компромисса. Подобного рода компромиссы между дорийскими завоевателями и старой ахейско-ионийской знатью

были общим явлением для многих греческих общин. Судя по местным преданиям, соглашения такого рода имели место в Коринфе, Мегарах, Сикионе, Аркадии. В Мегарах, например, как показала Л. А. Пальцева, уже в архаический период "сложилось достаточно монолитное аристократическое сословие, в котором ионийский элемент был практически неощутим". Однако можно не согласиться с тем ее предположением, что на нижних этажах социальной лестницы процесс ассимиляции протекал быстрее, чем наверху005_8. Аристократическое меньшинство во всех обществах, как правило, всегда более подвижно и более интернационально по сравнению с основной массой народа. И если в маленькой Мегариде, где собственно крестьян было очень немного, процесс ассимиляции действительно мог протекать достаточно быстро и охватить не только элиту общества, но и весь народ (Paus. I, 39, 5), в аграрной Мессении, скорее всего, ситуация была иной. Здесь процессу доризации подверглась, по-видимому, только ахейская знать и ее ближайшее окружение, а основная масса сельского населения осталась по преимуществу ахейской. После того как Мессения пережила несколько волн эмиграции, в стране к концу VII в., должно быть, осталось только малоподвижное по самой своей природе сельское население. Особенности обращения спартанцев с илотами свидетельствуют как раз о том, что они имели дело не с родственными им дорийцами, а с прежним ахейским населением Мессении.

В современной историографии общепринятым считается взгляд, выраженный, в частности, К. Краймс, что хотя аристократия в Мессении была дорийской, население в целом сохраняло много из традиций царства Нестора005_9. Как полагает Дж. Хаксли, никакого смешения, во всяком случае на первых порах, дорийцев и местных ахейцев не было. Чтобы чувствовать себя увереннее, дорийцы сконцентрировались в одном месте, в плодородной долине Стениклер, вместо того чтобы расселиться по всей стране005_10. Дж. Хаксли при этом ссылается на предание, согласно которому первый дорийский царь Мессении Кресфонт обосновался в Стениклере и построил там дворец для себя и своих потомков (Ephor. ap. Strab. VIII, 4, 7, p. 361; Paus. IV, 3, 7). Та же картина была, по-видимому, и в других областях, куда пришли дорийцы. Так, например, в Мегарах, как указывает Л. А. Пальцева, и после прихода дорийцев сохранились

некоторые институты более раннего времени, такие, например, как древний ионийский институт эсимнетов. По ее мнению, сохранение старых структур во многом объясняется тем, что в силу незначительной численности дорийцев-завоевателей они смогли захватить только несколько важных в стратегическом отношении пунктов (скорее всего, мегарский акрополь) и установить контроль над прилегающей территорией, в то время как основное население Мегариды по-прежнему составляли ионийцы005_11.

До войны со Спартой Мессения была свободной и независимой страной. Что она собой представляла в политическом отношении, трудно сказать. Некоторые историки полагают, что Мессения не имела никакой политической организации в аристотелевском значении этого слова. Так, согласно Л. Пирсону, в Мессении до ее завоевания Спартой вообще не было городов. Это была "страна маленьких деревень". В качестве доказательства отсутствия каких-либо поселений городского типа Л. Пирсон ссылается на результаты археологических раскопок, во время которых не было найдено ни царских дворцов, ни чего-либо другого, что указывало бы на существование каких-либо политических центров005_12. Но доказательства, в основу которых положены в основном данные археологии, вряд ли могут считаться вполне надежными. Тем более, что в архаический период еще многие города, по-видимому, не имели городских стен и выглядели как поселки. Так, Фукидид, говоря в своей "Археологии" о древних временах, упоминает, что часто жертвами разбойных нападений становились "неукрепленные города, где жили по деревням (povlesin ajteicivstoi" kai; kata; kwvma" oijkoumevnai")" (I, 5, 1).

Как заметил А. Гомм, это прекрасный пример того, что для греков povli" - это прежде всего политическое единство, даже без постоянного центра администрации, которым всегда становился укрепленный город005_13. Смысл здесь, вероятно, заключается в том, что не было физического синойкизма, что община продолжала состоять из федеральных kw'mai. Э. Д. Фролов в качестве иллюстрации той мысли, что "полис мог быть реальностью и без соответствующего урбанистического основания", приводит договор-ретру о военном союзе между элейцами и герейцами (Герея -

городок в Западной Аркадии) (ML, N 17). В этой надписи, датируемой около 500 г., ни община герейцев, ни община элейцев не названы полисами. Но, как справедливо полагает Э. Д. Фролов, несмотря на то, что синойкизм здесь произошел позднее, сам факт принятия подобной политико-правовой акции доказывает, что обе общины "воспринимали себя и реально выступали как целостные политические единства, полисы"005_14. В Спарте, которая, бесспорно, представляла собой теснейшее политическое единство, во время раскопок архаических слоев также не найдено было каких-либо значительных остатков сооружений городского типа. И литературные источники подтверждают, что политический центр всей Лаконии даже в классическое время имел вид скорее группы близлежащих поселков, чем правильного города. Недаром Фукидид назвал Спарту несинойкизированным полисом, т. е. государством, не имеющим центра городского типа (I, 10, 2).

В Мессении, хотя и более медленными темпами, по-видимому, шли те же процессы, что и в других регионах, завоеванных дорийцами. Как известно, в более динамично развивающихся дорийских анклавах, таких, как Мегары и Коринф, в VIII в. не только были отдельные общины городского типа, но уже начался их процесс объединения вокруг центрального полиса. В Мессении среди дорийских общин, очевидно, не было ясно выраженного политического центра, как в Лаконии. Мессения перед началом войны со Спартой, скорее всего, представляла собой не до конца оформленное, но все-таки политическое объединение отдельных общин, полисов. Так, по словам К. Краймс, "нет никакой причины полагать, что существовал какой-либо политический союз в Мессении в промежуток времени между дорийским нашествием и спартанским завоеванием"005_15. Возможно, политический пейзаж в Мессении был примерно такой же, как и на Крите, где имели место многочисленные дорийские полисы, из которых около 50 известны по имени. Но, в отличие от Лаконии, Крит так и остался "разъединенным агрегатом городов-государств", или eJkatovmpoli", по выражению Гомера005_16. С другой стороны, какие-то следы объединения все-таки были.

Признаком начавшегося объединения Мессении еще до Мессенских войн может служить институт царской власти, возникший, скорее всего, еще до Мессенских войн, а также тот факт, что c основания Олимпийских игр и до 736 г. список победителей включал в себя семь мессенцев, без указания конкретной общины, из которой происходил тот или иной олимпионик (Paus. IV, 4, 5; 5, 10). Это можно расценивать как свидетельство того, что жители Мессении уже в данный период сознавали свое культурно-историческое единство.

Обратимся теперь непосредственно к Мессенским войнам. Нам нет нужды верить легендарной истории Мессенских войн в том виде, как ее описал Павсаний. Но основные моменты противостояния Мессении и Спарты, возможно, переданы правильно. Среди них - объединение мессенцев вокруг царского дома в Стениклере (Paus. IV, 6, 6; ср.: IV, 3, 8)005_17. По-видимому, угроза со стороны Спарты в сильнейшей степени подтолкнула отдельные мессенские общины к добровольному политическому объединению вокруг дорийского ядра. Если можно говорить о складывании единой этнической общности на территории Мессении, то, скорее всего, ее завершение совпадает с началом Мессенских войн, которые заставили мессенцев осознать свою политическую, культурную и даже этническую идентичность перед лицом врага.

Традиция насчитывает три Мессенских войны (Diod. XV, 66), хотя последняя, третья, относится уже к периоду классики (464 г.) и войной может быть названа только условно. Это было восстание преимущественно мессенских илотов (Paus. IV, 24, 5-6). В настоящем разделе речь будет идти только о первых двух Мессенских войнах, имевших место в период архаики.

Одним из главных источников по истории Мессенских войн являются фрагменты элегий Тиртея, который первым воплотил в своих произведениях идеалы спартанской военной доблести.

До Платона (Leg. I, 629 a - 630 b) о Тиртее не упоминает ни один греческий писатель. Как замечает П. Поралла, "традиция о происхождении и общественном положении Тиртея исключительно

шаткая"005_18. Тем не менее исследователь выступает против полного отрицания историчности Тиртея и его поэзии. Так, жесткой критике П. Поралла подверг по-своему хрестоматийную теорию Эд. Шварца, доказав ее полную несостоятельность.

По мнению Эд. Шварца, сам Тиртей вместе с его псевдоархаическими элегиями были выдуманы каким-то изобретательным афинским поэтом времен Пелопоннесской войны. В подтверждение своей гипотезы Эд. Шварц ссылался прежде всего на характер самих элегий. Он исходил из целого ряда остроумных, но слабо доказуемых суждений. С его точки зрения, подобная изысканная поэзия вообще не могла возникнуть в Спарте так рано - в середине VII в., ведь в элегиях Тиртея, согласно Эд. Шварцу, не было ничего архаичного, да и написаны они были на ионийском, а не на дорийском диалекте, как можно было бы ожидать от поэта-дорийца005_19. На отрицание историчности Тиртея Эд. Шварца подвигла, прежде всего, его общая гиперкритическая установка. Будучи сторонником полной ревизии древней традиции, он полагал, что предание о Второй Мессенской войне полностью ложно и такой войны в середине VII в. вообще не было005_20.

О Тиртее известно очень мало. В древности точно не знали, был ли Тиртей уроженцем Спарты или иностранцем. Традиция об афинском происхождении Тиртея берет свое начало от Платона, который впервые в греческой историографии упоминает Тиртея. Платон называет его афинянином, приобретшим права гражданства в Спарте (Leg. I, 629 a). Павсаний (IV, 15, 6) и Страбон (VIII, 4, 10, p. 362), со ссылкой на более ранних авторов, передают анекдот, согласно которому спартанцы по совету оракула попросили у афинян полководца, но вместо опытного военачальника получили хромого школьного учителя Тиртея.

В защиту афинского происхождения Тиртея часто приводят то соображение, что его элегии написаны на ионийском диалекте. Следует заметить, что это как раз не совсем подходящий аргумент. Ведь мегарский поэт Феогнид, в дорийском происхождении которого нет никаких сомнений, также писал на ионийском койнэ005_21. Как правило, дорийский диалект представлен в элегиях в виде редких вкраплений.

Версия, в соответствии с которой Тиртей был родом из Афин, не является единственной. Согласно другой, правда, очень поздней версии, Тиртей был родом из лаконской Афидны, хотя наличие одноименного с аттической Афидной местечка в Лаконии удостоверяет только Стефан Византийский (s. v. [Afidna; ср.: Ovid. Fasti 5, 708). В словаре Свиды (s. v. Turtai'o") Тиртей назван лаконцем или милетянином (последний этникон возник, вероятно, потому, что Тиртей писал на ионийском диалекте) (Lavkwn h] Milhvsio").

Но, как считают некоторые исследователи005_22, доказательства его лаконского происхождения можно найти непосредственно в самих элегиях Тиртея. Они присоединяются к критике Страбона, который, процитировав отрывок из тиртеевской "Евномии", делает из него вывод о кровном родстве Тиртея с теми, кто пришел в Пелопоннес вместе с Гераклидами (VIII, 4, 10, p. 362 = Tyrt. fr. 1 Diehl3)005_23. По словам Страбона, "или эти элегические стихи не подлинные, или не следует верить Филохору (Philochor. FgrHist. 328 F 215), который говорит, что Тиртей был афинянином... а также Каллисфену и многим другим писателям, утверждающим, что он прибыл из Афин..." (VIII, 4, 10, p. 362).

Однако из слов Страбона следует, что в древности традиция об афинском происхождении Тиртея была не только самой распространенной, но и самой ранней (творчество Каллисфена и Филохора относится соответственно ко 2-й половине IV в. и 1-й половине III в.). Платон, говорящий о Тиртее как об афинянине,

передает, по-видимому, единственно существующую в его время версию. В ее пользу можно привести целый ряд соображений. Во-первых, насколько нам известно, Спарта в период архаики за неимением собственных интеллектуалов традиционно приглашала поэтов и музыкантов из-за границы. Во-вторых, как указывает Платон, Тиртей получил спартанское гражданство (Leg. I, 629 a) и, следовательно, вполне мог идентифицировать себя со своими новыми согражданами (отсюда появляется личное местоимение "мы"). Кроме того, как отметил К. Германн, Тиртей сочинял для спартанцев и о спартанцах и вне зависимости от своего происхождения он не мог сказать ничего иного005_24.

Нам представляется, что версия об афинском происхождении Тиртея, хотя может быть и недостоверна в деталях, но в целом вполне убедительна005_25. Предание об его лаконском происхождении заслуживает меньшего доверия уже в силу своего позднего происхождения и меньшего распространения005_26, чем афинский вариант. Тем не менее некоторые исследователи, сторонники его лаконского происхождения, заходят так далеко, что даже решаются судить о том, кем был Тиртей, спартиатом или периеком (к примеру, гражданином лаконской Афидны)005_27.

Как замечает П. Олива, в настоящее время общепринятым считается взгляд, что по истории Мессенских войн единственным вполне надежным источником является Тиртей. Едва ли можно сомневаться, что Тиртей был спартанским поэтом VII в., современником и участником Второй Мессенской войны005_28. Евсевий относит

акмэ Тиртея к 37-й олимпиаде (632-629 гг.), а Аполлодор в передаче Гезихия - к 35-й (640-637 гг.). До нас дошел целый ряд фрагментов из его элегий. Большая их часть так или иначе связана с Мессенскими войнами. Но, с одной стороны, характер жанра, с другой - фрагментарность поэтического наследия Тиртея делают его стихи не слишком содержательным в историческом плане источником.

Самый пространный рассказ о Мессенских войнах принадлежит Павсанию, чье творчество относится уже к периоду Римской империи (II в. н. э.). Автор "Описания Эллады" добросовестно изложил позднюю, явно благоприятную для мессенцев традицию, у истоков которой стояли писатели, обработавшие вскоре после освобождения Мессении весь комплекс реальных и мифических воспоминаний мессенцев о своем прошлом.

Основными источниками Павсания были произведения, возникшие в кругу мессенских историков уже после возрождения Мессении в IV в. Идеология вновь обретенной государственности требовала своего художественного оформления. Мессения нуждалась в героическом прошлом, и оно было воссоздано в целой серии патриотических рассказов, авторы которых, ловко манипулируя традицией, не останавливались и перед прямой ее фабрикацией. Такого рода литература и легла в основу версии Павсания. Павсаний упоминает двух авторов, которые, по-видимому, и были его основными источниками по истории Мессенских войн. Первый из них - это эллинистический поэт Риан с Крита, который писал, скорее всего, в 1-й половине III в. На Павсания, вероятно, произвела сильнейшее впечатление его эпическая поэма, посвященная истории Мессении. Недаром те главы четвертой книги "Описания Эллады", в которых излагается история Мессенских войн (IV, 6-24), - "единственная часть книги Павсания, где повествование имеет художественный, даже драматический характер"005_29. По-видимому, александрийский эпик с таким воодушевлением и талантом описал историю героического сопротивления мессенцев во главе с их национальным героем Аристоменом, что уже в древности появилась версия о мессенском происхождении самого Риана. Свида говорит, что "некоторые считали Риана уроженцем Ифомы в Мессении" (s. v. JRianov"). К сожалению, Павсаний очень редко цитирует Риана, и единственный большой отрывок из поэмы

Риана "История Мессении" сохранился у Стобея (Flor. IV, 34 sqq.).

Вторым источником для Павсания была история Мессенских войн, написанная младшим современником Риана, прозаиком Мироном из Приены (Paus. IV, 6, 1-4)005_30. По словам Павсания, в трудах Мирона и Риана рассматривались только отдельные эпизоды Мессенских войн, причем Мирон писал о Первой Мессенской войне, а Риан - о Второй (IV, 6, 2). Эти источники Павсания были a priori тенденциозными: их основной целью было прославление мессенского народа. П. Олива полагает, что основную историческую канву для своих произведений Мирон и Риан, в свою очередь, нашли у какого-нибудь историка IV в., может быть у Эфора005_31.

Критику данных источников мы находим уже у Павсания, который с известным недоверием относился к своим информаторам, особенно к Мирону. По его словам, Мирон "не очень обращал внимание, соответствуют ли истине его рассказы и убедительно ли то, что он хотел передать" (IV, 6, 4). Как считает Л. Пирсон, искусственность и недостоверность мессенской традиции в передаче Павсания проявляется, в частности, в том, что в его описании Первой Мессенской войны встречается очень мало деталей историко-географического плана. Так, кроме Амфеи нет ни одного названия места005_32. Картину может дополнить и то, что битвы у Павсания обычно никак не локализуются или, в лучшем случае, он ограничивается обычным штампом, указывая, что "место было во всех отношениях вполне удобно для сражения" (IV, 7, 4). Описания сражений полностью лишены каких-либо убедительных деталей, они все написаны по одному образцу. Из этого можно сделать вывод, что и у Мирона, его главного источника по истории Первой Мессенской войны, таких деталей не было. Говоря о Второй Мессенской войне, Павсаний, следуя Риану, называет места битв - Деры, Могила кабана, Большой Ров, - но без каких-либо пояснений (IV, 15, 4 и 7). Изложение Павсания изобилует многочисленными мифологическими сюжетами, а описания сражений перенасыщены обычной военной риторикой.

Согласно замечанию Л. Пирсона, "рассказ Павсания достаточно ясно показывает, что его историческая ценность как источника незначительна, не больше, чем ценность "Илиады" для Троянской войны"005_33. На малоценность нетиртеевской традиции не раз уже указывалось в научной литературе. Действительно, выявить в этом предании историческое зерно довольно трудно, и некоторые современные историки вообще отказываются от этого занятия, считая предание о Мессенских войнах полностью легендарным005_34. Крайне скептически к поздней традиции относится, например, Ч. Старр. "Ни один здравомыслящий ученый, - пишет он, - не предаст, пожалуй, большого веса риторике и анахронизмам 4-й книги Павсания... и любая реконструкция, созданная из этой паутины, может свидетельствовать только об интеллектуальной ловкости ее автора"005_35. По мнению исследователей, не склонных доверять той традиции, которая нашла себе место у Павсания, первоначальный исторический материал предания был полностью заменен героическим мифом, созданным искусственно спустя три столетия после окончания Мессенских войн.

Однако стоит прислушаться и к более взвешенной позиции. Как представляется, верно оценивает существующее предание К. Краймс: "Отказываясь принимать на веру явно фиктивные детали Мессенских войн и в особенности историю подвигов их национального героя Аристомена, тем не менее, не вижу необходимости отвергать целиком всю традицию о Мессенских войнах"005_36. Вслед за К. Краймс мы полагаем, что с известной долей доверия можно отнестись только к основным вехам Мессенских войн, отбросив как предмет мифотворчества их событийную канву.

До восстановления независимости Мессении в 369 г. ее история была известна в Греции лишь в самых общих чертах. У Геродота, Фукидида и Ксенофонта, к примеру, нет ни одной ссылки

на Тиртея. По-видимому, они вообще не знали о существовании такого поэта и не имели в своем распоряжении его элегий. В Греции о Тиртее, очевидно, узнали только тогда, когда его стихи извлекли на свет в IV-III вв. создатели мессенской легенды. Историки же V в. не только не знали деталей Мессенских войн, но и не представляли, что их было несколько. Так, Антиох Сиракузский, по-видимому, считал, что была одна Мессенская война (ap. Strab. VI, 3, 2, p. 278). Даже Аристотель, который писал уже после освобождения Мессении, также упоминает только одну Мессенскую войну (Pol. V, 6, 2, 1306 b). Судя по всему, сама традиция о двух Мессенских войнах была обязана своим появлением Тиртею. П. Олива замечает, что, если подвергнуть стихи Тиртея анализу, из них легко можно вычленить, по крайней мере, две Мессенские войны, имевшие место в архаический период005_37.

Однако вопреки древней традиции, идущей еще от Тиртея, некоторые историки предлагают вообще отказаться от обязательного деления военного конфликта Спарты и Мессении на две четко выраженные кампании. По мнению М. Клаусса, на том основании, что при описании одной из мессенских кампаний Тиртей сослался на какую-то другую, произошедшую ранее, невозможно в принудительном порядке сделать вывод, что в период архаики было два больших военных противостояния между Спартой и Мессенией. М. Клаусс считает, что завоевание Мессении заняло довольно длительный период времени и проходило в несколько, не обязательно два этапа005_38. Согласно К. Краймс, Первая Мессенская война понятие вообще условное: она была просто продолжением постепенного завоевания, которое началось гораздо раньше005_39. Ч. Старр вообще призывает не рассматривать Мессенские войны как правильные и систематические военные кампании наподобие войн классической Греции005_40.

Но подобный взгляд на Мессенские войны неконструктивен. У нас нет никаких оснований отказываться от тиртеевской традиции, в соответствии с которой в период архаики имели место две большие военные кампании, справедливо именуемые в традиции именно войнами.

Рассмотрим хотя бы вкратце предание о хронологических рамках Мессенских войн. Этот сюжет также не имеет простого решения и в настоящее время продолжает быть предметом научной дискуссии. Сложность проблемы определяется прежде всего состоянием наших источников, а именно их малым количеством и поздним происхождением. Единственным источником, современным Мессенским войнам, является сообщение Тиртея, что Первая Мессенская война продолжалась 19 лет (fr. 4, v. 7 sq. Diehl3). Вся поздняя традиция, по-видимому, зиждется на этом указании Тиртея. Так, Исократ, правда без ссылки на Тиртея, называет ту же цифру, однако округлив ее до двадцати лет (Archid. 57). Поздние античные историки и хронографы не только повторяют вслед за Тиртеем, что война велась 19 лет, но и дают абсолютные цифры ее начала и окончания. По свидетельству Павсания, Первая Мессенская война началась во 2-м году 9-й олимпиады, а окончилась в 1-м году 14-й олимпиады, т. е. продолжалась 19 лет, с 743 по 724 г. (IV, 5, 10; 13, 7; также: Euseb. Chron. II, p. 182).

Хронологию Павсания подтверждает и сохранившаяся традиция, утверждающая, что между Мессенскими войнами и основанием двух западных колоний, Регия и Тарента, существовала непосредственная связь. Согласно преданию, в основании Регия (традиционная дата основания около 720 г.), кроме халкидян с Эвбеи, приняли участие и мессенские эмигранты (Antioch. ap. Strab. VI, 1, 6, p. 257; Paus. IV, 23, 6), а вскоре по окончании войны, в 706 г., парфениями, изгнанными из Спарты, был основан Тарент (Arist. Pol. 1306 b 29-31; Antioch. ap. Strab. VI, p. 278)005_41. Предание об основании западных колоний, подтверждаемое, как правило, данными археологии, является достаточно надежным, и две традиционные даты - ок. 720 г. и ок. 706 г. (для основания Регия и Тарента) - дают нам право думать, что Первая Мессенская война уже шла в 720 г., а закончена была до 706 г. Приблизительную дату начала войны можно вывести и из списка олимпийских победителей. Последним мессенским олимпиоником стал Леохар в 736 г. Естественным является предположение, что полное забвение мессенцами Олимпийских игр, отмечаемое с середины

30-х гг. VIII в., имело своей причиной начавшуюся затяжную войну со Спартой005_42.

Учитывая всю совокупность нарративных источников, а также материалы археологии, которые подтверждают традиционную дату основания Регия и Тарента, в современной историографии в целом обычно принимают хронологию Павсания и считают, что Первая Мессенская война началась не ранее 740 г., а закончилась не позже 710 г.005_43 Однако нам кажется, что нет никаких причин вообще пересматривать хронологию Павсания, который датирует начало войны 743 г., а ее окончание - 724 г. Основание Тарента в 706 г. дает для Первой Мессенской войны только terminus ante quem, и не более того. Ведь в источниках нигде не сказано, что основание Тарента имело место сразу же по окончании Первой Мессенской войны005_44. Окончание войны и заговор парфениев с их последующей высылкой на Запад, конечно, хронологически связаны между собой, но не так жестко, как думают некоторые исследователи. Таким образом, у нас нет никаких оснований не доверять хронологии Павсания.

Отдельные детали свидетельствуют о том, что Первая Мессенская война началась как обычный вооруженный конфликт между соседними государствами. Мессению и Спарту поддерживали традиционные для этих государств союзники: Мессению - Аркадия, Аргос и Сикион, Спарту - Коринф (Paus. IV, 11, 1). Судя по составу участников, конфликт, затронув интересы Спарты, Мессении и в какой-то мере их ближайших союзников, не вышел за пределы Пелопоннеса. Слабая осведомленность греков о Мессенских войнах объясняется не только их древностью, но и чисто местным характером самих войн. Но, с другой стороны, в биполяризации

Пелопоннеса иногда видят проявление панэллинского конфликта конца VIII в., вошедшего в традицию под названием Лелантской войны005_45.

Для Спарты война с Мессенией была продолжением ее агрессии в Лаконии. По-видимому, никакого значительного временного промежутка между последним этапом завоевания Лаконии и началом мессенской кампании не было. Цель Мессенских войн кратко сформулирована у Плутарха, который, очевидно, только передает спартанскую традицию. Приведем полный текст Плутарха из его трактата "Изречения спартанцев": "Когда Полидор005_46 вел свое войско на Мессену, его спросили, неужели он собирается воевать со своими братьями. "Нет, - ответил царь, - я только хочу пройти к неразделенным землям"". Таким образом, царь Полидор, начиная войну с Мессенией, объявил, что идет завоевывать землю, еще не поделенную на клеры (ejpi; th;n ajklhvrwton th'" cwvra" badivzein - Mor. 231 e). В другом месте Плутарх, следуя, по-видимому, той же традиции, сравнивает количество клеров, нарезанных Ликургом на территории Лаконии, с их количеством, приобретенным в Мессении царем Полидором (соответственно 6 тысяч и 3 тысячи) (Lyc. 8).

Сохраненная Плутархом традиция свидетельствует, что перед завоевателями изначально не стояла задача покорить всю территорию Мессении. Ведь большая часть Мессении, кроме долины реки Памиса, гориста. Холмистая местность и узкие прибрежные долины благоприятствовали скорее пастушеству, чем земледелию. В классическое время большая часть западной Мессении была пустынна так же, как и прибрежные районы. Поэтому объектом завоевания, по всей видимости, являлись только две плодородные долины, расположенные по берегам Памиса, - Стениклер на севере и Макария на юге. Эти две равнины легко могли обеспечить участками земли всех спартиатов, которые в них нуждались (ср.: Plut. Lyc. 8).

Единственным близким по времени источником для Первой Мессенской войны является следующий фрагмент Тиртея:

Силой великой царя, любимца богов Феопомпа,

Взяли Мессению мы, край беспредельных полей,

Здесь - благодать для хлебов, благодать для плодовых деревьев.

Двадцать без малого лет бились за эту страну

Храбро, отважно, не ведая страха, в могучих десницах

Копья сжимая, отцы наших почтенных отцов.

Но на двадцатый лишь год, покинувши тучные пашни,

Враг побежал, побросав башни в Итомских горах

(fr. 4 Diehl3 / Пер. С. Я. Лурье).

Судя по данному фрагменту, в самом общем виде события предстают в такой последовательности. После ряда поражений сопротивление мессенцев сосредоточилось в пограничном с Аркадией районе. Здесь повстанцы были разбиты, и на двадцатый год спартанцы наконец взяли Ифому, а мессенцы бежали из своего горного убежища.

У Павсания та же последовательность событий, только разукрашенная позднейшими наслоениями, среди которых, однако, попадаются и подлинные детали традиции (IV, 13, 6). Доверия заслуживает сообщение Павсания, что мессенские аристократы по большей части эмигрировали из Мессении. Причем эмиграция, по-видимому, приобрела форму настоящего исхода из страны всей политической и жреческой элиты. Эмигрантов принимали у себя союзники мессенцев: Аркадия, Аргос и Сикион. А мессенские жрецы, возможно, нашли себе убежище в Элевсине (Paus. IV, 14, 1). Упоминание об Элевсине как месте, куда бежало мессенское жречество, не может не вызывать удивления. В данном случае возможно несколько объяснений. Если предположить, что мессенские жрецы были в основном ахейского происхождения, то они вполне могли иметь давние контакты с Элевсином. Это тем более вероятно, что среди элевсинских жрецов могли быть потомки Нелеидов из Пилоса, которые бежали в Аттику в конце микенского периода. Но возможно и другое объяснение. Элевсин, непосредственно граничащий с дорийской Мегаридой, в архаический период был, по-видимому, очень тесно с ней связан, а возможно, даже зависел от Мегар (Plut. Thes. 10). Как указывает Л. А. Пальцева, все свидетельства о значительном влиянии Мегар на Элевсин относятся к периоду до VII в., когда Элевсин еще не стал составной частью

Афинского государства005_47. В конце же VIII в. Элевсин как союзник дорийских Мегар вполне мог предоставить убежище мессенским жрецам005_48.

Но большая часть мессенских изгнанников, по-видимому, предпочла принять участие в основании новых западных колоний. Конец VIII в. был как раз временем начала активного проникновения греков на Запад, в Сицилию и Южную Италию. Среди потока колонистов нашли свое место и мессенские эмигранты. Сохранилась традиция об участии мессенцев в основании Регия (Strab. VI, 1, 6, p. 257; Paus. IV, 23, 6). После Второй Мессенской войны этот эмиграционный процесс продолжался. Каллисфен говорит о том, что Аркадия не только охотно принимала у себя мессенских изгнанников, но и даровала им гражданские права (ap. Polyb. IV, 33)005_49. Согласно преданию, герой Второй Мессенской войны царь Аристомен нашел себе убежище на Родосе (Paus. IV, 24, 2; 32, 3).

Условия мирного договора, исходя из рассказа Павсания, были достаточно суровыми для побежденных. Мессения была подвергнута сильному политическому и экономическому прессингу. Павсаний перечисляет основные пункты соглашения. При этом краткость,

стереотипность и смешение в одном документе политических, экономических и ритуальных моментов показывает, что Павсаний передает содержание подлинного договора между мессенцами и спартанцами. Прежде всего, мессенцы поклялись не отпадать от Спарты и не поднимать восстания, затем одеваться в траур по случаю смерти высших должностных лиц и участвовать в их погребальных церемониях (IV, 14, 4). Судя по политической компоненте соглашения, мессенцы были приравнены к лаконским периекам005_50. Второй пункт договора между мессенцами и спартанцами на первый взгляд кажется не очень значительным и мало обременительным для мессенцев. Но тот факт, что он стоит рядом с основными политическими и экономическими требованиями, свидетельствует, конечно, о большой значимости и этого "ритуального" пункта. Условие договора об участии мессенцев в погребальных церемониях спартанских царей и геронтов очень похоже на то, которое было установлено после победы Коринфа над Мегарами примерно в тот же период. Кроме территориальных потерь Мегары обязаны были посылать своих плакальщиков для участия в похоронах коринфских правителей из рода Бакхиадов005_51. По-видимому, уже в период архаики регулярное участие представителей побежденной стороны в официальных актах государства-победителя из обычая превращается в важную правовую норму, заслуживающую особой фиксации. С ее помощью побежденная община должна была еще и еще раз демонстрировать свой подчиненный статус.

Наибольшую дискуссию вызывает тот пункт мирного договора, в котором речь идет об экономической стороне дальнейшего взаимодействия Мессении и Спарты. Павсаний, перечисливший все основные пункты договора, только его экономический компонент счел нужным подтвердить авторитетом Тиртея. Со ссылкой на Тиртея он сообщает, что мессенцы были обязаны доставлять в Спарту половину всего урожая (IV, 14, 3). Павсаний характеризует это наказание как оскорбительное для мессенцев и в подтверждение приводит три строки из поэмы Тиртея "Евномия":

{Wsper o[noi megavloi" a[cqesi teirovmenoi,

desposuvnoisi fevronte" ajnagkaivh" u{po lugrh'"

h{misu panto;" o{son karpo;n a[roura fevrei

(fr. 5 Diehl3).

Приведем, по возможности, дословный перевод: "Словно ослы, страдая от огромного бремени, под [гнетом] печальной неизбежности несут они господам половину всех плодов, сколько приносит пашня". И в комментарии Павсания к этому месту (ej" timwriva" dev, a}" u{brizon ej" tou;" Messhnivoi"), и в самом фрагменте Тиртея делается ударение на оскорбительном характере наказания. При этом не совсем понятно, что считалось наиболее оскорбительным: сам факт натурального обложения, его количество или обязательство доставлять продукты в Спарту005_52. Что касается слов Тиртея о половине урожая, то нет уверенности, что это не поэтический образ, в котором заключено представление об очень большом обложении. В народных сказках и эпосе обещание отдать половину от целого встречается обычно тогда, когда надо подчеркнуть особые, как правило, экстремальные условия, в которых находится та сторона, которая предлагает подобную сделку (вспомним сказочные рефрены типа: "царевна и половина царства в придачу" или "полцарства за коня"). У Гомера Гектор перед поединком с Ахиллом заявляет, что троянцам, в случае его отказа от поединка, придется отдать победителям Елену и половину всего имущества города в придачу (a[ndica pavnta davsasqai - Il. 22, 113-120).

Можно высказать и другое соображение против дословного понимания указания Тиртея о половине урожая. Половина урожая - такой огромный процент отчуждаемой продукции, который крайне редко встречается в исторической практике. Трудно себе представить механизм, с помощью которого спартанцы могли бы в реальной

системе координат взимать с мессенцев половину их урожая, количество которого по определению не могло быть строго фиксированным. Сбор подобного налога невозможно было бы осуществить без постоянного и очень сильного давления на местное население и без прямого контроля над урожаем. В любом случае расплывчатое сообщение Тиртея о половине урожая (fr. 5 Diehl3) и свидетельство Плутарха о строго фиксированном натуральном налоге, получаемом с илотов каждой спартанской семьей (Lyc. 8, 7), надо толковать как два совершенно разных этапа развития отношений между спартанцами и мессенцами. Правда, следует заметить, что нельзя полностью исключить и иное объяснение этому разночтению в наших источниках. Ведь Плутарх говорит о фиксированном натуральном налоге применительно к Лаконии.

В свое время уже К. Ф. Германн заметил, что слова Тиртея о натуральном обложении мессенцев (fr. 5 Diehl3) вовсе не доказывают, что те были превращены в илотов уже в конце Первой Мессенской войны005_53. Существенным образом их положение ухудшилось только после Второй Мессенской войны, когда, согласно Павсанию, все мессенцы были зачислены в илоты (IV, 23, 1). После же Первой войны мессенцы еще не стали "правильными" илотами, их зависимость имела более мягкую форму. Мессения, скорее всего, находилась в вассальной зависимости от Спарты и выплачивала последней контрибуцию в виде части урожая. Как заметил Ю. В. Андреев (в отношении Крита), "в реальных исторических условиях периода завоевания общинное или государственное рабство могло означать только зависимость одной общины от другой, выражавшуюся в выплате натуральной дани"005_54.

В любом случае надо признать, что предание о половине урожая не поддается однозначному толкованию. Все попытки современных ученых дать удовлетворительное объяснение этому пункту договора нельзя считать удовлетворительными005_55.

Свидетельства Тиртея и Павсания относительно условий мирного соглашения объясняют, почему для мессенцев была характерна

столь высокая степень сопротивляемости. Мессенцы испытывали повышенный по сравнению с лаконскими периеками политический и экономический гнет, сопровождаемый целой серией мер, направленных на морально-нравственное унижение нации. Но, скорее всего, вслед за Первой Мессенской войной Мессения не превратилась в аморфную в политическом отношении структуру. Она еще сохраняла остатки своей государственности. Так, судя по фрагментам Тиртея, после Первой Мессенской войны население Мессении в основной своей массе еще не было превращено в илотов. Ведь Вторая Мессенская война была борьбой между двумя гоплитскими армиями (Tyrt. fr. 8 v. 31 sq. и 9 v. 21 Diehl3), - народ же, превращенный в безоружных крепостных, вряд ли мог создать правильную армию и сражаться в качестве гоплитов. Содержание и общий дух элегий Тиртея не оставляет сомнений, что борьба шла между равными противниками. У Тиртея спартанцы воюют со свирепыми фалангами врагов, т. е. мессенцев (ai\ya de; dusmenevwn ajndrw'n e[treye favlagga" trhceiva" - "Грозные вражьи фаланги он в бегство тотчас обращает") (fr. 9 v. 21 Diehl3 / Пер. В. В. Латышева).

Можно предположить также, что далеко не вся территория Мессении была завоевана спартанцами. В их руках оказались, скорее всего, только две плодородные равнины на востоке страны: Макария по нижнему течению реки Памиса и Стениклер по верхнему его течению005_56. Но это были лучшие земли Мессении и к тому же

близко расположенные к Лаконии. Сама река Памис в отличие от большинства рек на территории Греции была полноводной, изобиловала рыбой и даже являлась судоходной в нижней своей части (Strab. VIII, 4, 6, p. 361; Paus. IV, 34, 1). Об исключительном плодородии этих мест, особенно по сравнению с Лаконией, не раз упоминали древние авторы (см., например: Euripid. ap. Strab. VIII, 5, 6, p. 366). Вся западная часть Мессении, наоборот, представляла собой горную область, мало или совсем не пригодную для земледелия. Приморские города на западном и южном побережье Мессении, несмотря на попытки Спарты поставить их под контроль путем высылки туда колоний своих союзников (основание Асины - Paus. IV, 8, 3; 14, 3; 15, 8; 24, 4; 27, 8; 34, 9), сохранили свою независимость, и после Первой Мессенской войны вся территория Мессении, кроме собственно Мессенской равнины вдоль реки Памиса, скорее всего, находилась еще вне ареала спартанского влияния.

Это позволило Мессении спустя несколько десятилетий поднять всеобщее восстание, которое вошло в предание под названием Второй Мессенской войны. О том, что это было именно восстание, свидетельствуют Страбон (VIII, 4, 10, p. 362) и Павсаний (IV, 15, 1). Начав военные действия против Спарты, мессенцы тем самым нарушили одно из условий мирного договора и стали клятвопреступниками, что послужило для Спарты формальным поводом впредь узаконить состояние постоянной войны с Мессенией. Как полагает П. Олива, именно после победы во Второй Мессенской войне эфоры при вступлении в свою должность стали объявлять войну илотам005_57. Эти, странные на первый взгляд, ежегодные объявления войны уже не существующему в политическом отношении противнику были, по-видимому, формой легализации криптий, которые имитировали военные действия сначала против мессенских илотов, а после восстания 464 г. - против всех илотов вообще.

Дату начала Второй Мессенской войны и ее продолжительность едва ли можно сегодня установить с какой-либо долей точности. Все подсчеты основываются главным образом на словах Тиртея, что Первая Мессенская война была во времена "храбрых отцов наших отцов (aijcmhtai; patevrwn hJmetevrwn patevre")" (fr. 4 v. 6 Diehl3), т. е. - при буквальном понимании этого поэтического образа - при дедах тиртеевского поколения. Это - единственный путеводитель для датировки восстания. Фрагмент, где встречается эта строка, представляет собой обычный для Тиртея призыв, обращенный к его современникам, сражаться так же храбро, как это делали в течение 19 лет их деды (fr. 4 Diehl3). Возможно, начиная уже с классического периода в основе всех подсчетов о временном промежутке между Первой и Второй Мессенскими войнами лежала прежде всего данная строка Тиртея. Хотя, с другой стороны, оперировать именно этим свидетельством Тиртея и абсолютизировать его нас заставляет тот печальный факт, что до нас не дошла основанная на архивных документах хронографическая традиция, которая, конечно же, была еще в распоряжении эллинистических и римских историографов, включая Павсания.

Как не раз уже было отмечено в научной литературе, на основании свидетельства Тиртея вероятны только самые грубые и приблизительные подсчеты005_58. Тиртей ведь был поэтом, а не историком или составителем генеалогий. Выражение aijcmhtai; patevrwn hJmetevrwn patevre" представляет собой поэтический образ, в котором заключено представление о связи времен и поколений без точной фиксации какого-либо временного промежутка. Зато указание Тиртея на то, что Первая Мессенская война продолжалась 19 лет, свидетельствует о том, что о войне еще помнило старшее поколение спартанцев и мессенцев005_59.

Павсаний вслед за Тиртеем, которого он цитирует, считает, что Вторая Мессенская война началась спустя два поколения после Первой. Датировку по олимпиадам он взял, бесспорно, из своих источников уже эллинистического времени. Ведь счет по олимпиадам был впервые введен Тимеем или же Эратосфеном. Запись времени в том виде, в каком она дошла до нас в передаче эллинистических и более поздних писателей, приурочена к четырехлетним циклам Олимпийских игр005_60. Точность подобной абсолютной хронологии, конечно, может быть оспорена, но для этого требуются какие-либо существенные аргументы, а не только желание гиперкритиков произвольно пересмотреть все предание, касающееся греческой архаики. Хронографическая традиция, представленная Павсанием и Евсевием, дает абсолютные цифры, и нам нет никакого резона их отвергать. В основе этой традиции лежит простейший прием хронографии - счет по поколениям. Но самое главное - хронографическая традиция опирается на очень ранние письменные документы - древние, вероятно, мифические в своих ранних частях генеалогии царей, а также списки должностных лиц (в Спарте список эфоров велся, начиная с 755 г.) и списки олимпиоников (с 776 г.)005_61. В достоверности этих списков, по крайней мере, с VIII в. вряд ли следует сомневаться.

Согласно Павсанию, "мессеняне восстали на 39-м году после взятия Ифомы, в 4-й год 23 олимпиады", т. е. в 685/4 г. (IV, 15, 1). Но вот сроки окончания войны у Павсания называются разные. По первому варианту, война закончилась в 668/7 г. (IV, 23, 4), а по второму - в 657 г. (IV, 27, 9).

Тем не менее в науке датировка Павсания часто оспаривается. Одна группа исследователей полагает, что Павсаний или, скорее, его источник ошибся и Вторая Мессенская война началась не в 685/4 г., а в 668/7 г. Не раз уже высказывалась мысль (с нашей точки зрения, недоказуемая), что мессенцы не могли поднять оружие против Спарты ранее 669 г.: в этот год спартанцы потерпели чувствительное

поражение от Аргоса при Гисиях. По словам Дж. Хаксли, третье поколение от 720 г., приблизительной даты победы Феопомпа в Мессении, совпадает с эрой Гисий: и мессенское восстание, и политическая деятельность Тиртея, и исправление Ретры - все может быть датировано шестидесятыми годами VII в.005_62 Той же точки зрения придерживается и Л. Джеффри. По ее мнению, восстание мессенцев было в значительной степени стимулировано поражением спартанской армии при Гисиях в 669/8 г.005_63 Эта серьезная неудача спартанцев в их борьбе с Аргосом могла побудить мессенцев на открытое выступление. Точно так же двумя веками позже в 464 г. илоты восстали, воспользовавшись паникой, начавшейся в Спарте в связи с постигшим ее крупнейшим землетрясением (Thuc. I, 101, 2; Diod. XI, 63, 7; Plut. Lyc. 28, 12; Cim. 16-17, 3; Paus. I, 29, 8-9; IV, 25, 5-7).

Другая группа исследователей нового времени, вслед за К. О. Мюллером, Дж. Гротом, М. Дункером, Э. Курциусом005_64, помещает Вторую Мессенскую войну или в середину VII в., или в его вторую половину005_65, хотя каких-либо весомых оснований, кроме указаний поздних хронографов, нет. По-видимому, в поздней традиции существовало несколько вариантов датировок. Так, если Павсаний определял интервал между Первой и Второй Мессенскими войнами в 39 лет (IV, 15, 1), то Аполлодор - в 80 лет, а Евсевий - в 90 лет. Соответственно Аполлодор, который, как думают, следовал за лаконским историком Сосибием005_66, относил начало Второй Мессенской войны к 644 г. (Chron. 132 Jacoby; также: Just. III, 5), Евсевий - к 636 г. (Chron. II, р. 182). Но без каких-либо дополнительных аргументов вряд ли все эти искусственные схемы имеют самостоятельную ценность. Даты, предлагаемые поздними хронографами,

скорее всего основаны на их представлении о длительности одного поколения. Современные исследователи Л. Пирсон и М. Клаусс полагают, что традиция, передаваемая Аполлодором и Евсевием, более достоверна, чем та, которую приводит Павсаний. В подтверждение своего мнения они приводят свидетельство Плутарха. Так, у Плутарха в "Изречениях царей и полководцев" Эпаминонд хвалится, что благодаря его усилиям удалось "отстроить Мессену, 230 лет как разрушенную" (Mor. 194 b; также: Aelian. V. h. XIII, 42). Таким образом, последняя Мессенская война, согласно этой традиции, закончилась ок. 600 г., а началась, по крайней мере, во 2-й половине VII в.005_67

Желая примирить эти две различные традиции, почти на полвека расходящиеся в определении сроков окончания войны, некоторые исследователи выдвигают гипотезу, что обе версии отражают, в конечном счете, подлинную хронологическую канву. И хотя главная борьба, очевидно, закончилась незадолго до середины VII в., подавление всех очагов сопротивления по всей стране могло затянуться на многие годы, и Мессения окончательно была замирена только в конце VII в.005_68 Эта точка зрения в настоящее время вызывает наибольшее доверие у исследователей. Так, Э. Балтруш в своей работе, опубликованной в 1998 г., высказывает суждение, что Вторая Мессенская война, начавшись в 669 г., была закончена лишь к концу века005_69.

Вариантом этой версии является гипотеза Дж. Хаксли. Он думает, что Спарта вела в Мессении в VII в., по крайней мере, две различных кампании: одну, в которой участвовал Тиртей, - с 669 по 657 г., а вторую - против Пилоса - гораздо позже, поскольку она была закончена только к 600 г.005_70 В пользу этой версии можно привести одно соображение, которого, впрочем, у Дж. Хаксли

нет. Страбон в контексте своего рассказа о Тиртее и Второй Мессенской войне замечает, что "были еще, как говорят, третья и четвертая войны, в которых мессенцы были разгромлены" (VIII, 4, 10, p. 362). Возможно, в этой краткой реплике отражен какой-то иной, чем у Павсания, вариант традиции.

Согласно Павсанию, восстание мессенцев началось на севере, в Андании. Во главе восставших стоял царь Аристомен "вместе с другими знатными лицами" (IV, 14, 8). В памяти мессенцев Аристомен приобрел черты национального героя, предмета религиозного почитания и героического культа. Его имя как средоточие национальной идеи было поднято на щит после освобождения Мессении. В ее главном городе - Мессене Аристомену был воздвигнут медный памятник (Paus. IV, 32, 6).

Открытым остается вопрос, был ли Аристомен лицом историческим или полностью вымышленной фигурой. Сомнения объясняются запутанностью нашей традиции. Павсаний утверждает, что его главные источники Мирон и Риан относили Аристомена к разным эпохам: Мирон - к Первой Мессенской войне, а Риан - ко Второй. Павсаний выбирает версию Риана, хотя и не без некоторых колебаний (IV, 6, 4-5). Исходя из состояния предания, исследователи, обычно с большой осторожностью формулируют свое отношение как к историчности Аристомена, так и ко времени его жизни. По мнению Дж. Хаксли, рассказ Павсания о Второй Мессенской войне - это такая сложная и запутанная смесь из самых разных по своей ценности источников, что делать какие-то положительные выводы на их основании весьма затруднительно. Дж. Хаксли, однако, полагает, что "когда-то существовал мессенский герой по имени Аристомен, но нет причины думать, что он боролся со спартанцами именно в VII в."005_71.

Желание Дж. Хаксли оторвать Аристомена от Второй Мессенской войны и привязать его к якобы имевшему место илотскому восстанию 490 г. заставляет его совершить прямое насилие над традицией. Дж. Хаксли использовал в качестве основного своего аргумента сообщение Риана (которое, впрочем, уже Павсаний считал ошибочным), что спартанский царь Леотихид005_72 был участником

Второй Мессенской войны (ap. Paus. IV, 15, 2). Далее Дж. Хаксли заявляет, что Аристомен был современником спартанскогно царя Леотихида II (491-469 гг.) и, следовательно, жил в начале V в. Дж. Хаксли доверяет также замечанию Платона (Leg. III, 698 d-e), что в Спарте во времена Марафона (490 г.) было восстание мессенцев. Отсюда делается вывод, что именно Аристомен руководил этим восстанием. Предполагаемой Мессенской войне 490 г. Дж. Хаксли посвятил целую главу в своей монографии "Ранняя Спарта"005_73. Но традиция не зафиксировала какого-либо крупного восстания илотов, имевшего место в начале V в. Свидетельство Платона - не слишком надежный исторический источник, тем более, что о восстании мессенцев Платон упоминает лишь мимоходом. Не исключено, что спартанцы придумали это выступление илотов или преувеличили его размеры, чтобы оправдать свое опоздание и неучастие в Марафонском сражении. Страбон, рассказывая о Второй Мессенской войне, замечает попутно, что "были еще, как говорят, третья и четвертая войны, в которых мессенцы были разгромлены" (VIII, 4, 10, p. 362). Но вряд ли, располагая только этими данными, можно утверждать наверняка, что под Третьей Мессенской войной Страбон имел в виду выступление илотов, о котором сообщает Платон.

Как считает американский исследователь Л. Пирсон, автор статьи, посвященной анализу традиции о Мессенских войнах, "невозможно доказать, что Аристомен - чисто фиктивная фигура и изобретение IV века". С другой стороны, по его словам, в источниках не сохранилось никаких положительных свидетельств в пользу того, что традиция об Аристомене старше IV в.005_74 Но едва ли в данном случае Л. Пирсон прав. Прямое указание на существование более древней традиции мы находим в сообщении Полибия со ссылкой на Каллисфена, что мессенские эмигранты поставили стелу с надписью у алтаря Зевса Ликейского в Аркадии во времена Аристомена. Приведем полностью текст Полибия: "Впрочем, мнение мое находит себе подтверждение, быть

может, и в давнем прошлом (pavlai). Помимо многого другого мессеняне во времена Аристомена (ejn toi'" kat j jAristomevnhn kairoi''"), как говорит и Каллисфен, поставили у жертвенника Ликейского Зевса столб и начертали на нем следующую надпись: "Время достойно покарало виновного царя; Мессена по милости Зевса легко открыла предателя. Трудно клятвопреступнику укрыться от божества. Хвала тебе, Зевс, храни Аркадию". Лишенные родины, мессеняне, как мне кажется, молили богов хранить Аркадию, как второе отечество их, когда посвящали эту надпись" (Polyb. V, 33, 1-4). Из общего контекста Полибия, как нам кажется, создается впечатление, что он ссылается действительно на очень древнюю традицию. Именно такого мнения придерживаются Л. Шеро005_75 и комментатор Полибия Ф. Волбэнк. По словам последнего, существовала "непрерывная традиция, идущая от ранних времен и содержащая фигуру Аристомена, который вполне мог быть реальной личностью"005_76.

Более надежна традиция о союзниках Спарты и Мессении. Согласно преданию, среди союзников мессенцев были аргосцы, элейцы, аркадяне, писаты, а также Пилос и Мефона, мессенские города на западном побережье, сохранившие свою независимость после Первой Мессенской войны (Paus. IV, 18, 1). О союзниках Мессении сообщает Страбон, который получил свою информацию от Аполлодора (VIII, 4, 10, p. 362). Павсаний к этому списку добавляет Сикион и Элевсин, которые дали убежище мессенским изгнанникам после Первой Мессенской войны (IV, 15, 7). По-видимому, мессенская диаспора приняла самое горячее участие в этом восстании. Так, по словам Павсания, со стороны живущих в Элевсине потомков мессенского царя Андрокла "было оказано мессенянам наибольшее содействие" (IV, 15, 7).

Среди союзников мессенцев неожиданным кажется только присутствие элейцев, традиционных друзей Спарты (Ephor. ap. Strab. VIII, 3, 33, p. 358). Но все попытки исправить текст Страбона, с тем чтобы убрать "неудобных" элейцев, заменив их на более подходящих союзников, не представляются удачными, поскольку во всех рукописях Страбона, включая Ватиканский палимпсест, ясно

читается HLEIOUS. То, что Элида в этом конфликте действительно выступила на стороне мессенцев, отчасти подтверждает список союзников противной стороны. В нем упомянуты лепреаты, поддержавшие Спарту исключительно "из ненависти к элейцам" (Paus. IV, 15, 4). Кроме того, Элида уже по окончании Второй Мессенской войны предоставила свой порт Киллену мессенским изгнанникам, собиравшимся плыть на запад (Paus. IV, 23, 3).

У Спарты самым важным союзником, как и в Первой Мессенской войне, был Коринф (Paus. IV, 15, 8). Присутствие Коринфа среди союзников косвенно подтверждает сравнительно раннюю дату начала конфликта - 669/8 г. Ведь Спарту поддерживали коринфские Бакхиады, которые были изгнаны или убиты тираном Кипселом, захватившим власть, согласно традиции, в 657 г. (Her. V, 92), или, по более осторожным подсчетам, ок. 650 г.005_77 Таким образом, 650 г. дает нам terminus ante quem. Кроме того, в этой войне они, по-видимому, впервые в большом количестве стали использовать наемников - критских стрелков, мобильные отряды которых действовали на всей территории Мессении (Paus. IV, 19, 4). Надо заметить, что второй конфликт между Спартой и Мессенией также носил чисто локальный характер. В качестве союзников в обеих Мессенских войнах принимали участие только государства Пелопоннеса.

Целый ряд деталей свидетельствует о том, что Мессения во Второй Мессенской войне выступает как противник, сохранивший элементы своей государственной структуры. Среди этих деталей можно назвать следующие: наличие царской власти в Мессении, участие Мессении в Олимпийских играх, наличие армии, способной сражаться со спартанской армией, помощь традиционных союзников. Правда, отдельные элементы в этом перечне могут быть оспорены. Так, по мнению П. Оливы, единственный олимпионик среди мессенцев после Первой Мессенской войны, атлет Фанас (Paus. IV, 17, 9), мог быть или мессенским эмигрантом, или жителем одного из прибрежных городов, которые оставались независимыми от Спарты005_78. Мессенская армия также, возможно, могла быть финансируема, руководима и обучена потомками мессенских аристократов, в массовом порядке эмигрировавших после Первой Мессенской войны. Но тем не менее все имеющиеся у нас в распоряжении источники

свидетельствуют о том, что Мессения во Второй Мессенской войне выступает еще как государственная структура, а не аморфный конгломерат рабов-илотов. Судя по фрагментам Тиртея, "официального спартанского менестреля", обе стороны сражались в гоплитском вооружении и с помощью гоплитской тактики005_79.

Согласно традиции, первые годы войны для спартанцев были крайне неудачными: много раз они оказывались на грани полного поражения. Ситуация усугублялась еще и тем, что Мессении удалось приобрести в Пелопоннесе влиятельных союзников. Стихи Тиртея передают крайнее напряжение сил Спарты. Победу Спарты и окончательное поражение мессенцев, несмотря на их бесспорный героизм, Павсаний объясняет изменой союзников. По его словам, спартанцы подкупили Аристократа, царя аркадян и главнокомандующего над их войском, и тот увел свои контингенты домой (IV, 17, 2). О предательстве Аристократа было известно уже Каллисфену (FgrHist 124 F 23) в IV в., который, в свою очередь, мог опираться на более древнюю традицию. У нас нет веских оснований полагать, как это делают сторонники пересмотра традиции, что рассказ Павсания о предательстве аркадского царя - всего лишь искусственная конструкция, выдуманная авторами мессенской легенды. По мнению гиперкритиков, ничем иным, кроме измены союзников мессенофильская традиция не могла объяснить факт поражения мессенцев во Второй Мессенской войне. Так, Дж. Хаксли уверен, что история о дезертирстве Аристократа возникла не раньше мессенского возрождения и основания Мегалополя005_80.

Как бы то ни было, в решительной битве у Большого Рва мессенцы были разбиты. Несмотря на большой список союзников, коалиция против Спарты, по-видимому, оказалась непрочной и недолговечной. Из всех союзников в генеральном сражении у Большого Рва принимали участие только аркадяне, да и то, по свидетельству Павсания, они в самый ответственный момент ретировались, оставив мессенцев один на один со спартанцами (IV, 17, 6-8). После этого поражения война перешла в другую стадию. И хотя сопротивление мессенцев продолжалось, оно приобрело уже черты партизанской войны. Мессенцы укрепились на пограничной с Аркадией горе Ире, где продержались еще 11 лет (Paus. IV, 17, 10-11). В течение всего этого времени они совершали регулярные рейды

как на территорию Мессении, которая уже находилась в руках спартанцев, так и в Лаконию. Эти набеги довели до нищеты тех спартанцев, чьи поместья находились в долине Стениклер и в пограничных с Мессенией районах Лаконии. Спартанское правительство было вынуждено даже запретить возделывать поля, регулярно подвергающиеся разграблению (Paus. IV, 18, 2). О взрывоопасной ситуации, сложившейся внутри спартанской общины из-за тяжелого положения с продовольствием, рассказывает Павсаний: "Но вследствие этого (потери клеров в Мессении) в Спарте возник недостаток хлеба (sitodeiva), а вместе с недостатком поднялось возмущение (stavsi"): те, которые имели там свои поместья, не желали мириться с тем, что их земли остаются пустовать" (IV, 18, 3). Павсаний в краткой реплике утверждает, что именно Тиртей уладил разногласия между гражданами (IV, 18, 3 - kai; touvtoi" me;n ta; diavfora e[luse Turtai'o"). Скорее всего, именно эту ситуацию имел в виду и Аристотель, когда со ссылкой на Тиртея говорил, что "в Лакедемоне во время Мессенской войны... некоторые, терпя бедствие из-за войны, требовали передела земли (qlibovmenoi gavr tine" dia; to;n povlemon hjxivoun ajnavdaston poiei'n th;n cwvran)" (Pol. V, 6, 2, 1306 b). Речь, конечно, идет о тех спартанцах, которые, потеряв свои клеры в Мессении, стали требовать передела земли в Лаконии. Именно в такой обстановке, по-видимому, очень важным оказался призыв Тиртея, обращенный ко всему гражданству, снова завоевать Мессению, где "прекрасно пахать и прекрасно сажать (деревья) (Messhvnhn ajgaqh;n me;n ajrou'n, ajgaqh;n de; futeuvein)" (fr. 4 v. 3 Diehl3). Судя по дошедшим до нас остаткам традиции, Тиртей сумел погасить начавшийся было стасис, предложив обществу объединяющую всех национальную идею. Исключительно важным для понимания сущности национального характера греков является тот факт, что даже в дорийской Спарте устроителем порядка оказался не военный, а поэт.

Павсаний датирует взятие Иры и окончание войны 657 г. (IV, 27, 9)005_81. Кроме Павсания ни один древний автор не подтверждает этой даты. Но это, скорее всего, объясняется тем, что до нас просто не дошла та значительная хронографическая традиция, которая была в распоряжении Павсания. И вряд ли уместно снисходительное замечание Дж. Хаксли в отношении Павсания, археолога, исследователя, эрудита, что тот, мол, "нечаянно сохранил подлинную

хронологическую деталь из мессенской традиции"005_82. Повстанцы сдались только на условиях свободного ухода в Аркадию и другие области Греции. После того как последние защитники Мессении покинули свою страну, вся территория Мессении осталась в полном распоряжении спартанцев. Судьба оставшегося населения, по-видимому, зависела от целого ряда факторов. Мессенские крестьяне были превращены в илотов и, конечно, вместе со своими земельными участками распределены между отдельными семьями спартиатов (Paus. IV, 24, 5). Жители приморских городов Мессении, расположенных на ее западном побережье, благодаря наличию флота и привычке к морским путешествиям (Paus. IV, 3, 9; 7, 2; 35, 1), в основной своей массе покинули Мессению и поселились в Южной Италии и Сицилии. Павсаний среди прочих приморских городов, жители которых отправились на запад, упоминает, в частности, Пилос и Мефону (IV, 23, 1). Дж. Хаксли полагает, что жители западных городов Мессении покинули свою страну около 600 г., когда спартанцы, вернув себе центральную часть Мессении, дошли наконец до западного побережья005_83.

Судя по отдельным замечаниям в источниках, спартанцы разрешили нескольким дружественным им общинам поселиться на морском побережье Мессении. Так, в Мефоне они поселили изгнанных из Арголиды за сочувствие к ним навплийцев (Strab. VIII, 6, 11, p. 373; Paus. IV, 35, 2). Указание на Мефону как место поселения навплийцев предполагает, что это случилось после окончательного покорения Мессении, т. е., по всей видимости, во 2-й половине VII в. Веком раньше, после Первой Мессенской войны, они предоставили место для поселения на побережье Мессенского залива жителям аргосской Асины, также изгнанным из Арголиды (Paus. IV, 8, 3; 14, 3; 24, 4; 34, 9)005_84. Страбон, правда без каких-либо хронологических привязок, перечисляет города, опустошенные Аргосом "за их неповиновение": Мидея, Тиринф, Асина и Навплия

(VIII, 6, 11, p. 373). Из этих четырех городов, по крайней мере, жители двух - Асины и Навплии - нашли себе новую родину в Мессении. Страбон со ссылкой на Феопомпа отмечает неслучайность для Спарты подобного шага: "Ведь лакедемоняне, завладев большой территорией, принадлежавшей другим племенам, поселяли там всех беглецов, которым они предоставляли у себя убежище" (VIII, 6, 11, p. 373). Спарта, по-видимому, была заинтересована в поселении новых колонистов в Мессении, особенно в отдаленных районах страны. Спартанцы могли рассчитывать если не на их активную помощь, то, во всяком случае, на их нейтралитет (Paus. IV, 15, 8).

Возвращаясь к судьбе мессенских городских поселений, отметим два основных варианта их дальнейшей судьбы. Возможно, часть городов получила статус периекских общин005_85. Так, Фукидид, рассказывая о восстании илотов 464 г., упоминает один городок периеков в Мессении - Фурию, который присоединился к восставшим (I, 101, 2). Возможно, наряду с превращением основной массы мессенского населения в илотов спартанцы оставили на территории Мессении и какое-то число городов на положении периекских общин. Такова была, скорее всего, модель обращения спартанцев со своими новыми подданными, ибо вряд ли Спарта на территории Мессении стала действовать иначе, чем в Лаконии, где сохранились периекские города. Опыт по превращению части лаконского населения в илотов был успешно применен спартанцами в Мессении. Таким образом, к концу VII в. система эксплуатации илотов в основном уже сложилась и Спарта окончательно стала государством-рантье, в котором сословие господ (а к нему относилось все гражданское население Спарты) жило за счет двух негражданских сословий - периеков и илотов.

* * *

В историографии не раз уже обращалось внимание на то, что архаическая Спарта, в отличие от остальных греческих полисов, принимавших активное участие в выводе заморских колоний, выбрала

для себя иной путь выхода из кризиса - внутреннюю колонизацию005_86. Для Спарты завоевание Мессении стало своеобразным вариантом колонизации, с помощью которого она решала те же проблемы, что и прочие греческие государства, но другим, нетрадиционным для полисных структур способом. По мнению Э. Д. Фролова, именно успешное решение земельной проблемы стало основной причиной того, что Спарта счастливо избегла тирании. "Завоевание Мессении доставило спартанцам возможность столь радикально и так широко решить за чужой счет свои больные проблемы, что это в сочетании с особенной крепостью спартанского космоса избавило Спарту от ярма тирании"005_87.

В Мессении спартанцы сражались ради того, чтобы сохранить привычный образ жизни и обеспечить праздное существование не только спартанской элите, но и всему совокупному гражданству. Размеры угрозы и далеко идущие последствия Мессенских войн для Спарты были даже большей значимости, чем Пунические войны для Рима 400 лет спустя.

Успех в Мессении изменил внешнеполитический баланс в пользу Спарты. Если после Мессенских войн Мессения перестала быть субъектом международного права, то политическое влияние Спарты, наоборот, сильно возросло. Это проявилось, в частности, в успешном выступлении спартанцев на Олимпийских играх. Еще до окончания Первой Мессенской войны спартанская команда успешно выступала в Олимпии, что, как и в наше время, является надежным показателем высокого статуса государства на международной арене005_88.

Одним из результатов Мессенских войн было появление новой спартанской армии, фаланги гоплитов. Принято считать, что фаланга начала применяться в Спарте уже к концу VIII в., до этого времени первенствующая роль в войске принадлежала индивидуально сражающимся аристократам. Этот вывод делается на том основании, что о фаланге упоминает Тиртей и, значит, к середине VII в. ее существование в Спарте стало уже бесспорным фактом. Но, как известно, если в художественном произведении какое-то явление нашло свое отражение, то, скорее всего, само это явление возникло задолго до того.

Сам тип нового тяжелого вооружения и нового сомкнутого построения воинов не был изобретением спартанцев. Его авторами, по всей видимости, были аргосцы или коринфяне005_89. Но спартанцы сделали свою фалангу лучшей в Греции. Время появления фаланги в Спарте иногда связывают с событиями, непосредственно предшествующими началу Второй Мессенской войны. По мнению О. Мюррея, внушительное поражение, нанесенное аргосцами спартанцам при Гисиях в 669 г., могло стать толчком к реорганизации спартанской армии по гоплитскому образцу005_90. Ведь при Гисиях спартанцы, скорее всего, столкнулись уже с фалангой аргосцев005_91. Но сам переход к тактике фаланги был окончательно осуществлен уже в ходе самой войны, а может быть, и раньше005_92. Это подтверждает, в частности, современный событиям литературный источник - военные элегии Тиртея, где, без всякого сомнения, описывается именно фаланга005_93. Процитируем перевод наиболее яркого отрывка Тиртея, где фаланга предстает перед нами в поэтизированной форме:

Ногу приставив к ноге и щит свой о щит опирая,

Грозный султан - о султан, шлем - о товарища шлем,

Плотно сомкнувшись грудь с грудью, пусть каждый дерется с врагами.

Стиснув рукою копье или меча рукоять!

(fr. 8 v. 31-34 Diehl3 / Пер. В. В. Латышева).

Время появления фаланги в Спарте подтверждают также археологические находки, датируемые примерно серединой VII в., а именно посвящения в храм Артемиды Орфии в виде свинцовых фигурок гоплитов. По-видимому, около 650 г. Спарта уже имела вполне сознающий себя таковым гоплитский класс. По словам О. Мюррея, "уникальная "колониальная" комбинация экономических и военных факторов сделала этот переход особенно внезапным, ибо гоплитский класс охватил быстро и полностью весь гражданский коллектив"005_94. Победа в Мессенских войнах дала спартанцам возможность заниматься только военным делом и политикой. По образному выражению Э. Балтруша, "Спарта стала гоплитским государством совершенно особой чеканки"005_95.

Не раз уже отмечалось как древними социологами005_96, так и современными исследователями005_97, что военная реформа, повсеместно осуществленная в Греции в век архаики, повлекла за собой значительные политические последствия. Но в отличие от большинства греческих полисов военная реформа в Спарте не повлекла, да и не могла повлечь за собой социально-экономических реформ. Ведь новая военная структура была одета как каркас на совершенно другое общество. Спарта на всем протяжении своей истории неукоснительно сохраняла строжайший ценз для своих граждан. Поэтому введение в Спарте фаланги не повлекло за собой демократизации общества. Спарта превратилась из государства аристократического по преимуществу в олигархию, противостоящую и илотам, и периекам, и бывшим своим гражданам, "выпавшим" из сословия равных.

Для Мессении поражение в Мессенских войнах оказалось страшной катастрофой. Была уничтожена ее нарождающаяся государственность и надолго прервано ее культурное развитие. Для Спарты же Мессенские войны стали логическим продолжением

ее экспансии в Лаконии и своеобразным вариантом т. н. внутренней колонизации. Если главным содержанием периода греческой архаики была Великая греческая колонизация, в которой участвовало большинство греческих полисов, то Спарта предпочла решать свои социально-экономические и демографические проблемы иначе. Вместо вывода колоний за море она начала серию военных походов против своего ближайшего соседа - Мессении.

Мессенские войны окончательно определили то русло, по которому пошло развитие уже сформированной гражданской общины Спарты.

Глава III

Внешняя политика Спарты в архаический и классический период

1. ОБРАЗОВАНИЕ ПЕЛОПОННЕССКОГО СОЮЗА

Время возникновения Пелопоннесского союза

Пелопоннесский союз во главе со Спартой был вызван к жизни изменениями во внешней политике Спарты, определяемыми постепенно складывающейся тенденцией к расширению ею своей сферы влияния, сперва в рамках Пелопоннеса, а вскоре и за его пределами. Пелопоннесская лига, с одной стороны, была результатом резко усилившейся внешнеполитической активности Спарты, а с другой - сама оказалась инструментом этой направленной вовне политики.

По всей видимости, Пелопоннесский союз возник около середины VI в. Эта дата считается традиционной и очень редко оспаривается в научной литературе. Известная приблизительность датировки объясняется тем, что первоначальное ядро союза сложилось в достаточной степени стихийно и в первые годы ни Спарта, ни ее союзники, скорее всего, не воспринимали те двусторонние отношения, которые их объединяли, как межполисный союз. В источниках не сохранилось никаких следов того, что когда-либо существовал документ, в котором было бы декларировано создание Пелопоннесского союза во главе со Спартой и перечислены принципы его организации. При этом можно сказать определенно, что подобного декрета никогда не было006_1.

К сторонникам традиционной датировки (ок. середины VI в.) относится целый ряд исследователей, специально занимавшихся историей Спарты и в том числе историей Пелопоннесского союза.

Среди них назовем, в частности, А. Бергера, Дж. Хаксли, Е. Тигерштедта006_2.

Но существуют и другие мнения. Их авторы, как правило, относят время образования Пелопоннесского союза к более поздней дате, чем середина VI в. Смещение общепринятой даты вызвано, конечно, желанием этих исследователей пересмотреть традицию и представить Пелопоннесскую лигу как более организованную политическую структуру, нежели она была на самом деле. Так, известный американский антиковед Дж. Ларсен, посвятивший целую серию статей проблемам Пелопоннесского союза006_3, считает, что союз сложился не ранее конца VI в. С его точки зрения, о союзе можно говорить только тогда, когда появились общие собрания союзников. А поскольку первое такое собрание, согласно традиции, состоялось в конце VI в., а точнее в 505 г. (Her. V, 74; 90), следовательно, эта дата и является, по его мнению, датой рождения Пелопоннесского союза. Однако В. М. Строгецкий, возражая Дж. Ларсену, резонно замечает, что из сообщения Геродота вовсе не следует подобный вывод. Ведь Геродот говорит о собрании союзников как о вполне ординарном событии и не делает на нем особого ударения. Для Геродота - это обычное союзное собрание. В. М. Строгецкий в своей критике присоединяется к суждению авторитетных ученых, которые считают версию Дж. Ларсена о столь позднем образовании Пелопоннесского союза мало обоснованной, а потому недоказуемой гипотезой. Среди этих ученых В. М. Строгецкий называет Ф. Хампля, Н. Хэммонда, Г. Бенгтсона, К. Викерта, Е. Тигерштедта, В. Эренберга006_4.

Еще более радикальный взгляд на время возникновения Пелопоннесского союза принадлежит Г. Шеферу. Он относит его окончательное

оформление только к IV в.006_5 Г. Шефер исходит из весьма сомнительной посылки, что в VI в. еще не существовало четко оформленных межполисных отношений между отдельными государствами. Как нам кажется, это далеко не так. До нас дошли документы или прямо относящиеся к периоду архаики, или восходящие к этому времени. В качестве примера приведем договор между Элидой и Гереей, датируемый обычно серединой VI в. (Tod2, № 5). Знакомство с текстами ранних договоров о заключении военных союзов (симмахий) приводит к выводу, что шаблон этих договоров был выработан достаточно рано и в дальнейшем мало менялся. Договоры о военных союзах, как правило, и в более поздние эпохи были очень краткими, составленными по одному и тому же образцу. Главное внимание в них обращалось не столько на содержание, которое было стандартным, сколько на преамбулу и перечисление гарантий их выполнения. Как мы покажем ниже, в основу Пелопоннесского союза были положены именно такие двусторонние соглашения между Спартой и каждым из союзных полисов. Хотя в нашем распоряжении нет аутентичных документов, сохранившихся на камне, литературная традиция упоминает подобные договоры, например договор между Тегеей и Спартой.

Конечно, можно предположить, что договорные отношения оформлялись post factum и включали в себя, за редким исключением, стандартные пункты, кочующие из одного договора в другой. Ведь документальное оформление уже существующих отношений всегда имеет тенденцию несколько запаздывать. В древности, даже в период классики и эллинизма документы часто составлялись достаточно кратко. Это давало возможность Спарте как главе союза истолковывать условия договоров так, как она считала выгодным для себя, при необходимости значительно расширяя их содержание. По словам Ф. Ф. Соколова, "это совершенно в духе древних, и особенно в духе спартанцев". В качестве примера такого рода умолчаний он приводит отсутствие в мирном договоре 404 г. упоминания дани006_6.

Договор Спарты с Тегеей

Середина VI в. в качестве даты образования Пелопоннесского союза выбирается обыкновенно по следующей причине. На данный период падает изменение политики Спарты по отношению к своим соседям - от политики прямого и безусловного подчинения соседних общин, как это было в Мессении, к политике косвенного давления на них посредством политических союзов.

Первыми членами Пелопоннесской лиги стали ее ближайшие соседи, города Аркадии. Для Спарты, уже завоевавшей всю Мессению, Аркадия была исключительно важным районом уже в силу ее географического положения. С одной стороны, через Аркадию шла дорога в центральную и северную Грецию, с другой - Аркадия могла служить как бы буферной зоной в случае нападения врагов на Лаконию и Мессению. Независимая Аркадия была опасна Спарте и в качестве постоянного источника диссидентства: ведь аркадяне были союзниками мессенцев во время Первой и Второй Мессенских войн, они охотно принимали у себя мессенских изгнанников (Polyb. IV, 33, 1-6; Paus. IV, 14, 1), и в любой момент, если бы восстали илоты, спартанцы могли ждать от аркадян вооруженной помощи инсургентам. Не случайно для архаической Спарты вторым после Аргоса источником опасности была именно Аркадия. Уже в начале VI в. спартанцы неоднократно предпринимали попытки завоевать Аркадию, но впервые были остановлены в своей откровенной агрессии. Военная кампания, направленная против аркадских городов и в первую очередь против Тегеи, успеха не имела, и Спарте пришлось искать иные, менее примитивные варианты общения с соседями.

Таким образом, главной причиной образования Пелопоннесского союза была невозможность для Спарты вооруженным путем подчинить себе весь Пелопоннес.

Поскольку длительная борьба с Тегеей, окончившаяся тяжело доставшейся победой над ней, стала поворотным пунктом в спартанской внешней политике, рассмотрим подробнее ту цепь событий, которая привела в конце концов к заключению договора между Спартой и Тегеей. Этот договор важен тем, что он стал первым в длинном ряду аналогичных двусторонних соглашений, легших в основу организации Пелопоннесского союза.

Начиная войну с Аркадией, Спарта, по-видимому, собиралась действовать по мессенскому варианту: покорить ближайший к ним город Аракадии Тегею, жителей обратить в илотов,

а Тегейскую равнину разбить на клеры. Именно так нужно понимать самое раннее из дошедших до нас свидетельств об этих событиях - сообщение Геродота. Он приводит текст двусмысленного дельфийского оракула, полученного спартанцами, в котором сказано:

Просишь Аркадию всю? Не дам тебе: многого хочешь!

Желудоядцев-мужей обитает в Аркадии много,

Кои стоят на пути. Но похода все ж не возбраняю.

Дам лишь Тегею тебе, что ногами истоптана в пляске,

Чтобы плясать и поля ее тучные мерить веревкой (I, 66).

Данный оракул представляет собою несомненный интерес. В стилизованном образе "желудофагов" (balanhfavgoi), очевидно, можно усмотреть намек на некоторую примитивность жителей Аркадии, которые занимались в основном разведением овец и свиней. Что касается обещания оракула дать спартанцам Тегею, то из контекста понятно, что имелся в виду не столько сам город, который лежал в лощине, сколько сельскохозяйственные угодья вокруг Тегеи. Ведь только на равнине можно плясать и мерить ее веревкой, т. е. делить на клеры.

Геродот, рассказывая о приготовлениях спартанцев, пишет, что они "твердо рассчитывали обратить в рабство тегейцев" и даже взяли с собой для них оковы (I, 66). Однако действительность оказалась иной. Спартанцы были разгромлены и "на тех, кто попал в плен к врагам, были наложены те самые оковы, которые они принесли с собой". Геродот рассказывает, что эти цепи хранились в храме Афины Алеи в Тегее (I, 66) в качестве посвятительного дара. Они, как свидетельствует Павсаний, висели там и в его время (III, 7, 3; VII, 47, 2).

Согласно общепринятой хронологии, война с Тегеей имела место в первой половине VI в. 006_7 Это следует прежде всего из сообщения Геродота, что данная война велась при спартанских царях Леонте и Агасикле (I, 65, 1), чье правление помещают, как правило, между 590 и 560 гг. Тегейская кампания не ограничилась только одной битвой, о которой рассказывает Геродот. Для Геродота т. н. "кандальная битва" была только инцидентом с неопределенной датой

в долгой борьбе Спарты с Тегеей006_8. Судя по краткой ремарке Геродота, в ходе этой борьбы состоялось несколько сражений, в которых спартанцы неизменно терпели поражение (I, 67, 1).

Длительное противостояние Тегеи и Спарты закончилось около 550 г. Геродот достаточно точно определяет дату последнего сражения, в котором спартанцы одержали решающую победу: "В прежних войнах с тегейцами лакедемоняне постоянно терпели неудачи. Однако во времена Креза, когда царями Лакедемона были Анаксандрид и Аристон, спартанцы наконец одержали верх над ними" (I, 67). Благодаря точности Геродота дата окончания войны с Тегеей и заключения мирного договора с ней обычно не вызывает каких-либо споров006_9. Победа над Тегеей стала поворотным пунктом в спартанской региональной политике.

Благодаря сообщению Аристотеля нам известно краткое, скорее всего, не дословное содержание договора между Спартой и Тегеей (fr. 592 Rose3 = Plut. Mor. 277 c; 292 b), вернее только два пункта из этого договора. Процитируем данное место в том виде, в каком его приводит Плутарх в "Греческих вопросах" со ссылкой на Аристотеля: "Лакедемоняне, замирившись с тегейцами, заключили договор и столб с этим договором совместно поставили на берегу Алфея006_10. Среди прочего там было сказано: "Мессенцев изгнать из края и добрыми никого не делать (Messhnivou" ejkbalei'n

ejk th'" cwvra" kai; mh; ejxei'nai crhstou;"006_11 poiei'n)". Аристотель сказал, что эти слова означают запрет убивать тех тегейцев, которые в благодарность за поддержку выступали за лакедемонян" (Mor. 292 b / Пер. Н. В. Брагинской).

Первая часть предложения вполне понятна: речь идет об установлении санитарного кордона. Тегейцы обязуются изгнать тех мессенцев, которые у них уже находились, и впредь не принимать у себя мессенских изгнанников. Зато вторая часть документа вызывает большие споры, ибо буквальный перевод выражения mh; ejxei'nai crhstou;" poiei'n вряд ли кого-либо может удовлетворить. Аристотель, который мог видеть оригинал полностью, понимает выражение mh; ejxei'nai crhstou;" poiei'n как запрет убивать тегейских лаконофилов, т. е. тех граждан Тегеи, которые отстаивали интересы Спарты и могли быть за это преследуемы. В. Г. Васильевский и Г. Бузольт вслед за Аристотелем полагают, что данный пункт был гарантией безопасности "лаконским приверженцам" в Тегее006_12. При этом, напоминает Н. Хэммонд, веком позже Афины должны были предпринимать точно такие же шаги для защиты своих сторонников в подчиненных городах006_13.

В. М. Строгецкий предлагает свой перевод, который является вполне возможным вариантом, но противоречит толкованию этого места у Аристотеля. Он понимает выражение mh; ejxei'nai crhstou;" poiei'n как "не принимать [мессенцев] в число граждан". По мнению В. М. Строгецкого, архаическое выражение crhstou;" poiei'n в данном контексте употреблено в явно политическом смысле - "делать кого-либо добрым, хорошим" означает "предоставлять гражданские права"006_14. В понимании данного спорного места В. М. Строгецкий следует за целым рядом исследователей. Укажем, в частности, на статью Ф. Якоби, специально посвященную доказательству именно такого значения выражения crhstou;" poiei'n006_15. Дж. Хаксли и П. Кэртлидж, основываясь на авторитете Ф. Якоби, также считают, что "не делать мессенцев полезными" означает "не давать им гражданские права в Тегее"006_16.

Трудно выбрать приемлемый вариант, поскольку оба предлагаемых перевода имеют свои резоны, но не могут быть надежно доказаны, ибо мы не обладаем материалом для сравнения. Как нам кажется, в пользу первого варианта выступает как авторитет Аристотеля, так и то соображение, что в самых первых договорах в интересах Спарты было гарантировать своим приверженцам "на местах" безопасность на религиозно-правовом уровне. Спарта вынудила власти Тегеи от имени своей общины взять на себя клятвенные обязательства не мстить местным лаконофилам.

Кроме двух вышеназванных пунктов остальные условия договора нам не известны. Аристотель их не упоминает, поскольку они, скорее всего, были стереотипны. Судя по более поздним документальным свидетельствам и общим принципам, положенным в основу организации Пелопоннесской лиги, договор между Спартой и Тегеей должен был включать в себя следующие пункты: Тегея обещала Спарте помощь в случае восстания илотов, признавала военное руководство Спарты в случаях совместных войн, а Спарта, в свою очередь, гарантировала Тегее защиту ее территории от врагов. Помимо частных условий, характерных именно для договора с Тегеей, текст соглашения, скорее всего, включал общую формулу, которая будет повторяться во всех двусторонних договорах между

Спартой и вновь принимаемыми в Пелопоннесскую лигу членами: союзные государства обещали "иметь одних и тех же друзей и врагов и следовать за лакедемонянами по суше и по морю, куда они ни поведут" (Xen. Hell. II, 2, 20).

Договор с Тегеей, по-видимому, был первым неравноправным договором, который стал образцом для всех последующих соглашений между Спартой и ее союзниками. Модель отношений, опробованных в Тегее, вероятно, вскоре была распространена на всю Аркадию, хотя у нас нет документальных данных о заключении союзных договоров с другими аркадскими городами.

История вхождения Тегеи в Пелопоннесский союз интересна не только тем, что тегейцы были первыми, кого уже можно назвать членами Пелопоннесского союза. Тегея для Спарты стала своеобразным полигоном, где последняя опробовала различные способы воздействия на своих потенциальных союзников. Как заметил П. Кэртлидж, Тегея была "подчинена благодаря комбинации магии, военной силы и дипломатии"006_17.

Возвращаясь к Аркадии, следует заметить, что для Спарты союз с аркадскими городами был ключевым моментом в образовании Пелопоннесской лиги. Однако Спарта не могла никогда быть уверена в надежности аркадян. Так, Геродот, рассказывая о судьбе Клеомена, сообщает, что в 491 г. "он поднял там мятеж, возбудив аркадян против Спарты" (VI, 74). Геродот, очевидно, считал этот поступок царя признаком безумия (VI, 75). Но у спартанских властей было на данный счет другое мнение. Угроза всеобщего восстания аркадян во главе с Клеоменом была настолько сильна, что спартанские власти предпочли договориться с Клеоменом и вернуть его домой, пообещав, вероятно, ему полную амнистию. Во всяком случае, Геродот сообщает, что по возвращении он, как и прежде, оставался царем (VI, 75, 1).

Большой интерес вызывает сообщение Геродота о том типе отношений, которые складывались между спартанским царем и отдельными аркадскими полисами: "Аркадян он заставил поклясться, что они пойдут за ним, куда бы он их ни повел. Именно он хотел собрать главарей аркадян в городе Нонакрис и там заставить принести клятву "водой Стикса"" (VI, 74). Поддержка, которую оказали аркадяне Клеомену вплоть до принесения лично ему присяги на верность, с одной стороны, свидетельствует об авторитете спартанских царей среди союзников, а с другой - показывает

готовность аркадян при первой же возможности избавиться от союза со Спартой. После битвы при Левктрах аркадяне немедленно отпали и основали самостоятельное общеаркадское государство.

Понимая это, спартанцы проявляли известную предупредительность и осторожность во взаимоотношениях со своим если не самым главным, то самым беспокойным союзником. Так, несмотря на то, что в Мантинее, одном их самых больших и влиятельных полисов Аркадии, в начале V в., по-видимому, произошел демократический переворот, спартанцы проявили осторожность и не стали вмешиваться в его внутренние дела (Thuc. V, 29; Arist. Pol. VI, 2, 2, 1318 b)006_18.

Поиски ахейских предков

Около середины VI в. в связи с новым направлением политики Спарте понадобилось идеологически обосновать свои притязания на господство в Пелопоннесе. В этом немалую поддержку спартанцам оказали дельфийские жрецы, которые, возможно, и подали им идею предъявить претензии на остров Пелопса как законное наследие Гераклидов006_19. Задача состояла в том, чтобы показать "древность, святость и нерушимость" прав спартанцев не только на Мессению, но и на весь Пелопоннес, ибо, как заметил М. И. Мандес, "по складу греческого ума здесь наибольшее влияние должны были иметь историко-мифологические доказательства"006_20. Геродот цитирует оракул, который дал возможность спартанцам объявить себя истинными наследниками ахейских властителей Пелопоннеса (I, 67). Благодаря интересу Геродота к подобным сюжетам

мы хорошо осведомлены о данной истории (I, 67-68). Согласно Геродоту, пифия посоветовала спартанцам для победы над Тегеей перенести в Спарту останки Ореста, сына Агамемнона. Это задание сумел выполнить только спартиат Лихас, принадлежащий к т. н. агатоергам, особому элитному подразделению, о существовании которого, правда, свидетельствует только Геродот (I, 67)006_21. Перенос из Тегеи в середине VI в. и захоронение в Спарте костей Ореста дало спартанцам важное моральное преимущество над противником.

То, что подобная акция не была единичной, свидетельствует также перенос останков Тисамена, сына Ореста, из Ахайи в Спарту. Павсаний утверждает, что еще в его время гробница Тисамена находилась "там, где у лакедемонян происходят общественные обеды" (VII, 1, 8). Павсаний не датирует перенос костей Тисамена, но данное событие состоялось, скорее всего, в середине VI в. и было частью филахейской политики Спарты006_22. Спартанцы, конечно, надеялись на то, что, овладев останками Тисамена, они смогут по праву претендовать и на северный Пелопоннес. И хотя какого-либо зримого и немедленного эффекта эти пропагандистские акции вроде бы не имели, они дали Спарте моральное право считать себя наследницей ахейских царей и героев.

Как уже не раз отмечалось исследователями006_23, знаки нового идеологического направления в политике обнаруживаются даже в поэзии той эпохи. Так, знаменитый мелический поэт Стесихор из Сицилии006_24, возможно, льстил спартанцам, помещая смерть Агамемнона в Лакедемон (ap. Schol. Eurip. Orest. 46 = fr. 39 Bergk). Не желая оскорблять чувства спартанцев, он также переработал гомеровский

миф о похищении Елены, жены Менелая, в благоприятную для спартанцев сторону. В одном из стихотворений Стесихор представил дело так, что похищена была не Елена, а ее призрак (ap. Plat. Phaedr. 243 a = fr. 32 Bergk; cp.: Plat. Rep. IX, 586 c; Dio Chrys. Or. XI, 182).

Для перехода к новому внешнеполитическому курсу нужна была сильная политическая воля. Как полагают некоторые исследователи, эту новую для Спарты политику сформулировал и начал проводить в жизнь эфор Хилон, традиционная дата эфората которого падает на 556/5 г. (Diog. Laert. I, 68). Его считают ответственным за новое направление в спартанской внешней политике и объявляют создателем системы косвенного контроля над союзниками, которая впервые была им опробована в Аркадии006_25. По словам Дж. Хаксли, который почти во всех событиях середины VI в. усматривает влияние Хилона, "в древней традиции Хилон - темная фигура, человек из анекдота... Но не может быть сомнения, что он был главной политической фигурой в Спарте в середине VI в. Он более чем какой-либо царь привел Спарту к лидерству над Грецией"006_26. Дата его эфората подтверждается крупными хронографами Аполлодором и Евсевием (Apollod. Chron. 244 F 335 c; Euseb. II, 96-7) и приведена, вместе с ценным комментарием, Диогеном Лаэртским (I, 3, 68). Хилон прожил долгую жизнь и умер вскоре после 555 г., как говорит Диоген Лаэртский, от радости, "приветствуя своего сына после олимпийской победы того в кулачном бою" (I, 3, 72). Таким образом, около 555 г. заканчивалась, а не начиналась его политическая карьера. В 555 г. ему должно было быть, по крайней мере, 70 лет. Диоген считал, что Хилон был стариком уже во время 52-й олимпиады, т. е. в 572 г. (I, 3, 72).

Хотя в источниках нет каких-либо данных о происхождении Хилона, он, скорее всего, был весьма знатного рода. Его сын был олимпиоником, а потомки - близкими к обеим царским семьям людьми (Her. V, 41; VI, 65; Xen. Hell. VII, 4, 23)006_27. Судя по редкому для дорийцев имени, род Хилона - ахейского происхождения. По-видимому, в 70-50-е гг. VI в. Хилон оказывал непосредственное влияние на направление спартанской политики и был, вероятно, генератором политических идей. Возможно, поиски останков ахейских героев - это тоже его идея. Во всяком случае, после смерти он, подобно Ликургу, почитался как герой и имел в Спарте свое святилище (Paus. III, 16, 4).

Однако Хилон не мог действовать без поддержки царей или хотя бы одного из царей. Судя по некоторым признакам, новая идеология, скорее всего, была поддержана царями из дома Агиадов. Так, могилу Ореста поместили близ статуи царя Полидора, принадлежащего к дому Агиадов и по традиции считавшегося защитником народа (Paus. III, 11, 10). Но что самое важное - это утверждение царя Клеомена, тоже Агиада, что он "не дориец, а ахеец" (Her. V, 72, 3).

Как нам кажется, Дж. Хаксли без особого на то основания считает, что филахейская политика Хилона имела достаточно оппонентов даже внутри семьи Агиадов. В доказательство своей версии он ссылается на то, что сына царя Анаксандрида, родившегося во время насаждения данной политики, демонстративно назвали Дориеем (Her. V, 41, 3). "Это имя, - пишет Дж. Хаксли, - бросает вызов общепринятой политической доктрине и предполагает, что Хилон насаждал эту политику против воли царей"006_28.

Борьба Аргоса и Спарты за лидерство

Спарта и Аргос - две родственные дорийские общины, чья государственность складывалась приблизительно в одно и то же время и одним и тем же способом - покорением местного додорийского населения. Государственное устройство этих общин тоже во многом было идентичным006_29.

Дорийский Аргос, который в VII в. наряду со Спартой доминировал в Пелопоннесе, очень рано стал главным источником агрессии для своих соседей, особенно на северо-востоке Пелопоннеса. Для таких государств, как Флиунт, Сикион и Коринф, Аргос представлял постоянную угрозу. Причины традиционной вражды Аргоса и Спарты заключались в том, что это были два самых сильных в военном отношении государства в южной Греции. Оба они претендовали на первенство в Пелопоннесе и готовы были силой оспаривать друг у друга спорные территории, входящие в сферу интересов как Аргоса, так и Спарты.

Для Спарты борьба c Аргосом далеко не всегда была удачной. Спартанцы оказались в тяжелейшем положении в 1-й половине VII в., когда Мессения еще не была полностью усмирена, а с севера уже шло широкое наступление аргосцев во главе с царем-тираном Фидоном006_30. Завоевания аргосского царя проходили под лозунгом возвращения "наследства Темена", десятым потомком которого он себя считал (Strab. VIII, 3, 33, p. 357-358). Согласно Страбону, наступление Фидона было настолько успешным, что он "лишил спартанцев владычества над Пелопоннесом, которое прежде им принадлежало" (VIII, 3, 33, p. 358).

Столкновение Спарты и Аргоса становилось неизбежным: ведь во власть Аргоса попали союзники Спарты, которых она не смогла защитить (Paus. IV, 24, 4; 34, 9). В 669 г. противники встретились в сражении при Гисии, которое закончилось полным разгромом спартанцев. После победы над спартанцами Фидону удалось завоевать часть спартанских владений, расположенных на восточном побережье Лаконии, включая остров Киферу (Her. I, 82; VIII, 73). С этого момента Аргос стал для Спарты самым опасным противником. Корабли Аргоса были способны угрожать Лаконии из Киферы. В древности даже ходил анекдот, будто бы эфор Хилон считал данный остров настолько опасным для Спарты, что желал видеть его утонувшим (Diog. Laert. I, 3, 71-72). Такое представление о Кифере сложилось у спартанцев, скорее всего, в тот период, когда этот остров действительно находился в руках врагов - аргосцев. Недаром, отвоевав данный остров, спартанцы впредь настолько беспокоились о положении тамошних дел, что даже

учредили особую должность - киферодика (kuqhrodivkh"), магистрата, который ежегодно посылался на Киферу (Thuc. IV, 53, 2-3) и в качестве военного коменданта возглавлял постоянно присутствующий там спартанский гарнизон.

Из источников мы знаем, что Аргос достиг наивысшего могущества именно в правление Фидона (Strab. VIII, 3, 33, p. 357-358). Из этого следует, что империя аргосцев, включавшая в себя не только часть пелопоннесских земель, но и такие важнейшие в стратегическом отношении острова, как Эгина (Ephor. ap. Strab. VIII, 6, 16, p. 376) и Кифера, достигла наибольших размеров около середины VII в.006_31

К середине VI в. от влияния Аргоса в Пелопоннесе мало что осталось, но аргосцы сохранили воспоминания об обширной империи, которой они некогда владели, и не оставляли надежды на реванш. Источники сохранили нам лишь отдельные этапы той постоянной борьбы, которая шла с небольшими перерывами между Спартой и Аргосом. Так, Геродот, рассказывая о положении Спарты на тот момент, когда к ней обратился Крез за помощью, замечает, что "в это время у самих спартанцев была война с аргосцами за область под названием Фирея" (Her. I, 82). В 546 г. спартанцы нанесли поражение Аргосу, получив контроль над Фиреатидой, спорной областью на границе между Лаконией и Арголидой (I, 82). Хотя Аргосу и не удалось отстоять Фиреатиду, однако описание сражения у Геродота создает впечатление, что, по крайней мере, в середине VI в. существовало еще известное равновесие сил. Память о тяжелейшей борьбе за Фиреатиду и гордость за победу над аргосцами проявилась, в частности, в том, что на своих праздниках спартанцы носили специальные венки, называемые фирейскими (Sosib. FgrHist 595 F 5)006_32.

Победа над Аргосом в 546 г. была по-своему знаковой, потому что она не только расширила спартанское влияние на северо-восток, но и показала расположенным там государствам, что лидерство окончательно перешло от Аргоса к Спарте. Однако на этом вооруженные столкновения Спарты и Аргоса не прекратились. Еще долгие годы Спарте пришлось доказывать свое военное превосходство.

Период ослабления Аргоса и временного отказа его от каких-либо территориальных претензий наступает в связи с поражением, которое нанес аргосцам спартанский царь Клеомен в битве при Сепее в 494 г. (Her. VI, 76-83). Большинство исследователей относят битву при Сепее к 495/4 г. на основании двойного оракула, приводимого Геродотом и связывающего хронологически два события - захват персами Милета и разгром аргосцев (VI, 18-19; 77)006_33. Однако существует и другая версия, у которой также немало сторонников, среди них и отечественные исследователи С. А. Жебелев и С. М. Строгецкий. Ссылаясь на утверждение Павсания, чьим источником в данном случае была местная аргосская хроника (III, 4, 1), битву при Сепее датируют 520 г. Эта дата отчасти находит свое подтверждение в сообщениях Плутарха (Mor. 245 d) и Полиэна (VIII, 33), что в походе наряду с Клеоменом участвовал также и второй царь Демарат, чего было бы странно ожидать после 506 г., когда из-за ссоры как раз этих царей был принят закон, запрещавший обоим царям вместе выступать в поход (Her. V, 75). Но, как нам кажется, сообщения поздних авторов и соображения относительно участия Демарата в войне с Аргосом все же не могут перечеркнуть вполне ясного свидетельства Геродота006_34.

Как справедливо полагает В. М. Строгецкий, именно после этого поражения Аргоса все более или менее крупные города Арголиды стали членами Пелопоннесской лиги. Во всяком случае, в отличие от самого Аргоса полисы Арголиды были членами Эллинского союза, возникшего в 481 г. Их имена перечислены на колонне, установленной в Дельфах в честь победы над персами (Tod2, № 19 = ML, № 27): Трезена, Тиринф, Эпидавр, Гермиона, Флиунт, Микены006_35. Вопреки нейтралитету Аргоса остальные общины Арголиды послали свои войска к Платеям в 479 г. (Thuc. IX, 28, 4).

Обращает на себя внимание тот факт, что Клеомен, как сообщает Геродот, несмотря на военные успехи, даже не попытался захватить сам город Аргос, и эфоры такое поведение царя в конечном счете оправдали (VI, 82). Спарта предпочла сохранить

пусть ослабленный, но все еще очень опасный для своих соседей Аргос006_36, точно так же, как почти век спустя она не даст согласия на полное уничтожение Афин. Ничто лучше не могло обеспечить Спарте лояльность ее союзников, как сохранение для них постоянной угрозы со стороны Аргоса. В дальнейшем Спарта всегда проявляла известную осторожность и предупредительность в своих отношениях с Аргосом, стараясь разрешать пограничные споры путем переговоров и обращения к третейскому суду (Thuc. V, 41).

Состав Пелопоннесского союза

Спарта по-разному относилась к своим союзникам. Среди самых влиятельных членов Пелопоннесской лиги, к которым Спарта всегда проявляла предупредительность и с мнением которых считалась, прежде всего следует назвать Элиду и Коринф.

Стоит считать, что Элида была первой пелопоннесской общиной, ставшей союзницей Спарты, что спартанцы установили с ней договорные отношения несколько раньше, чем с Аркадией. Спарта в VI в. остро нуждалась в союзниках, которые помогли бы ей оказать давление на граничащие с Лаконией и Мессенией общины, находящиеся на территории Трифилии, Аркадии и Арголиды. В свою очередь, и Элида была заинтересована в Спарте, тем более, что политическое устройство обеих общин способствовало их сближению. Элейцы, как и спартиаты, были элитарным коллективом граждан. Они были организованы в 8 фил и населяли 16 небольших общин, каждая из которых имела своего царя-басилевса. Государство управлялось герусией с небольшим количеством пожизненных членов. По словам Аристотеля, избрание их происходило по тому же династическому принципу, что и в Спарте. Элейцы подобно спартиатам распространили на другие народы Элиды статус периеков (Arist. Pol. II, V, 4, 8, 1306 a 16; Paus. V, 16).

Процветание Элиды во многом зависело от того, будет ли она владеть Олимпией и, следовательно, организовывать Олимпийские

игры. В 90-80-х гг. VI в. Спарта помогла Элиде захватить Писатиду, на территории которой находилась Олимпия, и обратить ее граждан частично в рабов, частично в периеков (Strab. VII, 3, 30, p. 355; 33, p. 358; Paus. VI, 22, 2-4). Начиная с 580 г., Олимпийские игры уже судили судьи из Элиды (Paus. V, 9, 4-5). В свою очередь, благодаря союзу с Элидой влияние Спарты в Олимпии, которое было заметно уже под конец VIII столетия, ок. 572 г. прочно устанавливается. Элида, став распорядительницей Олимпийских игр, представляла большую ценность для Спарты и как источник денежных средств (Thuc. I, 121, 3; 143, 1).

Военный союз (симмахия) между Спартой и Элидой, по-видимому, был заключен в первые десятилетия VI в.006_37 Позже, когда Элида вошла в состав Пелопоннесского союза, Спарта никогда не вмешивалась в ее внутренние дела. Как известно, в Элиде ок. 70-х гг. V в. произошли большие политические изменения, сопровождавшиеся синойкизмом (Diod. XI, 54, 1; Strab. VIII, 3, 2, p. 336) и, согласно мнению некоторых исследователей, принятием демократической конституции006_38. Но спартанцы, как и в случае с Мантинеей, никак не прореагировали на эти неприятные для них перемены.

Особое положение среди союзников Спарты занимал Коринф. Это был единственный член союза, который сохранял со Спартой известный паритет и чья позиция в решении того или иного вопроса была не менее важной, чем позиция самой Спарты. Если можно говорить о параллелизме властных структур Пелопоннесского союза, то это был параллелизм спартанской апеллы и союзного собрания, где влиянием пользовались депутаты от Коринфа. Как правило, все остальные союзники присоединялись к мнению Спарты или Коринфа.

Время вступления Коринфа в Пелопоннесскую лигу точно неизвестно. Во всяком случае, когда Коринф стал ее членом, союз между ними существовал уже в 525 г., когда эти два государства предприняли совместный поход против тирана Самоса Поликрата (Her. III, 48-49). Судя по участию Коринфа в Первой и Второй Мессенских войнах на стороне Спарты (Paus. IV, 11, 1; 15, 8)006_39,

их дружеские отношения имели длительную историю. Союз Коринфа со Спартой, сложившийся в ходе Мессенских войн, по-видимому, сохранялся в течение всего периода правления Бакхиадов. Об этом свидетельствует сообщение Плутарха, согласно которому спасающиеся от тирана Кипсела Бакхиады были охотно приняты в Спарте (Lys. 1). Прервались эти дружеские связи в середине VII в., с приходом к власти в Коринфе на длительный период (до 583 г.) тиранов из рода Кипселидов (Her. V, 92; Arist. Pol. V, 9, 22, 1315 b).

Источники почти единодушны в том, что уничтожение тирании в Коринфе произошло без помощи Спарты (Nic. Dam. FgrHist 90 F 60, 1). Таким образом, у нас нет причины думать, что существовала жесткая временная связь между падением тирании в Коринфе и возобновлением союза со Спартой. Кроме того в предании не сохранилось никаких сведений о помощи Коринфа Спарте во время ее длительной борьбы с Аркадией в 90-70 гг. VI в. Следовательно, союз был возобновлен уже после окончания войны с Аркадией, вероятно, в середине VI в.006_40

Как не раз уже отмечалось исследователями, два обстоятельства помогли Спарте сравнительно легко заключить союз с Коринфом, впрочем, как и с другими полисами Пелопоннеса, граничащими с Аргосом. С одной стороны, оба государства имели общую точку соприкосновения в их постоянном недоверии и вражде к Аргосу, а с другой - дорийская аристократия в Коринфе всегда могла рассчитывать на помощь Спарты006_41. Борьба с Аргосом и его нейтрализация была главной объединяющей идеей Пелопоннесского союза, который первоначально мыслился как сугубо региональный военный блок.

О составе Пелопоннесского союза сообщает целый ряд источников, начиная от Геродота и Фукидида и заканчивая такими поздними авторами, как Диодор, Павсаний и Плутарх. Уже к середине VI в. Спарта установила косвенный контроль над Писатидой, Элидой, Сикионом, Коринфом, Мегарами и некоторыми другими государствами, так что Аргос оказался почти в полной изоляции. К 525 г. влияние Спарты распространилось на всю территорию Пелопоннеса вплоть до Истма, за исключением Аргоса и Ахайи (Her. I, 68; Thuc. II, 9. 2-3)006_42. Ко времени Греко-персидских войн Пелопоннесский союз включал в себя Коринф, Сикион, Эгину, Мегары, Эпидавр, Тегею, Мантинею, Орхомен и более мелкие города Аркадии, а также Флиунт, Трезену, Гермион, Элиду, Писатиду и Трифилию (Her. VIII, 72; IX, 28; Paus. V, 23, 1-2; X, 20, 1)006_43. Перед началом Пелопоннесской войны союзниками Спарты вне Пелопоннеса были мегаряне, беотяне, локры, фокидяне, амбракиоты, левкадяне и анакторийцы. После появления Эпаминонда в Пелопоннесе верными Спарте остались лишь Коринф, Сикион, Флиунт, Пеллена, Эпидавр, Трезена, Гермион и Галиеи (Xen. Hell. VI, 5, 29; VII, 2, 2). Но в 366 г. после того как Спарта была вынуждена разрешить оставшимся у нее союзникам заключить сепаратный мир с Фивами (Xen. Hell. VII, 4, 9-10), Пелопоннесский союз практически распался006_44.

Во многом степень независимости союзников Спарты зависела от их реального веса и удаленности от Лаконии. Не раз уже исследователи указывали на то, что союзники не были в равном положении006_45. Как заметил в свое время В. Г. Васильевский, "Спарта умела держать ближайшие, небольшие политии в полной зависимости от себя и обеспечивала себе таким образом постоянное большинство в союзе...". В. Г. Васильевский полагал, что ближайшие к Спарте небольшие общины обладали только мнимой автономией006_46.

Особенно много хлопот спартанцам доставляли крупные полисы наподобие Коринфа, с богатым прошлым и не менее амбициозные, чем сама Спарта. Попытки не считаться с ними принесли Спарте больше вреда, чем пользы.

Главным критерием ценности союзника для Спарты служил его военный потенциал, особенно наличие флота. Самыми уважаемыми членами союза были именно морские державы, такие, как Коринф, которые чувствовали себя со Спартой на равных. Коринф находился в особом положении еще и потому, что был богат. В любой войне, которая требовала денег и кораблей, без Коринфа было не обойтись. Богатство Коринфа точно так же вошло в пословицу (Strab. VIII, 6, 20, p., 378), как спартанская бедность. Мы знаем целый ряд случаев, когда veto коринфян положило предел спартанскому самоуправству. Более того, за некоторыми внешнеполитическими инициативами Спарты явно просматривались интересы Коринфа. Так, в походе спартанцев против Поликрата прежде всего были заинтересованы коринфяне, которые хотели сделать Эгеиду безопасной для собственного флота. Главным инициатором Пелопоннесской войны был также Коринф.

Оформление Пелопоннесского союза(система договоров)

Группа государств, вошедших в состав Пелопоннесской лиги, в литературной традиции называлась обыкновенно "лакедемоняне и их союзники" (oiJ Lakedaimovnioi kai; oiJ suvmmacoi) (Her. VII, 157; Thuc. V, 18, 1; VIII, 18, 1; 37, 1; 58, 1). Это было, по сути дела, официальное название Пелопоннесского союза, ибо так он обозначался в международных документах, например в серии договоров между Спартой и Персией 413-411 гг., тексты которых приводит в своей "Истории" Фукидид (Thuc. VIII, 18, 1; 37, 1; 58, 1). Как указывает К. Викерт, еще в период Греко-персидских войн не было твердо установленного названия для спартанской симмахии006_47. Мы бы сказали, что и после Греко-персидских войн иного названия, кроме "лакедемоняне и их союзники", так и не появилось. Именно подобным образом сами греки называли это союзное объединение. Хотя чаще всего говорили просто "пелопоннесцы", так как государства Пелопоннеса составляли основу союза. Напомним, что в

документах, сохранившихся на камне, члены Второго Афинского морского союза также именовали себя "афиняне и их союзники", например в учредительном декрете 377 г. (Ditt. Syll.3, № 147).

Общераспространенное в новое время название "Пелопоннесский союз" или "Пелопоннесская лига" кажется некоторым ученым не совсем удачным названием. Так, по словам Е. Балтруша, "современное обозначение "Пелопоннесский союз" - не только не корректно, но оно также объективно вводит в заблуждение. Ведь союзная система Спарты не была сравнима с союзом государств наших дней, например НАТО. Ведь не имелось никакого общего союзного органа, на заседаниях которого регулярно собирались бы представители всех членов союза. Напротив, Спарта заключала с каждым из городов отдельный договор, т. е. города были в союзе только со Спартой, а не друг с другом"006_48. С точки зрения Н. Хэммонда, лучшим сокращением был бы "Спартанский союз", потому что это выражение ближе к греческой фразе и не имеет географических ограничений006_49.

В древней формуле - "лакедемоняне и их союзники" - уже скрывается известная недоговоренность и структурная зыбкость. Как неоднократно отмечалось учеными, название союза свидетельствует о дуализме между ведущим полисом и прочими союзниками006_50.

Фукидид изображает Пелопоннесский союз весьма слабо структурированной организацией. Такой подход к Пелопоннесской лиге как к достаточно примитивному объединению кажется нам в принципе верным006_51. По словам Г. Бузольта, "организация Пелопоннесского союза и после более прочного установления спартанской гегемонии - в эпоху между Греко-персидскими и Пелопоннесской войнами - была довольно шатка и нестройна"006_52. Того же мнения был и В. В. Латышев. По его словам, "устройство этого союза

даже в эпоху наибольшего его могущества покоилось на непрочных и патриархальных началах. По условиям союза всем его членам обеспечивалась неприкосновенность их областей и автономия"006_53. Обращает на себя внимание также и тот факт, что спартанская апелла вполне могла заменять собою союзные собрания (Thuc. I, 67, 3), т. е. четкого порядка принятия решений просто не существовало.

Правовую основу Пелопоннесской лиги составляли двусторонние договоры, которые Спарта заключала с соседними государствами. Как свидетельствуют источники, данные договоры скреплялись древними клятвами (oiJ palaioi; o{rkoi) (Her. IX, 106, 4; Thuc. V, 30, 1; 3-4).

Заключение военных союзов всегда сопровождалось обменом клятв. Без них договоры не приобретали законной силы, ибо не считались ратифицированными. В IV в. при вступлении новых членов во Второй Афинский морской союз процедура ратификации договоров превратилась в сложный процесс, связанный с работой выездных комиссий, которые на местах принимали присяги от гражданских и военных магистратов общин-соискателей (Ditt. Syll.3, № 149 - договор о вступлении Метимны во Второй Афинский морской союз). На какое время заключались договоры, точно не известно. Во всяком случае вряд ли они были бессрочными, так как подобного рода соглашения ("на вечные времена") возникают только в начале IV в. Впервые указание на бессрочность договоров встречается в тексте о военном союзе между Беотией и Афинами 395 г. (summaciva... ej" to;n ajei; crovnon) (Ditt. Syll.3, № 122). Судя по дошедшему до нас документу о военном союзе между элейцами и герейцами (середина VI в.) сроком на сто лет, такой временной период мог быть обычным для подобного рода договоров.

Будучи изначально военным союзом по преимуществу, т. е. симмахией, Пелопоннесский союз имел в виду общее ведение войны под руководством Спарты. Никакого общего соглашения между всеми членами Пелопоннесской лиги не было. Спарта оформляла свои отношения с союзниками с помощью серии именно сепаратных договоров006_54.

Стандартным пунктом подобных договоров, судя по литературным источникам, было обязательство "иметь одних и тех же друзей и врагов, что и лакедемоняне" (to;n aujto;n me;n ejcqro;n kai; fivlon Lakedaimonivoi" nomivzein) (Xen. Hell. V, 3, 26; также см.: II, 2, 20; ср.: Thuc. I, 44, 1). Сама формулировка несет на себе следы неравноправности союзников и Спарты006_55.

Подобная широкая формулировка предполагала, если это специально не оговаривалось, что союзники Спарты были обязаны помогать ей и в случае восстания илотов (с правовой точки зрения Спарта пребывала в состоянии постоянной войны с илотами - Plut. Lyc. 28, 7).

Как полагают некоторые исследователи, нельзя исключить и такой возможности, что помимо общей прокламации - "иметь одних и тех же друзей и врагов, что и лакедемоняне" - в каждом индивидуальном договоре содержался специальный пункт, обязывающий союзников оказывать Спарте помощь, если восстанут илоты, а также не принимать их у себя и не давать им гражданские права006_56. В качестве доказательства обычно ссылаются на условия Никиева мира 421 г., где афиняне обязались помогать Спарте в случае илотского восстания (Thuc. V, 23, 3). Конечно, такой вариант возможен, но трудно себе представить, чтобы Спарта включала этот пункт во все союзные договоры. Как нам кажется, в середине VI в., когда было сформировано ядро Пелопоннесского союза, в подобной детализации нуждались разве только соглашения Спарты с городами Аркадии, поскольку связь между Мессенией и Аркадией была тесная и исконная. Весь предыдущий опыт показал спартанцам, что Аркадия воспринимается мессенцами и действительно является для них естественным убежищем.

Второй принципиальный пункт стандартного договора обязывал союзников следовать туда, куда поведут их спартанцы

(ajkolouqei'n de; o{poi a]n hJgw'ntai kai; suvmmacoi ei\nai) (Xen. Hell. V, 3, 26; также: II, 2, 20). Таким образом, союзники со всей определенностью делегировали Спарте свое право на внешнеполитическую инициативу. Это было существенное ограничение независимости союзных Спарте государств. Как заметил Е. Балтруш, "Пелопоннесский союз был инструментом прежде всего спартанской внешней политики"006_57.

В основу Пелопоннесского союза легли соглашения Спарты с отдельными городами Пелопоннеса. С какого времени такие отдельные соглашения существовали и как эти древние договоры выглядели, мы не знаем. Хотя формально они вряд ли были бессрочными, но и выхода из союза они, конечно, не предусматривали006_58. Особенностью Пелопоннесского союза является то, что существующая союзная система, по сути дела, таковой не была. Спартанская симмахия не вышла за пределы двусторонних договоров. Это было единство между Спартой и союзниками, которое очень мало отражалось на отношениях государств, участников союза, между собой.

Поскольку первоначально договоры носили сугубо двусторонний характер и замыкались на Спарте, отдельные союзники Спарты отнюдь не обязаны были состоять в союзе друг с другом. Между ними вполне могли быть войны, и реакция Спарты в данном случае зависела исключительно от соображений момента. Правда, имеются некоторые факты, которые свидетельствуют о стремлении спартанцев усилить правовую базу союза с помощью принятия законов, обязательных для всех союзников и расширяющих первоначальные договоры. Так, во второй половине V в. к стандартному военному договору (симмахии) между Спартой и каждым из союзников был добавлен пункт о взаимопомощи, если территория двух союзных полисов будет испытывать нападение со стороны третьей силы (Thuc. V, 77, 5-6).

Как справедливо замечает М. Клаусс, в случае Пелопоннесского союза больше значила эластичность политической практики, чем правовые разработки договоров006_59. Это тем более верно, что спартанцы, на наш взгляд, скорее всего, намеренно не детализировали заключаемые ими договоры, легшие в основу Пелопоннесского союза. Судя по реакции Спарты на просьбы союзников

о помощи, ни о каком "правовом автоматизме" не может быть и речи. Спарта принимала решения об оказании помощи союзникам, руководствуясь не буквой закона, а целесообразностью и выгодой для себя. Так, например, спартанцы долгое время оставляли без внимания жалобы даже Коринфа, союзника "первого ряда", который до 432 г. не раз жаловался на афинскую агрессию.

Союзные собрания

Из немногочисленных и лишенных какой-либо точности описаний довольно сложно реконструировать процесс принятия решений перед началом совместных военных действий. В источниках, как правило, нет никаких технических деталей, которые могли бы нам помочь восстановить юридическую процедуру и форму, в которую облекались решения "лакедемонян и их союзников". Древние авторы пишут лишь о конечном результате: принято ли решение о начале или окончании военных действий.

Спартанцы очень рано поняли, что они могут использовать свой союз не только для сохранения гегемонии Спарты в Пелопоннесе, но и для реализации своих амбиций вне Пелопоннеса. Для этого нужно было одно условие - согласие союзников поддержать любую военную инициативу спартанцев. Но уже вскоре после создания Пелопоннесской лиги Спарте пришлось отказаться от мысли распоряжаться своими союзниками так же, как они это привыкли делать в отношении лаконских периеков. Союз состоял отнюдь не из одних мелких общин, которыми Спарта могла бы легко манипулировать. Опыт показал невозможность управлять союзом полностью авторитарно, без учета мнения его членов. Так появились союзные собрания. Они во многом напоминают спартанскую апеллу. Как известно, последняя собиралась нерегулярно, а деятельность ее в значительной степени зависела от воли ее председателей, сперва царей, а затем эфоров. Смоделированные по образцу спартанской апеллы, союзные собрания также были нерегулярными и собирались лишь по приглашению полиса-гегемона. Обычно союзные собрания проходили в Спарте и лишь в исключительных обстоятельствах на территории союзников, например в Олимпии (Thuc. III, 8) или Коринфе (Thuc. VIII, 8).

Возможно, что самое первое союзное собрание состоялось около 504 г., когда царь Клеомен хотел вернуть тирана Гиппия в Афины и для этого хотел заручиться согласием союзников. Как полагают

исследователи, начиная с этого времени союзные собрания собирались тогда, когда предстояла большая союзная война, как, например, в 481 г. против персов или в 432 г. против Афин006_60.

Традиция о первом союзном собрании, с которого и начинается отсчет их деятельности, не столь бесспорна, как это иногда представляется. Уже не раз было отмечено, в частности В. М. Строгецким, что Геродот приводит две версии одного и того же события006_61. Но при внимательном чтении картина, нарисованная Геродотом, не кажется нам противоречивой. В первом эпизоде Геродот сообщает, что Клеомен принимал решение о походе в Афины самостоятельно. Вот что он пишет: "Между тем Клеомен считал себя крайне оскорбленным афинянами на словах и на деле и стал собирать войско со всего Пелопоннеса. О цели похода царь, правда, умалчивал, хотя желал отомстить афинскому народу и поставить тираном Исагора (Исагор ведь вместе с ним покинул акрополь)" (V, 74). Судя по этому сообщению, спартанские цари вроде бы могли принимать самостоятельные решения о военных предприятиях не только без санкции на то собственных властей (что в период архаики было делом обычным - Her. VI, 56), но и без предварительного согласия союзников. В сообщении Геродота по-видимому отразилась обычная для спартанских царей - предшественников Клеомена практика: спартанские цари признавались главнокомандующими всех союзных контингентов и в качестве таковых были уполномочены собирать отряды союзников и распоряжаться ими по своему усмотрению. От момента создания Пелопоннесской лиги и до 506/5 г. это право спартанских царей, очевидно, никогда не оспаривалось и никакой нужды в союзных собраниях вообще не было.

Очень важны детали похода Клеомена на Афины. Как сообщает Геродот, провал похода был обусловлен прежде всего отказом коринфян принять участие в сражении: "И вот когда остальные союзники в Элевсине увидели, что лакедемонские цари в распре, а коринфяне покинули боевые ряды, то и сами также возвратились домой" (V, 76). Неудачный поход на Афины царя Клеомена оказался чреват весьма значительными последствиями, прежде всего для самих спартанских царей. Авторитарный способ обращения Клеомена с союзниками и возникшие уже во время похода разногласия с царем Демаратом, вместе с ним командующим союзной

армией, привели в конце концов к грандиозному скандалу. Перед самым сражением Демарат покинул своего коллегу и вернулся в Спарту. Позорная для реноме Спарты ситуация, спровоцированная Клеоменом, имела своим результатом внутриполитический кризис, который был разрешен принятием закона, впервые серьезно ограничившего военную власть спартанских царей. По свидетельству Геродота, "из-за этой-то распри в Спарте был издан закон, запрещающий обоим царям вместе идти в поход" (V, 75). Одновременно была видоизменена и политика Спарты по отношению к союзникам.

В 504 г. спартанцы, опасаясь повторения ситуации 505 г., когда коринфяне в явочном порядке покинули Клеомена и сорвали всю экспедицию, были вынуждены созвать собрание союзников и раскрыть им истинные планы похода. Большинство городов Пелопоннеса управлялись родовой аристократией, пострадавшей от тиранических режимов. Спартанцам приходилось учитывать эти настроения союзников. Цель, ради которой по инициативе самих спартанцев было собрано первое союзное собрание Пелопоннесской лиги, заключалась в том, чтобы обсудить спартанское предложение о восстановлении Гиппия в качестве тирана Афин (Her. V, 90-93). Без предварительной консультации с союзниками спартанцы не решались предпринять столь парадоксальную для тираноборцев акцию, как восстановление тирании в Афинах. Ведь подобное поведение Спарты могло разрушить миф о принципиальной спартанской оппозиции тирании006_62.

Геродот приводит речь, которую спартанцы произнесли на этом собрании, пытаясь убедить союзников в необходимости восстановления тирании Гиппия в Афинах. Последняя фраза этой речи, как думает В. М. Строгецкий006_63, возможно, заключает формулу совместного постановления союзного собрания: "Мы пригласили вот этого Гиппия и вас, посланцев от городов, чтобы согласно общему решению и общему походу (koinw/' te lovgw/ kai; koinw/' stovlw/) возвратить его в Афины..." (Her. V, 91, 3 / Пер. Г. А. Стратановского с нашими небольшими уточнениями). Тогда союзники во главе с Коринфом отказались поддержать Спарту, и, что важно отметить, спартанцы подчинились такому решению. На этом совещании, вероятно, в первый, но, конечно, не в последний раз, оппозицию Спарте возглавил Коринф.

Мы согласны с мнением В. М. Строгецкого, что "необходимость созыва собрания союзников была обусловлена в данном случае скорее конкретно-политическими обстоятельствами, чем требованиями конституционного оформления Пелопоннесского союза"006_64.

Следующее собрание союзников, которое вполне надежно зафиксировано в наших источниках, состоялось только перед началом Пелопоннесской войны, в 432 г. (Thuc. I, 119). Оно было созвано скорее по требованию союзников, главным образом коринфян, чем по инициативе самой Спарты (Thuc. I, 67). Спарта не могла вовлечь своих союзников в общегреческую войну без их согласия, особенно когда сама не испытывала по этому поводу особого энтузиазма. После голосования, в котором участвовали все представители союзников, большинством голосов было решено начать войну (Thuc. I, 125). Данное собрание Фукидид назвал синодом (xuvnodo"). Однако вряд ли следует думать, как это делает Дж. Ларсен006_65, что слово xuvnodo" у Фукидида является техническим термином, официально употребляемым для обозначения союзных собраний Пелопоннесской лиги. Это единственное место у Фукидида, где употреблен термин xuvnodo" именно для собрания пелопоннесских союзников. Если учесть стремление Фукидида избегать по возможности технических выражений, заменяя их словами более широкого диапазона, то и в данном случае, как нам кажется, слово xuvnodo" у Фукидида вполне могло быть употреблено в своем обычном, не специальном значении - "сходка", "собрание". Точно так же, говоря о первом совещании союзников, которое проходило непосредственно в спартанской апелле, Фукидид вместо слова "апелла" употребляет нейтральное описательное выражение - "их обычное собрание" (xuvllogon sfw'n aujtw'n... eijwqovta) (I, 67, 3).

В ходе Пелопоннесской войны и после нее собрания союзников по-прежнему оставались редкими и нерегулярными. Как и раньше,

Спарта продолжала созывать союзников только тогда, когда сама в этом нуждалась: в 396 г., когда спартанцы были на пороге войны с Персией (Xen. Hell. III, 4, 2), или в 382 г., когда просили поддержки против сильного и опасного Халкидикского союза (Xen. Hell. V, 2, 11-23). Единственный вывод, который вытекает из этого краткого обзора, суть следующий: каждый раз заседания союзников были результатом военно-политической реальности, а не результатом "конституционной регулярности"006_66.

Судя по редким упоминаниям союзных собраний в источниках, они могли подолгу не собираться. Спартанцы прибегали к совещаниям с союзниками только в тех случаях, если этого нельзя было избежать: например, в 504 г., когда нужно было "протащить" непопулярное решение, или в 432 г., когда этого потребовал самый главный союзник Спарты - Коринф. Фукидид, сравнивая организацию Первого Афинского морского союза с устройством Пелопоннесской лиги, считал, что последняя по степени организации сильно проигрывает Афинам. Свое мнение о причинах слабости Пелопоннесского союза Фукидид выразил в речи Перикла, произнесенной на народном собрании в Афинах перед началом Пелопоннесской войны. "Вести войну с противником совершенно иначе вооруженным, чем они, они не в состоянии, пока у них нет единой постоянной союзной власти (o{tan mhvte bouleuthrivw/ eJni; crwvmenoi)... Действительно, при всеобщем равноправии (pavnte" te ijsovyhfoi) это - разноплеменный союз, и каждый союзный город стремится соблюдать лишь свои частные интересы... На коротких совещаниях у них редко обсуждаются общесоюзные дела, а большей частью - только частные дела отдельных городов" (I, 141, 6-7)006_67. Критика Фукидида вполне конкретна: он обвиняет Пелопоннесский союз в том, что тот не имеет постоянного совещательного органа (единого булевтерия)006_68, и члены союза весьма редко собираются вместе, а собравшись, не умеют и не хотят решать общие для союза задачи.

К сожалению, источники не позволяют раскрыть в деталях механизм голосования союзников006_69. Однако общая картина более или менее ясна: все члены союза имели по одному голосу, независимо от размеров государства (Thuc. I, 125, 1; 141, 6). Решение принималось простым большинством (Her. V, 92, 1; 93; Thuc. I, 40, 5; 125, 1). Судя по реплике в I, 141, 6, сам Фукидид не считал такой принцип удачным. Однако спартанцы, вводя соответствующие принципы, следовали обычной для Греции практике. В древних амфиктиониях, к примеру Дельфийской, ее члены также имели по одному голосу, независимо от размеров общины и числа ее граждан. Аналогичный способ подачи голосов останется и в собраниях федеративных союзов эллинистического времени. Для Спарты подобный принцип голосования был наиболее выгоден, ибо для нее не составляло труда заручиться поддержкой малых и слабых общин, которые имели такое же право голоса, как и большие города. Когда Спарта, руководствуясь условиями Анталкидова мира, стала жестко претворять в жизнь принцип автономии, она провела в Мантинее диойкизм, разделив этот значительный аркадский город на четыре деревни. В результате вместо одного голоса от Мантинеи получилось четыре - по одному от каждой из деревень. Была, по-видимому, еще одна лазейка, с помощью которой можно было аннулировать нежелательные для спартанцев решения. Согласно Фукидиду, решение большинства союзников было обязательно для всех, "если боги и герои этому не воспрепятствуют" (V, 30, 1). Понятно, что спартанцы всегда могли сослаться на плохие ауспиции, если их что-то не устраивало в решениях союзников. Это была обычная для спартанцев практика апеллировать к воле богов в качестве последнего средства убеждения.

Источники свидетельствуют, что голосование среди союзников проводили сами лакедемоняне (Thuc. I, 125, 1; Xen. Hell. V, 2, 20). Естественно предполагать, что под "лакедемонянами" имелись в виду вполне конкретные спартанские магистраты - эфоры, которые, очевидно, заведовали всеми текущими делами союза и председательствовали в союзных собраниях006_70. Пелопоннесский союз не имел своих союзных магистратов, и потому их функции "по совместительству" выполняли, как правило, представители спартанских

властей. Специально созданные для обслуживания союзных нужд магистраты, т. н. ксенаги, во-первых, появились по инициативе самой Спарты, а во-вторых, назначались только из числа спартанских офицеров.

Автономия союзников

Как мы уже показали выше, спартанский царь Клеомен I в 506/5 г. призвал войска союзных городов отправиться в поход против Аттики. Эта экспедиция - первый засвидетельствованный пример деятельности Пелопоннесской лиги. До нее Спарта, вероятно, никогда не испытывала оппозиции со стороны большинства. Однако на сей раз союзники под руководством Коринфа и второго царя Демарата отказались от наступления, и отдельные контингенты вернулись домой. Так был поставлен предел самоуправству Спарты и покончено с обычной для нее практикой планировать и осуществлять совместные военные предприятия без предварительного согласия союзников. Другими словами, союзники Спарты "в рабочем порядке" отстояли свое коллективное право вето (Her. V, 76). Это показывает, что Спарте не удалось полностью воссоздать в масштабах Пелопоннеса ту же модель отношений с союзными общинами, какая у нее сложилась внутри Лаконии. В дальнейшем Спарте пришлось считаться с желаниями союзников и учитывать их мнения. Так, когда Клеомен надумал восстановить власть изгнанного тирана Гиппия, он столкнулся с сильной оппозицией коринфян и вынужден был уступить (Her. V, 92). Этот инцидент показывает, что союзники, если их возглавляли коринфяне, имели возможность критиковать спартанские планы и влиять на принятие окончательных решений. "Аристократические генералы Пелопоннесской лиги", как их называет Дж. Хаксли, сумели воспрепятствовать восстановлению тирании в Афинах, сама мысль о которой была им отвратительна006_71.

По мнению некоторых исследователей, члены союза были принципиально во всех отношениях независимы006_72. В качестве доказательства их независимости В. Шван, автор статьи "Симмахия" в "Реальной энциклопедии", ссылается на то, что некоторые из спартанских союзников, например, Элида сами имели подчиненные им общины.

Отчасти это верно. Принадлежность к Пелопоннесскому союзу не означала для его членов отказа от самостоятельной политики. Спарта не могла даже воздействовать на соседнюю Тегею, которая стала прибежищем для спартанских изгнанников. Там, например, в течение многих лет скрывались спартанские цари Леотихид и Павсаний, приговоренные у себя дома к смертной казни (Paus. III, 7, 9 (Леотихид); Xen. Hell. III, 5, 25-6; Diod. XIV, 89, 1; Plut. Lys. 28-29 (Павсаний)).

Но вряд ли можно говорить о полной независимости государств, входящих в состав Пелопоннесской лиги. Акценты скорее надо расставить иначе: спартанская гегемония не была безграничной, потому что ей противостояла автономия006_73 союзников006_74.

У Фукидида (V, 77,5-6) в договоре между Спартой и Аргосом, который, бесспорно, является подлинным документом006_75, прокламировалась общая идея, лежащая в основе отношений между Спартой и ее союзниками: "Города же в Пелопоннесе, большие и малые, должны быть все независимы, по обычаям предков (ta;" de; povlia" ta;" ejn Peloponnavsw/ kai; mikra;" kai; megavla" aujtonovmou" ei\men pavsa" katta; pavtria). Если какой-нибудь город вне Пелопоннеса пойдет со злым умыслом на пелопоннесскую землю, то обе стороны должны, договорившись, принять те меры, чтобы отразить врага, какие признают наиболее справедливыми пелопоннесцы".

Данная прокламация в целом совпадала с реальностью. До 404 г. степень независимости союзников от Спарты была весьма высокой и распространялась в том числе и на внешнюю политику. У Спарты было не много возможностей заставить своих союзников выполнять их союзные обязательства, если они того не желали. Так, в 428 г., несмотря на предписание спартанцев явиться на сборный

пункт на Истме для вторжения в Аттику, союзники собирались медленно. Ибо они, как сообщает Фукидид, "были заняты сбором урожая и не проявляли желания воевать" (III, 15, 2).

Лишенная каких-либо значительных государственных средств, не имеющая флота и испытывающая большой недостаток в людских ресурсах, Спарта в большой степени зависела от доброй воли своих пелопоннесских союзников. Мы не знаем примеров того, чтобы Спарта насильно их заставляла принимать участие в военных кампаниях. В обращении со своими союзниками Спарта могла только просить, но не приказывать (случайно или нет, но Фукидид, говоря о сборе союзников, нигде не употребляет глаголов, бесспорно означающих приказ). Правда, степень независимости членов Пелопоннесского союза от Спарты была неодинаковой до и после Пелопоннесской войны. Превратившись в имперское государство, Спарта изменила свое отношение и к прежним союзникам.

Автономия городов, входивших в Пелопонесскую лигу, обнаруживается главным образом в том, что они, как это следует из источников, могли вполне самостоятельно вести войны с любыми государствами, включая членов союза (Thuc. I, 103; IV, 134; VI, 88). Так, например, в 423 г. имел место вооруженный конфликт между двумя крупнейшими общинами Аркадии Тегеей и Мантинеей, причем у обоих государств были собственные союзники. Спарта осталась в стороне от этого локального конфликта и никак на него не прореагировала (Thuc. IV, 134).

Фукидид, характеризуя тип отношений между Спартой и ее союзниками до Пелопоннесской войны, среди прочего обращает внимание и на то, что "стоя во главе союзников, лакедемоняне не заставляли их платить подати, но заботились лишь о том, чтобы у тех была всегда выгодная для лакедемонян олигархическая форма правления" (Thuc. I, 19). У современников сложилось стереотипное представление о Спарте как о государстве, которое насаждало в союзных городах олигархическую форму правления. В принципе это верно. Но кроме прокламации своих политических пристрастий нет ни одного факта военного вмешательства Спарты во внутренние конфликты союзных полисов с момента создания союза и вплоть до начала Пелопоннесской войны. И наоборот, есть факты, свидетельствующие о противоположном. Ради сохранения хороших отношений с союзниками спартанцы - вопреки своим принципам (Thuc. I, 19; 76, 1; V, 81, 2) - иногда закрывали глаза даже на то, что в некоторых союзных общинах к власти пришли демократы. К примеру, они не предприняли никаких усилий по

уничтожению демократических режимов в Элиде и Мантинее, установившихся там в первые десятилетия V в. (для Элиды - Arist. fr. 492 Rose3; Diod. XI, 54, 1; для Мантинеи - Arist. Pol. VI, 2, 2, 1318 b).

Правда, здесь нужно учитывать следующий момент: большинство полисов, входящих в Пелопоннесский союз, имели олигархическую форму правления. Демократии же, против которых спартанцы не возражали (в Элиде и Мантинее), скорее были таковыми только по названию и имели мало общего с радикальной афинской демократией. В свое время Полибий, хваля устройство Ахейского союза, назовет такую демократию "истинной" (dhmokrativa ajlhqinhv), что в его устах означало, конечно, умеренную демократию (II, 38, 6)006_76.

Однако Спарта все же пыталась бороться с анархией союзников, в том числе и с помощью норм международного права. Так, в 418 г. при заключении мирного договора с Аргосом она включила в него пункт, согласно которому свои взаимные распри члены Пелопоннесского союза должны решать мирным путем, приглашая в качестве третейских судей города, не замешанные в их споре (Thuc. V, 79, 4). Включение подобного пункта в договор с Аргосом - свидетельство сознательных усилий Спарты, направленных на создание правовой базы, регулирующей поведение союзников между собой. Спарта не имела права приказывать что-либо своим союзникам, но она могла воздействовать на их религиозные чувства и правовое сознание, ссылаясь на общие для греков международные обычая и заветы отцов. Себя она, разумеется, мыслила в качестве высшего арбитра в подобных спорах. И действительно, при разборе тяжб между союзниками верховное право суда принадлежало Спарте (Thuc. V, 31, 2-3).

Уже в ходе Пелопоннесской войны Спарта начала вмешиваться во внутренние дела своих союзников и насильственным путем устанавливать там олигархии. Так, рассказывая о событиях 417 г., Фукидид сообщает следующее: "Сначала лакедемоняне одни пришли в Cикион и установили там еще более удобное для них олигархическое правление, а потом оба союзника вместе покончили с

демократией и в самом Аргосе, заменив ее дружественной лакедемонянам олигархией" (V, 81, 2). Насильственное установление в Сикионе олигархического правления - первый случай откровенного вмешательства Спарты во внутренние дела союзных полисов.

Следует, однако, заметить, что Пелопоннесская война, по многим параметрам оказавшаяся поворотным пунктом для всех греков, явилась своеобразным водоразделом и в отношении Спарты к своим союзникам. Уже в ходе войны Спарта постепенно усиливала давление на последних, а по окончании Пелопоннесской войны это давление только усилилось. Спарта, почувствовав себя империей, пыталась обращаться со своими союзниками как с подданными и с позиции силы диктовать им новые правила игры (например, расправа с Флиунтом в 379 г. - Xen. Hell. V, 3, 25). В 378 г. спартанцы решительно вмешались в войну между двумя маленькими аркадскими городами Орхоменом и Клитором: спартанский царь Агесилай просто увел наемников из-под Клитора и приказал орхоменянам воздержаться от войны, пока продолжается его собственная военная кампания (Xen. Hell. V, 4, 36-37).

Попытка Спарты распространить на собственных союзников новые имперские институты типа гармостов и фороса привела в конце концов к распаду Пелопоннесского союза.

Обязанности членов Пелопоннесского союза

Обязанности членов Пелопоннесской симмахии в основном лежали в военной сфере. В случае нападения извне члены Пелопоннесской лиги были обязаны помогать тому, на кого напали. Зависела ли эта обязанность от решения всех союзников, или в борьбу вступали автоматически, по крайней мере, для VI в. решить невозможно006_77.

Первейшей обязанностью союзников было доставлять войска в союзную армию (Her. V, 74; IX, 19; Thuc. V, 60; Xen. Hell. VI, 3, 7), особенно при защите Пелопоннеса от нападения (Thuc. V, 77, 6). От мобилизации освобождались только те союзники, которые не могли воевать "по религиозным соображениям", например во время священного перемирия (Xen. Hell. IV 2, 16; V 2, 2). Численность союзных контингентов и денежные взносы на ведение войны, скорее всего, регулировались договорами006_78.

Поскольку в Пелопоннесском союзе не было ни постоянных взносов, ни союзной казны (Thuc. I, 19, 1; 80, 4), то приходилось оговаривать в каждом отдельном случае денежные суммы, вносимые на войну (Thuc. II, 7, 2 - ajrguvrion rJhtovn). Что касается союзных контингентов, то в источниках нет никаких указаний, по какому принципу они формировались. По-видимому, всякий раз Спарта сама определяла общее их количество. При этом каждый город должен был выставить отряд соответственно числу его граждан (Xen. Hell. V, 2, 20; 37). Судя по сообщениям Фукидида, большей частью они призывали 2/3 военнослужащих от 20 до 40 лет (Thuc. II, 10, 2; 47, 1; III, 15). Союзники поставляли в союзное войско, как правило, отряды гоплитов (Thuc. II, 9, 3; Xen. Hell. IV 2, 16), а те из них, которые обладали собственным флотом, - корабли (Thuc. II, 9, 3; III, 16, 3; VIII, 3, 2). Среди союзников, поставляющих корабли в начале Пелопоннесской войны, Фукидид называет коринфян, мегарян, сикионцев, пелленцев, элейцев, ампракийцев, левкадян (II, 9, 3). После 413 г. их список стал еще больше (Thuc. VIII, 3, 2). Когда Пелопоннесская война после 413 г. стала преимущественно морской, спартанцы стали требовать у своих союзников, лишенных флота, соответствующих денежных взносов на постройку кораблей (Thuc. VIII, 3, 1).

Важное изменение в эту систему было внесено в 383/2 г., когда спартанцы собирали экспедицию для похода против Халкидикского союза. Как сообщает Ксенофонт, на основании постановления союзного собрания членам Пелопоннесской лиги было предоставлено право заменять воинов деньгами. За каждого пехотинца они должны были платить обычную в то время ежедневную плату в три эгинских обола, за всадника - вчетверо больше (Xen. Hell. V, 2, 21). Было предусмотрено и наказание для тех, кто уклонялся от взятых на себя обязательств. По свидетельству Ксенофонта, "если же какое-либо государство вовсе уклоняется от воинской повинности, лакедемонянам было предоставлено налагать на него штраф в размере одного статера за каждого человека в день" (Xen. Hell. V, 2, 22). Важно отметить, что решением союзников осуществление штрафных санкций было предоставлено спартанцам.

Многие государства воспользовались этой отменой личного участия и заменой его денежными взносами (Xen. Hell. VI, 2, 16). Спартанцы теперь могли вкладывать деньги в наемников, которые зависели только от них. Однако, как указывает Г. Бузольт, "подобное

установление, которое со временем должно было произвести глубокое и решительное влияние, не могло вполне развиться вследствие быстрого распадения союза"006_79.

До Пелопоннесской войны отряды союзников находились под начальством только своих собственных командиров, хотя общее руководство союзной армией осуществляли спартанские цари. С начала Пелопоннесской войны ситуация, очевидно, изменяется. В Спарте появляются новые военные магистраты, отвечающие за набор союзных контингентов, - так называемые ксенаги (xenagoiv) (Thuc. II, 75, 3; Xen. Hell. III, 5, 7; IV, 2, 19; 5, 7; V, 1, 33; 2, 7; VII, 2, 3). Поскольку впервые о них упоминает Фукидид в своем рассказе о событиях 429 г., то принято считать, что спартанские ксенаги006_80 появляются именно тогда006_81. Согласно Фукидиду, во время осады Платей, когда потребовалось возвести вокруг города значительную земляную насыпь, "ксенаги лакедемонян, стоявшие вместе с командирами отрядов отдельных союзных городов, заставляли воинов работать" (II, 75, 3). Из сообщений Фукидида и особенно Ксенофонта можно заключить, что ксенагами были спартанские офицеры, посылаемые в союзные города для вербовки солдат. Они руководили отрядами союзников вместе с местными офицерами (a[rconte", strathgoiv), не вытесняя последних, и координировали их действия (Xen. Hell. IV, 2, 19). В каждый союзный город посылалось по одному ксенагу. В частности, после того, как в 384 г. спартанцы уничтожили в Мантинее демократическое правление и заставили горожан расселиться по деревням, туда стали посылать "уже не одного, а четырех ксенагов - по одному в каждую из деревень" (Xen. Hell. V, 2, 7). Позже, в первые десятилетия IV в., когда часть союзников предпочитала вносить свою долю деньгами, а не людьми, ксенаги отправлялись в союзные города, в том числе и для вербовки наемников (Xen. Hell. V, 1, 33). Ксенаги исчезли вместе с исчезновением

Пелопоннесского союза. В последний раз они упоминаются Ксенофонтом под 369/8 г., в связи с событиями, связанными с историей Флиунта (VII, 2, 3)

Особенности Пелопоннесского союза

Образование Пелопоннесской лиги стоит считать большим успехом спартанской дипломатии. Спарта получила возможность окружить себя дружественными государствами и создала из них эффективную боевую машину.

Древние недаром называли Пелопоннесский союз описательно - "лакедемоняне и их союзники". Ведь правильного оформления союза, с точки зрения того типа федерации, который разовьется позднее, в эллинистическое или новое время, еще не было. Каждый член Пелопоннесской лиги был связан договорными отношениями только со Спартой. Уже в силу этого союз был изначально свободно организован, хотя Спарта и проявляла стремление к созданию более жесткой структуры, взяв за образец Афинскую архэ и собственную Лаконо-мессенскую державу.

Объединение части пелопоннесских полисов, особенно дорийских, вокруг Спарты было во многом делом добровольным (исключение составляли в основном общины Аркадии). Спартанская армия гарантировала этим консервативным полисам защиту как от внешних, так и от внутренних врагов. С одной стороны, страх перед Аргосом, а с другой - страх перед народными беспорядками, которые могли привести к изгнанию олигархов и установлению тираний или демократий, обеспечивали данные полисы сильной мотивацией для принятия спартанского лидерства. Спарта, таким образом, создала систему власти, которая базировалась на двух принципах - коалиции свободных государств и неприятии любых форм деспотии.

Все исследователи согласны с тем, что Спарта была главой Пелопоннесского союза, однако в чем конкретно проявлялась гегемония Спарты и в какой степени членство в союзе уменьшало степень свободы его членов, - это вопросы, на которые нет однозначных ответов. В. М. Строгецкий уже дал обзор взглядов некоторых западных ученых на проблему спартанской гегемонии. Он считает, что нельзя понимать под гегемонией Спарты только ее военное командование, как это делают, например, Дж. Ларсен, Г. Шефер или Е. Тигерштедт. По мнению В. М. Строгецкого, "толкование этого термина является слишком узким, так как "гегемония"

употребляется также и в смысле "политическое господство""006_82. Однако, как нам кажется, здесь нет предмета для спора. Вышеназванные ученые делают верное ударение именно на военной сущности Пелопоннесского союза. Не случайно ведь он назывался и считался самими греками симмахией, т. е. военно-политическим блоком, наподобие Афинской архэ или Коринфской лиги. Конечно, Спарта осуществляла не только чисто военное руководство, но все же главной доминантой союза была именно военная сторона.

Среди особенностей Пелопоннесского союза следует особо выделить слабо разработанную систему союзного управления. Конкретно это выразилось в отсутствии главных составляющих федерации: регулярных общесоюзных собраний, выборных органов союза, союзной конституции и союзного гражданства006_83. Правда, некоторые из особенностей федеративного государства были присущи и ранним греческим симмахиям. Но в них произошла подмена союзных институтов институтами полиса-гегемона. Это было характерно для всех крупных объединений, сформированных по типу симмахий с полисом-гегемоном во главе. Так, например, в Афинской архэ наряду, а чаще вместо союзных институтов, действовали местные афинские органы и установления: союзники Афин пользовались афинской монетой, вносили форос в афинскую казну, ездили в Афины судиться. Как заметил С. К. Сизов, "такое господство полиса-гегемона не отвечает сущности действительно федеративного союза, важнейшим отличием которого являлось равноправие его членов"006_84. По словам В. М. Строгецкого, "в Пелопоннесском союзе не сложилась стройная политическая организация и система правовых норм"006_85.

Удачным нам представляется впервые введенное Э. Д. Фроловым и принятое ныне определение Пелопоннесского союза как

"симмахии гегемонистского типа"006_86. Впрочем, о принципате, или гегемонии Спарты над прочими государствами Пелопоннеса, говорилось уже в известном руководстве К. Ф. Германа006_87. Многие исследователи, начиная с Г. Бузольта, подчеркивали известную двойственность в организации Пелопоннесского союза006_88. В частности, согласно В. М. Строгецкому, дуализм его структуры был важнейшей особенностью этого союза как симмахии гегемонистского типа. Сущность дуализма заключалась в том, что спартанская гегемония ограничивалась необходимостью для Спарты признавать автономию союзников006_89.

От Пелопоннесского союза, к сожалению, не сохранилось никакого документального материала, кроме нескольких пунктов из договора с Тегеей. Но договор встречается не на камне, а в изложении Плутарха, правда, со ссылкой на Аристотеля (Mor. 277 c; 292 b). Однако об особенностях симмахий такого масштаба, как Пелопоннесский союз, отчасти можно судить по параллельному материалу. Так, до нас дошло значительное количество текстов договоров, предварявших образование Второго Афинского морского союза. Как и в случае с Пелопоннесской лигой, в основу этого союза были положены прежде всего двусторонние соглашения с Афинами.

Первый такой двусторонний договор, сохранившийся на камне, который дипломатически подготавливал создание Второго Афинского морского союза, - это договор от 384 г. с хиосцами (Ditt. Syll.3, № 142). Поскольку речь шла о военном союзе, т. е. симмахии, клятву приносили не только гражданские власти, но и высший командный состав обеих договаривающихся сторон. Формула соглашения следующая: "Если кто-нибудь нападет на афинян, пусть хиосцы окажут помощь всеми возможными средствами. Если кто-нибудь нападет на хиосцев, пусть афиняне окажут помощь всеми возможными средствами". Из этой формулы видно, что официально Второй Афинский морской союз создавался

как эпимахия, т. е. оборонительный союз. Но совершенно очевидно, что на практике строгой границы между симмахией и эпимахией не было.

Перед официальным объявлением о создании Второго Афинского морского союза, по-видимому, было заключено до полудюжины подобных двусторонних соглашений Дошли на камне, в частности, договоры с Хиосом (386-384 гг.), Олинфом (383 г.) и Византием (378 г.). Все они были однотипными. Эти двусторонние договоры и явились правовой основой Второго Афинского морского союза, учредительным декретом которого стал декрет Аристотеля от 377 г. (Ditt. Syll.3, № 147). Данный декрет представляет собой также манифест с предложением примкнуть к той группе государств, которая именует себя "афиняне и их союзники". Ведь организация практически уже существовала как производная от суммы целого ряда двусторонних соглашений между Афинами и каждым из ее союзников.

Из учредительного декрета Аристотеля, а также из двусторонних договоров, например, с Метимной о вступлении ее во Второй Афинский морской союз (377 г.) (Ditt. Syll.3, № 149), ясно, что существовал союзный совет, именуемый синедрионом (to; sunevdrion). Причем синедрами являлись только депутаты союзных общин. Афиняне в число синедров никогда не входили. Таким образом, наблюдается любопытное двоевластие и содружество двух одинаково суверенных органов: с одной стороны, афинских должностных лиц и народного собрания, с другой стороны, синедриона - общего парламента основных союзников. В данной форме объединения эти взаимодополняющие друг друга структуры представляют собой уже начатки федерализма, которые выражаются именно в том, что наряду с институтами полиса-гегемона появляется и синедрион. Иначе говоря, развитие идет в сторону усложнения политической структуры союза (напомним, что в Первом Афинском морском союзе синедриона еще не было). Таким образом, перед нами начало того процесса, который постепенно подготавливает появление правильных федеративных устройств эллинистического времени, какими будут Ахейский или Этолийский союзы. О наличии подобных взаимодополняющих друг друга институтов свидетельствует, в частности, двойное обозначение актов Второго Афинского морского союза: ta; dovgmata tw'n summavcwn006_90 и ta; yefivsmata tw'n jAqhnaivwn (Ditt. Syll.3, № 147 - договор между Афинами и Халкидой на Эвбее).

Подобный "параллелизм" был характерен для всех военных союзов, начиная от архаики и заканчивая эпохой эллинизма. Наличие взаимодополняющих структур как раз и доказывает, что дело в этих союзах никогда не доходило до полной унификации. Ведь и в Коринфском союзе также существовало противопоставление Македонии как государства-гегемона всем остальным членам союза. Отсюда непрочность такого рода объединений, которые продолжали оставаться чем-то вроде симмахий, т. е. военных союзов, объединенных вокруг полиса-инициатора006_91.

В Пелопоннесском союзе, по-видимому, существовало точно такое же сочетание властных структур полиса-гегемона и союзных полисов, как это было в более поздних симмахиях. Но там этот механизм взаимодействия двух взаимодополняющих друг друга структур был менее структурирован и носил скорее стихийный характер. Так, судя по сообщениям Фукидида, для принятия решения о начале военных действий спартанцам и союзникам понадобилось провести целый ряд совещаний (I, 119; 125). Однако нет никакой ясности в вопросе о том, где конкретно принимались решения - в союзном собрании или в спартанской апелле? Возможно, это было механическое соединение обеих структур: представители союзников заседали вместе со спартанской апеллой, но голосование проходило по отдельности, среди союзников и среди спартанских граждан. Взаимодополняемость существовала и в военном руководстве Пелопоннесским союзом. Наряду с местными военачальниками, стоящими во главе отдельных контингентов союзников, в начале Пелопоннесской войны появляются как бы дублирующие военные магистраты - спартанские ксенаги, координирующие действия союзных подразделений.

Древние прекрасно чувствовали разницу между военными союзами, симмахиями, которые по своей внутренней сущности были временными объединениями, нацеленными на борьбу с внешним врагом, и региональными племенными объединениями, являющимися непосредственным прообразом греческих федераций эллинистического периода006_92. К примеру, в договоре о союзе между Афинами и фессалийцами (361-360 гг.) (Ditt. Syll.3, № 184) четко определены обе договаривающиеся стороны: "афиняне и их союзники" (oiJ jAqhnai'oi kai; oiJ suvmmacoi) и "объединение фессалийцев"

(to; koino;n tw'n Qettalw'n). Договор, таким образом, заключается между разными типами объединений: военным союзом (hJ summaciva) и региональным объединением, организованным по федеративному принципу (to; koino;n). Присутствие в данном документе двух различных дефиниций для договаривающихся сторон, бесспорно, доказывает, что в древности Второй Афинский морской союз (так же, как и Пелопоннесская лига) считался именно симмахией, возглавляемой полисом-гегемоном и именуемой oiJ jAqhnai'oi kai; oiJ suvmmacoi (соответственно для Пелопоннесской лиги - oiJ Lakedaimovnioi kai; oiJ suvmmacoi). В отличие от военных союзов, словом to; koinovn ("община", "объединение") обозначались региональные объединения типа Фессалийского, воссозданные, как правило, из древних племенных союзов. Обычно подобные объединения складывались в классический и эллинистический периоды на периферии греческого мира, среди отсталых греческих народностей - этолийцев, фессалийцев, ахейцев. Появление такого слова, как to; koinovn, в отношении какого-либо объединения - всегда знак того, что речь идет об едином политическом целом, в отличие от греческих симмахий, которые таковыми не являлись.

Некоторые исследователи сетуют на то, что Спарте, несмотря на все успехи, не удалось прочно и на продолжительное время объединить Пелопоннес под своим началом. В частности, по мнению Е. Балтруша, слабость союза объясняется прежде всего расхождением взаимных интересов Спарты и ее союзников. Е. Балтруш уверен в том, что смысл и цель общей договорной системы заключалась в избавлении от илотской опасности, грозящей Спарте. Таким образом, Спарта, создавая Пелопоннесский союз, преследовала свои, сугубо корыстные интересы, ничего не давая взамен членам союза. Е. Балтруш сравнивает Первый Афинский морской союз и Пелопоннесскую лигу, и сравнение это не в пользу последней. "Идеей аттического морского союза была общая защита от персов, в чем были заинтересованы все союзники. Спарта, напротив, проявила себя эгоистической, вялой и неповоротливой, когда речь шла об интересах союзников"006_93.

Отчасти критика Е. Балтруша верна. Но она отнюдь не бесспорна. Во-первых, Пелопоннесский союз оказался на редкость долговременным и прочным объединением (в отличие от Афинской державы, которая почти полностью рассыпалась при первом же серьезном поражении Афин). Из многочисленных греческих симмахий

Пелопоннесский союз просуществовал дольше всех - без малого два века, и распался только тогда, когда Спарта перестала быть державой первой величины в Греции и, следовательно, не могла уже осуществлять своих обязательств по отношению к членам своего союза. Долговечность Пелопоннесского союза во главе со Спартой и надежность его пелопоннесского ядра во многом определялись как раз тем, что принято считать его недостатками как союзной структуры.

Спарта создавала свой союз на добровольных или полудобровольных началах. Члены союза оставались полностью автономными, являя собой коалицию свободных полисов. Их внешнеполитическая инициатива также не ограничивалась, если она не противоречила условиям договора о военном союзе со Спартой. Не существовало никакого обязательного обложения типа афинского фороса. Материальный вклад союзников носил добровольный характер. При такой свободной структуре Пелопоннесского союза военное лидерство Спарты в Греции было гарантией безопасности для всех его членов. Союзники чувствовали, что скорее сохранят свою свободу при Спарте, чем при Афинах, и способствовали тому, что Спарта, несмотря на внутренние трудности, смогла одержать победу над Афинами в Пелопоннесской войне, действуя под беспроигрышным лозунгом - автономия для всех.

Пелопоннесский союз возник для разрешения целого ряда проблем, среди которых не последнюю роль играла и задача защиты Спарты от илотов. Но это была отнюдь не единственная, а может быть, даже не главная цель, ради которой создавался Пелопоннесский союз. Вокруг Спарты объединились полисы одинакового этнического, культурного и в значительной степени социально-экономического качества. Пелопоннесский союз в основном состоял из государств одного типа - аграрных, для которых превыше всего стояла защита их земли от внешней агресии. Ведь внешняя политика Пелопоннесского союза сводилась к непрерывной обороне от афинской агрессии, будь то в Беотии, Фокиде или на Истме. Вообще тяготение к блокам лежит в природе государств. Давно замечено, что государства изоляционистского типа редко выживают. Полисы Пелопоннеса объединялись вокруг Спарты в значительной степени потому, что они получали от Спарты некую гарантию своей безопасной жизни. Может быть, их объединяла и общая внешняя политика, прежде всего направленная в сторону Малой Азии, где интересы Коринфа причудливым образом сочетались с интересами Спарты.

Только в конце Пелопоннесской войны и в первые годы после нее, когда Спарта попыталась создать имперское государство и стала переносить на членов Пелопоннесской лиги новации типа гармостов и фороса, союз впервые с момента своего создания оказался действительно под угрозой распада. Отношения с полисами-соседями в Пелопоннесе, моделируемые по имперскому, а не союзному типу, привели Спарту к постепенному переходу на позицию квази-державного лидера.

2. БОРЬБА СПАРТЫ С ТИРАНИЧЕСКИМИ РЕЖИМАМИ В ГРЕЦИИ

В дополнение к "филахейской" политике спартанцы в течение всего VI столетия успешно повышали свой рейтинг среди греков, посылая вооруженные силы для освобождения греческих городов от тиранов.

Ко времени Аристотеля давно уже сложились стереотипы в представлении греков о Спарте. Одним из подобных стереотипов было представление о спартанцах как принципиальных тираноборцах. Так, Аристотель в "Политике" пишет, что "лакедемоняне и сиракузяне упразднили многие тирании в ту пору, когда у них был прекрасный государственный порядок" (V, 8, 18, 1312 b)007_94.

Архаическая Спарта прославилась тем, что провозгласила основным направлением своей внешней политики борьбу с тираническими режимами, которые были повсеместно распространены в VII-VI столетиях в наиболее развитых греческих полисах007_95.

Однако в связи с традицией о спартанском тираноборчестве возникает ряд проблем. Во-первых, в какой мере предание соответствует действительности? Можем ли мы доверять скудной, не детализированной и, по большей части, поздней традиции об изгнании спартанцами, естественно вооруженным путем, многих греческих тиранов? В какой степени борьбу Спарты с тираническими

режимами можно считать принципиальной линией ее внешней политики, а в какой - удобным предлогом для вмешательства во внутренние дела греческих городов уже в качестве общегреческого лидера? Было ли тираноборство Спарты напрямую связано с образованием Пелопоннесского союза?

Попробуем ответить хотя бы на часть этих вопросов.

Архаическая Спарта, по сути дела, была единственным крупным греческим полисом, избегшим тирании. Так что на уровне идей тираноборческие настроения всегда были сильны в Спарте. Но только в VI в., когда возникла реальная возможность создать военный блок в Пелопоннесе, было принято решение приступить к практическим мерам по освобождению своих потенциальных союзников от тираний. В дальнейшем освободившиеся от тираний государства, такие, как Коринф и Сикион, составили ядро Пелопоннесского союза007_96.

Традиция о борьбе Спарты с тиранами, к сожалению, не может считаться вполне надежной. Как только речь заходит о конкретных данных, а не об общих декларациях, материал начинает "плыть". Рассмотрим состояние источников с их количественной и качественной стороны. Сразу следует сказать, что источников, которые уверенно можно причислить к теме спартанского тираноборчества, весьма немного. Самый ранний и наиболее авторитетный из них - Фукидид. Он утверждает, что "афинские тираны, да и большинство их в остальной Элладе... были в конце концов, за исключением сицилийских тиранов, изгнаны лакедемонянами" (I, 18, 1). В другом месте Фукидид упоминает об изгнании Гиппия: "Еще три года после этого Гиппий сохранял свою тираническую власть в Афинах. На четвертом же году его низложили лакедемоняне и возвратившиеся из изгнания Алкмеониды" (VI, 59, 4). Таким образом, Фукидид кроме общей фразы о борьбе Спарты с тираническими режимами приводит только один конкретный пример - изгнание Гиппия из Афин в 511/510 г. (см. также: Arist. Ath. pol. 19, 6).

Но первым и единственным источником, где поименно перечислены изгнанные Спартой тираны, является список, который приводит Плутарх в трактате "О злокозненности Геродота". Плутарх возмущается тем, что Геродот, рассказывая о походе спартанцев против тирана Самоса Поликрата, злонамеренно искажает истину

и дискредитирует спартанцев как принципиальных тираноборцев. В защиту спартанцев Плутарх приводит целый список тиранов, изгнанных ими. Приведем его полностью: "В действительности мы не знаем из тех времен ни одного государства, столь ревнующего о славе и столь ненавидящего тиранов, как Лакедемон. Пусть Геродот скажет, ради какого панциря или ради какого кратера спартанцы изгнали Кипселидов из Коринфа и Амбракии, Лигдамида - из Наксоса, Писистратидов - из Афин, Эсхина - из Сикиона, Симмаха - из Фасоса, Авлия - из Фокиды, Аристогена - из Милета и под предводительством царя Леотихида положили конец власти олигархов в Фессалии, лишив власти Аристомеда и Ангела?" (Mor. 859 d / Пер. С. Я. Лурье).

Из перечисленных Плутархом городов материковой Греции только Коринф и Сикион находились в Пелопоннесе, а остальные государства - Афины, Фокида и Амбракия - по ту сторону Истма. Обращает на себя внимание присутствие в списке Плутарха островных и малоазийских государств - Наксоса, Фасоса и Милета. Если предположить, что список верен, то вывод напрашивается сам: Спарта в VI в. была самым авторитетным государством в Греции, к мнению которого прислушивались, а военной мощи - боялись. Из списка следует также, что Спарта была морской державой, обладающей большим военным флотом.

Некоторые историки принимают список Плутарха за подлинный007_97. Их доверие основано по большей части на хорошо засвидетельствованной экспедиции Спарты против тирана Самоса Поликрата в 525/4 г., хотя эта экспедиция и была, как известно, неудачной. По словам Н. Хэммонда, "имея в виду широкие контакты Спартанского союза, можно принять древнюю традицию, согласно которой Спарта была ответственна за уничтожение тиранов в конечном счете в Фокиде, Фессалии, Фасосе, Наксосе и Милете" 007_98. Названные в списке Плутарха тирании были упразднены в течение довольно длительного промежутка времени - с 80-х гг. VI в. до 70-х гг. V в.

В 1911 г. к списку Плутарха прибавился еще один, не менее важный для данной темы литературный источник - фрагмент папируса, представляющий собой отрывок из сочинения неизвестного автора, возможно, II в. (Pap. Rylands 18 = FgrHist 105 F 1).

В научной литературе не раз уже обсуждался найденный отрывок. Из-за фрагментарности и испорченности текста он не поддается однозначному толкованию. Из всего отрывка более или менее удовлетворительно сохранились только последние строки, начиная с 16-й:

Cilwn de o Lakwn

eforeusa" kai strat(hgh

sa"007_99Anaxandridh(" te

ta" en toi" Ell(hs)in

t(ura)nnida" katelu

sa(n) en Sikiwn(i) men

Ai(sc)inhn Ippian de

(Aqhnhsin) Peisist(ra007_100

Вот их перевод: "Лаконец Хилон, став эфором и стратегом, и Анаксандрид свергли тирании у эллинов, в Сикионе Эсхина, а в Афинах Гиппия007_101, сына Писистрата".

С появлением этого фрагмента, как заметил В. М. Строгецкий, стало бесспорным фактом то, что список изгнанных Спартой тиранов, известный нам до этого только в передаче Плутарха и автора схолий к речи Эсхина "О преступном посольстве" (ad Aeschin. II, 77), уже существовал и в более ранний период007_102.

Дж. Хаксли обратил внимание на то, что упомянутые в папирусе Гиппий и Писистрат никак не могут быть связаны с Хилоном: ведь Гиппий был изгнан из Афин много позже смерти эфора, а к изгнанию Писистрата, согласно традиции, спартанцы не

имели никакого отношения007_103. Поскольку Гиппий и Хилон отстоят друг от друга по меньшей мере на одно поколение, то, как нам кажется, можно предложить следующее чтение незаконченной заключительной фразы: Ippian de [Aqhnhsin] Peisist[ratou007_104 kateluse Kleomenh"], что означает "Гиппия в Афинах, сына Писистрата, сверг Клеомен".

Приведем мнения тех исследователей, которые специально изучали данный отрывок с точки зрения его исторической ценности. Из-за краткости и плохой сохранности текста неясным остается даже вопрос о том, из какого рода произведения он взят. Ф. Якоби думал, например, что это фрагмент труда о семи мудрецах, поскольку в соответствующем отрывке на первом месте стоит именно эфор Хилон, а не Анаксандрид. Следовательно, в уме автора данного сочинения, если оно, конечно, было посвящено семи мудрецам, эфор Хилон как один из мудрецов был выше рангом, чем спартанский царь007_105.

Есть и другие версии относительно тематики труда, к которому принадлежит данный фрагмент. Так, Н. Хэммонд считает этот отрывок частью конспекта по греческой истории007_106. Дж. Хаксли показалось заманчивым доказать, что найденный папирусный фрагмент взят из сочинения по истории Спарты. В качестве доказательства принадлежности разбираемого фрагмента к трактату по истории Спарты Дж. Хаксли приводит следующее соображение: судя по отдельным сохранившимся словам или частям слов (v. 10 Spar; v. 12-13 diaba" thn hpeiron; v. 14-15 th" parali(a" u)pwreia" ektis(en)), в первой плохо читаемой половине текста упоминается какое-то, по-видимому, морское плавание к материку и, возможно, основание колонии на побережье под горной грядой. Дж. Хаксли выдвинул смелое предположение, что в первой части папируса речь идет о возвращении Спарте после разгрома ею Аргоса в 546 г. острова Кифера и материковой территории вдоль побережья Кинурии007_107.

Дж. Хаксли так же, как и Ф. Якоби, полагает, что отнюдь не случайно в данном отрывке первым назван эфор, а не царь, но объясняет эту странность иначе, чем Ф. Якоби. По его мнению, Хилон упомянут первым потому, что он был главной фигурой в акции по лишению власти Эсхина, тирана Сикиона007_108. Но главное даже не то, в каком порядке они упомянуты. Важен сам факт их совместного присутствия внутри одной фразы.

Данный папирусный отрывок, таким образом, подтверждает намеки Геродота (Her. I, 59) и Диогена Лаэртского (I, 3, 73) на враждебное отношение эфора Хилона к тирании. Так, Диоген приписывает Хилону слова, якобы сказанные им Периандру, тирану Коринфа: "Счастлив тиран, который умрет у себя дома своею смертью!"

Как нам кажется, данный папирусный отрывок представляет собой интересный дополнительный документ, подтверждающий традицию об антитиранической политике Спарты. Судя по сохранившемуся тексту, отрывок, возможно, являлся общей декларацией о борьбе Спарты с тираниями, снабженный двумя примерами, бесспорно, удачных операций Спарты: изгнанием Эсхина из Сикиона и Гиппия из Афин. Рассмотрим сначала эти два эпизода, тем более что они подтверждают краткие, но авторитетные ремарки Фукидида и Плутарха об успешной борьбе Спарты с тираническими режимами. Традиция, идущая от Фукидида, писателя в высшей степени точного и надежного, заслуживает нашего полного доверия.

Начнем с Сикиона. Очевидно, что это была самая удачная военная акция Спарты в Пелопоннесе, во всяком случае по своим последствиям. Если Геродот прав, утверждая, что Спарта около 550 г. "подчинила себе большую часть Пелопоннеса", то, возможно, эта "большая часть" образовалась за счет Сикиона и Коринфа. Коринф, по-видимому, окончательно сделал свой выбор в пользу Спарты лишь после того, как спартанцы изгнали из Сикиона Эсхина, последнего из Орфагоридов, которые правили там, согласно традиции, около 100 лет, приблизительно с 657 по 555 г.007_109 Коринфским

олигархам007_110 было крайне неудобно и опасно иметь у себя под боком город, управляемый тиранами, притом настроенными крайне враждебно к дорийской знати (Her. V, 68). Освободив Сикион от тирании, спартанцы, очевидно, позаботились о том, чтобы здесь был восстановлен старый порядок и к власти пришли представители дорийского меньшинства (Her. V, 68). Сикион с этого времени стал одним из самых надежных союзников Спарты, ведь там снова благодаря спартанцам господствовала дорийская знать.

Обратимся теперь ко второму эпизоду - изгнанию Гиппия из Афин.

Тяжелой проблемой, стоящей перед спартанским правительством между 520 и 510 гг., была их политика в отношении афинской тирании. Судя по рассказам Геродота (V, 63-65) и Аристотеля (Ath. pol. 19, 4-5), чьи версии даже в деталях очень близки между собой, спартанцы не питали никакой ненависти к афинским тиранам. Наоборот, согласно преданию, "спартанцы находились с Писистратидами в самой тесной дружбе" (Her. V, 63, 2; 90, 1; 91, 2) и были связаны с ними узами гостеприимства (Arist. Ath. pol. 19, 4). Перемену подобного отношения Геродот связывает с влиянием Дельф. По его словам, "Алкмеониды во время пребывания в Дельфах подкупили Пифию деньгами, чтобы она всякий раз, как спартанцы вопрошали оракул, по частному ли делу или от имени государства, возвещала им освободить Афины" (V, 63, 1). Если все источники единодушны в том, что Алкмеониды подкупили дельфийских жрецов, то в отношении спартанских властей таких сведений нет. Как нам кажется, отнюдь не только глубокая религиозность, требующая от спартанцев безусловного подчинения воле Аполлона, заставила их изменить свое первоначальное отношение к Писистратидам и решиться на их насильственное смещение. Кроме почтения к Аполлону здесь действовали какие-то реальные интересы и мотивы. Скорее всего, спартанцы стремились остановить рост Афинской державы, начавшийся при Писистратидах. Личная дружба при этом, конечно, отступила на задний план, тем более что ксенические связи с Писистратидами были установлены до того, как те стали тиранами.

В рассказе Геродота об этой первой спартанской экспедиции в Аттику, целью которой было свержение Гиппия, есть интересные подробности (V, 63). Прежде всего, это был морской поход, и

возглавил его не царь, а спартиат Анхимолий, или Анхимол, которого Геродот характеризует как человека весьма влиятельного в Спарте007_111. Экспедицию, однако, постигла катастрофа. Отряд Анхимолия сразу же после высадки был встречен фессалийской конницей и полностью разбит. Погибло много спартанцев, в том числе и Анхимолий.

В следующем 510 г. спартанцы отправили вторую экспедицию в Афины, к подготовке которой они отнеслись более серьезно. Это был уже не морской, а сухопутный рейд и во главе его стоял царь (Her. V, 64-65). Разбив фессалийскую конницу, спартанский царь Клеомен занял город и стал осаждать Гиппия и его сторонников, которые заперлись в Пеласгических стенах, древнем бастионе западной части Акрополя (Her. V, 64; Arist. Ath. pol. 19, 5). Геродот не сомневается, что спартанцы никогда бы не смогли взять крепость и захватить Гиппия, если бы не случайность: в руки спартанцев попали дети Писистратидов, и последние согласились сдаться, пообещав покинуть страну в пятидневный срок (V, 65, 2). Спартанцы гарантировали Гиппию и его семье безопасность и не выдали их на расправу Алкмеонидам (Her. V, 65, 3). Так пала тирания Писистратидов в Афинах.

Другой эпизод, связанный с вмешательством Спарты во внутренние дела Афин, кажется весьма странным для государства, последовательно выступающего против тиранов. После того как неожиданно для спартанцев вместо ожидаемого олигархического правления в Афинах силу стал набирать Алкмеонид Клисфен, заключивший союз с народом (Her. V, 66; см. также Arist. Ath. pol. 20, 1)007_112, спартанские власти, видимо, решили, что для них предпочтительнее видеть в Афинах корпоративную тиранию во главе с Исагором, чем демократию. В это время Спарта как раз активно формировала Пелопоннесскую лигу, помогая будущим членам своей симмахии избавляться от тираний и учреждать у себя олигархии. В такой ситуации приглашение Исагора пришлось очень кстати.

Как сообщает Геродот, по приглашению Исагора, гостеприимца царя Клеомена (V, 70, 1; ср.: Arist. Ath. pol. 20, 2), в Афины был направлен небольшой отряд во главе с Клеоменом. Клисфен бежал, а спартанский царь, придя в Афины, изгнал из города "под видом очищения от скверны" 700 семейств, на которые указал Исагор. Но попытка Клеомена осуществить полномасштабный государственный переворот, распустив Совет Четырехсот и отдав власть в руки Исагора и трехсот его приверженцев, встретила сильнейшее сопротивление народа (Her. V, 70; Ath. pol. 20, 3). В столь сложной обстановке, не желая подвергать свое войско опасности, Клеомен предпочел уйти из Афин, бросив сторонников Исагора на произвол судьбы (Her. V, 70, 72-73).

В результате к власти в Афинах пришли изгнанные Клеоменом демократы во главе с Клисфеном (508/7 г., главные источники - Her. V, 66-73; VI, 131; Arist. Ath. pol. 20-22). Не желая мириться с таким развитием событий, спартанское правительство наконец решило предпринять более серьезные усилия, чтобы впредь избавить себя от опаснейшего с их точки зрения афинского варианта демократии. В 506 г. была подготовлена внушительная экспедиция, куда кроме лакедемонян вошли также союзные контингенты, а во главе были поставлены оба царя (Her. V, 74). Когда союзная армия достигла Элевсина, истинные намерения Клеомена, а значит и спартанских властей, стали известны, и все союзники по примеру коринфян покинули спартанцев.

Вряд ли можно думать, как это делают некоторые историки, что план сделать Исагора тираном Афин принадлежал лично Клеомену и о нем ничего не знали в Спарте007_113. Правда, Геродот говорит о том, что Демарат, второй царь, был в ссоре с Клеоменом, но никак не связывает это с целью экспедиции (V, 75). Впоследствии эфоры оправдали действия Клеомена, что, конечно, свидетельствует о том, что, по крайней мере, часть эфоров и геронтов была на его стороне и одобряла планы царя избавиться от демократии в Афинах любой ценой и с помощью любых методов, даже таких непопулярных, как внедрение корпоративной тирании. Спустя столетие Лисандр, опять же с согласия властей, будет помогать Тридцати тиранам в Афинах. Оба варианта типологически близки друг другу: речь в обоих случаях шла об установлении диктатуры аристократии над народом.

Подведем итог: из трех экспедиций в Афины между 511 и 506 гг. две оказались полностью неудачными и только одна закончилась изгнанием Гиппия. Однако следует обратить внимание на то, что успех спартанцев был отчасти случаен. Гиппий покинул Афины не в результате военного поражения, нанесенного ему спартанцами, а скорее в результате неудачного для тирана стечения обстоятельств (Her. V, 65, 2).

История с Исагором показывает, что Спарта была готова насаждать любые, самые крайние формы олигархии, даже в виде корпоративной тирании, лишь бы гарантировать себе лояльность Афин и их вступление в Пелопоннесский союз. Сюда же нужно отнести и попытку вернуть Гиппия в Афины около 504 г. (Her. V, 90-93). Восстановление тирании в Афинах с благословения Спарты было бы по-своему парадоксальной для тираноборцев акцией. Подобное поведение Спарты разрушает миф о принципиальной спартанской оппозиции тирании и показывает, что конкретные интересы Спарты иногда брали верх над провозглашенными ранее принципами.

Как мы показали выше, тирания в Сикионе и Афинах пала благодаря военным усилиям Спарты. Хронологически подобные два эпизода отстоят друг от друга приблизительно на 40-50 лет. Это указывает на то, что, по крайней мере, два поколения спартанских лидеров были проникнуты духом тираноборства: эфор Хилон и царь Анаксандрид избавили Сикион от тирана Эсхина в 50-х гг. VI в. (вероятно, Эсхин был самым первым тираном, которого изгнал Хилон), а царь Клеомен изгнал Гиппия из Афин в 510 г.

Рассмотрим случаи падения тираний, обеспеченные источниками помимо списка Плутарха (Mor. 859 d) и папирусного отрывка (Pap. Rylands 18 = FgrHist 105 F 1). Придерживаясь хронологического порядка, начнем с Коринфа и Амбракии.

Плутарх в своем списке объединяет Коринф и его колонию Амбракию, говоря, что спартанцы изгнали оттуда Кипселидов. Из других источников известно, что Коринф был освобожден от последнего из Кипселидов - Кипсела II, он же Псамметих, в 584/3 г., а Амбракия - от Архина, также одного из Кипселидов, около 560 г. (Arist. Ath. Pol. 17, 4).

Конечно, заключение или, скорее, возобновление союза между Спартой и Коринфом могло состояться только после падения тирании Кипселидов. Но могла ли Спарта так рано - в 583 г., в разгар своей войны с Тегеей, - совершить военный рейд в Коринф для изгнания Псамметиха, как об этом свидетельствует Плутарх. Ведь все остальные источники единодушны в том, что падение тирании в

Коринфе произошло в результате внутренней борьбы, без какого-либо внешнего вмешательства (Nic. Dam. FgrHist 90 F 60, 7-8)007_114.

Ряд специалистов как по истории Спарты, так и по истории греческой тирании полагает, что утверждение Плутарха, будто Спарта положила конец тирании Кипселидов в Коринфе, некорректно. Спарта, с их точки зрения, в этом не принимала непосредственного участия007_115. Они указывают, в частности, на то, что Аристотель в "Политике" писал о конце Кипселидов, но ничего не сказал о спартанской интервенции в Коринф (V, 9, 22, 1315 b 26)007_116.

Приведем в качестве образца рассуждений о невозможности участия Спарты в изгнании Кипселидов мнение Дж. Хаксли. Вот что он пишет по этому поводу: "Упомянутое в списке Плутарха изгнание Кипселидов из Коринфа не может быть верным: самый вероятный год для конца коринфской тирании - 583 г., т. е., по крайней мере, за три декады до Хилона, который был первым спартанцем, известным своими военными акциями против тиранов. Упоминание Коринфа в списке, таким образом, ошибка Плутарха, его копиистов или его источника"007_117.

Дж. Хаксли предлагает свое объяснение данной ошибки Плутарха. По его мнению, Плутарх перепутал Коринф с городком Керинфом на Северной Эвбее, куда, как он думает, в середине VI в. вторглись спартанцы и низвергли правящих там тиранов из семьи Кипселидов007_118. Это - остроумная, но слишком вольная интерпретация следующего четверостишия Феогнида:

Горе мне, я бессилен. Керинфа нет уже больше,

Вместо лелантских лоз черный простерся пустырь.

Изгнаны лучшие люди, у власти стоят негодяи.

Пусть бы Зевс погубил род Кипселидов совсем

(891-894 Bergk / Пер. С. Апта).

Если бы Спарта действительно освободила Коринф от тирании, то можно было бы ожидать, что уже в 80-е гг. VI в. возобновится их тесное сотрудничество, в том числе и в военной сфере. Но в предании не сохранилось каких-либо данных о том, что Коринф в этот период участвовал в военных предприятиях Спарты. В частности, нет свидетельств о помощи Коринфа Спарте во время ее длительной борьбы с Аркадией в 90-70 гг. VI в. Первым из их совместных акций оказался поход на Самос в 524 г. Отсюда делается вывод, что союз, скорее всего, был возобновлен не ранее середины VI в.007_119

Те исследователи, которые признают список Плутарха аутентичным, естественно, вынуждены отвергать предание, согласно которому освобождение Коринфа от тирании произошло без какого-либо внешнего толчка. Так, например, Н. Хэммонд верит в военное вмешательство Спарты. Сильное влияние Спарты он усматривает главным образом в том, что Коринф после освобождения стал пользоваться спартанской политической терминологией. Его главный аргумент - ссылка на Пиндара, который говорит об установлении в Коринфе евномии, или благозакония (Ol. 13, 6 - "Здесь обитает благозаконность")007_120.

Однако ссылку на Пиндара вряд ли можно считать корректной. В своем творчестве Пиндар старался не проявлять каких-либо определенных политических симпатий или антипатий007_121. Нельзя Пиндара причислить и к принципиальным противникам тирании: он без всякого смущения прославлял тиранов Гиерона Сиракузского и Ферона Акрагантского. Но ближе всего ему, конечно, были традиции военно-аристократического единства. Поэтому для Пиндара и в Коринфе, и в Спарте равно царила евномия. Так что никаких далеко идущих выводов о каком-либо влиянии Спарты на Коринф только на основании одной строки Пиндара мы бы делать не стали.

Как нам кажется, никакого вооруженного вмешательства Спарты во внутренние дела Коринфа вообще не было. Последний тиран Коринфа Псамметих, как об этом свидетельствует традиция (Nic. Dam. FgrHist 90 F 60, 8), был низложен, скорее всего, собственными

гражданами, а отнюдь не спартанцами. Однако полностью отвергать список Плутарха все же не стоит. Спартанцы вполне могли оказать помощь тем, кто готовил выступление народа против Псамметиха. Ведь ядро заговорщиков, как правило, состоит из наиболее активной части общества, недовольной своим настоящим положением. В прошлом сильный и влиятельный клан Бакхиадов вряд ли остался в стороне от антитиранического движения в своем родном городе. Если вспомнить, что Спарта приняла у себя изгнанных из Коринфа в середине VII в. Бакхиадов, то можно думать, что и позже она готова была оказывать им всяческое содействие. Но какого рода было это содействие, остается только гадать. Во всяком случае, прямой спартанской интервенции, по-видимому, не было.

Обратимся теперь к Амбракии. Коринфские тираны, следуя традиции их предшественников Бакхиадов, основали несколько колоний, посылая туда в качестве ойкистов представителей своей семьи. Среди этих колоний, тесно связанных с Коринфом, была и Амбракия, основанная около 650 г. (Strab. X, 2, 8, p. 452). Там правили потомки Кипсела, первого тирана Коринфа. Плутарх в своем списке объединяет Коринф и Амбракию, говоря, что спартанцы изгнали оттуда Кипселидов. Но есть два свидетельства Аристотеля, которые рисуют совершенно иную картину избавления Амбракии от тирании. Причем в отличие от списка Плутарха они достаточно информативны. Вот первое из них: "То же самое произошло в Амбракии, где простой народ, соединившись с заговорщиками, изгнал тирана Периандра, а государственную власть забрал в свои руки" (Pol. V, 3, 6, 1304 a). Во втором отрывке Аристотель сообщает о непосредственном поводе к восстанию: "Против Периандра, тирана в Амбракии, составлен был заговор из-за того, что он во время пирушки со своим любовником спросил его, забеременел ли он уже от него" (Pol. V, 8, 9, 1311 a). Как видно из данных отрывков, в них нет и намека на участие Спарты в изгнании Периандра.

Правда, вслед за Плутархом за последнего тирана Амбракии часто принимают не Периандра, а Архина007_122. Его имя встречается в греческой литературе еще только единожды в связи с тем, что его бывшая жена Тимонасса вышла замуж за Писистрата (Arist. Ath. pol. 17, 4). Но в "Афинской политии" Архин назван "одним ампракийцем из рода Кипселидов" (oJ jAmprakiwvth" tw'n Kuyelidw'n),

а вовсе не тираном Амбракии. Нам нет нужды всех представителей большой и разветвленной семьи Кипселидов считать тиранами. Очевидно, последним тираном Амбракии был именно Периандр007_123, как об этом свидетельствует Аристотель007_124.

Аристотель на примере Амбракии рисует классическую картину низвержения греческой тирании - простой народ, возглавляемый заговорщиками, изгоняет тирана и забирает власть в свои руки (Pol. V, 3, 6, 1304 a). Таким образом, в версии Аристотеля об изгнании Периандра из Амбракии нет никаких следов вооруженного вмешательства спартанцев.

Обратимся теперь к самой удивительной части списка Плутарха, где среди островных и малоазийских греческих государств, откуда спартанцы изгоняли тиранов, названы Наксос, Фасос и Милет. О Фасосе и Милете нет никаких дополнительных сведений, кроме вышеназванного списка Плутарха. Что касается тирана Наксоса Лигдамида, о нем в связи со Спартой еще раз (помимо списка тиранов) упоминает также Плутарх.

Так, в "Изречениях спартанцев" он рассказывает о демарше Спарты в отношении Лигдамида. Из сообщения Плутарха следует, что примерно в то же самое время, когда спартанцы предприняли поход против Поликрата (524 г.), они послали посольство и к Лигдамиду, тирану Наксоса и другу Поликрата, но послы, получив резкий отпор, уехали ни с чем007_125. Когда состоялось данное посольство, остается только гадать. Во всяком случае, в начале V в. на острове уже правили олигархи (Her. V, 30, 1).

Вот, собственно говоря, и все сведения, имеющиеся в нашем распоряжении, которые связывают Лигдамида и Спарту. В дополнение можно указать только на список морских держав Евсевия (Chron. I, 225), среди которых названа и Спарта. Евсевий датирует "талассократию" Спарты в Эгеиде 517-515 гг. Но список Евсевия достаточно тяжело интерпретировать, поскольку текст плохо сохранился. По мнению исследователей, реальность "талассократического списка" Евсевия очень спорна007_126.

Если мы все же признаем достоверность свидетельств Плутарха и Евсевия, то уничтожение тирании на Наксосе придется датировать приблизительно временем спартанской "талассократии", т. е. 517-515 гг. Однако весьма маловероятно, чтобы Спарта предприняла экспедицию на Наксос через несколько лет после самосского афронта. В действительности, если Лигдамид и был когда-либо изгнан спартанцами, то это могло произойти только в ходе экспедиции на Самос в 524 г.007_127 Остров Наксос как раз лежит на полпути между Спартой и Самосом. Но, как нам кажется, дело ограничилось только дипломатической нотой: спартанцы в очередной раз устроили публичную демонстрацию своего принципиального неприятия тирании. Подобная акция была вполне в духе спартанцев. Точно так же около 545 г. спартанцы отправили посольство в Сарды, где находился тогда персидский царь Кир Старший, и демонстративно заявили, что они якобы "не позволят ему (Киру) разорить ни одного эллинского города" (Her. I, 152). Это была чистой воды демагогия, ибо к данному моменту спартанцы уже отказались помочь малоазийским грекам в их борьбе против Кира (Her. I, 141; 152).

В списке Плутарха кроме классических тиранов названы и Алевады, стоящие во главе Фессалийского союза. Плутарх объединяет их с тиранами, очевидно, на том основании, что Алевады из Лариссы узурпировали должность фессалийских тагов, став наследственными династами с почти царской властью007_128. Плутарх сообщает, что "под предводительством царя Леотихида спартанцы положили конец власти олигархов в Фессалии, лишив власти Аристомеда и Ангела" (Mor. 859 d / Пер. С. Я. Лурье).

Согласно преданию, царь Леотихид действительно около 476 г. возглавил военную экспедицию в Фессалию, направленную против

Алевадов. Официальной целью данного похода была месть изменникам Алевадам за их помощь персам во время Греко-персидских войн. Но эта экспедиция успеха не имела. Как рассказывает Геродот, спартанский царь внезапно прекратил всякие военные действия и возвратился в Спарту. Геродот объясняет такое странное поведение Леотихида тем, что он получил от фессалийских Алевадов большую взятку (VI, 72; см. также: Paus. III, 7, 9). Ни о каком изгнании Алевадов у Геродота нет ни слова. Это дает нам право утверждать, что список Плутарха в части, касающейся Алевадов, сильно искажает действительность. Плутарх знал о походе спартанцев против Алевадов, и, как любое военное мероприятие Спарты, естественно, считал его удачным. Во времена Плутарха непобедимость древней Спарты была одной из аксиом спартанской легенды. Так что Плутарх, или, скорее, его источники, верно передавая сам факт фессалийского похода, результат его интерпретируют уже в соответствии с давно сложившейся схемой, в которой реальная Спарта оказалась подмененной ее виртуальным аналогом.

* * *

Греческая элита со времен архаики сохранила устойчивое представление о тирании как воплощении беззакония. Расхожим стало представление о том, что убийство тирана не только не наказуемо, но, наоборот, достойно всеобщего уважения и почета (Arist. Pol. II, 4, 8, 1267 a; Polyb. II, 56, 15; 60, 2). Ибо, как писал Полибий, "с самым именем тирана соединяется ненавистнейшее представление: оно обнимает собою все неправды и беззакония, известные людям" (II, 59, 6).

Спарта, будучи по характеру своему аристократическим государством, всегда поддерживало аристократические партии в других полисах: в VI в. - против тиранических режимов, позже - против демократий. Несмотря на закрытость своего общества, спартанские власти тем не менее охотно принимали у себя изгнанных аристократов. Это была неизменная в своем постоянстве политическая линия Спарты, начиная с самого раннего периода. В VII в. в Спарте нашли приют изгнанные из Коринфа Бакхиады, в VI в. - Феогнид, в V в. - Фукидид, Алкивиад, Ксенофонт.

Первенствующей задачей правящего сословия в Спарте всегда оставалось сохранение стабильности внутри собственного государства. Для спартанцев данная задача была исключительно трудной. Ведь спартанский полис подчинил себе обширные территории с

прежним ахейским населением. Поэтому спартанцам очень рано, еще в архаический период, пришлось решать проблемы, которые никогда не стояли, во всяком случае в таком масштабе, перед другими греческими полисами. Эта особенная внутренняя ситуация жестко ограничивала свободу действий Спарты, направленных вовне. Такая система приоритетов хорошо видна на примере т. н. тираноборства Спарты.

В списке Плутарха из его трактата "О злокозненности Геродота" перечислены самые известные тирании, имевшие место в греческих полисах в VII-VI вв. (Mor. 859 d).

Отчасти успехи спартанцев объясняются тем, что они начали свою тираноборческую деятельность тогда, когда тирания архаического периода была уже на излете и внутри городов началось брожение. В одном из дельфийских оракулов отмечена подобная особенность старшей тирании: как правило, она уже совершенно ослабевала к третьему поколению тиранов007_129.

Если оставить в стороне общие декларации о повсеместном изгнании спартанцами греческих тиранов и обратиться к конкретному материалу источников, то окажется, что военные успехи Спарты, возможно, были несколько преувеличены ею же самой. Спартанцы каждый раз демонстрировали свое нежелание вести длительные, дорогостоящие и чреватые большими потерями военные кампании. Их слава тираноборцев объясняется, скорее всего, не только реальными успехами на этом поприще (а они, бесспорно, были - достаточно вспомнить Афины и Сикион), но и хорошо поставленной пропагандой. Действительные успехи, как, например, в Сикионе, всячески подчеркивались, а неудачи замалчивались. Очевидно, только в небольших полисах спартанцы могли рассчитывать на быстрый успех. Там было достаточно одного появления спартанской армии: ведь слава "жандарма олигархов" шла впереди спартанцев. Н. Хэммонд даже полагает, что спартанцы далеко не всегда были вынуждены предпринимать вооруженную интервенцию для освобождения того или иного города от тирана. Иногда было достаточно присутствия спартанской армии по соседству или даже только постановления о помощи007_130.

Спартанцы, по-видимому, везде действовали по одному и тому же сценарию, применяя методы, о которых мы знаем из материалов, относящихся к Афинам и Самосу. Модель была, вероятно, следующей: обиженная аристократическая партия, находясь в самом городе или в изгнании, призывала спартанскую армию. Чувство корпоративной солидарности, характерное для членов правящего сословия, подкреплялось, как правило, общими дорийскими корнями. Формой взаимодействия греческой знати в масштабах всей Греции были т. н. ксенические связи. Именно ксены были посредниками между Спартой и ищущими ее содействия дорийскими аристократами. Освобожденный от власти тиранов полис, естественно, вступал в Пелопоннесскую лигу.

Спарта целенаправленно прокламировала себя как тираноборца и внушала подобное идеологическое клише всем грекам. Но изгонять тиранов из действительно крупных государств, таких как Афины, Коринф или Самос, было делом нелегким, и обычно спартанцы не проявляли ни особого усердия, ни особого желания долго и с затратой больших усилий заниматься этой проблемой. При первых же серьезных трудностях спартанские военачальники отступали. Так было на Самосе в 524 г., в Афинах - в 511 г., в Фессалии - в 476 г. Попытка изгнать Поликрата с Самоса в 524 г. была полной и к тому же дорогостоящей неудачей007_131. Относительно Амбракии и Коринфа существуют источники, которые опровергают список Плутарха. Что касается Фокиды, Фасоса и Милета, также перечисленных в списке, то сведения Плутарха о падении там тираний - единственные, которые у нас есть. Немногим больше известно о Наксосе.

Как мы показали выше, с уверенностью можно говорить об успехе Спарты в деле изгнания тиранов только из Сикиона и Афин.

Становление Пелопоннесской лиги и тираноборство Спарты - явления, хронологически совпадающие и занимающие примерно три - четыре десятилетия вокруг 550 г. Согласно преданию, единственным крупным политиком в Спарте этого периода был эфор Хилон. Существует стойкая традиция, связывающая новую тираноборческую политику Спарты с именем Хилона, традиционная дата эфората которого 556/5 (Diog. L. I, 68).

Но Хилон определенно имел отношение только к изгнанию Эсхина из Сикиона в 50-е гг. VI в. Ни в 524 г., когда предпринимался поход против Самоса, а попутно, может быть, и против Наксоса, ни тем более в 510 г., когда был изгнан Гиппий из Афин (Her. V, 64-65; Arist. Ath. pol. 19, 5),

Хилон уже действовать не мог. Так что нет никакой уверенности в том, что Эсхин был только первым в длинном ряду тиранов, изгнанных непосредственно Хилоном, как думает, например, Дж. Хаксли007_132. Возможно, Эсхин был единственным тираном сравнительно большого города, действительно изгнанным Хилоном. Славу же тираноборцев спартанцы заслужили, в основном изгоняя тиранов из мелких общин, с которыми они могли справиться, не прилагая к тому особых усилий. При этом заслуга Хилона скорее лежит в другой плоскости. Он, по-видимому, не только сам участвовал в изгнании тиранов, но и был идеологом нового направления в спартанской политике, цель которого заключалась в усилении влияния Спарты в Греции, в том числе и посредством уничтожения тиранических режимов. Постепенно стал формироваться привлекательный для потенциальных членов Пелопоннесского союза образ Спарты как законной наследницы славы ахейских предков и защитницы дорийской аристократии "на местах" от тирании. Массированная пропаганда, очевидно, иногда подменяла собою реальные действия Спарты по изгнанию тиранов. Во всяком случае, Хилону удалось на века закрепить за спартанцами имидж принципиальных тираноборцев.

3. СПАРТА И ПЕРСИЯ. ИСТОРИЯ ОТНОШЕНИЙ (середина VI в. - 413 г.)

Вопрос о роли Персии в последний период Пелопоннесской войны представляется нам очень важным. Но для лучшего понимания внутренних механизмов спартано-персидского альянса необходимо вкратце изложить всю ту цепь военно-политических и дипломатических отношений, которые существовали между Персией и Спартой до 413 г. Что касается источников по этому вопросу, то тут самым ценным и полным нужно признать труд Геродота по истории Греко-персидских войн. Живому интересу Геродота к истории Востока мы обязаны многими сохранившимися сведениями о ранних контактах Персии и Греции. У Геродота имеется целый комплекс новелл, охватывающих отношения лидийских и персидских царей с греческим миром и, в частности, со Спартой. Для периода после Греко-персидских войн и до 413 г. основным нашим источником является Фукидид.

Последний этап Пелопоннесской войны обычно именуют Ионийской войной, и это вполне правомерно, ибо главным театром военных действий с 413 по 404 г. стало побережье Малой Азии. Здесь в конечном итоге решилась и судьба всей Пелопоннесской войны. Спартанская коалиция с 413 по 411 г. претерпела существенные изменения. В ее состав вошли многие бывшие союзники и данники Афин, отпавшие от них сразу же после сицилийской катастрофы.

После распада Афинской архэ вторым по своим катастрофическим последствиям для Афин стало появление на сцене нового партнера Спарты - Персии. Персидская держава до той поры активно не вмешивалась в общегреческую войну. Теперь же Персия решила, что наступил самый удобный момент для заключения союза с будущей державой-победительницей, и на роль таковой она выбрала (правда, с известными колебаниями) Спарту. Только союз со Спартой мог вернуть ей греческие города Малой Азии и обезопасить ее западные границы. С данного момента начинаются дипломатические переговоры Персии и Спарты, которые через два года, в 411 г., привели к заключению серии спартано-персидских договоров, в результате которых Спарта получила необходимые средства для ведения войны.

Судя по данным античной традиции, архаическая Спарта была открыта для торговых и культурных контактов с Египтом и странами Востока. К середине VI в. она выходит уже на уровень государственных отношений с этими странами. Так, согласно Геродоту (I, 69), между 550 и 546 г. Спарта заключила союз с лидийским царем Крезом. Не приходится сомневаться в достоверности этого сообщения Геродота. Его рассказ, выдержанный в обычном для Геродота новеллистическом стиле, перемежается выражениями, явно заимствованными из документальной прозы. Например, фраза из речи Креза: "...Желаю быть вашим другом и союзником без коварства и обмана" (I, 69) прямо взята из эпиграфических документов того времени. Да и сама процедура заключения союза, когда Крез послал подарки, а спартанцы их приняли, является обычной для договорного процесса VI в.008_133

Для Креза договор со Спартой был одним из ряда аналогичных договоров, которые он заключил с дружественными государствами, желая организовать антиперсидскую коалицию (Her. I, 77). Выбор царя пал на Спарту не случайно: он хорошо был осведомлен

о военной мощи возглавляемого Спартой Пелопоннесского союза и надеялся обрести там неисчерпаемый рынок высокопрофессиональных наемников008_134. В этом достаточно деликатном деле он вполне мог рассчитывать на посредничество Дельф, с которыми у него были самые теплые отношения (Her. I, 54)008_135. Союз был заключен, и тем самым Спартой был сделан первый шаг в азиатскую политику.

Понятно, зачем Крезу нужен был данный союз, но чем руководствовалась Спарта при его заключении? Возможно, Спарта заключила этот договор, вообще ничего не зная о персидской угрозе или плохо себе представляя степень могущества Персии008_136. Греки того времени считали Лидию самой могущественной и богатой державой в мире, и союз с ней, очевидно, казался Спарте очень выгодным в экономическом плане и совершенно необременительным - в политическом. Действительно, Лидия кроме всего прочего была богата драгоценными металлами и экспортировала их во многие греческие города, в том числе и в Спарту (Her. I, 69).

Слишком малый объем информации не дает нам возможности однозначно ответить на вопрос о том, какие цели ставила перед собою Спарта, заключая союз с Лидией. Но сам факт заключения подобного союза - явное свидетельство заинтересованности Спарты в расширении своих международных контактов. Правда, несмотря на просьбы Креза, помощь ему так и не была послана. Однако, судя

по свидетельству Геродота, Спарта не была виновата в происшедшем: о лидийской катастрофе стало известно в тот момент, когда спартанский флот готов был уже отплыть в Азию (I, 83).

В 546 г. в Спарту прибыли послы от греческих городов Малой Азии с просьбой оказать им военную помощь в борьбе с персидским царем Киром (Her. I, 141; 152). К Спарте малоазийские греки отчасти обратились потому, что знали о существовании между Спартой и Лидией союзнических отношений, скрепленных официальным договором. Будучи подданными Лидии, они справедливо считали, что данный договор распространяется и на них. Во главе посольства стоял фокеец Пиферм, и это, по-видимому, не случайно. Архаическая Спарта, скорее всего, имела постоянные торговые сношения как с Фокеей, так и с другими крупными торговыми центрами Малой Азии008_137.

Широкий экспорт лаконской керамики, особенно между 575 и 550 гг., предполагает, что морское искусство было хорошо знакомо, по крайней мере, части спартанских периеков008_138. Без флота невозможны были бы ни торговые, ни военные контакты Спарты с Востоком. Судя по некоторым моментам, Спарта действительно обладала в архаический период собственным флотом (Her. I, 83). Вряд ли Крез обратился бы за помощью к государству, полностью лишенному флота. Успешная борьба с Аргосом за контроль над восточным побережьем Лаконии и островом Киферой (середина VI в.) также была бы невозможна, не имей спартанцы военных кораблей. У нас нет сведений о спартанских гаванях в архаический период. Не исключено, что около 600 г. такая гавань была на Тенаре: согласно преданию, Арион из Метимны был вынесен на берег из моря именно там (Her. I, 24, 6). Еще одним аргументом в пользу наличия у Спарты флота является указание Мирона на существование в Спарте особой категории вольноотпущенников, называемых desposionau'tai, "которых посылали для морских операций" (ap. Athen. VI, 271 f). Возможно, под desposionau'tai имелись в виду

торговые агенты из числа бывших илотов, которые занимались исключительно морской торговлей (ср. qeravponte" в ольвийских надписях - IOSPE, I2, № 20, 21, 23). Хотя сообщение Мирона не датируется за отсутствием данных, тем не менее нельзя исключить возможности, что подобная профессиональная категория сформировалась уже в VI в.

Вернемся, однако, к посольству приморских греков в Спарту. По словам Геродота, спартанская апелла, заранее настроенная против оказания какой-либо помощи ионийцам, даже толком не выслушала фокейского посла (I, 152). Решительное нежелание Спарты конфликтовать с Персией, с точки зрения М. Клаусса, объясняется тем, что после падения Лидии "поблек стимул, который заключался в богатстве лидийского царя и в вере в собственную непобедимость"008_139. Однако, желая быть в курсе происходящих событий, спартанцы послали к берегам Малой Азии свой разведывательный корабль (Her. I, 152).

Иония после незначительного сопротивления была вынуждена подчиниться и признать свою вассальную зависимость от Персии. Спартанцы же post factum отправили посольство в Сарды, где находился тогда Кир, с высокомерным, но лишенным какого-либо реального смысла заявлением, что они якобы "не позволят ему (Киру) разорить ни одного эллинского города" (Her. I, 152). Данное сообщение Геродота о посольстве в Сарды и о странном заявлении спартанского представителя некоторые комментаторы считают вымышленным. По их мнению, оно понадобилось Геродоту только для того, чтобы показать контраст между ионийской роскошью и спартанской простотой нравов008_140. Однако нам кажется, на это можно взглянуть и с другой стороны. Спартанцы отказали малоазийским грекам в военной помощи, но кто им мог помешать высказать свою точку зрения на поведение Персии по отношению к попавшим ей в руки греческим полисам? Конечно, на Кира заявление спартанских послов не могло произвести какого-либо впечатления, тем не менее для Спарты было важно "сохранить свое лицо". Подобные дипломатические шаги должны были только усилить моральный авторитет Спарты среди греков.

Свою первую, уже военную экспедицию на греческий Восток спартанцы совершили в 524 г. Она была направлена против тирана

Самоса Поликрата. Поводом для спартанской агрессии послужила та помощь, которую Поликрат оказал Камбису во время его похода в 525 г. против египетского царя Амасиса.

Для Геродота данное мероприятие спартанцев было настолько масштабным событием, что он даже назвал его "первым походом в Азию лакедемонских дорийцев". Геродот приводит подробный рассказ об этих событиях. Его информация, по-видимому, зиждется на вполне надежных источниках: местной самосской традиции и семейной традиции спартанца Архия, погибшего на Самосе (III, 55). Поводом к военному вмешательству послужило обычное в таких случаях обращение к Спарте политических противников тирана, самосских аристократов, а официальным мотивом - месть за пиратскую деятельность Поликрата, от которой пострадали, в частности, и спартанцы (III, 44-46).

Геродот рассказывает, что спартанцы, высадившись на Самосе, легко захватили весь остров, кроме самого города, к осаде которого они и приступили. Однако, по словам Геродота, "после сорокадневной безуспешной осады города Самоса они отплыли назад в Пелопоннес" (III, 56). Таким образом, их первый поход на Восток фактически окончился неудачей. Очевидно, спартанцы настолько вяло вели военные действия на Самосе, что ходили даже слухи, будто спартанское командование было подкуплено Поликратом. Геродот считает эту версию недостоверной (III, 56), хотя, с другой стороны, спартанская история буквально наполнена эксцессами подобного рода, которые свидетельствуют о сильной коррумпированности спартанской политической элиты.

Зачем же спартанское правительство решило вмешаться в дела Самоса, с которым до того у Спарты не было никаких трений, а вмешавшись, так вяло проводило военную кампанию? Здесь возможно несколько объяснений. Отчасти борьбу с Поликратом можно рассматривать и как очередное звено в принципиальной антитиранической политике Спарты (Her. I, 59; Thuc. I, 18; 122, 3; V, 59, 5; Plut. De mal. Her. 21-22)008_141. Однако в эту схему никак не укладываются отдельные факты, например заступничество Спарты

за Гиппия, изгнанного тирана Афин (Her. V, 91). Очевидно, вмешательство Спарты в дела Самоса, кроме принципиальных идеологических моментов, важных для общественного мнения, объясняется главным образом давлением Коринфа, самого влиятельного после самой Спарты члена Пелопоннесского союза. Геродот прямо говорит, что "коринфяне со своей стороны содействовали тому, чтобы поход против Самоса состоялся" (III, 48). Надо заметить, что вообще большинство внешнеполитических инициатив Спарты, даже таких важных, как Пелопоннесская война, во многом инициировались Коринфом. Торговые интересы Коринфа очень страдали от владычества на море пиратского флота Поликрата, который господствовал в Эгейском море и "разорял без разбора земли друзей и врагов" (Her. III, 39)008_142. Коринф, кроме того, был встревожен дружескими связями, которые установились между Самосом и его непокорной колонией Керкирой (Her. III, 48-49; Plut. De mal. Her. 22). Можно согласиться с мнением Г. Гранди, что здесь, как и во многих других случаях, инициатива принадлежала Коринфу008_143. Но, с другой стороны, ошибочно было бы рассматривать Спарту только как пассивный объект коринфских внешнеполитических инициатив. Поход на Самос, конечно, свидетельствует о желании Спарты расширить круг своих союзников и сделать данный остров спартанским агентом влияния на Востоке.

Но рост могущества Персидской державы и ее активная экспансия в Малую Азию заставили Спарту на время отказаться от каких-либо военных авантюр на Востоке. Так, спартанцы решительно отказались помочь восставшим в 499/8 г. ионийцам, которые могли рассчитывать на успех только в случае эффективной помощи со стороны метрополии. Однако их обращение к Спарте, наиболее сильному в военном отношении государству, оказалось тщетным (Her. V, 49-51). Спартанцы были не в состоянии и не хотели ввязываться в эту весьма сомнительную и опасную с их точки зрения авантюру, которая могла навлечь на них гнев Великого царя,

тем более что во главе Ионийского восстания, по большей части, стояли тираны, ставленники самих персов. Один из них, Аристагор, тиран Милета, прибыл в Спарту и лично попытался убедить царя Клеомена начать военные действия против Персии. Он даже привез с собою медную доску с картой Персии и объяснил Клеомену, что народы, населяющие Персидскую империю, "гораздо богаче всех остальных: прежде всего - золотом, потом - серебром, медью, пестрыми одеждами, вьючными животными и рабами" (Her. V, 49). Тем не менее, согласно Геродоту, Клеомен немедленно прервал переговоры, узнав, что путь от побережья Малой Азии до Суз преодолевается за три месяца (V, 50). Ведь любому спартанцу было понятно, что армия, удалившись так далеко от морского побережья, вряд ли останется боеспособной.

Даже если предположить, что царь Клеомен лично был за оказание помощи ионийским грекам008_144, он не мог быть уверен в том, что члены Пелопоннесского союза Коринф и Эгина, обладающие флотом, последуют примеру Спарты. Флоты этих государств (хотя они и считались значительными в Греции) никак не могли равняться с финикийским флотом, который специально предназначался Великим царем для охраны малоазийского побережья. Момент для вмешательства в восточные дела был неудачен еще и потому, что именно тогда Спарта стояла на пороге военного конфликта со своим старым наследственным врагом Аргосом. Для войны же на два фронта Спарта не имела необходимых материальных и людских ресурсов.

Спарту уже в древности не раз обвиняли в отсутствии патриотизма и предательстве дела восточных эллинов. Однако Геродот, прекрасно знавший все перипетии Ионийского восстания, полностью оправдывает поведение Спарты. При этом позицию же Афин он, наоборот, считает весьма неразумной и недальновидной, ибо их двадцать кораблей, посланных в Малую Азию, не могли принести реальной пользы, но зато в дальнейшем послужили прекрасным поводом для нападения персов на материковую Грецию. По данному поводу Геродот заявляет: "А эти корабли стали началом всех бед для эллинов и варваров" (V, 97).

Персидская держава после подавления Ионийского восстания уже была готова начать экспансию на Запад. Генеральная репетиция в Ионии показала, что партикуляризм отдельных полисов -

чрезвычайно удобная среда для завоевания всей Греции. Дальнейшие события не раз подтверждали верность этого положения. И если бы не Афины, которые сумели объединить Грецию в единый военный лагерь, будущая судьба греческого мира могла бы быть иной. Выдающаяся роль Афин в деле спасения Эллады ни в античной, ни в современной историографии не вызывает сомнений.

Не таков взгляд на участие Спарты в войне с персами. Эта первенствующая в военном отношении держава далеко не сразу включилась в общеэллинское дело. Только когда ее государственные мужи поняли, что война одинаково грозит эллинам по обе стороны Истма, спартанцы приняли решение принять активное участие в военной кампании. До 477 г. верховное командование объединенной армией принадлежало Спарте. Но по целому ряду причин, главным образом благодаря активной позиции Афин, верховенство Спарты в войне к 477 г. стало уже анахронизмом. Эта метаморфоза во многом объясняется как негибкой политикой спартанских властей, так и грубыми просчетами спартанских командующих. Как известно, после взятия Византия союзники отказались подчиняться спартанскому руководству и предложили начальство в морской войне афинянам.

Спарта приняла данное решение союзников без всяких возражений008_145. Такая странная уступчивость Спарты не может не вызывать удивления. Ведь в это время она еще оставалась, по мнению не только греков, но и персов, самым сильным в военном отношении государством. Недаром в битве при Платеях Мардоний поставил против спартанцев самую сильную часть своего многонационального войска - персов (Her. IX, 31). Таким образом, не военная слабость была причиной столь удивительной уступчивости Спарты в вопросе военной гегемонии. Фукидид так объясняет этот акт миролюбия: спартанские власти боялись, что "посланные за рубеж полководцы могут быть подкуплены (как это они уже испытали на примере Павсания)" (I, 96, 7). Ту же причину отказа Спарты от гегемонии приводит и Плутарх (Arist. 23).

Какова же роль в этом деле спартанского наварха Павсания? Ведь именно его поведение послужило формальным предлогом для замены спартанских адмиралов афинскими. Незаменимым источником в данном вопросе является Фукидид (I, 128-134)008_146. Очевидно, в распоряжении Фукидида имелись бумаги из архива Павсания. Во всяком случае, он цитирует два письма из переписки Павсания с Ксерксом. Г. Шефер усматривает стилистическое сходство писем с текстами спартано-персидских договоров 413-411 гг., приводимых Фукидидом (VIII, 18; 37; 58)008_147. Комментатор Фукидида А. Гомм, отказываясь судить о том, как сохранились эти письма, считает их подлинными, основываясь на некоторых текстуальных совпадениях писем с сохранившимися надписями008_148. М. А. Дандамаев, оценивая, в частности, письмо Ксеркса к Павсанию (Thuc. I, 129, 3), отмечает, что по стилю оно напоминает ахеменидские надписи и, бесспорно, является подлинным. Он полагает, что Фукидид имел копию с греческого перевода персидского оригинала008_149.

Эта переписка между спартанским навархом и персидским царем - весьма знаменательное явление. Судьба Греко-персидских войн к 479-478 гг. была решена, и Персия, проиграв их в военном отношении, по-видимому, решила исправить дело путем дипломатических интриг. Уже первые контакты с греками показали персам, что греческие государственные деятели, как правило, не могут устоять перед взятками. Именно поэтому Ксеркс после серии военных неудач решил обратиться к подкупу. Случай скоро представился. Павсаний, опекун малолетнего царя Плистарха, а тогда главнокомандующий объединенным греческим флотом в Геллеспонте, сам шел на сближение с Персией008_150. Он, пользуясь

своим положением, сумел оказать ряд важных услуг персидскому царю и благодаря этому наладить личные контакты с Ксерксом. Так, он тайно вернул царю нескольких его родственников, которые попали в плен после взятия греками Византия. Данная акция была его личной инициативой, осуществленной втайне от прочих греков (Thuc. I, 128, 5-6).

Вопрос заключается в том, действовал ли Павсаний полностью на свой страх и риск или за ним стояли какие-то заинтересованные круги в самой Спарте, желающие заключения союза с Персией в качестве противовеса все возрастающей мощи Афин. Детальный рассказ Фукидида об аресте Павсания наводит на мысль, что, по крайней мере, часть эфоров сочувствовала регенту (I, 128-134, особенно 134, 1). Так что имеет под собой некоторое основание взгляд Ф. Г. Мищенко, что "дружественные отношения его с персидским царем не только не осуждались, но до известного предела даже поощрялись сильной политической партией в Лакедемоне"008_151. Во всяком случае, только при наличии сторонников в Спарте Павсаний мог безнаказанно в течение долгого времени проводить более чем странную для спартанского царя политику. Общая вражда к Афинам часто будет соединять Спарту с Персией и впоследствии.

Конечно, вряд ли стоит полностью согласиться с мнением Геродота, который даже употребляет в отношении Павсания термин tuvranno" (V, 32), и Фукидида, что Павсаний стремился "к владычеству над всей Элладой" (I, 128, 3; см. также: Dem. LIX, 97-98). Его амбиции, возможно, так далеко не простирались. Но Фукидид верно передает то общее впечатление, которое сложилось в обществе о неприемлемом для грека поведении спартанского лидера. Не могла не возмущать, например, вызывающая надпись, которую после битвы при Платеях Павсаний приказал начертать на треножнике, посвященном в Дельфы (Thuc. I, 132, 2). В ней он объявлял лично себя победителем при Платеях. Спартанские власти замяли скандал, приказав выскоблить с треножника имя Павсания и "взамен вырезать имена всех городов", участвовавших в битве. В высокомерии и спеси обвиняли Павсания также и за посвятительную надпись, которую он поместил на медном кратере, поставленном на морском побережье вблизи Византия. В эпиграмме, цитируемой Афинеем, Павсаний называет себя

"начальником (архонтом) обширной Эллады" (XII, 536 a; cp.: Her. IV, 81). Разумеется, подобные факты и легли в основу представления (впрочем, вполне справедливого) о Павсании как о непомерном честолюбце.

Но если у Павсания и были далеко идущие планы относительно всей Греции, первые шаги по их осуществлению он должен был сделать дома. Для начала ему следовало добиться первенствующего положения в самой Спарте, став там царем008_152. В глазах людей, получивших спартанское воспитание и проникнутых духом корпоративной исключительности, карьерный успех в Спарте имел абсолютную ценность. Только царская власть могла дать Павсанию возможность действовать более или менее самостоятельно, оставаясь при этом в рамках конституции. Его принадлежность к дому Агиадов, с одной стороны, и имевшиеся в его распоряжении большие денежные средства - с другой, были надежными основаниями для инициирования изменений в законе о престолонаследии, тем более что перед Павсанием стояла задача более простая, чем это будет в случае с Лисандром. Ведь он, в отличие от последнего, уже принадлежал к царскому дому.

Павсаний свои широкомасштабные планы по частичному изменению конституционных основ государства во многом связывал с установлением долговременных связей Спарты с Персией. Причем себя он мыслил в этой конструкции главным менеджером, через которого потекут деньги из Персии в Спарту (в конце Пелопоннесской войны именно по такому сценарию будет действовать Лисандр). Источники дают нам представление и о механике дела. С помощью женитьбы Павсаний хотел сблизиться с персидской элитой и получить щедрое приданое, необходимое ему для осуществления своих планов. Для этого он, по одной версии, пытался жениться на дочери персидского царя (Thuc. I, 128, 6), по другой - на дочери Мегабата, сатрапа Фригии, причем, по словам Геродота, с последней он даже успел обручиться (V, 32).

Первая версия кажется нам заведомо фантастичной. Ведь, согласно персидским обычаям, дочь царя могла выйти замуж только за персидского аристократа008_153. Однако в дипломатической переписке обсуждение подобного гипотетического брака могло быть обычной для Востока формулой вежливости с обязательным для этого жанра элементом преувеличения. Примером подобного восточного гротеска способны служить слова Кира Младшего, обращенные к спартанскому наварху Лисандру. Во время переговоров в Сардах (407 г.) Кир заявил, что готов отдать Лисандру не только привезенные от отца 500 талантов, но и все свои личные средства, включая драгоценный трон, на котором он в тот момент сидел (Xen. Hell. I, 5, 3-4).

Что касается второй версии об обручении Павсания с дочерью сатрапа Мегабата, то ничего невероятного здесь нет. Брачные союзы между представителями персидской и греческой элит иногда заключались. Так, Фемистокл получил в дар от Ксеркса не только три города, но и жену, происходящую из знатного персидского рода (Diod. XI, 57,6; ср.: Her. VIII, 136). Эта практика будет продолжена и в период эллинизма.

Однако брачным планам Павсания не суждено было осуществиться. Мегабат по какой-то причине был отрешен от должности и вместо него был прислан перс Артабаз с поручением оказывать всяческое содействие Павсанию и пересылать его письма царю (Thuc. I, 129). Но эти уже налаженные контакты с персидским царем вскоре были прерваны. Павсаний по требованию союзников был смещен с должности наварха и вызван в Спарту для объяснений. Павсания обвиняли в том, что он окружил себя двором наподобие восточного монарха и пышной свитой, набранной из варваров. Не нравилось его греческому окружению и то, что он затруднил доступ к своей особе (Thuc. I, 130; Diod. XI, 46, 2-3)008_154.

В начале 477 г. уже как частное лицо Павсаний обосновался в Колонах (в Троаде)008_155. Выбор Колон в качестве возможного убежища, очевидно, был не случаен. Данный город располагался недалеко от Даскилия, резиденции сатрапа Артабаза. Как это было в обычае у персов, Колоны, скорее всего, были подарком Павсанию от царя. Как известно, целый ряд крупных политических деятелей Греции, оказавшись в изгнании, стали правителями приморских греческих городов008_156. Это, по-видимому, была принципиальная линия персидской политики - в многонациональной стране ставить наместниками отдельных областей и городов местных национальных лидеров. В случае с греческими городами ими часто становились известные политики-эмигранты из материковой Греции. Думается, если бы Павсаний не вернулся в Спарту, он разделил бы участь прочих знатных греческих изгнанников и закончил бы жизнь вассалом персидского царя.

Здесь, в Колонах, Павсаний продолжил свою интригу с Артабазом (Thuc. I, 131, 1). Как долго эти сношения продолжались, неизвестно, но, скорее всего, несколько месяцев008_157. Наконец разразился скандал и эфоры были вынуждены во второй раз отозвать Павсания в Спарту. Павсаний подчинился. Он не боялся ответственности за свои действия в Азии, рассчитывая на поддержку друзей и единомышленников в самой Спарте. Фукидид утверждает,

что Павсаний собирался "уладить дело подкупом" (I, 131, 2)008_158. На этом, очевидно, и зиждилась его уверенность в своей безнаказанности. Возможно, ему и на сей раз удалось бы выйти сухим из воды, но он погубил себя связью с илотами, которым, как рассказывает Фукидид, "обещал свободу и права гражданства" (I, 132). Это было самое тяжкое преступление против спартанской конституции, и Павсанию оно стоило жизни008_159.

Павсаний, этот предтеча Лисандра, первым из греков сделал ставку на союз с Персией, поискам которого он посвятил последние годы своей жизни. Интересы его собственной карьеры, интересы той "партии", которая стояла за ним, были непосредственно связаны с созданием спартано-персидской коалиции. Но время для нее пока не пришло. Спарта времен Павсания еще не находилась у той роковой черты, чтобы оплачивать финансовую помощь Персии фактическим признанием своей полувассальной от нее зависимости. Но уже в конце V в. спартанские военачальники станут обивать пороги дворцов персидских сатрапов и самого Великого царя, униженно прося денег на содержание армии и флота.

Что касается персидского царя, то для него опыт с Павсанием не прошел даром. С этого времени персидский двор начинает пристально следить за событиями, развертывающимися в Греции, и использовать все возрастающую вражду между Афинами и Спартой для укрепления собственных позиций в Малой Азии. Персидский двор, гостеприимно принимая многочисленных греческих изгнанников, мог получать через них достоверную информацию о политическом состоянии ведущих греческих государств.

К числу самых знатных изгнанников, нашедших себе приют в Персии, относятся Гиппий (Her. V, 96; Thuc. VI, 59), Демарат (Her. VI, 67, 70) и Фемистокл (Thuc. I, 137-138). К грекам, которые поддерживали тесную связь с Персией, можно отнести также тиранов городов западных сатрапий. Большую группу составляли предводители наемных отрядов и послы от различных греческих городов. Последние иногда на долгие годы задерживались в Персии. Многочисленной была и греческая диаспора при дворе

Великого царя и его сатрапов: эллины служили в качестве переводчиков, врачей, строителей, архитекторов, прорицателей, поваров и т. д. Греки были уже в свите первых персидских царей, Кира Старшего и Дария I (Her. I, 153; III, 38; 129-138). Поездки на Восток воспринимались эллинами как способ поправить свое материальное положение. Так, комедиограф Платон в комедии "Послы" предлагал своим согражданам вместо того, чтобы каждый год выбирать девять архонтов, посылать в Сузы в качестве послов девять беднейших афинян для того, чтобы они вернулись оттуда богатыми господами008_160. Таким образом, уже в V в. греки, скорее всего, имели больше сведений об Ахеменидской империи, чем о соседнем Крите008_161.

После 459 г. основным направлением политики персов в Греции становится поддержка ими любых партий и движений антиафинского толка (Thuc. I, 115). Подобные настроения в Персии во многом были спровоцированы афинской стороной. В 459 г. афиняне вмешались во внутренние дела Персии, послав на помощь восставшему Египту флот из 200 кораблей (об этих событиях см.: Her. III, 12; 15; VII, 7; Thuc. I, 104; 109-110; Diod. XI, 71; 74-75; 77; XII, 3). Оказавшись в весьма затруднительном положении, Артаксеркс попытался использовать антагонизм Афин и Спарты с тем, чтобы побудить последнюю открыть "второй фронт". По рассказу Фукидида (I, 109-110), в 458 г. царь послал в Спарту посольство во главе с Мегабазом, имея целью склонить спартанцев к вторжению в Аттику. По расчетам персидской стороны, интервенция Спарты в Аттику неминуемо побудила бы Афины отозвать свой флот из Египта. Мегабаз, хотя и широко использовал технику денежных подарков, никаких конкретных результатов, однако, не достиг. По словам Фукидида, "деньги были растрачены напрасно, и Мегабазу с остатком денег пришлось возвратиться в Азию" (I, 109, 3). Диодор дает ту же версию, что и Фукидид, но отрицает факт подкупа (XI, 74, 6).

Очевидно, прав Фукидид, утверждающий, что, по крайней мере, часть персидских денег осела в Спарте, но была потрачена, как мы сейчас сказали бы, не целевым образом. Именно в эти годы Спарта

пребывала в состоянии глубокого внутреннего кризиса. Она в течение десяти лет, начиная с 464 г., не могла справиться с восстанием илотов, которое началось в год великого землетрясения (Thuc. I, 101-103; Diod. XI, 63-64). Таким образом, деньги, полученные от персов (если они хотя бы частично попали в государственную казну, а не в карманы коррумпированных магистратов), были использованы для устранения последствий природных и социальных катаклизмов.

449 г. считается годом окончания Греко-персидских войн. Афинское командование после победы у Саламина отозвало флот с Кипра и начало с персидским царем переговоры, в результате которых был заключен Каллиев мир (Diod. XII, 4, 4-6; Plut. Cim. 13)008_162. По-видимому, обе стороны воспринимали этот мир как вынужденный компромисс. Афиняне освободили от персов Эгейское море, но греческие города Малой Азии в целом остались под властью Персии. Косвенным подтверждением тому, что и после 449 г. Малая Азия вместе с греческими городами формально оставалась законной территорий Персидской империи, является одно замечание Геродота (VI, 42), согласно которому подати, установленные еще Артаферном в 492 г. для городов Малой Азии, неизменно выплачивались Персии "вплоть до сего дня" (т. е. до 20-х гг. V в.). Во всяком случае, в Афинах данный договор считался позорным, а его автора Каллия обвинили во взяточничестве и привлекли к суду (Dem. XIX, 273).

Чем же были недовольны афиняне? Очевидно, тем, что им официально пришлось признать всю Малую Азию, включая греческие города, наследственным владением персидской царской династии. Правда, судя по некоторым деталям, царь Персии de facto уступил им право сбора фороса с части городов своих западных сатрапий. По крайней мере, так можно понять одну любопытную

реплику у Исократа, где он говорит о том, что афиняне устанавливали некоторые из налогов для городов, которые, судя по всему, формально относились к владениям персидского царя (Paneg. 120). Это замечание в какой-то степени может объяснить реальную расстановку сил в Малой Азии после заключения Каллиева мира. Царю пришлось скрепя сердце даровать афинянам то, что они уже отобрали у него силой. Правда, судя по одному замечанию Фукидида (VIII, 5, 5), формально царь никогда не отказывался от своих владений в Малой Азии, и малоазийские греческие города, несомненно, продолжали присутствовать в персидском налоговом реестре и после установления там афинского господства008_163. Компромисс здесь заключался, по-видимому, в следующем: часть приморских греческих городов, попавших в сферу афинского влияния, продолжали и после Каллиева мира платить форос Афинам, а города со смешанным населением - Диодор их называет "двуязычными" (XI, 60), - безусловно, возвращались царю. Для персидской стороны подобная практика делегирования налогов была в порядке вещей. Так, например, спартанскому наварху Лисандру Кир Младший в конце Пелопоннесской войны предоставил право взимать форос с городов западных сатрапий (Xen. Hell. II, 1, 14; Diod. XIII, 104, 4).

В своей оценке Каллиева мира мы согласны с С. Я. Лурье, по словам которого, "персы в 449 г. переуступили афинянам право взимать с городов Малой Азии царский форос приблизительно в тех же размерах, в каких он уплачивался царю, и право непосредственно управлять этими городами под верховной властью царя"008_164. Во всяком случае, после 449 г. враждебные действия между Грецией и Персией прекратились. Начался период (с 449 по 412 г.), который по аналогии с современностью некоторые западные историки называют периодом "холодной войны" между Афинами и Персией008_165.

Афины за сравнительно короткий срок несколько раз увеличивали форос, собираемый с союзников, и, возможно, какие-то из малоазийских общин справедливо считали, что в составе Персидской

монархии им жилось намного лучше008_166. Как полагает Г. Гранди, будь у них право свободного выбора, многие греческие города предпочли бы господство Персии господству Афин008_167. Такие антиафинские настроения всячески культивировались самими персами. Правители малоазийских сатрапий, очевидно, не жалели денег для поддержки проперсидских партий внутри греческих городов, а иногда даже прибегали к посылке прямой вооруженной помощи своим сторонникам. Так, в 430 г. сатрап Сард Писсуфн направил своего офицера в Колофон с тем, чтобы тот помог изгнать из города сторонников Афин (Thuc. III, 34).

Десятью годами раньше, в 440 г., Писсуфн открыто поддержал восставший Самос008_168. Он направил на остров 700 своих наемников, и с их помощью самосским олигархам удалось устроить государственный переворот и подавить выступления проафинских элементов. Афинский гарнизон, находящийся на острове, был взят в плен и передан в руки Писсуфна (Thuc. I, 115; Diod. XII, 27, 3).

Подобные действия Писсуфна были, конечно, нарушением Каллиева мира и при известной поддержке персидского царя могли привести к открытому вооруженному конфликту между Персией и Афинами. Думается, что само восстание на Самосе было бы невозможно, если бы не уверенность восставших в безусловной поддержке Персии. Самосский флот, состоящий из 55 триер, был слишком слаб, чтобы в одиночку сражаться с флотом Афинского союза. Судя же по количеству кораблей (160!), которые афиняне

направили в самосские воды, они были очень встревожены не столько восстанием на Самосе, сколько возможностью последующего общего восстания союзников вкупе с персидской угрозой. Писсуфн имел огромную власть. Действия его как племянника Великого царя и сатрапа Сард могли быть прологом к новой войне с Персией. Это понимали и в Афинах, и в Сузах. Но Артаксеркс в тот момент не решился пойти на открытый военный конфликт с Афинами: ведь Афинская империя была на своем подъеме, а ее флот ничуть не уступал флоту персидского царя. Отсюда вполне объяснимые колебания и нерешительность персидской стороны. Царь Персии, несмотря на просьбы Писсуфна, так и не дал ему финикийский флот, за которым уже было отправлено пять самосских кораблей (Thuc. I, 116). Восставшие самосцы, оставшись один на один с афинянами, потерпели поражение. В результате на Самосе была восстановлена демократия, и впредь самосские демократы всегда оставались самыми верными союзниками Афин. Зачинщики восстания, олигархи, были изгнаны и поселились на противоположном берегу в Анеях (Thuc. IV, 75, 1). Данный город, скорее всего, контролировали персы.

В 431 г. Спарта объявила Афинам войну. Она продолжалась без малого 30 лет и вошла в историю под названием Пелопоннесской. Афины и Спарта, главы двух враждующих коалиций, с первого дня войны начали активную агитацию за вступление в свои союзы всех нейтральных государств. Естественно, рассматривался вопрос и о возможности союза с Персией. Фукидид среди прочих приготовлений к войне упоминает и о том, что оба лагеря собирались отправить посольства к персидскому царю (II, 7, 1). Действительно, уже в следующем 430 г. мы узнаем о посольстве Спарты в Персию (Thuc. II, 67). Что касается афинского посольства, то оно, по всей вероятности, имело место не ранее 425/424 г. (Thuc. IV, 50). Правда, в "Ахарнянах" Аристофана, поставленных годом раньше, упоминается какое-то посольство к царю Персии (61-125)008_169, но свидетельство комедиографа в данном случае не слишком надежный источник, хотя, с другой стороны, выведение на сцену персидских послов вряд ли является простой случайностью.

По-видимому, вопрос о союзе с Персией всерьез обсуждался на афинской агоре и почитался за злободневный008_170.

Для Спарты, чье финансовое положение всегда оставляло желать лучшего, альянс с Персией был жизненно необходим. Ведение войны требовало огромных денежных средств. Первоначально Спарта большие надежды возлагала на казну Олимпии и Дельф (Thuc. I, 121; 123). Но финансовой поддержки от жрецов добиться было гораздо сложнее, чем моральной. Что касается союзников в Балканской Греции, то они даже при всем желании не могли полностью взять на себя все финансовые расходы. У греков же Запада в это время были свои проблемы. Оказавшись в таком положении, Спарта была вынуждена буквально в первые дни войны обратиться к персам за финансовой поддержкой.

Первое известное нам спартанское посольство к персидскому царю было послано в 430 г. Фукидид подробно рассказывает и о составе посольства, и о его дальнейшей судьбе (II, 67). Кроме официальных членов посольство сопровождал "частным образом некий Поллис из Аргоса" (II, 67, 1). Наличие в посольстве аргосца даже в качестве частного лица давало возможность надеяться на хороший прием в Персии. У Аргоса была старая дружба с Персией. По преданию, персидский царский дом происходил из Аргоса (Her. VII, 150).

Миссия спартанских послов была очень трудной: ведь Афины и их союзники контролировали все пути, ведущие к персидской территории. Послы надеялись на протекцию сатрапа Фарнака, который обещал сопровождать их к царю. Однако перебраться на ту сторону Геллеспонта им не удалось. Они были схвачены союзником Афин фракийским царем Ситалком и переданы в руки афинян. Так неудачно закончилось первое посольство Спарты к Великому царю.

Между 430 и 425 гг., по-видимому, имело место несколько посольств, но никаких конкретных сведений о них не сохранилось, кроме единственного упоминания у Фукидида (IV, 50, 2). Вряд ли эти посольства достигли каких-либо конкретных результатов. Война только что началась, и престарелый царь Артаксеркс I предпочитал пока наблюдать за тем, как будут разворачиваться события. Спартанское правительство, в свою очередь, испытывало большие колебания по поводу союза с Персией: отсюда недостаток ясности и расплывчатость формулировок в предложениях спартанцев, в чем их неоднократно упрекала персидская сторона. Спартанцы не хотели открыто обсуждать судьбу малоазийских греков, по крайней мере, не раньше, чем они будут уверены в получении существенной помощи от персов. А для персидского царя эти переговоры и вовсе не имели цены без официального признания Спартой его прав на всю Малую Азию. Таким образом, в первые годы Пелопоннесской войны будущие союзники только присматривались друг к другу. Судя по всему, никаких конкретных переговоров не велось, скорее шел процесс постепенного сближения интересов обеих сторон.

В 425/4 г. Артаксеркс решил, что настал удобный момент начать серьезные переговоры со Спартой. В самой Персии только что был подавлен очередной дворцовый переворот. В Малой Азии удалось достичь определенных успехов, а именно захватить Колофон, Кавн и некоторые другие греческие города. Спартанцев же, наоборот, постигла большая неудача в Пилосе и Сфактерии, и они уже были готовы заключить мир с Афинами. Но Персию мир в Греции не устраивал. Она неизбежно потеряла бы те преимущества, которых только что добилась в Малой Азии. В такой ситуации персидский двор был склонен положительно решить вопрос о субсидиях Спарте. Для ведения переговоров в начале зимы 425/424 г. в Спарту был послан Артаферн, знатный перс из царского рода. В его обязанности входило доставить письмо от Артаксеркса и договориться о посылке спартанского посольства в Персию. Однако Артаферну так и не удалось достичь Пелопоннеса. У реки Стримон его перехватила афинская эскадра и доставила в Афины (Thuc. IV, 50). По словам Фукидида, "Артаферна перевезли в Афины, где его послания перевели с ассирийского письма и прочитали. Помимо прочего, содержание их в основном сводилось к следующему: царь не понимает, чего хотят лакедемоняне, так как все их послы, приезжавшие к нему, говорили разное; и вот, если они желают ясно объясниться, то должны с этим персом отправить к нему послов" (IV, 50, 2).

Судя по тексту письма, спартанцы не раз уже вступали в переговоры и с западными сатрапами, и с самим царем. Цель подобных переговоров понятна: за счет Персии решить трудно решаемые для Спарты финансовые проблемы. Но спартанцы, чьим главным пропагандистским лозунгом в этой войне было освобождение греков от афинской тирании, не были еще готовы подписать с Персией официальный договор о разделе сфер влияния. Персидскую сторону уже не устраивал двусмысленный Каллиев мир. Царь готов был финансировать спартанцев, но за это, конечно, требовал от них полного отказа от каких-либо притязаний на малоазийскую территорию. Колебания спартанских властей и их нежелание "ясно объясниться" вполне понятны: в глазах всех греков подобный договор был глубоко аморален. Тем не менее, если бы не смерть Артаксеркса в 424 г. (Diod., XII, 64, 1), союз со Спартой был бы заключен уже тогда. Однако сложная внутриполитическая обстановка заставила Персию на несколько лет дистанцироваться от греческих дел. В Сузах сразу после смерти Артаксеркса началась борьба за власть между несколькими претендентами на трон Ахеменидов (Ctes. Pers. 44-48; Diod. XII, 71, 1). Вступление Дария II на престол в начале 423 г. было ознаменовано восстаниями в нескольких сатрапиях. Их подавление стало основной задачей персидского царя на ближайшие годы. В такой ситуации Дарий II был очень заинтересован в сохранении мира в Малой Азии и, по-видимому, в 423 г. во время переговоров с афинянами согласился возобновить Каллиев мир (ср.: Andoc. III, 29)008_171.

После его возобновления и до 414 г. в отношениях Афин и Персии наступила некоторая стабильность. Обе стороны всячески избегали конфликтных ситуаций и строго соблюдали условия мирного договора. Дарию II приходилось все еще бороться с мятежами в собственной империи, Афины же бросили все силы на подготовку экспедиции на Запад. Но в 414 г. афиняне сами нарушили этот хрупкий баланс. Как видно, имперская мечта о расширении своих владений постоянно провоцировала Афины на авантюры, подобные сицилийской экспедиции или помощи восставшему против царя сатрапу Писсуфну. Неуклюжее вмешательство Афин в персидские дела окончательно спровоцировало их разрыв с Персией.

В 414 г. сатрап Сард Писсуфн, исполняющий эту должность уже более 25 лет, поднял антиправительственный мятеж. Ситуация была настолько серьезной, что против Писсуфна царь послал трех известных персидских военачальников, среди них и Тиссаферна, сына знатного перса Гидарна. Мятежный сатрап, в свою очередь, воспользовавшись посредничеством карийского династа Аморга, своего внебрачного сына, обратился за помощью в Афины, и афиняне с присущим им авантюризмом опять вмешались во внутренние дела Персидской империи. Весной 414 г. они послали к Писсуфну наемное войско во главе с Ликоном и тем самым вступили в открытый конфликт с Дарием II (Thuc. VIII, 5, 5; Andoc. III, 29; Ctes. Pers. 52). Это был в высшей степени легкомысленный и опасный шаг, ибо афиняне, во-первых, оказавшись на стороне проигравших, ничего не получили от своего предприятия, во-вторых, окончательно испортили отношения с Дарием. Неприятным для репутации афинян оказалось и поведение их командующего Ликона, передавшего Писсуфна в руки военачальников царя Персии. По словам Ктесия, "за свое предательство он получил от царя города и земли" (Pers. 52).

Данная история положила конец сомнениям Дария. Он не мог простить афинянам вмешательства во внутренние дела его империи и твердо выбрал курс на союз со Спартой. В 413 г. после возобновления военных действий в Греции персидский царь начал переговоры со Спартой о заключении союза против Афин.

Подводя итоги сказанному, хочется отметить следующие, на наш взгляд, важные моменты.

Многолетние отношения с Персией являются показателем того, что Спарта, однажды пробужденная к внешнеполитической активности, результатом которой стало создание ею Пелопоннесской лиги, не ограничилась рамками одного Пелопоннеса. Уже в середине VI в.

Спарта заключает союз с Лидией, пытается вести какую-то свою игру с Персией, осуществляет военную экспедицию против тирана Поликрата. В определенной мере к внешнеполитической активности Спарту подталкивал Коринф, самый авторитетный член Пелопоннесского союза. Например, бесспорна ключевая роль Коринфа в организации экспедиции на Самос против Поликрата. Но кроме внешних обстоятельств, к разряду которых можно отнести давление на Спарту ее влиятельных союзников, были и внутренние факторы, разрушающие изнутри привычный изоляционизм Спарты. Главный такой фактор - это деятельность сильных политических лидеров в самой Спарте. Они увязывали свой карьерный успех с обращением Спарты к активной внешней политике. Так, для Павсания союз с Персией был обязательным условием для реализации его личных амбиций как у себя дома, так и в масштабах всей Греции. Объективно же заключение подобного союза вело к нарушению баланса биполярного существования греческого мира в пользу Спарты. Желание подтолкнуть Спарту в сторону Персии разделяла с Павсанием и часть спартанской молодежи (Diod. XI, 50 - oiJ newvteroi). Уже в 70-60 гг. V в. спартанские граждане, особенно воевавшие за границей вместе с Павсанием, были охвачены страстью к личному обогащению. Во многом именно страхом спартанских властей перед разлагающим влиянием Востока объясняется свертывание всех внешнеполитических инициатив Павсания. Спарта пойдет на союз с Персией только в 413 г. Данный союз для Спартанского государства окажется бомбой замедленного действия. Он запустит механизм, который за два десятилетия изменит облик ликурговой Спарты. Лисандр осуществит то, что не удалось Павсанию. С помощью Персии он сделает ее самым богатым государством Греции, но это будет уже другая Спарта.

Глава IV

Спартанская илотия

1. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ИЛОТОВ

Слово "илот" (ei{lwte"), как в свое время доказывал К. О. Мюллер, скорее всего, является формой пассивного перфектного причастия от не употребляющегося глагола eJlei'n и буквально означает "взятый в плен", "военнопленный". Большинство грамматиков древности толковали этот термин именно так - пленные, ставшие рабами. В "Etymologicum magnum" под словом eiJlwteuvein значится: "илоты - те, которые заселяют Мессению в Пелопоннесе, не исконные рабы лакедемонян, но некогда ими покоренные". Таково устоявшееся мнение, которое без всяких комментариев повторяют Лиддель - Скотт009_1, а также Э. Буассак и И. Гофманн в своих этимологических словарях009_2. Более осторожную позицию занимают П. Шантрэн и Г. Фриск009_3. Они указывает на то, что, как и многие другие наименования рабов, это слово не имеет ясной этимологии, хотя оно все же предпочтительнее варианта, впервые появившегося у Гелланика (Harpocr. s. v. eiJlwteuvein), согласно которому слово ei{lwte" ведет свое происхождение от названия города Гелоса в Лаконии ( {Elo" - дословно "болото", "болотистая местность"), жители которого первыми были превращены в илотов009_4.

По словам П. Шантрена, это маловероятно исторически и совершенно невозможно фонетически009_5. Весьма характерно, что Д. Лотце, в своих исследованиях много внимания уделивший проблемам илотии, подобно П. Шантрену и Г. Фриску, осторожен в своих высказываниях относительно этимологии слова ei{lwte". Он не считает общепринятую этимологию вполне надежной009_6.

Платон утверждал, что в греческом мире не существовало единой оценки илотии: "Чуть ли не всем эллинам лакедемонская илотия доставила бы величайшее затруднение и возбудила бы споры: по мнению одних, это хорошее учреждение, по мнению других - плохое" (Leg. VI, 776 c-d / Пер. А. Н. Егунова). Древние авторы, включая Платона, выражают сложившееся у греков впечатление относительно илотии как особой форме рабства. Античная традиция отличала илотов от рабов классического типа по целому ряду параметров: и по времени их появления, и по способу приобретения, и по коллективному владению ими, и по особому экономическому и правовому положению. Так, согласно Феопомпу, илотия возникла раньше покупного рабства и была результатом порабощения ахейцев, населявших Лаконию до завоевания ее дорийцами (ap. Athen. VI, 265 b-c). Дорийцы, согласно преданию, фигурируют не только в качестве изобретателей спартанской илотии. Античная традиция делает их авторами и других сходных с илотией форм зависимости (речь идет о дорийцах Крита, Фессалии, Сиракуз, Гераклеи Понтийской, Византия). Причину возникновения всех этих "нетрадиционных" форм зависимости древние авторы видели в завоевании и подчинении местного населения. Согласно Страбону, мноитами на Крите было местное додорийское население, завоеванное дорийцами (XII, 3, 4, p. 542). То же самое говорит и грамматик Гермонакт (время жизни неизвестно), автор критского глоссария, который нам известен лишь через цитирующего его

Афинея. У него мноиты - туземные (ejggenei'")009_7 рабы (ap. Athen. VI, 267 c).

Историческая традиция отметила и не характерные для классического рабства отношения собственности, в которые были включены илоты: вся совокупность спартанских граждан совместно владела землей и илотами. Недаром древние авторы называли землю, отведенную под наделы, "государственной" или "общественной землей" (politikh; cwvra) (Polyb. VI, 45, 3), а илотов - или рабами общины (Paus. III, 21, 6 - dou'loi tou' koinou'), или государственными рабами (Strab. VIII, 5, 4, p. 365 - trovpon ga;r tina; dhmosivou" douvlou" ei\con oiJ Lakedaimovnioi touvtou"), подчеркивая тем самым их зависимость от спартанской общины в целом009_8.

В последующей лексикографической литературе было окончательно сформулировано положение о существовании особого класса зависимого населения, чей статус значительно отличался от статуса покупных рабов. "Вероятно, - замечает по этому поводу Д. Лотце, - для Поллукса или Аристофана Византийского сравнительно самостоятельное положение большей части илотов как крестьян с собственным хозяйством было уже достаточным поводом, чтобы отделить их от прочих рабов и зачислить в категорию так называемых metaxu; ejleuqevrwn kai; douvlwn"009_9. Поллукс перечисляет спартанских илотов в длинном списке тех, чье положение было между свободными и рабами (metaxu; ejleuqevrwn kai; douvlwn): "Между свободными и рабами находятся илоты лакедемонян, пенесты фессалийцев, клароты и мноиты критян, дорофоры мариандинов, гимнеты аргивян, коринефоры сикионян" (III, 83).

Даже краткий перечень мнений древних авторов об илотии подсказывает нам, что илотия - необычная форма рабства.

Античная традиция не дает однозначного ответа, к какой группе населения отнести илотов, но указывает, в каком направлении следует двигаться.

История изучения илотии и сходных с ней форм зависимости берет свое начало от классической немецкой филологии и доходит до наших дней. Мы попытаемся хотя бы в общих чертах дать представление о развитии научных взглядов, связанных с проблемой илотии, тем более, что в нашем распоряжении имеется целая серия добротно выполненных историографических обзоров по данной тематике009_10.

В западной историографии, начиная, по крайней мере, с Эд. Мейера и У. Карштедта, иногда рассматривают илотию как форму крепостной зависимости, аналогичную той, которая существовала в феодальной Европе009_11. Сторонники такого взгляда на илотию склонны придавать большое значение многочисленным аналогиям между илотами и средневековыми крепостными (обе категории обрабатывали землю своими собственными орудиями и оставляли часть произведенных продуктов себе), опуская при этом важные отличия. В некоторых более новых работах феодальный характер илотии прокламируется с еще большей определенностью. Например, для К. Краймс спартанское общество суть общество феодальное вместе со всеми его институтами. По ее словам, "в Мессении после дорийского нашествия возникло такое же феодальное общество, как это было на Крите и в самой Спарте"009_12.

В историографии нового времени, как западной, так и отечественной, безусловно преобладающей является точка зрения на илотов как государственных рабов009_13. Она основана на добротной исторической традиции и редко оспаривается. Хотя иногда высказывается и прямо противоположное мнение. Так, некоторые ученые склонны рассматривать илотов скорее как частных рабов, а роль государства ограничивать лишь надзором за ними009_14. Но эта версия без прямого насилия над преданием не поддается убедительному доказательству. К. Краймс, к примеру, в своем желании доказать частнособственнический характер илотии не останавливается перед полным отрицанием исторической традиции. "Павсаний делает ту же ошибку, что и Страбон, - пишет она, - называя илотов "рабами общины""009_15. Д. Лотце, в целом считая илотов скорее государственными, чем частными рабами, однако призывает, учитывая всю сложность проблемы, к осторожности в применении современных дефиниций. По его мнению, отношения собственности, в которые были включены илоты в качестве их объекта, были более сложными, так что их нельзя однозначно определять такими современными понятиями, как государственная или частная собственность. "Илоты, - замечает он, - вовсе не были государственными служащими, которые обрабатывали участки граждан по прямому заданию государства"009_16.

Среди современных исследователей, не склонных к радикальному пересмотру и критике существующей традиции, илотию принято рассматривать как вариант коллективного рабства, возникшего в результате "агрессивной экспансии" дорийцев на территорию Лаконии. Основополагающей в плане разработки, систематизации и обоснования этой теории является работа Д. Лотце "Между свободными и рабами"009_17. Д. Лотце, полагая, что статус илотов слишком запутан, чтобы выразить его обычными терминами, предложил новую дефиницию для илотии, определив ее как коллективное рабство, возникшее в ходе завоевания. По мнению Д. Лотце, изначальный коллективный характер илотии определялся примитивным уровнем дорийской цивилизации, что нашло свое выражение в неразвитости частной формы собственности. Вслед за Д. Лотце примитивный характер илотии по сравнению с классическим рабством признается и другими исследователями. Так, П. Олива определяет илотию как "неразвитое рабство" или "неразвитый тип рабства"009_18. Французский исследователь И. Гарлан причисляет илотию к типичным формам "общинного порабощения" и считает ее близкой к микенскому типу рабства. По его мнению, правомерно говорить о качественных отличиях между примитивными формами рабства, такими, которые существовали в Микенах и Спарте, и рабством классического типа. Среди качественных отличий между ними он называет наличие у рабов "примитивного типа" имущества, что de facto означает признание за ними прав на его владение, а также определенной хозяйственной самостоятельности009_19.

В отечественной историографии общепризнанной является точка зрения, высказанная в 1933 г. В. В. Струве, что илотия еще более примитивная форма "крепостничества завоевательного типа", нежели эксплуатация рабов009_20. И. М. Дьяконов развивает эту тему,

сравнивая рабов в Шумере со спартанскими илотами. Он полагает, что и те и другие относились к рабам "патриархального" типа, которые сохраняли еще некоторые черты правовой личности, такие, например, как право вступать в брак и владеть частной собственностью009_21. Сторонники этой теории вполне справедливо усматривают причину возникновения коллективных форм рабства в особенностях завоевательной политики дорийцев009_22. Дорийцы придерживались одной и той же модели поведения по отношению к покоренному местному населению: членов завоеванной общины превращали в рабов, принадлежавших совокупно всему коллективу завоевателей, и приписывали в качестве необходимого "инвентаря" к клерам, тоже являвшимся их коллективной собственностью. В результате илоты оказывались обязательным "атрибутом отдельных пожалованных клеров", и в качестве таковых их нельзя было ни отчуждать от наделов, ни, тем более, продавать как обычных рабов.

М. Финли противопоставляет илотию как коллективную форму рабства двум другим известным в античности типам рабства: рабству-должничеству и покупному, или классическому, рабству. Основное отличие он усматривает в том, что при илотии порабощался

единовременно целый народ, оказавшийся в положении порабощенной общины, а при классических вариантах рабства рабы попадали в зависимость каждый индивидуально009_23.

Греческие авторы, желая как-то объяснить те гарантии, которые брало на себя государство по отношению к илотам, ссылаются на древний "первоначальный договор", заключенный между победителями - спартанцами и побежденными - мессенцами (Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 4, p. 365). Античная традиция связывает подобные "договоры рабства" не только со спартанскими илотами, но также с фессалийскими пенестами и гераклейскими мариандинами (Archemach. ap. Athen. VI, 264 a-b; Posidon. ap. Athen. VI, 263 c-d; Strab. XII, 3, 4, p. 542). Фрагменты предания дают нам возможность восстановить отдельные пункты подобных соглашений. Так, согласно Посидонию и Страбону, в первоначальный договор между победителями-гераклеотами и побежденными-мариандинами был включен пункт о запрещении продавать мариандинов за пределы страны009_24. Степень вмешательства государства в данном случае определялась корпоративными интересами всего гражданского коллектива.

К античной традиции о так называемых первоначальных договорах следует отнестись с известной степенью доверия, хотя в науке не раз высказывались сомнения в ее достоверности. В основе недоверия к исторической традиции лежит представление об искусственности конструкции, составленной из параллельных антагонистических пар типа: илоты - спартиаты, гераклеоты - мариандины, фессалийцы - пенесты и т. д. Э. Д. Фролов, в целом признающий историчность предания о договорах, тем не менее считает,

что некоторые аргументы есть и у противников этой концепции009_25. Мы согласны с мнением тех исследователей, которые полагают, что традиция о первоначальном договоре - не просто исторический миф, возникший на пустом месте. Действительно, результатом длительной борьбы целых племен и народов могли быть "оформленные грубейшим образом соглашения"009_26.

Суммируя результаты изучения илотии, приведем краткое, но вобравшее в себя основные выводы современной науки определение Э. Эндрюса в "Британской энциклопедии": "Илоты, крепостные древних спартанцев... Их рабский статус в исторические времена восходит к завоеванию страны уступавшими им в численном отношении дорийцами... Они были в некотором смысле государственными рабами, прикрепленными к земле и приписанными к отдельным спартиатам для обработки их наделов; их господа не могли их ни освобождать, ни продавать, и у них было ограниченное право накапливать имущество, после уплаты господам установленной доли урожая с надела..."009_27.

Несмотря на то что проблема илотии не раз поднималась в новой и новейшей историографии античности, тем не менее отдельные ее аспекты не получили еще, как нам кажется, должного освещения. В частности, не совсем ясным остается вопрос об этническом составе илотов. Наметившийся сравнительно недавно дифференцированный подход ко всей массе илотов кажется нам вполне оправданным и перспективным направлением в изучении илотии. Но он ставит перед исследователями целый ряд новых задач, пока еще не нашедших своего удовлетворительного решения. Дифференцированный подход должен подразумевать разделение илотов как по этническому признаку (илоты лаконские и мессенские), так и по социальному. Под социальной градацией имеется в виду выделение

из всей массы илотов некой элитарной группы. В этой связи возникает проблема и терминологического отражения наметившихся социальных сдвигов внутри некогда единой илотской массы. Недостаточно исследованным представляется нам и вопрос о степени опасности илотов для Спартанского государства. Для его лучшего освещения требуется в известной степени пересмотр имеющейся традиции как о спартанских криптиях, так и о других организационных мерах, направленных на предотвращение враждебных эксцессов со стороны илотов.

Рассмотрим еще раз предание о спартанской илотии и попытаемся на основе вполне добротной традиции реконструировать экономическое и политическое положение спартанских илотов.

Античная традиция, безусловно, относила илотов к рабам, принадлежавшим спартанской общине в целом. Таким образом, между илотами и их хозяевами стояло государство, гарантирующее илотам определенный modus vivendi и защищающее их от самоуправства и непомерной алчности господ. Целый ряд признаков заставляет нас отнести илотов к особой группе рабов, которые по некоторым признакам находились в лучшем положении, чем рабы классического типа009_28.

В правовом отношении илоты, конечно, считались собственностью всего Спартанского государства in corpore. Система полицейских и карательных мер по отношению к илотам носила исключительно государственный характер. Эта связь илотов с государством проявлялась в целом ряде правовых актов, обеспечивающих государственный контроль над илотами, в таких, например, формах, как ежегодное объявление эфорами войны илотам от имени всего полиса. Как верно отметила И. А. Шишова, "в праве убивать илотов без суда, в криптиях... нашла свое отчетливое отражение принадлежность илотов не отдельному спартанцу, но всей общине равных как

единому коллективу"009_29. В этом акте просматривается один очень важный, на наш взгляд, момент: спартанцы воспринимали своих илотов как некое этническое и социальное единство. Ведь объявление войны предполагает в некотором роде наличие равноправного врага-партнера. Во всяком случае, когда в наших источниках идет речь о смертной казни, ее всегда осуществляла община.

Но феномен илотии заключается как раз в двойственной зависимости илотов как от государства, так и от их собственных индивидуальных владельцев. В правовом отношении илоты являлись безусловной собственностью спартанского полиса как коллективного сообщества граждан и условной собственностью их реальных владельцев, т. е. отдельных спартанских семей. Такой двоякий характер собственности характерен в целом для античного общества. На это не раз обращали внимание такие теоретики полиса, как Платон и Аристотель. У Аристотеля есть очень точное высказывание относительно того, какой тип собственности должен быть признан предпочтительным для нормального функционирования общества: "Немалые преимущества имеет поэтому способ пользования собственностью, освященный обычаями и упорядоченный правильными законами, который принят теперь: он совмещает в себе хорошие стороны обоих способов, которые я имею в виду, именно общей собственности и собственности частной. Собственность должна быть общей только в относительном смысле, а вообще - частной" (Pol. II, 2, 4, 1263 a 22-27 / Пер. С. А. Жебелева - А. И. Доватура). В Спарте все было наоборот, т. е. в целом (o{lw") собственность была общей, но в некотором отношении (pwv") - частной009_30. Эта парафраза Аристотеля, вполне применимая к спартанской илотии, помогает точнее оценить изначально сложившуюся в Спарте двойную собственность на илотов. Илоты являлись обязательным атрибутом земельных участков. Каждый полноправный

гражданин получал илотов в комплекте с землей в бессрочное владение. О том, что это было именно бессрочное владение землей, а не частная собственность, свидетельствует целый ряд ограничений, несовместимых с понятием частной собственности.

Таким образом, права отдельных спартиатов по отношению к принадлежащим им илотам были существенным образом ограничены. Это ограничение прав частных владельцев, с одной стороны, вносило в образ жизни илотов известный элемент свободы, а с другой - гарантировало им достаточно стабильное существование в рамках навязанной им социально-экономической системы. Так, илоты вообще не являлись объектами купли-продажи: во всяком случае, мы не знаем ни одного такого случая во всей спартанской истории. Таким образом, не только частные владельцы, но и государство ограничивало свои права на илотов, оставив им очень важный "фрагмент" свободы. Как свидетельствует Мирон из Приены (III в.), автор истории Мессенских войн009_31, каждый спартиат был ответствен перед государством за своих илотов (ap. Athen. VI, 271f). Государство в данном случае выступало в качестве коллективного собственника илотов, а отдельные граждане - в качестве условных владельцев. Именно поэтому права спартиатов-хозяев не простирались до освобождения илотов. Судя по словам Эфора, одно только государство могло их освобождать или продавать за пределы страны (ap. Strab. VIII, 5, 4, p. 365). То же самое сообщает Архемах о фессалийских пенестах: "Они передали себя фессалийцам в качестве рабов по договору, под тем условием, что их не будут ни вывозить из этой страны (из области Арны), ни убивать, они же, возделывая для них землю, будут платить им условный взнос" (ap. Athen. VI, 264 a-b / Пер. С. П. Кондратьева). Вполне естественно на основании этих сообщений сделать вывод, что илоты и пенесты были прикреплены даже не к определенному клеру009_32, а к общинной земле в целом и лишь не могли вывозиться за пределы

Лаконии и Фессалии. Эти свидетельства вслед за Л. Н. Казамановой можно понять так, что "внутри государства какой-то передел, возможно, и мог осуществляться, но не отдельными гражданами, а всей общиной"009_33.

От рабов классического типа илоты отличались целым рядом особенностей, которые наводят на мысль, что они были в лучшем положении, чем обычные рабы009_34. Прежде всего, это возможность иметь жен и вести семейную жизнь. Само существование илотов в качестве подчиненной общины предполагает сохранение ими элементарных социальных связей, самыми важными из которых были родственные связи. В некоторых обществах, где существовали сходные с илотами группы зависимого населения, право на семейную жизнь было зафиксировано, например, в Гортинских законах на Крите. В других обществах оно существовало de facto без какого-либо юридического оформления. Для Спарты отсутствие прямых свидетельств в какой-то мере компенсируется наличием сравнительного материала: в дорийском Крите, где существовали группы зависимого населения, подобные илотам, браки среди них признавались законными009_35.

Второе важное отличие илотов от покупных рабов - хотя и ограниченное, но владение предметами, фактически являющимися их собственностью (так, по свидетельству Фукидида (IV, 26, 6-7), в его время некоторые мессенские илоты имели собственные лодки)009_36. Почти полное отсутствие данных об имуществе илотов отчасти восполняется надежным критским материалом. Так, согласно

Гортинскому законодательству, клароты-войкеи009_37, живущие в деревне, могли иметь необходимые орудия производства, жилища и рабочий скот (IV, 30-31, 35)009_38.

Илотам также была дарована одна, по крайней мере, религиозная гарантия - право убежища в храме Посейдона на Тенаре (Thuc. I, 128, 1)009_39. Нарушение этого права, как замечает Д. Лотце, по-видимому, было в Спарте редчайшим исключением. Катастрофическое землетрясение 464 г. воспринималось спартанцами как наказание за этот страшный грех009_40. Точно такая же религиозная гарантия засвидетельствована и для несвободного населения дорийского Крита. В "Гортинской правде" не раз упоминаются беглые рабы и прокламируется право убежища для них в городском храме Гортины. По мнению Л. Н. Казамановой, Гортинские законы призваны были устранить произвол и самоуправство как владельца бежавшего раба, так и служителей храма, где укрывался беглец009_41.

Своей экономической стабильностью илоты также отчасти были обязаны государству, которое регулировало эти отношения и лишало владельцев илотов возможности изменять строго фиксированный

оброк. В этом отношении илоты напоминают ту категорию афинских рабов, которая называлась cwri;" oijkou'nte". В профессиональном плане это были в основном ремесленники, отпущенные на "вольные хлеба". Отношения их с хозяевами строились на чисто экономической основе: хозяева регулярно получали от них строго фиксированные суммы009_42. Как известно, рабы, принадлежащие к этой категории, обладали известной степенью свободы и являлись элитарной частью афинских рабов. Возможно, не случайно Плутарх употребляет для обозначения повинностей илотов слово "апофора" (Inst. Lac. 239 d), технический термин, используемый для обозначения повинностей, которые платили рабы в Афинах.

К сожалению, мы лишены возможности судить о динамике оброчных обязательств илотов. Историческая традиция в данном случае представляет собой ряд замечаний общего характера. Цифры, которые называет Плутарх, мало что объясняют (Lyc. 8, 7 - "Каждый надел был такой величины, чтобы приносить по семидесяти медимнов ячменя на одного мужчину и по двенадцати на женщину и соразмерное количество жидких продуктов"). Не исключено, по мнению А. Джонса, что вся эта история связана с древними ликурговыми клерами, которые, впрочем, он называет мифическими, а всю традицию о земельной реформе Ликурга объявляет фиктивной009_43.

Данные о том, что илоты должны были отдавать своим господам половину урожая, вызывают большие сомнения. Это самое раннее из имеющихся в нашем распоряжении свидетельств принадлежит Тиртею (fr. 5 Diehl). Но, как известно, от поэтических произведений, даже написанных на исторические темы, трудно требовать буквальной точности в передаче фактов. "Половина урожая" (h{misu pantov"), о которой говорит Тиртей, возможно, просто поэтический образ. С помощью этой красочной детали Тиртей усиливал впечатление от победы спартанцев над мессенцами. Если же признать за словами Тиртея какую-то историческую ценность, то тогда нужно будет признать, что между Первой и Второй Мессенскими войнами илоты платили не фиксированный налог, как впоследствии, а половину ежегодного урожая. Такая форма налога обуславливала прямой контроль над урожаем, что

было возможно только при постоянном личном наблюдении спартиатов за хозяйственной деятельностью закрепленных за ними илотов. Не лишенную правдоподобия версию предложил Г. Мичелл. По его словам, "это могла быть временная мера в духе военной контрибуции"009_44.

Если опустить свидетельство Тиртея как сомнительное и ненадежное, то общим во всем предании, связанным с илотами и землей, останется утверждение, что существовала обязательная, заранее установленная квота, превышать которую запрещалось законом. Об этом неоднократно говорит Плутарх: "Землю их возделывали илоты, внося назначенную подать (ajpofora;n th;n eijrhmevnhn)" (Lyc. 24, 3), а также: "Илоты обрабатывали за спартанцев их землю, вносили им оброк, установленный заранее (ajpofora;n th;n a[nwqen iJstamevnhn)" (Inst. Lac. 239 d). Размер апофоры009_45, по-видимому, был установлен по окончании Второй Мессенской войны и более не пересматривался009_46.

Не раз уже исследователями предпринимались попытки определить количество клеров, их размер, число семей илотов, сидящих на каждом клере, общее количество продуктов, получаемых с клера, и долю, остающуюся в распоряжении илотов009_47. Мы разделяем скептическое отношение некоторых ученых к подобного рода подсчетам009_48. К сожалению, все эти калькуляции делаются на основании очень ограниченного круга источников, что приводит подчас к диаметрально противоположным выводам. Так, например,

количество семей илотов, прикрепленных к каждому клеру, в различных работах колеблется от двух до десяти, в зависимости от установок того или иного автора009_49.

Согласно Плутарху, спартанцы под страхом проклятия не могли требовать с илота больше установленной нормы и потому "илоты, получая выгоду, работали с удовольствием" (Inst. Lac. 239 d). Необходимость прибегать к религиозным санкциям объясняется, по-видимому, тем, что илоты, подобно классическим рабам, не были юридическими лицами и потому не могли быть и объектами гражданского права. Санкции, запрещавшие их разорять, носили исключительно религиозный характер и, как кажется, были вполне эффективными. Все это наводит на мысль, что у илотов оставалась вся прибыль свыше фиксированной суммы. Поэтому можно говорить об определенной экономической независимости илотов, которые в повседневной жизни пользовались относительной свободой и самостоятельностью.

Мы не знаем, насколько сами спартиаты были включены в хозяйственную деятельность. Судя по свидетельству Мирона, согласно которому спартанцы, передав землю илотам, получали с них только предписанную законом долю (ap. Athen. XIV, 657 c-d), их участие в хозяйственной жизни страны было минимальным009_50. Так, когда Критий говорил, что спартанцы были в высшей степени свободными (fr. 37 Diels), он, по-видимому, имел в виду, что те полностью самоустранились от всякой производительной деятельности. Фиксированный налог, в отличие от "половины урожая" Тиртея, обеспечил спартиатам абсолютную автаркию. Они теперь могли постоянно жить в городе, вдали от той земли и тех людей, которые гарантировали им необходимый уровень жизни. "Таким образом, в Спарте сложилась особая форма рабовладельческого хозяйства, при которой непосредственное вмешательство рабовладельца в производственный процесс стало чем-то совершенно необязательным или даже вообще исключалось. Из организатора производства рабовладелец превращается здесь в пассивного получателя ренты, хозяйственная же инициатива сосредотачивается всецело в руках непосредственного производителя, т. е. раба"009_51.

Надзор государства за экономическими взаимоотношениями илотов и их хозяев, может быть, является самым важным моментом, объясняющим и столь долгое существование илотии, и, как думают некоторые современные исследователи, сравнительно низкий уровнень "мятежности" илотов.

Ряд ученых в качестве доказательства существования перманентно мирных отношений между илотами и их господами ссылаются на лояльность илотов и на отсутствие массового дезертирства с их стороны во время военных кампаний. Так, канадский исследователь Р. Талберт в своей статье "Роль илотов в классовой борьбе в Спарте" утверждает, что "спартиаты по большей части были уверены в лояльности своих илотов". При этом он ссылается на географические и демографические особенности Мессении и Лаконии. По его словам, с одной стороны - из-за малодоступности и удаленности многих районов Мессении и Лаконии, а с другой - из-за значительного численного превосходства илотов над спартиатами, "илоты не могли быть контролируемы без значительной степени покорности с их собственной стороны". Все противоречащие этой тезе факты Р. Талберт объясняет "случайной мятежностью илотов". По его словам, "покорность илотов более важна, чем их случайная мятежность". Взгляд Р. Талберта на отношения спартиатов и илотов - пример давно уже наметившейся в западной историографии античности тенденции к сглаживанию противоречий между рабами и рабовладельцами. Эта тенденция имеет давние корни, и ученые, которые к ней склоняются, сделали много, чтобы доказать, что так называемый рабский вопрос в Греции был отнюдь не первостепенного значения. Конечно, такая крайняя точка зрения на илотию, как у Р. Талберта или Ж. Дюка, - редкость. Желание свести на нет значение "илотского вопроса" для Спарты, доказать наличие никогда не существовавшего в природе консенсуса между спартиатами и илотами, приводит этих ученых к частичному, а иногда и полному игнорированию античной традиции. Они, по сути дела, занимаются мифотворчеством009_52.

Когда в 222 г. царь Клеомен, испытывая серьезные денежные затруднения, предоставил илотам возможность выкупиться на волю, оказалось, что набралось только 6 тысяч илотов, способных заплатить за себя и свою семью довольно большую сумму в 5 аттических мин (Plut. Cleom. 23,1). Эта цифра - 6 тысяч илотов -

свидетельство того, что, по крайней мере, экономическое положение части илотов было весьма сносным. Ведь в общей сложности сумма их выкупа составила 500 талантов009_53. Но остается открытым вопрос, какой процент от общего числа илотов составляли эти 6 тысяч? Без ответа на него трудно сделать какие-либо определенные выводы относительно экономического положения всей массы илотов в их совокупности.

2. ОТНОШЕНИЕ ГОСУДАРСТВА К ИЛОТАМ

Если экономическое и правовое положение спартанских илотов было лучше положения рабов классического типа, то степень унижения была такой же, если не хуже. Когда Критий (fr. 37 Diels), а вслед за ним и Плутарх (Lyc. 28) говорят о том, что из всех зависимых групп илоты находились в самом худшем положении, то они только передают широко распространенное в греческом обществе мнение. Однако мнение это было основано не только на действительном положении дел. Оно усугублялось тем, что греки резко отрицательно относились к закабалению именно мессенцев - людей, бесспорно, греческого происхождения.

Сами илоты гораздо болезненнее, чем рабы-варвары, должны были воспринимать свой низкий социальный статус внутри спартанского полиса. Спартанцы целенаправленно внушали илотам представление о собственной ничтожности и ущербности, вырабатывая в них психологию рабов. Масштабный психологический прессинг, применяемый по отношению к илотам, способствовал формированию у них стереотипа поведения по "рабскому" типу. Во фрагменте Мирона, сохраненном у Афинея, показан весь комплекс мер, направленных на физическое и морально-психологическое подавление илотов: "Илоты, - говорил Мирон, - должны нести труды самые позорные и наиболее бесчестящие. Их заставляют носить шляпу из кожи собаки и одеваться в шкуры животных; каждый год им полагается определенное число ударов, даже если они не совершили никакого проступка, для того, чтобы они помнили, что

они рабы; более того, если они переходят меру физической силы, которая прилична рабу, их наказывают смертью и на их хозяев накладывают штраф за то, что последние не сумели сдержать их развитие" (ap. Athen. XIV, 657 d). Даже согласившись с мнением некоторых иследователей010_54, что Мирон несколько сгустил краски, все же придется признать, что в целом описание Мирона соответствует действительности. Это подтверждают и более ранние, чем Мирон, источники. Так, например, Феопомп свидетельствует, что "с народом (e[qno") илотов обращаются в высшей степени жестоко и обидно" (ap. Athen. VI, 272 a). Плутарх расширяет список позора и унижений: "И вообще спартанцы обращались с ними грубо и жестоко. Они заставляли илотов пить несмешанное вино, а потом приводили их на общие трапезы, чтобы показать молодежи, что такое опьянение. Им приказывали петь дрянные песни и танцевать смехотворные танцы, запрещая развлечения, подобающие свободному человеку" (Lyc. 28)010_55.

Внушение презрения и отвращения к илотам как существам низшего порядка было одним из обязательных воспитательных моментов спартанской образовательной системы. Молодым спартиатам специально показывали пьяных и неопрятных илотов, чтобы воспитать к ним глубокое отвращение010_56.

Правда, культивирование психологической пропасти между илотами и спартиатами вовсе не исключало "частных" контактов между ними. В Спарте, таким образом, прослеживается тот же

стереотип в отношении к рабам, что и в остальной Греции. В античной литературной традиции, прежде всего в комедиях Аристофана, дается определенный литературный тип раба, наделенный целым рядом отрицательных качеств: обжорством, пьянством, склонностью к воровству, трусостью и т. д. Но когда речь идет о домашних рабах, особенно о кормилицах и педагогах, они, наоборот, становятся носителями целого ряда добродетелей: преданности, честности, порядочности. У Еврипида, например, подобного рода рабы нередко спасают своих хозяев от гибели (Electra 286-287, 487 sqq.; Hippol. 176 sqq., 433 sqq.).

Страх, который внушали илоты спартанцам, заставлял последних жить в атмосфере постоянной "военной" опасности010_57. Воспринимая илотов как внутренних врагов, спартанцы питали к ним глубочайшее недоверие. О степени этого недоверия свидетельствует отрывок из утраченного политического трактата Крития, активного участника тирании Тридцати и известного лаконофила. Этот фрагмент приводит в своей речи "О рабстве" писатель-софист IV в. н. э. Либаний: "Лакедемоняне дали себе против илотов полную свободу убивать их, и о них Критий говорит, что в Лакедемоне существует самое полное рабство одних и самая полная свобода других... Он [спартанец] всегда ходит, держа в руке копье, чтобы оказаться сильнее илота, если тот взбунтуется... Они [спартанцы] изобрели себе также и запоры, с помощью которых они полагают преодолеть козни илотов... И как могут те, которых и во время завтрака, и во сне... вооружает страх по отношению к рабам, как могут такие люди... наслаждаться настоящей свободой?" (fr. 37 Diels = Liban. Or. XXV, 63 / Пер. А. Я. Гуревича).

Спартанцы старались держать илотов подальше от оружия (Xen. Lac. pol. 12, 4). Как известно, в Спарте только члены гражданского коллектива имели право в мирное время носить оружие. Так, в 398 г. руководитель заговора Кинадон предполагал, что безоружная народная масса, куда входили и илоты, в момент выступления сможет вооружиться только орудиями своего труда (Xen. Hell. III, 3, 7).

Недоверие спартанцев по отношению к илотам во многом объясняется многочисленностью последних010_58. Не только спартанцы, но и все греки ясно сознавали опасность владения слишком большим количеством рабов. Фукидид напрямую связывает суровое отношение к рабам на Хиосе с огромным их количеством: "Ведь на Хиосе было гораздо больше рабов, чем где-либо в другом городе (кроме Лакедемона), и эти рабы, именно из-за их многочисленности, подвергались там за свои провинности слишком суровым карам" (VIII, 40, 2). Уже из одного этого свидетельства Фукидида видно, что спартанский полис опережал всю Грецию по количеству рабов. Какое-то представление об их численности может дать рассказ Плутарха о том, что этолийцы, вторгшись в Лаконию, увели с собой 50 тысяч илотов (Cleom. 18, 2). Это произошло во 2-й половине III в., когда Спарта уже потеряла Мессению, а вместе с ней и всех мессенских илотов.

Если в Афинах и других греческих полисах обычный процент несвободного населения по отношению к свободному составлял в среднем 3 : 1010_59, то в Спарте доля илотов по отношению к свободным

была совсем иной. На каждого спартиата приходилось не менее семи илотов, а если учесть фактор постоянного уменьшения гражданского населения, то этот разрыв неизбежно увеличивался. Такая численная диспропорция была очень важным фактором, управляющим отношениями между двумя основными группами спартанского населения. К сожалению, только один источник, и то относящийся к военным делам, дает нам представление о соотношении илотов и спартиатов. В 479 г. при Платеях каждого спартиата сопровождало семеро илотов (Her. IX, 10, 1; 28, 2; 29, 1). Как признают некоторые исследователи, эти цифры Геродота в общем отражают примерную пропорцию всего илотского населения к спартиатам, по крайней мере, для V в.010_60

3. КРИПТИИ И ДРУГИЕ ФОРМЫ ПОДАВЛЕНИЯ ИЛОТОВ

Спартанское государство "изобрело" целый ряд средств для морального и физического подавления илотов. Самое главное из них - криптии, или тайные убийства илотов, которые стали основной формой их устрашения. С изобретением криптий террор спартанцев по отношению к илотам принял характер регулярного и освященного законом политического кровопролития. Само слово hJ krupteiva означает "засада" или "тайник".

Наиболее подробное описание криптий оставил нам Плутарх: "Вот как происходили криптии. Время от времени власти отправляли бродить по окрестностям молодых людей, считавшихся наиболее сообразительными, снабдив их только короткими мечами и самым необходимым запасом продовольствия. Днем они отдыхали, прячась по укромным уголкам, а ночью, покинув свои убежища, умерщвляли всех илотов, каких захватывали на дорогах..." (Lyc. 28, 3-5). По-видимому, для спартанцев обычной практикой было устраивать расправы со смертельным исходом именно ночью (ср.: Her. IV, 146, 2). Д. Лотце на основании действий спартанского

"секретного патруля" приходит к выводу, что эта практика подразумевала наличие комендантского часа011_61.

Говоря о том, что криптии - изобретение Ликурга, Плутарх ссылается на мнение Аристотеля (Lyc. 28, 1-2). Сам он, судя по отдельным ремаркам, в этом далеко не уверен (Lyc. 28, 2; 28, 13; Lyc. - Num. Synkr. 1). Подобная его неуверенность объясняется, скорее всего, исключительно моральными соображениями. По словам Плутарха, это - единственное установление Ликурга, которое нельзя одобрить (Lyc. 28, 13 - "я, по крайней мере, не могу приписать столь гнусное дело (miaro;n e[rgon), как криптии, Ликургу"). Плутарху очень не хочется "числить расправы над илотами - дело до крайности жестокое и противозаконное - среди нововведений Ликурга" (Lyc. - Num. Synkr. 1). Но версию Аристотеля, связывающего появление криптий с Ликургом, он счел необходимым передать.

Сам Плутарх полагал, что систематические репрессии против илотов стали применяться только после восстания 464 г. (Lyc. 28, 12). Эту точку зрения разделял с ним и Диодор (XI, 63,7). Правда, как верно заметил Г. Бузольт, создается впечатление, что Плутарх передает исключительно собственную точку зрения на время возникновения криптий, не основанную на каких-либо достоверных фактах011_62. Но как бы ни толковать сообщение Плутарха, бесспорным остается одно - часть наших источников связывает появление криптий не с Ликургом011_63, а с Третьей Мессенской войной. Хотя, возможно, противоречивость источников в данном вопросе отчасти мнимая. В результате восстания илотов 464 г. давно уже существующий институт криптий должен был получить сильный дополнительный импульс к своему дальнейшему развитию и усилению.

Институт криптий, который шокировал даже почитателей Спарты (Plut. Lyc. 28, 13), скорее всего, берет свое начало от примитивных обрядов инициаций, во время которых молодые воины должны были демонстрировать свое мужество, выносливость и ловкость, в том числе и с помощью убийства врага. Этот пережиток в Спарте очень рано трансформировался в социально ориентированный институт. Взгляд на криптии как реликтовое учреждение, удачно вписанное в государственную структуру Спарты, является широко распространенным в научной литературе011_64. Еще Жанмэр в своей статье, специально посвященной криптиям, пришел к выводу, что этот древний обряд, характерный для многих примитивных обществ, в исторический период был видоизменен таким образом, что стал осуществлять новую функцию - контроль за илотами011_65. Тот же важный, на наш взгляд, момент отмечает и Ю. В. Андреев: криптии, возникнув как одна из разновидностей первобытных посвятительных обрядов, в классовом обществе стали выполнять "функции, по природе совсем им не свойственные"011_66.

Платон в "Законах" ничего не говорит о целях криптий, но с одобрением описывает сам процесс поисков илотов. Он называет криптии чудесным средством для воспитания выносливости (Leg. I, 633 b-c). Отношение Платона к криптиям как безобидной военно-спортивной организации молодежи нашел свое отражение и в историографии. Так, уже К. О. Мюллер высказывал мысль, что ужасы, о которых рассказывает Плутарх, есть результат плохого понимания им той части "Спартанской политии" Аристотеля, где речь шла о криптиях. В качестве доказательства правильности своего мнения К. О. Мюллер апеллирует к Платону011_67. Эпигоны К. О. Мюллера в своем желании "обелить" криптии доходят даже до заявления, что криптии - это что-то вроде спортивного клуба, который был создан "скорее для возбуждения энтузиазма молодых спартиатов, чем для подавления илотов"011_68. А. Валлон, выступая против такой "безобидной"

трактовки криптий, отмечает, что даже если эта организация и "не имеет такого жестокого характера, который ей приписывает Плутарх, все же она не была простой и безобидной учебой, какую хотел установить Платон в своих "Законах""011_69.

Трудно разрешимым остается вопрос, что собой представлял институт криптий в организационном плане. П. Олива предполагает, что эти функции исполнял специальный отряд, который был частью регулярной спартанской армии011_70. Такой вывод он делает главным образом на основании сообщения Плутарха о наличии в армии Клеомена какого-то подразделения, называвшегося криптией (Cleom. 28). Но, судя по контексту, речь здесь скорее шла о военной разведке, никак не связанной с илотами.

Есть версия, что в период архаики основным объектом нападения отрядов спартанской молодежи оставалось неукрощенное население Западной Мессении. Именно им, по мнению К. Краймс, спартанцы каждый год объявляли войну011_71. Позднее институт криптий стал функционировать как исключительно антиилотское формирование, чья деятельность была освящена законом. У нас нет никаких оснований думать, что сфера криптий была шире, чем об этом свидетельствуют источники011_72.

Легитимность криптиям придавал своеобразный сакральный обряд - ежегодное объявление эфорами войны илотам (Plut. Lyc. 28, 7). С помощью этого обряда с участников криптий как бы снимался грех человекоубийства. Такой символический обряд являлся необходимым юридическим фасадом для самого существования криптий.

Объявленная илотам война a priori делала их всех потенциальными военнопленными, с которыми можно было поступать как угодно, не боясь ни божеского, ни человеческого суда. Но, с другой стороны,

по меткому замечанию А. Тойнби, "эта процедура, повторявшаяся каждый год, увековечивала изначальную свободу илотов"011_73. Плутарх, сообщая об этом обряде, ссылается на Аристотеля (Lyc. 28, 7). Возможно, и сама фраза, что "эфоры, принимая власть, первым делом объявляли войну илотам, дабы узаконить [т. е. сделать дозволенным] убийство последних (o{pw" eujage;" to; ajnelei'n)", является цитатой из "Лакедемонской политии" Аристотеля. Другим источником по криптиям для Плутарха был, по-видимому, Критий. Вряд ли случайным является почти полное текстуальное совпадение соответствующей фразы у Либания (Critias ap. Liban. Or. XXV, 63) и Плутарха (Lyc. 28, 11), что "в Лакедемоне свободный до конца свободен, а раб до конца порабощен".

Возможно, криптии заключались не только в акциях, связанных с индивидуальным террором, но и в более масштабных предприятиях, где речь шла уже о массовом истреблением илотов. Предание сообщает о двух таких случаях. Когда произошла первая акция, точно неизвестно. Terminus ante quem для нее - землетрясение 464 г. Фукидид сообщает, что "некогда лакедемоняне убедили илотов, нашедших убежище в святилище Посейдона на Тенаре, выйти оттуда и вероломно умертвили их" (I, 128, 1). Во время второй акции, произошедшей в 425 г., было единовременно истреблено 2 тысячи илотов (Thuc. IV, 80, 3-4)011_74. По мнению Фукидида, большинство подобных мероприятий имело одну цель - держать илотов в узде (IV, 80, 3). Массовое убийство в 425 г. 2 тысяч илотов произвело на греческий мир такое сильное впечатление, что это событие многократно тиражировалось в течение столетий многими греческими историками. О нем, с еще большими, чем у Фукидида, подробностями, рассказывает Диодор в связи с походом Брасида во Фракию: "Спартиаты, желая погубить самых сильных из илотов, посылают тысячу наиболее высокомерных из их числа, считая, что большинство будет перебито в сражениях. Но они совершили и другое насильственное и жестокое дело, с помощью которого полагали усмирить илотов: ибо объявили через глашатая, чтобы те из илотов, кто совершил что-либо доброе в отношении Спарты, внесли себя в списки, и пообещали после проверки освободить их. А после того, как 2 тысячи внесли себя в списки, они приказали самым сильным [из числа граждан] убить илотов, каждого у себя дома" (XII, 67, 3).

Хотя варианты Фукидида и Диодора в целом не противоречат друг другу, но в деталях они разнятся011_75. Так, согласно Диодору, с Брасидом во Фракию отправилась 1 тысяча илотов, а не 700, как у Фукидида. Фукидид не уточняет, как именно погибли илоты. Наоборот, он утверждает, что "никто не знал, где и как они погибли" (IV, 80, 4). Диодор же сообщает, что каждый из 2 тысяч илотов был убит у себя дома (XII, 67, 3). Судя по отдельным деталям, эта "целительная" миссия была поручена членам криптий. Спартанские власти сделали все, чтобы скрыть детали операции. Илотов перебили тайно, напав на них внезапно и, скорее всего, в ночное время. Надо думать, что карательные функции были возложены на участников криптий.

Убийство илотов без суда и следствия в качестве своеобразной превентивной меры производило тяжелое впечатление на весь греческий мир. Исократ среди прочих недостатков спартанцев называет и безнравственное отношение их к человеческой жизни. Возможно, он имел в виду именно этот случай, когда говорил о массовых убийствах илотов как о величайшем из спартанских злодеяний (Panath. 181). Спартанцы, по его мнению, были настолько порочны, что для них убийство стало делом рутинным. Не случайно, по-видимому, Архемах из Эвбеи (III в.), написавший историю Эвбеи, говоря о гарантиях, предоставляемых пенестам государством, подчеркивает запрет на их убийство (ap. Athen. VI, 264 a-b). По мнению И. А. Шишовой, "запрещение убивать пенестов могло обратить на себя внимание потому, что именно этим пенесты более всего отличались от илотов"011_76.

С какой легкостью спартанцы, прошедшие школу криптий, убивали людей по первому же подозрению, видно, например, из рассказа Ксенофонта о спартанском офицере периода Пелопоннесской войны Этеонике. Он, разыскивая заговорщиков из числа собственных наемников и приняв за такового первого же встреченного им хиосца, не задумываясь, приказал его убить (Hell. II, 1, 3).

4. ВЫДЕЛЕНИЕ ПРИВИЛЕГИРОВАННЫХ ГРУПП СРЕДИ ИЛОТОВ

Античная традиция утверждает, что илотская угроза была основным фактором спартанской истории. Представители современной историографии, среди которых находятся такие общепризнанные специалисты по Спарте, как Д. Лотце, П. Олива или П. Кэртлидж, разделяют в целом идущий еще от античности взгляд на илотов и спартанцев как на две резко враждебные друг другу социальные группы. Но в то же время они не отвергают и те немногочисленные данные, прямые или косвенные, которые являют собой примеры сотрудничества и взаимопомощи между этими двумя основными категориями спартанского населения.

Д. Лотце в своей монографии "Между свободными и рабами" уже коснулся этого сюжета и рассмотрел известные случаи сотрудничества илотов и спартиатов. Главным образом, это факты, относящиеся к военной истории Спарты. У историков, начиная с Геродота, мы действительно встречаем ряд упоминаний, правда, весьма немногочисленных и подчас противоречивых, об участии илотов в военных кампаниях Спарты за рубежом. Геродот рассказывает об одном илоте, который сопровождал своего больного господина к Фермопилам (VII, 229). Этот случай иногда толкуют как образец лояльности илотов по отношению к своим господам. Но стоит прислушаться и к более осторожным оценкам. Так, по мнению М. Клаусса, "этот пример имеет чуть ли не символическое значение и является слишком прекрасным для того, чтобы быть еще и аутентичным"012_77. Д. Лотце, хотя и ссылается на подобные случаи, однако интерпретирует их с известной осторожностью. Приводя в качестве хрестоматийного примера участие илотов в Платейской битве (Her. IX, 28, 2 - 35 тыс. легковооруженных), Д. Лотце добавляет, что не совсем ясно, какую роль в этом сражении играли илоты. Общий его вывод неутешителен. По словам Д. Лотце, малочисленность и фрагментарность источников не дает нам возможности однозначно ответить на вопрос, какой тип отношений господствовал между илотами и спартиатами. "Как мало мы в действительности знаем об отношениях между спартанцами и илотами! - восклицает он. - Вероятно, они были не столь уж напряженными, как нам хотелось бы их себе представить"012_78.

В том же духе высказывается и П. Олива. По его словам, "отношения между спартанцами и илотами не всегда были столь уж плохими... и нет недостатка в рассказах о дружеских отношениях между рабами и их хозяевами". Как подметил П. Олива, все известные в истории факты приязненных отношений между спартанцами и илотами обычно носят частный характер и не могут поколебать нашу уверенность в наличии "фундаментального конфликта между этими двумя группами, располагающимися на двух противоположных полюсах спартанского общества"012_79.

П. Кэртлидж, как и Д. Лотце, полагает, что точный характер отношений между спартанцами и илотами из-за недостатка источников выяснить довольно тяжело. По его мнению, эти отношения носили диалектический характер и могли меняться в зависимости от времени и обстоятельств. Однако вслед за М. Финли П. Кэртлидж рассматривает илотов как социальную группу, имеющую более высокий статус, чем классические рабы. Именно в силу своей привилегированности илоты, по мнению П. Кэртлиджа, "имели смелость требовать себе и большие права, и большие свободы", чем обыкновенные рабы-варвары в прочих греческих полисах012_80.

В целом для современной западной историографии характерна тенденция дифференцировать всю массу илотов. Этот процесс идет как бы по двум линиям, национальной и социальной, т. е. илоты делятся, с одной стороны, на мессенских и лаконских, с другой стороны, из всей илотской массы выделяется так называемая элита. Античные источники вполне отчетливо фиксируют случаи социальной дифференциации илотов. Этот процесс, по мнению некоторых ученых, начался во 2-й половине V в. и связан был непосредственно с тем кризисом, в котором оказалась Спарта в ходе Пелопоннесской войны. И. А. Шишова отмечает, что хотя политика в отношении илотов в целом сохраняла свой жесткий стиль, однако постепенно она становилась, в силу крайней необходимости, все более гибкой012_81. Однако мы не осмелились бы вслед за Г. Коуквеллом заявить, что подход спартиатов к своим рабам в этот период изменился настолько, что можно говорить о наступлении новой эры сотрудничества и согласия между ними012_82.

Правда, новый тип отношений коснулся только илотской элиты, из среды которой и набирались новые контингенты спартанских солдат. Они получили наименование "новых граждан" - неодамодов. Ж. Дюка, оценивая эту новую для Спарты практику - пополнять собственную армию за счет илотов, - считает ее экстраординарной и очень опасной для спартанского гражданского коллектива мерой. Комментируя колебания спартанцев в 369 г. по поводу очередного набора илотов в спартанскую армию, Ж. Дюка замечает, что "этот эпизод обнаруживает всю двойственность социальных отношений: спартиаты боятся илотов, но вооружают их, когда этого требует ситуация; илоты ненавидят спартиатов, но завербовываются в их армию, чтобы защищать Спарту"012_83.

Мы согласны с мнением большинства исследователей, которые связывают появление элитарной группы в среде илотов с Пелопоннесской войной. По их мнению, первыми представителями этой "гоплитской элиты" стали 700 илотов, взятых Брасидом в 424 г. во Фракию (Thuc. IV, 80, 5). Сам факт использования илотов в качестве основной военной силы в армии Брасида - бесспорное свидетельство значительных перемен в умонастроениях спартиатов. Они были вынуждены осознать наконец, что без илотов, этого неиссякаемого ресурса для пополнения спартанской армии, им уже не обойтись. Важно отметить, что военная служба илотов в качестве гоплитов была добровольной повинностью и воспринималась, конечно, как шаг вверх по социальной лестнице012_84.

Таким образом, выделение привилегированной группы из общей массы илотов первоначально было связано исключительно с военными нуждами. Рассуждая о механизме такого выделения, Ж. Дюка несколько упрощает ситуацию, полагая, что единственным критерием тут был имущественный ценз. По его мнению, движение наверх для бывших илотов никогда не доходило до наделения их гражданскими

правами. Отсюда и двойственность отношений так называемых новых граждан со своими бывшими господами: от сотрудничества и взаимопомощи до скрытой, а иногда и открытой оппозиции012_85.

П. Кэртлидж в своей монографии "Агесилай и кризис Спарты" и П. Талберт в вышеупомянутой статье пытаются гипотетически обнаружить источник пополнения илотской элиты. По их мнению, существовала целая группа семей илотов, которые на протяжении многих поколений были связаны с отдельными спартанскими семьями самыми тесными узами012_86. Именно из их среды кооптировались надзиратели, управляющие имениями и прочие организаторы хозяйственной деятельности. В качестве низшего управленческого звена эти илоты получали благоприятную возможность увеличивать свои доходы и вести довольно независимый и вполне обеспеченный образ жизни012_87.

Очень сильным аргументом для сторонников теории о социальном мире между илотами и спартиатами служит античная традиция об экономическом процветании илотов. Плутарх сообщает, что в 222 г. 6 тысяч илотов за выкуп в 5 аттических мин получили свободу. Инициатива в этом деле принадлежала царю Клеомену (Cleom. 23, 1). Возможно, он решился на этот шаг по соображениям не только финансового, но и военного характера. Не исключено, что Клеомен собирался пополнить освобожденными илотами свою армию, которой предстояло сражаться с Антигоном.

Это - очень важное свидетельство. Оно, конечно, проливает свет на экономическое положение эллинистической Спарты и на ту парадоксальную ситуацию, которая сложилась здесь в дореформенный период, когда часть илотов, возможно, уже была богаче собственных господ. Но очень опасно по этому одному, к тому же довольно позднему свидетельству, делать какие-либо выводы об экономическом процветании илотов в более ранний период, как это делает, например, Л. Пайпер. В своей статье "Спартанские илоты в эллинистическое время" (1986) она пытается доказать (на наш

взгляд, без должных на то оснований), что илоты имели возможность покупать себе свободу, начиная, по крайней мере, с IV в.012_88 Вряд ли это так. И дело заключается не только в экономической базе самих илотов и их финансовых возможностях.

Разумеется, и в период классики, а не только позднего эллинизма, илотская элита вполне могла быть зажиточной и иметь достаточно средств для выкупа на свободу. Вопрос заключается в другом: пока Спартанское государство было достаточно сильным, оно, несомненно, сохраняло монополию на владение илотами. Вне зависимости от вопроса о реальной принадлежности илота, одно на всем протяжении спартанской истории оставалось бесспорным: только государство решало, где илоты должны жить и работать, когда и на каких условиях их освобождать, и конкретный спартиат не имел законной власти изменять эти решения. Поэтому думается, что пока государство не нуждалось катастрофически в деньгах, механизм освобождения илотов мало был связан с денежными мотивами. Наше единственное свидетельство о самовыкупе большой партии илотов относится уже к сравнительно позднему времени - 2-й половине III в. (Plut. Cleom. 23, 1).

Вместе с тем все известные нам случаи освобождения илотов в более ранний период (конец V - 1-я половина IV в.) носят ярко выраженную военную направленность. Илотов освобождали прежде всего ради пополнения спартанской армии012_89. Финансовая же сторона, связанная с их освобождением, в любом случае занимала второстепенное место. Во всяком случае, вплоть до позднего эллинизма у нас нет никаких данных, даже косвенных, об освобождении илотов

за деньги. Наоборот, скорее можно считать, что государство, призывая илотов на военную службу, вооружало их на собственный счет. Именно так можно понять сообщение Ксенофонта, что при угрозе со стороны Эпаминонда в 370/69 г. эфоры распространили среди илотов прокламацию такого примерно содержания: все те, кто выразит желание получить оружие и вступить в армию, получат свободу, в чем их эфоры клятвенно заверяют (Hell. VI, 5, 28). Г. Бузольт полагает, что здесь речь идет о вооружении илотов на государственный счет. Фразу Ксенофонта eij ti" bouvloito o{pla lambavnein он дополняет словами "vom Staat". Таким образом, получается: "если кто захочет получить оружие от государства...". Именно на основании этого своего толкования Ксенофонта Г. Бузольт делает вывод, что "гоплитская служба илотов, для которых государство поставляло оружие, была, как правило, добровольной повинностью, которая влекла за собой освобождение"012_90. Как бы ни понимать это место Ксенофонта, в любом случае ясно, что ни о каком выкупе на свободу за деньги здесь речи не идет. Так что вряд ли правы те западные ученые, которые, подобно Л. Пайпер и Ж. Дюка, видят в освобожденных илотах только экономических лидеров своего класса вне зависимости от временных и ситуационных ориентиров. Но в государствах, подобных Спарте, где исключительно важен был политический и идеологический момент, механизм освобождения илотов просто не мог быть полностью определяем узко экономическими задачами.

Однако каковы бы ни были причины начавшегося в конце V в. процесса, сам факт единовременных и довольно частых манумиссий илотов свидетельствует о каких-то изменениях в отношении к ним со стороны Спартанского государства. Появление, по крайне мере, уже в III в.012_91, а может быть и раньше, нескольких групп вольноотпущенников свидетельствует о далеко уже зашедшем процессе дифференциации илотов по имущественному признаку. В данный период государство уже не нуждалось, как это было раньше, в илотах-воинах, зато испытывало постоянную нужду в пополнении

своей казны. Хотя для III в. мы знаем только один конкретный случай выкупа большой группы илотов на волю (Plut. Cleom. 23, 1), но, судя по рассказу Мирона, освобождение илотов в этот период было делом рутины.

Согласно Афинею, который сохранил это свидетельство Мирона, в Спарте существовало несколько групп вольноотпущенников: "Часто лакедемоняне освобождали рабов (douvlou"), и одних они называли афетами (ajfevta"), вторых - адеспотами (ajdespovtou"), третьих - ериктерами (ejrukthvra"), а других, которых посылали для морских операций, - деспосионавтами (desposionauvta"), а других - неодамодами..." (VI, 271 f). Нам остается только гадать, что они собой представляли, ибо Мирон никак не поясняет приводимую им номенклатуру. Помимо неодамодов остальные четыре группы нигде, кроме как у Мирона, больше не упоминаются. То, что Мирон называет илотов рабами (douvlou"), не вызывает удивления. Термин dou'lo" часто встречается в античной традиции по отношению к илотам. Он употребляется, как правило, в обычном широком смысле слова для определения общего понятия раба в отличие от свободного. Это было общегреческое наименование, принятое и в литературе, и в жизни.

В науке не раз предпринимались попытки найти удовлетворительное объяснение каждой из категорий вольноотпущенников, названных Мироном012_92. Сам Мирон поясняет только одно слово - "деспосионавты" (букв. "господские моряки"), связывая эту категорию с морской службой. Термин "ериктеры" (ejrukthvra"), скорее всего, произошел от глагола ejruvkein, означающего "удерживать, останавливать, отбивать". Группа вольноотпущенников, называемая эриктерами, также, по-видимому, была связана с военным делом. К. О. Мюллер полагал, что так называли тех, кто выносил раненых с поля боя012_93. По мнению А. Валлона, эриктеры "имели своей задачей охранять своих господ, прикрывать их от ударов врагов и в случае нужды удалять их с поля сражения"012_94. К. Краймс связывает ериктеров с гарнизонной службой, но считает, что они еще не были свободными012_95.

Термины "афеты" (ajfevta") и "адеспоты" (ajdespovtou") означают, по сути дела, одно и то же - освобожденные илоты, не связанные больше со своими господами. Первый термин представляет собой отглагольное прилагательное, означающее "отпущенный на волю, вольный, свободный" (a[feto" от глагола ajfivhmi), буквальное значение второго - ajdevspotoi - "свободные от господ"012_96. Большинство ученых полагают, что эти два термина были взаимозаменяемы и означали только состояние освобождения и отпуска на волю. Присутствие в двух из четырех терминов корня despot наводит на мысль, что часть илотов освобождалась не государством, а своими хозяевами.

Что касается деспосионавтов, то, возможно, так назывались илоты, которые служили во флоте и платили своим владельцам апофору012_97. Эти илоты находились еще в личной зависимости от своих господ и вынуждены были делить с ними прибыль от собственного труда. Деспосионавты уже не были прикреплены к земле и в этом смысле были свободнее "настоящих" илотов. Мера их несвободы, очевидно, определялась двумя моментами: обязанностью служить во флоте и платить установленный оброк своему господину.

Указание Мирона на существование нескольких групп вольноотпущенников наводит на мысль, что в Спарте в течение IV-III вв. развивался процесс постепенного отрыва части илотов от земли с целью получения с них дополнительных денежных доходов. Это напоминает

тот слой афинских рабов, которых называли cwri;" oijkou'nte", т. е. живущие отдельно. Псевдо-Ксенофонт, обвиняющий афинян в том, что они позволяли своим "рабам быть избалованными и некоторым вести роскошную жизнь" (Ath. pol. 1, 11 / Пер. С. И. Радцига), под этими некоторыми (e[nioi), по-видимому, имел в виду именно cwri;" oijkou'nte". По словам М. С. Куторги, посвятившего специальное исследование проблемам рабства в Афинах, "в разряд cwri;" oijkou'nte" зачислялись рабы, коим эллинский господин предоставлял право служить и работать, где им самим выгоднее, заниматься по их личному выбору, какими пожелают, делами и предприятиями, даже пребывать где угодно: он их обязывал только вносить ему в назначенный срок условленную и точно договоренную плату, другими словами: дозволял им жить по оброку"012_98.

5. ЛАКОНСКИЕ И МЕССЕНСКИЕ ИЛОТЫ (К ПРОБЛЕМЕ ИХ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ)

Скудость источников не дает нам возможности произвести деление илотов на какие-либо четко выраженные социальные или профессиональные группы, но зато в античной традиции можно проследить деление всей массы илотов на две большие группы по "национальному" признаку - на мессенских и лаконских илотов, которые значительно отличались между собой по многим параметрам, в том числе по своему происхождению, по времени образования и по количественным характеристикам. Однако степень различия все-таки не стоит абсолютизировать. Это были две группы внутри одного класса. Недаром в наших источниках илоты почти всегда рассматриваются единым массивом013_99. Целый ряд фактов в спартанской истории можно удовлетворительно понять и истолковать, только предположив наличие известных различий в статусе лаконских и мессенских илотов.

Попытаемся, где это только возможно, сделать акцент именно на различиях между двумя группами, выделенными внутри одного и того же класса. Историко-географические реалии предполагают, что лаконские илоты должны были находиться в более привилегированном положении, чем мессенские. Думается, что различное отношение к этим двум группам илотов специально культивировалось спартанским обществом, и было одним из основных принципов социальной политики Спарты. Подобное дифференцированное отношение к илотам считалось надежным средством для воспрепятствования их объединению.

При оценке свидетельств тех источников, в которых говорится о ненависти илотов по отношению к спартиатам и о страхе последних перед илотами, нужно по-возможности постараться выяснить, о какой из двух категорий илотов идет речь.

Согласно традиционной точке зрения, система илотии в Мессении сложилась на несколько веков позднее, чем в Лаконии, и была результатом двух Мессенских войн. Для Спарты борьба с Мессенией стала основным событием архаической эпохи. К концу VII в., после окончательного усмирения Мессении, основная масса мессенцев была обращена в илотов. С этих пор внешний мир стал воспринимать их преимущественно как мессенских илотов, тем более, что их численность намного превышала численность лаконских илотов. Не случайно у Фукидида, например, "илот" и "мессенянин" - синонимы (I, 101, 2). По-видимому, положение мессенских илотов изначально было хуже, чем лаконских. Согласно Тиртею, по условиям Первой Мессенской войны илоты должны были отдавать своим господам половину урожая (fr. 5 Diehl). Как бы ни относиться к тиртеевской традиции, одно кажется бесспорным - система экономического давления на мессенцев изначально была достаточно суровой и жесткой. Возможно, и позднее мессенские илоты находились под большим экономическим прессингом, чем лаконские илоты. Однако дело не только в экономическом факторе. Борьба со спартанскими эксплуататорами переплеталась у мессенцев с борьбой за восстановление национальной самостоятельности. Они, в отличие от рабов классического типа, осознавали себя как единую национальную и социальную величину, и в таком своем качестве могли действовать на исторической арене.

Важно отметить еще один момент. В отличие от лаконских илотов, между спартанцами и мессенскими илотами вряд ли существовали какие-либо личные контакты. Мессенцы жили далеко от Спарты и были отделены от нее значительным горным барьером.

Нужно думать, что спартанцы не привлекали мессенских илотов к военной службе013_100 и не использовали их в своих домах в качестве слуг. Для этого гораздо более подходили лаконские илоты. Поэтому, говоря о личных связях между илотами и их хозяевами, мы имеем в виду только лаконских илотов. Близость клеров, использование части илотов в качестве обслуги, разумеется, приводили к возникновению подобных личных контактов, тем более, что обладание илотами переходило по наследству от отца к сыну. В источниках мы почти не находим конкретных указаний на существование личных контактов между отдельными илотами и их хозяевами. Те же, которые встречаются, в основном относятся к илотам, находящимся на военной службе. Так, Геродот рассказывает трогательную историю о том, как илот сопровождал своего полуслепого господина, желающего сражаться при Фермопилах (VII, 229). Плутарх упоминает лаконских илотов, которые отказались исполнять фиванцам произведения Терпандра и Алкмана, заявив, что их хозяевам это не понравилось бы (Lyc. 28).

Некоторые исследователи, исходя из совершенно верной посылки об известной неадекватности статуса мессенских и лаконских илотов, слишком абсолютизируют это положение. Так, любые конкретные случаи, касающиеся илотов, они относят к лаконским илотам, а общие положения об илотии, которые встречаются у античных авторов, - к мессенским. Данная тенденция становится все более характерной для новейшей западной историографии. Немецкий исследователь М. Клаусс, например, делит все источники по илотии именно по такому принципу. Даже знаменитое выражение Ксенофонта, которое встречается в его описании заговора Кинадона, что илоты "готовы съесть спартанцев живьем" (Неll. III, 3, 6), Клаусс считает верным исключительно для мессенских илотов013_101.

Но если отбросить крайние примеры, то в целом попытка провести грань между лаконскими и мессенскими илотами кажется вполне разумной. Эта грань достаточно четко прослеживается на материалах, относящихся к илотским восстаниям или к попыткам их спровоцировать. В 1-й пол. V в. мы знаем два таких случая.

Фукидид рассказывает, что известный полководец Павсаний вел какие-то переговоры с илотами и сулил им свободу и даже гражданские права, если те поднимут восстание в поддержку его замыслов (I, 132, 4)013_102. Таким образом, в данном случае инициатива исходила от Павсания, а не от илотов. Илоты же, напротив, продемонстрировали полную лояльность и донесли на Павсания эфорам. Фукидид, что вполне естественно, не уточняет, о каких именно илотах идет речь. Но, судя по контексту, Павсаний вел переговоры с лаконскими илотами.

В 464 г. имело место самое крупное в истории Спарты восстание илотов. Оно вошло в историю под названием Третьей Мессенской войны (Thuc. I, 103; Diod. XI, 64, 4). Само название говорит и о характере восстания, и о той группе илотов, которая в нем участвовала. Однако единого мнения на этот счет в наших источниках нет. Согласно Диодору и Плутарху, которые следуют, скорее всего, за Эфором, инициатива восстания принадлежала илотам Лаконии (Diod. XI, 63-64; Plut. Cim. 16). Фукидид же, наоборот, говорит, что это было делом рук мессенцев, к которым присоединились и две периэкские общины (I, 101, 2). Рассказ Фукидида крайне лаконичен: он сообщает только о самом факте восстания, отводя мессенцам в нем главную роль постольку, поскольку большая часть (plei'stoi) илотов, по его словам, была мессенского происхождения. Версии Диодора и Плутарха, основным источником для которых был Эфор, более обстоятельны. Так, Плутарх, рассказывая о находчивости царя Архидама, сумевшего предотвратить нападение лаконских илотов на Спарту, попутно добавляет, что "одновременно с ними напали на спартанцев и мессенцы" (Сim. 16). Этого замечания достаточно, чтобы считать, что неразрешимого противоречия между версиями Фукидида и Эфора нет.

По окончании восстания (а оно продолжалось 10 лет) спартанцам пришлось заключить с мессенскими повстанцами договор, согласно которому им были предоставлены свободный выход из Мессении и возможность поселиться в Навпакте (Thuc. I, 103).

Сам факт заключения договора с мессенскими илотами свидетельствует о том, что спартанцы воспринимали их достаточно серьезно. Для них мессенские илоты были одновременно и рабами, и внешним врагом. Ведь те обладали известной политической и "национальной" солидарностью, которой не было ни у лаконских илотов, ни тем более у рабов классического типа. В отличие от них, мессенцы имели сильную политическую мотивацию в собственных отношениях со спартиатами. Помощь мессенским повстанцам со стороны афинян также свидетельствует о том, что греческий мир воспринимал их отнюдь не как обычных рабов. По словам М. Финли, мессенские илоты "вполне резонно внушали страх своим господам как потенциальные мятежники: ведь они были группой и, даже можно сказать, подчиненной общиной"013_103, с общей коллективной судьбой. То, что внешний мир воспринимал их именно так, видно, например, по тому, что, когда мессенские илоты были освобождены фиванцами в 370 г., они немедленно были приняты греками как собственно греческая община. По-видимому, для греков основной отличительной чертой мессенской илотии было то, что мессенцы составляли пусть подчиненную, но общину, в которой отдельные ее члены никогда не теряли социальных и родственных связей. Именно поэтому Исократ в своем письме к Филиппу II выбирает слово "илот", а не "раб", говоря о будущей судьбе народов в Азии (Epist. 3, 5).

По свидетельству Диодора и Плутарха, результатом восстания 464г. стало систематическое применение спартанцами репрессивных мер против илотов (Diod. XI, 63, 7; Plut. Lyc., 28, 12). Таким образом, часть наших источников связывает появление криптий не с Ликургом, а с Третьей Мессенской войной. В таком контексте основным объектом криптий должны были стать именно мессенские илоты.

Кроме криптий, которые носили регулярный характер и служили целям индивидуального террора, к результатам Третьей Мессенской войны можно отнести и обращение спартанцев к массовому террору. Мы знаем только один такой случай, который остался в истории, очевидно, потому, что поразил современников своей масштабностью. Возможно, групповые акции насилия над илотами имели место и до и после той истории, о которой нам рассказывает Фукидид.

Так, в разгар Пелопоннесской войны, когда спартанцы занялись набором и обучением первых отрядов илотов, они провели демонстративную акцию устрашения, которая по-своему является уникальной во всей греческой истории. Как рассказывает Фукидид, "устрашенные дерзостью многочисленной молодежи илотов, лакедемоняне... предложили отобрать некоторое число илотов, считающих себя наиболее способными в военном деле, обещая им свободу... Таким образом, было отобрано около 2 тысяч илотов, которые с венками на головах (как бы уже получившие свободу) обходили храмы. Немного спустя, однако, лакедемоняне перебили этих илотов, причем никто не знал, где и как они погибли" (IV, 80, 3-4)013_104. Сам Фукидид считает, что эта акция была вполне в русле обычной политики Спарты по отношению к илотам. "Ведь большинство лакедемонских мероприятий, - добавляет он, - искони было, в сущности, рассчитано на то, чтобы держать илотов в узде" (IV, 80, 3). Обычный страх перед илотами, помноженный на военный кризис, и привел, вероятно, спартанские власти к мысли организовать подобный жуткий спектакль. У Мирона мы находим подтверждение тому, что в истории, рассказанной Фукидидом, нет ничего экстраординарного, кроме масштабности репрессалии. Согласно Мирону, для спартанского правительства было обычной практикой казнить илотов, отличающихся выдающимися физическими данными013_105.

Кто же, лаконские или мессенские илоты, стали главным объектом этой акции? Мы знаем, что случай, описанный Фукидидом, имел место в 425-424 гг. Наличие добротной традиции дает нам редкую возможность с большой степенью вероятности атрибутировать погибших от рук спартанцев илотов.

К 425 г. военная ситуация для Спарты сложилась весьма неблагоприятно. Пилос был уже потерян, а вскоре афиняне заняли и Киферу. Угроза новой мессенской войны при поддержке Афин становилась для Спарты реальностью. В такой ситуации, по-видимому, и родилась у спартанских властей идея выявить ту часть

мессенской молодежи, которая была наиболее склонна к мятежу, и уничтожить ее. Таким образом, хотя Фукидид нигде не атрибутировал илотов, в данном случае, говоря об угрозе, нависшей над Спартой из-за захвата Пилоса и Киферы, он мог иметь в виду только угрозу со стороны мессенских илотов013_106. Этот же мотив - страх перед восстанием мессенцев - сказался и в специально выделенном пункте мирного договора от 421 г. о помощи Афин в случае восстания илотов.

В 370/69 г. в результате нового восстания мессенские илоты, наконец, добились свободы, и Мессения не без помощи Фив обрела самостоятельность и полную независимость от Спарты. Но это восстание мессенских илотов, по-видимому, никак не затронуло лаконских. Лаконские илоты в соответствующий момент предпочли сражаться за Спарту, а не дезертировать к ее врагам.

Косвенным доказательством того, что илотские восстания - это по большей части восстания мессенских, а не лаконских илотов, может служить следующее замечание Платона: "Владение рабами тяжко. Это многократно было доказано возникновением частых и ставших обычными восстаний мессенцев" (Leg. VI, 777 b-c). В парафразе Аристотеля к данному месту Платона вместо слова "мессенцы" явно в том же смысле употребляется слово "илоты" (Pol. II, 7, 8 1272 b 19 - oiJ dЖ ei{lwte" ajfivstantai pollavki"). Вероятно, именно спартанский опыт заставил греческих философов в своих проектах идеального государства отказаться от идеи формировать класс рабов из гомогенного в этническом и культурном отношении населения. Так, Платон пишет: "Сколько случается бедствий в государствах, которые обладают большим числом рабов, говорящих на одном языке" (Leg. VI, 777 с-d; ср.: Arist. Pol. VII, 9, 9, 1330 а 25-30).

Но все же, несмотря на желание отделить мятежных мессенцев от лояльных лаконских илотов, это не всегда удается. Так, судя по фрагменту из Крития, лаконские илоты были точно такой же угрозой для Спарты, как и мессенские: это из-за них спартанцы не чувствовали себя в безопасности даже в собственных домах (fr. 37 Diels = Libanius. Or. XXV, 63). А в 369 г. спартанцы, объявив о наборе лаконских илотов в армию, сами же испугались слишком

большого успеха своей рекрутской кампании: в списки было внесено 6 тысяч илотов. По словам Р. Талберта, "набор в армию такой орды потряс спартанцев и нанес удар по их нервной системе"013_107. Только убедившись, что число свободных людей (граждан, союзников, наемников) будет достаточным для противовеса илотам, они несколько успокоились (Xen. Hell. VI, 5, 29).

Если проанализировать те немногие высказывания греческих авторов V-IV вв. (Фукидид, Критий, Ксенофонт, Платон, Аристотель), которые касаются илотии, можно убедиться, что все они единодушно делают акцент на существовании постоянного и сильного напряжения между спартиатами и илотами. Отсюда ими делается логический вывод об опасности для любого гражданского коллектива подобного типа рабства. Однако опасность эта оставалась по существу потенциальной и отчасти вот почему: исторически сложившееся разделение илотов на две группы и изначальный дифференцированный подход к ним давали спартанцам возможность маневра. Это оказалось особенно важно во 2-й половине V - начале IV в. В то время уже полным ходом шел т. н. процесс олигантропии, когда число полноправных граждан из-за сохранения архаических социально-экономических реалий постоянно сокращалось. Кроме социально-экономических моментов на численность гражданского населения, конечно, оказала влияние и война. В такой ситуации стабильность государству мог обеспечить только внутренний гражданский мир. Спартанцы, напуганные появлением афинского войска у себя в тылу, в Мессении, и реальностью восстания мессенцев, сделали ставку на лаконских илотов. Это было тем легче сделать, что и раньше лаконские илоты в гораздо большей степени, чем обычные классические рабы, были интегрированы в спартанскую общину. Их участие в военных кампаниях Спарты было обязательным. Более того, постепенно менялся не только количественный, но и качественный состав спартанской армии. Если в 1-й половине V в. илоты сопровождали своих господ в качестве легковооруженных воинов и обозной прислуги, то уже в ходе Пелопоннесской войны они стали привлекаться в армию как гоплиты. Первый такой опыт имел место в 424 г., когда с Брасидом во Фракию был послан отряд илотов (Thuc. IV, 80, 5). Эти первые семь сотен илотов предварительно должны были быть обучены и натренированы для несения гоплитской службы. По окончании похода они были освобождены и поселены в Лепрее, местечке на

границе с Элидой (Thuc. V, 34, 1). В дальнейшем, по-видимому, из подобных отрядов формировались военные поселения, расположенные по границам Лаконии.

Привлечение лаконских илотов в спартанскую армию сказалось и на их социально-политическом статусе. В классический период служба в армии для илотов была единственной возможностью получить свободу. Судя по нашим данным, на рубеже V-IV вв. освобождение илотов и превращение их в неодамодов носило вполне массовый характер. Таким образом, постепенно Спартанское государство выработало особый механизм, с помощью которого оно частично интегрировало илотов в свою общину.

Итак, начиная где-то с 425 г. можно говорить о появлении в Спарте илотской элиты. Эта элита с самого начала носила военный характер. Правда, ее движение наверх никогда не доходило до полного слияния со спартиатами. Из илотской аристократии формировались некие промежуточные группы, чей статус достаточно тяжело уточнить. Так или иначе, для илотов переход в группу неодамодов был весьма привлекателен. Ведь даже в неблагоприятных для Спарты условиях после битвы при Левктрах нашлось поразительное количество лаконских илотов, желающих сражаться за Спарту.

Можно согласиться с мнением тех ученых, которые полагают, что "спартанский мираж ослепил все классы одинаково", и лаконские илоты, точно так же, как и их господа, мечтали улучшить свое положение внутри системы, а не вне ее013_108, тем более, что спартанцы предоставляли им такую возможность (Myron ар. Athen. VI, 271 f). Официальная пропаганда идей равенства, аскетизма и бедности постепенно создала в Спарте некую "виртуальную реальность", внутри которой оказались все классы общества, включая и илотов.

В любом случае нельзя смотреть на лаконских илотов как на организованных и политически опытных мятежников, обладающих элементами собственной идеологии. Надо помнить, что лаконские илоты в течение веков жили в закрытой для внешних влияний стране и находились под прямым спартанским контролем. Они были подданными господствующего класса, который сам отличался исключительным

консерватизмом и ксенофобией, класса, очень далекого от каких-либо культурных интересов. Таким образом, илоты, скорее всего, были лишены какого-либо политического опыта. Вся наша традиция свидетельствует о том, что какие-то идеи сопротивления и независимости могли иметь ограниченное влияние только внутри Мессении и гораздо меньше эти идеи могли затрагивать Лаконию. Иначе трудно объяснить, как могла небольшая группа спартиатов так долго править илотами, если бы последние не проявляли значительной степени лояльности по отношению к своим господам.

* * *

В заключение хочется отметить несколько, на наш взгляд, важных моментов. Состояние источников, к сожалению, не дает нам возможности с большой степенью точности решить целый ряд проблем, относящихся к спартанской илотии. Мы можем только приблизиться к их решению. Положение усугубляется еще тем, что далеко не все даже имеющиеся в нашем распоряжении источники поддаются однозначному толкованию. Среди трудноразрешимых вопросов можно указать, в частности, следующие: чьей собственностью были илоты - государства или отдельных спартиатов; насколько сильна была действительная угроза спартанцам со стороны илотов; когда и с какого момента спартанцы стали вооружать своих илотов; как можно согласовать данные о вооружении илотов с противоположной традицией, согласно которой илоты никогда не допускались к оружию; когда появились криптии; насколько правомерно деление илотов по социальному и "национальному" признаку. Подобные и многие другие вопросы мы попытались поставить и, насколько это было в наших силах, предложили свое решение.

Подводя итоги, остановимся на самых важных, с нашей точки зрения, моментах. Илотия является особой формой зависимости. Она не совпадает ни с крепостной зависимостью крестьян Средневековой Европы или России XVIII-XIX вв., ни с классическим античным рабством. В привычных для нас терминах определить статус илотов очень трудно. Ближе всего к истине, по-видимому, подошел Д. Лотце, для которого илотия - это форма коллективного рабства, возникшего в ходе завоевания. Действительно, в результате сначала дорийского нашествия, а затем крупномасштабной внутренней колонизации возникла уникальная для греческого

мира ситуация, когда формирование полиса шло вместе и наравне с созданием системы управления огромными завоеванными территориями. Данные территории на порядок превышали и по своим размерам, и по числу жителей соответствующие показатели государства-завоевателя. В результате такого уникального в масштабах греческого мира феномена и была создана илотия.

Особая форма рабства породила и особые отношения собственности. Правы, с нашей точки зрения, те исследователи, которые проявляют осторожность в этом вопросе, избегая безусловного отнесения илотов или к частной, или к государственной собственности. Опорой для такого осторожного подхода служит правильно понятая традиция. Древние так же, как и мы, не смогли причислись илотов ни к одной известной им социальной группе и были вынуждены определить их положение очень широко - "между свободными и рабами". Некоторая неопределенность проявляется и в любопытной оговорке Страбона. Он не просто называет илотов государственными рабами (trovpon tina; dhmovsioi dou'loi), а вводит некое ограничение - trovpon tina ("некоторым образом", "в некотором роде"). Подобное ограничение, как верно отмечает Д. Лотце, относилось к dhmovsioi, а не к dou'loi, и "должно было отражать двойную трудность в определении их правового положения. Конечно, отдельный спартиат был их господином, но его право господства над ними было ограничено господством сообщества граждан (koinwniva tw'n politw'n). Таким образом, его право собственности на илотов было точно такой же производной величиной, как и его право на клер"013_109. Как известно, владелец илота отвечал перед общиной за его поведение. Это - явное доказательство отсутствия безусловной частной собственности на илотов. Ведь владение илотами было обусловлено целым рядом обязательств гражданина перед своим государством013_110.

Но с другой стороны, илоты не находились и в прямой собственности у государства. Они лишь могли во имя общих интересов предоставляться в распоряжение государства их непосредственными

хозяевами. Это делалось, главным образом, во время военных кампаний, поскольку война создает особую реальность, которая требует и особых, невозможных для мирного времени решений.

Дискуссионным остается и вопрос об отношениях илотов со спартиатами. С одной стороны, спартиаты создали целую систему репрессивных мер, направленных против илотов. Предание свидетельствует об их постоянном страхе перед возможными выступлениями илотов (Critias ap. Lyban. Or. XXV, 63; Xen. Lac. pol. 12, 4). Возможно, что даже привлечение большого числа илотов в армию отчасти было связано с попыткой как-то обезопасить свои тылы во время отсутствия основной массы боеспособных граждан, ведь в армию набиралась наиболее активная часть илотов013_111. Но данным об очень напряженных отношениях спартиатов и илотов противоречит тот факт, что илоты, во всяком случае, начиная с Греко-персидских войн, набирались в спартанскую армию, а значит - вооружались. В период Пелопоннесской войны из них даже формировались отряды гоплитов.

Полностью снять это противоречие вряд ли возможно, но отдельные соображения все же выскажем. Как известно, в армию набиралась ничтожно малая часть илотов по сравнению с их общим количеством. Само собой разумеется, что эти илоты должны были отличаться особой надежностью. Их верность стимулировалась надеждой на освобождение. Большая часть этих илотов, возможно, была домашней прислугой (Plat. Alc. 1, 122 d; Plut. Lyc. - Num. Synkr. 2, 4; Alc. 23, 7)013_112, самим порядком вещей более тесно связанных со своими господами, чем илоты, сидящие на клерах013_113.

По словам Д. Лотце, "понятие "илоты" помимо несвободных крестьян включало в себя весь домашний персонал, который не имел никакого отношения к хлебопашеству"013_114. Известные отношения доверительности могли передаваться по наследству от одного поколения илотов и их хозяев к другому. Именно домашние слуги или их потомки, скорее всего, призывались в армию, и им доверялось оружие. Важным обстоятельством было также то, что за поведением домашних рабов было легче следить - ведь часть из них жила в самой Спарте, в городских домах их хозяев.

Мы не раз обращали внимание на то, что илоты находились в двойной зависимости как от своих конкретных владельцев, так и от государства в целом. Но и спартанские граждане в неменьшей степени зависели от своих илотов. Внутренний фактор - постоянная угроза илотских мятежей - самым непосредственным образом влиял на внешнеполитический курс Спарты. Спартанскому государству приходилось постоянно корректировать свои политические амбиции согласно "домашним" обстоятельствам. Знаменитая спартанская медлительность и нерешительность во внешней политике, на которую не раз обращали внимание древние авторы, во многом объясняется именно внутриполитическим раскладом сил. В спартанской армии уже в V в. спартиатов было значительно меньше, чем периеков и илотов, и подобная тенденция постоянно только усиливалась. Конечно, отчасти это объясняется т. н. олигантропией, но, возможно, спартанцы просто боялись оставлять на долгое время страну без боеспособных граждан. Илоты как потенциальные мятежники и враги были вечным кошмаром Спарты. Весь образ жизни спартанцев был смоделирован с учетом этого главного фактора их исторического бытия - илотской угрозы. После потери Мессении, а вместе с ней и исчезновения большей части илотов, исчезло и Спартанское государство в его классическом виде. Спарта после 371 г. до н. э. - это уже другая Спарта. Уникальный спартанский опыт показал, каким именно должно быть государство, чтобы, оставаясь в границах полиса, в течение долгого

времени удерживать в подчинении рабское население, во много раз превышающее своей численностью рабовладельцев. Сама продолжительность существования илотии показывает, что созданная модель отношений между спартиатами и илотами была вполне эффективной, но спартанцам пришлось заплатить очень дорого за удовольствие жить на ренту. Никто в древней Греции не обладал столь малой степенью личной свободы, как спартанцы. Недаром война для них рассматривалась как освобождение от жесткой домашней дисциплины. Ничто, кроме вполне реальной и постоянно существующей угрозы, не могло бы заставить спартанцев добровольно согласиться на казарменный вариант жизни (причем угроза эта была именно реальной, а не полумифической, как в тоталитарных государствах нового и новейшего времени). Так что илоты, по сути дела, стали структурообразующим фактором для спартанского общества в целом.

Глава V

Спартанская гражданская община

1. ПОЛНОПРАВНЫЕ ГРАЖДАНЕ - СПАРТИАТЫ

Все полноправные граждане Спарты являлись членами общины равных и могли называть себя спартиатами. Термин "спартиаты" (oiJ Spartia'tai) использовался для отличия спартанских граждан от периеков и илотов. В трудах античных авторов, которые по большей части являются историями войн, довольно трудно и редко можно выделить спартиатов как отдельную социальную группу. Это объясняется тем, что спартанское войско, обязательно включавшее в себя и периеков, обозначалось, как правило, общим для этих двух категорий этниконом - лакедемоняне. Однако если по ходу изложения надо было выделить спартиатов из общей массы лакедемонян, источники легко это делали. Об этом свидетельствует ряд мест у Геродота, Исократа и других греческих авторов (Her. VII, 234; Isocr. Panath. 178-181; Diod. XI, 64; XV, 90).

Но очень рано, уже, вероятно, в период архаики, появился еще один термин для обозначения спартанских граждан - "равные" или в греческом варианте - "гомеи" (o{moioi). Данный термин зафиксирован для времени Ликурга (Xen. Lac. pol. 13,1 и 7) и основания Тарента. Аристотель причисляет спартанских парфениев, основавших Тарент, к потомкам "равных" (Pol. V, 6, 1, 1306 b 30) и тем самым подтверждает версию о раннем появлении подобного социального термина014_1.

Пока спартанский гражданский коллектив в своей массе был единым, оба термина - "спартиаты" и "гомеи" - скорее всего,

были синонимами и, соответственно, эквивалентами спартанскому гражданству in corpore014_2. По крайней мере, в архаический период сословие "равных" соответствовало и совпадало со всем гражданством.

Конечно, слово "гомеи" вряд ли могло быть вполне официальным обозначением полноправных спартанских граждан. Скорее всего, оно возникло в среде самих спартиатов в еще достаточно раннее время. Оно использовалось членами гражданской корпорации для горделивого подчеркивания своего особого аристократического равенства и никакой другой нагрузки вплоть до начала IV в. в себе не несло. Само появление такого термина, как "равные", свидетельствует о высочайшем самосознании спартиатов, которые очень рано стали осознавать себя членами аристократической корпорации.

По словам Исократа, сохранение корпоративного единства было главной целью законодателя: "Лишь для себя они установили равноправие и такую демократию, какая необходима для тех, кто намерен навсегда сохранить единодушие граждан" (Panath. 178 / Пер. И. А. Шишовой). Исократ, не будучи поклонником Спарты, тем не менее признает высокие качества спартанской государственной системы. В "Ареопагитике" он пишет: "Я знаю, что... и лакедемоняне наилучшим образом управляют своей страной потому, что они как раз и являются наиболее демократичными. И при избрании должностных лиц, и в повседневной жизни, и во всех остальных занятиях мы можем видеть, что равенство в правах и обязанностях у них имеет гораздо большее значение, чем у других" (61 / Пер. К. М. Колобовой). Как верно заметил О. Шультесс, "то, что Исократу, выросшему при демократии, кажется демократическим равенством, в действительности является равенством чисто аристократическим, в сравнении с которым демократия - это копия"014_3.

Термин "равные", как никакой другой, указывает на сущность компромисса между спартанскими "патрициями" и "плебеями", компромисса, благодаря которому возникла уникальная для греческого мира политическая структура. Обеспечив народу одинаковые с аристократией стартовые условия, Ликург тем самым раздвинул границы аристократии до таких размеров, что они стали совпадать

с границами всего гражданского коллектива014_4. После него все гражданское общество Спарты уже представляло собой военную элиту, внутри которой постепенно вырабатывались особый стиль жизни и особая шкала ценностей014_5. Это вовсе не означает, как полагают некоторые ученые, что в постликурговой Спарте вообще исчезла родовая аристократия, полностью слившаяся, по их мнению, с основной массой граждан014_6.

Реформы Ликурга проходили в период нарождающейся в Спарте государственности. До Ликурга Спарта представляла собой примитивную общину. Слишком раннее законодательство способствовало

увековечиванию в Спарте пережитков племенной организации. Отсюда проистекает удивительная коллекция экзотических обычаев и порядков, свято хранимых спартанцами в течение многих веков. К таким пережиткам еще племенной организации общества относится и представление о земле как государственной собственности. В Спарте верховным собственником земли, бесспорно, считалось государство. Оно наделяло всех граждан клерами и под угрозой потери их заставляло выполнять свои обязанности. Насколько укоренилось представление о верховной собственности государства на землю, видно из того, что это право не подвергалось сомнению даже в период эллинизма, когда в Спарте проводились реформы Агиса и Клеомена.

Что касается вопроса о господствующей в Спарте форме собственности на землю, то до сих пор в науке нет на него однозначного и точного ответа. Во всяком случае, как нам кажется, нет никаких оснований говорить о ничем не ограниченной частной собственности на землю, как это нередко делают современные представители англо-американской историографии, склонные к радикальному пересмотру и даже отрицанию древней традиции014_7. Более взвешенной и не противоречащей преданию представляется гипотеза, впервые четко сформулированная и детально обоснованная еще Р. Пёльманом. Как справедливо замечает Р. Пёльман, "обычное у нас понятие частной собственности неприменимо к владению, которое не могло быть ни отчуждаемо, ни делимо, и которое подлежало строго обязательному порядку наследования"014_8. "Легко может быть, - продолжает он, - что такое государство, как Спарта, которое смотрело на личность гражданина, до некоторой степени,

как на свою собственность, так же понимало и имущество гражданина и считало себя собственником в с е й земли, а гражданина - только временным обладателем ее на основании права пользования"014_9. Запрет на перемещение земли от владельца к владельцу предполагает очень серьезные ограничения прав собственности. Земля, которая не являлась предметом купли-продажи, не могла в полной мере считаться и частной собственностью. Поэтому спартанские клеры вместе с приданными им илотами в правовом отношении скорее рассматривались как государственная собственность, отданная в бессрочную аренду, чем безусловно частная. То, что на практике спартанцы рано научились обходить законы и манипулировать землей, дела не меняет.

Недопущение безусловной частной собственности на землю было обязательным условием для сохранения за государством контрольных функций. Спартанский полис был заинтересован в увековечивании существующих аграрных отношений. Поэтому очень рано были выработаны механизмы, выполняющие охранительные функции. Так, в Спарте была запрещена купля-продажа земли даже в таких замаскированных ее видах, как дарение и завещание (Plut. Agis 5). Ограничения распространялись и на илотов. Реальные владельцы последних не имели права ни продавать, ни отпускать их на волю, ибо илоты точно так же, как и земля, находились под патронатом государства (Strab. VIII, р. 365). Такого рода ограничения в период архаики были явлением обычным для многих греческих полисов. По словам Аристотеля, "во многих государствах в древнее время законом запрещалось продавать первоначальные наделы" (Pol. 1319 а 10-12). Отмену подобных ограничений Аристотель связывал с демократизацией общества (Pol. 1266 b 20-25 (на примере Левкады)).

Но вопрос о форме собственности на землю следует отделять от вопроса о равном распределении этой земли среди спартиатов. Тут мы согласны с теми исследователями, которые считают, что уже в период архаики "о принципиальном имущественном равенстве, в том виде, как его принимают Эфор и Полибий... не могло быть и речи"014_10.

Концепция равенства спартиатов основана главным образом на традиции, идущей от Плутарха, о равных ликурговых клерах. Данная традиция о существовании равных участков не раз подвергалась

сомнению и даже полному отрицанию014_11. Но отбросить ее как позднюю и в силу этого малодостоверную не так просто, поскольку до Плутарха о равенстве в распределении земли свидетельствовали также Ксенофонт (Lac. pol. 10, 7), Эфор (ap. Strab. VIII, p. 365) и Полибий (VI, 45, 48). Как и Плутарх, они считали автором земельной реформы Ликурга. Платон (Leg. III, 684 d) и Исократ (Panath. 179; 259) также упоминали о равенстве клеров, но относили его введение к более раннему периоду - ко времени становления дорийского государства в Лаконии.

По свидетельству Плутарха, Ликург разделил всю землю на тридцать тысяч клеров для периеков и девять тысяч - для спартанских семей (Lyc. 8)014_12. Ликург, наделяя всех граждан одинаковыми земельными участками, клерами, вероятно, предполагал, что

равная экономическая база окажется надежной основой для политического равенства. Плутарх передает слова, якобы сказанные Ликургом, осматривающим уже после реформы спартанские поля: "Вся Лакония кажется мне собственностью многих братьев, которые только что ее поделили" (Lyc. 8, 9). В этой фразе выражено общее впечатление от спартанской аграрной реформы с ее искусственным уравнением и перераспределением земли. Но вся ли земля на территории Лаконии и Мессении была национализирована Ликургом и подвергнута уравнительному распределению среди всех спартанских граждан? Судя по одному замечанию Полибия (VI, 45, 3)014_13, речь, по-видимому, шла только о т. н. гражданской земле (politikh; cwvra).

Несмотря на старания ученых, мы так и не имеем точного ответа на вопрос, что собой представляла та "гражданская земля", о которой говорит Полибий (VI, 45, 3). В самом общем приближении можно только сказать, что под гражданской землей, вероятно, надо понимать землю, полностью контролируемую государством. В качестве таковой она в любую минуту могла быть конфискована для нового передела. К сожалению, источников, хоть как-то проливающих свет на земельный вопрос в Спарте, очень мало и даже те, что имеются, не поддаются однозначному толкованию. Так, например, Гераклид Понтийский, ученик Платона и Спевсиппа, сообщает о запрещении продавать что-либо из старинного участка (th'" ajrcaiva" moivra"), но не объясняет, что собой представлял этот старинный участок. Вероятно, aiJ ajrcai'ai moi'rai Гераклида Понтийского (FHG II, 79) и politikh; cwvra Полибия (VI, 45, 3) - разные названия одной и той же земли - гражданских клеров. Уже сам факт существования подобных названий наводит на мысль, что были какие-то другие земельные участки, не входящие в состав "гражданской земли".

Платон, описывая свое идеальное государство столь похожим на Спарту, упоминает о наследственных клерах, не подлежащих разделу, и называет их число - 5040 (Leg. V, 737 c; XI, 923 c). Из контекста понятно, что отнюдь не всю землю в своем "парадизе" Платон считал разделенной на неделимые "отеческие участки". Картина, нарисованная Платоном, скорее всего, была отражением

реальной системы спартанского землевладения: ведь Платон при создании своей идеальной политической конструкции за основу взял именно Спарту014_14.

Наряду с системой равных клеров, гарантирующих каждому спартиату сохранение его гражданского статуса, в Спарте, возможно, существовали земли, которые еще до закона Эпитадея могли быть предметом купли-продажи014_15. Накопление дополнительной земельной собственности привело к серьезному неравенству в богатстве среди спартиатов, чему есть многочисленные примеры (Her. VI, 61, 3; VII, 134, 2; Thuc. I, 6, 4; Xen. Lac. pol. 5, 3; 6, 4; Hell. VI, 4, 10-11; Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a 18).

Государство как могло сохраняло и отстаивало принцип полной неотчуждаемости земли, принцип, при котором земля всегда должна была оставаться в одном и том же роде, не дробясь даже между наследниками. Уже В. Г. Васильевский обратил внимание на эту особенность спартанского земельного кодекса, весь дух которого требовал неподвижности землевладения014_16.

Спартанское законодательство не допускало деления клеров между наследниками. Наследником земли, очевидно, считался только старший сын. Содержание младших сыновей, скорее всего, было обязанностью сначала отца, а после его смерти - старшего брата. Жена старшего брата по необходимости становилась также предметом совместного пользования (Polyb. XII, 6, 8)014_17. Единственным механизмом получения клера для младших сыновей было усыновление их семьями, где не было наследников-мужчин. Условием подобного усыновления могла быть женитьба на дочери владельца клера014_18.

Недостаток источников, касающихся спартанского землевладения, в какой-то мере восполняет сравнительный материал. Древние авторы приводят целый ряд примеров того, как государство вмешивалось в права собственности своих граждан с тем, чтобы сохранить существующие аграрные отношения. Так, в досолоновых Афинах "не было позволено делать завещания; деньги и дом умершего должны были оставаться в его роде" (Plut. Sol. 21). Полибий, осуждающий распущенные нравы современных ему беотян, хвалит их старинные законы, ограничивающие права наследования в пользу рода (XX, 6, 5). По свидетельству Аристотеля, в современных ему Локрах все еще сохранялись ограничения на продажу недвижимости (Pol. II, 4, 4, 1266 b 18-22). Не раз уже обращалось внимание на то, что Платон в своих проектах идеального государственного устройства во многом копировал Спарту. Как отмечает С. Я. Лурье, в обоих проектах, "и в "Государстве" и в "Законах" неуклонно проводится принцип полной неотчуждаемости земли, переходящей из поколения к поколению по принципам родового старшинства"014_19. Причем в "Законах" Платон даже называет число клеров, которое должно было оставаться неизменным - 5040.

В большинстве обществ, чья экономика зависит прежде всего от земледелия, распределение земли и права, связанные с ее удержанием и наследованием, оказывают фундаментальное влияние на характер социальной системы. То, что спартанская система землевладения, созданная Ликургом, разрегулировалась очень рано, видно из целого ряда свидетельств. Так, Аристотель говорит о том, что в Спарте к концу VIII в. сложилась чреватая гражданскими смутами ситуация из-за дела парфениев и требования передела земли (Pol. V, 6, 1-2, 1306 b 29-31; 35-40; 1307 a 1-2). Об этом же свидетельствуют и данные демографии. Количество полноправных граждан в Спарте постоянно уменьшалось. Аристотель в "Политике" не только отметил факт олигантропии, имея в виду именно недостаток граждан, а не населения вообще, но и правильно интерпретировал его как результат спартанской системы землевладения и наследования (II, 6, 10-12, 1270 а 15-34).

За фасадом декларативного равенства тщательно скрывалось фактическое экономическое неравенство. О наличии в Спарте богатых людей свидетельствует увлечение спартанцев коневодством. Судя по данным просопографии, большинство спартанцев, участвующих

в конных агонах в Олимпии, были представителями одних и тех же знатных семей (Paus. VI, 1, 7 - Анаксандр, олимпионик 428 г. и его дед, также олимпионик; VI, 2, 1-2 - Аркесилай и его сын Лихас; VI, 1, 7; 12, 9; X, 34 - Поликл с сыновьями). Известно, что сестра Агесилая II Киниска выставляла четверку скаковых лошадей на состязании в Олимпии (Xen. Ages. 9, 6)014_20. Таким образом, для богатых и знатных спартанцев участие в конных ристалищах стало чем-то вроде семейной традиции. Согласно Геродоту, содержание лошадей - неизменный знак большого богатства (VI, 125). Хотя конкретные данные о богатстве отдельных спартиатов относятся уже к V в., но экономическое равенство, конечно, было фикцией и раньше.

Хотя с внешней стороны все спартиаты выступали как "равные", подлинного равенства среди них не было. Ведь одни могли приобретать коней для участия в Олимпийских играх, а другие с трудом вносили необходимый взнос в сисситии, чтобы сохранить свои гражданские права и привилегии014_21. В своем критическом обзоре спартанского строя Аристотель справедливо отметил, что обязательность равного взноса в сисситии при кажущемся его демократизме была собственно недемократической мерой, ибо она ложилась тяжким бременем на бедных, не особенно отягощая при этом богатых. "Не могут считаться правильными и те законоположения, которые были введены при установлении сисситий... Средства на устройство их должно давать скорее государство, как это имеет место на Крите.

У лакедемонян же каждый обязан делать взносы несмотря на то, что некоторые по причине крайней бедности не в состоянии нести такие издержки, так что получается результат, противоположный намерению законодателя" (Arist. Pol. II, 6, 20-21, 1271 а 26-31). Это замечание Аристотеля свидетельствует о глубоком понимании им социальной сущности Спартанского государства: там, где правовое равенство зависит от равенства экономического, с нарушением последнего дает трещину и вся социальная система.

Законодательство Ликурга утвердило равенство граждан перед законом, а наделение клерами сделало их экономически свободными. Но сохранение этой системы было бы невозможно без жесткой регламентации общественной и личной жизни граждан. При огромной количественной диспропорции спартиатов и илотов Спарта, по замечанию древних авторов, постепенно превратилась в некое подобие военного лагеря, где каждый член сообщества обязан был исполнять свой долг перед коллективом (Isocr. Archid. 81; Plat. Leg. II, 666 e; Plut. Lyc. 24,1).

Массированная атака на сознание спартанских граждан своей основной целью имела внушение безусловного примата общественных интересов над семейно-частными. В Спарте роль семьи в деле воспитания молодого поколения была сведена к минимуму. О девальвации семьи и семейных отношений свидетельствует, в частности, тот факт, что мальчики полностью изымались из-под опеки семьи очень рано - в 7 лет. Вся жизнь спартанских граждан от рождения до смерти проходила по большей части вне семьи, что способствовало формированию своеобразного склада психики, привитого общественным воспитанием. Общественные школы, общественные обеды, военные походы, охота, занятия спортом - все то, что наполняло жизнь спартиата, - никак не было связано с семьей. Семейная жизнь терпелась, но не приветствовалась. Даже брак для мужчины вплоть до 30 лет, по сути дела, оставался полулегальным. Молодой человек мог посещать жену только тайно под покровом ночи, а днем он продолжал пребывать вместе со сверстниками в казарме. Как замечает Плутарх, "так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете" (Lyc. 15, 7-10).

Когда древние историки говорят, что Спарта представляла собой военный лагерь, они совершенно верно передают суть вещей. В условиях казармы семья могла пребывать только на периферии как бытия, так и сознания граждан, ибо без частичного обесценения семейных отношений невозможно было создать новую социальную общность со своей, предназначенной только для "внутреннего употребления" этикой.

Сильнейшим образом специфика спартанского образа жизни повлияла и на женщин. Они оказались под тотальным влиянием мужской этики и были вынуждены формировать свои сообщества по мужскому типу, имитируя их систему воспитания, включая обряды инициаций и культовые церемонии014_22. Даже свадебные церемонии с их переодеванием невесты в мужскую одежду и бритьем ее головы представляли собой имитацию мужских союзов (Plut. Lyc. 15, 4-5). Если бы можно было обеспечить преемственность поколений без семьи, спартанский законодатель непременно бы это сделал.

Структурирование общества по военному образцу способствовало сохранению в Спарте четкого деления на возрастные классы. Для унифицированной и эффективной подготовки молодых граждан была достаточно рано создана система общественного воспитания, или ajgwghv. Хотя, конечно, любые структуры, основанные на делении по возрастному принципу, корнями своими уходят в глубокую древность, однако спартанская система воспитания в своем классическом виде далеко ушла от своего родоплеменного прообраза. Вряд ли спартанская ajgwghv была производной от общедорийских институтов, поскольку ни в одном дорийском государстве кроме городов Крита и Спарты подобная система не зафиксирована. Что касается влияния Крита на Спарту, то древняя традиция вполне определенно свидетельствует о критском происхождении многих спартанских институтов, включая систему воспитания и общественных обедов014_23. И Аристотель, и Эфор считают несомненным фактом то, что спартанские институты были заимствованы на Крите. В качестве аргумента Аристотель приводит то соображение, что спартанские институты в большинстве своем были более совершенным вариантом их критских прототипов014_24.

Сущность спартанской системы воспитания (ajgwghv) заключается в том, что все мальчики гражданского происхождения, начиная с семилетнего возраста и до 18-20 лет, получали одинаковое воспитание в закрытых полувоенных школах (агелах), где основное внимание обращалось на их физическую и идеологическую подготовку (Xen. Lac. pol. 2; Plut. Lyc. 16, 7-18). Прохождение полного образовательного курса было обязательным условием для инкорпорирования молодых спартанцев в гражданский коллектив. По словам Плутарха, "кто из граждан не проходил всех ступеней воспитания мальчиков, не имел гражданских прав" (Mor. 238 e)014_25.

Внешне спартанские агелы были полностью свободны от сословных различий. Образование и воспитание в них было абсолютно унифицировано014_26. Программа обучения была общей для всех, причем гуманитарный цикл в ней занимал минимальный объем. Идеологическое "зомбирование", целью которого было привитие спартанской молодежи духа безусловного патриотизма, достигалось с помощью чтения Гомера и спартанских поэтов-патриотов, главным из которых был Тиртей. В Спарте поэзия отчасти заменяла собой отсутствующее письменное законодательство. Она играла огромную роль в создании и закреплении в общественном сознании необходимых норм поведения. Как остроумно заметил В. Йегер, стихи Тиртея еще во времена Платона оставались Библией для спартанцев014_27.

Но вряд ли правомерно утверждать, как делает Исократ, что спартанцы "не знают даже грамоты" (Panath. 209). Это типичное для Исократа риторическое преувеличение. Грамоте спартанцы, разумеется, обучались, но, как отмечает Плутарх, в чисто практических целях - "лишь в той мере, в какой без этого нельзя было обойтись" (Lyc. 16, 10), а "прочие же виды образования подвергали ксенеласии" (Mor. 238 e). Нам представляется совершенно

верным наблюдение Ю. В. Андреева, что письменная культура приравнивалась в Спарте к предметам роскоши и рассматривалась как нечто неуместное и даже опасное014_28. В этом ракурсе становится понятным и странное на первый взгляд запрещение надписывать на могильном камне имя умершего (Plut. Lyc. 27, 3).

Единственным гуманитарным предметом, изучение которого всячески поощрялось, была музыка. Мальчиков обучали хоровому пению и обращению с такими музыкальными инструментами, как кифара и флейта. Репертуар хоров соответствовал духу государства и призван был на эмоциональном уровне воспитывать в молодежи глубокое чувство патриотизма и единения с товарищами по оружию. Хоровое пение, наиболее консервативное из всех видов музыкального искусства, служило еще одной цели - воспитанию в молодых людях чувства безусловного уважения к старшим путем фиксирования заслуг старшего поколения перед государством014_29.

Приоритетное внимание к военно-спортивной подготовке при почти полном отсутствии правильного гуманитарного образования привело к тому, что в Спарте классического периода полностью исчезла своя интеллигенция, а следовательно, - и какая-либо духовная жизнь. Иерархическое здание культуры спартанцы заменили моделью уравнительного образования. Но социологи не раз уже отмечали, что "попытки выравнивания иерархических систем всегда приводят к падению среднего уровня, а не к повышению его"014_30. Монополия государства на воспитание молодежи и излишняя специализация абсолютно несовместимы с настоящей образованностью.

И Ксенофонт, и Плутарх утверждают, что Спарта была для своих граждан "обществом равных возможностей". Единственное официальное деление, которое существовало в спартанских школах, - это деление по возрастному принципу. При этом младшие возрастные группы безусловно подчинялись старшим, т. е. уже на уровне воспитания

в Спарте осуществлялся принцип полного соподчинения возрастных классов. Как верно заметил английский исследователь Ст. Ходкинсон, специально занимающийся проблемами спартанского общественного устройства, "вся система соподчиненности в Спарте базировалась на своей собственной иерархии, критерием которой была возрастная продвинутость"014_31. Однако эта соподчиненность все же не была абсолютной. Внутри воспитательной системы существовали механизмы, с помощью которых из каждого поколения спартиатов выделялась группа лидеров. Воспитатели, или педономы, развивая в своих учениках дух соперничества, старались уже на ранних этапах выделить из их среды наиболее способных. Вот как описывает это Плутарх: "Едва мальчики достигали семилетнего возраста, Ликург отбирал их у родителей и разбивал по отрядам, чтобы они вместе жили и ели, приучаясь играть и трудиться друг подле друга. Во главе отряда он ставил того, кто превосходил прочих сообразительностью и был храбрее всех в драках. Остальные равнялись на него, исполняли его приказы и молча терпели наказания, так что главным следствием такого образа жизни была привычка повиноваться. За играми детей часто присматривали старики и постоянно ссорили их, стараясь вызвать драку, а потом внимательно наблюдали, какие у каждого от природы качества - отважен ли мальчик и упорен ли в схватках" (Lyc. 16, 7-9). Таким образом, фундаментом спартанского воспитания было поощрение не только дисциплины, но и личных заслуг. В дальнейшем по этому же принципу выбирались кандидаты в корпус "всадников" (Xen. Lac. pol. 4, 3-6).

Окончательное размежевание происходило в конце обучения, когда лучшие юноши выбирались в корпус "всадников", который, в свою очередь, был резервом для пополнения политической и военной элиты. Корпус "всадников" был особым подразделением спартанской армии. К спартанской коннице он не имел никакого отношения. Название сохранилось еще от тех стародавних времен, когда ядро войска составляла аристократическая конница014_32. Во время военных действий корпус "всадников" сражался рядом с царем (Thuc. V, 72, 4).

Этот элитный отряд, чья численность была неизменной и составляла триста человек, в отличие от обычной армии никогда не распускался. Как отряд быстрого реагирования, он в основном действовал внутри Спарты. Сюда на конкурсной основе попадали те молодые спартиаты, которые уже сумели проявить себя (Plut. Lyc. 25, 6). Служба в корпусе была важным шагом в военно-политической карьере спартиата014_33.

Успешное прохождение всех этапов воспитания было настолько самоценно, что иногда использовалось как решающий аргумент в защиту гражданина, обвиняемого в том или ином преступлении. Так, Сфодрий, бывший гармостом в Феспиях в 378 г. и совершивший неудачное вторжение в Аттику, по настоянию Агесилая был оправдан014_34. Аргументация Агесилая в защиту Сфодрия, приводимая Ксенофонтом, - важнейшее свидетельство значимости для общества каждого члена спартанского "клуба" лидеров. "Он [Агесилай] в разговорах со всеми всегда держится того мнения, что считать Сфодрия не совершившим преступления нельзя; однако же, тяжело предать смертной казни человека, который держал себя, как настоящий спартиат и в детстве, и в отрочестве, и в юности (pai'" te w[n kai; paidivsko" kai; hJbw'n)014_35; именно в таких воинах нуждается Спарта" (Hell. V, 4, 32).

Достигнув двадцатилетнего возраста, спартанцы получали гражданские права и становились членами сисситий (ср.: Plut. Lyc. 15, 4-7). По-видимому, после двадцати лет они обязаны были жениться (Plut. Mor. 228 а). Брак не рассматривался в Спарте как частное дело гражданина. Спартанская община осуществляла контроль, а при необходимости и прямое давление на своих молодых сограждан, принуждая их к своевременному вступлению в брак. Безбрачие грозило спартанцам как материальными (Xen. Lac. pol. 9, 5), так и моральными потерями. Холостяки (a[gamoi) становились изгоями общества (Plut. Lyc. 30, 7; Athen. 555 c; Pollux. III, 48; VIII, 40). Даже высокие чины не защищали их от всеобщего презрения, специально культивируемого властями. Как свидетельствуют источники, холостяки подвергались настоящему моральному террору со стороны общества. Плутарх приводит примеры, дающие представление о степени нетерпимости общества к такого рода отступлениям от общепринятой нормы014_36.

Несмотря на свой новый семейный статус, молодые спартанцы до тридцати лет продолжали оставаться под полным контролем воспитателей, или педономов. Надзор над ними осуществляли также их сотоварищи по сисситиям из старших возрастных групп. Они следили за тем, чтобы молодые граждане не отходили от регламентированного типа поведения даже в мелочах. На все возрастные классы в Спарте распространялся принцип полного соподчинения, при котором старшие возрастные группы выполняли функцию контроля над младшими.

Только после тридцати лет спартанец наконец покидал казарму и получал право на частную жизнь, хотя и в несколько урезанном виде, ведь государство осуществляло контроль и над этой весьма деликатной сферой (Xen. Lac. pol. 1, 5-6; Plut. Lyc. 15, 4-10).

Объединяющим началом для всех взрослых спартанцев было членство их в сисситиях (ta; sussivtia; букв. - "совместное питание" или "общий стол"), которое воспринималось как знак принадлежности к числу "равных". Сисситии не были изобретением спартанцев. Подобные обеденные клубы существовали в целом ряде греческих и даже варварских общин. Так, согласно Платону и Аристотелю, сисситии были в Беотии, Милете, Фуриях (Plat. Leg. I, 636 b) и Карфагене (Arist. Pol. II, 8, 2, 1272 b). Но о большинстве сисситий кроме факта их существования ничего не известно. Исключение составляют только обеденные товарищества в Спарте и на Крите. Аристотель, усматривающий близкое сходство между государственным устройством Спарты и городов Крита, упоминает среди схожих институтов и сисситии. По его мнению, они создавались с целью сохранения общественного характера имущественных отношений (Pol. II, 2, 10, 1263 b). Судя по сохранившимся данным, спартанские сисситии и критские андрии в главных своих чертах были однотипными институтами, легко трансформирующимися при необходимости в чисто военные структуры. Критские обеденные клубы подобно спартанским выполняли также и воспитательные функции. Критяне должны были посещать андрии с детского возраста (Strab. X, p. 483).

Главное отличие между критским и спартанским вариантом общественных столовых заключалось в разных принципах их содержания. В Спарте каждый гражданин ежемесячно должен был поставлять для сисситий строго фиксированное количество продуктов и денег. Плутарх в биографии Ликурга приводит их перечень. Критские андрии в основном содержались на общественный счет. Этим, как считает Аристотель, они выгодно отличались от спартанского аналога (Pol. II, 7, 5, 1272 a). Но у наc есть некоторые основания думать, что андрии в отдельных городах Крита содержались как на общественный счет, так и на обязательные взносы граждан. В частности, Досиад, историк III в., сообщает, что в Ликте каждый гражданин должен был поставлять в андрии десятую часть имеющихся у него продуктов, а каждый раб - один эгинский статер (ap. Athen. IV, 143 a-b). Хотя это свидетельство относится только к городу Ликту, но подобный смешанный способ обложения, скорее всего, был характерен и для других критских городов. Эфор,

говоря о критских андриях, замечает, что "законодатель предписал, чтобы... взрослые собирались на общие трапезы... для того, чтобы более бедные, питавшиеся на общественный счет (dhmosiva/ trefovmenoi), могли иметь равную долю с богатыми" (ap. Strab. X, p. 480). Из слов Эфора следует, что на общественный счет питались не все граждане, а только наиболее бедные из них. Таким образом, социальная политика критских городов была несколько иной, чем в Спарте. Неимущие члены гражданского коллектива не лишались права посещать андрии и не поражались в своих гражданских правах, как это было в Спарте.

Сисситии были центром общественной жизни Спарты. Согласно описанию Плутарха, новые члены попадали в сисситии отнюдь не автоматически. Каждый участник сисситий обладал правом вето, ограничивая тем самым круг возможных претендентов. Плутарх подробно объясняет, как действовала такая избирательная система: "Рассказывают, что желавший стать участником трапезы, подвергался вот какому испытанию. Каждый из сотрапезников брал в руки кусок хлебного мякиша и, словно камешек для голосования, молча бросал в сосуд, который подносил, держа на голове, слуга. В знак одобрения комок просто опускали, а кто хотел выразить свое несогласие, тот предварительно сильно стискивал мякиш в кулаке. И если обнаруживали хотя бы один такой комок, соответствующий просверленному камешку, искателю в приеме отказывали, желая, чтобы все сидящие за столом находили удовольствие в обществе друг друга" (Lyc. 12, 9-11). Этот механизм был надежным залогом сохранения аристократических традиций внутри общества с сильно выраженными уравнительными принципами.

Сама система избрания в сисситии подсказывает нам, что при внешне соблюдаемом равенстве отдельные "обеденные клубы" вовсе не были равны между собой. Процедура приема новых членов наводит на мысль о разной притягательной ценности отдельных сисситий в глазах вновь поступающих. И хотя сисситии никогда не переставали быть элементарными подразделениями спартанского войска, что подразумевает комплектование сисситий по административно-территориальному принципу и их формальное равенство между собой, однако на практике членами отдельных сисситий, скорее всего, становились люди социально близкие по своему происхождению и имущественному состоянию. Возможно, в одних и тех же сисситиях пребывали в течение долгого времени люди из определенных семей, т. е. сисситии могли быть наследственными. Спартанские аристократы, групповым обозначением ядра которых

было, вероятно, выражение "Гераклиды", т. е. потомки Геракла, использовали сисситии как своеобразную социальную нишу, где они пребывали в кругу себе подобных014_37.

Членами элитарных "обеденных клубов" можно было стать по рекомендации не только родственников, но и старших товарищей. Последние исполняли как бы несколько ролевых функций, являясь для вновь поступающих и сексуальными партнерами014_38, и воспитателями, и покровителями. Как полагает Н. Фишер, они старались устроить своих юных друзей или в собственную сисситию, или в другую, наиболее для них подходящую014_39. По свидетельству Ксенофонта, такой тип отношений считался в Спарте наилучшим и наиболее полезным для воспитания нового поколения (Lac pol. 2, 13 - kallivsthn paideivan)014_40.

Изначально в организации сисситий присутствовал скрытый сословно-наследственный принцип. Это касалось не только членства, но и потребления продуктов, которое также, вероятно, не было одинаковым. Ведь равные взносы вовсе не мешали людям богатым и знатным добиваться известного престижа с помощью дотаций к общему столу. Как свидетельствуют Ксенофонт и Плутарх, богатые

сотрапезники часто кроме положенных взносов добавляли к общему столу мясо и пшеничный хлеб (Xen. Lac. pol. 5, 3-4; Plut. Lyc. 12). В этом сказывалась тенденция, характерная для любого греческого полиса, - благотворительность богачей по отношению к своим малоимущим согражданам. В Спарте дотации к столу стали основной формой литургии.

Как полагает Ст. Ходкинсон, "сисситии способствовали складыванию политических группировок внутри спартанского общества"014_41, о наличии которых свидетельствуют частые колебания внешнеполитического курса Спарты. Сисситии инспирировали политическую активность граждан и помогали выработке определенной позиции. Стоик Персей (III в.) называет сисситии "некой малой политической организацией" (polivteumav ti mikrovn) (ap. Athen. IV, 140 f).

Сисситии были важным элементом спартанской военной структуры. В этой организации культивировался дух воинского братства. Мнение узкого круга сотрапезников (15-20 человек) для любого члена сисситии было настолько значимо, что полностью определяло стиль его поведения. Сисситии способствовали закреплению определенных ценностных установок и выработке чувства групповой идентичности. Подобное самосознание способствовало успеху формирования в Спарте массовой военной элиты.

Спартиаты как в военное, так и в мирное время всегда находились на виду у своих сограждан, чему в не малой степени способствовали сисситии. Такой строгий контроль за повседневной жизнью граждан имел своим результатом формирование у них стереотипов поведения по "армейскому" образцу. Успех идеологической обработки во многом определялся тем, что "промывание мозгов" происходило внутри микрокосма, каким был, например, отдельный "обеденный клуб". Совместная трапеза способствовала тому, что ее участники начинали чувствовать себя в некотором роде братьями. При слабых семейных связях сисситии заменяли спартанцу семью, являясь, по сути дела, ее эрзацем.

Спарта обладала самой профессиональной армией в Греции. Здесь рано, еще в первые века архаики, произошла гоплитская реформа и, по крайней мере, уже ко времени Второй Мессенской войны фаланга стала основным построением спартанской армии. У Тиртея мы находим прекрасное описание спартанской фаланги (fr. 6-9 Diehl). В отличие от любого другого гражданского ополчения, спартанская армия состояла только из профессионалов (Plut. Mor. 214 a-b).

Недаром Ксенофонт, сам долгое время служивший в спартанской армии, считал ее лучшей в Греции014_42. По его словам, в сравнении со спартанцами "все греки покажутся недоучками в военном деле и только одни спартанцы - истинными знатоками" (Lac. pol. 13, 5 / Пер. М. Н. Ботвинника).

О структуре спартанской армии мы знаем очень мало, т. к. все сведения на этот счет или противоречивы, или темны014_43. Скорее всего, отдельные сисситии в условиях войны были самым мелким военным подразделением, что во многом определяло эффективность военной организации Спарты. Судя по свидетельствам, относящимся главным образом к концу V в., внутри спартанской армии существовала хорошо структурированная система соподчинения, обеспечивающая высокую эффективность исполнения приказов. Фукидид, с большим интересом относящийся к военным реалиям, с нескрываемым восхищением перечисляет все ступени спартанской военной иерархии: "Он [царь] передает необходимые распоряжения полемархам, те - лохагам, лохаги - пентеконтерам; эти же - эномотархам, а последние, наконец, - эномотии. Таким образом, приказы царей идут в одном и том же порядке и последовательности и быстро достигают своего назначения. Ведь лакедемонское войско почти целиком состоит из начальников над начальниками и ответственность за точное выполнение приказов лежит на целом ряде лиц" (V, 66, 3-4)014_44.

Вся образовательная и воспитательная система в Спарте была направлена исключительно на формирование военных навыков. При этом надо учесть, что любая другая профессиональная деятельность, кроме военной, была запрещена и считалась абсолютно невозможной для полноправных граждан (Plut. Mor. 214 a; Aelian. V. h. VI, 6).

Основные очаги ремесла и торговли были вынесены за пределы города и расположены в местах проживания периеков и илотов. Для спартанца считалось позорным проявление какого-либо интереса к делам, непосредственно не связанным с военной службой или подготовкой к ней. Даже посещение рынка в глазах общественного мнения выглядело делом, недостойным гражданина. По словам Плутарха, под запретом были даже темы разговоров, связанные с торговлей или наживой (Lyc. 25, 3-4)014_45.

Отсутствие безопасности было постоянным фактором спартанской действительности014_46. Жизнь граждан в Спарте была максимально приближена к "полевым" условиям, а постоянное давление на личность (тем более сильное, что все были известны всем) было столь массированным, что война и военные походы воспринимались как послабление привычного "домашнего", почти казарменного режима. По меткому замечанию Плутарха, "на всей земле для одних лишь спартанцев война оказывалась отдыхом от подготовки к ней" (Lyc. 22, 3). Во всей Греции не было другого такого государства, где расхождение между политическими правами и личными свободами граждан было бы столь же велико, как в Спарте014_47.

Для спартанцев удача на военном поприще была единственным способом добиться высокого положения в обществе. Героизация ратного труда и проповедь сладостной гибели за отечество были

лейтмотивом спартанской военной пропаганды еще со времен Тиртея (fr. 6 Diehl). В этом деле спартанцы достигли больших высот. Был разработан целый ритуал разнообразных поощрений за ратные подвиги. Так, граждане, которые умирали за отечество, в отличие от остальных, заслуживали привилегию иметь свое имя на могильном камне (Plut. Lyc. 27, 3; Mor. 238 d). Проявившие исключительную храбрость получали еще большие почести вплоть до героизации, причем слава эта распространялась и на семью героя. Наоборот, за трусость подвергали общественному порицанию не только самого виновного, но и всех его близких (Xen. Lac. pol. 9, 3-6)014_48. Трус становился изгоем общества и, по словам Ксенофонта, "в Спарте скорее предпочитали смерть, чем такую бесчестную и позорную жизнь" (Lac. pol. 9, 6). Характерно, что в Риме, где эффективность военной организации также была очень велика, были выработаны уже писаные законы, направленные против трусов. Так, согласно римскому военному праву, тот, кто в строю первым обратился в бегство, подлежал в назидание смертной казни на глазах у воинов014_49.

В малых первичных группах, на которые делилось все гражданское общество, товарищеские связи имели не меньшее значение, чем политический и идеологический факторы. Плутарх хорошо понимал сущность явления, когда говорил об особой атмосфере, царившей в Спарте, где конкретный гражданин воспринимался только как член коллектива, а его жизненный успех всецело зависел от мнения и оценки ближайшего окружения. По словам Плутарха, Ликург "приучал сограждан к тому, чтобы они и не хотели и не умели жить врозь, но, подобно пчелам, находились в нерасторжимой связи с обществом, все были тесно сплочены вокруг своего руководителя и целиком принадлежали отечеству, почти что вовсе забывая о себе в порыве воодушевления и любви к славе" (Lyc. 25, 5). Нет, вероятно, более действенного воспитательного средства, чем подобная необходимость социального самоутверждения в кругу товарищей.

В результате тотального контроля над воспитанием и частной жизнью граждан Спарте удалось создать особый тип гражданина, почти лишенного индивидуальности, зато наделенного особым качеством, которое условно можно назвать социальной доблестью. Спартанский опыт по созданию человека-функции не раз использовался в теории и практике современной политической мысли.

В этой связи хочется привести знаменитые слова Платона, которые дают представление о том, как в Спарте была решена проблема личности и государства: "Никто никогда не должен оставаться без начальника - ни мужчины, ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда - и на войне и в мирное время - надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед, приступать к упражнениям, умываться, питаться и пробуждаться ночью для несения охраны и для исполнения поручений... Словом, пусть человеческая душа приобретет навык совершенно не уметь делать что-либо отдельно от других людей и даже не понимать, как это возможно. Пусть жизнь всех людей всегда будет возможно более сплоченной и общей... Упражняться в этом надо с самых ранних лет, и не только в военное, но и в мирное время. Надо начальствовать над другими и самому быть у них под началом. А безначалие должно быть изъято из жизни всех людей и даже животных, подвластных людям" (Leg. XII, 942 a-c / Пер. А. Н. Егунова).

В условиях закрытого общества, каким была Спарта, государственная идеология успешно внедрялась с помощью единообразного воспитания и общих для всех спартиатов стандартов поведения. Фукидид в своем кратком очерке истории Греции особо выделяет Спарту как государство, где рано стали преобладать эгалитарные тенденции: "Лакедемоняне первыми стали носить простую одежду нынешнего времени, и у них люди более состоятельные вели большей частью образ жизни одинаковый с простым народом" (I, 6, 4). Из этих слов Фукидида следует, что в Спарте рано установился приоритет коллективных интересов над частными, и знатное меньшинство согласилось, по крайней мере внешне, следовать неписаным законам, направленным против роскоши014_50.

С помощью одинакового для всех граждан воспитания и унифицированного образа жизни Спартанское государство стремилось сохранить видимость равенства. Конечно, широко рекламируемое в Спарте равенство всегда оставалось фикцией. Государство не могло надолго сохранить даже иллюзию экономического равенства, но зато оно могло заставить имущую часть своих граждан придерживаться строго очерченных норм поведения. Прокламируемая простота образа жизни распространялась на все сферы быта, уменьшая тем самым социальную зависть и обеспечивая моральное единство общества. Богатые и знатные внешне ничем не отличались от бедняков, их дома были так же просты, а стол - так же скромен, как у менее удачливых сограждан. За этим тщательно следили эфоры, которые даже царей заставляли следовать неписаным законам, направленным против роскоши. Предание говорит об очень настороженном отношении спартанских властей к иностранцам. По свидетельству Плутарха, нежелательные иностранцы изгонялись из государства (Mor. 228 d-e). Источники сохранили названия нескольких профессий, носители которых определенно подвергались ксенеласии (hJ xenhlasiva - досл. "изгнание чужеземцев"). Это были в основном ремесленники, производившие предметы роскоши: изготовители благовоний, красильщики шерсти, ювелиры (Chrysipp. ap. Athen. XV, 686 f-687 a; Plut. Mor. 228 b).

Как сообщают древние авторы, спартанские власти старались не выпускать собственных граждан за пределы страны014_51 и ограничивать въезд иностранцев в Спарту (Aristoph. Av. 1012; Plut. Lyc. 27; Mor. 238 d-e)014_52. Однако и тут спартанская аристократия имела некоторые преимущества перед рядовыми спартиатами. Несмотря на закрытость

спартанского общества, необходимость поддержания контактов с другими греческими государствами обусловила сохранение в Спарте наследственной ксении. Спартанская знать имела возможность поддерживать ксенические связи со знатью в других греческих полисах, что обеспечивало ей монополию на занятие военных и дипломатических постов, предполагающих службу за границей014_53. Так, Клеарх, например, дважды назначался гармостом Византия во многом благодаря международным связям своей семьи. Сам Клеарх был проксеном Византия (Xen. Hell. I, 1, 35). Еще один пример - спартанец Лихас. Богатство и знатность вкупе с победой в Олимпии и проксенией в Аргосе обеспечили ему блестящую дипломатическую карьеру: в 418 г. он был посредником при заключении 50-летнего мира с Аргосом (Thuc. V, 76-79), а в 412/411 г. принимал участие в переговорах с Персией (Thuc. VIII, 39, 42-43, 52, 57-58).

Как справедливо отметил М. Финли014_54, равенство гомеев в известной степени было формальным. Практически они равны не были, поскольку имелись семьи, которые могли влиять на продвижение своих детей по деловой лестнице. Несмотря на бедность традиции, удивительно много примеров того, что высокие посты в государстве из поколения в поколение занимались членами одних и тех же фамилий014_55. Это означает, что внутри спартанской системы сохранялись элементы наследственной аристократии. Высшие государственные должности, по сути дела, были "номенклатурными"014_56.

Хотя, скорее всего, они утверждались народным собранием, но предварительный отбор вряд ли зависел от апеллы. Важно отметить также и то, что в источниках нет никаких следов, указывающих на решение "кадрового вопроса" с помощью жребия.

Фактически в Спарте всегда существовал привилегированный круг граждан, которые благодаря знатности, богатству или личным заслугам легче достигали влияния и высших должностей. Спарта не знала олигархических гетерий наподобие афинских, объединяющих людей равного рождения, равного образа жизни и равных интересов. Спартанская высшая знать не могла себя демонстративно отделять от основной массы спартиатов. Но скрытые формы отъединения все-таки существовали. Благодаря аристократическому устройству сисситий с их цензовым и выборным характером членов, спартанская знать, возможно, могла формировать "свои" сисситии по квазисословному принципу. Туда, как в закрытые элитарные клубы нового времени, попадала только избранная публика. Той же цели - сословному размежеванию общества - служили отчасти и такие институты, как корпус "всадников", малая экклесия и герусия014_57.

Выбор в герусию осуществлялся по принципу, который Аристотель называет "династическим", т. е. учитывающим интересы узкой группы семей (Pol. V, 5, 8, 1306 а 18-19 - th;n dЖ ai{resin dunasteutikhv)014_58. Здесь оказывались или представители высшей знати,

или те политические лидеры, которые сделали себе карьеру благодаря личным заслугам. Существование такого органа, как герусия, свидетельствует о том, что внутри спартанской государственной системы всегда оставались элементы наследственной аристократии014_59.

Одни и те же люди из строго очерченного круга семей в течение жизни последовательно перемещались из самого элитного военного подразделения - корпуса "всадников" - на высшие военные и гражданские должности. По словам М. Арнхейма, "остаточные следы неравенства в Спарте проявлялись главным образом в исключительном доступе аристократии в герусию"014_60. Аристократический совет старейшин, напоминающий афинский ареопаг, был противовесом "демократической" диктатуре эфоров. Таким образом, аристократия в Спарте сохранила для себя ниши, в которых могла чувствовать себя вполне комфортно и если не de jure, то de facto влиять на политический курс своего государства.

2. СПАРТАНСКИЕ ПАРФЕНИИ

Становление гражданского общества в Спарте было долгим и нелегким процессом. В разные периоды своей истории спартанцы по-разному решали и проблему гражданства. Община, для которой гражданский стасис был равнозначен физической гибели, должна была проявлять особую заботу об единстве и согласии граждан. Это всегда оставалось для Спарты первостепенной задачей. Способы, с помощью которых спартанский полис старался преодолеть кризис и восстановить гражданский мир, можно условно разделить на два основных варианта: "выталкивание" за пределы гражданства всех "нежелательных элементов" или, наоборот, кооптирование из среды неграждан или полуграждан новых членов гражданского сообщества. К первому варианту относились парфении и гипомейоны, ко второму - неодамоды и мофаки.

Цель настоящего раздела - еще раз проанализировать античную традицию о спартанских парфениях и попытаться выделить из нее историческое ядро. Аристотель в "Политике" перечисляет

пять известных ему случаев в спартанской истории, которые были чреваты гражданскими смутами. Из этих пяти, хронологически расположенных между концом VIII и началом IV в., два, по крайней мере, относятся к рассматриваемому нами периоду, т. е. к концу VIII в., - это дело парфениев и требование передела земли (V, 6, 1306 b 29-1307 a)015_61.

Для спартанцев победа в Первой Мессенской войне (742-724 гг.), судя по ее последствиям, оказалась не совсем удачной или, вернее, удачной не для всего коллектива граждан. Обстоятельства основания Тарента в 706 г. как раз и показывают известную нестабильность политической ситуации внутри Спарты. Что касается традиционной даты основания Тарента, то данные археологии ее вполне подтверждают. Недавно найденная лаконская керамика на месте древнего города датируется концом VIII в.015_62

Затянувшаяся на два десятилетия Первая Мессенская война не могла не породить внутренней социальной напряженности, и появление Тарента, конечно, было связано с социальным недовольством тех, кого традиция называет загадочным словом "парфении". Мы вряд ли когда-нибудь узнаем точно, кем были эти люди, но общее впечатление, которое остается после просеивания малодостоверной

рационалистической поздней традиции, можно сформулировать так: парфении составляли некую группу, чей статус был понижен в силу какой-то ущербности их происхождения.

В научной литературе не раз уже высказывалось мнение, что раннеархаическая Спарта развивалась в том же направлении, что и вся остальная Греция. Такую точку зрения мы встречаем, например, у А. Тойнби. "В греческом мире, - пишет он, - VIII в. был веком, в котором социальное расщепление между аристократией и демосом было резко обозначено, и аристократическое меньшинство пользовалось значительными экономическими и политическими привилегиями. У нас нет данных, чтобы думать, будто Спарта в VIII в. была исключением из общего правила"015_63. Но, как нам кажется, А. Тойнби не совсем прав: архаическая Спарта была исключением из общего правила, ибо здесь уже прошли реформы Ликурга.

Первые признаки уже иного выбора появляются в Спарте именно в VIII в. Спартанское общество, как никакое другое, оказалось способным постоянно порождать внутри своей социальной структуры все новые и новые маргинальные группы, которые в конце концов и погубили само это общество. Эффективного же обратного механизма, несмотря на запоздалые и робкие паллиативы, так никогда выработано и не было. Спартанская олигантропия, которая ко времени царей-реформаторов Агиса и Клеомена привела Спарту к демографическому и социальному коллапсу, думается, берет свое начало именно в VIII в. И парфении для нас первые в длинном ряду тех, кого Спарта из века в век будет выдавливать из своего гражданского коллектива, стремясь с помощью подобного социального апартеида сохранить корпоративное единство "равных". В этом контексте история с парфениями интересна как раз тем, что в ней общегреческие тенденции переплелись уже со специфически спартанскими.

По словам П. Кэртлиджа, "рождение концепции гражданства и окончательное формирование полиса было феноменом десятилетий, лежащих вокруг семисотого года"015_64. И в Спарте именно в этот период предпринимались значительные усилия для консолидации гражданского сословия, в том числе и путем механического удаления тех социальных групп, которые по какой-либо

причине не могли быть безболезненно для государства влиты в гражданский коллектив015_65. Тут Спарта двигалась в том же направлении, что и вся остальная Греция. Платон в "Законах", отмечая эту обычную для греческой практики манеру удалять прочь неимущие массы, рекомендует делать это "в высшей степени дружелюбно и смягчать их удаление названием "переселение"" (735 e - 736 a). Это как раз то, что имело место в случае с парфениями.

Одно из самых ранних и лаконичных свидетельств о парфениях принадлежит Аристотелю. Он говорит, что они происходили от "равных", были изобличены в заговоре и отправлены основывать Тарент (Pol. V, 6, 1, 1306 b 29-31). Традиция, дошедшая до Аристотеля, была уже настолько глухой и невнятной, а само имя "парфении" настолько непонятным, что Аристотель даже и не пытается объяснить происхождение самого термина, отстраняясь от него словом "так называемые" (oiJ legovmenoi).

У Страбона мы находим две версии этой истории: одна восходит к Антиоху Сиракузскому, вторая - к Эфору. Вариант Эфора (ap. Strab. VI, p. 279-280) в главных своих чертах совпадает с тем, что конспективно наметил Ариcтотель. Если убрать

в сторону целый ряд деталей в рассказе Эфора, носящих явные следы литературной фикции, то окажется, что парфении в его изложении - это внебрачные дети, которые в большом количестве появились в Спарте во время затянувшейся на 19 лет Первой Мессенской войны. Происхождение их по-своему было безупречным, ибо их отцы и матери были спартанскими гражданами. Однако экономический статус парфениев оказался пониженным - их не допустили к участию в дележе вновь приобретенных в Мессении земель. А судя, например, по отношению к земле Гесиода, для парфениев, его современников, земля также являлась главным предметом их социальных надежд и вожделений. Государственный переворот, задуманный парфениями, Эфор объясняет именно ущербностью их экономического статуса. Юстин также говорит, что основной причиной недовольства парфениев была их бедность (III, 4)015_66.

Важная деталь в рассказе Эфора - это поведение спартанской общины в отношении изобличенных заговорщиков. Даже по отношению к руководителям заговора карательные меры не применялись. Такое поведение спартанских властей противоречит известному стереотипу, характерному для классической Спарты. Так, в случае с заговором Кинадона все ядро заговорщиков немедленно было казнено (Xen. Hell. III, 3, 11), а террор в отношении илотов стал чуть ли не национальным спортом. Что касается парфениев, то, по словам Эфора, "лакедемоняне через отцов убедили их удалиться и основать колонию" (ap. Strab. VI, p. 280). Причем в случае неудачи их обещают принять назад и даже выделить часть новых земель в Мессении. Такое отношение государства к заговорщикам, конечно, свидетельствует о гражданском статусе парфениев, и, по-видимому, Аристотель не ошибся, называя их людьми, которые были из числа "равных" (ejk tw'n oJmoivwn ga;r h\san).

Еще один аргумент - это активная помощь государства в основании новой колонии015_67.

Выселение происходило по обычным для колонизационной практики греков канонам. Из Дельф был получен оракул, определивший место будущей колонии. Вполне возможно, что дельфийский оракул посоветовал колонистам обосноваться не в Таренте, а в Сатирионе, находящемся в 12 км к юго-востоку от Тарента (Strab. VI, p. 279). Позднее, однако, был захвачен и Тарент. Здесь находилась лучшая гавань в Италии, защищенная с трех сторон морем и хорошо связанная с другими частями Италии. Водворение парфениев в Тарент происходило отнюдь не мирным путем. Местные япиги уже занимали это место, однако, судя по археологическим данным, еще до 700 г. Тарент был очищен от япигов.

И спартанское правительство, и сами колонисты, очевидно, прекрасно сознавали те трудности, с которыми они могут столкнуться в Южной Италии. Поэтому между ними был заключен договор, согласно которому, как пишет Эфор, "если они займут место, которое их удовлетворит, то они останутся там; в противном случае они по возвращении разделят между собой пятую часть Мессении" (ap. Strab. VI, p. 280).

В Киренской "стеле основателей" мы находим тот же самый сюжет - обещание государства в случае неудачи принять колонистов обратно. Он, скорее всего, был введен в текст клятвы как стандартное положение, обязательное для подобного рода документов015_68. Указание же на мораторий в пять лет практически дезавуирует этот традиционный пункт015_69. В "клятве основателей" есть еще

один пункт, который свидетельствует о типологической общности вывода колоний в Кирену и Тарент. Речь идет об отсутствии принципа добровольности и о жестких карательных санкциях как по отношению к самим дезертирам, так и к членам их семей. Приведем перевод этого места: "Ежели кто-нибудь, предназначенный городом к отправлению, не захочет отплыть, то пусть он будет предан смерти, а имущество его конфисковано в пользу государства. Укрывающий или не выдающий, будь то отец сына или брат брата, понесет то же наказание, что и не желающий отплыть"015_70. Думается, что спартанская община выталкивала из своей среды парфениев с той же мерой жестокости, что и граждане Феры - своих колонистов в Кирену. Обещание же в случае возвращения предоставить парфениям 1/5 часть мессенской земли является чистой демагогией. Однако эта цифра, если в ней заключается какая-либо историческая реальность, косвенно подтверждает свидетельства Антиоха и Эфора о многочисленности группы парфениев (Strab. VI, p. 278-280).

В разбираемом нами рассказе Эфора есть одна очень важная деталь: у парфениев, оказывается, были союзники - илоты, которые вместе с ними приняли участие в заговоре. По версии Эфора, в числе илотов оказались предатели, которые выдали заговорщиков спартанским властям. В этой истории с илотами важен вот какой момент: Эфор не ставит знака равенства между парфениями и илотами. Во всем тексте Эфора нет ни одной детали, которая свидетельствовала бы о негражданском статусе парфениев.

Рассмотрим теперь вторую версию о происхождении парфениев, которая восходит к Антиоху Сиракузскому, логографу V в., младшему современнику Геродота (ap. Strab. VI, p. 278-279). У современных исследователей степень доверия к Антиоху не очень высока. Его обвиняют в типичном для логографов интересе "ко всякого рода легендам, которые нередко толкуются наивно и неупорядоченно"015_71.

Но, с другой стороны, Антиох, скорее всего, добросовестно передает местное предание об основании Тарента в том виде, в каком оно существовало в V в. Само же местное предание во многом представляло собой смесь исторических реалий с рационалистическими догадками.

По-видимому, именно от Антиоха пошла версия об илотском происхождении парфениев, которую вслед за ним повторили и более поздние авторы015_72. Вот это место: "После начала Мессенской войны лакедемоняне объявили тех, кто не участвовал в походе, рабами и назвали их илотами; всех детей, родившихся во время войны, они назвали парфениями и объявили лишенными гражданских прав" (ap. Strab. VI, p. 278). Эта фраза - центральная в рассказе Антиоха. Остальные эпизоды вряд ли могут что-либо прояснить. Они выглядят как позднейшие попытки связать воедино глухие отзвуки реальной традиции. Слабая мотивация, характерная для Антиоха, свидетельствует о неспартанском ее происхождении. Перед нами отзвуки скорее тарентийской традиции.

Итак, вернемся к этой ключевой фразе Антиоха. Строго говоря, Антиох не называет парфениев илотами. Он только указывает, что они были (полностью или частично) урезаны в своих гражданских правах (ajtivmou" e[krinan), т. е. из полноправных граждан превратились в граждан второго сорта. Здесь же мы узнаем, что атимия парфениев была наследственной, поскольку их отцы, спартанские граждане, за отказ участвовать в Первой Мессенской войне были превращены в илотов. Таким образом, согласно Антиоху, парфении имели отцов - илотов, а матерей - спартанских гражданок.

Попробуем понять, откуда у Антиоха могла появиться версия об обращении спартанских граждан в илотов. В памяти у потомков основателей Тарента сохранились какие-то воспоминания о некоторой ущербности социального статуса своих предков. На эти воспоминания наложился уже широко распространенный, по крайней мере,

к концу архаики, миф об идеальной двучастной структуре спартанского общества, в котором не было места никаким маргинальным группам. Отсюда идет версия о парфениях-рабах, ибо по этой упрощенной схеме любое понижение статуса гражданина означало превращение его в раба. Знания Антиоха о структуре спартанского общества, скорее всего, были весьма элементарны и схематичны. С другой стороны, исходя из современной ему практики, он хорошо знал, что дети свободного человека от рабыни, равно как и дети свободной женщины от раба причислялись к рабам (ср.: Arist. Ath. pol. 42,1). Такой ход мысли Антиоха или его источника и мог привести к рождению версии об илотском происхождении парфениев. В указании же на наследственную атимию парфениев можно видеть историческое зерно015_73. По крайней мере, от классического времени сохранились свидетельства о наследственном характере атимии в Спарте (Xen. Lac. pol. 9, 5). Так, бесчестие Клеандрида, присужденного к смерти за измену, сделало его сына, Гилиппа, мофаком. Это означает, что семья Клеандрида частично была лишена гражданских прав (Plut. Per. 22, 3-4)015_74.

Само слово "парфении" в качестве официального термина кажется невозможным. Буквально оно означает "отпрыски незамужних женщин", которые поэтому еще считались девицами. У Гомера в "Илиаде", например, parqevnio" означает "девой рожденный" (XVI, 180). В словаре Свиды оно толкуется как "рожденные девицей до брака" (Suid. s. v.). Подобное прозвище могло быть дано в насмешку. Однако у нас есть аналог тоже из спартанской социальной

терминологии, который подтверждает возможность образования новых терминов из первоначальных издевательских прозвищ. Это слово "мофон", или "мофак". В схолиях к Аристофану под movqwn имеется в виду наглый, дерзкий человек, выскочка и простолюдин (ad. Plut. 279; Eq. 634). Сам этот термин возник не ранее середины IV в., превратившись из первоначального полупрезрительного-полунасмешливого обращения в устойчивое социальное понятие. Такой путь от слова, несущего в себе элементы социальной и моральной ущербности, к новому техническому термину был вполне возможен там, где необходимо было подчеркнуть двусмысленность и неопределенность той или иной социальной группы. Г. Шефер сравнивает как явления одного порядка слово "парфении" с теми издевательскими прозвищами, которые дал Клисфен из Сикиона своим побежденным противникам (Her. V, 67)015_75.

В обеих рассмотренных версиях, как у Эфора, так и у Антиоха, мы встречаем след илотов. У Антиоха илоты фигурируют в качестве отцов парфениев, у Эфора - это союзники парфениев, вместе с ними участвующие в заговоре. По-видимому, илотов-заговорщиков можно идентифицировать с таинственными эпевнактами (ejpeuvnaktoi от eujnhv - "ложе"; eujnavzw - "укладывать в постель"), о которых упоминают Феопомп и Диодор (VIII, fr. 21). Феопомп у Афинея рассказывает следующее: "Когда многие лакедемоняне погибли во время войны с мессенцами015_76, то оставшиеся в живых в качестве меры предосторожности возвели некоторых из илотов на брачное ложе (ejf j eJkavsthn stibavda) тех, кто погиб; а позже, сделав их даже гражданами, они прозвали их эпевнактами, потому что те были помещены на ложа вместо погибших" (271 c-d).

Наш перевод отражает общепринятое понимание данного отрывка. Но кое-какие детали внушают все-таки сомнение в правильности его толкования. Во-первых, слово stibav". В греческом языке оно не употребляется в значении "брачное ложе". Это скорее "походный тюфяк". В любом случае это очень скромная и простая подстилка из соломы. На подобных подстилках спали спартанские

мальчики в агелах (Plut. Lyc. 16, 14). Если понимать это слово как "походный тюфяк", то выходит, что илоты сменили спартиатов вовсе не на брачных ложах, а на войне015_77. В какой-то мере подтверждает подобную мысль и употребленный Феопомпом глагол katatavttw, который очень часто встречается в "военных" текстах в значении "выстраивать (войско)", "зачислять кого-либо (в отряд, в армию и т. д.)". Таким образом, конец фразы можно понимать так: "они прозвали их эпевнактами, потому что те были помещены вместо погибших на их военные тюфяки". Но такому толкованию мешает достаточно прозрачное значение слова "эпевнакты" - спальные друзья, наложники. Как снять это противоречие? Здесь есть два варианта. Во-первых, в отношении Спарты, где официально культивировалась простота и бедность во всем, в том числе и в брачных отношениях, употребление слова stibav" в значении "брачное ложе", может быть, не так уж и невозможно (ср.: Xen. Lac. pol. 1, 5). Но, скорее всего, свидетельство Феопомпа содержит в себе следы спутанной традиции, в которой вместе соединены два эпизода: первый - рекрутирование илотов в спартанскую армию вместо погибших спартиатов, и второй - массовая их женитьба на вдовах погибших015_78. О массовости явления говорит появившееся именно тогда полупрезрительное-полунасмешливое прозвище "эпевнакты", которое и засвидетельствовано нашей традицией.

По-видимому, история с эпевнактами зафиксировала какую-то действительно имевшую место в архаической Спарте практику наделения гражданскими правами неграждан, может быть даже илотов. Аристотель отметил эту особенность социальной политики

архаической Спарты. По его словам, "при первых царях... права гражданства давались и негражданам (metedivdosan th''" politeiva), так что в то время, несмотря на продолжительные войны, малолюдства не было..." (Рol. II, 6, 12, 1270 a 34-36). Какие именно категории спартанского населения разделяло со спартиатами гражданство, Аристотель не уточняет. Однако в VIII в. при еще только формирующейся системе илотии грань между свободными и илотами не была столь резко выраженной, как это станет позже. Наступление спартанцев на южную Лаконию закончилось незадолго до начала Первой Мессенской войны, и часть лаконских илотов была илотами в первом поколении. Традиция об эпевнактах, очевидно, и зафиксировала этот момент - сравнительную открытость спартанского общества и возможность кооптирования туда различных социальных и национальных элементов, в том числе и илотов.

Cледуя традиции, мы признаем в эпевнактах илотов015_79, но с некоторыми оговорками. Свобода им, скорее всего, была дарована не за "спальные" услуги, а за участие в Первой Мессенской войне, причем свободу они могли получить до, а не после начала военной кампании015_80. Наделение их частично (право эпигамии)015_81 или даже полностью гражданскими правами было, возможно, признанием уже post factum их военных заслуг перед Спартанским государством. Гражданами они были сделаны позже - именно так можно понять слова Феопомпа (ap. Athen. VI, 271 d - ou}" kai; polivta" u{steron poihvsante").

Этот случай - дарование илотам гражданских прав - последний, известный нам в истории архаической Спарты. Далее развитие социальной организации Спарты пойдет по пути формирования кастового гражданского коллектива, полностью закрытого для пополнения извне. Стремление спартанского полиса вытолкнуть из

своей среды всех лишних, будь это недовольные группы из числа младшей аристократии (парфении) или из числа "новых граждан" (эпевнакты), как раз и фиксирует конец одной эпохи и начало другой.

Вероятно, около 750 г. Амиклы стали интегральной частью спартанской общины, войдя в нее как одна из спартанских об, или деревень015_82. Любопытной деталью истории окончательного замирения Амикл является то, что кампанию против Амикл возглавил Тимомах, аристократ из клана Эгеидов. В единственном фрагменте из "Лакедемонской политии" Аристотеля, где речь идет о доликурговых временах, объясняется причина появления в Спарте представителей фиванского рода Эгеидов015_83 (Pind. Isthm. 7, 14-15; Arist. ap. Schol. Pind. Isthm. 7, 12-15 = fr. 532 Rose3)015_84. Согласно Аристотелю, Эгеиды были приглашены в Спарту по совету оракула во время напряженной борьбы Спарты с Амиклами. Отдельные персонажи из этого аристократического клана руководили наряду с царями важными военными кампаниями Спарты в VIII в. (Pind. Isthm. 7, 14-15; Paus. IV, 7, 8). Так, Тимомах из рода Эгеидов довел осаду Амикл до конца. Он назван первым организатором военного дела в Спарте. После смерти Тимомах почитался как герой. К кадмейским Эгеидам принадлежал и Эврилеон, один из спартанских военачальников времен Первой Мессенской войны (Paus. IV, 7, 8). По мнению Дж. Хаксли, в VIII в. Эгеиды были почти так же сильны, как и сами цари. Можно думать, что после завоевания Амикл именно представитель Эгеидов был поставлен во главе

города, возможно, под именем архагета015_85. В Амиклах, согласно Аристотелю, во время Гиакинфий выносились и были предметом поклонения доспехи Тимомаха (ap. Schol. Pind. Isthm. 7, 12-15). По свидетельству Пиндара, Эгеиды были жрецами Аполлона Карнейского, и в качестве таковых они председательствовали в Амиклах во время Гиакинфий (Pyth. 5, 68-79).

Если верна наша традиция, определяющая Амиклы как место заговора парфениев, то, может быть, верна и мысль, что за кулисами заговора стояли Эгеиды015_86. В таком случае для парфениев Эгеиды могли стать патронами. Эгеиды, в свою очередь, могли рассматривать парфениев как реальную военную силу, готовую противостоять спартанским властям015_87.

Таким образом, в основании Тарента, похоже, принимали участие, по крайней мере, две группы: парфении, незаконные сыновья спартанских граждан, и эпевнакты, бывшие илоты. Причем и те и другие, возможно, были как-то связаны с Амиклами. Антиох сообщает, что задуманный переворот планировали осуществить в Амиклах во время празднования Гиакинфий (ap. Strab. VI, p. 278), а, как известно, поселенцы привезли с собою в Тарент культ Аполлона Гиакинфия (Polyb. VIII, 30, 2 - Полибий говорит о возжигании огня на одной могиле в Таренте, которая именуется то могилой Гиакинфа, то Аполлона).

Зафиксированная нашей традицией связь заговорщиков с Амиклами может быть удовлетворительно объяснена тем, что эпевнакты - это сравнительно недавно превращенные в илотов жители ахейских Амикл. В свою очередь, многие из парфениев, как думает Дж. Хаксли, также были тесно связаны с Амиклами и авторитетным тамошним родом Эгеидов015_88, так что социальная проблема для Спарты была отягощена еще и национальной. Амиклы в Лаконии были последним крупным ахейским центром, который вплоть до середины VIII в. сохранял остатки независимости. Позднее Амиклы стали для Спартанского государства важнейшим религиозным центром - местом, где справлялись знаменитые Гиакинфии, посвященные Аполлону (о Гиакинфе и Аполлоне см.: Paus. III, 19, 3).

С Амиклами, по-видимому, был связан и основатель Тарента Фаланф. Самое ранее упоминание о нем принадлежит Антиоху Сиракузскому, который, скорее всего, передает местную тарентийскую традицию об основании города (ap. Strab. VI, p. 278). Традиция эта несет на себе следы искусственной реконструкции,

призванной объяснить причины появления в Таренте отцов-основателей из Спарты. Насколько традиция соответствует действительности, трудно сказать, но вряд ли вслед за М. Клауссом следует считать, что "историческим содержанием рассказа Антиоха является лишь сам факт основания колонии"015_89, а само слово "парфении" к Спарте не имеет никакого отношения015_90.

У Антиоха (ap. Strab. VI, p. 278) и Диодора (VIII, fr. 21), чьи версии во многом идентичны, Фаланф - руководитель заговора. Согласно их рассказу, для своего выступления заговорщики выбрали день, когда в храм Аполлона Амиклейского для празднования Гиакинфий собиралась вся спартанская знать, включая царей и эфоров. Сигнал к началу резни должен был подать Фаланф, надев на голову кожаную шапку. Однако эфоры015_91, заранее узнав о заговоре, сумели его предотвратить и в спешном порядке послали Фаланфа в качестве теора в Дельфы вопросить оракул об основании колонии.

Кроме Антиоха и Диодора о Фаланфе упоминают также Павсаний (Х, 10, 6) и Юстин (III, 4, 8). Так, Юстин, объясняя выбор будущих колонистов, указывает, что Фаланф был "сыном того самого Арата, который в свое время посоветовал спартанцам послать молодых людей на родину для обеспечения потомства" (III, 4, 8 / Пер. А. А. Деконского и М. И. Рижского). На основании этой информации можно сделать вывод, что Фаланф был спартиатом, сыном одного из нерядовых участников Первой Мессенской войны. Не исключено, что род его принадлежал к Эгеидам. Практика назначать ойкистов из числа представителей знатных семей, близких или даже

принадлежащих к правящему клану, была обычной для архаического времени. Фаланф, вероятно, стал первым царем Тарента. После смерти ему воздавались божеские почести (Just. III, 4, 18). Согласно Геродоту, город еще имел царя в конце VI в. (III, 136)015_92.

Угроза гражданского стасиса, таким образом, была погашена обычным для архаической Греции способом - эмиграцией за море. Подобный деликатный и тяжелый политический компромисс имел своей целью предотвращение гражданской войны. На тот момент средство оказалось эффективным, и спартанцам одним ударом удалось избавиться от большой группы своих сограждан, претендовавших на равные с ними экономические и политические привилегии. Эмиграция в Тарент - второй после законов Ликурга акт, форсированно ведущий к "созданию строго корпоративного единства - общины равных, гомеев. Это устроение в жестком стиле очень скоро должно было обернуться консерватизацией всего общественного быта в Спарте..."015_93.

3. НЕОДАМОДЫ

Неодамоды как особая социальная группа спартанского общества сформировалась, по-видимому, в начале Пелопоннесской войны. Выделившись из всего корпуса илотов, она вместе со своим новым статусом получила и новое словесное оформление. Хотя термин "неодамод" (neodamwvdh") кажется совершенно прозрачным (впрочем, как и многие другие слова, относящиеся к спартанской социальной терминологии)016_94, однако при переводе и толковании его

могут возникнуть некоторые затруднения, которые, правда, касаются скорее нюансов, чем сути дела. Данный термин можно переводить и как "новые граждане" и как "люди, вновь присоединенные к народу"016_95. Хотя как бы мы ни переводили это выражение, речь идет об одной и той же категории людей - вольноотпущенниках, присоединенных к гражданской массе.

Известное несоответствие между реальным статусом неодамодов и словесным оформлением их как группы спартанского населения было замечено давно. При этом в зависимости от различного толкования как самого термина, так и всего комплекса источников, относящихся к неодамодам, решался и вопрос о возможном их гражданстве.

Первая группа ученых, начиная с У. Карштедта, считает неодамодов спартанскими гражданами. "Нужно подчеркнуть, - пишет У. Карштедт, - что неодамоды отнюдь не являются гражданами второго сорта, нет, это полноправные граждане без какого-либо правового ущерба по сравнению со старым гражданством"016_96. Основным и, пожалуй, самым серьезным аргументом для У. Карштедта служит значение самого термина "неодамоды". Он ссылается на глоссу Гезихия, где слово damwvdh" является синонимом к dhmovtai и толкуется как "граждане с полными правами у лаконцев"016_97. В качестве доказательства приводится также текст Диодора (XIV, 36, 1), где упомянутые у Ксенофонта неодамоды (Hell, III, 1, 4) фигурируют уже как граждане (oiJ poli'tai)016_98.

Точку зрения У. Карштедта, правда, с известными оговорками, разделяют и некоторые современные исследователи. Так, например, К. Краймс включает неодамодов в число спартанских граждан,

хотя, по ее мнению, это гражданство и было "второго сорта"; ее позиция основывается на предположении о наделении неодамодов землей016_99. С развернутой аргументацией той же самой идеи выступил и Р. Виллетс в специальной статье, посвященной неодамодам016_100; его вывод о гражданстве неодамодов основан на том факте, что неодамоды служили в армии в качестве гоплитов, и значит, по крайней мере, в начале Пелопоннесской войны, должны были экипировать себя за собственный счет, что во всех греческих полисах являлось "нормальной процедурой для граждан"016_101. Подобно К. Краймс, Р. Виллетс считает, что неодамоды получали от государства землю и на доходы с нее могли себя вооружать. Мнение о гражданстве неодамодов разделяет также М. Финли016_102.

Вторая группа исследователей отказывает неодамодам в каких-либо гражданских правах. Так, Г. Бузольт и В. Эренберг на том основании, что состояние источников не дает возможности решить этот вопрос положительно, склоняются к точке зрения, что неодамоды, подобно афинским метекам, были лично свободны, но не имели никаких гражданских прав016_103. Косвенное подтверждение тому они находят в рассказе Ксенофонта о заговоре Кинадона (Hell. III, 3, 5-6). Даже сам порядок перечисления у Ксенофонта неполноправных групп населения, согласно этим ученым, свидетельствует о том, что неодамоды по своему статусу занимали место где-то между илотами и гипомейонами. А. Тойнби также полагает, что неодамоды не обладали какими-либо политическими правами, поскольку не были организованы, подобно спартиатам, в сисситии и не владели клерами016_104. К этому же мнению присоединяются А. Гомм и П. Олива, а среди отечественных ученых - С. Я. Лурье и Н. И. Голубцова016_105.

Дать однозначный ответ на вопрос, были или нет неодамоды спартанскими гражданами, как нам кажется, не представляется возможным. Ясно одно: в таком кастовом государстве, каким была Спарта, статус неодамодов был гораздо ниже статуса "равных", и если у т. н. новых граждан и были какие-либо гражданские права внутри спартанского полиса, то, бесспорно, они были второго или даже третьего сорта. Их готовность участвовать в заговоре Кинадона ясно указывает на то, что свое положение в обществе они считали далеко не удовлетворительным, впрочем, как и гипомейоны, в гражданстве которых вряд ли можно сомневаться. Олигархический характер Спартанского государства во многом и определялся наличием внутри гражданского коллектива нескольких ступеней гражданства. Таким образом, община "равных", как себя декларировала Спарта, была весьма далека от подлинного экономического и социального равенства своих граждан. Отсюда раскол гражданского коллектива и стремление спартанского демоса (куда, без сомнения, можно отнести и неодамодов) к социальной революции.

Возвращаясь к вопросу о гражданстве неодамодов, хочется заметить, что наша традиция сохранила примеры, свидетельствующие о включении в гражданский коллектив больших групп ранее несвободного населения типа спартанских илотов. Так случилось, например, в 491 г. с сиракузскими киллириями. Им дарованы были гражданские права за активное участие в демократическом перевороте (Her. VII, 155; Dion. Hal. Ant. Rom. VI, 62; Hesych., Phot., Suid. s. v. Kullivrioi). Подобная практика - апелляция государства или отдельной партии в экстремальных условиях к неполноправным группам населения и наделение последних в случае успеха гражданскими правами - была вполне обычной для греческих полисов. Так, киллирии стали сиракузскими гражданами, оказав действенную помощь демократическому блоку Сиракуз, а неодамоды могли быть приобщены к гражданскому сословию за свою военную службу в тяжелый для Спарты период Пелопоннесской войны.

Первое упоминание о неодамодах относится к 421 г. (Thuc. V, 34, 1)016_106. Из контекста Фукидида ясно, что к этому времени неодамоды уже выделились в особую категорию лиц, отличную как от илотов (ср. также: Thuc. V, 67, 1), так и от других групп спартанских

вольноотпущенников (Myron ар. Athen. 271 f.)016_107. В последний раз неодамоды действуют в греческой истории в 370/69 г. (Xen. Hell. VI, 5, 24). Таким образом, временной диапазон их надежно зафиксированного существования составляет 50 лет, с 421 по 370 г. В дальнейшем о неодамодах говорится или в связи с этим особым периодом спартанской истории (Пелопоннесская война и гегемония Спарты), или в общих лексиконах (например, у Гезихия и Свиды). Именно в такие временные рамки помещают неодамодов и большинство современных исследователей016_108. Хотя, как нам кажется, полное отсутствие упоминаний о деятельности неодамодов после 370 г. вполне можно объяснить иначе: во-первых, спецификой наших источников016_109 (ведь рассказ Ксенофонта вскоре после того прерывается), во-вторых, фактическим уменьшением социальной значимости неодамодов, в которых Спарта после крушения своей гегемонии уже не испытывала острой нужды.

Думать, что после 370 г. неодамоды раз и навсегда исчезли в Спарте, по-видимому, нет оснований. Они вполне могли существовать здесь в течение всего классического и эллинистического периодов. Отсутствие же упоминаний о них в источниках, по мнению К. Краймс, объясняется тем, что более поздние авторы, начиная уже с Аристотеля, не понимали разницы между илотами и неодамодами и потому постоянно объединяли их общим родовым понятием "илоты"016_110. Пытаясь во что бы то ни стало найти следы неодамодов, К. Краймс дает свое оригинальное, хотя и несколько произвольное, толкование целому ряду спорных мест. Приведем несколько примеров. Так, согласно Плутарху, Клеомен III для борьбы с Антигоном освободил шесть тысяч илотов при условии внесения ими пяти аттических мин с каждого (Cleom. 23). К. Краймс считает, что здесь произошла путаница понятий и под илотами Плутарха в действительности надо понимать неодамодов, поскольку, по ее словам, пять мин - сумма, невозможная для илота016_111. Столь же произвольным, хотя и не лишенным остроумия, нам представляется также толкование К. Краймс выражений "castellani agrestes"016_112 и "Lacedaemoniis adscripti" Тита Ливия (XXXIV, 27, 2; XXXVIII, 34, 6) как латинского варианта греческого термина "неодамоды"016_113.

Рассмотрим теперь те места у Фукидида и Ксенофонта, где фигурируют илоты или неодамоды в качестве гоплитов. Первый раз илоты в таком качестве были использованы в Халкидикской кампании 424 г. (Thuc. IV, 80, 5), хотя сама идея, по-видимому, появилась несколько раньше. Так, Фукидид рассказывает об избиении двух тысяч илотов, которым спартанцы обещали свободу (IV, 80, 4). Судя по всему, массовая резня этих илотов произошла уже после официального акта их освобождения, возможно, где-нибудь в военном лагере, куда их удалили для обучения и экипировки. Г. Бузольт связывал этот факт с оккупацией афинянами Пилоса и массовым бегством туда илотов (Thuc. IV, 41, 3)016_114. Очевидно, испуг спартанцев был столь велик, что они, поддавшись панике, пересмотрели свое прежнее решение и сочли за благо избавиться от ими же созданной илотской армии. Через год (возможно, по инициативе Брасида) спартанцы вновь вернулись к этой идее и отправили с Брасидом во Фракию корпус, состоящий из 700 илотов и неизвестного числа наемников (Thuc. IV, 80, 5). Это была первая спартанская армия, в число которой не входило ни одного спартиата, за исключением разве что самого Брасида016_115. Освобождены илоты Брасида были уже после возвращения из Фракийского похода, по-видимому осенью 421 г. Во всяком случае, именно такой вывод можно сделать на основании сообщения Фукидида о совместном поселении бывших илотов Брасида и неодамодов

в Лепрее: "Тем же летом вернулось из Фракии войско, отправленное туда во главе с Брасидом... Лакедемоняне решили (ejyefivsanto) даровать свободу илотам, сражавшимся под начальством Брасида, с правом жить где угодно. Вскоре, однако, лакедемоняне, будучи уже во вражде с элейцами, переселили освобожденных илотов вместе с неодамодами в Лепрей на границе Лаконии и Элиды" (V, 34, 1)016_116. Постановление это, судя по употребленному Фукидидом глаголу yhfivzomai, скорее всего, было вынесено спартанской апеллой. В знак признательности за отличную службу илотам кроме свободы было даровано также почетное право "жить где угодно". Трудно сказать, как реально они могли им воспользоваться, тем не менее декларация этого права, наверное, должна была подчеркнуть особое привилегированное положение "брасидян" по сравнению со всеми другими группами спартанских вольноотпущенников, включая и неодамодов. Показательно, что "брасидяне" в последующие годы не растворились в общей массе неодамодов, а по-прежнему составляли в спартанской армии особую группу (Thuc. V, 67, 1; 72, 3)016_117.

Первое упоминание о неодамодах мы встречаем у Фукидида. Он говорит о том, что спартанцы поселили их в Лепрее вместе с освобожденными илотами Брасида (V, 34, 1). Из контекста ясно, что неодамоды уже какое-то время существовали как вполне сложившаяся группа. Однако в 424 г. перед Фракийским походом их в распоряжении Брасида еще не было. Исходя из сообщения Фукидида большинство исследователей полагают, что неодамоды, скорее всего, появились именно в этот промежуток между 424 и 421 гг.016_118

Вызванные к жизни исключительной ситуацией военного времени, неодамоды чаще всего упоминаются в источниках в связи с их набором в армию. В ту эпоху (421-370 гг.) их усиленно использовали во всякого рода военных операциях Спарты, главным образом заграничного характера016_119. Перечислим все известные нам случаи участия неодамодов в военных кампаниях Спарты. Так, в 418 г. они участвовали в битве при Мантинее вместе с "солдатами Брасида" (Thuc. V, 67, 1). В 413 г. на помощь Сиракузам под руководством спартанца Эккрита было послано около 600 "самых лучших илотов и неодамодов" (Thuc. VII, 19, 3), а позднее с Гилиппом отправлен еще один отряд, также состоящий из илотов и неодамодов (Thuc. VII, 58, 3). В последующие годы илоты в качестве гоплитов больше не фигурируют, их полностью заменяют неодамоды016_120.

В 412 г. отряд из 300 неодамодов во главе двух спартиатов был послан на Эвбею (Thuc. VIII, 5, 1). В 409 г. небольшой отряд

неодамодов находился у Клеарха в Византии (Xen. Hell. I, 3, 15). Далее упоминаний о неодамодах в источниках нет вплоть до 400 г., когда вместе с Фиброном в Малую Азию отправилась пятитысячная армия, состоящая из одной тысячи неодамодов и четырех тысяч союзников из Пелопоннеса (Xen. Hell. III, 1, 4; Diod. XIV, 36, 1). В 396 г. Агесилай взял с собой в Малую Азию кроме шести тысяч союзников две тысячи неодамодов. Спартиаты в его армии, как и у Фиброна, составляли уже только офицерский корпус (Xen. Hell. III, 4, 2; Ages. 1, 7; Plut. Ages. 6, 4). По свидетельству Ксенофонта, один из 30 спартанских офицеров, прибывших с Агесилаем, возглавлял отряд неодамодов в его армии (Hell. III, 4, 20). По-видимому, этот же отряд неодамодов вместе с наемниками участвовал в 394 г. в битве при Коронее (Xen. Hell. IV, 3, 15). В 382 г. в число спартанских войск, посланных против халкидян, входил также небольшой отряд неодамодов (Xen. Hell. V, 2, 24).

В 70-е гг. IV в. неодамоды в качестве гоплитов в источниках появляются дважды. Первый раз - в 374 г., когда спартанцы предполагали послать отряд неодамодов в Фессалию для борьбы с ферским тирано