Book: Король нищих



Король нищих

Жюльетта Бенцони

Король нищих

Часть первая

Дом у моря. 1638 год

1. Три cвященнослужителя

Огонь, раздуваемый ветром, яростно гудел, выбрасывая в небо снопы искр и густые клубы дыма. На пожар с ужасом взирали крестьяне соседней деревни, рядком, словно птицы на ветке, стоявшие на склоне холма. В гуле пламени были слышны громкие хлопки – это взрывался один из погребов с порохом – им был набит почти весь замок, – взметая новые языки огня. Скоро от замка Ла-Феррьер останется только груда развалин, и свое право на них утвердит лес, который со временем скроет их зарослями плюща и колючих кустов. Уцелеет лишь часовня, защищенная от огня широкой пустынной эспланадой. Так решил Франсуа де Вандом, герцог де Бофор, предавая замок сожжению.

Въехав на коне на вершину холма, за которым пряталась деревушка, он смотрел, как свершается огненное отмщение, задуманное и совершенное за муки Сильви. Впрочем, месть не была окончательной, ибо кара настигла пока одного из двух палачей, но всему свое время, и сейчас Франсуа чувствовал себя довольным.

Когда пламя чуть спало, он направился по склону к крестьянам, застывшим с шапками в руках. Они еще теснее прижались друг к другу, завидев, что к ним приближается герцог. Они были готовы пасть ниц перед ним, так им было страшно. Молодой герцог в окровавленной одежде, с почерневшим от дыма лицом не внушал им доверия, но он улыбался крестьянам, обнажая ослепительные зубы, а его светлые глаза утратили недавнюю жестокость.

– Когда огонь потухнет и остынет пепел, вы найдете останки сгоревших и захороните их по-христиански, – приказал он. – А все, что вы найдете, ваше.

К самой холке коня герцога подошел старик. Это был деревенский староста.

– А нам ничто не грозит, ваша светлость? – спросил он. – Ведь тот, кто жил в замке, принадлежал...

– ...к людям господина кардинала? – закончил герцог. – Знаю, мой друг. Тем не менее он был преступник, и все, что случилось с замком, где пролилось слишком много крови, – кара Божья. Вам же бояться нечего: я переговорю с бальи Ане, а в Париже встречусь с его преосвященством. Держи! – протянул он старосте туго набитый кошелек. – Разделите между собой! И помолитесь за упокой неприкаянных душ, что остались там.

Старик отвесил глубокий поклон и отошел к товарищам, а герцог де Бофор подъехал к своему конюшему Пьеру де Гансевилю, Корантену и трем гвардейцам, которых взял с собой в карательный отряд.

– Поехали, – сказал он. – Здесь нам больше нечего делать.

Крестьяне, оцепенев, стояли на обочине дороги до тех пор, пока западный ветер не нагнал тяжелые дождевые облака. Вода с небес, исторгая шипение из огромного пожарища, в мгновение ока вымочила всех до нитки, и они поспешно разошлись по домам, чтобы обсыхать и подсчитывать свалившееся на них богатство. Позже пришло время, когда дождь, оказав им услугу, затушил огонь, пойти взглянуть, что осталось от замка, и предать земле последних его обитателей, обильно окропляя их святой водой, чтобы души усопших никому не являлись в этих краях. Над сгоревшими прочли заупокойные молитвы.


Апрельским утром кардинал-герцог де Ришелье, министр короля Людовика XIII, спустился в парк замка Рюэль в обществе интенданта искусств господина Сюбле де Нуайе, чтобы осмотреть саженцы конских каштанов. Эти деревца, впервые высаженные во Франции, представляли собой большую редкость. Кардинал заплатил за них огромные деньги Светлейшей республике Венеции. Именно венецианцы специально доставили их из Индии. Поэтому кардинал относился к ним с почти отеческой заботой.

В этот день молодые конские каштаны должны были покинуть оранжерею, где их держали в больших деревянных кадках, и занять место в проложенной для них аллее; садовники вырыли глубокие ямы, куда должны были опустить тяжелые комья земли, удобренные навозом.

Его преосвященство был в чудесном настроении. Несмотря на прохладную и влажную погоду, многочисленные недуги, какими страдал кардинал, предоставили ему благотворную передышку и избавили его ум от забот, поэтому он мог посвятить себя столь приятному занятию. Но нежданный гость нарушил планы кардинала.

Под умиленным взглядом Ришелье первый каштан занял наконец свое место в аллее, когда прибежал капитан кардинальской стражи и доложил о визитере – герцоге де Бофоре, настойчиво требовавшем у кардинала короткой беседы наедине.

Хотя Ришелье и был крайне удивлен неожиданным визитом племянника короля, правда, по побочной линии родства, – этого сумасброда, который никогда не осмеливался появляться у него в замке, – кардинал выдал свои чувства лишь тем, что поднял брови:

– Вы сказали ему, что я занят?

– Да, монсеньор, но герцог настаивает. Хотя он и просит извинить его за беспокойство и говорит, что готов ждать сколько потребуется, если вы соизволите его принять.

Это тоже было нечто новенькое! Бофор, прозванный Буря, наглец Бофор, который вышибал все двери, а не открывал их, совершил, наверное, очередную чудовищную глупость, если повел себя столь учтиво. Этим редким обстоятельством следовало воспользоваться. Однако, несмотря на любопытство, кардинал не отказал себе в удовольствии подвергнуть испытанию столь неожиданное для него благоразумие Бофора.

– Проводите его в мой кабинет и попросите подождать. Вы не знаете, чего он хочет?

– Нет, монсеньор. Герцог только сказал, что дело серьезное.

Ришелье жестом отослал офицера и вернулся к своим спутникам. Каштаны один за другим занимали приготовленные для них ямы. Наконец кардинал, правда не без сожаления, направился в рабочий кабинет. По пути он окинул взглядом парадный двор, ожидая увидеть карету, слуг, пару конюших, несколько дворян: такая свита полагалась принцу крови, даже если в его жилах и текла «незаконная» кровь. Но Ришелье заметил лишь пару коней и одного конюшего: это был Пьер де Гансевиль, которого кардинал хорошо знал. Столь скромный визит все больше возбуждал любопытство Ришелье. Недолгому отдыху пришел конец!

В просторном кабинете, где восхитительные фламандские гобелены чередовались с дорогими стенными шкафами, набитыми книгами, Франсуа, равнодушный к роскоши обстановки, смотрел в окно, грызя ногти. Погруженный в свои мысли, он не услышал, как открылась дверь, и Ришелье дал себе несколько мгновений, чтобы приглядеться к молодому гостю, думая при этом, что из всех потомков Генриха IV и прекрасной Габриэль герцог де Бофор, без сомнения, самый красивый и что легко понять слабость к нему королевы... Затянутый в совсем простой, из серого сукна, полукамзол, – скорее дорожный, чем придворный костюм! – но украшенный воротником и манжетами из белоснежных кружев, которые очень эффектно подчеркивали высокую стройную фигуру и широкие плечи, двадцатидвухлетний Франсуа де Бофор, несомненно, был одним из первых красавцев Франции. Благодаря светлым мягким волосам, которые он, пренебрегая модой, не завивал, и смуглому лицу – от слащавости, что всегда свойственна слишком правильным чертам, лицо Франсуа спасали длинный бурбонский нос и волевой крупный подбородок, – герцог без видимых усилий кружил головы множеству женщин.

Звук закрывшейся двери заставил герцога сменить непринужденную позу, и он отвесил глубокий поклон, сопровождая его изящным взмахом шляпы с белыми перьями; Бофор не опускал светло-голубых глаз и смотрел, как кардинал прошел к огромному, заваленному бумагами, папками и картами письменному столу, что занимал большую часть кабинета.

Подойдя к креслу, Ришелье учтивым жестом ответил на поклон Бофора, но сесть ему не предложил.

– Мне сказали, господин герцог, что вы хотели бы побеседовать со мной о серьезном деле, – начал кардинал. – Могу ли я надеяться, что оно не имеет отношения к членам вашей августейшей семьи?

– Отчасти. Во всяком случае, если бы оно касалось моего отца или брата, то вы обо всем знали бы раньше меня. Хотя даже вам, монсеньор, не всегда все известно. По крайней мере так считаю я.

– Выражайтесь яснее! – резко ответил Ришелье. – О чем вы хотите говорить со мной?

– О девушке, которую вы знали под именем мадемуазель де Лиль, но которую в жизни звали Сильви де Вален.

– Звали? – переспросил, нахмурившись, кардинал. – Мне совсем не нравится это прошедшее время.

– Мне тоже. Она мертва. Ее убили ваши люди.

– Что?

Кардинал вскочил как ужаленный. Если только Ришелье не был гениальным лицедеем, на лице его действительно отразилось подлинное изумление. Он явно этого не ожидал, и Бофор испытал горькое удовлетворение: ведь не каждому дано потрясти эту невозмутимую статую Власти. Но через секунду, вновь обретя ледяное спокойствие, Ришелье опустился в кресло и проговорил:

– Я жду объяснений. Кого, собственно, вы обвиняете? И в чем?

– Начальника полиции Лафма и бывшего офицера из ваших гвардейцев барона де Ла-Феррьера, монсеньор. Вы спрашиваете, в чем? Первый похитил прямо из вашего замка мадемуазель де Лиль, когда она вышла с аудиенции, которую вы изволили ей предоставить. Вместо того чтобы отвезти Сильви в Сен-Жермен, как он во всеуслышание объявил, Лафма силой принудил ее выпить сонное зелье и отвез в замок Ла-Феррьер, близ Ане, где он когда-то убил ее мать, брата и сестру. Там для вида была разыграна ее свадьба с бароном, после чего Лафма отказался от супружеских прав – если только допустить, что они у него были! – в пользу соучастника и позволил тому зверски изнасиловать мою бедную Сильви; после чего Лафма укатил в Париж.

Кардинал взял графин с водой, наполнил стакан и залпом выпил.

– Оскверненная телом, но еще больше душой, несчастная девочка – не забывайте, ведь ей всего шестнадцать лет! – сумела покинуть место своего мученичества и, несмотря на холод, босиком, в одной рубашке, бежала в лес... Там я и подобрал ее...

– Это, кажется, вошло у вас в привычку? Разве вы уже однажды не подбирали ее в таком виде?

– Да, после убийства ее родителей. Ей было четыре года, мне десять лет, и поэтому Сильви под чужим именем воспитывала моя мать, которая не хотела, чтобы девочку постигла участь ее близких.

– Совсем как в романе! А что вы делали в лесу в тот день?

– В ту ночь, – уточнил Франсуа. – Я должен вернуться несколько назад и напомнить вам, что Лафма похитил мадемуазель де Лиль из-под носа кучера, верного слуги ее крестного отца. Этот смелый человек бросился в погоню за похитителем...

– ...украв коня у моего гвардейца? Так ведь?

– Когда тот, кого любишь, в опасности, разве есть дело до таких пустяков, монсеньор! Но я готов возместить вашу потерю, ибо конь во время погони пал. Благодаря Богу, у кареты похитителя сломалось колесо, что позволило преследователю нагнать Лафма. Этот человек, бывший слуга моей матери, понял, куда везут Сильви. Он остановился в Ане, чтобы попросить подмогу, и я, к счастью, оказался там. Но на все это ушло время, и злодеяние, жестокость которого никто даже не смог бы себе вообразить, уже свершилось, когда мы выехали в замок Ла-Феррьер и нашли несчастное дитя, о чем я вам уже говорил. Мы подобрали Сильви и привезли в Ане.

– Но разве вы не сказали, что она мертва? Неужели насилие было столь жестоким?

– Оно было очень жестоким, но не до такой степени, чтобы ее убить. Зло, причиненное душе девушки, оказалось гораздо серьезнее, и она этого не вынесла. Пока я расправлялся с гнусным лжемужем, она утопилась в пруду у замка.

Внезапная давящая тишина повисла в комнате, как всегда бывает, когда смерть задевает людей своим крылом. К своему удивлению, Франсуа заметил, что по суровому лицу кардинала пробежала тень волнения.

– Бедная певчая птичка! – пробормотал он. – Разве можно представить, сколько грязи заключено в некоторых людях.

Однако кардинал справился с волнением так же быстро, как с недавним гневом, и продолжал задавать вопросы:

– Значит, вы расправились с Ла-Феррьером? Была дуэль?

– Он всю ночь пьянствовал, и я без труда мог бы его прикончить на месте, но, как вам известно, я не убийца. Я начал с того, что протрезвил его, окатив ведром ледяной воды, а уже потом вложил ему в руки шпагу. Если не считать страха, который он испытывал, Ла-Феррьер вполне был способен защищаться, когда я его убил; в это время мои люди вели бой с его людьми, которых было вдвое больше. Затем я взорвал и поджег этот злосчастный замок. Из них не спасся никто...

Герцог де Бофор говорил спокойно, тихим голосом, словно бесстрастный летописец, и Ришелье не верил своим ушам.

– Дуэль! Даже несколько дуэлей и поджог замка! И вы пришли говорить со мной об этом?

– Да, монсеньор, ибо я считаю, что, прежде чем потребовать у вас головы Лафма, я должен был сказать вам правду.

– Как благородно! Но закон есть закон и для вас, и для других, сколь бы знатны они ни были!

– Даже если они носят фамилию Монморанси! Мне это известно, – насмешливо парировал Франсуа.

– Поэтому, господин герцог, сейчас я прикажу вас арестовать и до суда держать в Бастилии!

– Извольте!

Подобное хладнокровие окончательно вывело из себя всемогущего министра. Он уже протянул руку к звонку, когда герцог де Бофор сказал:

– Не забудьте посоветовать заткнуть мне кляпом рот, а еще лучше вырвать язык, не то я начну кричать так громко, что король услышит меня, своего бедного племянника!

– Король, у которого никогда не было повода гордиться собственной семьей, не привержен духу семейственности. Кстати, почему вы не обратились сразу к королю, а предпочли посвятить в это дело меня?

Франсуа посмотрел прямо в глаза кардиналу с серьезностью, поразившей Ришелье.

– Потому, монсеньор, что настоящий хозяин в этом королевстве вы, а не король. Кроме того, с недавних пор мне кажется, что мое присутствие в Сен-Жермене нежелательно.

– Это надо понимать так, что королева больше не хочет вас видеть? – с иронией спросил Ришелье.

– Я еще не спрашивал ее об этом, но она действительно принимает меня редко. Это вполне естественно: она же беременна. И что же мы решили, монсеньор? Я арестован?

Ришелье уважал мужественных людей. Привыкший к подданным, которые, увидев его, трепетали от страха, он решил придумать что-нибудь иное, а не отправлять молодого безумца в Бастилию. Все в армии знали необыкновенную храбрость герцога де Бофора. Разумнее было бы поставить ее на службу государству.

– Нет. Учитывая все обстоятельства, я забуду о том, в чем вы мне сейчас... исповедались. Я очень любил эту крошку Сильви: она была ясная, свежая, чистая, как лесной ручеек. Я буду молиться за нее, а вам останется довольствоваться вашей местью Ла-Феррьеру. Лафма я вам не отдам!

– Вы не накажете этого монстра? – с жаром воскликнул Франсуа. – Он не только изнасиловал Сильви и довел ее до смерти, но и убил ее мать, баронессу де Вален, и это не считая тех шлюх, которых последнее время находили задушенными и заклейменными печаткой с красным воском...

– Довольно! Я не меньше вашего знаю обо всем этом!

– Знаете?! И держите в тюрьме честного человека, крестного отца Сильви, Персеваля де Рагенэля, которого подлый Лафма посмел обвинить в собственных преступлениях.

– Говорю вам – довольно! – стукнул кардинал кулаком по письменному столу. – Кто вам позволил так говорить со мной! Да будет вам известно, что шевалье де Рагенэль вот уже десять дней как покинул Бастилию.

– Почему это стало возможно?

– Господин Ренодо, который был ранен в той же схватке, поправился и рассказал мне всю правду.

– Ну, а Лафма...

– Он мне нужен! – буркнул кардинал. – И пока я буду нуждаться в его услугах, я вам его не отдам.

– Все верно, не зря начальника полиции называют палачом кардинала! – с горечью проговорил де Бофор. – Да, найти ему замену нелегко!

– Полно, на такую должность всегда можно подобрать человека, но у Лафма другие достоинства. Среди прочих одно весьма немаловажное: он честен!

– Честен? – изумился Бофор, ожидавший всего, только не этого.

– Неподкупен, если хотите. Он принадлежит мне, и никто, даже за самые большие деньги, не сможет его купить. Быть может, это объясняется его протестантским вероисповеданием, но такие люди, как Лафма, редкость. Его отец был верным слугой государства, и сам Лафма оказывает государству большие услуги.

– Не по вашему ли приказу, монсеньор, он похитил мадемуазель де Лиль?

Кулак кардинала снова обрушился на стол:

– Не будьте смешны! Это дитя приходило сюда просить справедливости в отношении своего крестного отца, и я милостиво ее принял. Когда аудиенция закончилась, я доверил ее одному из своих гвардейцев, приказав проводить до кареты, но начальник полиции действовал самостоятельно, попросив господина де Сен-Лу уступить ему свое место.

– Значит, он не всегда исполняет ваши приказы?

– Он не проявил неповиновения, так как я не знал, что он здесь. Вы должны смириться, господин герцог. Пока я жив, я запрещаю вам трогать Лафма. Потом вы сделаете с ним все, что пожелаете.

– И он может продолжать убивать девок на улицах Парижа в ночи полнолуния?

– На свой страх и риск, – пожав плечами, ответил Ришелье. – Ночью ведь все кошки серы, хотя об этом я с ним поговорю. Кстати, я хочу, чтобы вы дали слово дворянина, что до моей смерти не будете предпринимать попыток с ним расправиться. Вполне возможно, что эти несчастные действительно найдут мстителя среди ночных молодцов. В таком случае мне очень не хотелось бы обвинять вас или кого-либо из ваших людей!



– Монсеньор, вы заставляете меня сожалеть, что я пришел к вам искать справедливости, – удрученно проговорил герцог де Бофор. – Если я темной ночью зарезал бы Лафма у него дома, вам никогда не пришло бы в голову обвинить в убийстве меня.

– Не рассчитывайте на это! Я всегда узнаю все, что хочу знать, и, если убьют Лафма, у меня останется Лобардеион, страшный человек. У вашей расправы с замком Ла-Феррьер было много свидетелей: чтобы узнать правду, Лобардеион учинил бы допрос всем крестьянам и нашел бы вас без особого труда. Вот тогда вы ощутили бы всю тяжесть моего гнева, несмотря на то, что вы принц. Вы же, наоборот, поступили более расчетливо, чем сами могли предположить.

Чтобы не чувствовать на себе страшного взгляда, который, казалось, пронзал его до глубины души, молодой герцог отвернулся. В его душе шла борьба: поклясться, что он не придушит негодяя Лафма при первой же встрече, означало обещать невозможное. Разве он способен отвечать за те необузданные силы, которые клокотали в нем? Сможет ли он усмирить их хотя бы на время? Но Ришелье читал мысли герцога, как раскрытую книгу.

– Здоровье мое по-прежнему отвратительное, – сказал он. – Может быть, поэтому вам не придется ждать очень долго, как вы того опасаетесь...

– Подобная мысль, ваше преосвященство, даже не приходила мне в голову.

– Вы человек чести. Вот почему я хочу, чтобы вы дали мне слово!

Бофор посмотрел кардиналу в глаза и ответил:

– У меня нет выбора. Я даю вам слово дворянина и французского принца.

Потом, склонившись в легком поклоне, герцог помедлил минуту, повернулся на каблуках и выбежал из кабинета Ришелье. Неведомое ему раньше ощущение поражения терзало его сердце. Он чувствовал себя побежденным той клятвой, что вырвал у него кардинал; герцог ни за что не дал бы слова, если бы в этом деле был замешан только он один. Но разве он мог рисковать свободой или даже жизнью своих близких, всех людей из своего дома? Однако тяжелее всего, наверное, было то смутное ощущение, какое он вынес из разговора с кардиналом: Ришелье не слишком огорчило известие о смерти Сильви. Теперь кардиналу уже не будет доставлять забот один из посвященных в тайну рождения дофина.

Герцогу стало совсем невмоготу, когда он, выйдя в парадный вестибюль, заметил темную фигуру человека, с которым ни за что не желал встретиться: начальник полиции, несомненно, приехал доложить своему хозяину последние парижские новости. Кровь молодого герцога взыграла, и он машинально опустил руку на гарду шпаги, но тотчас вспомнил про данное кардиналу слово. Тем не менее Бофор доставил себе маленькое удовольствие: стремительно подойдя к начальнику полиции, он толкнул его так сильно, что тот с криком упал на ступеньки лестницы. С презрением принца крови, для которого вообще не существует всякий сброд, Бофор, даже не оглянувшись, вышел во двор и направился к лошадям.

– Ох, ваша светлость, – вздохнул Гансевиль, – я уже начал волноваться, не бросил ли вас Красный человек в «каменный мешок»,[1] не отправил ли в Бастилию. Я ожидал увидеть вас безоружным, под охраной четырех гвардейцев.

– И что ты стал бы делать?

– Я, конечно, последовал бы за вами, ибо вас могли посадить и в Венсеннский замок. Потом я поднял бы на ноги весь Вандомский дворец, а заодно и всех ваших друзей, даже кое-кого из простонародья, чтобы они толпой пошли осаждать короля; потом мы на всех углах стали бы кричать о том, что произошло в замке Ла-Феррьер.

Герцог де Бофор не сомневался, что Гансевиль так и сделал бы. Поступивший к нему на службу конюшим в то время, когда герцог участвовал в своей первой военной кампании, этот белокурый нормандец обладал достоинствами, присущими людям его края: он был упрям в своей преданности и предан в своем упрямстве; помимо всего прочего, он безупречно владел искусством не говорить ни да, ни нет и с истинной страстью любил лошадей. К тому же он был весельчак, обожающий девок и наделенный отменным аппетитом; Гансевиль довольно плохо ладил с другим конюшим Бофора, Жаком де Брийе, спокойным, сдержанным бретонцем, чье поведение мало отличалось от монашеского. Брийе остерегался женщин, не пил, ел столько, сколько необходимо, беспрестанно молился, знал Библию, как протестант, и не упускал ни одной возможности процитировать Священное Писание. Все это не мешало Брийе иметь столь же вздорный характер, как и у Гансевиля. На самом деле оба этих парня двадцати трех и двадцати четырех лет сходились друг с другом лишь в одном – в полной и совершенно лишенной взаимной ревности преданности молодому герцогу.

– Ришелье едва не отправил меня в тюрьму. И он оставил меня на свободе лишь в обмен на мое слово не посягать на жизнь Лафма до тех пор, пока сам кардинал не покинет наш бренный мир! Признаться, я стыжусь того, что пошел на эту сделку.

– Что поделаешь! Я поступил бы так же. Говорят, месть слаще, если употреблять ее в холодном виде...

– Брийе ответил бы тебе, что месть в руках Божьих.

– Он-то ответил бы, но думал бы совсем иначе! Ваше заточение никому не принесло бы пользы, а поставило бы в затруднительное положение слишком многих людей.

– Это не довод. Я не знаю, сумею ли сдержать клятву. Вид этого негодяя приводит меня в бешенство!

– Успокойтесь, мой принц, и послушайте-ка меня: ведь вы поклялись Ришелье не убивать начальника полиции?

– Я же сказал тебе.

– Но вы никому не давали клятву не убивать Ришелье!

Гансевиль изрек эту мысль с такой простодушной улыбкой, что смысл ее не сразу дошел до Бофора.

– Что ты сказал?

– Вы прекрасно меня слышали. И не притворяйтесь, что вы испугались. Вы лишь пополнили число тех, кто каждую ночь мечтает избавить короля от его первого министра. Спросите лучше об этом герцога Сезара, вашего отца!

Неожиданно Франсуа громко расхохотался, и этот смех избавил его от волнения. Хлопнув оруженосца по плечу, он вскочил в седло.

– Великолепная мысль! Я должен был раньше об этом подумать! Ах да, чуть не забыл: шевалье де Рагенэль признан невиновным в убийствах, в которых его обвиняли. Наверное, он уже вернулся домой.

– Мы едем к нему?

– Нет! – ответил Франсуа, и лицо его снова помрачнело. – Нет, не сейчас. Мне надо собраться с мыслями, а потом исповедаться!

Гансевиль чуть было не отпустил на этот счет шутку, но тут же решил, что она окажется не к месту. Так бывало всегда, когда на лице его господина появлялось выражение некоей серьезности, близкой к суровости. Хотя герцог не был столь набожным, как Брийе, он никогда не позволял себе отступать от обязанностей христианина и обладал глубокой верой, хотя в повседневной жизни частенько нарушал заповеди.

– В таком случае сначала поедем в Вандомский дворец, а потом к капуцинам?

– Нет, сперва мы поедем в Сен-Лазар. Я хочу поговорить с господином Венсаном.

Гансевиль, забеспокоившись, спросил:

– Уж не по поводу ли того, что я вам... сейчас предложил? Мысль эта принадлежит не вам, ваша светлость. Вы не должны винить себя.

– О чем ты говоришь? – недоуменно посмотрел на него Франсуа. – Ах, о смерти кардинала... Я и не думал об этом и не уверен, что мне когда-нибудь придется что-либо предпринять. Нет, у меня другие грехи. Я, например, в последнее время много лгал. А это отягощает мою душу...


Расположенный за городом, в предместье Сен-Дени, приют Святого Лазара владел, без сомнения, самым крупным церковным поместьем под парижским небом. И самым странным по составу своих строений: больница и вместе с тем лепрозорий – именно для этого приют и был основан, – место монашеского уединения, семинария, а также исправительный дом, ибо в нем содержались слишком буйные молодые люди, поведением которых были недовольны их родители. Кроме того, в приюте Святого Лазара находились королевские апартаменты, их от улицы отделял только небольшой сад; здесь короли останавливались только дважды в жизни: во время их «веселого въезда» в свою столицу и тогда, когда их бренные тела везли в Сен-Дени.

Этим огромным хозяйством управлял человек пожилой, лет шестидесяти, но еще крепкий. На его полном лице с заостренной бородкой, что ввел в моду Генрих IV, выделялись мощный нос, небольшие живые глаза под глубокими надбровными дугами, большой рот, который беспрерывно кривился в лукавой улыбке. Звали этого человека Венсан де Поль; он родился в бедной деревне в Ландах, но этот простой крестьянин (свой простонародный облик он никогда не менял, разве что в любую погоду неизменно ходил в сутане) был прекраснейшим подарком, который наряду с добрым королем Генрихом юго-западный край преподнес Франции. Внешне он был несколько грубоват, но в светлой его душе жила истинная любовь к Богу и людям.

Он прошел трудный жизненный путь. Очень рано он получил сан священника, что позволило ему закончить образование, несмотря на скромные средства, и его взяли наставником к детям генерала галерного флота Филибера де Гонди, герцога де Реца, чьим духовником он стал. Поведение и поступки его подчас озадачивали окружающих. Так, заметив однажды, что каторжник упал под кнутом надсмотрщика, он потребовал, чтобы последнего заковали в цепи! Почести он отвергал и в один прекрасный день, оставив знатное семейство, чьим духовником состоял, ушел с узелком скудных пожитков и стал кюре в деревне Шатийон, затерянной в болотистой местности, где властвовали болезни, нищета, пренебрежение богатых. И за полгода он изменил все, сумев даже завоевать расположение протестантов. Но семейство Гонди о нем не забыло: после смерти герцогини ее супруг удалился в монашеский орден Оратория, завещав «господину Венсану» – вся страна словно увенчала его этим именем! – достаточно денег, чтобы Венсан де Поль смог основать собственную конгрегацию Священников Миссии. Миссия эта еще не обращала свой взор на дальние земли, а занялась нищенскими деревнями и деревушками, – начав с тех, что находились в окрестностях Парижа, – в которых люди скорее выживали, нежели жили, и о которых, казалось, забыл даже Бог. Конечно, люди господина Венсана несли слово Божье, но вместе с тем старались облегчить людские страдания, в случае необходимости помогая крестьянам в полевых работах...

Этому удивительному человеку, к которому относилась с уважением семья Франсуа, он и желал поведать о терзаниях своего разума и своей совести.

Господина Венсана Франсуа нашел в аптеке; тот, засучив рукава и обнажив мускулистые руки, перемешивал с глиной капустные листья. К сожалению, господин Венсан был не один; Франсуа совсем не хотел встречаться с молодым человеком, находившимся здесь же. Именно его зычный голос зазвучал, когда в помещение зашел герцог:

– Смотрите, кто к нам пожаловал, господин Венсан! Солнце красавиц Парижа, много недель не восходившее на небосвод! Где же вы пропадали, дорогой мой герцог?

Герцог де Бофор с глубоким почтением поклонился хозяину дома, прежде чем ответил:

– Если бы я знал, что встречу здесь вас, господин остроумец, то появился бы здесь позже.

Не прерывая работу, Венсан де Поль рассмеялся.

– Отличное начало! Все-таки, дети мои, не путайте дом Господень с Королевской площадью! Добро пожаловать, Франсуа! Давненько вас не видел. А вы, мой мальчик, уступите Франсуа свое место!

У господина Венсана был грудной, грубоватый голос; но этот успокаивающий и такой проникновенный голос окрашивал веселый гасконский выговор.

– Вот что значит быть герцогом! – вздохнул молодой человек, к кому обратился господин Венсан; но Бофор пожал плечами, ничуть не обманываясь на счет этой притворной скромности. Он хорошо знал Поля Франсуа Жана де Гонди, племянника архиепископа Парижского и брата здравствующего герцога де Реца, знал с детства, когда они не раз вместе проводили беззаботные летние дни на острове Бель-Иль. Но Бофору он никогда не был приятен. Но, конечно, не из-за его необычной внешности – Гонди был маленький, смуглый, кривоногий, с носом картошкой, с вечно растрепанными волосами, такой неуклюжий, что его неловкость почти вошла в поговорку, ибо сам он не мог даже застегнуть пуговицы на камзоле, – а из-за его живого, острого как бритва ума, сверкающего в черных глазах. Очень набожный отец предназначал Поля де Гонди на служение церкви; но тот продолжал свои богословские занятия, затаив мысль никогда не принимать сан священника: слишком он любил удовольствия и женщин! Все знали по крайней мере двух его любовниц: принцессу де Гемене, что была на двадцать лет его старше, и хорошенькую молодую герцогиню де Ла Мейере, чей супруг командовал артиллерией.

Короче говоря, это был совершенно незаурядный человек, как и предсказали в день его рождения крестьяне деревни Монмирай в Шампани, ибо выловили в реке белугу (рыбу, небывалую для тех мест) в те часы, когда в замке рожала герцогиня-мать. Потому-то люди и заключили, что новорожденный станет человеком необыкновенным.

К тому же Поль де Гонди был храбр и мастерски владел шпагой; от господина Венсана, бывшего тогда наставником аббата и его братьев, он усвоил основы общей культуры, а также получил твердое христианское воспитание. Истинной веры у него никогда не было, но он сохранил глубокое уважение и подлинную любовь к господину Венсану, которого по-настоящему понять не сумел. Герцогу де Бофору Поль де Гонди платил неприязнью и вовсю издевался над его манерами и не столь острым, как у него самого, умом.

Аббата де Гонди и Франсуа объединяло лишь одно – ненависть к Ришелье. Первый ненавидел кардинала из гордости: он полагал, что у него не такой гибкий позвоночник, чтобы кланяться человеку, которого он считал ниже себя по происхождению. Соглашаясь признать за кардиналом кое-какие заслуги, он вместе с тем утверждал: «У Ришелье нет такого великого достоинства, которое не было бы источником или следствием какого-нибудь великого недостатка». Второй ненавидел кардинала по известным причинам, а также из-за любви и преданности королеве, которая претерпела много страданий от кардинала-герцога.

Гонди наконец оставил их, и де Бофор изложил цель своего визита.

– Я пришел, господин Венсан, просить вас соблаговолить выслушать мою исповедь.

Не отрываясь от работы, старый священник с удивлением спросил:

– Но почему исповедовать вас должен я? Разве, дитя мое, в вашем доме нет его преосвященства епископа Лизье, Филиппа де Коспеана, который печется о душах герцогини, вашей матери, и вашей милой сестры? Я знаю, что сейчас он там...

– Разумеется, и он святой человек, хотя очень рассеянный и слишком снисходительный к членам моей семьи. А мне необходимо нечто другое...

– Понимаю!

Господин Венсан прервал свою работу и какое-то время стоял, подняв руки и с отчаянием глядя на гору капустных листьев, которые еще предстояло перемешать с глиной.

– Я охотно выслушаю вас, сын мой, но мне, признаться, трудно бросить свое дело. Наш брат-аптекарь болен, а у нас срочная нужда в этой чудодейственной мази для страдающих ревматизмом. Одному Богу ведомо, как они мучаются от сырой погоды! Ведь я должен пойти с вами в часовню...

– Неужели это обязательно? Вы могли бы выслушать меня за работой, а я присоединился бы к вам. Позвольте мне вам помочь!

Под насмешливым взглядом старика герцог де Бофор снял камзол, засучил рукава рубахи и повязал фартук, который отыскал в углу. После чего он, взяв большую ступку, стал разминать толстые зеленые листья, следуя указаниям господина Венсана, кого забавляла и умиляла эта инициатива, хотя, впрочем, это не мешало ему с важным, серьезным видом выслушать все, о чем хотел ему поведать Франсуа.

Молодой человек не упустил ничего из того, что уже несколько месяцев тяжелым грузом лежало на его совести христианина. Господин Венсан быстро понял: ему вверяют не что иное, как государственную тайну, к которой примешана страшная судьба юной фрейлины, растоптанной жестокой любовью чудовища. Монстра, на чью жизнь кающийся грешник тем не менее поклялся не посягать ради государственных соображений.

Однако господин Венсан дал Франсуа полное отпущение грехов при единственном условии, что тот даст обещание больше не искать интимных встреч с королевой.

– Пути Господни неисповедимы, – тихо сказал господин Венсан. – Если Бог допустил, что вы стали орудием Судьбы, то отныне должны забыть о королеве...

– Забыть? Вы даже не представляете, как я ее люблю!

– Я не желаю об этом знать! Теперь эта женщина должна быть для вас священна, ибо она носит во чреве ребенка, отцом которого может быть только король. Вы хорошо меня поняли? С этого мгновения вы обязаны быть для королевы лишь преданнейшим подданным, другом, если у вас хватит на это мужества, но больше никем! Вы можете дать мне такую клятву?

Власть этого маленького грубоватого человека была столь сильна, что Франсуа, словно зачарованный, вытянул руку, чтобы принести клятву, забыв, что держит ладонь над ступкой, облепленной капустными листьями, а не над Евангелием: и для господина Венсана, и для него этот жест имел одинаковый смысл.



– Что касается всего остального, в чем вы мне признались, – прибавил господин Венсан, – то и эти грехи я вам отпускаю, ибо поистине вы не могли поступить иначе. Ступайте с миром!

Покидая Сен-Лазар, Бофор чувствовал в душе и облегчение, и боль. Он прекрасно понимал, что святой человек не позволит ему продолжать любовные отношения с Анной Австрийской, но в любом случае иначе быть не могло. Это он знал, но с той минуты, когда между ними встал божественный запрет, королева стала для него гораздо дороже и желаннее.

Подводя своему господину коня, Гансевиль принюхался и спросил:

– Что за странный запах, ваша светлость? Надеюсь, это не аромат святости?

Несмотря на свою грусть, Франсуа не мог не рассмеяться. Кстати, это было ему необходимо. Наделенный острым чувством юмора, он охотно прибегал к шутке в минуты сильного нервного переутомления. От этого ему становилось легче... Поэтому Франсуа, вскочив в седло, уже почти обрел присущий ему оптимизм.

– Я разминал пестом капустные листья, – проворчал он, – но поскольку был в обществе господина Венсана, то считай, что дышал святостью. Теперь поехали домой!


Так как усадьба и замок Вандомов Отель Вандом, подобно Сен-Лазару, находился вне крепостных стен Парижа, оба всадника, чтобы попасть в предместье Сент-Оноре, ехали дорогой, которая шла вдоль рвов. Отель Вандом, соседствующий с монастырем капуцинок, представлял собой огромное поместье. Его сады, простиравшиеся у подножия холма Сен-Рок, где высились мельницы, заняли часть конного рынка. Герцогиня Вандомская, мать Франсуа, жила в Отеле зимой вместе с дочерью Элизабет и старшим сыном Людовиком, герцогом де Меркером; летние дни семья проводила в замке Ане или в замке Шенонсо, постоянной, вынужденной резиденции ее супруга, герцога Сезара Вандомского, внебрачного, но признанного сына Генриха IV и Габриэль д'Эстре; приказ его сводного брата, короля Людовика XIII, об изгнании много лет вынуждал герцога Вандомского постоянно проживать в замке Шенонсо. Шенонсо был тихий и набожный дом, где чаще слышался шепот молитв, нежели звуки скрипок; но Франсуа тем не менее любил его роскошное убранство и красоту парка. Кроме того, младший сын нежно любил мать и сестру...

В тот день кто-то опередил Франсуа, и он, войдя в кабинет герцогини Франсуазы, безо всякой радости снова увидел аббата де Гонди, расположившегося здесь как у себя дома.

– А вот и он! – воскликнул аббат де Гонди, завидев Франсуа. – Я же говорил вам, что он скоро явится! После господина Венсана к любовнице не ездят!

– Сын мой! – в порыве радости воскликнула герцогиня Вандомская. – Мы уже спрашивали друг друга, где вы пропадали в последнее время, и, должна признаться, мы с вашей сестрой очень волновались.

– Напрасно, матушка, – сказал Франсуа, попавший теперь в объятия сестры Элизабет. – Я ездил в Ане. Помните, я говорил вам о желании уехать из Парижа.

– И на то были причины! – заметил де Гонди с сокрушенным видом, который опровергал его игривый взгляд. – И вы, покинув сельское уединение, отдали себя в святые руки господина де Поля! Но за какие же грехи вы вымаливали у него прощение?

– А вы? – ответил вопросом герцог де Бофор, в голубых глазах которого промелькнули угрожающие стальные отблески.

– О, я просто зашел к нему попрощаться перед долгой поездкой в Венецию и Рим.

– Не знал, что вы поклонник путешествий. Как же вы будете дышать вдали от Королевской площади и Арсенала?

– Наш бедный друг вынужден уехать, – вздохнула Элизабет, питавшая слабость к этому шалуну де Гонди. – После того как он посмел добиваться чести читать проповеди при дворе, кардинал Ришелье хочет удалить его из Парижа. Его преосвященство приберегает сию честь для господина де Ла Мот-Уданкура, одного из своих друзей...

– К числу каковых я не отношусь! – воскликнул де Гонди. – Я всегда говорил, что Ришелье, несмотря на свою внешность знатного сеньора, подлец. Поэтому я сам выбрал, куда мне ехать, пока он не взял на себя труд указать мне, где я должен жить. Вот почему еду в Венецию, где у меня есть друзья, и в Рим, где встречусь с Папой. Но прежде отправлюсь на Бель-Иль проститься с братом, – уже серьезно закончил он...

К изумлению Элизабет, пристально наблюдавшей за братом, Франсуа вдруг покраснел и посмотрел на маленького аббата с испугом.

– Если вы собираетесь отсутствовать недолго, зачем же пугать вашего брата и свояченицу слухами о вашем изгнании?

– У них не столь чувствительные сердца! Просто в нашей семье принято сообщать друг другу о дальних поездках... по-видимому, вы этих принципов не придерживаетесь, так как ваша мать и ваша сестра не знали, где вы находились?

Молодой герцог, недоуменно пожав плечами, спросил:

– Разве надо посылать уведомительные письма, уезжая из Парижа на какие-нибудь двадцать пять лье или отправляясь в родовое владение? В конце концов, поезжайте на Бель-Иль, если вам так хочется! Когда вы едете?

– Дня через три-четыре... Мне надо проститься с моим дядей, архиепископом Парижским, и... несколькими подругами. Но, кажется, мой визит к брату вызывает ваше неудовольствие?

– Нисколько! Если вам так хочется, можете ехать в Венецию через Бретань!

– Может быть, мы найдем другую тему для разговора? – ангельским голоском предложила Элизабет. – Кстати, брат мой, мы очень тревожимся о нашей Сильви! Вот уже три недели, как она пропала, и никто, даже королева, не знает, что с ней.

– И за это время вы ничего о ней не узнали?

– То, что известно, беспокоит нас еще больше. Жаннета, ее горничная, которая в замке Рюэль ждала Сильви в карете шевалье де Рагенэля, видела, как она села – я бы даже сказала, что ее усадили силой! – в карету начальника полиции. Корантен, слуга господина де Рагенэля, украл коня у одного гвардейца и погнался за каретой. Но и его никто больше не видел!

– Какая неосторожность – добровольно отдать себя в лапы людоеда! – воскликнул де Гонди. – Никогда не следует вмешиваться в его дела, и я очень боюсь, что вы уже не увидите ни эту девушку, ни слугу!

– Надеюсь, вы не думаете, что ее бросили в Бастилию или в другую тюрьму? – заволновалась графиня. – Мадемуазель де Лиль нет еще шестнадцати, а его преосвященство иногда приглашал ее к себе, чтобы она для него пела. Кроме того, она отправилась к кардиналу просить за своего опекуна, ложно обвиненного в чудовищных преступлениях. Кстати, через несколько дней после исчезновения Сильви он был выпущен. Несчастный сам не свой от волнения...

Неожиданно в мирной гостиной воцарилась какая-то тягостная атмосфера тревоги. Это очень огорчило аббата, чувствительного, как и все нервные натуры, и он учтиво, хотя и несколько поспешно откланялся. Уход де Гонди нисколько не огорчил Фран– суа. Однако приветливое выражение на лице графини сменилось беспокойством.

– Нас действительно тревожит судьба Сильви, – обеспокоенно проговорила она. – Недавно монсеньор де Коспеан добился аудиенции у отца Жозефа дю Трамбле, который хотя и очень болен, но все-таки соблаговолил обратиться за разъяснениями к своему брату, коменданту Бастилии. Тот уверил нашего друга, что несчастной малышки нет ни в Бастилии, ни в Венсеннском замке.

– В это трудно поверить, – вздохнула Элизабет. – В таком случае где же она? Мы, разумеется, решили, что она в подземельях замка Рюэль, и это похищение во дворе – всего-навсего обман, уловка. Но наш старший брат уверен, что Корантен вернется.

– И нас также сильно огорчило, что королеву, которой мы нанесли визит, больше не волнует судьба ее фрейлины. Она поглощена своей беременностью и не желает слышать ни о чем печальном.

Франсуа улыбнулся. Из всего услышанного он почерпнул лишь одно: Серый кардинал, самый скрытный, самый коварный советник Ришелье, не всесилен, а это неплохая новость; герцога де Бофора радовало все то, что ослабляло его врага – кардинала. Поскольку возбужденный вид Франсуа удивил женщин, он поспешно напустил на себя озабоченность и спросил:

– Где Жаннета? Я хотел бы поговорить с ней...

– Ее здесь нет, – ответила герцогиня Франсуаза. – Она ушла, как только Персеваль де Рагенэль вернулся домой. Захотела побыть с ним, чтобы помочь поскорее забыть все, что с ним произошло. На несчастного больно смотреть...

Франсуа не успел отозваться на последние слова: вошел дворецкий, объявивший о приезде королевского курьера, и от этого известия в салоне повеяло легким холодком, как будто перед ними вдруг предстала суровая фигура Людовика XIII. Курьер доставил пакет, скрепленный печатью из красного воска.

– От короля господину герцогу де Бофору, – отвесив почтительный поклон, сказал он. Передав послание, он удалился, оставив женщин сгорать от любопытства. Франсуа сковырнул тонкую восковую печать с гербом Франции и развернул письмо; по мере того, как Бофор читал, лицо его мрачнело.

– Король приказывает мне прибыть во Фландрию в распоряжение маршала, герцога де Шатийона, матушка... Я должен выехать тотчас, как закончу сборы.

– Неужели вы отправитесь на войну, сын мой? Я полагала...

– ...что король гнушается в своих войнах кровью Вандомской фамилии? Кардинал, очевидно, думает иначе...

– А ваш брат?

– О Меркере в письме ни слова. Он может оставаться в Париже. Впрочем, тут я ему не завидую. Лучше уж нюхать порох подальше от Парижа, хотя лучше бы это случилось позднее. Не сомневаюсь, что за этим приказом стоит кардинал. Если испанский мушкет избавит его от меня, Ришелье будет счастлив...

– Не говори так! – вскричала Элизабет. – Ты же не станешь подставлять себя под пули?!

– У меня нет ни малейшего желания доставлять подобное удовольствие его преосвященству... Теперь, матушка, я просил бы вас помочь мне в приготовлениях к отъезду. Поговорите обо всем с Брийе! Сейчас я должен уехать и забираю с собой Гансевиля.

– Вы уезжаете так поздно, сын мой?! Но что за дела вынуждают вас так спешить?

– Не волнуйтесь! Мне необходимо немедленно нанести один визит, я скоро вернусь.

Когда он ушел, Элизабет подошла к огорченной матери.

– Куда он поехал? – спросила герцогиня. – Надеюсь, он не сделает никаких глупостей, чреватых новыми осложнениями.

Девушка взяла материнскую руку и приложила к своей щеке.

– Разве вы его не знаете, матушка? Разве Франсуа может покинуть Париж, не простившись с какой-нибудь прекрасной дамой? В последнее время ходят слухи о его связи с госпожой де Монбазон, но я не думаю, что это правда. Скорее уж он влюблен в госпожу де Жанзэ.

Но сестра Франсуа ошиблась. Он не поехал ни к той, ни к другой. Франсуа любил королеву, и никакую другую женщину он не желал. Сейчас он, сопровождаемый Гансевилем, мчался в сторону Бастилии; таким образом он проехал весь Париж, миновал улицу Сен-Тома дю Лувр, где располагался особняк госпожи де Монбазон. Но, не доезжая старой крепости, он свернул налево в узенькую улочку, спрыгнул на землю у красивого маленького особняка и, не дожидаясь, пока это сделает конюший, сам стал дергать за цепочку звонка у ворот.

– Передайте господину шевалье де Рагенэлю, что с ним желает немедленно говорить герцог де Бофор! То, что я должен ему сказать, не терпит ни малейшего промедления! – объявил он перепуганному привратнику, который поспешил исполнить приказание, дав возможность всадникам беспрепятственно въехать во двор.

– Я не думал, что вы захотите увидеться с ним немедленно, – заметил конюший.

– Я не могу отложить эту встречу. Завтра утром я уезжаю во Фландрию...

– Мы уезжаем во Фландрию, – поправил Гансевиль. – Вот уж в самом деле хорошая новость!

– Ты ошибаешься. Я тебе ясно сказал: «Уезжаю я». А ты приедешь позже. У меня для тебя есть одно важное поручение...

– И куда же вы посылаете меня? – спросил разочарованный Пьер.

– Туда, откуда мы приехали... Но поедешь ты не один. Будешь сопровождать девушку, которую уже знаешь, и не спускай с нее глаз. Я сам хотел бы ее проводить, но король и его министр распорядились иначе.

– Вы посылаете меня в Бретань?

– Верно. А повезешь ты Жаннету. Я полагал, что она находится у моей матушки, но оказалось, что Жаннета поселилась у господина де Рагенэля после того, как он вышел из заточения.

Герцог де Бофор умолк – навстречу ему спешил Персеваль, и Франсуа поразился, как изменился шевалье за столь недолгое время: лицо его утратило беззаботное выражение, глаза потухли, а густые светлые волосы уже в сорок лет посеребрила седина на висках. Горе отметило своей печатью каждую черту его лица, и Франсуа упрекнул себя за то, что не поспешил к бывшему конюшему матери, другу своего детства, сразу же, как приехал в Париж.

– Это вы, ваша светлость?! – с волнением спросил Персеваль. – Неужели вы пришли сообщить мне известие, которого я страшусь больше всего на свете?

Герцог де Бофор взял его руки в свои и почувствовал, как дрожат его руки, всегда такие крепкие.

– Пойдемте в дом! То, что я должен вам сказать, не предназначено для ночного ветра.

2. Гавань спасения

На следующий день – это было воскресенье – в пять часов утра скромная чета молодых горожан заняла места в почтовой карете, которая через неделю должна была доставить их к месту назначения, в Ренн. В муже – он был в камзоле из плотного серого сукна, который украшал отложной воротник из белого голландского полотна, в тяжелых башмаках с пряжками и черной шляпе с круглой тульей – никто не узнал бы Пьера де Гансевиля, элегантного конюшего герцога де Бофора. Он чувствовал себя весьма неуютно без своей шпаги: ее пришлось спрятать в сундук, привязанный на крыше кареты.

Подобные мелочи ничуть не беспокоили его «жену»; в те времена костюм горожанки не отличался от наряда горничной при дворе. Обычно Жаннета носила серое платье, украшенное кружевным стоячим воротником и кружевными манжетами, и безукоризненно накрахмаленный чепчик, но сейчас ее туалет дополнял свободный черный плащ с капюшоном, укутывающий ее с головы до ног. Жаннета уже не выглядела печальной; погода стояла прекрасная, и эта поездка, хотя девушка и не знала ее цели, развлекла Жаннету тем более, что в этой предназначенной лишь для простолюдинов, а значит, неудобной и зловонной колымаге трястись придется не так долго: в Витре они должны были сойти, предполагалось, что почтовые лошади через Шатобриан домчат их в Пириак, где они взойдут на корабль. Главное заключалось в том, чтобы покинуть Париж, сбив с толку слежку, которую, как ожидал герцог де Бофор, установит за ними начальник полиции. К этому времени Лафма уже знал, что произошло в замке Ла-Феррьер, да и Рагенэль заметил, что какие-то сомнительные личности заинтересовались его домом, едва он вернулся из Бастилии. Поэтому накануне своего отъезда Франсуа привез Жаннету в Отель Вандом, где она служила и жила с того дня, как там появилась Сильви.

Думая о своем господине, Гансевиль испытывал грусть: пока он трясется в этой колымаге по булыжным мостовым и ухабистым дорогам, Бофор в сопровождении Брийе и двух слуг несется галопом во Фландрию, и впереди их ждет азарт боев, грохот пушек, треск мушкетных выстрелов, раскаты барабанной дроби, может быть, слава... одним словом, жизнь! Его утешало лишь то, что его путешествие с Жаннетой было секретной миссией, имеющей отношение к тайне, в которую его посвятил любимый господин.

С попутчиками Гансевилю повезло: они не вынуждали его поддерживать разговор: священник весь день молился, вдова беспрестанно лила слезы скорби, пожилые супруги, шептавшиеся друг с другом, так же дружно засыпали, прервав разговор на полуслове. Приехав в Витре, Гансевиль обнаружил, что ноги его совсем затекли. В древнем городе, словно застывшем в своем феодальном великолепии, им достаточно было ненадолго остановиться в особняке Дю-Плесси, хозяева которого были старыми друзьями семейства Вандомов, чтобы Пьер вновь обрел бодрый вид. Теперь пришлось переодеваться Жаннете: став прелестным всадником – юная госпожа требовала, чтобы ее горничную обучили ездить верхом и та смогла бы вместе с ней совершать конные прогулки в окрестных лесах Ане или Шенонсо, – она вскочила в седло с уверенностью, которая порадовала ее спутника, поначалу очень обеспокоенного тем, как он будет добираться до места с женщиной, чье общество ему навязали.

– Скажете вы мне, наконец, куда мы едем? – спросила девушка, когда они сделали первую остановку в Бене. – В дороге вы рта не раскрыли. Хорош муж был у меня в глазах людей, окружавших нас!

– А вы хотите, чтобы я за вами ухаживал? – рассмеялся Гансевиль.

– О нет! Не обижайтесь, но я уже дала слово парню, хотя и не знаю, что с ним, – с грустью ответила она. – Он исчез вместе с нашей юной госпожой, и нам неизвестно, живы ли они...

– Я, в отличие от вас, как святой Фома: ни во что не верю, пока сам не увижу! Итак, мы направляемся в маленький рыбацкий порт по названию Пириак.

– И что мы будем там делать?

– Отплывем оттуда на Бель-Иль. Надеюсь, вы не боитесь морской качки... Терпеть не могу людей, которых рвет.

– А зачем нам на Бель-Иль?

– Мы передадим поклон господину герцогу де Рецу и госпоже герцогине. Теперь хватит вопросов. Вам и без них многое известно.

– Я знаю не больше, чем знала раньше, и очень хотела бы понять, что означают все эти тайны...

– Милое мое дитя, должен сказать вам, что вы совершили большую глупость, поселившись у господина де Рагенэля, вместо того чтобы благоразумно вернуться к нам. Неужели вы не догадывались, что за его домом будут следить? Поэтому мне и поручили увезти вас из Парижа, не возбуждая подозрений у шпионов начальника полиции. Что я и сделал...

– В таком случае почему бы вам не сказать мне больше? Ведь мы очень далеко от Парижа...

– Потому, что губернатором Бретани является кардинал Ришелье, который отнял право владения у герцога Сезара, а там, где обосновался кардинал, всегда надо опасаться того, что за каждым кустом прячется шпион.

– А на острове Бель-Иль шпионов нет?

– Нет. Остров далеко от берега и принадлежит Пьеру де Гонди, герцогу де Рецу. А теперь по коням! Больше я не отвечу ни на один ваш вопрос до тех пор, пока мы не прибудем на место. И все!

На сей раз Жаннета этим ограничилась. Кстати, сословное положение, разделяющее простую горничную и дворянина, не допускало вольностей, что она прекрасно понимала. К тому же сам новый ритм поездки не позволял вести разговоров, ибо и речи не могло быть о том, чтобы сделать длительную остановку, не добравшись до берега моря; они задерживались лишь для того, чтобы сменить лошадей и подкрепиться. После Бене, миновав Редон и Ларош-Бернар, они достигли устья реки Вилен, откуда устремились к Пириаку, маленькому рыбацкому порту, в который бедная девушка приехала совсем измученной: одно дело было сопровождать Сильви в приятных верховых прогулках по полям и лесам, а другое – без передышки пересаживаться с лошади на лошадь, скача днем и ночью.

– Кажется, я и шагу ступить не могу! – простонала Жаннета, когда Гансевиль, наконец-то сжалившись, помог ей спешиться. – Да и вряд ли смогу снова сесть в седло.

– Я посоветовал бы вам поставить согревающий компресс из воска, – вздохнул он, – но это займет много времени. Понимаю, что эта скачка для вас тяжела, что вы предпочли бы карету, но дороги в Бретани плохие, а верхом можно быстро проехать везде!

– Значит, нам надо спешить?

– Да, благодаря этой дикой гонке мы выиграли три дня. Нам абсолютно необходимо попасть на Бель-Иль раньше кое-кого! Вперед, смелее! По приезде я вам обещаю сюрприз...

Усадив Жаннету у подножия скалы, Гансевиль отправился на поиски судна; потом в ожидании прилива они подкрепились рыбным супом и гречишными лепешками.

Когда наконец стемнело, они сели в рыбацкую лодку. Жаннета, закутавшись в пропахшее рыбой одеяло, опустилась на дно лодки и тотчас заснула. К счастью, море было относительно спокойно, а крайняя усталость избавила Жаннету от последствий качки. Поэтому она ничего не видела на протяжении тех четырех лье, что отделяли Бель-Иль от берега.

Когда Жаннета проснулась, то увидела, что лодка движется по каналу, а сам порт в розовом свете зари показался ей самым прекрасным местом на земле. Проложенный в устье одного из впадающих в море протоков, куда проникает прилив, канал был зажат между холмом, поросшим деревьями, и скалистым мысом, где возвышалась цитадель с приземистыми круглыми башнями и торчавшими из бойниц жерлами пушек. Казалось, городок прячется за защищавшими его стенами крепости, однако в глубине порта оба берега связывал акведук, который вел к вытянутому в длину замку, чьи сады карабкались вверх по второму холму, более высокому, чем первый. Это был большой, красивый белый дом, в высоких окнах которого отражались яркие лучи восходящего солнца.

– Мы на острове Бель-Иль, – объяснил Гансевиль, – а главная деревня здесь называется Дворец. Нетрудно понять почему...

– И мы идем туда?

– Именно! Там вы найдете людей, которых любите и о которых волнуетесь...

Конюшему внезапно показалось, что все сияние этого утра вспыхнуло в голубых глазах девушки.

– Сильви? О, я хочу сказать мадемуазель де Лиль...

– Тише! Не называйте никаких имен!

Жаннета хотела броситься немедленно к дому, но Гансевиль удержал ее крепкой рукой:

– Опомнитесь! Вы же не ворветесь вот так – нежданно-негаданно – в дом как сумасшедшая. Поймите, вас привезли сюда для очень серьезного дела. Тут Сильви прячут с того дня, как она спаслась от страшной участи. Но угроза еще не миновала. Поэтому господин герцог в согласии с господином де Гонди и распространил версию о ее гибели. Пусть так все и считают до той поры, пока не минует любая опасность для ее жизни.

– Боже мой, но что же случилось? – прошептала Жаннета, едва не плача.

– Вы это узнаете позже, а сейчас пошли! Не можем же мы и дальше торчать посреди этой дороги! Кстати, обратите внимание, к нам приближаются двое.

Слуги в красных ливреях подошли к приезжим. Гансевиль достал из-за пазухи камзола письмо и, не дожидаясь вопросов, сказал:

– От его светлости герцога де Бофора с нижайшим поклоном господину герцогу де Рецу!

Слуги поклонились; один из них взял письмо, а другой забрал у Жаннеты ее дорожную сумку.

– Прошу вас следовать за мной, – обратился к ним первый слуга. Затем путешественников передали в руки дворецкого, который сообщил им, что герцогская чета слушает мессу в дворцовой часовне и беспокоить ее невозможно.

Поэтому Гансевиль и Жаннета терпеливо ждали, погрузившись в почтительное молчание. Жаннету тем временем обуревало жгучее любопытство: ну где может быть малышка Сильви в этом громадном доме? Гансевиль, привыкший видеть, как перед его господином распахиваются все двери, ждал, как обыкновенный проситель. Наконец дверь открылась, и в сопровождении дворецкого появился герцог.

– Проводите девушку к госпоже герцогине. Она ждет ее у себя! – сказал герцог де Рец дворецкому. Потом, повернувшись к Гансевилю, воскликнул: – Как я рад снова тебя видеть, мой мальчик! Надеюсь, вы добрались без приключений? Полагаю, у вас есть для меня новости? Следуйте за мной – мы поговорим в моем кабинете.

В свои тридцать шесть Пьер де Гонди, второй герцог де Рец, выглядел на десять лет старше: на его вытянутом, посмуглевшем от здешнего климата лице лежала печать скуки, которая была вызвана тем, что три года назад герцога отправили в отставку. Назначенный генералом галерного флота вместо своего отца, постригшегося в монахи после смерти жены в 1627 году, герцог де Рец был смещен с этого поста, которым очень дорожил, кардиналом Ришелье, посадившим на его место своего племянника, маркиза де Понкурле. После отставки герцог уединился в своем замке на острове Бель-Иль, с горечью переживая обиду. Нет нужды говорить о том, что он не питал теплых чувств к кардиналу-министру.

Когда Гансевиль рассказывал герцогу последние столичные новости, молодая камеристка-бретонка привела Жаннету в комнату герцогини.

Екатерина де Гонди была моложе мужа на десять лет и могла бы претендовать на красоту, если бы строгость ее нравов и чрезмерная скупость не придали некоторую холодность чертам ее лица, впрочем, тонким и нежным. Она приняла Жаннету как служанку, то есть не предложила сесть; сама она продолжала свою трапезу – макала хлеб в молоко, одновременно внимательно разглядывая гостью. Не ожидая другого приема, девушка не смутилась, но все-таки не могла не подумать о чашечке горячего молока, которое было бы весьма кстати после путешествия. Наконец герцогиня, тщательно вытерев рот кружевной салфеткой, спросила:

– Значит, вы и есть горничная малышки, которую поручил нашим заботам господин де Бофор? Откуда вы, дочь моя?

– Из Ане, госпожа герцогиня. Я там родилась, и меня девочкой взяли в прислуги к мадемуазель де Лиль. Потом я приехала с мадемуазель де Лиль ко двору, где она стала фрейлиной ее величества королевы...

– Оно и видно! В вас нет ничего от крестьянки. Хорошо, дочь моя, знайте же, что ваша госпожа находится в весьма жалком состоянии. Она была похищена, как говорят, подручным Ришелье, который когда-то преследовал ее мать своей грязной любовью; он насильно выдал ее замуж за другого подручного Ришелье, а тот сразу уступил супружеские права похитителю, злоупотребившему ими самым скверным образом...

Этот изложенный невозмутимым тоном рассказ привел Жаннету в ужас.

– О Боже! Я ничего не знала об этом! – в волнении воскликнула она. – Бедная... несчастная девочка! Но почему же господин Франсуа... Я хочу сказать, его светлость герцог де Бофор, привез ее сюда?

– Потому что герцог убил ее мужа... Теперь он намерен уничтожить главного злодея, а это совсем не просто сделать. Эта несчастная нуждается в удаленном от Парижа тайном убежище, но главное, она должна быть вне досягаемости людей кардинала. Островом Бель-Иль владеем мы, это неприкосновенная земля, и даже посланцы короля не могут ступить на нее без нашего дозволения!

Если бы Жаннета была от природы более проницательной, она бы нисколько не обрадовалась тому, что несчастная Сильви вверена попечению этой женщины, которая, несомненно, была примерной христианкой, но не отличалась склонностью к милосердию.

– Она должна считаться умершей... По крайней мере до тех пор, пока жив кардинал, – продолжала госпожа де Гонди, – и этот остров на краю света, наверное, показался идеальным местом господину де Бофору.

– Могу ли я попросить у госпожи герцогини разрешение отправиться к мадемуазель де Лиль? Мне не терпится позаботиться о ней и своими глазами увидеть, в каком она состоянии.

– Далеко не в блестящем. Вас проводят к ней. Что бы там ни думал господин де Бофор, у нас здесь часто бывают гости. По-моему, даже слишком часто, и может случиться так, что кто-то из них ее узнает – ведь она жила при дворе. По этой причине мы поместили ее в маленьком домике в глубине сада. Она живет там под охраной старухи Маривон, которая была служанкой у покойной госпожи де Гонди, моей мачехи. Корантен, что был слугой у ее дяди, тоже не спускает с нее глаз.

Сердце Жаннеты гулко забилось! Корантен тоже здесь! Ее любимый Корантен, ее суженый. И эта радостная новость заставила Жаннету забыть и о негостеприимном приеме герцогини, и о ее равнодушии к бедной Сильви.

Минуту спустя Жаннета уже спешила следом за молодой бретонкой сквозь рощу смоковниц, пальм и лавров. Внезапно деревья расступились, и на опушке показались домик и колодец, но Жаннета смотрела только на своего Корантена, который в эту минуту доставал из колодца ведра с водой. Не в силах больше сдерживаться, она опустила на землю дорожную сумку и бросилась к нему со словами:

– Корантен, милый! Я так боялась, что больше никогда тебя не увижу!

Он смотрел на Жаннету, не веря своим глазам, потом раскинул руки в радостном объятии:

– Жаннета? Как ты здесь оказалась?

– Меня привез господин де Гансевиль по приказу господина де Бофора.

– Господи Иисусе! – с волнением произнес он. – Ты внял моим молитвам! Я никогда не сумею отблагодарить тебя!

– Но расскажи мне, что же случилось? – спросила Жаннета, снова охваченная тревогой. – Как мадемуазель Сильви?

– Сама увидишь!

Когда Жаннета наконец встретила свою госпожу, ее сердце сжалось. Бледная и похудевшая, – казалось, Сильви способна только дышать, одетая в строгое черное платье, из-под подола которого выглядывал край нижней юбки, она молча полулежала в кресле, стоявшем у камина, где едва тлел огонь. Пышные каштановые волосы были спутаны и в беспорядке рассыпались по плечам, глаза девушки были прикрыты. В руках Сильви держала чашку с молоком, но не пила его, что ничуть не беспокоило старую крестьянку, сидевшую у очага с вязаньем в руках. Обстановка была весьма скромной: стол, четыре стула и маленький стенной шкаф. Не было ни гобеленов, ни коврика, чтобы немного согреть стены и пол; только распятие и поставленная под ним молитвенная скамеечка напоминали о том, что хозяева были набожными людьми. Глаза Жаннеты наполнились слезами. В порыве сострадания она припала к ногам своей юной госпожи, которая даже не заметила, что Жаннета вошла в комнату. Жаннета взяла у нее чашку с невыпитым молоком и сжала в руках хрупкие ладошки Сильви.

– Мадемуазель Сильви! Взгляните на меня! Это я – Жаннета!

Припухшие веки дрогнули, и красивые, орехового цвета глаза, покрасневшие от долгих слез, взглянули на девушку, и Сильви едва слышно прошептала:

– Это ты, милая Жаннета? Мне почудилось, будто я слышу твой голос во сне...

Голос у Сильви был слабый, словно это шестнадцатилетнее дитя было неспособно говорить громче. Тем временем Жаннета поднялась с колен и, уперев руки в бока, с растущим гневом осматривала убогую комнатку.

– Нет, моя дорогая госпожа, вам не почудилось! Я действительно здесь и считаю, что меня привезли сюда вовремя. Господи, и почему это его светлость Франсуа доверил вас этим людям? Эй вы, вязальщица! – окликнула она старуху крестьянку, которая не поднимала глаз от вязанья. – Значит, так это вы о бедняжке заботитесь? Ведь она больна, к тому же она – благородная дама и нуждается в деликатном обхождении!

– Зря стараешься, Жаннета, – остановил ее Корантен. – Она тебя не понимает, она говорит только по-бретонски. Госпожа де Гонди считает, что так лучше для безопасности мадемуазель Сильви, которую выдают за тяжелобольную. К счастью, по-бретонски говорю я...

– Выдают за больную? Она же по-настоящему больна! Сам видишь, в каком она состоянии. И чего вы все ждете, твоя госпожа де Гонди и ты? Чтобы она умерла тут?

– Я все тебе объясню, Жаннета, но сперва скажи, кто привез тебя сюда. Уж не...

Девушка угадала имя, которое жаждал услышать Корантен, и ответила:

– Нет, не монсеньор Франсуа. Он отправился в армию во Фландрию. Меня сопровождал господин де Гансевиль, сейчас он разговаривает с господином де Гонди. А теперь объясни мне, почему это моя юная госпожа в таком жалком виде? В старом, поношенном платье, не причесана... она, право слово, грязная, а компанию ей составляет эта старая неряха! Если бы все это видел господин де Рагенэль, тебе пришлось бы несладко.

– Я ничего не могу поделать, милая моя Жаннета. Здесь всем распоряжается госпожа де Гонди. После отъезда монсеньора Франсуа она поместила нас сюда, сама-то она изредка заглядывает, но всегда одна, без своих болтливых служанок. Никто не должен знать, что Сильви прячут здесь, поэтому за припасами хожу я. Госпожа де Гонди запретила Сильви выходить из дома, чтобы избежать встреч с любопытными.

– Ну а тебе самому много ли дают этих самых припасов? – вдруг вспыхнула Жаннета. – Ты тоже не слишком растолстел. О, милостивая Богоматерь! Почему надо было привозить Сильви на этот остров? Как будто в Отеле Вандом или в Ане нет добрых людей, которые могли бы позаботиться о ней. И о чем только думал монсеньор Франсуа?

– Герцог с детства любит Бель-Иль, и для него этот остров – рай земной. Герцог человек добрый и доверчивый, и я уверен, он и знать не знает, что здесь происходит...

– А ты не мог рассказать ему об этом?

– Нет. Здесь всем заправляет герцогиня, а господин Франсуа во всем доверяет ей. Я сделал все, что мог, Жаннета, клянусь тебе; три дня назад я даже написал его светлости Франсуа, прося подыскать нам другое пристанище. Герцогиня женщина строгая, сурово религиозная... Я видел, не очень-то ей понравилось, что мы сюда приехали... Поди-ка сюда, – вдруг тихо произнес он, увлекая Жаннету в сад, чтобы сказать ей нечто важное. – Я смекаю, что госпожа де Гонди думает, что мадемуазель Сильви любовница Франсуа, и я уверен, сама герцогиня тоже влюблена в Франсуа. Она держит Сильви взаперти под тем предлогом, что герцог принимает много визитеров и кто-нибудь может узнать ее. Но и это еще не все.

– Да и того, что ты мне рассказываешь, довольно!

– Нет. Хуже всего – сама наша больная. По-моему, у нее самой пропало желание жить. Несмотря на все мои мольбы, она почти ничего не ест. Боюсь, она уморит себя голодом...

Жаннета побледнела. Через минуту она уже вернулась в дом и начала его осматривать. Она распахнула дверь в узкую комнатку с запертыми ставнями, где стояла деревянная кровать, при этом из ее рта вырывались возмущенные возгласы, которые и вывели Сильви из оцепенения.

– Успокойся, пожалуйста! – тихо попросила она. – Я чувствую сильную слабость...

– Разве вы можете не быть слабой в доме, куда не заглядывает солнце? Меня удивляет, как вы вообще еще живы! Но клянусь вам, скоро все тут изменится. Я вашей герцогини не боюсь!

– Что за шум?! – раздался вдруг веселый голос Гансевиля. Он стремительно вошел в комнату и склонился перед Сильви в глубоком поклоне, касаясь пола серыми перьями шляпы. – Его светлость целует вам ручки, мадемуазель, и сожалеет, что не сможет собственной персоной вернуться на остров, как того бы желал; он солдат, а солдат обязан подчиняться приказам. Поэтому он прислал нас, как вам, наверное, уже сказала Жаннета. Мы найдем вам другое жилье, потому что тут вы больше не будете в безопасности. На днях сюда приезжает аббат де Гонди, чей острый язык и безумные мысли вы знаете. Вот почему я получил приказ купить для вас небольшое укромное имение, где вы сможете жить со своими людьми. Кстати, сделать это необходимо срочно... Если только монсеньор Франсуа узнает об этом! Эти люди обходятся с вами недостойным образом! От герцога я этого не ожидал...

– Тогда переправьте нас поскорее в другое место! – с жаром воскликнула Жаннета. – Не понимаю, почему мы должны оставаться на этом острове. Слава Богу, и в землях Вандомов найдется немало укромных уголков...

– Нет. Мадемуазель Сильви считается умершей, и, если на сей счет возникнут сомнения, искать ее будут именно там. Бель-Иль велик – здесь ее можно надежно укрыть от любопытных глаз.

– Значит, я останусь здесь навсегда? – подала голос Сильви.

– Нет. Его светлость увезет вас отсюда при первой возможности. Вы лишь должны проявить терпение, а главное – поправиться. Его светлость пришел бы в отчаяние, увидев вас в таком состоянии.

Слабый румянец выступил на белых, как мел, щеках Сильви. Мысль о том, что она никогда больше не увидит Франсуа, приводила Сильви в безысходное отчаяние. Однако воспоминания о поездке с Франсуа сюда, на край света, согревали ее сердце.

Она помнила все: мгновения, когда он подобрал ее под копытами своего коня и взял на руки, ласкал и целовал ее – он боялся, что она умрет. Обморок Сильви, вызванный крайним изнеможением, продолжался меньше, чем думал Франсуа, но было так чудесно прижиматься к нему, позволять ласкать себя, что она не открывала глаза даже тогда, когда пришла в себя. Но как ни оттягивала она этот момент, действительность заставила ее вернуться в реальный мир.

А реальностью была та забота, которой ее окружили в замке Ане, когда жена управляющего уложила Сильви на кровать в одну из свободных комнат. Счастье Сильви заключалось в том, что Франсуа де Бофор приехал в замок только с Гансевилем, обидевшись на королеву за то, что она отказалась его принять. Королева сослалась на усталость, и мадемуазель д'Отфор выставила Франсуа за дверь Сен-Жерменского дворца, заявив, что ему дадут знать, когда его присутствие сочтут желательным. Но надеяться на такую милость в ближайшее время было безрассудно.

Бросившийся по следу похитителей девушки Корантен Беллек, примчавшийся просить помощи, был несказанно удивлен, встретив там молодого герцога, и они вместе во весь опор поскакали в замок, чтобы найти Сильви, бежавшую из этого ада в том состоянии, о каком мы уже знаем. Состоянии, оказавшемся гораздо хуже, чем предполагали. Когда жена управляющего сняла с Сильви окровавленную, разорванную рубашку, она увидела, что хрупкое, грациозное тело девушки сплошь покрывали синяки и ссадины, но самое страшное – дикое изнасилование повредило ее нежный, девственный орган. Жена управляющего была вынуждена признаться в своем бессилии.

– Хорошая акушерка могла бы помочь ей, – сказала она Франсуа, которого посвятила во все, – но местная частенько бывает пьяной, и женщины предпочитают обходиться без нее, помогая друг другу при родах. В нашем случае придется послать за врачом в Дре, и сделать это надо немедленно: у несчастной девочки продолжается кровотечение...

Тут-то Гансевилю пришла в голову неожиданная мысль: а почему бы не обратиться к Чудачке? Предложение, сперва встреченное возгласами возмущения, в конце концов получило одобрение Бофора. Чудачка была в Ане содержательницей дома терпимости. В создании этого заведения в свое время приняла участие сама госпожа де Вандом, причем руководила ею забота о местных женщинах и девушках. Ведь когда она и герцог находились в замке со всей свитой, куда входило немало военных, женщинам не было проходу. Герцогиня сама подыскала для заведения хозяйку: Чудачка внимательно следила за здоровьем своих подопечных, и девицы получали лечение, когда в нем была необходимость. Поэтому Чудачку призвали в замок, и она, осмотрев девушку, вынесла не подлежащий обжалованию приговор: надо зашить порванные ткани.

Что она и сделала с неожиданной ловкостью после того, как заставила свою пациентку выпить бокал вина, смешанного с опиумом. Когда операция была завершена, обессиленная Сильви погрузилась в тревожный сон, а герцог де Бофор, его конюший и Корантен покинули замок, чтобы завершить карательную экспедицию против Ла-Феррьера. Сильви ничего не знала о «военном совете», на котором приняли решение объявить ее умершей; девушку, чтобы надежнее спрятать, увезли на остров Бель-Иль, где агентам Ришелье даже не пришло бы в голову ее искать.

Эту поездку Сильви хранила в сердце как самое дорогое воспоминание. Она, почти бесчувственная, ехала с Франсуа в дорожной карете, принадлежащей Вандомам, и всю дорогу он держал в своей ладони слабую руку девушки; иногда он обнимал Сильви, чтобы успокоить ее страхи и терзавшее ее чувство стыда. Жизнерадостную, веселую, нежную и лукавую девочку Лафма против ее воли грубо и слишком рано сделал женщиной, беспощадно разрушив ее надежды, ее жизнь. Сильви чувствовала себя опозоренной, считала себя недостойной того, чью любовь с детских лет надеялась завоевать вопреки разнице в сословном положении...

С проницательностью, на какую многие сочли бы его неспособным, герцог де Бофор угадал, что происходило в душе той, кого он считал своей младшей сестрой. Бофор как мог пытался успокоить бедную Сильви. Он внушал ей, что она осталась прежней Сильви, что пережитое нисколько не порочит ее, что она должна считать брак с Ла-Феррьером недействительным, поскольку ее принудили к нему силой, тем более что этот человек уже отправился к праотцам. Прежде всего, убеждал Бофор девушку, она должна думать о том, чтобы излечиться физически и нравственно. А он всегда будет рядом с ней и поможет! И ко всему прочему, Сильви найдет покой на Бель-Иле.

Эти чудесные слова успокаивали страдающее сердце Сильви, но она не слишком в них верила. Она знала ту страстность, какую Франсуа привносил во все, особенно когда был под влиянием сильного волнения. Знала она и то, что его любовь, его чувства безраздельно отданы королеве. И даже перспектива жизни на острове, который так любил Франсуа, не утешала, если он, устроив ее судьбу, покинет Сильви...

Но вопреки ее ожиданиям, Бель-Иль очаровал Сильви. Первые дни весны, такие холодные и сырые на континенте, здесь были теплыми и мягкими. Здесь росли какие-то незнакомые Сильви деревья, и большие пространства были засажены желтым дроком, отчего остров казался освещенным незакатным солнцем даже в те дни, когда небо оставалось хмурым. Сильви предчувствовала, что страсть Франсуа к морю станет и ее страстью. Быть может, изгнание, на которое обрекала Сильви судьба, будет не столь горьким перед лицом океана, чьи отливающие всеми цветами радуги волны медленно накатывались на подножие гранитных скал.

Прием, оказанный Сильви, был не таким теплым, как первые весенние дни на острове. Он был любезным, по крайней мере со стороны герцога Пьера, радушного и щедрого человека, но Сильви сразу почувствовала, что Екатерине де Гонди она не понравилась. Молодая герцогиня напрасно уверяла, что несчастная девушка может жить у нее в замке столько времени, сколько сама пожелает; но это было скорее проявление христианского долга, чем порыв сострадания и симпатии. К тому же всей правды о Сильви герцогиня де Гонди не знала.

Либо Франсуа с излишней теплотой говорил о Сильви, либо всем слышались в его словах отзвуки страсти, но от Сильви не ускользнули проблески гнева в глазах внезапно нахмурившейся молодой герцогини, которая лишь несколько минут назад благосклонно улыбалась Сильви. Неужели герцогиня де Гонди тоже была влюблена в друга своей юности еще с тех далеких дней, когда каждое лето семья Вандомов несколько недель проводила на Бель-Иле?

Пока герцог де Бофор оставался на острове, все шло хорошо, но едва скрылась из глаз увозившая его лодка, как Сильви переселили в жалкий домишко в глубине парка.

Она была бы даже рада этому жилищу и предпочла бы его чопорному замку, если бы ей строго не приказали никогда не открывать ставни. Ей объяснили, что это делается ради ее же блага – из осторожности и чтобы о ее присутствии на острове не узнал никто из вероятных гостей. Кроме того, герцогиня решила, что состояние здоровья Сильви требует уединения. Прежняя Сильви, вероятно, не без резкости протестовала бы против этого, но теперь приходилось терпеть все, что навязывали люди, оказавшие ей гостеприимство. И она жила в домике под присмотром тихой, безмолвной старухи Маривон, которая не понимала Сильви, а та не понимала ее. И Корантена, прекрасно говорившего на бретонском языке. Беспомощный и удрученный, он попытался было возражать, но ему дали понять, что, если новые распоряжения герцогини ему не нравятся, он в любую минуту может покинуть остров...

Молодой слуга подумывал спешно отправиться в Париж, чтобы сообщить герцогу де Бофору о том, как в самом деле обращаются с Сильви, но разве он мог оставить без своей помощи это хрупкое и несчастное создание? Да и застанет ли он Бофора в Париже? А главное, поверит ли герцог его рассказу? Если герцог одарил кого-то своей дружбой, переубедить его будет невозможно. Для Бофора все члены семейства де Гонди были чудесные люди. Поэтому приезд Жаннеты и конюшего Гансевиля стал для него огромным облегчением! Поистине они успели вовремя!

Через час после того, как Гансевиль отправился в замок, чтобы все окончательно уладить с герцогом де Гонди, Жаннета сотворила чудо. Она распахнула ставни и, раздобыв все необходимое, искупала молодую госпожу, которая давно в этом нуждалась; она заставила Сильви съесть немного супа и несколько лепешек, принесенных Корантеном с кухни замка; потом она, отстранив старуху Маривон, пытавшуюся ей помешать, вывела Сильви, одетую в красное платье и тщательно причесанную, в парк, чтобы она могла, как сказала Жаннета, «снова научиться дышать свежим воздухом и погреться в слабых лучах весеннего солнца». В это время Пьер де Гансевиль успевал повсюду.

На следующее утро двуколка – на ней в замок привозили съестные припасы – приехала забрать Сильви и Жаннету. Пригнал ее Гансевиль.

– Куда мы едем? – спросила Жаннета. – И где Корантен?

– Он уже там, куда я вас везу. Заканчивает приготовления к вашему приезду.

– Неужели мы наконец покидаем этот дом? – спросила Сильви голосом, полным надежды.

– Если бы монсеньор Франсуа предполагал, что вас будут держать взаперти, он никогда не привез бы вас сюда, в этом я могу вас уверить. Я так и сказал об этом господину де Гонди, который и понятия не имел, в какое положение вас поставили. Отныне вы будете жить в собственном доме вдали от замка.

За отъездом наблюдала только старая служанка. Герцогиня ничем не выказала своего неодобрения. Что касается герцога, то он отправился на восточный берег острова, в Локмариа, чтобы осмотреть строящееся там новое укрепление.

И вот теперь Сильви будет жить в отдельном домике. Этот уютный симпатичный домик очень понравился Сильви. Он был построен давно, еще до появления на острове семейства де Гонди, монахами аббатства Кемперле, которым принадлежал когда-то Бель-Иль.

Прилепившийся к сосновому лесу, что возвышался над бухтой, домик состоял из большого зала и трех маленьких комнат, бывших монастырских келий. Монахи жили уединенно и замкнуто – их жилище защищала крепкая дверь, железные, в форме креста, решетки на окнах и высокая ограда вокруг сада. В отдалении раскинула свои крылья ветряная мельница.

Сильви вскрикнула от радости, окинув взглядом необозримую панораму водной глади и прибрежных скал. Был отлив, и море обнажило плоские камни мыса Тайфер, который уходил далеко на север, словно стремился сомкнуться с естественными укреплениями – скалами и отмелями – мыса Киберон, между двумя мысами был пролив. Он был судоходным, но считался небезопасным. Все эти названия, еще незнакомые Сильви, быстро стали для нее привычными.

– Это место называется гавань Спасения, – объяснил ей пожилой крестьянин, один из двух нанятых Корантеном, чтобы привести в порядок жилище. – Потому что здесь находили помощь люди, пострадавшие от кораблекрушений и земных болезней.

Вот, значит, где предстоит ей теперь жить! Она будет дышать морским воздухом, подчиняться ритму его штормов и отливов. Здесь она будет ближе к Франсуа, который обожал великий океан, баюкавший его детские мечты. «Красивее всего океан в Бретани. Он ни в чем не похож на Средиземное море, такое синее, такое ласковое и коварное, – говорил он. – Южное море женственно, океан принадлежит героям: он – мужчина, он – король! Я могу часами стоять на берегу и смотреть на синие, зеленые, серые волны, на белоснежные гребни пены и бескрайнюю зыбь...» Да, Сильви найдет здесь покой в ожидании тех дней, когда ее разбитая жизнь снова войдет в привычную колею...

Легкий ветер, дующий с суши, донес запах жареной рыбы и пробудил аппетит, который, как казалось Сильви, навсегда ее покинул. Она оглянулась и увидела приближающегося Пьера де Гансевиля.

– Я пришел за вами, – оживленно сказал он. – Пора к столу. Вы, наверное, проголодались?

И впервые за долгое время он увидел улыбку на лице Сильви, лукавую улыбку прежней малышки Сильви.

– Да, – ответила она. – Кажется, я умираю с голоду. Но скажите, господин де Гансевиль, этот дом...

– ...принадлежит вам. Я получил приказ купить небольшое имение, где вы действительно будете у себя. Его светлость сделал лишь самое неотложное дело, доставив вас на остров, куда он рассчитывает вернуться. Ну а я выполнил свое поручение и покину вас с вечерним приливом...

– Вы направляетесь к нему?

– Да. Бофор теперь во Фландрии, он ждет меня, но теперь я вас оставляю в надежных руках и уезжаю спокойно...

– Еще одно слово, господин де Гансевиль! Вам что-нибудь известно о шевалье де Рагенэле, моем крестном отце, которого посадили в Бастилию?

– Я знаю, что он вышел на свободу и теперь, конечно, знает, что вы живы.

– Он приедет сюда? Я бы так хотела видеть его!

– Нет. Это было бы опасно. За его домом следят. Он должен носить траур по своей крестнице и играть свою роль. Мы даже не могли взять от него письмо для вас – нас могли бы арестовать в дороге...

– Ну что ж, я буду ждать! – вздохнула Сильви и прибавила: – Если судьба сведет вас с шевалье де Рагенэлем, передайте ему, что я его преданно люблю...

– А что, госпожа, я должен передать его светлости?

Сильви опустила глаза, лицо ее залила краска.

– Ничего... Да, ничего не говорите. Я надеюсь, что герцог де Бофор знает все сам. По крайней мере, надеюсь, что знает...


На следующий день, сидя на том же месте на берегу, Сильви не увидела, как судно Гансевиля выходит из порта, направляясь в Пириак, – мыс, увенчанный цитаделью, заслонял вид в ту сторону, – но не огорчилась. Она испытывала к конюшему зависть, потому что он ехал к Франсуа. И еще – огромную благодарность: без него Сильви по-прежнему проводила бы свои дни в тоске в домишке с закрытыми ставнями. Теперь Сильви должна возродиться. Придет время, и эти липкие страхи, терзавшие ее по ночам, наконец отпустят.

Неужели жуткая ночь, пережитая в замке Ла-Феррьер, будет иметь последствия? Сильви понимала, что если это случится, то, невзирая на все христианские принципы, воспринятые от герцогини Вандомской, у нее не хватит мужества жить, и однажды вечером в час, когда заходит солнце, ее тело унесут красивые прозрачные волны гавани Спасения, названной так удачно...

Одновременно с ней о том же думала еще одна женщина. Сидя на пороге дома и поставив на колени миску, Жаннета чистила фасоль. Она не спускала глаз с хрупкой фигурки в сером платье, замершей на камне. Без всяких сомнений, Сильви чувствовала себя лучше. Приезд Жаннеты и Гансевиля вдохнул в девушку новые силы. Но спала она по-прежнему неспокойно. А что будет, если Сильви забеременеет? Эта мысль постоянно терзала Жаннету.

Корантен, вышедший из сарая с охапкой дров, остановился около Жаннеты.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Теперь Сильви ничем не отличается от других женщин. Бывает ведь, что изнасилование приносит нежданные плоды.

– Да, – ответила Жаннета, качая головой. – Я уверена, что и ее преследует эта мысль. Ночью этот кошмар возвращается к ней снова и снова. Она измучена, издергана. И ее состояние, и ее рана, конечно, нарушили у Сильви месячные... Все это произошло более шести недель назад. Что же делать в том случае, если она и вправду ждет ребенка... Главное, что будет с ней?

– Если это случится, она убьет себя. Когда мы ее подобрали, она хотела утопиться в пруду. Ее еле удержали тогда, а уж здесь! – прибавил он, показав глазами на синюю гладь, испещренную белыми гребешками пены. – Ясное дело, ее ни на минуту нельзя оставлять без присмотра. Кто-нибудь из нас двоих должен все время находиться рядом с ней.

– А если и вправду случилось самое страшное?

– Ты думаешь, я ничего не разузнал, когда приехал сюда? Неподалеку расквартирован гарнизон, а доблестные воины – большое искушение для девушек. Я разузнал, что в округе живет женщина, которая занимается этими делами. Она живет в пещере. Кстати, на этом острове колдовства хватает. Здесь еще поклоняются древним кельтским божествам...

– Ты считаешь, что мы сможем уговорить Сильви пойти с нами в пещеру?

– Так ведь у нас нет выбора! Если с ней случился такой грех, а мы ничего не предприняли, господин шевалье и монсеньор Франсуа нам этого никогда не простят.

Жаннета с сомнением в голосе ответила:

– Господин де Рагенэль точно не простит, но в монсеньоре Франсуа я уверена меньше! Он слишком поглощен мыслями о королеве, чтобы дать нашей Сильви нечто большее, кроме нежности и жалости...

Корантен покачал головой:

– Он привязан к малышке гораздо сильнее, чем сам думает. Видела бы ты его, когда мы нашли Сильви на дороге и он все узнал... Я думал, он с ума сойдет. И в замке Ла-Феррьер он никого не пощадил!

– То же самое он сделал бы ради младшей сестры или кузины.

– Но не с такой яростью! Конечно, сейчас он восхищен королевой, но ведь она на пятнадцать лет старше, и однажды он взглянет на нее другими глазами.

– Допустим! Ну а госпожа де Монбазон? Разве она старше его на пятнадцать лет? Всего на четыре, и она очень, очень хороша собой!

– Я не верю, что она его любовница. Он ухаживает за ней, чтобы позлить королеву. Кстати, любовь и постель – не одно и то же... Займись-ка своей фасолью! Сильви идет сюда...

Сильви ушла с берега и поднималась вверх по выбитой в скале лестнице, ведущей к дому. Она была поглощена своими мыслями, губы ее едва заметно шевелились, взгляд был задумчив и печален.

Вот уже несколько последних дней она была целиком поглощена какими-то подсчетами и вычислениями. В любую погоду Сильви, закутавшись в широкий черный плащ – такие носили женщины на острове, – часами неподвижно сидела на камне, глядя на море глазами сомнамбулы. Она почти ничего не ела, мало спала и снова начала худеть. Снедаемые тревогой, Жаннета и Корантен ни на минуту не теряли из виду Сильви. Однако никто из них не осмеливался завести с ней разговор на эту мучительную тему.

– Придется все-таки решиться, – как-то утром решительно сказал Корантен, он как раз собирался пойти на деревенский рынок. – Так продолжаться не может! Сегодня же вечером я поговорю с ней.

– Это должна сделать я, – возразила Жаннета, – но мне страшно. А если эта женщина ее изувечит? Ведь от этого тоже можно умереть...

Жаннета устремила безутешный взгляд на закрытую дверь, за которой, как она думала, еще спала Сильви. Корантен привлек к себе Жаннету, чтобы ее поцеловать:

– Ты что, хочешь, чтобы она покончила с собой? Поверь мне: у нас очень мало времени...

Но времени у них не осталось совсем. Если они и сомневались относительно положения Сильви, то у самой бедняжки сомнений уже не было. В маленькой спальне, откуда она все слышала, Сильви решила положить конец своим мучениям. Ее страдания не закончились в тот страшный день: если она ничего не предпримет, то через несколько месяцев даст жизнь созданию, которое может быть только чудовищем. Наивная и неискушенная Сильви не понимала, что замышляли Жаннета и Корантен, но для себя она видела только один путь к спасению – смерть. И она решилась: написала записку, оставила ее на виду, на кровати, оделась и замерла, ожидая, пока скрипнет входная дверь. Обычно в это время по понедельникам Жаннета отправлялась в сарай, чтобы замочить белье для стирки.

Как только до Сильви донесся еле слышный скрип, она вышла из комнаты, тщательно прикрыв за собой дверь. Выбравшись из дома, она вместо того, чтобы спуститься к морю, перелезла через низкую ограду и направилась в сосновый лес. Пройдя некоторое расстояние на север – туда, где скалистый берег нависал над бушующим морем, она остановилась. Утро было пасмурным, но тихим. Морская гладь пенилась белым кружевом. Чайки, чувствуя приближение бури, метались в поисках укрытия. Губы Сильви тронула печальная улыбка: скоро она тоже обретет укрытие. И произойдет это здесь – среди золотисто-желтого цветущего дрока. Сильви всегда любила желтый цвет, все ее любимые платья были желтые; желтый цвет таил в себе радость и покой. Она уже не испытывала ни страха, ни стыда. Теперь, когда решение было принято, Сильви чувствовала себя легко, словно наконец избавилась от непосильного бремени. Она надеялась, Бог простит ее за то, что она уходит из жизни, не спросив Его дозволения, а значит, Он разрешит ее душе заботиться о дорогом Франсуа. Господь в милости своей не останется безучастным к той великой любви, которую она носит в сердце и которой принесет в жертву бренную плоть, оскверненную другим.

Справа от Сильви, между камней, поросших белым мхом, вилась тропинка. Сильви хорошо знала, куда она ведет, и устремилась вперед, боясь, что Жаннета может обнаружить ее бегство. Она бежала стремительно и уже заметила впереди просвет: там, Сильви знала это, ее ждала бездна.

Однако, подбежав к краю обрыва, Сильви остановилась, чтобы в последний раз окинуть взором беспредельную даль моря, чтобы еще раз полной грудью вдохнуть пахнущий водорослями и солью воздух. Она закрыла глаза, раскинула руки, и сильный ветер надул ее плащ, словно корабельный парус. Она уже была готова сделать роковой шаг, когда неведомая сила отбросила ее назад. Сильви, решив, что проницательная Жаннета все-таки выследила ее, стала вырываться, в отчаянии крича:

– Оставь меня! Пожалуйста, пусти! Ты не смеешь мне мешать...

Рыдания прерывали крики Сильви, не в силах удержаться на ногах, она упала на землю. Через секунду она ощутила, что чьи-то руки прижимают ее к земле, и открыла глаза. От изумления она перестала плакать и вырываться. Ее спасителем была вовсе не Жаннета. Забавного человечка с всклокоченными волосами и смешным носом картошкой она узнала сразу:

– Это вы, господин аббат де Гонди? О Бог мой!

– Вам, дитя мое, самое время вспомнить о Боге, перед ликом которого вы собирались согрешить столь серьезным образом! Но я... я тоже вас знаю! Вы – протеже герцогини Вандомской, мадемуазель де... де Лиль, – торжествующим тоном закончил он. – Как вы оказались здесь, что вы тут делаете? Надеюсь, вы не намеревались покончить с собой...

– Вы прекрасно понимаете, что намеревалась, и удержали меня от этого шага именно вы! – охваченная гневом, вскричала Сильви. – Какое вам до этого дело, зачем вы помешали мне?!

– Это дело касается любого порядочного человека, особенно если он к тому же еще и священник. Неужели вы, такая юная и прелестная, действительно хотите умереть?

– Когда человек в отчаянии, ни красота, ни юность не могут ему помочь... Уходите, господин аббат, и забудьте, что видели меня.

– Не рассчитывайте на это! Вместе со мной вы вернетесь домой и...

Сильви с ловкостью кошки вскочила и резко оттолкнула аббата. Он едва не упал, но сумел ухватиться за черный плащ Сильви. Застежка натянувшегося плаща начала душить Сильви. Она с еще большей силой начала вырываться, когда почувствовала, что, использовав свое преимущество, он обхватил ее за талию.

Гонди, хотя и был ниже Сильви ростом, превосходил силой юную девушку. Прекрасно натренированный в постоянных занятиях фехтованием и верховой ездой, он был ловок и крепок. Но какое-то время исход борьбы оставался неясен, с такой яростью Сильви стремилась осуществить свой губительный замысел. Они покатились по земле: никто не мог взять верх, и ни один из них не заметил, что они неотвратимо приближаются к самой кромке высокого скалистого берега. И вдруг они уже не ощутили под собой земли. И, сжимая друг друга в объятиях, рухнули в пустоту...

3. Такая сильная любовь

С 28 августа вся Франция стала молиться, прося Небо о счастливом разрешении королевы от бремени – она была на сносях, – но особенно о том, чтобы Анна Австрийская подарила стране дофина. В соборах Парижа денно и нощно были выставлены святые дары. Ожидание родов королевы, которые, по мнению докторов, должны были произойти через неделю – дней десять, было отмечено торжественными молебствиями.

Иначе обстояло дело в Сен-Жермене, который Анна Австрийская не покидала после объявления о ее беременности. Здесь уже готовили квартиры для принцев и принцесс, обязанных присутствовать при этом событии. Король, сначала уединившийся в Старом замке, последние два дня пропадал в своем Версальском поместье. Кардинал уехал в Шоне.

От всей этой суеты Мари д'Отфор оберегала королеву, словно волчица своего детеныша. В значительной степени король бежал из Старого замка потому, что не выносил воинственного настроения камеристки своей жены. Он действительно снова пленился чарами Мари: после того, как его единственная настоящая любовь Луиза де Лафайет ушла в монастырь, Людовик XIII искал плечо, на котором мог бы выплакаться, и поэтому вернулся к прежней возлюбленной. Но сострадательного плеча он не нашел: всей душой преданная королеве, гордая девушка жестоко злоупотребляла своей властью, заставляя этого истерзанного душой и больного человека расплачиваться за все те унижения, которые претерпела от него Анна Австрийская, и особенно за ту драму,[2] что разыгралась в прошлом году. Это была изнурительная борьба ссор и примирений, тем более тягостная, что чувства не принимались в ней в расчет. Не могло быть и речи, чтобы молодая камеристка королевы принесла свою девственность в жертву, которой, впрочем, никто не посмел бы от нее потребовать, сколь бы жестоки иногда ни были муки желания.

В этот день мадемуазель д'Отфор – к ней обычно обращались «мадам», потому что она занимала должность камеристки, – стоя у окна, наблюдала за тем, как во двор въезжают одна за другой парадные кареты. В них прибывали знатные дамы – родственницы королевской фамилии: принцесса де Конде и ее очаровательная дочь Анна-Женевьева, графиня де Суассон, герцогиня Буйонская, юная мадемуазель, дочь брата короля Гастона Орлеанского и, наконец, герцогиня Вандомская с дочерью Элизабет. Парадный двор наполнился шумом, яркими красками, среди которых преобладали цвета золота и серебра. Зрелище было восхитительным: казалось, будто садовники вдруг решили расстелить у подножия парадной лестницы все цветы из дворцового парка и сопроводить это зрелище музыкой – пением птиц... Принцессы приехали одновременно, словно заранее договорились о встрече, но из мужчин их сопровождали лишь слуги, лакеи, кучера и прочая челядь...

– Странно, не правда ли? – послышался за спиной Мари д'Отфор чей-то веселый голос. – Король разрешил приехать только дамам; его брат будет вызван в последнюю минуту. Герцог Буйонский и граф де Суассон, открыто поднявшие мятеж, находятся за пределами королевства, герцог Вандомский по-прежнему пребывает в изгнании в своем замке Шенонсо, где ему составляет компанию его сын Меркер. Другой его сын, герцог де Бофор, только что возвратился из Фландрии на деревянной ноге, но король не желает его видеть...

Мари оставила свой наблюдательный пост у окна, чтобы взять под руку госпожу де Сенесе, преданную фрейлину королевы, и вздохнула:

– Да, боюсь, в эти дни при дворе будет совсем невесело. Король беспрестанно пишет кардиналу о том, с каким нетерпением он ждет, когда королева разродится, чтобы уехать отсюда... А мы даже лишены песенок нашей малышки Сильви, чтобы разрядить столь тягостную атмосферу!

– Вам ее не хватает?

– Да. Я очень ее любила, и меня удивляет и огорчает, что при дворе даже не пытались выяснить причину ее странной смерти. Но, зная Сильви, я отказываюсь верить, что она покончила с собой. Я скорее поверила бы...

Мари замолчала, кусая губы.

– И во что вы поверили бы?

– Так... пустяки! Просто вздорная мысль...

Мари д'Отфор доверяла подруге, но не до такой степени, чтобы посвящать ее в тайну спальни королевы; в эту тайну были посвящены лишь трое: Пьер де Ла Порт, по-прежнему находившийся в изгнании после освобождения из Бастилии, она сама и Сильви. Все-таки очень странно, что девушка исчезла после долгой беседы с его преосвященством, и Мари даже склонялась к мысли, что «каменные мешки» в замке Рюэль, наверное, не были выдумкой. Если Ришелье питает хотя бы малейшие подозрения насчет связи королевы с герцогом де Бофором, он не успокоится до тех пор, пока не уничтожит всех хранителей этой тайны. Особенно если родится мальчик. Итак, Сильви умерла. Ла Порт, похоже, исчез. Должно быть, и самой Мари осталось жить недолго. Если родится долгожданный дофин, сможет ли спасти ее от подручных кардинала любовь короля, над которым она так жестоко издевалась? Опасность никогда Мари не пугала, но в королевских дворцах полно ловушек и слуг, которых очень легко подкупить! Остается герцог де Бофор, главное действующее лицо. Он, подвластный лишь своей безрассудной отваге, погибнет на поле сражения. Герцог тоже исчез одновременно с Сильви. Говорили, будто через несколько недель он объявился в Париже, однако по приказу короля его тотчас отправили воевать во Фландрию. Там ли он еще?

– Вы витаете в облаках, моя милая, – тихо проговорила фрейлина. – Вы меня совсем не слушаете...

Прибежавший паж избавил Мари от необходимости выдумывать какую-нибудь отговорку: госпожу д'Отфор требовал лейб-врач. Сразу заволновавшись, Мари подхватила обеими руками светло-серую юбку, чуть приоткрыв изящные ножки в туфельках из красной тафты, и выбежала из комнаты, не дожидаясь подруги, поспешившей за ней не столь резво. Она застала Бувара нервно расхаживающим перед дверьми королевской спальни, которую охраняли швейцарцы. Мари не слишком нравился Бувар, ему она ставила в упрек пристрастие к кровопусканиям и клистирам, но на сей раз камеристка сразу догадалась, чем вызвано дурное настроение врача: за двустворчатыми, украшенными тонкой резьбой дверьми слышался громкий шум, как в перепуганном птичнике. Бувар не дал Мари времени рта раскрыть.

– Куда, черт побери, вы обе пропали? – вскричал он, метнув на госпожу де Сенесе строгий взгляд черных глаз. – Я осматривал ее величество, когда на нас накинулись все эти парижские принцессы королевской крови! Сначала госпожа де Гемене и госпожа де Конти, потом мадемуазель, которая принялась порхать по всей спальне, желая во что бы то ни стало потрогать животик ее величества, затем госпожа де Конде...

– Они уже там? Они же, я видела, приехали всего несколько минут назад.

– Наверное, они галопом промчались по лестнице, спеша сюда, и мне пришлось уступить им место. Зачем я им? – с досадой прибавил он. – Вы только послушайте! Каждая привезла с собой свой рецепт, свой эликсир, не знаю что еще!

Ничего не ответив, Мари начала с того, что преградила дорогу герцогине Вандомской, ее дочери и графине де Суассон.

– Скоро вы увидите королеву, – солгала она. – Сейчас я должна проводить к ней доктора Бувара. Пойдемте, госпожа де Сенесе!

И обе женщины проникли в спальню, где было жарко, как в печке. Какая-то добрая душа сочла полезным для здоровья закрыть окна: тяжелый аромат духов и дыхание множества женщин создали невыносимо удушливую атмосферу.

Среди этой суеты несчастная королева, красная, вспотевшая под атласными простынями, которые прилипли к ее бесформенному телу, старалась ответить всем, задыхаясь от спертого воздуха: никого это не волновало, хотя одна из фрейлин лениво обмахивала веером свою госпожу. Начало сентября было очень жарким, и солнце даже в конце дня нещадно жгло высокие окна.

Мари, быстро поклонившись всем присутствующим, тотчас поспешила открыть настежь окно, потом громким и твердым голосом произнесла:

– Дорогие дамы, не кажется ли вам, что вы несколько стесняете королеву и мешаете врачу оказывать королеве необходимую помощь?

– Не преувеличивайте, госпожа д'Отфор, – сухо возразила ей принцесса де Конде. – Мы привезли дары, которые должны помочь ее величеству...

– Я умоляю простить меня, госпожа принцесса, но разве вы не замечаете, что королева задыхается? Вас смогут обвинить в цареубийстве... особенно если родится дофин! Полагаю, для всех будет удобнее отправиться в свои покои.

Недовольно ворчащие, брюзжащие, но укрощенные принцессы одна за другой покинули спальню. Бувар бросился к своей пациентке, которая, протянув дрожащую руку камеристке, слабеющим голосом спросила:

– Почему вы оставили меня, Мари? Я чувствую себя не слишком хорошо... совсем плохо...

Каждый, кто довольно долго не видел Анну Австрийскую, узнал бы ее с трудом, так сильно изменила королеву беременность. Лицо королевы, всегда дышащее свежестью, несмотря на тридцать восемь лет, теперь было похоже на страшную маску, как у любой беременной женщины. В первые месяцы беременности ее мучила тошнота, и из опасения, что королева может потерять ребенка, как было уже несколько раз, Анне Австрийской было строго-настрого запрещено двигаться, даже ходить: королеву переносили с постели в кресло, потом из одного кресла в другое, потом снова укладывали в постель. Любительница вкусно поесть, она располнела, и у нее был пугающе огромный живот.

«Господи! – подумала Мари, когда королеву переносили в кресло. – Что сказал бы этот безумец Франсуа де Бофор, если бы сейчас увидел ее?»

Тем не менее она с большой нежностью ухаживала за той, кто подарит жизнь дофину. Даже если дофин своим рождением обречет мать на смерть.

В ночь с 4 на 5 сентября начались схватки. Об этом сообщили королю, находившемуся в Старом замке, и разбудили всех людей, кому полагалось быть свидетелями при родах. Курьер выехал в Париж для того, чтобы известить брата короля.

Около полуночи начались роды, но через три часа атмосфера стала невыносимой в спальне, где корчилась от боли будущая мать, окруженная женщинами в парадных туалетах, которые, казалось, присутствовали здесь на спектакле, не проявляя особого волнения или сострадания. Боясь ночной прохлады, окна опять закрыли, и в спальне снова стало нечем дышать. Схватки были мучительными, потому что плод в утробе матери находился в поперечном положении. Около шести утра доктор проговорил, что дела идут все хуже...

Мари д'Отфор, стоя незамеченной в проеме высокого окна, как она любила делать, заплакала. Король, который до этой минуты сидел неподвижно в кресле и молчал, встал и подошел к ней.

– Перестаньте распускать нюни! – грубо приказал он. – Никакого повода для огорчений нет. – Потом едва слышно прибавил: – Я, например, буду очень доволен, если спасут ребенка, а вам, мадам, представится повод скорбеть о матери...

– Как вы можете быть столь жестоким, столь бесчувственным? – возмутилась Мари. – Ведь это ваш ребенок терзает вашу супругу...

– Правильно! И он важнее всего...

– Вы заслуживаете дочери!

– Будет так, как решит Бог! Пойду переговорю с Буваром.

И возобновилось бесконечное ожидание, изматывающее даже тех, кто отстраненно наблюдал за происходящим. Раздираемый между надеждой и ужасом, Гастон Орлеанский стоял с посеревшим лицом... Чтобы немного успокоить свое возбуждение, Мари подошла к Элизабет де Вандом, которая вместе с матерью беспрестанно молилась, и опустилась рядом с ней на колени.

– У вас есть известия о вашем брате, герцоге де Бофоре? – шепотом спросила она.

– Три дня назад он вернулся, получив новое ранение. К счастью, не слишком тяжелое. Впрочем, он едва не погиб: у его ног разорвалась мина, когда он возвращался к себе в палатку.

Сердце камеристки почти перестало биться. Это не случайность, это покушение! На этот раз Бофор спасся... Но уцелеет ли он при следующем покушении?! А в том, что оно будет, Мари не сомневалась.

В половине двенадцатого следующего дня, когда приступы боли у королевы немного успокоились, Бувар посоветовал королю не откладывать обед. Король поспешно согласился, пригласив всех присутствующих в спальне присоединиться к нему, но успел лишь сесть за стол, как прибежал паж, объявивший, что королева разродилась.

– Кто же родился? – как можно спокойнее произнес король.

– Государь, меня послали к вам, как только вышла головка...

Отшвырнув салфетку, Людовик XIII бросился в комнату к жене. На пороге спальни его встретила глубоким поклоном госпожа де Сенесе, обратившись к нему со словами:

– Государь, королева произвела на свет его величество дофина...

Король подбежал к постели; акушерка госпожа Перон держала на руках сверток из тонких льняных пеленок, в котором что-то шевелилось.

– Примите вашего сына, государь! – сказала она.

Людовик XIII упал на колени, вокруг громко зазвучали приветственные возгласы, а с дворцового двора донесся сигнал: во все стороны королевства помчались гонцы. Вознеся благодарственную молитву, король повелел распахнуть двери в парадную прихожую. Проходя мимо своего брата, которому явно было не по себе, Людовик XIII уже приготовился принимать поздравления свиты, когда его догнала Мари д'Отфор и остановила, дерзко взяв за локоть.

– Разве вы ее не поцелуете? – спросила она, кивнув головой в сторону кровати, вокруг которой суетились горничные. – Мне кажется, она это вполне заслужила.

Пара этих необычных влюбленных обменялась безжалостными взглядами. Людовик с недовольным видом дал подвести себя к жене, которая лежала едва живая, накрытая измятыми, испачканными простынями. Склонившись над ней, король поцеловал ее в лоб.

– Я благодарю вас, мадам! – сухо сказал он; потом повернулся лицом к королевскому духовнику, который должен был немедленно окрестить малютку малым крещением.

Королева в изнеможении закрыла глаза. Мари д'Отфор, тоже совершенно выбившаяся из сил, вернулась к себе, разделась и легла со странным желанием расплакаться. Она, конечно, добилась своих целей: у короля теперь есть наследник, и призрак развода, который так долго витал над головой ее любимой королевы, растаял, но разве можно забыть, что она, Мари, теперь в опасности и что... ей всего двадцать два года?


Тем не менее Мари прекрасно выспалась, и солнце нового дня, в лучах которого сверкали капли росы в террасных садах Нового замка, вернуло ей все то мужество, какое было необходимо камеристке королевы, чтобы встретить трудный день. Сена – в ней было так приятно купаться в теплые летние дни – была усеяна приплывшими из Парижа судами: на них прибыли дамы и сеньоры, желающие изъявить свое почтение по случаю рождения дофина. Ведь водный путь, хотя и более долгий, гораздо приятнее, чем парадные кареты, которые так сильно трясло на ухабах!

Однако маркиз д'Отанкур приехал верхом в сопровождении одного конюшего. Мари видела, как он въезжал во двор, и постаралась оказаться у него на пути. Маркиз стал ей особенно дорог с той минуты, когда признался в своей любви к Сильви. Наблюдая за тем, как он, стройный и по обыкновению элегантный, в камзоле из темно-синего бархата, приближался к ней по большой галерее, она вдруг подумала, что жизнь устроена несправедливо: этот приятный молодой человек, красивый и элегантный, богатый и наследующий герцогский титул, обладал всем, чтобы быть счастливым, но Судьба поставила на его пути Сильви, а Сильви больше нет на этом свете. Поэтому печать страдания лежала на его юном лице, несколько суровом, но таком привлекательном, когда его озаряла улыбка.

Мари не встречалась с маркизом после того, как он уехал в Руссильон к отцу, маршалу-герцогу де Фонсому, чьи войска поддерживали силы принца де Конде. Она даже не знала, что он возвратился в Париж, но он – это было очевидно – уже знал, как ему держать себя при дворе. Он явно был рад этой встрече; это чувствовалось в его поклоне, который он сопроводил еле уловимой улыбкой.

– Вы первая, кого я вижу, мадам, и мне это бесконечно приятно.

– Я не знала о вашем возвращении, маркиз, но предполагаю, что ваш отец, господин маршал, прислал вас изъявить почтение королеве и его величеству дофину?

– Вы правы, мадам, но, вам, разумеется, это не известно – мой отец никогда не сможет преклонить колено пред государем: он при смерти, и потребовалось столь важное обстоятельство, рождение дофина, чтобы я покинул его на скорбном ложе.

– При смерти? Но что случилось?

– Под стенами Сальса его изрешетила картечь, ибо из-за жары он снял кирасу. Так как дела нашей армии складывались плохо, Месье[3] приказал мне отвезти отца в Париж. По крайней мере, предпринять эту попытку, ведь на самом деле мы не думали, что привезем его домой живым. Однако он еще жив и сейчас борется со смертью, потому что отец никогда и никем не был побежден, готов принять смерть с наихристианским смирением. Вчера его навестил господин де Поль, и это доставило отцу истинную радость...

– Я глубоко опечалена, друг мой, – с нежностью сказала Мари, положив свою ладонь на руку молодого человека. – Это великое горе так близко к смерти той, кого вы любили... кого все мы любили!

Она ждала, что лицо маркиза исказится, что он, может быть, не сдержит слез, но этого не произошло. К изумлению Мари, взгляд, который Жан д'Отанкур устремил на нее, был спокоен, кроток и светел.

– Вы имеете в виду мадемуазель де Лиль?

– Разумеется. Кого же еще? Я полагаю, вы знаете о случившемся?

– Да. Слух об этом дошел до меня, когда я был на другом конце Франции, но я отказался в него поверить...

– И тем не менее это правда! Сам господин де Бофор сообщил об этом их величествам. Несчастное дитя, жертва негодяя, заплатившего жизнью за свое преступление, покоится в замке Ане. Госпожа герцогиня Вандомская, сейчас она у королевы, вам это подтвердит. В часовне она велела установить плиту с выбитым на ней именем...

Наступила пауза; потом молодой человек произнес негромким голосом:

– Я не задам герцогине этого вопроса, ибо все, что смогут сказать, не поколеблет моей уверенности. Мадемуазель де Лиль, быть может, и умерла, но Сильви – нет.

– Что вы хотите сказать?

– Это трудно объяснить: я просто уверен, что Сильви жива, вот и все!

– Вы хотите сказать, что она живет в вашей душе, как живут в нас все те, кого мы продолжаем любить, но кого унесла смерть?

– Нет. Я ношу ее образ в сердце с того мгновения, как мы впервые обменялись взглядами в парке Фонтенбло; Сильви так тесно связана со мной, что если бы она перестала дышать, если бы ее сердце перестало биться, то мое сердце тоже остановилось бы, и я ощутил бы ее смерть всеми фибрами моей души, как одну из тех губительных ран, из которых вытекает наша кровь...

– Это безумие!

– Нет. Это любовь. Я никого никогда не любил и никого никогда не полюблю, кроме нее, и, поскольку я не видел ее мертвой, буду повторять, что она жива и что однажды я ее найду... Но я задерживаю вас, тогда как ваше присутствие столь драгоценно для ее величества, и тысячу раз прошу у вас за это прощения. Король здесь, как мне сказали, и я прошу у вас милости быть к нему допущенным.

Он ушел, оставив Мари в замешательстве. Но она была восхищена столь беззаветной любовью. Жан д'Отанкур не был пустым мечтателем. Он говорил с такой убежденностью, с такой уверенностью, что Мари чувствовала, как колеблется ее вера в смерть Сильви. Он не предлагал никакого объяснения, не выдвигал никаких доводов: маркиз просто знал, одному Богу известно почему, что Сильви жива, и самое главное заключалось в том, что вопреки всякой логике Мари теперь очень хотелось признать его правоту.


Наутро после этого прекрасного дня в своих апартаментах в Отеле Вандом герцог де Бофор не без грусти прислушивался к неистовому шуму города, охваченного безумным восторгом. Со вчерашнего вечера не переставая звонили колокола. В соборе Богоматери служили торжественный благодарственный молебен. На площадях пускали фейерверки, а на той, что носила имя дофина, музыканты, играющие на гобоях и волынках, давали концерт. По улицам шли процессии аллегорических фигур, которые устраивали цеха ремесленников. Повсюду танцевали, и, поскольку перед всеми особняками аристократов выставили бочки с вином, в этот вечер при свете ярко вспыхивающих фейерверков парижане напивались без всякого удержу и меры.

Франсуа очень хотел бы принять участие в этой веселой суете вокруг колыбели малыша, которого он жаждал любить, но ранение в ногу не позволяло ему носиться по улицам, как он любил это делать, ради простой радости быть вместе с бедным людом, всегда оказывавшим ему восторженный прием. Женщины ценили его красоту, мужчины простоту, щедрость и храбрость. Наконец, все с удовольствием вспоминали, что он внук повесы Генриха IV, память о котором жила в народе... Поэтому в этот день Франсуа чувствовал себя совсем покинутым: мать, сестра, брат, а также лучшие его друзья уехали в Сен-Жермен, чтобы изъявить свое почтение и принести свои поздравления королеве. Но в любом случае, даже на одной ноге, он не смог бы поехать с ними; приказ королевы, переданный через Мари д'Отфор, был категоричен: Франсуа не должен появляться при дворе до тех пор, пока Анна Австрийская сама не даст ему разрешения. Горькая расплата за мгновения безоблачного счастья, о котором, похоже, она уже забыла!

Герцог де Бофор заканчивал партию в шахматы с Гансевилем, когда слуга объявил, что с ним желает приватно говорить какая-то дама. Дама отказалась себя назвать, но сказала, что пришла «от имени их величеств». Сердце Бофора радостно забилось: значит, в этот день торжества Анна помнит о нем! Он не заблуждался насчет этого множественного числа – «величеств»!

Закутанная с ног до головы в шелковую накидку, в синей маске, скрывавшей лицо, гостья вошла беззвучно, но стоило чуть соскользнуть капюшону, открывшему чистый лоб и великолепные золотистые волосы, как Франсуа сразу ее узнал.

– Госпожа д'Отфор! – воскликнул он. – Вы здесь? У меня... и в такой день?! Какое великое счастье!

Поведя плечами, Мари сбросила накидку, потом сняла маску.

– Не напускайте на себя вид торжествующего петуха, мой дорогой Франсуа. Я пришла к вам отнюдь не от «нее», а от себя. Но прежде скажите, мы одни?

– Надеюсь, вы не сомневаетесь в этом? Пьер де Гансевиль, который только что вышел, наверняка в оба глаза сторожит эту запертую дверь.

– Я здесь, чтобы говорить с вами о Сильви. Где она?

– Глупый вопрос! Разве вы не знаете? – проворчал он, мгновенно рассердившись.

– Нет. Я знаю, что она находится там, где, как говорят, и должна находиться: в часовне замка Ане. Ведь Сильви жива, не правда ли?

– Кто мог внушить вам подобную мысль?

– Прежде всего молодой маркиз д'Отанкур, который совершенно не верит в ее смерть, так как беззаветная любовь к Сильви подсказывает ему, что она не умерла.

– Какая глупость! – воскликнул герцог де Бофор, покраснев от гнева. – Этот молокосос видит сны наяву и верит в них! Ему следовало бы окунуть голову в холодную воду!

– Этот молокосос, милый мой герцог, всего на два года моложе вас, – рассмеялась Мари, – но в нравственном отношении старше вас лет на десять. Если он говорит, что любит, ему можно доверять. И, поверьте мне, он любит Сильви!

– Это безумие! Причем безумие, опасное для его разума. Разве он не может ограничиться слезами по усопшей вместо того, чтобы изливаться в глупой болтовне?

– Об этом он говорил только мне. И я не назвала бы это излияниями. Что касается опасностей этого безумия, то, по-моему, они не столь велики, как опасности безумия вашего.

– Разве я безумен? Поистине, мадам, вы говорите мне об этом при каждой нашей встрече, но вам следовало бы понимать, что теперь мое безумие никому навредить не способно. Особенно той, которая меня забыла!

– Постойте, друг мой! Мы перестаем понимать друг друга! Вспомните, что мы говорим не о королеве, а о Сильви. И я утверждаю, что, объявив ее умершей, вы, наверное, сделали самое важное, но совершили при этом глупость... К тому же не одна я так считаю...

Из белоснежных кружев, в которых прятались ее восхитительные груди, Мари извлекла письмо со сломанной печатью и помахала им перед носом герцога.

– Это еще что такое? – изумленно спросил Франсуа.

– К чему терять время? Вам следовало бы спросить меня, от кого это письмо! Сейчас я скажу. В ожидании, пока я вам его прочту, помучайтесь... Но, ради Бога, сядьте! Очень тягостно смотреть, как вы скачете на одной ноге, словно цапля!

Потом Мари, не дожидаясь ответа Франсуа, прочла письмо, предварительно упомянув, что пришло оно из Лиона.

«Прежде чем я продолжу свой путь в город дожей, я, дорогая моя подруга, уступаю настоятельной потребности сообщить вам добрую весть, которая, быть может, покажется вам не совсем понятной, но я знаю, что вы невероятно умны и вам, конечно же, не составит труда отыскать кончик этой веревочки. Передайте этому глупцу де Б., что его протеже спрятана не совсем надежно и отнюдь не избавлена от опасности, как он считает. Кроме мук отчаяния, от которых я имел счастье спасти ее жизнь, едва не потеряв при этом свою, глупо вверять столь очаровательное существо женщине, которая, совершенно естественно, склонна его ненавидеть, ибо сама тайно влюблена в этого фанфарона...»

– Клянусь всеми чертями ада! – взревел Франсуа, снова вскочив с кресла так резко, что поскользнулся на протезе и едва не упал. – Я убью этого недоделанного аббата, как только он сунется со своей гнусной рожей во Францию...

– Значит, вы узнали себя? – прощебетала Мари с невинной улыбкой, которая окончательно вывела из себя Бофора.

– Его я тоже узнал, – прошипел он, став из красного фиолетовым. – Писать обо мне подобные гнусности способен лишь один человек: этот жалкий аббат де Гонди, дьявол бы его забрал...

– Перестаньте взывать к мессиру Сатане! Хотите знать продолжение письма?

– Если оно в том же духе...

– Нет. Дальше в нем расточаются любезности мне. Там написано, что было бы гораздо лучше призвать на помощь меня и доверить мне это дело. Там еще сказано, что, наверное, еще не поздно поместить эту особу в надежный монастырь, где ее душа, чего нельзя сказать о теле, по крайней мере будет в безопасности...

– В монастырь! – взорвался на этот раз Франсуа. – Отдать мою певчую птичку в монастырь! Она задохнется там!

– Кажется, она не более счастлива в том прибежище, куда вы ее забросили, – возразила Мари, снова став серьезной. – Ведь в письме говорится о муках отчаяния. Похоже, бедное дитя пыталось покончить с жизнью и...

– Неужели вы думаете, что я этого не понял? Я не так глуп, как утверждает ваш дорогой друг... Но почему, Бог мой, почему она сделала это?

И, безвольно опустившись на стул, Франсуа спрятал лицо в ладонях и заплакал. Мари, растроганная этой вспышкой горя и смятением Франсуа, подошла к нему и положила на его плечо свою успокаивающую руку:

– Не волнуйтесь, умоляю вас, и давайте попробуем хладнокровно во всем разобраться!

– Что я могу сделать, если бессилен даже сесть на коня, чтобы мчаться туда...

– В крайнем случае можете поехать в карете, но это ничего не изменит. Взамен этого могли бы приказать подать сюда немного вина и несколько марципанов: весь день у меня крошки во рту не было, и я умираю с голоду. Потом вы все мне расскажете. Но сначала я повторю свой первый вопрос: где она?

– На Бель-Иле, черт возьми! – воскликнул Бофор, тряся колокольчиком, на звук которого появился Гансевиль. – Скажи, чтобы подали вино и сласти.

Франсуа ел вместе с Мари, и терпкое испанское вино слегка его приободрило. Кроме того, Франсуа де Бофор чувствовал, что ему станет гораздо легче, если он поделится своей тайной (она, увы, уже не была таковой после того, как о ней узнал этот де Гонди, всюду сующий свой нос) с этой истинно благородной и честной, искренне любящей Сильви девушкой, кому он мог полностью доверять. Почему, черт возьми, он раньше не подумал об этом? Но разве можно ясно соображать, будучи охваченным негодованием, горем и возмущением?

Мари слушала Франсуа молча, даже забывая грызть миндальную тарталетку, которую держала кончиками пальцев. При рассказе о муках, что претерпела Сильви, из глаз ее полились слезы; узнав о поджоге замка Ла-Феррьер, она захлопала в ладоши и спросила:

– Ну а второй? Истинный преступник? Что вы с ним сделали?

Франсуа с удрученным видом пожал плечами и ответил:

– Я совершил глупость, потребовав у кардинала его голову. «Смерть» Сильви давала мне на это право.

– А что сказал кардинал?

– Что этот, кажется, безупречно честный человек слишком необходим на государственной службе. Я был вынужден дать слово дворянина, что не посягну на его жизнь, пока Ришелье жив...

– Тогда, друг мой, необходимо сделать так, чтобы кардинал жил не слишком долго! Насколько я поняла, вы не давали ему слова не участвовать в заговорах?

– Нет. Так же отнесся к этому и Пьер де Гансевиль, мой конюший...

– Вот видите! Мы подумаем об этом, – прибавила Мари, стряхнув крошки, упавшие на ее кружева. – Тем более кардинал подсказал королю какие-то варварские приказы: королеву лишат права воспитывать сына до тех пор, пока тот сможет носить кюлоты. К дофину приставили огромную свиту, которой безраздельно распоряжается госпожа де Ланзак. Эту женщину назначили потому, что она дочь господина де Сувре, бывшего гувернера короля! Эту черствую женщину заботит только ее положение при дворе! Несчастное дитя! Дофин был бы намного счастливее и лучше ухожен, если бы с ним была моя любимая бабушка, госпожа де Ла Флот, которой я просила отдать это место...

– И король посмел вам отказать? Разве он не ваш раб?

– Это раб, которому ничуть не мешают его оковы, если его о чем-то просит кардинал. Но оставим это и вернемся к Сильви! Что мы будем делать, если этот сумасброд де Гонди растрезвонит всем о своей авантюре?

– Если я не ошибаюсь, сейчас он на пути в Венецию? То, что происходит на Бель-Иле, не должно сильно интересовать людей из Риальто. Это дает нам немного времени. Но я не могу ходить; когда вылечусь, я должен буду немедленно вернуться в армию. А вы?

– Я? Как, скажите на милость, я могу уехать сейчас? И, в сущности, чего нам опасаться в настоящий момент? Капризов госпожи де Гонди, которая считает Сильви вашей любовницей и может заставить ее страдать?

– Сильви уже не у госпожи де Гонди. Узнав, что перед отъездом в Италию аббат намеревается обнять на Бель-Иле своего брата, я спешно отправил туда Гансевиля, который забрал ее из замка и поселил в отдаленном доме, где Сильви больше не придется опасаться происков герцогини, действительно обходившейся с ней не лучшим образом. Я не мог и предположить, что она способна на такое...

– Как будто вы хоть что-то понимаете в женщинах! Разве вы не замечали, что эта ханжа питает к вам слабость?

– Это она-то, с ее постной физиономией и вечно потупленным взором? Поверьте, я представить себе не мог...

– Досадно, мой дорогой Франсуа, что вы вечно не можете представить себе очень многого! Вам, к примеру, когда-нибудь приходило в голову, что я могла бы влюбиться в вашу особу?

– Вы? Но это же чудесно!

– Успокойтесь, мой милый! Я признаюсь вам в этой маленькой слабости лишь потому, что она уже миновала. Мимолетная страсть может охватить каждого, а вот Сильви всю жизнь будет любить только вас. Вам пора позаботиться о ее чувствах. Вы забыли, о чем пишет аббат? Он спас ее от самоубийства.

– Нет, не забыл, – прошептал Франсуа, снова помрачнев. – Но почему она решилась на это?

– Не знаю... Наверное, решила, что вы покинули ее навсегда. Когда вас внезапно бросают на полудиком острове, затерянном на краю света, подобное впечатление может возникнуть очень легко. Вы должны найти возможность послать письмо, в котором будете уверять Сильви в ваших нежных чувствах, но одновременно герцогиня де Рец должна узнать, что... что господин де Поль тревожится об этом заблудшем ребенке, которого он, скажем, хотел бы привести к набожной жизни, – излагала Мари свой на ходу вырисовывавшийся план. – Все это умерит пыл вашей ханжи! В случае приезда на остров подручных кардинала она будет молчать.

– Вы гений заговоров, милая моя Аврора, – рассмеялся Франсуа. – Мысль кажется мне недурной, тем более что после моего свидания с кардиналом я обо всем рассказал господину Венсану...

– Чудесно! Попросите его помочь вам в том тяжелом положении, в каком вы оказались, умоляйте о помощи. Вам он не откажет. Что касается заговоров... Право слово, я чувствую, что готова к ним. Кроме того, что королева достаточно настрадалась от кардинала, нельзя допускать, чтобы наше сокровище годами чахло на своей затерянной в море скале! Я буду думать об этом...

Снова надев маску, Мари д'Отфор протянула руку, к которой Франсуа припал губами; потом она подобрала накидку из голубого шелка и набросила на плечи. В то мгновение, когда она выходила из комнаты, Франсуа спросил:

– Мари, вы вполне уверены, что больше меня не любите?

– Какой фат! – рассмеялась Мари. – Нет, мой милый, я вас больше не люблю: вы слишком сложный мужчина! А мне необходимо простое и преданное сердце...


Через несколько дней бедный, совсем неприметный священник, один из тех, кого господин Венсан посылал с поручениями в нищие деревни, вышел из Сен-Лазара с торбой за спиной. В подобном уходе не было ничего необычного, и он не привлек ничьего внимания; но, вероятно, этому бедному священнику предстоял долгий путь, ибо он сел в дорожный рыдван, направляющийся в город Ренн...

В тот же день в замке Рюэль, куда вернулся кардинал, Ришелье принял фрейлину королевы мадемуазель де Шемро, очень красивую и развратную женщину; из-за этих достоинств она стала лучшей осведомительницей кардинала, приставленной к Анне Австрийской. Однако Ришелье, казалось, был не слишком рад ее видеть.

– Я вас просил насколько возможно избегать встреч со мной, будь то здесь или в кардинальском дворце...

– Мне показалось, что дело вполне стоит того, чтобы я взяла на себя труд приехать к вам. Более того, при дворе ни для кого не секрет, что я предана вам. Королева и госпожа д'Отфор не упускают ни одного повода дать мне почувствовать это...

– И что вы мне принесли?

– Копию, снятую мной с письма, которое госпожа д'Отфор получила из Лиона на следующий день после рождения его величества дофина, хотя в Сен-Жермен оно пришло чуть раньше. Ее реакция была весьма любопытной; она сразу помчалась в Отель Вандом, где томится в одиночестве господин де Бофор.

Нахмурив брови, кардинал пробежал глазами поданный ему листок, потом взглянул на гостью: она была великолепна в темно-красном бархатном платье, которое прекрасно подчеркивало ее яркую, жгучую красоту.

– И что же вы заключили из этого письма? – резко спросил он.

– Но... что столь драматическое исчезновение мадемуазель де Лиль, наверное, не столь трагично, как в этом нас хотят уверить. Несмотря на то, что аббат пишет намеками, вполне, кстати, прозрачными, я вижу при дворе лишь одного человека, к кому это может иметь отношение... Мне очень хотелось бы знать, что за всем этим кроется...

Кардинал хранил молчание. Выйдя из-за письменного стола, он подошел к высокому камину, в котором ярко горел огонь: этого требовало слабое здоровье Ришелье. Он взял на руки любимого кота, который, свернувшись клубочком, спал на подушке у камина, и погладил шелковистую шерсть на его мордочке. Взгляд кардинала блуждал в переливах пламени.

– Но меня это не интересует! – сухо заметил он. – И я был бы вам весьма обязан, мадемуазель де Шемро, если бы вы забыли о том, что вообще читали это письмо...

– Но, господин кардинал...

– Неужели я должен повторять, что это мой приказ? Мне известно все, что касается мадемуазель де Лиль, и я желаю, чтобы были прекращены поиски, которые в определенной мере мешают моим планам...

С величественной неторопливостью он повернулся к молодой женщине, которая даже не пыталась скрыть своего разочарования, и властный взгляд кардинала пронзил ее насквозь.

– Вы ненавидите мадемуазель де Лиль, не так ли? Из-за молодого Отанкура?

Вспышка гнева отразилась на лице фрейлины.

– Разве это не веский довод? До встречи с ней он настойчиво ухаживал за мной, и я еще не отказалась от мысли стать герцогиней.

– Вы уже говорили кому-нибудь об этом письме?

– Вы прекрасно знаете, монсеньор, что сначала я обо всем сообщаю вашему преосвященству.

– Похвально. В таком случае забудьте об этом послании.

– Но...

Одного взгляда Ришелье оказалось достаточно, чтобы заставить фрейлину замолчать; потом кардинал невозмутимо бросил письмо в камин. Усмиренная внешне, но разъяренная в душе, мадемуазель де Шемро склонилась в глубоком поклоне, на который Ришелье ответил легким кивком, прежде чем снова сесть за письменный стол.

– Бедная певчая птичка! – тихо сказал он. – Если Бог в милосердии своем пожелал, чтобы ты осталась жива после той чудовищной судьбы, какую уготовили тебе люди, если Он избавил тебя от смертного греха самоубийства, то не мне идти против Его священной воли. Живи в мире... если сможешь!

Раздумья Ришелье прервал приход монаха.

– Монсеньор, он требует вас.

– Ему хуже?

– Нет, ум по-прежнему работает ясно, но он в большом возбуждении.

Следом за монахом в грубошерстной рясе Ришелье проследовал в небольшую, расположенную на первом этаже квартиру, что состояла из библиотеки и монашеской кельи. Здесь доживал свои последние дни старик с длинной седой бородой. В шестьдесят один год отец Жозеф дю Трамбле, прозванный Серым кардиналом, умирал не от старости, а оттого, что сгорал от эпидемии странной лихорадки, поразившей как самого короля, так и большую часть королевских мушкетеров и рейтаров, а также от беспрестанной работы его безжалостного ума, который был безраздельно поглощен государственными делами. Сын посла, мечтавший о крестовом походе и посвятивший жизнь борьбе против Австрийского дома, Жозеф дю Трамбле был ближайшим и бесценным советником кардинала.

Ришелье вошел в комнату. Жозеф дю Трамбле едва удержался на ложе, когда резким жестом протянул королевскому министру дрожащую, пожелтевшую и иссохшую руку.

– Брейзах! – задыхаясь, шептал он. – Брейзах! Как там наши дела?

Мысль о взятии этой важной крепости, плацдарма на Рейне, который преграждал имперцам доступ в Эльзас и тем самым прерывал их связь с Нидерландами, неотступно преследовала старика. Он видел в этом увенчание своей политической борьбы, но крепость, которую по приказу короля Франции осаждал один из лучших его полководцев, герцог Бернгард Саксен-Веймарский со своими немецкими наемниками, ожесточенно оборонялась.

Ришелье улыбнулся, взял протянутую руку и долго держал ее в своих ладонях.

– Последние новости хорошие, друг мой, успокойтесь! В Брейзахе, взятом в клещи, не хватает продуктов и воды, город от нас не уйдет. Его падение – вопрос дней...

– О Господь всемогущий! Нам необходим Брейзах! Поражение уничтожит все усилия, предпринятые в ходе этой бесконечной войны. Испания снова воспрянет духом...

– Об этом не может быть и речи. Наши армии наступают на всех фронтах...

Пододвинув к кровати табурет, кардинал сел у изголовья старого друга, который, охваченный лихорадочной спешкой, расспрашивал о всех театрах военных действий бесконечно долгой войны, что получит в истории название Тридцатилетней: с 1618 года корона Франции противостояла мощной коалиции Габсбургов, как испанских, так и австрийских.

Всегда тягостно видеть, сколь губительно влияют старость и болезни на великий ум, и очень скоро кардинал больше не мог этого выносить. Он ушел, сказав, что должен узнать, пришли ли новые депеши, и увлек с собой врача-монаха, лечившего отца Жозефа.

– Сколько он еще протянет? – спросил Ришелье, когда их уже не мог услышать больной.

– Трудно сказать, ваше преосвященство, ибо мы имеем дело с крепким, жаждущим жить организмом, но разум, как вы сами могли убедиться, начинает погружаться во тьму старческого бессилия. Ну, скажем, месяц! Может быть, два.

– Выздоровление исключено?

– Не только выздоровление, но даже улучшение... Если Господь не совершит чуда...

– Вы не верите в чудеса, как, впрочем, и я!

Несмотря на то, что Ришелье относился подозрительно к познаниям светских врачей, он полностью доверял этому капуцину, который до принятия пострига изучал медицину как у арабов, так и у евреев. Капуцин редко ошибался. Значит, отец Жозеф не доживет до нового года...

Молча вернувшись к себе в кабинет, Ришелье долго размышлял, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Он легко предвидел все, что произойдет на другой день после его смерти, если он предусмотрительно не подготовит преемника. Так как он не знал, сколько времени ему осталось жить, Ришелье было необходимо выбрать человека, обладающего живым и глубоким умом.

Кардинал уже довольно давно знал, кто лучше других отвечает этому требованию, однако еще не был готов принять окончательное решение, ибо интересующий его человек представлял собой полную противоположность отцу Жозефу: это был человек светский, обольстительный, церковник поневоле – он так никогда и не был посвящен в сан священника; Ришелье наблюдал его, когда тот в качестве папского легата принимал участие в процессе Казаля, и до сих пор вспоминал о радости, какую почувствовал, увидев этого столь же улыбчивого, сколь серьезен был сам кардинал, молодого монсеньора, беседы с которым доставляли истинное наслаждение. Кроме того, узнав, что этот молодой человек так любит Францию, что желает стать ее подданным, кардинал решил: настало время призвать его.

Поэтому Ришелье, даже не вызвав секретаря, собственноручно написал Папе, обратившись к нему с просьбой как можно скорее прислать монсеньора Джулио Мазарини, которого наконец решил сделать своим преемником.

Письмо было искренним и откровенным. Ришелье понимал, что в политике бывает так, когда голая правда имеет больше значения, чем самые ловкие дипломатические ходы. Папа Урбан VIII, вероятно, с удовлетворением воспримет мысль о том, что власть во Франции возьмет в свои руки один из его ставленников. Это явилось бы значительным преимуществом для папского престола...

Ришелье же был уверен, что под его неусыпным вниманием Мазарини станет французом и будет защищать его дело, как собака кость...

Через час курьер во весь опор гнал коня в Рим. Жребий был брошен.

Спустя несколько недель Серый кардинал скончался с улыбкой на губах. Чтобы успокоить страхи, омрачавшие агонию отца Жозефа, Красный кардинал, проявляя все признаки живейшей радости, пришел ему сообщить, что Брейзах пал. В действительности Брейзах сдался через несколько дней, но отец Жозеф дю Трамбле умер счастливым...


В тот же день, когда курьер кардинала направился в Рим, мальчишка принес анонимную записку, адресованную начальнику полиции в кордегардию Большого Шатле, где располагалось полицейское управление. Измененным почерком таинственный корреспондент сообщал, что «та, кого считают мертвой, не умерла, а скрывается в месте, известном только герцогу де Бофору и аббату де Гонди». Забавная задачка для сведущего человека...

Лафма нервно скомкал лист бумаги, потом поспешно расправил его, чтобы перечитать заново. Сомнений быть не могло: речь могла идти лишь о ней, дочери Кьяры, совсем юной девушке, которая возбудила в его душе самые разрушительные силы страсти, а теперь рождала черную злобу. Лафма хранил мучительное воспоминание об унизительной выволочке, которую устроил ему кардинал.

– Мне следовало бы приказать вас повесить за ваши преступления – похищение, принуждение к браку и изнасилование, которые довели до смерти невинную девушку. Кроме того, я знаю, что вы автор злодейских убийств проституток, чьи тела потом клеймите печатью из красного воска, и что вы тщетно пытались переложить ваши преступления на неповинного человека. Из какой же грязи вы сделаны, Лафма?

– Из той же грязи, что и любой человек, рожденный женщиной. У меня свои пороки, согласен, но разве я не преданный слуга, ваше преосвященство?

– Именно по этой причине я вас пока не арестовал.

– И вы никогда не отдадите подобный приказ, не правда ли, монсеньор? Хозяин сторожевого пса не знает, какой падалью тот питается, какой он кровожадный, хозяина это мало волнует. Ему надо лишь одно – чтобы пес был надежный, преданный и безжалостный сторож. Я и есть такой пес, монсеньор!

– Палач кардинала. Так называют вас люди.

– Вам нужен хотя бы один такой человек, и меня не смущает это прозвище. Я жесток и признаю это, но зачем вашему преосвященству понадобился бы святой?

– Вы искусно защищаетесь, и я признаю, что действительно нуждаюсь в вас. Но больше никогда не набрасывайтесь на прекрасный пол так безрассудно, будь то знатная женщина или простолюдинка. Если по вашей вине случится изнасилование или убийство девственницы, я буду безжалостен. Теперь ступайте прочь! Я любил эту девочку...

Взволнованный Лафма не мог не отметить, что ему запрещалось нападать только на девушек, а шлюх, судя по всему, кардинал-герцог не имел в виду. Последние были «мясом» для наслаждений. С ними могло случиться все, что угодно! Конечно, он уже не был уверен, что будет находить в нападениях на шлюх прежнее удовольствие. Юное, такое свежее и такое нежное тело Сильви снилось ему по ночам в чудовищных кошмарах после того, как пошли слухи, будто она утопилась в водах крепостного рва замка Ане. Но, оказывается, она жива; ее прячут, она хотя и недоступна, но жива! Поиски станут увлекательной охотой, ибо Сильви не входила в рамки, очерченные кардиналом, поскольку перестала быть девственницей!

Лафма колебался. Должен ли он отнести записку кардиналу? Этот поступок доставил бы живое удовлетворение самолюбию Лафма, но стал бы неосмотрительным промахом. Теперь он чувствовал, что у него развязаны руки, чтобы вести собственное расследование, и если он найдет Сильви, то она будет безраздельно принадлежать ему, поскольку кардинал по-прежнему считает ее мертвой.

Поистине день этот начинался удачно. Лафма решил продолжить его приятнейшим образом, отправившись лично провести допрос с пристрастием одного фальшивомонетчика, сожалея, что он уже не может, как в жестокие и отчаянные средние века, сварить его в котле с кипятком...

4. Преданная дружба

В тот вечер мэтр Теофраст Ренодо ужинал у своего друга шевалье де Рагенэля. Между господином Ренодо – создателем «Газетт де Франс» и бывшим конюшим герцогини Вандомской возникла дружба, которую еще больше упрочило приключение, которое довелось им испытать; в итоге первый оказался опасно ранен, второй попал в Бастилию по обвинению в убийстве. Оба любили провести время в долгих разговорах за столом, отдавая дань блюдам, что готовила экономка Персеваля Николь Ардуэн. У нее в жизни, казалось, не было другой цели, как накормить получше своего хозяина, чья неизменная худоба могла бы нанести урон профессиональной репутации Николь, если бы она не знала, что причина ее кроется в тяжелом горе. Да и сама Николь Ардуэн была в последнее время меньше расположена к готовке, особенно с тех пор, как милая мадемуазель де Лиль и Корантен Беллек, верный слуга шевалье, загадочным образом исчезли, оставив всех в полном недоумении. А однажды герцог Бофор забрал у них даже Жаннету под тем предлогом, что ее место в доме Вандомов и что она необходима герцогине. Николь, конечно, очень хотела бы узнать о Жаннете, но ни за что на свете она не решилась бы отправиться в большой дворец, чтобы там о ней расспросить... Все это Николь втолковывала своему вечному суженому Дезормо, сержанту полиции. Именно своему жениху она была обязана появлением в доме Пьеро, мальчишки лет тринадцати, который помогал Николь и умело прислуживал за столом.

В этот вечер сотрапезники начали ужин в полном молчании, потом неторопливо обсуждали последние новости, опубликованные в «Газетт де Франс», где много писали о волнениях, поднятых в Нормандии. Король выслал против восставших войска во главе с маршалом де Гасьоном...

– Нищета, чьими жертвами стали бедняки, это страшная примета нашего времени. Кардинал, сам будучи священником...

– ...восприимчив к этому, уверяю вас, – перебил Ренодо шевалье де Рагенэля. – Я знаю тому примеры, но он стоит слишком высоко, чтобы заботиться о том, что ему представляется второстепенным эпизодом. Он отдает себя Франции...

– Но Франция – не отвлеченное понятие. Франция – это ее люди. А кардинал безжалостен и непреклонен.

– Безжалостным его сделали люди. Подумайте о том, что каждую минуту ему угрожает кинжал убийц... Боюсь, что кардинал вслед за Гасьоном пошлет в Нормандию господина Лафма...

– Следом за солдатами – палач! Несчастные люди! Этот человек – дьявол...

Наступила тишина; мужчины использовали эту паузу для того, чтобы передать друг другу фаянсовый, расписанный голубыми узорами горшочек с табаком, набили трубки, раскурив их от горящей головешки из камина. Какое-то время газетчик, не говоря ни слова, попыхивал трубкой, отсутствующим взглядом следя за кольцами дыма. Потом вдруг спросил:

– Известно ли вам, что в прошлом месяце убиты еще две женщины?

Очнувшись от дремотного оцепенения, в которое он уже начал погружаться, Рагенэль вздрогнул.

– Каким образом? Как и раньше?

– Именно. Только клеймо изменилось. На этот раз оно представляет собой букву «сигма»... Но все остальное как прежде: женщина изнасилована, убита, отмечена клеймом.

– Почему же вы ничего не говорили мне об этом?

– Мне вообще не следовало бы говорить вам об этом. Когда я узнал о первом из убийств, то попросил аудиенции у кардинала. Ришелье не только запретил мне давать сообщение об убийстве в «Газетт», но и упоминать о нем в разговоре с кем-либо. Я нарушаю ради вас свое слово лишь потому, что вы мой друг, и, по-моему, естественно, если я ставлю об этом в известность вас, ведь вы уже так дорого заплатили за свое участие в нашей авантюре...

– Значит, кардинал, – медленно, словно подыскивая слова, сказал Персеваль, – хотя и знает убийцу, позволяет ему продолжать чудовищные злодеяния?

– Кардинал нуждается в этом негодяе. Он, вероятно, считает, что для этого человека убийства необходимая отдушина, ибо этот убийца сумасшедший. Конечно же, для Ришелье жизнь нескольких шлюх и гроша ломаного не стоит: с его точки зрения, эти девки сами выбрали опасную жизнь.

– Не стоит до того дня, пока убийца не примется за порядочных женщин! – с жаром заметил Рагенэль.

– Порядочная женщина устроена так же, как и шлюха, – внезапно раздался незнакомый голос. – Женщины одинаково чувствуют боль, с той лишь разницей, что шлюха, наверное, переносит страдания легче, чем порядочная женщина, но и тем, и другим Бог дал душу.

Ренодо удивленно обернулся, а Рагенэль приподнялся со стула, чтобы рассмотреть пришедшего, который стоял в дверях, держа в руках по заряженному пистолету. Это был высокий и сильный человек. Поверх вылинявшего красного мундира был накинут распахнутый черный плащ; на ногах у него красовались до блеска начищенные сапоги, на руках – черные кожаные перчатки; на боку, как у дворянина, висела шпага; на голове была шляпа с черными перьями. Лицо было скрыто под нелепой карнавальной маской.

– Я разделяю ваше мнение, – холодно заметил Рагенэль. – Но что вы здесь делаете, кто вы?

Незнакомец коснулся шляпы стволом одного из пистолетов; этот жест мог сойти за приветствие.

– Люди называют меня капитан Кураж, – ответил он. – Я – король всех воров в королевстве...

– Мое самое большое богатство в книгах, – сказал Рагенэль, широким жестом обводя стены, сплошь заставленные полками с книгами. – Что касается моего кошелька...

– Я не посягаю ни на ваш кошелек... ни на кошелек вашего гостя. Мне нужно имя...

– О чем вы говорите? Чье имя?

– Имя убийцы, о ком вы говорили. Я уверен, что вы узнали имя убийцы в тот день, когда вас арестовали вместо него. Последняя его жертва была моей любовницей...

– И вы позволяли ей ловить клиентов в темных улицах на берегу реки? Мне кажется, имя Кураж вы носите незаслуженно!

– Она была упрямая женщина. Любой ценой она хотела добраться до улицы Пти-Мюск, к подруге, которая нуждалась в помощи. И нарвалась на преступника с восковой печаткой. Я поклялся, что разделаюсь с ним. Но прежде мне надо узнать его имя!

– Назвать имя преступника означало бы оказать вам самую плохую услугу...

– Это уж моя забота! Наверно, это важная шишка, если, как я только что слышал, сам кардинал защищает его и позволяет ему... эти причуды. Но будь он даже родным братом кардинала или начальником полиции собственной персоной, я его убью... Убью особенным образом!

– Опомнитесь! – вскричал Теофраст Ренодо. – Вы хоть знаете, чем вам это грозит?

Капитан Кураж подошел к газетчику, пристально вгляделся в его вытянутое лицо, которое стало таким же серым, как его седая борода, и снова рассмеялся.

– Значит, это он? Подобная мысль приходила мне в голову, но я нуждался в подтверждении. Большое вам спасибо, сударь! Вы очень помогли мне.

– Но я ничего не сказал! – простонал Теофраст, испуганный тем, что нарушил данное кардиналу слово.

Видя перепуганную физиономию своего друга, Персеваль решил вмешаться.

– Вы ничего не сказали, верно... Но я не давал никому никаких клятв, и посему я заявляю: убийца – Лафма!

– Отлично! Вы откровенный человек... Но скажите мне, если и у вас есть счеты к этому типу, почему же вы даже не пытаетесь ему отомстить?

– Потому что одна особа, которая мне очень дорога, может пострадать от этого. Кстати, должен вас предупредить: кто посягнет на жизнь столь нужного кардиналу слуги, будет казнен.

– Когда-нибудь это все равно случится, но они не смогут меня повесить дважды, не так ли? – ухмыльнулся разбойник.

– Безусловно, но постарайтесь никого не увлечь с собой на виселицу и не питайте сомнений насчет того, кто будет вашим палачом. Вы знаете, что принц был вынужден дать слово кардиналу не трогать Лафма, пока жив Ришелье?

Внезапное молчание под маской обнаружило невидимое удивление.

– И всего-то? – наконец присвистнул капитан Кураж. – Остается уточнить, о каком принце речь? Есть такие, кого я совсем не уважаю...

– Это герцог де Бофор!

– А, тогда дело другое! Этот мне по душе... Ну что ж, господа, благодарю за сведения и за то, что предупредили меня! Имею честь откланяться!

Так и не сняв маску, капитан Кураж отвесил изящный поклон, подметая пол перьями шляпы. Его густые, черные и курчавые волосы рассыпались по плечам. После чего он исчез так же бесшумно, как и появился.

– Вы полагаете, что мы должны были назвать ему имя? – с упреком произнес Ренодо. – Это может быть опасно!

Персеваль улыбнулся, наполнил вином два бокала и подал один из них гостю со словами:

– Разве вы забыли, что до известного нашего с вами злоключения мы хотели пойти на один из Дворов Чудес, чтобы просить помощи у Великого Кесра?[4] Не станем жалеть о том, что Двор Чудес сам явился к нам.

– Вы думаете, этот человек и есть их главарь?

– Он сам назвался королем воров Франции. По-моему, это весьма значительный титул... А теперь пойдемте посмотрим, как там Николь и Пьеро. Я предполагаю, что мы найдем их связанными.

Николь и Пьеро действительно были связаны, ибо капитан Кураж приходил не один; но пленники в один голос заявили, что с ними обходились не грубо и что загадочный незнакомец держал себя довольно учтиво.

– Он сам проверил, не слишком ли туго завязаны веревки, – возбужденно говорила Николь, – и даже потрепал меня по щеке, назвав красоткой!

– Надеюсь, вы не станете нас уверять, что он дворянин? – с иронией спросил Ренодо.

– Я знавала не столь учтивых дворян! А о слугах закона вообще говорить нечего! – возразила Николь, которая, увы, не могла похвалиться доброжелателями своего друга, полицейского сержанта Дезормо...

Персеваль велел Пьеро принести дров, чтобы поддержать огонь в камине. Он не решился высказать вслух свои предположения. Был ли незнакомец дворянином? Почему бы и нет? Голос и манеры странного гостя позволяли это предположить, и в конце концов, одному Богу ведомо, кому может быть выгодно погрузиться в клоаку Двора Чудес!


Спустя три дня, в четверг, – в этот день выходила «Газетт де Франс», – парижане узнали, что начальник полиции города, подвергшийся нападению поздно вечером, когда возвращался домой, спасся лишь благодаря вмешательству ночного дозора. Легкая рана, полученная при нападении, не помешала начальнику полиции отправиться с поручением в Нормандию к маршалу де Гасьону.

– Дурак! Ничего у него не вышло, – проворчал Персеваль, чуть было не скомкав драгоценную газету, которую его друг Теофраст доставил лично.

– Он слишком быстро решил действовать. Подобное покушение надо было тщательно подготовить. А теперь...

– Теперь Лафма станет остерегаться! Только бы господин де Бофор не пострадал от этой неудачи!

– Не думаю. Насколько мне известно, кардинал получил от капитана Куража высокопарное письмо, настоящий вызов Лафма; в нем он уверяет, что у него не будет ни сна, ни покоя, пока начальник полиции смеет дышать воздухом Господа Бога!

– Как вы это узнали?

– Мне сказал об этом его преосвященство. Кардинал строго-настрого запретил мне сообщать что-либо об этом в «Газетт де Франс». Он опасается, что капитан завоюет симпатии простых людей и войдет в легенду.

– Отлично, это уже обнадеживает! Значит, его светлости Франсуа де Бофору бояться нечего...

– В отличие от вас я не столь уверен в том, что под маской скрывается именно он. Но могу согласиться с вами, что подобное сумасбродство очень на него похоже... О, открыто на него не нападут, но однажды кардинал может устроить ему свою ловушку. Ришелье решительно не выносит семью Вандомов, а герцога особенно. Герцог ведь так обаятелен! А кому это может понравиться? Только дамам...

– Признаюсь, меня очень занимает вопрос, стал ли де Бофор любовником госпожи де Монбазон? Ведь ее имя уже довольно давно связывают с герцогом.

– В подобных делах всегда трудно утверждать что-либо наверняка, но, возможно, это правда. Мадемуазель де Бурбон-Конде, чьей руки просил герцог, вышла замуж за герцога де Лонгвиля, который был любовником госпожи де Монбазон. Такая перестановка вполне была бы в его вкусе. Естественно, повсюду все во всеуслышание говорят, будто герцог без ума от госпожи де Монбазон, но я думаю, не сам ли он поддерживает эти слухи, чтобы вызвать ревность нашей королевы...

Оставшись один, Рагенэль долго размышлял над последними словами друга. Он думал о том, что новая страсть всегда вытесняет старую, что, с одной стороны, хорошо, если Франсуа забудет о своей опасной любви к королеве, но, с другой стороны, вспоминая малышку Сильви, радовался, что она сейчас там, на затерянном в океане острове. Узнать о связи герцога с госпожой де Монбазон было бы для нее мучительно...

Шевалье де Рагенэль знал Бель-Иль – когда-то он приезжал туда вместе с герцогиней Вандомской и ее детьми. Он знал великолепие его пейзажей, и гавань Спасения с ее старым аббатством о чем-то ему напоминала. Короткая записка от Гансевиля, который проезжал через Париж, направляясь к своему господину, известила Рагенэля, что конюший устроил на острове Сильви, Жаннету и Корантена и считал, что все складывается к лучшему. Он надеялся, что Сильви, надежно защищенная и удаленная от придворных опасностей и интриг, в которые она невольно была вовлечена, обретет, быть может, прежнюю радость жизни. Надеяться на это и молиться за нее – вот все, что оставалось Персевалю, который изливал Господу свою скорбь от разлуки с Сильви, не имея возможности получить от нее весточку...


А весточка, которую мог бы получить шевалье де Рагенэль, доставила бы ему большую радость: Сильви чувствовала себя хорошо. И после несчастного случая, когда она едва не погибла вместе с аббатом де Гонди, девушка начала обретать вкус к жизни. Как сказал Сильви ее товарищ по несчастью, будет лучше, если она откажется от попыток убить себя, ибо Господь Бог, несомненно, не желает, чтобы она оставила бренную землю. Значит, надо смириться и продолжать жить.

Если бы она действительно бросилась вниз с обрыва, то неминуемо погибла бы. И только поросший кустарником спасительный каменистый выступ не дал им рухнуть в море. Рыбак, чье внимание привлекли крики аббата, поспешил за подмогой, и скоро они были спасены. Первыми прибежали Жаннета и Корантен... Сильви ничего не помнила, потому что, падая, она ударилась головой о камень и потеряла сознание. Очнулась Сильви в своей постели, страдая от болей, которые, к счастью, скоро прошли, избавив ее молодое тело от последних следов изнасилования. Жаннета, опустившись на колени, благодарила небо, а сама Сильви впервые за долгое время плакала от радости и особенно от облегчения.

Хранителями этой печальной тайны являлись только Жаннета и Корантен.

– Когда мы несли вас домой, я вдруг увидела, что у вас кровотечение, но устроила так, чтобы никто, кроме меня, этого не заметил, ведь я, слава Богу, поняла, что происходит, – объяснила Жаннета. – И в доме с вами оставалась я одна. Но гораздо веселее было нести господина аббата к господину герцогу, от которого рыбаки надеялись получить вознаграждение: аббат кричал как оглашенный из-за колючек, которыми было утыкано все его тело. Вы тоже были исколоты, но намного меньше! О, мадемуазель Сильви, Господь сжалился над вами! Несправедливо, чтобы вы, чистая и невинная, расплатились такой страшной ценой за преступление другого. Теперь вы сможете обо всем забыть...

Однако нестерпимый стыд оставался в ее сердце. Тело ее очистилось, но радужные мечты Сильви потускнели. Любовь к Франсуа теперь окрашивало отчаяние: Сильви даже допускала, что однажды она сможет завоевать его сердце, но разве она осмелится предложить Франсуа «остатки» от какого-то Лафма?

Конечно, священник Лёфло, посланный к госпоже де Гонди, чтобы сообщить ей об интересе, какой господин Венсан проявляет к мадемуазель де Вален, навестил Сильви и предложил решение – отдать Богу себя и свою душу. Он пустился в пространные рассуждения, которые сводились к тому, что единственно Бог достоин величайшей любви и что единственно его невестам ведомо безмятежное счастье. Сильви никак не удавалось представить, что ее запрут в монастыре: ведь там почти не придется наслаждаться красотами природы, а главное – вольным ветром свободы...

– Я живу в одном из старинных домов, – сказала она отцу Лёфло, – и вокруг меня нет ничего, кроме неба, моря и песчаных пустошей. Здесь наши молитвы не встречают преград, и души наши в покое. У меня нет никакого желания быть монашкой, даже если этого хочет господин де Поль...

Лёфло уехал, не сумев добиться большего. Зато герцогиня де Рец изредка стала удостаивать своим присутствием дом у моря. Вмешательство господина Венсана оказалось полезным хотя бы в том, что отныне знатная дама ни за что на свете не попыталась бы вредить той, кого считала любовницей герцога де Бофора. Вместо этого она, казалось, поставила себе целью склонить Сильви к монашеской жизни: герцогиня верила, что это лучший способ избегнуть всех горестей мира сего.

Сначала Сильви покорно выслушивала герцогиню, но скоро проповеди Екатерины ей надоели до смерти. Поэтому Сильви заключила соглашение с юным Гвендалом, мальчишкой с мельницы в Танги Дрю, чьи крылья медленно вращались на другом берегу гавани Спасения. Как только Гвендал замечал герцогский экипаж, он со всех ног мчался сообщить об этом, что позволяло Сильви искать убежище на пустоши или в маленькой пещере в скалах. И Жаннете приходилось со всей возможной почтительностью объяснять герцогине, что ее юная госпожа обожает уединяться на природе, чтобы предаваться мыслям о Господе, а может быть, и внимать его зову.

Самое невероятное состояло в том, что Жаннета почти не лгала. Природа острова завораживала Сильви. Особенно ее влекло море. Она могла подолгу, не отрываясь, наблюдать за игрой волн, то слабых и тихих, то гулких, пенистых и горделивых. Если эти волны не были бы помехой рыбакам, а среди них у Сильви уже появились друзья, она отдавала бы предпочтение штормовой погоде, ибо именно в ней воплощалось всесилие океана. Она знала, что когда-то Франсуа, как и теперь она, тоже любил смотреть на море, и счастье ступать по следам своего друга утешало Сильви, делая ее почти счастливой.

Она никогда не спускалась в деревню и, если было возможно, избегала визитов в резиденцию семейства де Гонди. Длинная узкая бухта, служившая продолжением порта, для Сильви оставалась границей, пересекать которую у нее не было желания. Свои христианские обязанности Сильви прилежно исполняла в маленькой церкви Розриер ближайшей от ее дома деревушки; приходский священник подружился с Корантеном, они вместе выходили в море на рыбную ловлю. Постепенно местные жители привыкли к этой неизменно одетой в черное девушке, которая, как они говорили, носит траур, хотя не уточняли по кому именно. Кроме того, Сильви обожала детей, к числу которых еще недавно и сама принадлежала, и вся окрестная ребятня сразу это почувствовала. Но офицеры из крепости, которые пытались добиться права быть принятыми в ее доме, были столь же учтиво, сколь и твердо отвергнуты. Все жившие в доме у моря знали хрупкость женской репутации.


Дни шли за днями, миновала одна зима, за ней другая. Ничто не нарушало неторопливого течения времени на, казалось бы, Богом забытом острове.

– Скоро Сильви исполнится восемнадцать лет, и она прехорошенькая, – как-то сказала Жаннета Корантену, который просто пропадал от тоски и однообразия жизни. – Сколько еще она пробудет здесь, вдали от людей и света? Если бы до нас доходили хоть какие-нибудь новости, а то кажется, будто весь мир о нас забыл...

– На континенте ее считают умершей, да и нас, наверное, тоже. А покойникам писем не пишут.

– Но и в замке, и в городке люди понятия не имеют, что происходит в Париже. А ведь господин герцог, по-моему, любит принимать гостей.

– Конечно, но приемы обходятся дорого, да и к тому же я слышал разговоры, будто его состояние необратимо тает. Герцогиня же под этим предлогом тратит меньше.

– Даже аббат, которому Сильви обязана своим спасением, не вернулся! Он был такой забавный.

– У него, вероятно, другие, не менее важные дела!

И Корантен, как истинный бретонец, все же не настолько ее презирал, хотя и находил эту жизнь несколько однообразной. Он оставил Жаннету вздыхать в одиночестве у очага, а сам отправился ставить удочки, а после этого пропустить стаканчик-другой сидра у своего друга-мельника...


Весенним утром, когда остров, казалось, обновил все свои краски, Корантен спустился в порт, чтобы встретить лодки, возвращавшиеся с ночного лова. Казалось, что уже настали теплые летние дни; погода стояла мягкая, море было гладкое, словно атласное покрывало. В порту вовсю кипела работа. С лодок на причал не только ручьями струились великолепные серебристо-синеватые сардины, но и с двух барж сгружали камни, предназначенные для ремонта северной башни цитадели. Хотя герцог де Рец и был полновластным хозяином острова, он обязан был заботиться о собственной безопасности и поддерживать в боевом состоянии укрепления, когда-то выстроенные его предками. Именно этих расходов он не мог избежать, несмотря на то, что его, частью растраченное, состояние с каждым днем делало это все затруднительнее...

Но внимание Корантена привлекло другое судно: оно под флагом епископа Ванского маневрировало, причаливая. Корантен хорошо знал это судно, потому что много раз наблюдал, как оно доставляло на остров самого прелата, совершающего пасторский визит, гостей или же забирало овощи для кухни епископа: на огородах Бель-Иля выращивались овощи отменного качества. В это утро Корантен увидел, как на причал сошла дама в сопровождении камеристки и четырех вооруженных слуг. Едва дама откинула за спину бархатный капюшон, открыв красивое молодое лицо и пышные золотистые волосы, Корантен с радостью ее узнал и, не устояв на месте, побежал к ней: это была Мари д'Отфор!

Забыв о всякой осторожности и думая лишь о том удовольствии, какое приезд дамы доставит Сильви, он уже собирался окликнуть Мари, когда его удержала на месте одна мысль: камеристка королевы принадлежала обществу, куда Сильви больше не имела доступа и для которого была лишь загробной тенью.

Не без сожаления он повернулся и побежал назад, но Мари д'Отфор его заметила и послала вдогонку одного из слуг.

– Пожалуйста, остановитесь, – запыхавшись, проговорил юноша. – Моя госпожа хочет говорить с вами!

Корантен отринул все сомнения. Карта была слишком хороша, чтобы ее не разыграть, и через несколько минут он уже склонился в поклоне перед молодой женщиной, которая приветливо ему улыбалась.

– Она чувствует себя хорошо?

– Вполне, мадам, – запыхавшись, ответил он.

– Передайте ей, что я непременно приду после обеда. Приличия обязывают меня остановиться у герцогини де Рец, но потом я попрошу проводить меня к Сильви. Ведь я и приехала сюда ради нее...

– Она будет счастлива, мадам. Но, надеюсь, вы не привезли никаких дурных вестей?

– Когда люди не виделись более двух лет, неизбежно случается всякое, но я не считаю, что плохих новостей больше! Ступайте, друг мой, скажите ей о моем приезде.

Корантен не заставил просить себя дважды. Он бросился к дому так стремительно, что, войдя, без сил рухнул на скамью у очага. Его новость прозвучала, словно победный звук фанфар:

– Мадемуазель д'Отфор! Она здесь и скоро придет к мадемуазель Сильви.

– Ступай скажи Сильви! Она внизу ловит креветок в отмелях. Господи Боже! Я сгораю от нетерпения узнать, какие новости она привезла! О Господи! Мне же надо прибраться! Это не дом, а настоящий хлев!

Жаннета, конечно, преувеличивала, но, как только Корантен убежал вниз, на берег, она перевернула все вверх дном. Она убиралась так неистово, что даже не услышала радостного крика Сильви. Для изгнанницы приезд подруги был ответом на те молитвы, в которых она просила каким-то образом послать ей весточку о Франсуа. Столь долгое неведение становилось для Сильви невыносимым...

Когда пришла Мари, подруги без слов упали в объятия друг друга; они были слишком взволнованы, чтобы говорить. Взявшись за руки, они сели на каменную скамью возле дома в зарослях дрока. Сильви была так рада, что никак не могла вновь обрести дар слова и лишь смотрела на подругу с блаженной улыбкой и сияющими, полными слез глазами. Мари чувствовала, как пальцы Сильви дрожат в ее руках.

– Моя дорогая, я приехала за вами, – сказала она с несвойственной ей нежностью. – Пора возвращаться в мир живых.

– Вас прислал Франсуа?

– Нет, Боже упаси! Ваш герой в армии вместе с королем, который сейчас осаждает Аррас. Двор находится в Амьене. Хочу прибавить, что аббат де Гонди – он целует вам ручки – полностью меня поддерживает. Мы с ним полагаем, что продолжать оставаться здесь для вас уже небезопасно.

Улыбка Сильви померкла.

– Значит, аббат вернулся из Италии?

– Давно! Этот человек не способен долго жить вдали от Королевской площади. Более того, поскольку нет большего проныры и интригана, чем он, аббату удалось узнать совершенно необыкновенные вещи. Например, что начальник полиции родом из Дофине, его семья живет в Ларош-Бернар и он подумывает там поселиться, когда совсем отойдет от дел. Это случится скоро, ибо он едва уцелел после двух покушений и очень нуждается в перемене обстановки.

Мрачное имя ее палача, упомянутое под небом острова, заставило содрогнуться мертвенно побледневшую Сильви.

– А где находится Ларош-Бернар?

– Совсем недалеко отсюда. Он по пути в Пириак, откуда отплывают суда. Вот почему, повторяю, я приехала забрать вас отсюда – ведь такая близость представляется мне небезопасной.

– И упрятать меня в монастырь, как того желает господин Венсан де Поль, а следовательно, и герцог де Бофор; кстати, об этом же мечтает госпожа де Гонди, но я предпочитаю рискнуть и остаться здесь. Я здесь не одна; меня охраняют, да и я сама могу постоять за себя...

– Что за глупости, дорогая! Кто говорит о монастыре?! – весело рассмеялась Мари. – Я достаточно знакома с вами, чтобы не знать о вашей нелюбви к монастырям. Я увожу вас...

– В Париж? – воскликнула Сильви, вновь охваченная надеждой. – Королева опять зовет меня к себе?

Теперь помрачнела Мари.

– Королева считает вас умершей, моя милая. Признаюсь вам откровенно: она даже не оплакивала вас. Я всегда любила королеву, но вынуждена признать, что она женщина забывчивая, эгоистичная и, кажется, не слишком умная!

Наступившее молчание дало Сильви время поразмыслить над словами Мари.

– Никогда не подумала бы, что смогу услышать от вас подобное, – с грустью промолвила она. – Но я думаю вот о чем: если двор в Амьене, почему вы здесь?

– Потому что я больше не служу при дворе, Сильви.

– Вы уже не камеристка?

– Нет! Я даже удалена от двора в угоду господину де Сен-Мару! Вы помните господина де Сен-Мара, того прелестного офицера из кардинальской гвардии, который сопровождал вас к Ришелье и с отчаянным упорством отказывался от должности гардеробмейстера короля?

– Его трудно забыть. Он был такой очаровательный...

– Сейчас его очарование сильно поблекло. Вплоть до прошлого года я, вы, наверное, это помните, была... преемницей мадемуазель де Лафайет. Король настойчиво за мной ухаживал, не замечал никого, если я не слишком им помыкала, и не спускал с меня глаз, когда я помыкала им. Он устраивал в мою честь празднества, сочинял балеты, в которых мы вместе танцевали. После рождения его светлости дофина двор безумно веселился...

– Но неужели вы...

– Что? Уступила королю? За кого вы меня принимаете? Он волен любить меня или не любить – это его забота. Кстати, я никогда не просила у него ни милостей, ни должностей; правда, один раз я просила короля сначала назначить мою бабушку гувернанткой дофина, потом фрейлиной вместо госпожи де Сенесе. Он мне отказал, и я поняла почему...

– Но при чем здесь господин де Сен-Мар?

– Как при чем? Просто-напросто сегодня он – фаворит короля. Кардинал ненавидит меня, и он наконец сделал мастерский ход. Этот молокосос Сен-Мар водит короля за нос! Он осыпан золотом и даже потребовал должность главного конюшего, которую он непременно получит. Его будут именовать господин обер-шталмейстер... что не помешает ему каждую ночь, как только король отойдет ко сну, бегать в Маре, чтобы встречаться там со своей любовницей, красавицей Марион Делорм.

– Значит, он занял ваше место в сердце короля?

– Конечно! Но этого ему показалось мало. Чтобы упрочить свою власть над нашим повелителем, он пожелал царить в нем единовластно и потребовал моего ухода! Я предполагаю, здесь не обошлось без вмешательства кардинала... После этого мне дали понять, что мое присутствие в Сен-Жермене больше нежелательно. В одно прекрасное утро, как когда-то Луизу де Лафайет, меня – в присутствии всего двора! – ждала карета, чтобы отвезти к моей семье.

Голос Мари дрогнул, в нем слышалось еле сдерживаемое рыдание. Сильви догадывалась, как тяжело было гордячке д'Отфор это публичное унижение.

– Но в чем вас упрекают?

– В том, что я им больше не нравлюсь... и даже беспокою их! – в ярости воскликнула она. – Король, наверное, почувствовал, как я переживаю, ибо в ту минуту, когда я склонилась в прощальном поклоне, протянул мне руку со словами: «Выходите замуж! Я дам вам приданое...»

– Во всяком случае он удалил вас от двора без явного повода. А как отнеслась к этому королева?

Мари сокрушенно пожала плечами.

– Когда мы были наедине, она меня поцеловала, но не сделала ничего, чтобы я осталась. К тому же... она снова беременна!

От удивления Сильви широко раскрыла глаза.

– Но от кого? Неужели Франсуа...

– Помилуйте, он тут ни при чем. Кстати, я даже еще не знаю, как он отнесется к этой новости.

– От кого же тогда?

На этот раз Мари рассмеялась, и Сильви, вновь услышав веселый смех подруги, подумала, что ее горе, наверное, не столько велико, как та сама считает.

– Кажется, вы совсем не верите в добродетель вашей королевы? – улыбнулась Мари. – Ребенок от короля, дитя мое! От короля, которого Сен-Мар, если можно так выразиться, силой затащил в постель королевы, угрожая королю, что тот не увидит его по крайней мере целый месяц! О, фаворит обладает огромной властью: он утверждает, что необходимо своевременно позаботиться о королевском потомстве, пока еще королева может рожать. Роды ожидаются в сентябре... Но это отнюдь не означает, что король стал любить свою жену! Он подозревает ее в неверности больше, чем когда-либо раньше. Именно поэтому я на него не слишком сержусь. Тем более, что новая фрейлина королевы госпожа де Брассак всей душой предана кардиналу, как, впрочем, и ее супруг, назначенный так кстати и одновременно с ней суперинтендантом свиты королевы. Жаль, но мне кажется, что время чудесных любовных авантюр кончилось...

– Ничего не кончилось, если она по-прежнему любит Франсуа так же, как и он ее!

– Такое чувство действительно было у королевы, когда я уезжала. Хотя...

– Что?

– Вы помните о тех прекрасных подарках, которые королева получала из Италии, когда вынашивала дофина?

– Конечно. Их присылал некий папский прелат по имени Маз... Маз...

– Мазарини! Так вот, в январе он вернулся во Францию, чтобы заменить отца Жозефа и стать доверенным человеком Ришелье. Королева охотно его принимает... Негодяй! – вдруг снова вспыхнула гордая д'Отфор. – Этот лжесвященник – законченный интриган, он сын слуги принца Колонна! И он еще смеет расшаркиваться перед королевой Франции!

– Я помню, как вы его презирали прежде. Кажется, вы и сейчас любите его не больше?

– Я ненавижу его. Тем более, что он, по словам моей бабушки, похож на покойного лорда Бэкингема! Такое сходство опасно!

– Бедный Франсуа! – прошептала Сильви, уже готовая пожалеть того, кого беззаветно любила, но кто, казалось, о ней совсем забыл...

Мари прикусила язык. Она хотела было сказать, что Бофор вряд ли заслуживает жалости, но вовремя спохватилась, решив, что пока Сильви хватит сказанного. Мари встала, отряхнув платье, к которому прилипли цветочки дрока.

– На сегодня разговоров довольно! Вам надо собраться, Сильви, мы уезжаем завтра, с утренним приливом...

– Но куда вы меня повезете? Мне здесь хорошо, я почти счастлива, – сказала Сильви, широким жестом обводя морской пейзаж.

– Ваше счастье продлится недолго, если вас найдет Лафма. Вас могут похитить в любую минуту. А я увезу вас к моей бабушке, в замок Ла-Флот. Именно туда я отправлена под арест, и будет лучше, если я окажусь там как можно раньше...

– Я буду рада поехать с вами, и мои друзья тоже, но что скажет господин де Бофор, который предпринял столько усилий, чтобы надежно спрятать меня здесь?

– Я думаю, у вас будет возможность спросить об этом у него: от замка Ла-Флот до замка Вандом всего десять лье.

Лицо Сильви залилось краской, а глаза оживленно заблестели.

– Правда?

– Разве когда-нибудь я лгала вам, моя милая? Скажу больше: моя бабушка из рода дю Белле – сами видите, что вместе с Бертраном де Борном, который носил титул виконт д'Отфор, в нашей семье хватает поэтов, – а ее племянник Клод сейчас комендант замка Вандом.

При этих словах Сильви кинулась Мари на шею и воскликнула:

– Пойду скажу, чтобы все приготовили для нашего отъезда...

Она уже побежала в дом, но вдруг передумала и медленно вернулась к подруге; глядя на нее опечаленными глазами, Сильви тихо сказала:

– Наверное, я обязана пойти к герцогине де Рец и выразить ей мое почтение...

– А вы от этой перспективы в восторге, не так ли? Успокойтесь, об этом не может быть и речи. Ваш отъезд должен пройти тайно, а прилив начинается в пять утра. Кроме того, этот дом принадлежит вам, и вы вправе совершить небольшую поездку, не спрашивая разрешения у герцогини. Теперь я вас покидаю: у вас много дел, да и у меня тоже. Двое моих слуг придут ночью за вашими вещами...

– У нас почти ничего нет!

– Значит, им будет легче нести. А у вас хватит храбрости в темноте пешком добраться до порта?

– Конечно. Это недалеко.

– Будьте там в половине пятого. Корабль называется «Святой Корнелий», капитан предупрежден.

– Если вы хотите сохранить наш отъезд в тайне, не посылайте к нам ваших слуг. Повторяю, что вещей у нас совсем мало: это дорожные сумки, они легкие. Да и Корантен – мужчина сильный.

– Вы правы. Я действительно никудышная заговорщица.

– У меня всегда было другое впечатление. Но мы правда будем устраивать заговор?

– Только этим мы и будем заниматься! Но, разумеется, это будет заговор не против короля или королевы, а против этого окаянного первого министра, преданного ему Мазарини и этого негодяя Лафма!


Еще не рассвело, когда «Святой Корнелий» вышел из порта. Маяк, указывающий вход в порт, еще горел, и его красные отблески плясали на волнах, которые в это утро были довольно сильными. Обогнув северо-западный мыс острова Уа, они встретили судно, идущее из Пириака. На нем был лишь один пассажир. Это был Никола Арди, без сомнения, лучший сыщик Лафма, которого начальник полиции под видом торговца галантереей послал к обитателям Бель-Иля, чтобы тот выведал все о происходящем на острове. Получив информацию, Лафма бы решил, стоит ли ему самому приезжать на остров. Моряки-рыбаки приветствовали друг друга при встрече. Их пассажиру, сидящему в трюме, и в голову не могло прийти, кто покидал остров на встречном судне. Да и вряд ли кто-нибудь мог узнать обеих женщин, закутанных в просторные плащи с опущенными капюшонами.

Сильви, счастливой оттого, что едет навстречу Франсуа, была приятна легкая качка. Поскольку она много раз выходила в море вместе с Корантеном на рыбацком судне, Сильви знала, что море – ее друг.

Когда рассвело, остров был уже далеко позади. Его высокие прибрежные скалы смутными силуэтами проступали в серой дымке на горизонте. И вдруг Сильви сказала с чувством:

– Как бы я хотела снова вернуться сюда! Трудно даже передать словами, как прекрасен этот остров!

– Ваш дорогой Франсуа мне об этом все уши прожужжал, – сказала Мари. – И он прав, насколько я могу судить по тому, что видела...

– Не будь там некоторых не очень-то симпатичных людей, на Бель-Иле можно было бы жить вполне счастливо...

– То же самое, дорогая моя, можно сказать о многих других местах на земле! Мне остается лишь надеяться, что вам понравится и то место, куда я вас привезу...

Часть вторая

Беспокойная дорога

5. Край поэтов

Мари д'Отфор, подобно Теофрасту Ренодо, ошибалась, считая, что герцог де Бофор разлюбил королеву. Скандальная связь герцога с красавицей Марией де Монбазон прежде всего объяснялась необходимостью заставить говорить о себе достаточно громко, чтобы слухи дошли до ушей королевы, и выставлять напоказ любовницу, способную возбудить ревность любой женщины.

Франсуа пустился в эту авантюру после того, как прочитал в «Газетт де Франс» сообщение о новой беременности Анны Австрийской. Отлично зная, что на сей раз он ни при чем, разъяренный Франсуа немедленно примчался в Сен-Жермен, куда, покинув старый Лувр, где велись ремонтные работы, переселился двор после ликующего сообщения о долгожданном рождении дофина. Воздух в Сен-Жермене был гораздо чище, чем в Париже, а расположенные террасами сады, которые с наступлением погожих дней источали нежные ароматы, сменили шум и зловоние столицы. Этот новый переезд навел Франсуа на одну-единственную мысль: та, кого он любит, живет слишком далеко от его родного поместья, и во дворце Сен-Жермен, где нельзя ничего утаить, с ней невозможно будет встретиться с глазу на глаз. Однако он, сжигаемый безумной ревностью, прискакал сюда из Парижа один, без конюшего, с навязчивой мыслью, что с первого взгляда разгадает мужчину, который сменил его в сердце и в постели возлюбленной: Франсуа отказывался верить, что этим мужчиной был король.

В эти первые дни января дороги были отвратительны: неожиданная оттепель превратила снег в грязь, замерзшие лужи – в вязкие рытвины. Длинная вереница карет медленно ползла к дворцу. Взбешенный всадник обгонял их, вызывая протесты пассажиров карет; когда он наконец спрыгнул с коня у парадной лестницы Нового замка, то заметил, что его сапоги и свободный дорожный плащ забрызганы грязью – в таком виде он не мог появиться в замке. Плащ он швырнул слуге, который оказался столь предупредительным, что почистил ему сапоги, чтобы они не слишком пачкали ковры в королевских покоях. Все-таки вид герцога де Бофора был небезупречен, когда он вошел в большой кабинет, в котором принимала королева.

Здесь собралось многолюдное общество, видеть которое Бофору явно не хотелось. Тем более, что милую госпожу де Сенесе сменила самоуверенная мадам, довольно красивая, но напускавшая на себя вид испанской дуэньи; Аврора уже не оживляла салон своим звонким смехом и язвительными репликами. Хотя лица фрейлин, столпившихся в углу, были ему хорошо знакомы, герцог де Бофор поймал себя на мысли, что ищет среди них бойкое личико и блестящие волосы, перевязанные желтыми лентами... Сама атмосфера при дворе тоже стала иной. Герцог не сомневался, что видеть его при дворе не желали ни король, ни кардинал, но Бофор не предполагал, что его будут разглядывать с таким нескрываемым, даже вызывающим любопытством. Кто-то попытался остановить его, крепко взяв за руку, но герцог резко отстранился, даже не взглянув на задержавшего его человека. Он видел только королеву в розовом атласном платье с белыми кружевами, которые обрамляли ее прелестную грудь. Она, улыбаясь, беседовала со смуглым, худым, приятным мужчиной в черном, отделанном фиолетовым бархатом облачении придворного аббата. Незнакомец разговаривал с Анной Австрийской весьма непринужденно.

Королева показалась герцогу еще более красивой и желанной, чем была в его воспоминаниях, и он стоял, не смея подойти ближе, когда она, вздрогнув от удивления, заметила его и воскликнула:

– Ах, вот и вы, господин де Бофор! Подойдите же сюда, чтобы мы вас пожурили! В последнее время вы у нас совсем редкий гость...

Эти приветливые слова могли бы несколько успокоить Франсуа, но светский и равнодушный тон, каким они были произнесены, лишал их всякого значения. К тому же аббат повернулся, и порыв гнева заглушил разочарование Франсуа: после их первой встречи несколько лет назад, когда аббат был папским нунцием, герцог де Бофор понял, что ему всегда будет ненавистен папский прелат Мазарини.

Последний, однако, поклонился, расплывшись в ослепительной улыбке, свойственной тем людям, которые хотят нравиться всем, тогда как Анна Австрийская пыталась представить их друг другу:

– Наверное, вы незнакомы с...

Имени она произнести не успела. Герцог де Бофор – глаза его метали молнии – ответил, едва кивнув головой:

– О, я уже встречался с господином аббатом, но не думал, что он вернется во Францию...

Ответить герцогу поспешил сам Мазарини. Любезно поклонившись и еще более любезно улыбаясь, он, поведя тонкими, галантно вздернутыми усиками, произнес бархатным, с певучим французским выговором голосом:

– Его преосвященство кардинал де Ришелье призвал меня к себе помочь ему в столь тяжких трудах.

– Я не люблю кардинала, но он хотя бы француз. На кой черт ему понадобился какой-то итальянец?

– Бофор! – с гневом вскричала королева. – Вы забываетесь, и это происходит слишком часто и совсем мне не нравится...

– Не тревожьтесь, ваше величество! Господину герцогу неизвестно, что теперь я француз и готов отдать всего себя моей новой родине. Поэтому Мазарини больше не существует. Хватило лишь одного приказа его величества короля, чтобы родился Мазарен.[5] И я всегда к вашим услугам, господин де Бофор.

– Вполне достаточно, если вы будете служить государству, сударь. Я же в ваших услугах не нуждаюсь! – бросил Бофор с резкостью, вызвавшей новое недовольство Анны Австрийской.

– Я полагала, что вы, как и все здесь, пришли пожелать счастья ребенку, которого я жду, – сухо сказала королева, – но, кажется, вы дали себе труд приехать ради того, чтобы искать ссоры с моими друзьями.

– Я и не знал, что господин аббат принадлежит к вашим друзьям. Хотя я припоминаю, что когда он находился в Риме, то осыпал вас изумительными подарками. Но если женщина – королева Франции, то подобный человек именуется поставщиком, а не другом...

Покраснев от негодования, Анна Австрийская уже замахнулась веером, чтобы ударить наглеца, когда рядом с герцогом де Бофором откуда-то снизу послышался раздраженный визг: малыш в белом атласном платьице и атласном чепчике (его вела за помочи гувернантка) топал ножками, пытаясь броситься вперед и ударить его сжатыми кулачками.

– Мама! Мама! – кричал он, сердито глядя голубыми глазами на незнакомого мужчину, который, как ему казалось, хотел сделать маме что-то плохое.

Это был дофин Людовик!

Франсуа, охваченный сильнейшим волнением, с каким он не мог совладать, преклонил колено, но не столько из почтения, сколько для того, чтобы получше рассмотреть этого полуторагодовалого малыша, которого не ожидал здесь увидеть и который заставил его сердце забиться необычно учащенно.

– Ваше величество! – с бесконечной нежностью в голосе прошептал он, не в силах сказать ничего больше; Франсуа разрывался между желанием расплакаться и желанием взять на руки ребенка: малыш был такой очаровательный – круглое личико, золотистые, как у матери, локоны, что выбивались из-под чепчика... Но малышу не понравилось бы это, он продолжал что-то лепетать: на его детском языке это, несомненно, были слова обиды и гнева, прерываемые горестными возгласами «мама!». Теперь королева засмеялась, протягивая мальчугану руки; неожиданно послышался голос, который спросил:

– Кажется, мой сын не слишком вас жалует, дорогой племянник? Если вас это может утешить, то знайте, что и я нравлюсь ему не больше. Как только он меня видит, то начинает плакать так громко, словно перед ним дьявол, и звать мать.

Сказав это, король подхватил на руки дофина, который, изогнувшись дугой, пытаясь вырваться, заплакал еще горестнее. Поэтому король даже не попытался его поцеловать и без всякой нежности опустил сына на колени королевы. Неприветливое лицо Людовика XIII стало еще мрачнее, если это вообще было возможно.

– Что я вам говорил? – проворчал он. – Хорошенькая будет у нас семейка, если и будущий ребенок будет похож на него! Пойдемте, господин Главный! Мы уходим!

Последние слова адресовались великолепному, в костюме из серой парчи и золоченого атласа молодому человеку, который, поклонившись королеве, выступил вперед. Герцог де Бофор, который давно его не видел, подумал, что молодой Анри д'Эфиа де Сен-Мар сделал карьеру и стал еще красивее, чем прежде. Этот молодой двадцатилетний человек держал короля в руках, хотя при этом никто не мог бы обвинить его в противоестественном пороке. Все знали его страсть к Марион Делорм, прекраснейшей из куртизанок, и даже поговаривали, будто он хочет на ней жениться. Но и общеизвестное отвращение короля к искушениям женской плотью не оставляло никаких сомнений насчет истинного характера их отношений. Людовик XIII был покорен чудом красоты так же, как Пигмалион сотворенной им Галатеей, с одной лишь разницей: Сен-Мар охотно мучил своего повелителя, а статуя была неспособна на это...

Поэтому де Сен-Мар, вместо того чтобы дать себя увести, заупрямился.

– Государь, позвольте мне хотя бы раскланяться с господином герцогом де Бофором! Вам известно, как высоко я ценю храбрость и воинскую доблесть, а у герцога их хоть отбавляй! Какое это редкое удовольствие видеть вас, господин герцог! Разрешите воспользоваться им, чтобы причислить себя к вашим друзьям...

– Как же так, выходит, что вы никогда не встречаетесь? – недоуменно проворчал король. – Разве вы оба не завсегдатаи Королевской площади или ее ближайших окрестностей?

– Я чаще всего посещаю притон Блондинки, ваше величество, – с улыбкой ответил герцог де Бофор. – А мадемуазель Делорм живет на другом конце площади. Никакой возможности встречаться у нас нет!

– Скоро я ее вам предоставлю! В Артуа, которое мы намерены присоединить к королевству! Двести тысяч солдат под командованием маршалов де Шатийона, де Шольна и де Ла Мейере получили приказ взять Аррас! И если они не выполнят мой приказ, то ответят своими головами!

Все присутствующие испуганно замерли. Людовик XIII еще не все сказал и повернулся к жене, которая, побледнев, прижала к груди сына.

– Я решил, мадам, любой ценой искоренить в моем королевстве испанскую заразу. Это дитя будет царствовать во Франции, не урезанной стараниями ваших родственников.

Выпад был слишком резкий. Герцог де Бофор понял смятение Анны и отважно бросился в схватку:

– Будьте уверены, ваше величество, что все, кто находится здесь, и я в том числе, будут сражаться с упорством, необходимым для того, чтобы головы наших маршалов уцелели у них на плечах. Они проливают свою кровь слишком щедро, чтобы ее остатки пришлось проливать еще и на эшафоте!

С этими словами он откланялся и ушел, чувствуя во рту какой-то горький привкус. Этот дикий приказ, о котором объявил король, преисполнил Франсуа ненавистью и отвращением, но не к Людовику, а к его очевидному автору, тому, кто очень хотел раздавить всех вельмож королевства: к кардиналу! Может быть, пришло время подумать о том, чтобы устранить Ришелье прежде, чем будет обескровлена вся знать?


Однако после визита в Сен-Жермен у Франсуа осталась симпатия к молодому фавориту. Бофора тронул дружеский порыв Сен-Мара в минуты, когда самому Франсуа был нанесен двойной удар: любимая им женщина оказалась беременной от другого и улыбалась какому-то проходимцу, а ребенок, к которому тянулось сердце де Бофора, сразу невзлюбил его. Это было хуже, чем поражение, это была катастрофа, и Франсуа подумал, что в ожидании опьянения боем ему необходимо иное опьянение. И даже несколько разных опьянений! В этот вечер в притоне у Блондинки он выиграл в карты, но вдрызг напился, а на следующий день он почти силой овладел Марией де Монбазон, встреченной им на балу у принцессы де Гемене, вероятно, последнем балу, ибо все перешептывались, что после бурной любовной жизни (одним из последних ее любовников был аббат де Гонди) принцесса, достигнув пятидесяти лет, подумывала уйти в монастырь.

На самом деле прекрасная герцогиня де Монбазон не слишком сопротивлялась Бофору. Уже несколько лет она и Франсуа словно обменивались выпадами на рапирах с предохранительными наконечниками. Это выглядело так убедительно, что им даже часто приписывали любовную интригу. Но в этот вечер нечто наконец произошло: после того как они вместе станцевали медленную и грациозную павану (считалось, будто она напоминает любовный танец павлина), Франсуа увлек партнершу в боковую комнатку, где хозяйка дома обычно занималась своей корреспонденцией, и, едва переступив порог, сжал Марию в объятиях, осыпая ее поцелуями, прежде чем без всяких церемоний бросить герцогиню на кушетку, на которой ее серебристое платье казалось прекрасным цветком.

Она не отвергала его поцелуи и даже возвращала их, но, когда он вознамерился пойти дальше, Мария де Монбазон, испепелив его пылким взглядом изумительных голубых глаз, с невозмутимым спокойствием сказала:

– Не здесь!

– Тогда где? Я хочу вас! Хочу сию минуту!

– Черт возьми! Что за лестная, хотя и довольно неожиданная спешка? Неужели вы убедились...

– Что я вас люблю? Слово чести, я этого не знаю, но зато прекрасно понимаю, что, если вы не захотите принадлежать мне, я вызову на дуэль первого встречного и дам себя убить... или же прикончу его, что будет то же самое, поскольку меня отправят на эшафот.

– Это еще более лестно! Но вам придется подождать, мой прекрасный друг! Хотя бы до полуночи! Встретимся у меня.

– А ваш муж?

– Его нет. Губернатор Парижа пребывает в своем замке в Рошфор-ан-Ивелин. Как бы то ни было, в свои семьдесят два года Эркюль не обращает никакого внимания на мои интрижки.

Позднее в огромном особняке на улице Фоссе-Сен-Жермен, где еще витал призрак адмирала де Колиньи, убитого в Варфоломеевскую ночь, Франсуа провел самую страстную в своей жизни ночь любви и утром убедился, что влюблен – по крайней мере физически – в женщину, чью невероятную красоту он с наслаждением для себя познал. Белое, чуть розоватое тело Марии, ее прекрасное лицо, обрамленное копной блестящих черных волос, были совершенны. И эта женщина, вдохновленная страстью, владела искусством любви лучше, чем куртизанка. Но Франсуа не знал, что Мария, которая давно его любила и держала теперь в своей власти, не была намерена делить его с другой женщиной. Он искал выход своей неистовой ревности, но попал в нежную западню, которая захлопнулась для него на большее время, чем думал сам Франсуа.

Покидая перед рассветом дом Монбазонов, Франсуа уносил с собой ощущение освежающей остановки в дивном оазисе после долгих дней пути по знойной пустыне. И пока Анна будет терпеть муки беременности, он заставит ее вспоминать минуты, часы счастья, несколько, может быть, наигранного, но абсолютно убедительного для женщины на пятнадцать лет его старше. Франсуа сознавал, что его любовь к Анне Австрийской не умерла, но благодаря Марии он сможет пережить ее менее мучительно...

Естественно, он постарался, чтобы эта новость облетела весь Париж и как можно быстрее дошла до Нового замка. Мадемуазель д'Отфор узнала ее незадолго до того, как покинула двор, и похоронила в глубине души, твердо решив никогда не упоминать о ней в присутствии Сильви.

Мари д'Отфор продолжала думать об этом, увозя с собой Сильви в поместье своей бабушки. Долина Луары расположена не слишком далеко от Парижа. Слухи из столицы доходили сюда быстро, но Мари была спокойна: уже несколько лет имя Франсуа связывали с именем прекрасной герцогини. Сильви знала об этом, но было очень вероятно, что она не придаст сегодняшним толкам больше внимания, нежели придавала вчерашним...

Хотя окружающий пейзаж мало чем напоминал окрестности Бель-Иля, замок Ла-Флот сразу пленил Сильви. Расположенный на холме при слиянии рек Луары и Ла-Бре, он являл собой восхитительное жилище с узорчатыми, как драгоценные украшения, окнами под высокими, украшенными орнаментом мансардами. Перед главным фасадом расстилались узоры подстриженного газона и цветочных клумб, тогда как парк с вековыми деревьями позади дома служил идеальной зеленой оправой белым камням стен и голубому шиферу крыши.

Для Мари это был дом ее детства. Он был ей дороже, чем родовой замок д'Отфоров в Перигоре, потому что здесь умерла ее мать Рене дю Белле, произведя Мари на свет спустя несколько недель после того, как ее супруг, Шарль д'Отфор, был убит в стычке при Пуатье. У этой примерной супружеской четы осталось четверо детей: Жак, родившийся в 1610 году, Жиль, родившийся в 1612 году, и две девочки, Рене и Мари, родившиеся в 1614 и в 1616 годах. Госпожа де Ла Флот, их бабушка, воспитывала внуков в этом прелестном уголке провинции Вандом, а позже в Париже, где семья, очень богатая, владела великолепным особняком.

Когда они без всяких происшествий приехали в замок Ла-Флот, в нем была только его владелица. Из двух братьев Мари младший Жиль находился в Артуа в армии маршала де Ла Мейере, а старший жил в Перигоре. Нося титул маркиз де Монтиньяк, он все силы отдавал своей сеньории Отфор: рядом с прекрасным домом в стиле ренессанс он возводил роскошный замок, который хотел видеть достойным величия и славы собственной фамилии. Захваченный страстью к строительству в эпоху, когда Ришелье снес с лица земли множество феодальных замков, маркиз де Монтиньяк видел в этом своеобразный и изысканный способ сопротивляться тирании кардинала. Сестра Рене, ставшая после замужества герцогиней д'Эскар, рожала потомство своему супругу в противоположность старшему брату, который о женитьбе даже слышать не хотел.

– Ни жены, ни детей, а самый прекрасный в мире замок, вот его девиз! – объяснила госпожа де Ла Флот Сильви и Жаннете, показывая им их комнаты. – Это значит, что мы видим его очень редко. Он рассчитывает на младшего брата, чтобы продолжить наш род...

Сильви уже была знакома с бабушкой Мари, она не раз видела ее в Лувре и в Сен-Жермене. Старая и мудрая дама была наделена природой совершенной красотой, которая не поблекла с годами: именно ей Аврора была обязана золотистыми волосами и изумительным цветом лица. Урожденная Екатерина ле Вейер де Ла Бар происходила из семьи окрестных землевладельцев; она по любви вышла замуж за Рене дю Белле, который сделал ее сеньорой де Ла Флот, подарив одноименный замок. Женщина умная и сердечная, она обожала дочь, обожала внуков и наверняка стала бы лучшей гувернанткой для дофина, нежели чопорная маркиза де Ланзак, единственное право которой на этот важный пост состояло в том, что она была ставленницей кардинала. Чтобы в этом убедиться, достаточно было видеть, с какой властностью, исполненной доброты, госпожа де Ла Флот управляла своим семейством.

Она приняла Сильви с ободряющей теплотой, ничуть не удивляясь тому, что принимает у себя мадемуазель де Вален, которую прежде знала под именем мадемуазель де Лиль. Разумеется, обо всем этом бабушке рассказала Мари, и, казалось, эта перемена имени доставляет удовольствие госпоже де Ла Флот.

– Всегда приятно знать, с кем имеешь дело! – весело объявила она. – Когда-то давно я была фрейлиной королевы Марии и очень хорошо помню вашу мать, когда в 1609 году ее привез из Флоренции старший брат. В двенадцать лет она уже была прехорошенькая: настоящая маленькая мадонна. Вы на нее несколько похожи, но вы другая, и это к лучшему. У нас еще будет время поговорить обо всем...

Эти несколько слов не только согрели Сильви сердце, но и открыли перед ней неожиданную перспективу: услышав от госпожи де Ла Флот о старшем брате, привезшем ее мать – Кьяру Альбици в Париж, она поняла, что ничего не знает о своей флорентийской родне, о семье, в которой родилась ее мать. Никто – и не без оснований! – никогда с ней об этом не говорил, ибо после ее приезда в замок Ане госпожа де Вандом старалась стереть эти воспоминания. У мадемуазель де Лиль не было ничего общего с Флоренцией и ее жителями, но Сильви, снова став сама собой, решила попытаться узнать об этом. И она, ожидая, когда сможет расспросить свою хозяйку, начала задавать вопросы Корантену. Тот признался в своем неведении с ноткой грусти в голосе, не ускользнувшей от Сильви.

– Господин шевалье хорошо знает вашу семью, мадемуазель Сильви, но он не любит болтать. Он мне никогда ничего не рассказывал... А почему вы об этом спрашиваете, неужели вы хотите покинуть Францию? – спросил он с тревогой, которую даже не пытался скрыть.

– Нет-нет! Я не собираюсь покидать Францию и увозить вас с собой. Не бойтесь!

– Я не боюсь...

– Нет, боитесь! Вы, как и я, спрашиваете себя, сколько еще времени мы будем в разлуке с моим дорогим крестным? Вам ведь его тоже не хватает...

Охваченная волнением, Сильви замолчала, потом неожиданно спросила:

– Почему бы вам не вернуться к нему, Корантен? Наверное, ему не так-то просто обходиться без вас, и я думаю, что и вам без него.

– Конечно, но он не простит мне, если я нарушу свой долг, который состоит в том, чтобы охранять вас. Я сделал свой выбор в тот вечер, когда бросился в погоню за Лафма...

– Я буду вечно благодарна вам за это, но, по-моему, теперь совершенно очевидно, что на смену вам пришла мадемуазель д'Отфор...

Корантен бросил внимательный взгляд на Сильви, и она поняла, что он поддается искушению. Но он все же нашел новое возражение и спросил:

– Как же я могу вернуться, если за домом моего хозяина следят?

– Следят два года? Наверное, соглядатаи уже устали. Кроме того, вы можете изменить внешность... или разыграть возвращение домой тяжело– раненого. Это я умерла, – прибавила она с невольной горечью, – а не вы. Почему вас не могли серьезно ранить, когда вы пытались меня спасти? Разве это не будет объяснением вашего долгого отсутствия?

– В самом деле, почему бы вас не могли ранить? – воскликнула Мари, которая слышала их разговор. – Браво, милая моя, вы не лишены воображения! А вы, Корантен, можете безбоязненно отправляться к вашему господину. Он будет счастлив вдвойне, так как вы наконец доставите ему весточку от крестницы. И не сомневайтесь, мы здесь будем держать ухо востро.

Мари не сказала, что она, со своей стороны, придумала план, благодаря которому Сильви будет спрятана в абсолютно безопасном месте, но Корантену и не требовались новые доводы. Уже на следующее утро он покинул замок Ла-Флот, увозя с собой пространное письмо Сильви... и сожаления бедняжки Жаннеты, которая понимала, что их свадьба – о ней говорили уже несколько лет! – в очередной раз откладывается.

С наступлением летних дней Сильви предалась радости жизни в замке, которая особенно чудесна, если живешь среди друзей. В садах буйно цвели цветы. Общество госпожи де Ла Флот было очень приятно, но Сильви, в отличие от Мари, все свое время посвящавшей разработке самых дерзких планов, болтала о всякой всячине с ее бабушкой, слушая ее удивительные воспоминания. Сильви часто составляла компанию почтенной госпоже де Ла Флот в поездках по окрестностям, овеянным славой многих поколений ее предков, среди которых были знаменитые поэты, принесшие славу Франции. Мари никогда не ездила с ними: она была занята постоянной перепиской с несколькими людьми, чьих имен она никогда не упоминала. Некоторые из этих людей вскоре почти одновременно появились в замке.


Первым в конце августа приехал старый комендант Вандомского замка Клод дю Белле, кузен и сердечный друг владелицы замка Ла-Флот. Он, смеясь и плача одновременно, почти вывалился из кареты в объятия госпожи де Ла Флот.

– Ах, милая кузина! – воскликнул он. – Я обязан был приехать, чтобы разделить с вами мое счастье и счастье всех людей в Вандоме... Король одержал в Аррасе великую победу, и больше прочих в ней отличились наши юные сеньоры, все поют им хвалу...

Сообщая об этом, он расплакался, всхлипывая и икая, словно бегун, который, обессилев, достиг цели после долгого этапа, и ему потребовалось выпить не меньше двух бокалов вина, чтобы восстановить дыхание и внятную речь. Аррас пал 9 августа после четырехчасового сражения, в ходе которого оба сына Сезара Вандомского, Луи де Меркер и Франсуа де Бофор, по словам Клода дю Белле, «творили чудеса, неизменно находясь под пушечными залпами, убивая всех, кто вставал у них на пути, и воодушевляя войска своей отвагой». Луи де Меркера, сначала поставленного во главе волонтеров, в последнюю минуту по приказу Ришелье отозвали, поставив на его место Сен-Мара.

Уязвленный этим, он сражался в рядах солдат, поклявшись доказать, что он гораздо храбрее, и снова отличился, получив при этом легкое ранение. Герцог де Бофор, в доспехах и с оружием переплыв реку Скарп, с такой яростью кинулся на испанские укрепления, что едва не в одиночку взял вражеский редут.

– Когда они вернулись в Амьен, король, как мне рассказывали, расцеловал их, а потом поручил им охрану большого обоза, который должен был доставить войскам припасы, пробившись через линии врага. И тут они опять отличились, приведя упомянутый обоз в место назначения и не потеряв при этом ни одного солдата! Ах, его светлость Сезар поистине может гордиться такими сыновьями. И добрый король Генрих должен благословлять их с небес!

– А вы сообщили об этом герцогу Сезару? – спросила Мари, украдкой наблюдая за Сильви.

– Вы можете не сомневаться, что я отослал ему послание тотчас, как узнал обо всем, но к вам – ведь вы так привязаны к братьям – решил приехать сам. Я предполагаю, что сейчас они готовятся получить от города Парижа тот прием, какой они заслужили. Может быть, и со стороны королевы! Что будет очень дорого для господина Франсуа, к которому она в последнее время относится так безжалостно. Правда, он находит у одной прекрасной дамы самые нежные утешения, – прибавил старый болтун, понизив голос и заговорщически улыбнувшись. – У госпожи де...

– Еще немного вина? – поспешила перебить его рассказ Мари. – В эту жару оно чудесно освежает... И не желаете ли вы пройти к себе в комнату, чтобы переодеться после утомительной дороги?

Предложение не встретило ответа; Сильви хотела знать больше. Она подала гостю бокал, который наполнила ее подруга, и спросила:

– О, прошу вас, подождите немного! Все, что рассказывает господин комендант, так интересно! Вы ведь только что говорили о какой-то даме, сударь? И кто же столь нежно утешает господина де Бофора?

– Герцогиня де Монбазон, мадемуазель. Все говорят...

– Фи, Монбазон, – снова перебила его Мари. – Это все в прошлом!

– Я знаю, что им давно приписывают галантную связь, но на сей раз это серьезно. Меня уверяли, что эта страсть служит предметом слегка ревнивого восхищения всех дам... В сражении герцог, словно средневековый рыцарь, носил цвета своей прекрасной подруги, привязав на плечо целый букет лент...

На этот раз мадемуазель д'Отфор сдалась. Зло свершилось и сделало свое. Об этом свидетельствовали внезапно побледневшее хорошенькое личико Сильви, ее глаза, из которых готовы были брызнуть слезы. Она нашла первый подходящий предлог и отправилась к себе. Мари за ней не пошла, предпочитая дать ей спокойно выплакаться; когда гости замка разошлись готовиться к ужину, она села за письменный столик, быстро исписала бумагу крупным решительным почерком, потом присыпала лист песком и сложила, поставив на конверт свою гербовую печать; затем позвонила камеристке, чтобы та вызвала старого дворецкого, которому она протянула письмо и приказала:

– Пошлите с конным курьером! Это послание надо срочно доставить в Париж!

После этого Мари ненадолго задумалась и уверенно направилась к комнате Сильви, что соседствовала с ее комнатой. Она вошла без стука, ожидая найти Сильви, без сил лежащую на кровати и безутешно плачущую. То, что она увидела, хотя и было не столь драматично, но все-таки раздирало душу: Сильви сидела перед открытым окном, безвольно опустив руки на колени, и смотрела вдаль, а по ее щекам, словно бесшумные ручейки, стекали крупные слезы. Она не слышала, как вошла подруга, и не повернула головы, когда та опустилась рядом на скамью.

– Он ведь мужчина, Сильви, – прошептала Мари. – И мужчина молодой, пылкий. Это предполагает определенные потребности. Ваша ошибка в том, что в своем сердце вы сделали его богом...

– Вы прекрасно знаете, что нельзя помешать своему сердцу биться ради того, кто ему дорог. Я давно знаю, что создана для того, чтобы его любить. Вы сами...

– Верно! Он мне нравился, но, по-моему, это не заходило слишком далеко. Кстати, я ему об этом сказала! Его такое мужское отношение к моему признанию стало для меня полезным уроком! Он и не предполагал, что я могу питать к нему слабость, но, узнав одновременно и о моей слабости, и о ее исчезновении, сразу стал находить меня более привлекательной. Вам тоже следовало бы попробовать пустить в ход подобные женские уловки.

– Вы хотите, чтобы я полюбила другого? Это невозможно!

– Было бы лучше, если бы когда-нибудь это случилось. Не будете же вы всю свою жизнь стоять на обочине его дороги, страдая и от его счастья, и от его горя? Что бы вы ни думали, связь с Монбазон не кажется мне слишком серьезной. Насколько я знаю Франсуа, это скорее вызов королеве, потому что она снова беременна, но не от него.

– Вы так считаете? – повернулась к ней Сильви.

– Это всего лишь предположение, и оно не дает вам даже малейшей надежды. Что вы будете говорить, что будете делать, если он женится? Совсем недавно Франсуа разыгрывал из себя жениха мадемуазель де Бурбон-Конде, которая очень красива. Кардинал воспротивился этому браку, стремясь не допустить соединения двух групп опасных заговорщиков, но есть и другие партии, достойные герцога де Бофора. Ко всему прочему он принц крови.

Сильви отвела глаза.

– Ни к чему напоминать мне, что он всегда будет так же недоступен для меня, как башня Пуатье в замке Вандом в те времена, когда я была маленькой. Он оставлял меня у лестницы, и я дала себе слово вырасти такой большой, чтобы добраться до него, стоявшего на самом верху в сиянии света. И видите, где я оказалась: я пала ниже, чем раньше, теперь, помимо моего скромного происхождения, я еще и обесчещена...

Мари резко встала, схватила Сильви за плечи, тоже заставив ее подняться, и яростно встряхнула:

– Я не желаю больше слышать об этом! Это смешно, ибо, поймите же, обесчестить человека способно лишь зло, которое мы совершаем по собственной воле. Вы стали жертвой чудовища и гнусного заговора. Мужчина, за которого вас насильно выдали замуж, мертв, место преступления уничтожил огонь...

– Но уцелел палач! Он жив. Он под защитой кардинала и может уничтожить меня, когда пожелает...

– Нет. Его жизнь полностью зависит от жизни его господина! В тот день, когда Ришелье умрет, умрет и его слуга. Постарайтесь больше не думать об этом и смотрите с надеждой в будущее. А этот гнусный злодей принадлежит прошлому, которого мы с Божьей помощью навсегда сотрем из памяти!

Порывистым движением Мари привлекла к себе молодую женщину и сжала ее в объятиях.

– И вы снова оживете, вы вновь увидите солнце... или я больше не Аврора!

Она выпустила Сильви, поцеловала ее в щеку и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью, что всегда служило у Мари признаком большой решительности.


Отрезанная от королевского двора и его интриг, мадемуазель д'Отфор не знала, что король отправил молодого герцога де Фонсома к его сестре, герцогине Савойской, в то время уединенно жившей в Шамбери, тогда как граф д'Аркур изгонял имперские войска из Турина. Поэтому герцога де Фонсома в Париже не оказалось, когда пришел зов о помощи, адресованный ему Мари. Она не сомневалась, что герцог немедленно примчится к ним. Время шло, но, увы, герцог не подавал признаков жизни.

Наступила осень, но даже рождение второго сына Франции не могло склонить госпожу де Ла Флот отправиться в Сен-Жермен.

– Если они прогоняют мою внучку, то прогоняют и меня, – заявила она. – Это избавит короля от необходимости строить при встрече со мной постную мину...

– Это смешно! Королева вас любит, и, говорят, король очень радуется рождению второго сына, – заметила Мари.

– Кстати, вы не находите все это забавным? Король был в очень мрачном настроении, когда родился дофин, а сейчас спятил от радости! Наверное, потому, что этот младенец такой же чернявый, как он сам, а у дофина волосы золотистые, как у матери, и...

– Не уходите от темы разговора! Я считаю, что ваш долг – ехать ко двору...

– Чтобы защищать там ваше дело? Действовать подобным образом на вас не похоже, Мари. Где же ваша гордость?

Неожиданный приступ гнева заставил Аврору покраснеть.

– Вам не следовало бы даже думать об этом. Я не из тех, кто клянчит. Я вернусь с воинскими почестями или без них... Но наша семья обязана присутствовать при великих событиях в жизни королевства.

– Она вполне пристойно будет представлена вашей сестрой д'Эскар и вашим братом Жилем. А я игнорирую двор!

Зная, что бабушка столь же упряма, как и она сама, Мари не стала настаивать, очень довольная в глубине души, что вся неистощимая бабушкина нежность отдана ей. С отъездом бабушки в Париж огромный замок совсем опустел бы, оставив ее и Сильви в одиночестве. Мари даже обрадовалась, когда пришла зима и придворные интриги – она была вынуждена признаться, что их ей очень не хватало! – снова коснулись ее при странных обстоятельствах.

В этот вечер три женщины уже собирались ужинать с намерением не засиживаться допоздна и рано лечь спать после утомительного дня: Мари несколько часов охотилась, гоняясь за кабаном, который опустошал угодья, а госпожа де Ла Флот и Сильви ездили в Ла-Пуасоньер. Внезапно из темноты донесся стук копыт галопом скачущей лошади, который все приближался и замер у парадного входа; потом по каменным плитам вестибюля застучали сапоги, и наконец властная рука всадника настежь распахнула створчатую дверь, прежде чем о его приходе успел объявить старый дворецкий.

– Добрая моя подруга, я приехал просить у вас убежища хотя бы на две-три ночи! – громко сказал герцог Вандомский. – Мне пришлось бежать из Шенонсо раньше, чем меня настигли там приспешники Ришелье...

Изумление заставило молодых женщин встать, но владелица замка не успела подняться с кресла: герцог уже подошел к ней и, взяв ее руки, целовал их.

– Вы бежали, мой друг? Но что случилось?

– Нелепая, дикая история... Я все расскажу вам за ужином, если вы соблаговолите меня накормить. Я умираю с голода... Ах, вот и мадемуазель д'Отфор! Простите меня, я вас не заметил.

Не сомневаясь в согласии на ужин, он собирался наконец опуститься на стул, но вдруг глаза его расширились от удивления: он узнал Сильви.

– Неужели я обрел дар видеть привидения? Или вы часть кошмара, преследующего меня?

Первым движением Сильви было спрятаться в тень, чтобы там раствориться, но ее сковало оцепенение. Теперь надо было играть в открытую. Сдержав порыв Мари, которая собиралась ответить герцогу, Сильви смело выступила вперед, и самая строгая из старых придворных дам ни в чем не смогла бы упрекнуть ее изысканный реверанс:

– Я – не привидение, господин герцог, и моя особа не столь значительна, чтобы преследовать вас в ваших кошмарных снах. Просто теперь я другая...

– Что вы хотите сказать? Что вы умерли, но воскресли?

– В некоторой степени. Благодаря тем, кто меня спас. Я, ваша светлость, как и вы, вынуждена скрываться...

– И кто же вас спас?

Ответ взяла на себя Мари. Она не намеревалась оставлять Сильви одну в схватке с грозным сыном Генриха IV и Габриэль д'Эстре, но решила не вдаваться в подробности:

– Сначала ваш сын Франсуа, потом я с моей бабушкой. Здесь ее охраняет наша любовь.

Но Сезар услышал только первые слова.

– При чем тут Франсуа? Опять Франсуа, – зло усмехнувшись, сказал он. – Вы, кажется, прилепились к нему намертво, как раковина к скале? Если бы вы знали...

– Довольно, Сезар! – сухо перебила его госпожа де Ла Флот. – Хотя вы и приехали просить убежища и можете рассчитывать на наше гостеприимство, я не давала вам права нападать на эту девочку, тоже мою гостью, которую мы любим и которая здесь у себя дома.

– Дома? Так, значит, девочке мало сеньории де Лиль, что моя жена вынудила меня ей отдать?

– Не забывайте, что я мертва! – воскликнула Сильви, которую больно ранил презрительный тон герцога. – Совершенно естественно, что сеньория де Лиль снова принадлежит вам. Я оживаю под именем де Вален...

– Но вы тем не менее остаетесь моей вассалкой...

Этого Мари стерпеть не могла.

– Если вы намерены продолжать разговор в таком тоне, господин герцог, то я покидаю этот дом, рискуя попасть в тюрьму, ибо я в изгнании, и забираю с собой мадемуазель де Вален...

– А не перестать ли нам болтать глупости? – вдруг весело спросила госпожа де Ла Флот. – Наши ссоры – не для ушей прислуги. Поэтому давайте поужинаем, а потом вы расскажете нам, чем мы сможем вам помочь!

Несмотря на улыбку, владелица замка произнесла последние слова так, чтобы дать понять герцогу, что он не вправе распоряжаться здесь. Кажется, Сезар Вандомский наконец это понял и уселся за стол под пристальным, повелительным взглядом хозяйки дома. Все хранили молчание, пока он ел. Сильви, сидя на своем обычном месте и почти не прикасаясь к еде, наблюдала за герцогом. Она не видела его после их драматического свидания в маленьком пустом особняке в Маре, куда герцог пригласил Сильви вечером, чтобы передать ей пузырек с ядом, предназначавшимся для кардинала.[6] С тех пор прошло четыре года. Таким образом, Сезару Вандому сейчас должно быть сорок семь лет. За то время, что Сильви не видела его, герцог подурнел еще больше и еще больше проступило его сходство с младшим сыном. Сельское уединение в родовом замке Шенонсо, откуда король и Ришелье не выпускали его более двадцати лет, имело по крайней мере то преимущество, что он сохранил под своей обветренной кожей мускулатуру охотника, но сексуальная распущенность, которая побуждала герцога гоняться за каждым мужчиной, понравившимся ему, все больше накладывала печать на его лицо, в прошлые времена бывшее лицом одного из первых красавцев Франции. Все это усугублялось и следами других излишеств, чему в эти минуты Сезар являл блестящее доказательство: слуга-виночерпий беспрестанно наполнял его бокал, который герцог опустошал одним махом. Он и ел очень много, нагнав аппетит во время долгой скачки из замка Шенонсо.

– Но почему вы приехали один? – спросила хозяйка замка, едва герцог, испустив удовлетворенный вздох, откинулся на спинку кресла.

– Я уже сказал вам: я бегу. Предупрежденный запиской моего сына Меркера, а именно его Ришелье послал меня арестовывать, я оставил своих домочадцев, не сказав им ни слова, и тайком ускользнул. Простите, что я вторгся к вам без предупреждения, но я лишь следовал совету Меркера! Он должен приехать ко мне сюда, чтобы сопроводить в Англию...

– В Англию? – удивилась Мари. – Путь неблизкий. Почему не в Бретань, где у вас, насколько я знаю, сохранились друзья...

– ...которые слишком хорошо известны проклятому кардиналу. Будьте уверены, что они будут искать меня именно в Бретани после Вандома и Ане. А путь до нормандского побережья в устье Сены не так долог, по-моему, лье пятьдесят...

– Но все-таки расскажите нам все по порядку.

Сезар выпил свой бокал и снова протянул его виночерпию. Лицо его побагровело, глаза налились кровью.

– Дурацкая история! – ухмыльнулся он. – Два вандомских проходимца, выдававшие себя за святых отшельников, Гийом Пуарье и Луи Аллэ, – о них я частенько слышал как о завзятых драчунах, – в прошлом декабре были арестованы за чеканку фальшивых монет. Стремясь выиграть время и добиться снисхождения судей, они заявили, будто имели со мной разговор, во время которого я им передал яд для того, чтобы они отравили проклятого кардинала...

Сильви никак не ожидала такого признания. Она выронила ложку и устремила на герцога испуганный взгляд. Герцог, несмотря на легкое опьянение, сразу понял, что проговорился и перед кем проговорился. Его глаза встретились с глазами девушки. То, что герцог в них прочел, привело его в ужас: в глазах Сильви была не только ненависть, но и страх. К счастью, этот обмен взглядами длился одно мгновение. Госпожа де Ла Флот и Мари, которые даже были неспособны представить себе, что принц французского королевского дома может считать гнусный яд средством борьбы с кардиналом, стали громко возмущаться.

С этой минуты Сезар перестал пить, и ужин скоро закончился. Сотрапезники прочли общую молитву, после чего разошлись по своим комнатам. Как и все, Сильви вернулась к себе, но спать не легла. Она смутно чувствовала, что в этот вечер ей еще предстоит иметь дело с господином де Вандомом...

И действительно, не прошло и часа, как при свете двух свечей – одна стояла у изголовья кровати, другая на столике, возле которого Сильви сидела, – она увидела, что дверь медленно открылась. Сильви охватила дрожь: вид открывающейся двери вызывал у нее сильнейшее волнение даже тогда, когда она ожидала визита.

На пороге ее комнаты возникла фигура Сезара Вандома.

– Куда вы его спрятали? – резко спросил герцог.

– О чем вы говорите?

– Не прикидывайтесь наивной! Конечно же, я говорю о пузырьке, который я вручил вам однажды вечером, чтобы дать шанс спасти моего сына, арестованного после той нелепой дуэли.

– У меня его нет.

Герцог схватил Сильви за запястье, вынудив встать.

– У вас много недостатков, крошка моя, но лгать вы не умеете. Где он?

– Говорю вам, что у меня его больше нет.

– Вы его выбросили? Хотя вряд ли. Ведь обычно люди не выбрасывают средство, которое помогает быстро уйти из жизни, если оно попадает к ним в руки, – тут же опровергнул он себя, едва задав вопрос. – Готов биться об заклад, что вы его сохранили. Правда, для себя, на крайний случай. Я не ошибаюсь?

Сильви посмотрела на герцога с искренним изумлением. То, что герцог смог точно уловить ход ее мыслей, поразило ее особенно потому, что она видела в герцоге человека грубого, неспособного к тонкому анализу.

– Не скрою, я думала об этом. Я даже думала... подсыпать яд кардиналу, чтобы избежать того, что со мной наверняка случилось бы – пыток и смерти на эшафоте, но я снова этого не сделала. Поймите, меня похитили, когда я вышла из замка Рюэль, но, если вас приглашают в подобную поездку, времени взять с собой багаж вам не оставляют.

– Где же он?

– В Лувре.

Глаза Сезара изумленно раскрылись.

– В Лувре?!

– В комнате, которую я занимала, когда служила фрейлиной у королевы. Сначала я спрятала его в складках балдахина над моей кроватью, но потом подумала, что его могут обнаружить, если даже невольно встряхнут занавеси. Тогда я стала искать другое место и нашла его за гобеленом, на котором изображен бедный Иона в тот миг, когда его проглатывает кит: в стене между двумя кирпичами есть маленькая щель, которая, казалось мне, специально сделана для этого пузырька. Это почти на уровне пасти кита, изображенного на гобелене.

– Благодарю вас за такие подробности! – проворчал Сезар. – Надеюсь, вы не думаете, что я рискну за ним отправиться? Не забывайте, я как-никак беглец...

– А я вообще мертва! Я рассказала вам обо всем на тот случай, если вы захотите послать туда надежного человека.

– Единственно надежные люди, на которых я могу рассчитывать, мне слишком дороги. Однако меня уже и так подозревают в попытке отравить кардинала. А что скажут, если схватят одного из моих людей? К смертной казни без права обжалования могут приговорить не только меня, но, возможно, и всех моих близких.

– О нет! – тяжело вздохнула Сильви. – Надеюсь, вы не возобновите ваш чудовищный шантаж господина Франсуа? Кроме того, в случае, если вы решите заставить меня воскреснуть, то упоминание моего имени рядом с вашим будет означать, что в этом деле замешана и я. Не считаете ли вы, что для нас обоих самое лучшее – оставить опасный пузырек там, где он сейчас находится? Уверяю вас, чтобы его найти, надо очень постараться. К тому же я не единственная фрейлина, занимавшая эту комнату, и я заметила, что на пузырьке нет вашего герба.

Герцог ответил не сразу. Облокотившись о каменную полку, он подставлял огню то одну, то другую ногу, продолжая размышлять.

– Наверное, вы правы! – наконец со вздохом сказал он. – Ни у вас, ни у меня нет никакой возможности забрать пузырек... Ну хорошо, в таком случае я оставляю вас в покое и желаю вам доброй ночи, мадемуазель... как вас там?

– Де Вален, – нехотя ответила ему Сильви. – Кажется, господин герцог, вы лучше помните о своих дурных поступках, чем о своих несчастных вассалах! Я тоже желаю вам доброй ночи... и счастливого пути в Англию.

– Но вам еще придется потерпеть меня до приезда Меркера. Что касается Бофора, то постарайтесь держаться от него подальше! Знайте, что я употреблю все средства, даже такое гнусное, как анонимный донос, чтобы избавить его от ваших преследований!

– Донос? Но по какому поводу?

Злая ухмылка герцога, словно терка, царапнула Сильви по сердцу.

– Когда я буду в Англии, кардинал уже не будет представлять для меня опасность... А значит, я без всяких опасений могу сообщить, где спрятан пресловутый пузырек. Подумайте над этим, дорогая моя!

Мари д'Отфор в ночной рубашке, стоявшая босиком на каменном полу галереи, слышала этот разговор. Все услышанное лишь укрепило ее во мнении, какое она всегда имела о великолепном бастарде Вечного повесы, хотя до сих пор Мари не думала о нем столь плохо: увы, герцог оказался отъявленным негодяем!

Выходя от Сильви, Сезар заметил во мраке галереи белую фигуру и поспешно осенил себя крестным знамением: он был суеверен и верил в привидения!

Угроза, которую герцог высказал Сильви, вскоре неожиданным образом утратила свою силу. Ведь среди трех всадников, въехавших утром в ворота замка Ла-Флот, был не только Луи де Меркер, но и герцог де Бофор со своим конюшим Пьером де Гансевилем.

Из окна своей комнаты, откуда она решила не выходить до отъезда герцога Вандомского, Сильви заметила всадников; слушаясь только собственного сердца и забыв о всякой осторожности после угроз Сезара, она, подхватив юбки, бросилась из комнаты, сбежала по парадной лестнице и влетела в вестибюль в ту минуту, когда в него входил Франсуа. Ее хорошенькие ореховые глазки, сияющие от счастья, встретились с голубыми глазами молодого человека, которые стали серо-зелеными в ту секунду, когда с его лица исчезла улыбка. Забыв даже поклониться госпоже де Ла Флот, вышедшей из гостиной под руку с Мари, он бросился к Сильви и воскликнул:

– Клянусь всеми чертями ада! Что вы здесь делаете? Ведь после моего возвращения отец Лёфло, присланный господином де Полем, дал мне понять, что он очень надеется на ваш скорый уход в монастырь! Но я встречаю вас здесь! Значит, вы вернулись в свет как ни в чем не бывало? Да вы с ума сошли, право слово!

Эта филиппика ударила Сильви в самое сердце, жестоко окатив ледяной водой ее радость от встречи с герцогом.

– Значит, вы действительно хотели упрятать меня в монастырь? Чтобы больше не слышать обо мне, не правда ли?

– Именно этого я и хотел! Помимо вас у меня немало и других забот! Разве вы не знаете, в какой опасности мой отец? И ко всем прочим невзгодам вы тоже путаетесь у меня под ногами!

– Постойте! – вмешалась Мари. – Сильви не в чем себя упрекать. Это я привезла ее сюда, ибо она больше не была в безопасности на том затерянном в океане острове, куда вы ее упрятали, вероятно, до скончания времен...

– Только до смерти Ришелье... К тому же Бель-Иль – самое красивое место, какое мне известно. Что касается безопасности, то, если Сильви последовала бы советам аббата Лёфло, ей ничто не угрожало бы в монастыре...

– Откуда при желании Ришелье мог бы ее похитить в любую минуту! Положение изменилось после нашей последней встречи!

– Может быть, но вам следует понимать, что вы, приютив ее здесь, подвергаете опасности ваших близких и...

– Опасность, которая не должна вас беспокоить, если речь идет о вашем отце. Насколько я знаю, Сильви не обвиняют в попытке отравления.

Этого несчастная Сильви уже не смогла вынести.

– Ради Бога, Мари, ни слова больше! – воскликнула она. – Вы так и не поняли, что господин герцог непременно желает навсегда от меня избавиться...

Разрыдавшись, она убежала вверх по лестнице к себе.

– Вот и хорошо, – одобрительно сказал вышедший в вестибюль Сезар Вандомский, провожая глазами убегавшую девушку. – Вы сделали доброе дело! Вам, сын мой, пора понять необходимость удалить ее от себя, ибо вам она не нужна! Но, кстати, почему вы здесь, Бофор? Разве Меркер не должен был приехать за мной один?

Старший брат, который до сей минуты не считал нужным вмешиваться в дело, его не касающееся, решил сам все объяснить.

– О, все очень просто, отец! Я увез его из Парижа, чтобы помешать ему наделать глупостей. Узнав, что вас разыскивают люди из полиции, наш искатель приключений предложил Ришелье отправить его в Бастилию вместо вас, чтобы воочию доказать всем свою уверенность в вашей невиновности!

Насмешливое лицо герцога сразу смягчилось, и он с видимым волнением похлопал по плечу младшего сына:

– Благодарю, сын мой, я тронут вашей заботой! Хотя вы не подумали о том, что в этом случае я не вынес бы горя, зная, что вы в тюрьме. Ришелье ненавидит нас. Вы рисковали вашей головой... Я тоже рискую своей, если буду медлить. Вы не слишком устали?

– Совсем нет!

– Тогда, если наша дорогая хозяйка соизволит что-нибудь нам подать, мы уедем сразу же после завтрака...

Пока герцог и Меркер основательно подкреплялись в дорогу, Франсуа мгновенно расправился с завтраком и, встав из-за стола, взял Мари под руку, увлекая в дальний угол гостиной.

– Вы хотите услышать от меня что-то еще? – насмешливо спросила она.

– Мне крайне необходимо узнать побольше о том, что таится в вашей прелестной головке. Я, собственно, не представляю, почему вы забрали и привезли сюда Сильви.

– Я уже вам сказала: Лафма мог похитить ее с острова.

– Вздор! Разве вы забыли о великой любви юного Фонсома, о которой когда-то рассказывали мне? Ради этого восторженно влюбленного в Сильви юноши вы увезли ее с острова? Вы хотите отдать ему Сильви?

– Нет. Признаете вы это или нет, Сильви угрожала серьезная опасность, но я допускаю, что впоследствии такая мысль могла бы прийти мне в голову.

– Соединить Сильви и этого чванливого молокососа? Вы с ума сошли!

– Это самый очаровательный молодой человек из всех, кого я знаю, и он обожает Сильви. Надеюсь, вы не думаете, что всю свою жизнь она потратит на то, чтобы созерцать ваш светлый облик, обливаясь при этом слезами? У нее есть право на счастье, которое вы не способны ей дать.

– Тогда почему я не вижу здесь Фонсома? – насмешливо возразил Франсуа.

– Мне это неизвестно, и я даже не представляю себе, где он может находиться.

– Вы ведь писали ему, но ваше письмо осталось без ответа, не так ли?

– Да, писала, но не смотрите на меня с видом кота, собирающегося съесть мышь! Я лишь боюсь, как бы с ним что-либо не случилось...

– С ним может случиться только самое приятное, моя милая! Он в Пьемонте у ног герцогини Савойской. При посольстве, к которому совсем недавно присоединился этот болван, именуемый теперь Мазареном. Это ничтожество гоняется за кардинальской шапкой! Ну а насчет вашего героя я могу держать пари, что он найдет там себе красотку, у которой прелести будут попышнее, чем у нашей несчастной кошечки. Итальянки – роскошные женщины...

– Возможно, но они нисколько не волнуют Фонсома! Не ваша вина, мой бедный Франсуа, что вы совершенно не способны пережить столь возвышенное чувство. Я же могу сказать вам только одно: я сделаю все возможное, чтобы выбить из головы Сильви ваш образ героя дурного романа!

И мадемуазель д'Отфор, надменно подняв голову, присоединилась к госпоже де Ла Флот...


После того как семейство Вандомов уехало, подняв невообразимый шум, которым всегда сопровождались все их переезды, даже самые тайные, в замке Ла-Флот снова воцарилось спокойствие, но, как оказалось, ненадолго.

На другой день на парадном дворе спешился королевский курьер; с тревогой наблюдая за ним, Мари спрашивала себя, не привез ли он приказ доставить ее в тюрьму, но успокоилась, увидев, что прибыл он без эскорта. К тому же привезенное им письмо было адресовано госпоже Ла Флот... В нем действительно содержался довольно неожиданный приказ уважаемой даме приехать как можно скрытнее в маленький замок короля в Версале.

Глаза Мари загорелись: неужели бывший отвергнутый воздыхатель начал тосковать о ней и через бабушку завязывает переговоры, чтобы снова добиться ее благосклонности? Нисколько не будучи оскорблена, Мари не видела другого повода для этой встречи, столь противоречащей правилам придворного этикета.

– Может быть, дело касается одного из ваших братьев? – заметила старая дама, пытаясь немного охладить восторг внучки, который казался ей преувеличенным, но Мари лишь рассмеялась в ответ:

– Иначе он не стал бы огород городить! Поверьте, милая бабушка, я права. Если это не так, я уеду в Испанию к герцогине де Шеврез!

– Вы – истинная француженка! Вы не сделаете этого. Ну что ж, я полагаю, мне необходимо ускорить приготовления к отъезду, если я не хочу опоздать на аудиенцию к королю.

Она собралась уходить, но Сильви удержала ее:

– Ради Бога, мадам, умоляю вас, возьмите меня с собой!

– К королю?

– Сильви, неужели вы хотите покинуть меня? – воскликнула Мари.

Сильви по очереди посмотрела на обеих женщин и улыбнулась.

– Ни то ни другое. Но, по-моему, это лучшее решение. Мадам оставит меня в монастыре, как того желает господин де Бофор, а вы, Мари, не забывайте, что я не смогу быть вместе с вами, если вас снова призовет король. Я стану для вас обузой, лишней заботой, ибо верю, что вы меня искренне любите. Мне лишь хотелось бы, чтобы монастырь был в Париже и я наконец смогла бы увидеть моего дорогого крестного.

Эта маленькая речь возымела свое действие.

– Она права, Мари! – сказала графиня. – Если вас заставят снова вернуться ко двору, она останется здесь одна, а значит – в опасности. Госпожа де Мопу, настоятельница монастыря, моя подруга...

– А у нас тоже есть подруга, Луиза де Лафайет. Возможно, что вы правы... но продлится это недолго! Только не вздумайте, Сильви, постричься в монахини! Вы будете всего лишь пансионеркой монастыря... И я смогу навещать вас в любое время под самым носом у шпионов Ришелье! – закончила она, звонко рассмеявшись. – Монастырь Визитации пользуется правом неприкосновенности.

– А разве Валь-де-Грас нет?

– Нет, он принадлежит королеве. А монастырь Визитации под покровительством сестры Луизы-Анжелики, следовательно, лично короля. Он ни за что не допустит, чтобы в нем нарушалось право неприкосновенности. Твердо запомните это! Ступайте укладывать вещи, милая моя Сильви! И да поможет вам Бог!

На рассвете следующего дня госпожа де Ла Флот покидала родовое гнездо в компании двух служанок: одна из них была ее настоящая камеристка, а другая – скромно одетая Сильви. Сожаление Сильви о разлуке с подругой возмещалось мыслью о том, что скоро она увидит дорогого Персеваля де Рагенэля, который занимал в ее сердце такое огромное место!

6. Слезы короля

В собственном прекрасном доме на улице Сен-Жюльен-ле-Повр Исаак де Лафма проводил теперь не самые радостные дни: он больше не мог выходить на улицу без надежной охраны. Кончились его ночные эскапады, когда он без всякого для себя риска утолял тайные страсти с женщинами, которые для него не имели лица, ибо мысленно он ко всем неизменно прикладывал одну и ту же маску, повторявшую образ Кьяры де Вален, страсти его жизни, страсти, неутоленной даже тогда, когда дьявол отдал ему в руки ее дочь! Однако, овладев юным телом Сильви, таким свежим и нежным, он пережил блаженство и столь сильную радость, что с сожалением покинул замок Ла-Феррьер, проклиная себя за то, что отдал девушку этому ослу Жюстьену, который был рабом Лафма. Ему следовало бы оставить ее при себе, запереть в комнате, чтобы всегда иметь под рукой. Лафма также радовался, что после известия о смерти Сильви покровительство кардинала помешало этому безумцу, который сбил его с ног на лестнице замка Рюэль, лишить его жизни.

– Он не тронет вас, пока вы будете мне нужны! – сказал кардинал. – Но если это несчастное дитя чудом еще живо, вы поплатитесь головой, если посмеете снова посягнуть на нее!

В то время угроза кардинала не показалась ему страшной. И какой она имела смысл, если Сильви мертва? Лафма, естественно, опять предался своим ужасным ночным наслаждениям, которые стал позволять себе после смерти жены, красивой недалекой женщины: Лафма уморил ее чудовищными издевательствами, когда понял, что она бесплодна. Мадлен была лишь бледным подобием Кьяры, жалкой ее заменой...

Но он прочел неосторожное письмо де Гонди мадемуазель д'Отфор, и у него возродилась надежда. Раз она жива – пусть надежно спрятана, но жива, – то для Лафма это означало, что когда-нибудь Сильви опять окажется у него в руках. В тех руках, которые начинали дрожать при одной мысли: найти Сильви. Насиловать ее снова и снова! И плевать ему на угрозы кардинала! Он даже может жениться на Сильви!

В итоге в этих тайных безумных мыслях Лафма Сильви заняла место своей матери. Она стала единственной страстью стареющего мужчины, находившего высшее наслаждение в пытках, каким он подвергал свои жертвы. На поиски Сильви Лафма бросил Никола Арди, лучшего своего сыщика, которого избавил от каторги, когда понял, что этот верзила обладает таким же изощренным и злым умом, как и он сам. И Лафма отправил Никола Арди на остров Бель-Иль. Исаак Лафма знал, что остров принадлежал семейству де Гонди, издавна связанному узами дружбы с семейством де Вандом. И не без оснований предполагал, что Сильви именно там могла найти убежище. Но Арди вернулся ни с чем.

Хитрости и уловки сыщику не пригодились: на острове он натолкнулся на глухие стены. Бретонцы, люди суровые, гордые и независимые, сразу угадали шпиона в этом чрезмерно общительном человеке, сорившем деньгами налево и направо. Почти все жители Бель-Иля знали, что на острове скрывалась или до сих пор скрывается девушка (этой жертве кардинала покровительствовал господин Венсан), но Сильви вошла в легенды, которые бесконечно дороги сердцу каждого истинного кельта. Ни один, даже самый бедный островитянин не сказал о ней ни слова. О том, чтобы расспросить герцога де Реца и его родных, нечего было и думать. Арди лишь удалось узнать, случайно подслушав в таверне разговор двух солдат местного гарнизона, что на Бель-Иль на несколько дней приезжала знатная придворная дама необыкновенной красоты. Солдаты не произносили ее имени, но один из них, со вздохом сказавший, что «она была прекрасна, как Аврора», направил сыщика на верный след. Его чутье и несколько внешне безобидных вопросов дополнили картину: на Бель-Иль приезжала мадемуазель д'Отфор и во Францию она, судя по всему, вернулась не одна.

Но когда Никола Арди бросился по новому следу, с ним и произошел несчастный случай: кости шпионов не прочнее, чем кости достойных людей, и поэтому коленную чашечку Арди раздраженная самка мула разбила сильным ударом копыта. Посланец Лафма, который много дней пролежал на постоялом дворе в Ларош-Бернар и после этого охромел, не имел другой возможности предупредить своего начальника, как только послав ему письмо, но, когда оно наконец прибыло по адресу, подручный Ришелье господин Лафма отправился в карательную экспедицию на границы нормандского Вексена.

Возвратившись в Париж, Лафма нашел письмо и страшно рассердился на злосчастного глупца Арди, который потерял совсем свежий след. Каким образом теперь выяснить, куда направилась бывшая камеристка королевы? Удаленная от двора, а значит, лишенная права свободного выбора места жительства, она не имела разрешения приезжать на Бель-Иль, но, видимо, это ей ничуть не мешало. Впрочем, как и многим другим изгнанникам, у которых, едва они оказывались за стенами Парижа, появлялось непреодолимое желание переезжать с места на место. Оставалось только устроить слежку за замком Ла-Флот, но в отсутствие Никола Арди Лафма никому не мог доверить этого. Тем более что ему и в Париже требовались верные люди, чтобы оберегать его собственную жизнь, которой угрожал некий неуловимый призрак, называвший себя капитан Кураж!

Начальник полиции по гражданским делам уже дважды сумел избежать западни благодаря в основном стараниям Никола Арди, но после этого его враг изменил тактику: казалось, он хотел заставить Лафма умереть от страха. Стоило Лафма открыть окно, как влетающая неведомо откуда стрела пригвождала к стене его спальни записку: в ней ему угрожали чудовищной смертью и обещанием адских мучений.

О, эти послания, которые появлялись в его доме словно по волшебству! Они пробуждали в его душе ужас. Ибо вызывали у Лафма ощущение, что кто-то невидимый постоянно следит за ним и против этого врага его власть – колосс на глиняных ногах...

Так оно и было: своим могуществом Лафма был обязан особе кардинала, но с каждым днем становилось все яснее, что Ришелье долго не протянет. Если бы только Лафма мог распоряжаться всеми полицейскими силами столицы; но у него никогда не было ни времени, ни средств, ни даже возможности собрать под одним знаменем всех, кто входил в силы полиции.

Хотя полиция существовала уже много веков под общей властью Шатле, но она всегда считалась приложением к судебной системе и функционировала без определенных правил; полицией, ведя между собой острую борьбу, руководили начальник по гражданским делам, начальник по уголовным делам, в том числе и убийствам (Лафма, правда, совмещал обе эти должности), и это не считая городского головы, ведавшего порядком на Сене и торговлей, прево Сите и начальника ночной стражи, обеспечивавшего безопасность в городе. В результате этого часто возникали споры, которые иногда превращались в настоящие сражения, и воцарился полный беспорядок, который благоприятствовал процветанию преступников всех мастей и их притонов – Дворов Чудес, что были разбросаны в разных кварталах столицы. Прибавим к этому, что полицейские приставы Шатле долго не задерживались на службе, не приносящей им почти никакого дохода.

Итак, Лафма не мог не знать, что большинство собратьев по защите порядка ненавидит его всей душой.

Однако в этот вечер ему было необходимо выйти из дома, сделав это самым незаметным образом. Гонимый страхами, он решил заказать себе гороскоп у королевского астролога Жана Батиста Морена де Вильфранша. Вильфранш днем известил его, что составленный им гороскоп Лафма получит лишь в том случае, если лично придет за ним глубокой ночью.

Странный человек был этот Морен, он мог бы составить украшение двора императора Рудольфа II, властелина тайн. Врач, философ, математик, астроном и астролог, он был поставлен во главе кафедры математики в Королевском коллеже после того, как предсказал выздоровление короля в тот момент, когда монарх лежал при смерти в Лионе.

Морен решительно утверждал, что король поправится, и признательный Людовик XIII назначил Морена на этот пост, вместе с тем приблизив его к собственной особе в качестве королевского астролога. Морен стал последним, кто состоял при короле Франции в этом звании.

Однако Морен почти не появлялся при дворе, ибо не доверявший ему Ришелье астролога явно не жаловал. Королеву, замкнувшуюся в своей ограниченной испанской набожности, пугал этот суровый на вид, высокий, худой человек: казалось, он неизменно что-то видит поверх ее головы. Поэтому Анна Австрийская, хотя и сгорала от желания узнать свое будущее, ни разу не осмелилась обратиться к Морену с такой просьбой. Возможно, она боялась одного: король сможет узнать, что она самыми разными способами предает его.

Но начальник полиции больше, чем разоблачений, опасался насмешек. Всех тех, кому он внушал страх, тех, кто, ненавидя начальника полиции, презирал его, очень позабавит, если они увидят его карету, коня и непременный эскорт перед домом Морена на улице Сен-Жак! Одно дело приказать слуге отнести пакет к астрологу, другое – самому отправиться в его дом. И все-таки, если Лафма хотел узнать, какую судьбу ему уготовили звезды, он должен был лично явиться к астрологу: находившийся под защитой короля Морен мог диктовать свои условия любому, даже начальнику полиции.

Пытаясь приободриться, Лафма подумал, что идти не так уж далеко, тем более что с заднего фасада его дома на улицу Пти-Пон выходит дверь, которой пользуются слуги. И стоит ему надеть ливрею, плащ и шляпу, как вряд ли кто сможет узнать его, особенно темной ночью.

Время шло, и вместе с ним рассеивалась его нерешительность. На башенных часах Пти-Шатле пробило девять, что и заставило его поторопиться. Лафма переоделся, надвинул на глаза шляпу с широкими полями и вышел через черный ход. Холодная ночь показалась ему спокойной, когда он оглядывался по сторонам, задержавшись в дверях. Желтые глаза Лафма, словно глаза кошки, хорошо видели в темноте, и в конце концов, не обнаружив вблизи ничего подозрительного, Лафма успокоился. Кругом ни души. Он добрался до улицы Сен-Жак, по которой двинулся вверх, ускоряя шаг по мере того, как удалялся от собственного дома.

Он почти добрался до места, когда услышал грохот кареты, мчавшейся на большой скорости. Вскоре он ее заметил: впереди бежали два скорохода с факелами (припозднившиеся путешественники всегда могли нанять их у главных городских ворот), а на козлах громадного, запряженного четверкой лошадей экипажа восседали тепло укутанные кучер и лакей.

Вдруг один из скороходов, поскользнувшись на куче нечистот, упал, выронив факел, чье пламя напугало лошадь в первой паре. Испуганно заржав, животное остановилось, потом взвилось на дыбы, нарушив равновесие всей упряжки. Карета наклонилась набок, едва не задев стену дома, но все-таки не упала: изнутри послышались женские крики. Пока кучер успокаивал лошадей, второй скороход вернулся назад и подошел к дверце.

– Пустяки, благородные дамы! У страха глаза велики. Виноват мой напарник, он поскользнулся и выронил факел.

– Ладно, скорее поехали дальше! – сказала госпожа де Ла Флот, чье благородное лицо осветило пламя факела.

Лафма, спрятавшийся за угол дома и наблюдавший эту сцену, насторожился: рядом с лицом графини показалась головка в белом чепчике, на который был наброшен черный капюшон, и это было лицо той, кто преследовал его в ночных видениях – это было лицо Сильви! Лафма мог бы поклясться в этом! Ни у кого не было таких прекрасных ореховых глаз! А кто же эта старая дама? Черт возьми, это госпожа де Ла Флот, бабушка красавицы д'Отфор!

Охваченный мрачным волнением, которое заставило Лафма забыть о грозящих ему опасностях и даже о гороскопе господина Морена, он решил последовать за каретой. Пусть даже в ад, где черти, без сомнения, были бы рады по-братски его принять.

Карета, счастливо избежавшая дорожного происшествия, покатила дальше уже не столь быстро, и Лафма мог ее преследовать, не будучи замеченным. Он был уже не молод, но предки-горцы наделили начальника полиции сильными ногами и редкостной выносливостью. Путь предстоял неблизкий, но он ни на миг не задумался над тем, что ему придется возвращаться домой в одиночестве, после того как карета с ее пассажирками прибудет на место.

Карета пересекла оба рукава Сены, миновала Гревскую площадь и выехала на улицу Сент-Антуан; когда же она въехала в ворота монастыря Визитации, ее преследователь скорчил недовольную гримасу: если Сильви, которую он страстно желал, останется в монастыре, то завладеть ею снова будет невозможно. Въехавшая в него женщина – ворота, в которые посреди ночи впустили карету, доказывали, что ее там ждали, – была под столь же надежной защитой, как и за стенами Бастилии, чьи массивные округлые башни денно и нощно несли по соседству грозную стражу. Уж лучше бы Сильви оказалась в знаменитой крепости, куда начальник полиции имел право доступа; в монастырь Визитации вход ему был заказан. Даже кардинал Ришелье не осмелился бы посягнуть на эту небесную крепость, которую он решил – наверное, за неимением лучшей – внести в список своих благодеяний.

Как это было ни печально признать, но о высокие стены монастыря Визитации начальник полиции мог лишь обломать себе зубы. Однако требовалось нечто большее, чтобы он признал себя побежденным при виде запертых ворот. Несколько минут Лафма размышлял. Карета, которая въехала в ворота, в один прекрасный день выедет из монастыря, ибо маловероятно, чтобы сама госпожа де Ла Флот решила постричься в монахини. Необходимо было выяснить, остановились ли они в монастыре на ночь, чтобы не открывать собственный особняк, или же старая дама посетила монастырь с единственной целью – оставить здесь Сильви. В таком случае...

Привыкший решать вопросы по степени их важности, Лафма не стал дальше предаваться раздумьям. Понаблюдав еще некоторое время за притихшим монастырем, Лафма покинул свой пост, поспешил в Гран-Шатле и отправил полицейского пристава следить за воротами монастыря.

– Останешься там до тех пор, пока не увидишь, как из ворот выезжает карета (Лафма предусмотрительно дал ее подробное описание), которая приехала этой ночью. Когда увидишь карету, постарайся разглядеть, сколько в ней сидит людей и как они выглядят. Если карета покинет Париж, возьми, если сможешь, коня и поезжай следом.

– Куда? – спросил пристав, оказавшийся не кем иным, как Дезормо, сердечным другом Николь Ардуэн; к великому благу всех домочадцев Рагенэля, этого обстоятельства начальник полиции не знал.

– До первой почтовой станции, где постараешься выяснить, куда она направляется. Если тебе скажут, что карета направляется в долину Луары, вернешься и доложишь мне обо всем.

Подобное задание не вызвало восторга у Дезормо: пристав по натуре был человеком созерцательным. Поездки верхом утомляли Дезормо и растрясали его пузо, сильно выросшее благодаря вкусной и сытной стряпне Николь. Однако, испытывая, подобно всем своим сослуживцам, священный трепет перед начальником полиции, Дезормо не посмел бы даже намекнуть на то, чтобы Лафма обратился к другому, более юному и стройному приставу. К тому же действовать надо было срочно...

Эта поездка стала, вероятно, самым тяжелым испытанием в его жизни. Когда на следующий день вечером Дезормо почти свалился с коня, он был полумертвый от усталости; привезенные им новости повергли его начальника в замешательство и тревогу.

– Карета направлялась в Версаль, – объявил Дезормо. – В ней была пожилая дама... настоящая дама! В Версале она пробыла более двух часов, после чего вернулась на улицу Сент-Антуан.

– В Версаль? Но куда именно в Версале? Уж не во...

– Вот именно, во дворец. И король находился там, потому что охрану несла рота мушкетеров... Могу ли я теперь пойти спать или должен возвращаться в монастырь?

Погруженный в глубочайшие раздумья, Лафма ограничился тем, что, раздраженно махнув рукой, проворчал:

– Ступай спать!

Чего же хочет король от бабушки мадемуазель д'Отфор? Ведь никому не дано право посетить Версаль без личного приглашения Людовика XIII.


Этот же вопрос задавала себе и старая дама с той минуты, как покинула родовой замок на берегу Луары, справедливо считая, что ответ будет ей дан, и поэтому с твердым спокойствием переступила порог небольшого, увенчанного голубой шиферной крышей дворца из розового кирпича и белого камня, который Людовик XIII в 1624 году повелел выстроить на месте старого замка, принадлежавшего семье де Гонди. Когда король до позднего вечера травил оленей в окрестных лесах, он вместе со своими спутниками приезжал сюда ночевать и спал на полу на соломе, не снимая сапог и завернувшись в плащ. Несмотря на ее богатый опыт жизни при дворе, госпожа де Ла Флот не могла сдержать своего удивления при встрече с королем – настолько изменился король... Людовик XIII выглядел так же ужасно, как и во время болезни в Лионе.

Людовик XIII с детства страдал хроническим воспалением кишечника, которое лишь усугублялось от предписанного королю лечения кровопусканиями и клистирами. Кроме того, король был очень нервным человеком, подверженным внезапным приступам страха и упадка духа. На самом деле главной причиной расстройства здоровья короля было невежество придворных эскулапов. Здоровье Людовика вряд ли отличалось бы от здоровья поджарого и крепкого Генриха IV, если бы в жилах его не текла кровь Медичи. За последний год королю сделали двести пятнадцать клизм и двести двенадцать промываний желудка, а также сорок семь кровопусканий, следуя щедрым предписаниям лейб-медика Бувара. В конце концов все свыклись с худобой и бледностью короля. Однако на этот раз госпожа де Ла Флот ужаснулась: король так сильно похудел, что казалось, будто его мускулы растаяли; кожа приняла свинцово-серый оттенок, глаза ввалились. Людовик XIII до такой степени стал напоминать персонажей с картины Эль Греко, что графиня от испуга едва не перекрестилась: смерть наверняка не заставит ждать себя долгие годы...

Король принял свою гостью в большом кабинете, прилегающем к спальне. Он грелся у огня, но гобелены по стенам с изображениями сцен охоты создавали такую живую, естественную атмосферу, что, казалось, посетители попадали в чащу волшебного леса. Серый бархат камзола, широкий отложной воротник и высокие манжеты из белоснежных накрахмаленных кружев лишь подчеркивали трагическое выражение лица с покрасневшими глазами и красивые руки, некогда очень сильные, а сейчас исхудавшие и ставшие почти прозрачными. Король жестом показал гостье на кресло; неожиданно улыбка словно вернула этому сорокалетнему мужчине, выглядевшему старше шестидесяти, его истинный возраст.

– Я почти не надеялся, что вы приедете, – начал он. – Заставить вас проделать столь долгий путь зимой, да еще в вашем возрасте, это грех.

– Никоим образом, ваше величество! Я всегда любила путешествовать, невзирая на все неудобства, но больше всего меня обрадовал вызов вашего величества... Поэтому я и поспешила прибыть в назначенный час...

Брови Людовика изумленно изогнулись.

– Обрадовал? Мои приказы редко производят подобное впечатление. Более того, вот уже год, как вам действительно не за что меня жаловать. Я отказался доверить вам должность гувернантки дофина, не назначил фрейлиной королевы...

– Если король не счел меня достойной, могу ли я упрекать его за это? – мягко парировала госпожа де Ла Флот. Ее ответ снова вызвал улыбку короля.

– Вы добрая женщина, госпожа де Ла Флот. Наконец, я... я удалил от двора вашу внучку.

– Меня часто удивляло, что ваше величество не сделали этого раньше. Мари умеет быть невыносимой.

Мрачное лицо Людовика просветлело, словно на него упал луч теплого солнца.

– Тем более что я не хотел этого. Я просил ее удалиться на время... Скажем, недели на две!

– Но она ответила, что если уедет на две недели, то не вернется никогда. Кстати, ваше величество, поскольку мы беседуем с вами наедине, могу ли я задать вам откровенный вопрос?

– Разумеется, мадам.

– Посылали ли Мари вызов ко двору по прошествии этих двух недель? Неужели тот, или, вернее, те, кто хотел ее отъезда, до такой степени близки и дороги королю?

– О ком вы говорите?

– О господине кардинале... А также о господине де Сен-Маре.

Внезапная страдальческая гримаса исказила лицо короля, и на его глазах выступили слезы:

– Господин Главный в сто, в тысячу раз невыносимее, чем когда-либо была Мари! Сен-Мар без конца мучает меня, выпрашивая новых милостей...

– Новых милостей? Будучи в двадцать лет главным конюшим Франции? – негодующе воскликнула госпожа де Ла Флот.

– Но он заслужил это. Я прекрасно понимаю, он хочет, чтобы я ввел его в Королевский совет...

– В совет? В каком же качестве, сир?

– Я еще не знаю! Быть может, министра юстиции... Он хочет, чтобы я даровал ему титул герцога, сделал пэром королевства...

– Почему же не первым министром?

– Почему бы и нет, в самом деле? Разумеется, господин кардинал с этим не согласится, но он очень болен. Однажды мне придется заменить его...

– Господином де Сен-Маром?

Людовик XIII с тревогой взглянул на свою гостью и озабоченно спросил:

– Не будет ли это преждевременно? Он ведь еще так молод...

Графиня смотрела на короля с изумлением, которого даже не пыталась скрывать. Слухи о почти любовной связи Людовика XIII с удивительно красивым молодым человеком, выйдя за пределы Парижа и Сен-Жермена, распространились по всей Франции. Одни смеялись над этим, другие сурово хмурили брови, но, в сущности, никто – кроме, вероятно, Ришелье – не понимал масштабов и всей глубины этого бедствия. И оно, как оказалось, продолжало усугубляться, если Людовик XIII дошел до того, что предполагал заменить Ришелье – что бы ни думали о нем люди, кардинал был государственным деятелем, которому не было равных, – светским хлыщом...

– Но... да позволит мне король выразить мое удивление! Почему господин Главный так торопится? Как вы только что сказали, ваше величество, он молод, у него вся жизнь впереди. Кроме того, занять место кардинала...

– Наследовать ему, госпожа де Ла Флот, наследовать... Правда, это тоже немало, не так ли? Его преосвященство достойно служит интересам королевства: мы отвоевали Артуа; скоро мы присоединим Лотарингию, в Руссильоне наши войска также действуют вполне успешно, и мы можем надеяться на счастливую развязку... Необходимо дать кардиналу время довершить его дела. Именно это я не устаю повторять нашему юному нетерпеливому честолюбцу.

– Я снова хочу спросить, если король мне это позволяет, чем объясняется его нетерпение? Разве до сих пор этот молодой человек не добивался всего, чего желал?

– Я ни в чем ему не отказывал. Меня так радует это зрелище – видеть его счастливым! Ну а его торопливость полностью объясняется, если я назову вам имя одной женщины...

– Это куртизанка Марион Делорм, связь с которой он афиширует столь дерзко, что ее называют госпожа Главная?

– Нет. Эта связь всегда меня раздражала, хотя суть совсем не в ней. Сен-Мар хочет всего и немедленно лишь потому, что он стремится занять достаточно высокое положение, чтобы иметь возможность жениться на принцессе. Он безумно влюблен в Марию де Гонзага...

От изумления госпожа де Ла Флот снова широко раскрыла глаза. Это было настоящее открытие! Принцесса Мантуанская и герцогиня Неверская, Мария де Гонзага, которую называли мадемуазель де Невер, при дворе была одной из самых честолюбивых женщин. Она долго интриговала, чтобы женить на себе брата короля и стать его невесткой. Естественно, что на ее пути встал кардинал, и с тех пор красавица возненавидела Ришелье лютой ненавистью. Принцесса де Гонзага, вне всякого сомнения, была красива, даже прекрасна, словно величественная, но холодная статуя Юноны...

– Но... Разве она не старше его?

– На десять лет! Но, по-видимому, значения это не имеет. После того как он встретился с ней на балу, который давали в Сен-Жермене по случаю выздоровления королевы после родов моего сына Филиппа, Сен-Мар мечтает только о ней...

– А что она? Она взяла его в любовники?

– Как вы можете так думать? Если женщина подобного склада хочет мужчину, она будет принадлежать ему лишь после того, как одержит победу. Пока они предаются куртуазной любви, – вымученно улыбнулся король. – Она играет роль прекрасной дамы, а он рыцаря, готового ради нее сразиться с великанами. Он жаждет стать пэром, получить герцогство, получить важную должность...

– Ваше величество, разве подобный брак возможен без согласия короля?

– Но я... я никогда не дам согласия на этот брак, вы понимаете, никогда! По крайней мере, пока жив кардинал... О, как бы я хотел, чтобы он согласился быть счастливым не столь дорогой ценой!

Людовик XIII спрятал лицо в ладонях, чтобы гостья не заметила, как по его щекам полились слезы. Госпожа де Ла Флот сочла, что пришло время переменить тему разговора. Короли устроены так, что заставляют свидетелей их слабости дорого за это расплачиваться.

– Ваше величество, – тихо сказала госпожа де Ла Флот, – не соблаговолите ли вы сказать мне, по какому поводу меня призвали?

Людовик сразу опустил руки, мимоходом смахнув слезы, но покрасневшие глаза еще выдавали, что он плакал.

– Вполне справедливо! Я хотел знать, как поживает Мари.

– Хорошо, ваше величество.

– Я очень рад этому... О, к чему лукавить? Мне ее не хватает, мадам. Сколь бы сурова ни была она со мной, она все-таки воодушевляла меня своим мужеством, своей стойкостью...

– И поэтому все хотели удалить ее от двора. Она была преградой на пути неуемных карьеристов...

– Возможно, так все и было. Но она даже не пыталась смягчить мое решение... Пожалуйста, не говорите мне о ее гордости, о ней я и сам хорошо знаю, но я тем не менее надеялся, что она хотя бы немного любит меня. К сожалению, она любит только королеву... эту неблагодарную женщину, которая не сделала ничего, чтобы удержать Мари при себе!

Король встал, несколько раз прошелся взад и вперед по кабинету, потом снова остановился перед камином, протянув к огню руки.

– Неужели она не способна любить и свою королеву, и своего короля? – вздохнул он, обращаясь скорее к себе, чем к гостье. – Мари прекрасно знала, что я никогда не попросил бы у нее ничего противного правилам чести. В отдельные мгновения мне казалось, что она немного любит меня... У нее были порывы, которые она, разумеется, подавляла, взгляды, которые изредка смягчались... – Вдруг он повернулся и сказал: – Словом, мадам, я хотел бы снова ее видеть! Поговорить с ней, как когда-то! Она горда, она непреклонна. Я тоже, но она сильнее меня. Не может ли она вернуться?

– Нет, если король не отменит свой приказ об изгнании! Но король этого не сделает...

– Нет, конечно. Поднимется слишком громкий шум! Но я советовал ей выйти замуж. Разве я не могу подыскать ей достойную партию?

– Мари согласится на брак, только если полюбит своего избранника. Но она никого не любит, насколько я знаю.

– Даже маркиза де Жевра, которому я запретил на ней жениться?

– Даже его, ваше величество, ибо если бы она любила маркиза, то уже стала бы его женой, невзирая на то, нравится это вашему величеству или нет!

С легкостью детей, которые быстро переходят от огорчения к радости, Людовик XIII рассмеялся. Не потому ли, что он испытал облегчение, узнав, что Мари никого не любит? Потом, помедлив, рискнул спросить:

– А что, если я напишу Мари письмо? Обычное письмо, вы меня понимаете? Которое передам вам и в котором разрешу ей, не призывая вернуться ко двору, жить где-нибудь под Парижем. Например, в Кретей.

– В Кретей?

– Не удивляйтесь! Не делайте вид, что вы не понимаете меня. Ведь именно там были владения ваших предков? И разве у вашей семьи не сохранилась там усадьба, что расположена рядом с бывшей фермой тамплиеров? Или она уже вам не принадлежит?

Госпожа де Ла Флот, которая понимала, к чему клонит король, не сочла нужным – даже из осторожности! – лгать: Людовик XIII был слишком хорошо обо всем осведомлен.

– О да, она принадлежит нам! Но мы туда ездим крайне редко, и дом находится в весьма плачевном состоянии. Там необходимы кое-какие работы, чтобы привести все в порядок...

– Сделайте их! Я выдам вам чек из моей личной казны, но осуществите работы незаметно. Не делайте ничего, что могло бы привлечь к ним слишком большое внимание. В конце концов, у вас снова может появиться вкус к этому родовому дому и желание жить там в теплые дни...

– ...а Мари будет появляться там по ночам? Давайте говорить откровенно, ваше величество! Как она воспримет ваше письмо, я не знаю, но она никогда не согласится занять место королевской фаворитки!

Король стукнул кулаком по столу, на котором было разложено оружие.

– Я желаю беседовать с ней, мадам! А не спать! Мне казалось, вы лучше знаете меня и мои привычки!

– Я прошу короля простить меня, но об этом, если даже Мари согласится, скоро узнает кардинал: от него нельзя скрыть ничего!

– Можно, если этого хочу я! Кстати, кардинал сейчас поглощен другими заботами. Вы знаете, что через два дня он женит свою племянницу на сыне принца де Конде, который просто потерял голову от счастья? Поистине прекрасный брак! Клэр-Клеманс де Брезе всего двенадцать лет, и она далеко не красавица. Да и самого Энгьена не назовешь привлекательным, но ему присуще то безобразие, что так влечет женщин. Кроме того, он влюблен в другую, и она восхитительна. Но его отец домогается приданого и чести войти в семью моего министра. И я вместе с королевой буду присутствовать в кардинальском дворце при подписании брачного контракта...

Было совершенно очевидно, что король не одобряет этот брак, и его гостья воспользовалась этим, чтобы попытаться перевести разговор в нужное ей русло:

– Могу ли справиться у короля о здоровье ее величества королевы?

Король, не прерывая разговора, сел за стол, с которого взял бумагу и перо, поднял голову.

– Почему бы вам самой не спросить ее об этом? По-моему, вы-то не изгнаны? Возвращаясь в Париж, поезжайте через Сен-Жермен и навестите ее! Вот возьмите этот пропуск для Мари, если она согласится приехать в Кретей... А вот письмо, о котором я вам говорил, – прибавил он, достав из кармана заранее приготовленный конверт. – Передайте ей, что если она приедет, то встретиться с ней мне не составит особого труда. Вы знаете, я по-прежнему люблю охотиться в долине Марны.

Он помолчал, потом спросил с той странной улыбкой, которая, несмотря на болезнь, придавала ему какую-то детскость:

– Ведь этот замок, тоже выстроенный семьей дю Белле, принадлежал вам, пока его не купила Екатерина Медичи? В этих краях ваши предки определенно были весьма могущественными людьми. Почему бы и Мари не последовать их примеру?

Госпожа де Ла Флот прекрасно поняла, что имеет в виду король. Подтверждением этому был ее глубокий поклон, ибо она преисполнилась радости и надежды, думая о своих дорогих внуках. Поэтому госпожа де Ла Флот уехала, решив всеми силами бороться с теми неубедительными доводами, которые могла бы выдвинуть ей Мари, если бы захотела остаться в замке Ла Флот. Но, зная Мари, ее бабушка могла предположить, что внучка не упустит подобной возможности! Не слишком-то весело жить зимой в деревне... К тому же и королева, которая, наверное, сожалеет о своей преданной камеристке, быть может, тоже передаст Мари записочку!


К сожалению, надежды на теплый прием королевы не оправдались – госпожу де Ла Флот ждало разочарование. Ее появление в большой гостиной Анны Австрийской наводило на мысль о камне, брошенном в лягушачий пруд, несмотря на то, что просторная и роскошно обставленная зала скорее походила на вольер из-за целой стайки фрейлин, щебетавших в углу. Казалось, они словно ширмой раз– деляют две группы: одну составляла Анна Австрийская с двумя ее гостями, другую – люди, окружавшие главную фрейлину госпожу де Брассак. Но этими двумя гостями королевы были Мария де Гонзага и фаворит короля, юный Сен-Мар, который казался истинным Адонисом рядом с гордой Юноной, с которой он не сводил влюбленных сияющих глаз.

Когда дворецкий объявил о приходе госпожи де Ла Флот, тотчас воцарилась тишина, и на всех лицах появилось выражение неподдельного изумления, какое обычно возникает при явлении чего-то чуть ли не неприличного.

Сен-Мар нахмурил красивые брови. Но королева сразу взяла себя в руки.

– Неужели это вы, графиня? – воскликнула она. – О, какой приятный сюрприз! Значит, вы наконец-то решили покинуть вашу деревню?

Не будучи столь резкой, как ее внучка, госпожа де Ла Флот была не менее обидчивой в своей гордости.

– Разве желание приветствовать ваше величество не может заставить меня приехать из большего далека, чем мой парижский особняк? Смею ли я напомнить королеве, что пока меня никто не изгонял?

К удивлению госпожи де Ла Флот, ей ответил Сен-Мар с дерзостью человека, который знает, что ему все позволено:

– Здесь все думали, что вы пожелали оставаться с мадемуазель д'Отфор, чтобы поддержать ее в трудных испытаниях.

Сен-Мару лучше было бы помолчать.

– Эти испытания незаслуженны, господин главный конюший, и нам прекрасно известно, кто добился ее удаления от двора. Во всяком случае, я говорю не с вами... Что касается меня, ваше величество, – прибавила она, вновь обращаясь к королеве, – то я хотела выразить нашей государыне чувство нашего почтительного уважения и сказать...

– Мы в этом не сомневаемся, – перебила ее королева. – Я очень любила мадемуазель д'Отфор, и ей это было известно...

– Ваше величество хочет сказать, что больше не любит мою внучку?

– Полноте, что за странная мысль? Благодарю вас за ваш визит, графиня, я была очень рада вас видеть, – явно нервничая, торопливо сказала королева. – Госпожа де Мотвиль! Поддержите, пожалуйста, госпожу де Ла Флот и проводите ее до кареты! Она выглядит усталой, и, я полагаю, ей лучше как можно скорее вернуться домой!

С удивленным возмущением графиня смотрела, как к ней приближается белокурая молодая женщина. Она улыбалась, но ее необыкновенно живые глаза при этом рыскали по сторонам. Несмотря на то, что прошло много лет, графиня узнала ее, так как видела ребенком, когда та уже состояла в услужении королевы и входила в своеобразный конвой, который увозил в изгнание герцогиню де Шеврез и испанского посла Мирабеля. Тогда она звалась Франсуа Берто и была племянницей поэта, носящего эту фамилию. Фамилию де Мотвиль – об этом госпоже де Ла Флот пришлось узнать впоследствии – она получила от председателя суда в Нормандии, который был настолько старше своей супруги, что сразу оставил ее вдовой. Поэтому ее недавно снова призвали ко двору, где она заняла привилегированную должность главной горничной королевы.

Не вызывающим сомнений жестом бабушка Мари д'Отфор отвела в сторону протянутую ей руку и сказала:

– Благодарю ваше величество за заботу, но ноги у меня еще крепкие. Они принесли меня сюда и смогут донести до кареты! Остаюсь покорной служанкой вашего величества!

Сделав безупречный реверанс, она горделиво покинула гостиную, не удосужившись заметить жест королевы, которая пыталась подать ей руку. Госпожа де Ла Флот была и рассержена, и огорчена. То, что король позволил себе слабость увлечься слишком красивым юношей, было объяснимо, хотя попытка Людовика XIII призвать Мари скорее походила на просьбу о помощи, но то, что королева попала в западню, устроенную кардиналом, было уже слишком!

– Король прав, – пробормотала она в ту минуту, когда выезжала в карете из ворот дворца. – Королева – женщина неблагодарная, да, неблагодарная. Придется внушить Мари, что надо придерживаться линии поведения предков и прежде всего – служить королю! Но сначала попытаться с ним примириться...

Поэтому госпожа де Ла Флот, вернувшись в монастырь, тотчас написала управляющему замком Кретей, дав ему указания насчет ремонта дома, в котором через месяц она намеревалась провести несколько недель. И только после этого она отправилась к Сильви.

Она нашла Сильви в большой новой церкви Богоматери ангелов. Сидя в части нефа, отведенной гостям и немногим пансионеркам монастыря, Сильви со слезами на глазах слушала хор визитандинок, которые, расположившись на клиросе за оградой, приглушенно пели Stabat Mater. Сильви была целиком во власти неизгладимых воспоминаний о том времени, когда, как сейчас считала Сильви, она была счастлива. Она любила Франсуа, Франсуа любил королеву, но к ней, Сильви, относился с заботливой нежностью. Теперь Франсуа больше не любит ни королеву, ни ее. Он отвернулся от них и увлекся красивой и опасной женщиной. Но если Франсуа будет для нее навсегда потерян, то жизнь Сильви тоже потеряет всякий смысл, всякую привлекательность...

Но эти минуты одновременно приносили Сильви неожиданное облегчение, ибо это были мгновения небесной красоты. Пламя свечей вспыхивало бликами на серебряных крестах, которые монахини носили поверх строгих черных платьев, украшало нежно-золотистым ореолом профили монахинь, обрамленные белой кисеей и черными лентами, ярко освещая белую стайку послушниц.

Сильви не отрываясь смотрела на послушниц. Она понимала, что ей достаточно сказать лишь слово, чтобы занять место среди них. Может быть, когда-нибудь она и решится произнести это слово, вопреки своему желанию. Монастырь ведь тоже был гаванью спасения, а Сильви так устала от изгнаннической жизни! Она даже не имела права вернуться на Бель-Иль в полюбившийся ей дом, потому что, по словам Мари, подручные Лафма высадились на остров, чтобы испортить его чудесный пейзаж. Но самое тягостное заключалось, наверное, в том, что она находится совсем близко от маленького особняка на улице Турнель, где живет Персеваль де Рагенэль, и не может туда пойти! Там ее настоящее пристанище, единственное место, где она хотела бы жить после долгих месяцев, проведенных вдали от дома, но ей запрещено там показываться, чтобы не подвергать его опасности... Неужели все-таки ей придется принять решение, которого от нее все ждут?! Разве Франсуа не заявил со всей жестокой откровенностью, что, кроме монастыря, не видит для нее другой судьбы? К тому же она, если станет монахиней, будет недосягаема для врагов, но ее, по крайней мере, сможет навещать крестный и беседовать с ней без всяких опасений.

Сильви, подняв голову, посмотрела на высокий купол, где уже сгустились вечерние тени, куда, казалось, устремлялась Богоматерь – над главным алтарем висела картина, изображающая Успение Богоматери во славе, – и подумала, что сейчас для ее слабых сил Небо поистине недосягаемо так же, как в давние дни, когда она была совсем маленькой девочкой, ей казалась недосягаемой башня замка Пуатье в Вандоме... И прежде чем поставить ногу на первую ступеньку лестницы Иакова, она еще должна подумать. Сильви уже собралась уходить, когда к ней подошла госпожа де Ла Флот, села рядом и взяла за руку.

– Похоже, дела наши обстоят лучше, чем я думала, – прошептала старая дама. – Хотя они принимают весьма неожиданный оборот, давайте поговорим о вас. Что вы думаете об этом монастыре?

– Что те, кто в нем живет, одухотворены дыханием Бога... Но это не моя дорога, это не моя жизнь!

– И не моя! Однако я спрашиваю вас о другом: считаете ли вы, что можете прожить здесь какое-то время и не умрете от скуки и не примете постриг от безделья?

– Больше всего я хотела бы снова увидеть крестного. Поэтому я и решила ехать с вами сюда. Иначе меня устроил бы любой монастырь, чтобы исполнить приказ герцога де Бофора.

– Перестаньте говорить глупости и выслушайте меня! Вполне возможно, что скоро Мари будет жить в доме, которым мы владеем в Кретей. Больше ни о чем меня не спрашивайте...

– Король снова хочет ее видеть, – утвердительно произнесла Сильви. – Мари, конечно, невозможно забыть.

– Вероятно, это и так, но королева, видимо, рассудила иначе. Итак, в ближайшие дни вы увидите вашего крестного, а может быть, и герцогиню Вандомскую – я навещу ее перед отъездом. Но вы должны обратиться с просьбой принять вас в послушницы. Только в этом случае вы будете под надежной защитой. Вас это ни к чему не обязывает, и вы можете покинуть монастырь в любое время, если только не проживете в нем более двух лет, – прибавила она, заметив протестующий жест Сильви. – Если вы станете послушницей, я буду спокойна за вашу жизнь. Вы согласны, дорогая Сильви?

– У меня нет выбора, не так ли?

– Да. Вы можете сию минуту покинуть монастырь и отправиться на улицу Турнель, пренебрегая последствиями для вас и для тех, кто вам дорог.

Наутро настоятельница Мария-Магдалина принесла мадемуазель де Вален черную рясу, белые нагрудник и покрывало. Через час госпожа де Ла Флот, у которой словно гора с плеч свалилась, уехала обратно в Вандом, раздумывая над тем, как отнесется ее внучка к письму короля. Мари могла разорвать письмо, даже не прочитав, – это было бы вполне в ее натуре.

Вот почему госпожа де Ла Флот приятно удивилась, когда Мари, прочитав письмо с каменным лицом, снова сложила его и небрежно обмахнулась им, словно веером, прежде чем спрятать в карман платья, по которому затем похлопала с довольным видом...

– Надо мне подумать об этом! Скажем... до весны. Поездки приятнее, когда цветут яблони...

– Не слишком ли ты злоупотребляешь терпением короля, дорогая? Говорю тебе, он в полном смятении. Промедление не пойдет на пользу ни ему, ни тебе.

– Я так не думаю. Не волнуйтесь, бабушка, послание я ему пошлю. Сейчас я должна оставаться здесь. Приказ об аресте герцога Сезара взбудоражил всю округу. Ваш кузен дю Белле даже готовится к обороне Вандома. Разве король ничего не сказал вам об этом?

– Мы обсуждали совсем другие темы, и признаюсь вам, что я, учитывая ваше нынешнее положение, не испытывала никакого желания прибавлять к нашим заботам еще не остывшую тему Сезара и его сыновей. Однако перед отъездом из Парижа я заехала к Вандомам. Герцогиня и ее дочь не имеют известий от Сезара и держатся тише воды ниже травы. Они усердно молятся, но в жалости они не нуждаются. Епископ Лизье, аббат де Гонди, его дядя архиепископ Парижский и даже господин Венсан окружают их своей заботой, ведь никто и не подумает считать гнусным отравителем сына Генриха Великого. Полагаю, что расположение этих достойных людей играет в пользу беглецов. Кардиналу придется с ними считаться...

Госпожу де Ла Флот отвлекло легкое царапанье в дверь. Жаннета, которая слышала, как во двор въехала карета, робко пришла узнать новости. Увидев ее измученное страхом лицо, Мари, обычно очень сдержанная, подбежала к ней и обняла за плечи.

– Перестань себя терзать, Жаннета. Все хорошо. Просто в монастыре Визитации стало одной послушницей больше.

– Послушницей? Но она даже слышать не желала о монастыре! Значит, его светлость Франсуа оказался таким жестоким, что все же отправил Сильви в монастырь! О, бедняжка!

– Она же не навсегда останется там, но сама подумай, что нигде она не будет защищена лучше. И потом, Сильви снова сможет увидеть своего дорогого крестного, который будет ее навещать. Госпожа де Вандом и ее дочь тоже будут приходить к ней, как только решатся выходить из дома...

На самом деле Мари была не так спокойна, как хотела казаться. Она, несомненно, предпочла бы, чтобы Сильви осталась с нею. Париж и, главное, близость начальника полиции тревожили Мари, хотя Сильви и Лафма разделяла преграда, достаточно высокая, чтобы заставить отступиться даже короля и кардинала. И всему помехой было дело Сезара Вандомского. Мари слишком хорошо знала характер Сильви, способной перелезть через стену монастыря, чтобы броситься к ногам королевы, кардинала, любого другого человека в случае, если отец и сыновья Вандомы будут схвачены. В конце концов, оставалось только надеяться, что за этот месяц ничего неприятного не случится: за это время они переедут в замок Кретей.


Первые – и совершенно поразительные! – новости пришли из Вандома. Устроив своего отца Сезара Вандомского в Англии, где он всегда пользовался гостеприимством своей сводной сестры королевы Генриетты, Меркер и Бофор вернулись к себе в сеньорию. Они сделали короткую остановку в Париже и успели за это время получить приказ о высылке в собственные владения с запретом покидать их до тех пор, пока не закончится следствие по делу их отца. Возвратившись в Вандом, братья разъехались: старший отправился в Шенонсо, а Франсуа уединился в Вандоме. Жители города устроили ему восторженный прием.

Мари, сгоравшая от любопытства и нетерпения, не могла усидеть на месте. Уложив свой багаж, легкий, но все-таки вмещавший две смены платьев, она села на лошадь и в сопровождении Жаннеты и двух конюших направилась в Вандом.

Она думала, что найдет Франсуа объезжающим свой город и осматривающим укрепления, но ее ждало разочарование: господин герцог находился в замке, где принимал своих друзей. В их число, по-видимому, входила и госпожа де Монбазон, ибо Мари, въехав на парадный двор, сразу увидела украшенную ее гербом карету. Вряд ли губернатор Парижа сопровождал свою супругу, и от этого настроение Мари омрачилось. Эта любовь, с таким бесстыдством выставляющая себя напоказ, все больше напоминала страсть, а это Мари совсем не нравилось. Но не из-за себя или королевы, у которой теперь были другие заботы, а из-за Сильви: ведь именно Франсуа, сделав один небрежный жест, отправил ее в монастырь...

Мари едва не повернула обратно, но о ее приезде, как только она въехала в городские ворота, тотчас сообщили в замок, и герцог де Бофор, приветливо улыбаясь, собственной персоной вышел ей навстречу.

– Это вы, моя милая! Какая неожиданная и огромная радость!

– Столь же неожиданная, как и эта? – шутливо спросила она, показывая на карету де Монбазон правой рукой, тогда как Франсуа целовал ее левую руку.

– Нет. Эту радость я ожидал. Меня навестили друзья, чтобы отпраздновать мое возвращение. Некоторые приехали прямо из Англии, но, поскольку я не сомневаюсь, что они входят в число ваших обожателей, наше маленькое сборище станет от этого лишь более приятным. Вам все будут рады! Я уже велел приготовить вам комнату.

Потом, заметив за спиной Мари камеристку Сильви, он воскликнул:

– Жаннета? Какими судьбами?

– Когда уходят в монастырь, Франсуа, – мгновенно ответила Мари, – за дверью оставляют своих слуг и даже меняют платье.

Улыбка исчезла с лица Бофора, который недовольно нахмурился.

– Разве Сильви в монастыре?

– В монастыре Визитации Святой Марии. Вы отправили ее туда столь бесцеремонно, что она не сочла возможным возразить вам.

– Но это безумие! Я пришел в ярость, узнав, что она покинула Бель-Иль, но я никогда не хотел...

– Скажем, что вы прекрасно разыграли приступ гнева. А Сильви вам поверила. Правда, я вынуждена признать, поверила без особого восторга, но она, по крайней мере, будет иметь счастье встретиться в приемной монастыря с шевалье де Рагенэлем, которого искренне любит. Кроме того, я не вижу ни одного человека, кто был бы в состоянии нанести ей вред в этом прибежище... Но об этом мы поговорим позже! Я хотела бы переодеться с дороги.

– Разумеется. В конце концов, пока Сильви не принесет вечный обет...

– Это касается только Бога и Сильви, но я восхищаюсь, с какой легкостью вы примиряетесь с мелкими неприятностями, которые сами же и создаете.

Бофор все-таки не посмел поселить свою любовницу в покоях, где жила его мать, когда приезжала в Вандом, и поэтому их с язвительным удовлетворением заняла мадемуазель д'Отфор. Она твердо решила держать себя с безупречной учтивостью в обществе госпожи де Монбазон. Кстати, обе женщины в совершенстве владели светскими манерами, которые оказывают неоценимую помощь в дипломатических переговорах. Более того, они не питали друг к другу личной антипатии, и если Мари-брюнетка была официальной любовницей Франсуа, то Мари-блондинка не сочла возможным упрекать ее за это. Вечер прошел самым приятным образом.

Зато остальные друзья, представленные де Бофором, не могли не удивить Мари своей пестротой: два брата-нормандца, Александр и Анри де Кампьоны, отец Лабуле, доверенное лицо герцога Сезара, недавно назначенный им настоятелем собора святого Георгия, что располагался в замке; граф де Воморен – вскоре Мари узнала, что он служит связным между Лондоном и Вандомом. Центром этой компании был очень странный персонаж, маленький черноволосый горбун Луи д'Астарак де Фонтрай, сенешаль Арманьяка и, главное, доверенный человек Месье, чьи мысли он прилежно излагал. Он тоже прибыл из Лондона, где его удерживал приказ об изгнании. Наконец, среди друзей находился красивый молодой человек; Мари хорошо его знала, потому что много раз встречалась с ним в окружении королевы: он был страстным ее поклонником и более или менее заменял Бофора в роли верного рыцаря. Его звали Франсуа де Ту, он происходил из знатной судейской фамилии и был близким другом Сен-Мара, который в шутку прозвал его «Ваше Беспокойство». Могло вызвать удивление, что среди этих блестящих воинов находится этот глубокий и серьезный ум, ибо он занимал явно не соответствующий его способностям пост главного королевского библиотекаря, хотя и отважно сражался под Аррасом. Всех друзей объединяла ненависть к Ришелье, на которого они жаловались по той или иной причине: Фонтрай из-за того, что однажды посмел пошутить над немощностью кардинала; де Ту из-за должности библиотечной крысы, которую считал смехотворной; остальные – по различным поводам, но всех их объединяла преданность Вандомскому дому. Мадемуазель д'Отфор, бывшей когда-то камеристкой королевы, но без веских причин высланной из столицы, эти люди оказали теплый прием, который объяснялся как ее ослепительной красотой, так и изгнанием.

Однако Мари быстро поняла, что сейчас в этом обществе она, как и госпожа де Монбазон, может играть только роль украшения. Все эти люди, кроме де Фонтрая, представлявшего интересы Месье, были исполнителями воли Сезара Вандомского, который, находясь при Сент-Джеймсском дворе, диктовал ее своим сыновьям.

После ужина – он был приятен во всех отношениях, и все мужчины в основном были поглощены тем, чтобы понравиться дамам, – слуги удалились, а конюшие Бофора Гансевиль и Брийе встали на часах у дверей парадного зала. Первым, поклонившись женщинам, взял слово Фонтрай.

– Господа и вы, милые дамы, все мы собрались здесь для того, чтобы договориться о выработке великого плана, призванного раз и навсегда избавить королевство от человека, который душит его уже много лет...

Хотя Фонтрай был некрасив, даже уродлив, природа одарила его своеобразной привлекательностью: низкий, певучий, мягкий голос обладал странной колдовской властью. С первых же слов Фонтрай очаровал всех.

– Я здесь проездом... Я еду в Испанию, чтобы передать нашему другу, герцогине де Шеврез, уже давно находящейся в изгнании, заверения в дружбе и преданности от господина герцога Вандомского. Убежден, что благодаря ее посредничеству я быстро вступлю в переговоры с герцогом Оливаресом, первым министром короля Филиппа IV.

Подобно всем остальным, Мари сперва вслушивалась в музыку этого необыкновенно красивого голоса, однако вскоре живо увлеклась и содержанием его речи. Из его слов, ничуть не удивившись, она поняла, что речь идет о заговоре, преследующем цель с помощью Испании свергнуть Ришелье. Гораздо большее волнение Мари вызвало то обстоятельство, что главой заговора, в котором состояли Месье – разве мог обойтись без брата короля хоть один комплот? – и королева, был не кто иной, как главный конюший, избалованный Людовиком XIII фаворит, неотразимый и обольстительный Сен-Мар. Зная от бабушки о честолюбивых стремлениях молодого человека, Мари не задумываясь задала главный вопрос:

– В том, что господин де Сен-Мар желает избавиться от кардинала, который мешает ему занять пост, которого он добивается, чтобы жениться на мадемуазель де Невер, ничего удивительного нет, но что будет с королем? Рассчитываете ли вы, господа, избавиться и от него?

– Об этом речь не идет! Мы – верные подданные короля, но вы, уже довольно давно находясь вдали от двора, вероятно, не знаете, что отношение его величества к первому министру очень изменилось. Король устал терпеть эту невыносимую опеку...

– Это он сделал вам такое признание?

– Король сказал это не мне, а Сен-Мару. Когда тот стал умолять короля освободиться от кардинала, поблагодарив его преосвященство за труды на благо Франции, король отказался, являя все признаки смущения и испуга. Тогда наш друг посоветовал прибегнуть к... более решительному средству.

– И что ответил король? Опять испугался?

– Нет. Он ненадолго задумался, потом, словно обращаясь к самому себе, прошептал: «Он – священник и кардинал, меня отлучат от церкви». К этому следует прибавить, что наш монарх очень болен... Кстати, Ришелье тоже!

– В таком случае зачем вовлекать Испанию в дела Франции? – вмешался в разговор Бофор. – Быть может, стоит подождать?

– Месье и Сен-Мар больше не могут ждать как раз потому, что король болен. Месье жаждет стать регентом, а Сен-Мар...

– Жаждет заполучить мадемуазель де Невер, которая, говорят, выходит замуж за короля Польши. Я не против этого, но Испания...

– Вы слишком долго сражались против Испании, чтобы ее любить, мой дорогой герцог, но именно Испания отведет от нас подозрения, и никто не посмеет обвинить нас в причастности к смерти кардинала. Испания даст нам оружие и исполнителя, когда король и его полумертвый министр войдут в Руссильон и Каталонию, что они и собираются сделать.

– Но если мой дядя-король умрет раньше кардинала?

– Месье, наверное, станет регентом... Хотя у кардинала всюду есть свои ставленники, долго он не протянет. Знать Франции тоже окажется в опасности. Поэтому нам необходимо избавиться от кардинала.

Бофор повернулся к юному де Ту, который молча слушал, и спросил:

– Что думает на сей счет наш юрист?

Де Ту покраснел, но ответил своему хозяину очаровательной улыбкой.

– Что риск слишком велик и для нашей безопасности следует принять все меры предосторожности. Пусть господин де Фонтрай едет в Испанию, это дело полезное. Остается узнать, что предложит Испания нам и за какую цену?

На этом и порешили; совещание закончилось, так как завтра утром горбуну предстояло уезжать. Франсуа взял руку госпожи де Монбазон – за весь вечер она и рта не раскрыла, – поцеловал ее, а потом поручил даму попечению Пьера де Гансевиля, которому велел проводить ее в покои.

– Я скоро приду пожелать вам спокойной ночи, нежная моя подруга, – обратился он к Марии де Монбазон. – А сейчас позвольте мне заняться кое-какими делами...

Поскольку герцог не сделал того же в отношении мадемуазель д'Отфор, та подумала, что она фигурирует среди «упомянутых дел», и подошла к камину, в котором горело целое дерево. Остальные гости так это и поняли, подходя к ней прощаться перед уходом.

– Итак, – сказал Франсуа, приблизившись к ней, – что вы думаете обо всем этом?

– Что любое дело, в котором замешан Месье, опасно. Одному Богу известно, как я ненавижу Ришелье, и я охотно соглашаюсь, что его гибель будет прекрасным делом. Но Сен-Мар – это юный, опьяненный честолюбием безумец, которому его высокое положение кружит голову. Если вы мне верите, Франсуа, то держитесь от этого заговора подальше!

– А как же мой отец?

– Герцог Сезар далеко, и, если заговор провалится, его не будут искать за Ла-Маншем, как это было со всеми его предшественниками. Если вам дорога ваша голова, а я очень на это надеюсь, постарайтесь быть незаметным. Улыбайтесь, соглашайтесь со всем, но главное – ничего не подписывайте... И еще я хотела бы дать вам один совет...

Он стремительно нагнулся к ней и слегка коснулся губами ее губ...

– Оставьте его при себе, милая моя мудрость! Я ни за что не соглашусь помогать никакому заговору, если к нему будет причастна Испания! Я – французский принц, Мари, но прежде всего – я солдат. Когда я слышу об Испании, то свирепею...

– Однако я полагала, что если не Испанию, то хотя бы одну испанку вы любите!

– И продолжаю любить, Мари! Если вам придется снова с ней встретиться, скажите ей, что отныне у нее есть сын – и даже два сына! – и что положение изменилось. Мне трудно поверить, что королева Франции способна протянуть свою прекрасную руку заговорщикам, которые могут отнять трон у юного Людовика.

Мари посмотрела своими прекрасными глазами прямо в глаза герцогу, словно пытаясь прочесть что-то в их глубине.

– Вы по-прежнему ее любите?

– Да.

– А как же...

Она головой показала на дверь, в которую вышла божественная герцогиня.

– Боже мой, как вы молоды и наивны! – улыбнулся в ответ Франсуа. – Мне двадцать пять лет, прекрасная моя Аврора, и я не давал обета жить монахом. Та, что ждет меня наверху, в Башне четырех ветров, дает мне больше, чем я смел надеяться. Быть может, благодаря ей я сохраняю холодную голову перед лицом тех вихрей, что вздымаются у меня под ногами.

– Только ли голову?

– Само собой... Она заставляет меня ценить счастье, которое заключается в том, что ты чувствуешь себя живым.

– Неужели вы забыли, что смерть Ришелье даст вам возможность разделаться с Лафма и освободить наконец не менее восхитительное создание, чем ваша подруга?

– Почему, по-вашему, я выслушиваю этих господ и принимаю их у себя? Я желаю им самого полного успеха, но без меня. И при условии, что они не тронут короля. В чем я, впрочем, еще не уверен.

– Они не посмеют...

– Убить его? Не посмеют, но... приблизить час смерти уже тяжело больного человека, почему бы нет? Я убежден, что де Ту об этом не думает, а вот Фонтрай... Ступайте спать, милая моя, и будьте уверены, что дальше мне с ними не по пути. Я даю вам слово.

Поднявшись к себе в комнату, Мари задумалась над тем, что это «предварительное» совещание, состоявшееся в замке Вандом, уже представляет собой большую опасность. Перед тем как лечь в кровать, она подошла к окну, в которое яростно хлестал холодный дождь. Она долго смотрела на потоки воды, убеждая себя, что такая отвратительная погода не для поездок. Однако она знала, что, вернувшись в замок Ла-Флот, будет торопить отъезд в Кретей, даже если несколько дней придется мерзнуть в доме, совсем не готовом принять ее с бабушкой. Мари не особенно расстраивала мысль о смерти кардинала (для этого она слишком сильно его ненавидела), но, как и герцогу де Бофору, ей не нравилась мысль об обращении за помощью к Испании. Особый ужас внушали мысли о том, что юный Сен-Мар, достигнувший почестей благодаря кардиналу, осыпаемый благодеяниями безвольного короля, думает лишь об одном: укусить или даже оторвать так щедро кормящую его руку.

Жаннету, пришедшую помочь ей раздеться, Мари тем не менее встретила улыбкой.

– Скоро мы снова увидим Париж, Жаннета.

– Мадемуазель снова призвали ко двору?

– И да и нет. Я буду жить за городом, но тебе никто не станет мешать ходить на улицу Турнель. Или даже вновь поселиться в Отеле Вандом. Сейчас там, наверное, очень нуждаются в преданных слугах...

Солнечный луч, внезапно осветивший такое грустное до сей минуты лицо молодой горничной, словно успокоил мрачные мысли, терзавшие Мари, и дал ей возможность безмятежно уснуть.

7. Пузырек с ядом

С тех пор как Лафма узнал, что Сильви поселилась в монастыре на улице Сент-Антуан, он пребывал в состоянии возбуждения, которое вытеснило мысли о постоянно угрожавшей опасности. То, что Сильви так близка и вместе с тем недоступна, возбуждало острое желание, не дававшее ему заснуть в долгие ночные часы. Не в состоянии следить за монастырем сам – по должности заниматься слежкой Лафма не полагалось, – он приказал денно и нощно вести наблюдение за монастырем под тем неопределенным предлогом, будто среди монахинь укрываются некая знатная заговорщица и ее служанка. Он даже намекал, что подозревается герцогиня де Шеврез. Агенты Лафма обязаны были следить за обеими женщинами, если те случайно выйдут из монастыря. Зная, что «Шевретта», хорошо известная полиции, – а она по-прежнему находилась в Мадриде, – вряд ли появится на улице Сент-Антуан, он постарался со скрупулезной точностью приписать мнимой служанке черты Сильви. Естественно, что на дежурство чаще всего отправлялся Никола Арди, посвященный в суть дела, но его это мало волновало. Он ненавидел эту девушку, за которой его отправляли на край света, откуда он вернулся искалеченным. У Сильви не было никакого шанса ускользнуть от Арди, но он, будучи далеко не глупым человеком, решил не упускать ни малейшей детали и для этого заручился помощью двух мальчишек, иногда доставлявших в монастырь свечи. От них он узнал, что мадемуазель де Вален принята в послушницы; это известие привело начальника полиции в полное отчаяние: можно еще было надеяться похитить из монастыря Сильви-беглянку, но, надев покрывало будущей монахини, Сильви становилась неприкасаемой.

Проходили недели, и Лафма охватывала ярость – из ворот с зарешеченным окошечком никто не выходил. Лафма был даже лишен надежды увидеть Сильви за решеткой монастырской приемной, ибо ему был запрещен доступ во все святые дома, кроме приюта Венсана де Поля, который принял бы у себя дьявола, если бы тот проявил хоть один признак раскаяния. Но настоятельница монастыря госпожа де Мопу была женщиной непреклонной. К тому же между семьей настоятельницы и семьей Лафма существовала давняя вражда, и черные дела Ришелье лишь усиливали ее.

Но Лафма вопреки всем доводам разума не мог смириться с мыслью, что дочь Кьяры потеряна для него навсегда... Он был готов цепляться за любой, даже самый призрачный намек на надежду...

Именно в это время ему нанесла визит мадемуазель де Шемро.

Из-за своих тесных отношений с кардиналом фрейлине королевы иногда приходилось встречаться и с начальником полиции. Оба испытывали от этого взаимное удовольствие, которое, правда, не имело ничего общего с плотской связью. Очень хорошенькая и очень кокетливая, большая транжира, но, увы, небогатая, Прекрасная нищенка, как ее прозвали, ценила прибавки наличными, получаемые от Лафма в обмен на не слишком важные сведения, которые не заинтересовали Ришелье, но вполне могли пригодиться начальнику полиции. Озабоченная своей репутацией, она никогда не заходила в Гран-Шатле, предпочитая спокойствие дома на улице Сен-Жюльен-ле-Повр, а темноту – дневному свету. Но все это не мешало тому, что между ними возникла своеобразная дружба.

Откинув плотный шелковый капюшон и опустив атласную маску, которой она прикрывала лицо, мадемуазель де Шемро расположилась в кресле напротив хозяина дома и приняла из его рук бокал испанского вина.

– До меня дошли кое-какие новые сведения об этой дурочке де Лиль, которую все считают умершей, – блаженно вздохнув, сказала она.

– О, людей, заблуждающихся на сей счет, становится все меньше.

– Как бы то ни было, она воскресла – и так незаметно! – в самом Париже, под величественными сводами монастыря Визитации Святой Марии. Она поступила туда под именем мадемуазель де Вален и стала послушницей...

Лафма не стал признаваться в том, что все это ему уже хорошо известно. Он следовал принципу, что дурным намерениям никогда не следует мешать. Он сделал вид, будто восхищен своей гостьей:

– Как же вы талантливы! Учитывая вашу молодость, это необыкновенно. Каким образом вам удалось разузнать все это?

– У вас свои секреты, у меня свои. Оцените то, что я их храню при себе... Я пришла сообщить вам об этом только потому, что ненавижу эту кроткую малышку Сильви, эту жеманную кошечку королевы, независимо от того, где она живет, при дворе или в монастыре. Эта наглая интриганка прямо у меня из-под носа увела место наперсницы королевы, занять которое я имела все основания. Но мало этого! Она обворожила и самого кардинала. Когда я привезла ему письмо де Гонди, которое прочли и вы благодаря моей помощи, кардинал приказал мне забыть о ней. Забыть о ней я, может быть, и смогу, но я никогда не перестану ее ненавидеть!

Полузакрыв глаза, Лафма с удовольствием слушал, как лопается гнойник ненависти, который зрел в сердце красивой молодой женщины. Он чувствовал, что во имя этой ненависти Шемро выполнит любую его просьбу.

– Это все ваши новости? – наконец спросил он.

– Разве этого мало? Хотя и вправду это еще не все. Не знаю, знакомы ли вы с молодым маркизом д'Отанкуром...

– ...ставшим после смерти отца герцогом де Фонсомом?

– Верно. Я имела на него виды, но стоило появиться этой претенциозной дуре, как он перестал меня замечать...

– Но поскольку она объявлена умершей, у вас снова появляются шансы.

– Нет, ибо он никогда не верил и не верит в ее смерть. Он говорит, что, если бы она умерла, он почувствовал бы это сердцем... Наивный глупец!

– Отнюдь, его любовь прекрасна! Но я не совсем понимаю, что я могу извлечь из вашей информации? В монастыре мадемуазель де Лиль, де Вален, или как там ее теперь называют, неприкосновенна...

– В том лишь случае, пока она не уличена в преступлении против монарха или близкого к нему лица.

Начальник полиции недоуменно пожал плечами.

– Она в жизни не совершала ничего подобного. Кого вы сможете заставить в это поверить? Даже я с трудом улавливаю, куда нас сможет завести эта дорожка...

Презрительным жестом мадемуазель де Шемро дала понять, что слова Лафма не имеют никакого значения, поскольку она знает больше.

– Куда? К кардиналу и королю.

– Вы бредите!

– Ничуть. Я подумала об этом после того, как они начали преследовать Сезара Вандомского за попытку отравления. Спрашивается, почему бы этой преданной служанке семьи не разделять взглядов ее главы? Если бы у нее там, где она жила, нашли яд, это наилучшим образом устроило бы всех, ибо подтвердило бы обвинение, выдвинутое против Сезара. А избавление от семейства Вандомов станет лучшим лекарством для недугов кардинала. Ведь он давным-давно ненавидит эту семейку и готов на все, чтобы их уничтожить!

– Я продолжаю думать, что у вас, мадемуазель, видения и что ненависть ослепляет вас. По-моему, даже если бы вы разрушили Лувр и Сен-Жермен, Фонтебло, Шантийи, Мадрид и все королевские владения, то все равно не нашли бы доказательства, которое превратило бы Сильви в изощренную отравительницу.

– Очень жаль, господин начальник полиции, что вы так упорно не хотите меня понять. Я полагаю тем не менее, что если мы твердо захотим что-либо найти, то обязательно найдем...

Из подбитого мехом рукава накидки она достала пузырек из толстого синего стекла и поднесла его к канделябру. Лафма вздрогнул, зрачки его сузились; он протянул руку к склянке, но мадемуазель де Шемро крепко ее держала.

– Где вы это взяли? – озадаченно спросил Лафма.

– Неважно! Важно лишь, чтобы этот пузырек нашел нужный человек и в нужном месте. После этого вам только останется послать ваших людей в монастырь Визитации с приказом об аресте, против которого будут бессильны и госпожа де Мопу, и даже господин Венсан, если он там случайно окажется!

Начальник полиции встал и, волнуясь, прошелся по кабинету; потом снова подошел к столу и ударил по нему кулаком:

– Не рассчитывайте на мою помощь в этом деле! Ваш план, быть может, превосходен, и вы утолите вашу жажду мщения, но он тотчас приведет Сильви де Вален в пыточную и на эшафот, но меня-то это не устраивает! Я хочу ее, и мне не нужен ее обезглавленный труп или изуродованное палачом тело.

– Не говорите пошлостей! Вы заставляете меня сомневаться в вашем уме! Когда эту девку посадят в Бастилию, вы сможете вволю утолять... вашу постыдную страсть!

– На глазах у коменданта господина дю Трамбле, который меня ненавидит? Вы соображаете, что говорите? Я вижу, вы совсем потеряли голову!

– Хорошо, вы устроите ей побег и спрячете в укромном местечке. Она будет безраздельно ваша, и, поскольку вы спасете ее от неминуемой смерти, она даже преисполнится к вам благодарностью!

Картина получалась чуть ли не идиллическая, но у Лафма были основания сомневаться, что он когда-нибудь добьется от Сильви благодарности. Не дожидаясь его ответа, гостья поднялась, снова спрятала пузырек в рукав и направилась к двери.

– Мы не закончили обсуждать эту тему, мадемуазель! – остановил ее Лафма.

– Но я закончила! Ах да, чуть не забыла: скоро при дворе будет дан бал в честь маршала де Ла Мейере, который одерживает столь блистательные победы, но в моем гардеробе нет ничего приличного. Мои тряпки совсем вышли из моды. А я хочу выглядеть красивой!

– Значит, вам нужны деньги? Ну что ж, согласен, но в таком случае мне нужен этот пузырек.

– Чтобы его выбросить и позволить этой жалкой дуре по-прежнему мне надоедать? Ни за что!

– Или пузырек, или вы ничего не получите! Клянусь вам, он нужен мне не для того, чтобы его выбросить! Я намерен им воспользоваться, но на свой лад! Где, вы говорите, его нашли?

– В замке Сен-Жермен, в ее комнате, за гобеленом, между кирпичами в стене... Но...

– Я сказал, дайте его мне!

Госпожа де Шемро согласилась отдать пузырек лишь тогда, когда в руках Лафма появился туго набитый кошелек. Хотя сделала она это с явной неохотой и не удержалась от вопроса:

– И что вы намерены с ним делать?

– Пузырек передаст кардиналу другой человек, не вы и не я; нам он не доверяет, как только речь заходит об этой молодой женщине. Либо я ошибаюсь, либо он сообщит госпоже де Мопу, что желает побеседовать с одной из ее послушниц о серьезном деле, но, поскольку теперь кардинал передвигается с большим трудом, ее доставят к нему под надежной охраной. Я стану действовать смотря по тому, как пойдет беседа, конца которой буду ждать...

– И что же вы сделаете?

– Пока не знаю, может быть, мадемуазель де Вален повезут обратно в монастырь Визитации, а может – в Бастилию, путь одинаков, ведь монастырь находится рядом с крепостью. Прибавлю только для вашего удовольствия, что я владею в Ножане довольно милым домиком, которым ей поневоле придется удовольствоваться.

– Если вы надеетесь на такой исход, то вы еще более безумны, чем я предполагала, а впрочем, поступайте как знаете... Могу сказать лишь одно: я буду действовать по-своему...

Он удержал ее в ту минуту, когда она уже стояла в дверях.

– Скажите только, при каких обстоятельствах вы обнаружили пузырек?

– О, совсем просто: мне давно не нравилась моя комната во дворце, и я наконец сумела добиться, чтобы мне предоставили другую, как раз ту, что когда-то занимала наша кошечка. Естественно, я кое-что переделала на свой вкус и... нашла пузырек.

Когда в темноте умолк перестук колес кареты де Шемро, Лафма долго сидел в задумчивости, не сводя глаз с пузырька, который положил перед собой на письменный стол. Он не сомневался, что алчная мадемуазель де Шемро целиком и полностью выдумала эту историю с пузырьком, что яд попал в ее руки каким-то иным образом. Но по-настоящему его тревожило то, что эта ловкая девица способна раздобыть любой яд. Не на это ли она намекала, предупреждая, что если план Лафма провалится, то она сама возьмется за дело? В таком случае в будущем надо быть весьма предусмотрительным и в обществе Прекрасной нищенки ничего не есть...

– Нужно узнать, где она достает яды, – вслух произнес Лафма. – В конце концов, это моя обязанность!


А тем временем в монастыре Сильви вела гораздо более приятную жизнь, чем ожидала. Разумеется, устав монастыря и мать-настоятельница были строги, но на острове Бель-Иль Сильви привыкла к суровой жизни. Ее не тяготила необходимость поститься. Гораздо труднее она переносила постоянные нарушения сна из-за ночных служб и долгие стояния на коленях на каменном полу часовни. Но эти неудобства искупались окружавшей ее тихой, спокойной обстановкой. Женщины, с кем она общалась каждый день, поступили в монастырь по собственному желанию, а не по принуждению. Особой радостью для Сильви стала встреча с сестрой Луизой-Анжеликой.

Все такая же красивая, – правда, из-за черного облачения красота ее казалась строже и возвышенней, – все такая же кроткая, сестра Луиза с искренней радостью отнеслась к неожиданной встрече с той, кого в монастыре знали под именем Мари-Сильви. Благодаря Луизе-Анжелике, которая была главной над послушницами, Сильви сразу полюбили ее подруги, особенно сестры Анна, Елизавета и Мария Фуке: они были племянницами настоятельницы, дочерьми ее сестры, бывшей замужем за государственным советником Франсуа Фуке. У этой истинно образцовой супружеской четы христиан было десятеро детей – семь девочек и три мальчика, и все они выбрали путь служения Богу: все дочери приняли постриг, сыновья стали священниками. Исключение составил лишь один сын, самый одаренный и блестящий из всех, кому предстояло продолжить род, прославив его в веках. К тому времени почтенный отец большого семейства умер, но главой семьи стал не старший сын, епископ Байонский, а младший Никола, интендант финансов при парижском парламенте; он уже обладал большим состоянием, которое приумножил женитьбой на богатой женщине; иногда он появлялся в приемной монастыря Визитации, чтобы повидать «своих послушниц», или в часовне, чтобы поклониться могилам отца и молодой, умершей родами супруги.

Несколько раз Сильви встречалась с Никола Фуке, и между ними родилась симпатия – продолжение возникшей между Сильви и его сестрой Анной дружбы. Никола Фуке был молодой мужчина с тонким, умным лицом, которое оживляли красивые серые глаза и улыбка, редко кого оставлявшая равнодушным. Темноволосый, изящный и стройный, всегда великолепно одетый, молодой интендант финансов вызывал заинтересованные взгляды хорошеньких посетительниц, что от случая к случаю оказывались вместе с ним в приемной монастыря. Судя по тому, что взгляды эти смущали молодого вдовца, внимание светских красавиц не успело его испортить. Сестры его обожали, и даже Сильви поймала себя на мысли, что, если бы ее сердце не было отдано Франсуа, она, наверное, не осталась бы безразлична к обаянию этого привлекательного мужчины. Господин Фуке не мог скрыть свое недоумение: он никак не мог понять, что привело ее за монастырские стены.

Но самая большая радость Сильви заключалась в том, что она вновь обрела своего крестного отца. Благодаря особой милости, которая объяснялась ее положением послушницы, они увиделись не в большой приемной монастыря, а в комнате, где посетителей принимала мать-настоятельница и где не было решетки. Поэтому они смогли обнять друг друга, взволнованные долгожданной встречей. Лишь после бесчисленных поцелуев, поцелуев отца, вновь обретшего потерянную дочь, и поцелуев дочери, вновь соединившейся с отцом, Персеваль на расстояние вытянутой руки отстранил от себя Сильви, чтобы лучше ее рассмотреть.

– Я никогда не поверил бы, что смогу так долго жить вдали от вас! – вздохнул шевалье де Рагенэль. – Но, девочка моя, как тяжело мне видеть вас в этом наряде.

– Разве он мне не к лицу? – весело спросила Сильви, повернувшись на каблуках и тем самым подтвердив, что она по-прежнему осталась кокеткой.

– К лицу, но, к сожалению, он скрывает ваши прекрасные волосы. И к тому же вы кажетесь выше ростом. Но, может быть, за это время вы действительно подросли?

– По-моему, да, – улыбнулась Сильви. – Мне кажется, теперь я смотрю на жизнь несколько свысока... но не настолько, чтобы у меня при этом кружилась голова от собственных достоинств. О, милый мой крестный! Как часто я думала о вас! Как вы думаете, смогу ли я когда-нибудь снова жить у вас? Сейчас я большего от жизни и не желаю!

– Но от жизни всегда надо требовать большего! – рассмеялся Рагенэль. – У вас все впереди, и я надеюсь, что вы сумеете употребить свою жизнь на нечто иное, нежели читать в будущем книги старику или готовить ему травяные отвары.

Лицо Сильви погрустнело.

– Но именно этого я хочу больше всего. Поймите, если даже Франсуа каким-то чудом полюбит меня, между нами будет стоять тот ужас, тот кошмар, который неотступно меня преследует. Кроме того, я знаю, он любит другую женщину и он гораздо выше меня по положению!

– В мире существует не только Франсуа! – сердито возразил Персеваль. – Я знаю, как сильно вы его любите, милая моя, но у вас есть право на собственную жизнь, которая не должна быть тенью его жизни. Разве вам не хотелось бы иметь детей?

– О да! Но... чтобы иметь детей, нужно иметь мужа, а мне кажется, я скорее предпочту стать невестой Господа, чем выйду замуж за нелюбимого!

– Отдавать себя Богу за неимением лучших предложений не слишком для него лестно.

– О, у Бога слишком много страстных невест, и я затеряюсь в их толпе! Богу, по крайней мере, ведомо, что мне пришлось испытать. Если мне придется признаться в этом еще кому-нибудь, я умру со стыда. Я отлично понимаю свое положение. Кому я теперь буду нужна!

– Молчите! Я запрещаю вам подобные богохульные речи. Когда мы заберем вас отсюда, вы сможете выйти замуж, если сами того пожелаете...

После этого свидания Персеваль не раз приходил в монастырь, но в монастырской приемной, которая, несомненно, была самой светской и посещаемой во всем Париже, всегда находился в толпе визитеров.

Однажды шевалье де Рагенэль пришел не один. Внезапно смутившись, Сильви заметила сквозь решетку высокую худую фигуру своего бывшего возлюбленного, который когда-то был ее другом сердца; в те давние дни она еще называла его Жаном д'Отанкуром. Но радость быстро победила смущение, и Сильви невольно протянула ему обе руки, такие тонкие, что они без труда прошли сквозь пазы деревянной решетки.

– Мой дорогой маркиз! Как я рада снова видеть вас!

– Теперь, Сильви, следует говорить господин герцог, – с улыбкой поправил ее Рагенэль. – Наш друг пережил горечь утраты своего отца-маршала...

– Не маркиз и не герцог! – горячо возразил молодой человек. – Когда-то я был для вас Жаном и очень хотел бы остаться им...

– Так оно и есть, Жан. Я знаю все про вас: и то, что вы стали дипломатом и что вас посылали с поручением к госпоже герцогине Савойской...

– Это была очень интересная поездка, но я, слава Богу, там не стал задерживаться. Я никогда бы себе этого не простил. Вернувшись домой, я нашел письмо от мадемуазель д'Отфор, – она звала меня в Вандом. Но, увы, я приехал туда слишком поздно: госпожа де Ла Флот и ее внучка уехали, не сообщив куда. Я сумел узнать, что какое-то время у них жила девушка по имени Сильви вместе со своей горничной по имени Жаннет. Тогда я возвратился в Париж, чтобы встретиться с господином шевалье де Рагенэлем, и он...

– ...о многом рассказал, – закончил за него фразу Персеваль, бросив при этом на Сильви многозначительный взгляд, который заставил ее покраснеть.

– И что же вы ему рассказали?

– Все, что должен знать мужчина, который хочет взять женщину в жены, – серьезно ответил шевалье. – Все, кроме фамилии чудовища. Мы сообщим ему эту фамилию, когда чудовище уже не будет представлять опасность ни для кого...

– Это смешно, – возразил молодой человек. – Я в состоянии встретить лицом к лицу любую опасность, ко мне благоволит король.

– Я в этом уверен, но вы совершенно напрасно будете рисковать своей жизнью! Поверьте мне! В свое время я назову вам эту фамилию.

В это мгновение к Сильви подошла монахиня и, склонившись к ней, что-то зашептала на ухо.

– Я прошу простить меня, – торопливо сказала Сильви своим гостям, – но меня немедленно требует к себе госпожа настоятельница, и я должна...

– Да-да, мы уже уходим! – заторопился Персеваль. – Вы не должны заставлять себя ждать...

– Но ведь мы еще придем, да, Сильви? Вы хотите, чтобы я пришел снова? – умоляюще спросил молодой герцог.

– Я всегда буду рада вас видеть, – уже на ходу проговорила Сильви, поспешно следуя за монахиней.


Комната, в которой мать Маргарита принимала посетителей, ничем не походила на салон знатной дамы: дубовый стол на кривых ножках, два соломенных стула, подсвечник и молитвенная скамеечка; только висевший на стене большой холст Филиппа де Шампеня с изображением распятого Христа – подарок короля – вносил в обстановку ноту скорбного и торжественного великолепия. В комнате перед картиной стоял в ожидании мужчина, одетый в черный камзол с изящным воротником и манжетами из тончайших кружев. Он повернулся, когда вошла Сильви, и ей на секунду показалось, будто она уже видела этого человека прежде.

– Вот и мадемуазель де Вален, – представила Сильви настоятельница, направляясь ей навстречу. – Дитя мое, это господин де Шавиньи. Он – помощник министра и входит в круг людей, близких его преосвященству, который требует вас к себе. Он приехал сюда, чтобы отвезти вас в кардинальский дворец...

– Меня? Но откуда кардинал знает, что я в Париже?

– Кардинал всегда все знает, мадемуазель! Извольте приготовиться и ехать со мной!

Поскольку Сильви явно не понимала, в чем дело, мать Маргарита объяснила:

– Будет лучше, если для этого визита вы снова наденете ваше светское платье. Неприлично, если люди увидят, как из монастыря выходит монашка, скрывающая рясу под плащом. А ведь вы еще не приняли постриг, – с мягкой укоризной прибавила она.

– Как вам будет угодно. Но в приемной меня ждут посетители. Могу ли я попрощаться с ними, прежде чем уеду с господином де Шавиньи?

– Нет, – сделав резкий жест, поспешил ответить Шавиньи. – Им передадут, что у вас возникло неотложное дело и что вы встретитесь с ними в самое ближайшее время. Ступайте скорее! Его преосвященство не любит ждать!

Сильви это было давно известно, и поэтому она поспешно переоделась. Через несколько минут она уже садилась в украшенную гербом кардинала карету, кожаные шторки на окнах которой были предусмотрительно задернуты. Господин де Шавиньи сел рядом, и карета покатила, направляясь к Лувру и кардинальскому дворцу на улице Сент-Антуан, но Сильви – путь ей показался необычно долгим – заметила про себя, что они несколько раз поворачивали направо, потом свернули налево, затем снова направо. Она наклонилась, чтобы поднять кожаную шторку, но ее спутник, всю дорогу молчавший, не позволил этого сделать.

– Сидите спокойно!

– Вы сказали, что мы едем...

– Туда, где вас хочет видеть его преосвященство! Поэтому наберитесь терпения! Кстати, мы уже приехали!

Тревога Сильви усилилась, когда она убедилась, что они проехали один пост, потом, переехав деревянный мост, еще один. Колокол прозвонил пять ударов, послышались какие-то команды, и, когда наконец дверца кареты открылась, опустилась подножка и Сильви разрешили сойти, ей показалось, будто она очутилась на дне колодца, выложенного из темных строений и массивных круглых башен, из бойниц которых торчали жерла пушек. Она была в Бастилии! Они заставили Сильви проделать весь этот путь, чтобы привезти в Бастилию, которая находилась в нескольких шагах от монастыря Визитации!

Шавиньи дал Сильви возможность оценить уготованный ей сюрприз, ожидая, наверное, криков, слез, протестов, но она пережила слишком много ударов судьбы, чтобы забыть о своей гордости и чувстве собственного достоинства. Смерив своего сопровождающего ледяным взглядом, Сильви спросила:

– Значит, именно здесь меня ждет его преосвященство?

– Нет. Вы увидите его позднее... если вообще увидите.

– Тогда к чему вся эта комедия? Ведь это спектакль, не правда ли? Госпожа де Мопу ни за что не согласилась бы отпустить меня из монастыря, если бы знала, куда вы меня привезете.

– Вы правы, но бывает, что на службе у кардинала, как и на службе у государства – а это одно и то же! – требуется прибегать ко лжи.

Сильви недоуменно подняла брови и дерзко спросила:

– Разве кардинал и государство – одно и то же? А куда же вы поместили короля, сударь?

Шавиньи, пожав плечами, раздраженно ответил:

– Я неудачно выразился. Теперь пройдемте внутрь. Вас отведут в вашу камеру.

Только в канцелярии тюрьмы Сильви узнала, по какой причине ее заточили в Бастилию: она вместе с герцогом Сезаром Вандомским обвинялась в намерении отравить кардинала Ришелье и даже короля Людовика XIII.

На этот раз Сильви действительно испугалась, но, сжав зубы, чтобы не закричать от страха, дала увести себя по винтовой лестнице, достаточно широкой, чтобы по ней могли подниматься одновременно три человека, которая привела ее на третий этаж одной из башен. Но вместо грязного застенка, куда она приготовилась попасть, ее привели в просторную комнату с камином: обстановку составляли кровать, занавешенная портьерой из зеленой саржи, стол, два табурета и кое-какие туалетные принадлежности. Но Сильви не видела ничего – она бросилась на кровать, содрогаясь от прорвавшихся наружу сдерживаемых рыданий; в эту минуту тяжелая рука тюремщика с грохотом закрывала замки и засовы.


Утром следующего дня Жан де Фонсом снова пришел в монастырь. Его удивил отказ, полученный на его просьбу о свидании с Сильви, но еще больше его озадачило объяснение, которое ему дали: сестра Мари-Сильви занята неотложным делом. Тревога за девушку, которую он любил, всю ночь не давала ему уснуть, в голове рождались самые нелепые подозрения и страхи. Сердце не обмануло его. Наутро Жан де Фонсом был снова в монастыре. Встреченный сестрой-привратницей, он попросил свидания с послушницей Мари-Сильви. Привратница ответила, что это невозможно, и посоветовала ему вообще не обращаться с подобной просьбой до нового распоряжения настоятельницы. От него, несомненно, что-то скрывали. Давно зная, что заставить монахиню заговорить без дозволения настоятельницы означает совершить чудо, Жан де Фонсом не стал настаивать и отправился к Персевалю, которого застал в его библиотеке. Мысли шевалье Персеваля были заняты Сильви. Поэтому он с волнением выслушал все, что рассказал ему юный друг.

– Я немедленно поеду туда! – решил шевалье де Рагенэль. – И потребую встречи с матерью-настоятельницей. Я – крестный отец, опекун Сильви, и мне она обязана дать ответ.

Но и на просьбу шевалье привратница ответила учтивым, но твердым отказом. Когда посетитель уже собирался произнести пылкую речь в защиту своих прав, в приемную вошел красивый молодой человек. Он слышал ответ монахини. Подойдя ближе, он с безупречной грацией поклонился Персевалю и после этого обратился к привратнице:

– Почему же моя тетушка отказывается принять этого благородного человека? Надеюсь, она не больна и находится в добром здравии?

– Нет, она не больна, но...

Последние слова, произнесенные привратницей едва ли не шепотом, вызвали улыбку под тонкими усиками незнакомца:

– Ступайте и передайте ей, что со мной господин...

– Шевалье Персеваль де Рагенэль, почетный конюший госпожи герцогини Вандомской, – с поклоном отрекомендовался опекун Сильви.

– Шевалье де Рагенэль – мой хороший друг! Я прошу тетушку уделить нам несколько минут для беседы. – Потом, взглянув на встревоженное лицо гостя, он сказал: – Передайте также, что он очень обеспокоен. Меня зовут Никола Фуке, – прибавил он, когда сестра-привратница ушла, – я интендант финансов в парижском парламенте. Настоятельница Маргарита – родная сестра моей матери.

Настоятельница, наверное, очень любила своего племянника и полностью ему доверяла, ибо вскоре оба мужчины переступили порог ее строгого кабинета. Необычно взволнованная мать Маргарита расхаживала взад и вперед, пряча руки в длинных рукавах рясы. Кивнув вошедшим, она тотчас перешла в наступление:

– Мой дорогой Никола, вы почти что силой врываетесь ко мне и ставите меня тем самым в крайне затруднительное положение. К тому же я не уверена, что вы мне не солгали: разве этот господин ваш друг?

– Я вынужден признать, что друг он совсем недавний, но вы же знаете, мадам, я не могу видеть несчастного человека. А теперь я вас оставляю...

– Нет, – резко возразил Персеваль. – Вы, сударь, получили право узнать о том, что привело меня сюда. Матушка, из милосердия скажите мне, что с моей крестницей мадемуазель де Вален?! Ведь я же чувствую, что произошло нечто ужасное!

– Если бы только я сама это знала! – горестно воскликнула настоятельница.

– Что? – вскричал Фуке. – Вы говорите о той прелестной девушке, новой подруге моей сестры Анны? Но что же могло с ней случиться?

Госпожа де Мопу явно сгорала от желания излить душу, и ответ не заставил себя ждать.

– Вчера после обеда мне нанес визит господин де Шавиньи, помощник кардинала Ришелье, и передал письмо от него. В этом письме его преосвященство просил меня разрешить доверить мадемуазель де Вален упомянутому Шавиньи, чтобы тот доставил ее к кардиналу для конфиденциальной беседы... Естественно, я не могла отказать кардиналу в его невинной просьбе! Кроме того, мадемуазель де Вален послушница нашего монастыря... и только! Она переоделась в светское платье, чтобы ехать с господином де Шавиньи, человеком, замечу, достойным и значительным, который должен был после беседы привезти ее обратно. Но...

– ...она не вернулась? – поспешно договорил за нее Персеваль, чье сердце сжимал возрастающий страх при мысли о новых опасностях, подстерегавших Сильви.

– Вы уже посылали гонца к его преосвященству? – спросил молодой Фуке.

– Да. Не знаю почему, но и я была охвачена сомнениями... Поскольку время шло, а девушка не возвращалась, я попросила нашего духовника отнести мое письмо в кардинальский дворец, и он принес мне вот это.

Она протянула шевалье написанную рукой Ришелье записку:

«Подозреваемая в сговоре с герцогом Сезаром Вандомским, который обвиняется в попытке отравления, мадемуазель де Вален по моему приказу будет содержаться в крепости Бастилия до тех пор, пока в дело не будет внесена полная ясность. Ришелье».

– Прочтите, сударь, – сказал Персеваль, передавая записку своему новому другу и доброжелателю. – У меня нет тайн от вас.

– Какая нелепость! – тотчас воскликнул молодой человек. – Неужели это дитя – отравительница? Надо ни разу не видеть ее лица, чтобы поверить в подобную глупость! У нее прозрачный взгляд. В ее глазах светится ее душа...

– Кардинал хорошо знает Сильви. Когда она служила фрейлиной королевы, она часто бывала у кардинала и пела для него.

– Вот как! Это плохо. Если Ришелье заподозрит, что она его обманула, он будет безжалостен... Кстати, он всегда безжалостен, если задето его самолюбие...

– О, сударь, вы меня пугаете! – простонал Персеваль.

– Простите меня, – проговорил Фуке, – я всегда готовлюсь к худшему! Видите ли, я по образованию адвокат... Кстати, я берусь защищать вашу крестницу, если дело дойдет до суда! Поверьте, опыта у меня достаточно.

– Я не сомневаюсь в этом и благодарю вас. Благодарю и вас, мадам, за то, что вы не скрыли от меня правду. Я понимаю, что это может быть небезопасно для вас.

– Мне очень хотелось бы вас от нее избавить, но я, как и мой племянник, не могу поверить в виновность Сильви. Она – такое прелестное и непосредственное дитя. У меня разрывается сердце, как подумаю, что она в Бастилии! И как, скажите на милость, я объясню все это госпоже де Ла Флот, которая мне ее доверила...

– Успокойтесь, тетушка! Утро вечера мудренее. Я целую вам ручки. Шевалье, мы поедем ко мне и обсудим сие невероятное обвинение...

– Вы столь добры! Но чуть позже, прошу вас. Сначала я должен вернуться домой, где меня ждет один молодой человек, который тоже весьма встревожен исчезновением моей крестницы.

– Ни слова больше! Скорее поезжайте к себе. Со мной вы сможете встретиться, когда пожелаете. Мой дом на улице Веррери. Итак, я жду вас.

Возвратившись домой, Персеваль не сводил глаз с Бастилии, чьи грозные башни высились в конце улицы Сент-Антуан. Его маленькая Сильви, такая нежная, такая хрупкая, находится в этой страшной тюрьме! Однако, несмотря на угрозу, нависшую над жизнью крестницы, Рагенэль не мог не чувствовать некоторого облегчения. Больше всего он боялся, что чудовищная авантюра повторится и девушку снова выдадут жестокому убийце ее матери. Конечно, нельзя было исключить и того, что начальник полиции сможет проникнуть к Сильви. Но шевалье надеялся, что Шарль дю Трамбле, брат покойного Серого кардинала, управлявший крепостью и ее гарнизоном, – человек строгих правил и дисциплины, не допустит, чтобы из крепости, которую он охранял именем короля, кого-нибудь похитили.

Все это Персеваль и рассказал Жану де Фонсому, которого застал в своей библиотеке. Молодой герцог молча выслушал этот рассказ, но, едва Персеваль его закончил, взял перчатки и шляпу, объявив, что немедленно едет к королю.

– Я умоляю вас, Жан, не делать этого, – пытался остановить герцога Персеваль. – Мы должны обсудить другие меры по освобождению Сильви.

Но Жан де Фонсом заявил несвойственным ему безапелляционным тоном:

– Невиновность мадемуазель де Вален не вызывает ни малейших сомнений. Я ни минуты не сомневаюсь, что ваша крестница стала игрушкой в чьих-то нечистоплотных руках, она – безвинная жертва. Не будем поэтому обсуждать те меры, с помощью которых я попытаюсь избавить ее от столь несправедливой и ужасной участи!

– Но, друг мой, что вы скажете королю?

– Что я, прежде чем отправлюсь к маршалу де Брезе, который под Перпиньяном командует армией, требую вернуть будущую герцогиню де Фонсом в родную семью!

– Вы по-прежнему хотите жениться на Сильви? Невзирая на все то, о чем я вам рассказал?

– Более чем когда-либо! Я хочу сделать все, чтобы Сильви забыла даже имя своего палача. Мученицу не отвергают, шевалье, ее любят сильнее!


Когда Жан де Фонсом добрался де Сен-Жермена, король уже несколько часов как отбыл со свитой в Фонтенбло, откуда намеревался направиться в Руссильон. Король взял с собой и Сен-Мара...

Жан даже не попытался встретиться с королевой: она не пользовалась влиянием, к тому же он не питал к ней доверия. План дальнейших действий был для него совершенно ясен: он вернулся к себе, приказал слугам все подготовить к отъезду в армию и заехал проститься с Персевалем де Рагенэлем.

– Я вернусь с той, кого люблю, или не вернусь вообще! – торжественно объявил он.

– Что было бы глупостью, мой друг! Сильви вы нужны живым! Разве вы сможете ей помочь, находясь на том свете?!

– Вы правы! – грустно улыбнулся молодой человек. – Я совсем потерял голову! Обещаю вам, что буду беречь себя... кроме одного-единственного случая!

– Понимаю! В этом случае у меня тоже не останется желания обременять собою землю. Да хранит вас Бог!

– Да хранит Бог Сильви, прежде всего – ее! Прощайте, шевалье!


За несколько дней, которые Сильви провела в Бастилии, она видела лишь своего тюремщика, который приносил ей еду. Отсутствие свободы было, пожалуй, единственным недостатком пребывания Сильви в тюрьме: кормили здесь сносно. Сильви даже считала, что вполне сытно. У нее было и чистое белье, и мыло. Но душа ее металась в тревоге, и неотступно преследовали мысли о страшном обвинении: она – соучастница герцога Сезара в попытке отравления! Сильви вспомнила ту тревожную ночь в пустынном особняке в Наре, когда герцог дал ей пузырек с ядом, который предназначался для кардинала в том случае, если он прикажет посадить в тюрьму Франсуа, убившего на дуэли человека. Она не могла не взять пузырек, хотя при этом и дала себе слово прибегнуть к яду лишь в единственном случае – когда он понадобится ей самой, и спрятала его за гобеленом. Но кому могло прийти в голову искать пузырек? Кто знал, что пузырек спрятала именно она, хотя прошло много месяцев с того дня, как Сильви покинула Лувр.

Эти мучительные вопросы преследовали Сильви. Они лишали ее сна и аппетита, и Сильви принуждала себя принимать пищу, чтобы не ослабеть. Если уж ей суждено предстать перед судом, она не должна выглядеть как жалкое, ничтожное создание, сломленное роковыми обстоятельствами. Но как же медленно тянулось время, как безысходно было ее мрачное будущее, как призрачно освобождение!

Единственным развлечением Сильви в крепости были звуки: колокол башенных часов, отбивавший каждую четверть часа; звяканье ключей; лязг засовов; шаги часовых по дозорной дорожке; топот людей по двору; иногда стоны, изредка отзвук песни, которую кто-то распевал грубым голосом:

Слава тебе, Анри Четвертый,

Слава тебе, о храбрый король!

Талантов у тебя до черта,

Трудна твоя земная роль:

Без меры пить, врагов всех бить,

К тому же и повесой слыть.

Сильви, удивленная тем, что поющий песню узник так явно радуется жизни, при случае спросила у тюремщика имя «певца».

– Охотно его назову, – рассмеялся страж. – Это, милая моя, маршал де Бассомпьер! Он крепкий малый, а поет он так громко потому, что я сказал ему, что над ним находится красивая молодая дама. Таким образом, он поет как бы в вашу честь.

– Он давно здесь?

– Скоро двенадцать лет. Но он тут не скучает: хорошо ест, еще лучше пьет и пишет мемуары. Наверное, здесь он и умрет. Вы, наверное, знаете, он уже не молод.

– А за что его посадили в крепость?

– Не знаю. Да и знай я это, все равно не сказал бы, мне это запрещено. Но я передам ему, что этот концерт вам понравился. Ему будет приятно!

После этого маршал действительно стал петь громче, целиком изменив свой репертуар. Сильви была за это благодарна маршалу; этот живой веселый голос создавал у Сильви ощущение, будто у нее есть друг, и, когда она его слышала, ей становилось не так страшно. Неожиданно ночью, когда она уже легла спать, дверь открылась, и появился ее тюремщик. Он пришел не один: с ним были офицер Бастилии и четверо солдат. Сильви пришлось одеваться на глазах у офицера, но причесаться она не смогла – так сильно у нее дрожали руки.

Под конвоем солдат Сильви спустилась вниз, прошла через двор, который едва освещали плошки с горящим маслом, расставленные на ограде, вошла в низкую дверь и наконец оказалась в длинном зале со сводами, поддерживаемыми массивными столбами. У дальней стены с узким окном она заметила освещенный канделябрами стол, за которым сидело трое мужчин: посередине сидел человек с длинными седыми волосами; по обе стороны от него двое мужчин с волосами, постриженными каре. Четвертый, пристроившийся сбоку за столом поменьше, что-то писал. Солдаты подвели Сильви к судьям и отошли к входной двери. Невзирая на страх, узница вздохнула с видимым облегчением, она боялась, что окажется перед омерзительным лицом начальника полиции, который так часто мерещился ей по ночам.

Мужчина в центре был приставом из Шатле. Он оторвал глаза – они были такие же холодные, как у василиска, – от бумаг и уставился на пленницу.

– Ваше имя Сильви де Вален, вас приютила у себя и воспитала госпожа герцогиня Вандомская, которая под вымышленным именем представила вас ко двору, где вы стали фрейлиной королевы. Не так ли?

Поскольку Ришелье знал о ней все, Сильви не удивилась, что пристав так хорошо осведомлен об обстоятельствах ее жизни. Странно, но это вдохнуло в нее новые силы, чтобы упорно защищаться.

– Это имя не вымышленное, – сказала она, напуская на себя больше уверенности, чем чувствовала на самом деле. – Фьеф де Лиль мне действительно пожаловал герцог Сезар по просьбе герцогини.

– Чтобы проявить подобную щедрость, надобно испытывать к подопечной самые искренние и глубокие чувства. Вполне понятно, что и с вашей стороны это предполагало благодарность и, вероятно, даже любовь...

– Вы правы. Я люблю и бесконечно уважаю герцогиню...

– А герцога Сезара?

– Я отношусь к нему иначе. Он всегда считал меня непрошеной гостьей и попрекал той дружбой, которую мне дарили его дети.

– Так! Значит, он попрекал вас этой дружбой? В таком случае мы вправе предположить, что вы согласились помочь ему, чтобы заставить его лучше к вам относиться...

– Я не понимаю, что вы имеете в виду...

– Придется вам напомнить. Помочь в том, чтобы отравить его преосвященство кардинала, который оказывал вам честь своей благосклонностью?

От негодования щеки Сильви зарделись.

– Его преосвященство действительно оказывал мне честь, изредка приглашая меня к себе спеть ему несколько песен... Но не в моих правилах отравлять людей, которые любезно меня принимают!

– Посмеете ли вы утверждать, что герцог Сезар не передавал вам пузырек с ядом, найденный в вашей комнате?

– В моей комнате? Но вам следовало бы знать, сударь, что у фрейлин королевы нет постоянных комнат, что фрейлины обычно живут то в одной комнате, то в другой. Когда я находилась в Лувре, мне отвели комнату, где раньше жила мадемуазель де Шатонер, вышедшая замуж, и я предполагаю, что после моего отъезда эту комнату отдали еще кому-нибудь. Но я уже давно перестала быть фрейлиной и очень хотела бы знать, по какой причине считают, что этот подозрительный пузырек принадлежит мне, а не другой фрейлине?

– По той очевидной причине, что вы связаны с людьми, которые хорошо знают, как пользоваться ядами. Расскажите мне подробнее о вашей комнате в Сен-Жермене.

Сильви удивленно посмотрела на судью. Почему ее спрашивают о Сен-Жермене, ведь она не приносила туда этот злосчастный пузырек?

– Вы хотите сказать, о комнате в Новом замке Сен-Жермена? Там помещения были менее просторные, и мы жили по двое или по трое, когда устраивался парадный выход. Я делила комнату с мадемуазель де Понс.

– Уж не собираетесь ли вы переложить свою вину на нее?

– Ни в коем случае! Я ни в чем не могу упрекнуть мадемуазель де Понс. Если даже пузырек и был в конце концов найден, он ведь мог пролежать в тайнике десятилетия. Он вполне мог быть спрятан там еще во времена королевы Марии? Общеизвестно, что в семье Медичи яд был привычным средством для решения сложных вопросов.

– Мы отвлекаемся, и я не советую вам уводить нас от темы. Значит, вы отрицаете, что этот пузырек принадлежал вам?

– Но о каком пузырьке вы говорите? Хотя бы покажите его мне!

– Здесь у нас его нет. Зато у нас есть кое-какие средства, чтобы развязать язык тем, кто отказывается говорить правду...

Сильви побледнела и почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Боже всемогущий, если они подвергнут ее пытке, сколько времени она вытерпит, прежде чем будет готова признаться в чем угодно, лишь бы прекратить мучения? Однако она нашла в себе мужество ответить:

– В этом я не сомневаюсь, я лишь сомневаюсь в том, что истинной правды можно добиться подобными способами.

– Тому есть многочисленные и убедительные примеры... Но сначала ответьте на последний вопрос: итак, вы отрицаете, что когда-либо получали от герцога Сезара Вандомского пузырек с ядом, чтобы отравить кардинала... или короля?

Сердце Сильви на миг замерло. Она всегда чувствовала отвращение ко лжи, но сейчас от этого зависела ее жизнь, жизнь Сезара и, может быть, других дорогих ее сердцу людей. Она выпрямилась, посмотрела судье прямо в глаза и твердо заявила:

– Категорически отрицаю.

– Хорошо!

Судья подал знак, и два солдата подхватили заключенную под руки, чтобы отвести ее в соседнюю комнату. Догадываясь о том, что там ее ждет, Сильви пыталась сопротивляться, но тщетно. Она оказалась перед наводящим ужас сооружением: сколоченным из грубых досок помостом, на котором лежал запачканный кровью, кое-где прожженный кожаный матрац и две – одна в изголовье, другая в ногах – лебедки, позволявшие с помощью канатов растягивать руки и ноги жертве экзекуции. Сбоку перед креслом с кожаными ремнями стояли деревянные колодки, называемые «сапогами», молот и железные клинья, которые вбивали в колодки, когда надо было раздробить колено или сломать кости ног. В пылающей жаровне раскалялись докрасна длинные железные прутья, а в глубине комнаты стояло большое колесо, утыканное стальными шипами. Всем этим распоряжался, словно злой дух, человек с огромными ручищами, в кожаном жилете. У Сильви едва хватило сил удержаться на ногах, когда судья начал подробно объяснять ей, как действуют эти орудия пыток. Приступ тошноты окончательно лишил ее сил. И в ожидании предстоящих мучений Сильви закрыла глаза, готовая упасть в обморок. Но молодость и прекрасное здоровье лишили Сильви возможности воспользоваться этой уловкой, которая была в большой чести у дам высшего света. Всеми силами души она взывала к небу о помощи, обращаясь к нему со столь же пылкой, сколь и сбивчивой молитвой.

– Теперь, когда вы поняли, что вас ждет, – вдруг услышала Сильви, – вас отведут обратно в вашу комнату, чтобы вы смогли все обдумать, но знайте, что ближайшей ночью вас снова будут допрашивать и что вам придется познакомиться с умением нашего палача, если вы станете упорствовать. Уверяю вас, вам придется во всем признаться! У вас нет выбора, уж я-то знаю!

Опомнилась Сильви у себя на кровати. Сердце в груди колотилось так сильно, что ей казалось, будто она вот-вот задохнется. Она лежала одетая, почти бесчувственная, не понимая, как еще жива. И только позже, как и в первый вечер пребывания в тюрьме, разразилась рыданиями, прежде чем погрузиться в сон, полный кошмарных видений.


Когда наступил рассвет и отступили страшные видения, Сильви попыталась найти выход из того безнадежного положения, в каком оказалась. Герцог Сезар теперь в Англии, откуда он, вероятно, не думает возвращаться, следовательно, ему нечего опасаться тех признаний, что смогут вырвать у Сильви, но она не могла не думать о всей семье Вандомов – герцогине, Элизабет и особенно о Франсуа. На какое-то время перед глазами узницы возникло – она рука об руку с Франсуа поднимается на эшафот. Его любящий взгляд дает ей последние силы, но Сильви прекрасно понимала, что это чистое безумие и что подниматься по роковым ступеням ей придется одной. Значит, от меча палача ее может спасти только самоубийство.

На миг Сильви забыла, что ее окружают тюремные стены, и перед глазами вновь возникли скалы Бель-Иля, море, бесконечные пляжи, серебристые чайки над водой, рассветный туман, отливающий всеми цветами радуги, дивное пурпурное солнце на закате и бухта, в водах которой она хотела утопиться. Она поняла, что, кроме радости встречи с Мари и с крестным, те несколько месяцев, когда ее пытались вернуть к обычной жизни, привели ее к нынешнему безвыходному положению.

– Я не только не создана для счастья, – вслух размышляла Сильви, – но и не могу его дать тем, кто добр ко мне, кто меня любит...

Теперь ее будущее заслонял зловещий пыточный помост, прообраз эшафота, на который ее неминуемо отправят, но этого она ни за что не хотела допустить. Когда Сильви жила в своем бретонском убежище, она считала, что Бог не может разгневаться на человека, который добровольно решает уйти из жизни способом, менее жестоким, чем тот, какой выбирают для него люди... Конечно, сделать это в Бастилии будет труднее, чем на берегу океана, ибо эта крепость сама по себе могила, но, в конце концов, разве обстановка важна? Она должна как можно скорее покончить с жизнью...

Сильви дождалась, когда тюремщик принес обед, часть которого она все же по привычке съела, но на этот раз она выпила почти весь кувшинчик бургундского: Сильви, даже преследуемой страхом, требовалось мужество, чтобы убить себя.

Когда тюремщик забрал поднос с посудой, не скрыв своего разочарования тем, что кувшинчик, который он сам привык опустошать, уходя от заключенной, пуст, Сильви взялась за дело: она схватила простыню и зубами вырвала из нее прочную полоску, после чего забралась на табурет и привязала ее к деревянной перекладине, к которой были подвешены занавеси кровати. Потом сделала скользящую петлю, убедившись, что это примитивное приспособление не подведет; затем, приставив табурет к ножке кровати, Сильви опустилась на колени, чтобы попросить у Бога прощения, сожалея, что не может даже написать нежную записочку крестному отцу. Франсуа вообще писать не стоило: он забыл Сильви. Это мучило Сильви не меньше, чем предстоящий роковой конец.

– Медлить нельзя! – прошептала она. – Надо решаться!

И Сильви, снова встав на табурет, просунула голову в петлю, когда вдруг послышался лязг засовов. Хотя Сильви резким движением ноги оттолкнула табурет, она даже не успела почувствовать, что на ее шее затянулась удавка. К ней бросился офицер, который ночью водил ее на допрос. Через секунду он уже держал на руках ослабевшее тело Сильви.

– Эй, ко мне! – крикнул он солдатам. – Перережьте веревку!

Как только Сильви открыла глаза, офицер резко проговорил:

– Самоубийство здесь запрещено! Вас следовало бы посадить в карцер! Там, по крайней мере, нет ничего, что помогло бы вам покончить с жизнью!

– Или чтобы выжить! – закричала Сильви, апатия которой сменилась гневом. – Какое вам дело до того, что люди кончают с собой? Вашему палачу меньше работы...

– Вот именно, вы отнимаете у него кусок хлеба, – с чудовищной логикой заметил офицер. – Теперь пойдемте, вас ждут!

Она стала отбиваться, но ее быстро скрутили.

– Ради Бога, оставьте меня здесь, дайте мне умереть! Я не хочу возвращаться... вниз!

– Вы пойдете туда, куда следует! Ну, вперед!

С мертвой душой, но живая, Сильви в сопровождении солдат пошла вниз по лестнице, страстно моля Бога о том, чтобы что-то произошло: рухнул лестничный пролет или на голову ей с потолка упал камень, избавив от грядущих страданий.

Выйдя во двор, Сильви сразу посмотрела на низкую дверь, которая так страшила ее, когда офицер взял ее под руку и сказал:

– На этот раз не сюда! Вам предстоит небольшая поездка...

На Сильви вдруг обрушилось чувство такого огромного облегчения, что она едва не разрыдалась. Ноги у нее еще дрожали, когда ее подсаживали в карету – точную копию той, которая ждала ее у ворот монастыря, и она скорее упала, чем села, на подушки, обитые серым сукном. Лишь в этот миг она заметила, что в карете сидит одетый в черное человек, и в испуге отпрянула, вспомнив о своем злоключении в замке Рюэль, но незнакомцем оказался только судья, допрашивавший ее прошлой ночью, и Сильви мысленно поблагодарила Бога, который убрал с ее дороги Лафма. Сильви не пережила бы этот путь, если бы ей пришлось преодолеть его под жестоким взглядом этого негодяя...

– Я знаю, что вы мне не ответите, и все же спрошу вас, куда мы едем?

– Это не секрет. Мы едем в кардинальский дворец.

И снова под колесами кареты прогремели доски на подземном мосту Бастилии...

8. Между Сциллой и Харибдой

Выйдя из кареты во дворе дворца, Сильви поняла, что здесь готовятся к отъезду. Вокруг некоего странного сооружения, обтянутого пурпурной тканью с вышитыми на ней гербами кардинала, суетились слуги и гвардейцы: одни укладывали на телеги сундуки и прочий скарб; другие проверяли собственную экипировку, тщательно осматривали лошадей и оружие.

– Разве его преосвященство покидает Париж? – прошептала Сильви; она уже вполне пришла в себя, чтобы осмелиться задать вопрос.

– Его преосвященство направляется на юг, к королю, чтобы вместе с ним разделить славу наших недавних побед. Постарайтесь не раздражать его преосвященство! Кардинал болен и предпринимает эту поездку ценой невероятных усилий воли.

В том, что кардинал серьезно болен, Сильви смогла убедиться, когда ее ввели в спальню, где слуги заканчивали облачать его преосвященство. Яркое пламя в камине яростно боролось с холодом. В комнате было почти нечем дышать, но кардинал был бледен как мертвец. Худоба Ришелье превратилась в изможденность, и его лицо, еще больше вытянувшееся из-за острой, почти побелевшей бородки, казалось не шире лезвия ножа... Глаза ввалились, а на шее и запястьях из-под длинной сутаны из красного муара белели кружева, прикрывавшие язвы, которыми, как говорили, было покрыто все его тело. Однако спину Ришелье держал прямо, а взгляд у него был властный. Двигаясь медлительно, кардинал с трудом добрался до кресла у маленького стола, заставленного пузырьками и баночками, потом повелительным жестом удалил из спальни слуг.

Сильви впервые видела Ришелье без его кошек, но ее удивление продолжалось недолго: вдруг откуда-то возник великолепный кот с густой пепельно-серой шерстью и вскочил на худые колени кардинала, который поморщился от боли. Длинная бледная ладонь сразу же погрузилась в шелковистую шерсть, и одновременно грудной, несколько хриплый голос спросил:

– Значит, это снова вы, мадемуазель де... де... Вален? Так ведь вас зовут?

– Когда-то давно я уже имела честь сообщить свое имя вашему преосвященству...

– Вы правы. Давно это было, но вы почти не изменились. Да нет, пожалуй, немного подросли! Сколько вам сейчас лет?

– Скоро исполнится двадцать, монсеньор.

– Я не буду спрашивать вас, чем вы занимались все эти годы. Во-первых, потому, что кое-что мне уже известно, во-вторых, потому, что у меня слишком мало времени. Вы продолжаете петь?

– После многих месяцев перерыва я снова начала петь в капелле монастыря Визитации. Чтобы хорошо петь, на сердце должно быть легко...

– ...или бесконечно тяжело. Утверждают, будто лебедь в предсмертные мгновения издает самые восхитительные звуки. Мне было бы очень приятно, если бы вы спели для меня в последний раз... Посмотрите возле флорентийского секретера, там должна быть гитара!

– Я не смогу петь, монсеньор, – тихо сказала Сильви, не двигаясь с места.

– Почему?

– Я не лебедь, и к тому же... Возможно, приближение смерти улучшает голос, но страх его портит...

– А разве вам страшно? Если мне не изменяет память, я слышал от вас уверения в том, что вы меня не боитесь?

– Теперь настали другие времена, монсеньор! Тогда я была на службе у королевы и в пределах дозволенного была свободна. Сегодня я приехала из Бастилии, куда меня бросили под тем предлогом, будто я хотела отравить ваше преосвященство...

Приступ сухого, грудного кашля сотряс худое тело кардинала, отчего на его бледных щеках пятнами проступил румянец. Он склонился к столу, взял наполовину наполненный бокал и медленно выпил.

– Но вы, естественно... вы... никогда не хотели... меня похоронить?

– Я? Никогда! – убежденно возразила Сильви.

– Вы, наверное, и не хотели, но другие, из тех, кто вам дорог? К примеру, герцог Сезар...

– Он никогда не был мне дорог. Без госпожи герцогини он ни за что ничего для меня не сделал бы.

– Допустим! Я очень хочу вам верить, но у вас тоже есть веские причины желать моей смерти, ибо, пока я жив, ваш друг Бофор будет вынужден щадить особу Исаака де Лафма, который верно мне служит. Надеюсь, вы не станете утверждать, что не желаете этому человеку тысячи смертей?

– Было бы достаточно одной, монсеньор. Тогда гнусные воспоминания, которые я о нем храню, быть может, несколько померкли бы, а главное – я смогла бы снова начать жить, не испытывая больше страха, что он опять появится... я боюсь этого каждый день, проведенный в Бастилии!

– Забавно! У него приказ больше вас не беспокоить...

– Это слабое слово для принудительного брака и изнасилования!

– Я могу с этим согласиться, но, если я отдаю приказ, нарушать его не смеет никто!

– Но до каких пор? Кто может поручиться, что Лафма не ждет кончины вашего преосвященства, чтобы расправиться со мной?

– Не говорите глупостей! У него не счесть врагов, и я его единственная защита. Да и то вряд ли! Он дважды чуть не погиб под ударами одного бандита, висельника, именующего себя капитан Кураж, который поклялся убить Лафма!

– Почему же он его не прикончил? Я благословляла бы имя этого капитана!

– И не мечтайте об этом! После этого Лафма окружил себя надежной охраной! Напасть на него означало бы пойти на верную смерть... Ну что, теперь мне удалось убедить вас в том, что у вас есть все основания желать моей смерти?

Какое-то время Сильви молчала. Она была уже не в силах выносить того, как перед ней защищают ее палача, и дала волю кипевшему в душе гневу.

– Разумеется, у меня есть на это все основания, но мне никогда не нравились пути неправедные... я всегда знала, что сама отомщу этому негодяю Лафма!

– И прибегли к яду, излюбленному оружию женщин! – торжествующим тоном воскликнул кардинал, который довел Сильви до исступления. – Яд дал вам Сезар Вандомский, и этот яд нашли у вас в комнате в Сен-Жермене...

От изумления гнев Сильви сразу прошел.

– В Сен-Жермене? – пробормотала она, отлично зная, что не брала с собой злосчастный пузырек в летнюю резиденцию королей.

– Разве вам об этом не сказали?

– Мне сказали, что у меня в комнате обнаружили яд, и больше ничего. Кстати, на это я ответила, что до меня в этой комнате жили несколько фрейлин и я не понимаю, почему обвиняют одну меня.

– Может быть, потому, что одна вы связана с Сезаром Вандомским, этим известным отравителем? – рассерженно проговорил кардинал. – Посмеете ли вы поклясться, что вот это никогда вам не принадлежало?

С загроможденного, стоящего рядом стола Ришелье взял пузырек, который на раскрытой, дрожащей ладони подал Сильви, желая тем самым ее уничтожить, но в противоположность тому, что думал кардинал, ей почудилось, будто разверзлись небеса и для нее запели ангелы. Душившая ее тревога, отвратительный страх погубить клятвопреступлением спасение своей души, – все вмиг исчезло. Она упала на колени и, протягивая руку к кресту, который вздымался на груди кардинала, воскликнула:

– Клянусь спасением моей души, клянусь памятью моей матери, клянусь, что впервые вижу этот злосчастный пузырек. И да будет мне свидетелем Бог!

Она не понимала, почему произошло чудо, ибо это действительно было чудо: пузырек, сверкающий у нее перед глазами, был из толстого, но синего стекла, тогда как темно-зеленый пузырек Сезара был оплетен серебряной нитью. Быть может, это объясняло, почему ей твердили о Сен-Жермене, тогда как ее тайник находился в Лувре, но в таком случае откуда взялась эта вещица?

Но кардинал, сначала удивленный искренним порывом девушки, не признал себя побежденным:

– Значит, герцог Сезар не давал вам этот пузырек? Вы тоже можете в этом поклясться?

– Всем, что есть у меня самого святого, монсеньор... Клянусь своей чистой любовью к его сыну!

Ришелье в глубокой задумчивости снова положил на стол пузырек. Невозможно было не поверить в искренность этой девушки: ведь если чей бы то ни было взгляд мог быть правдив и чист, то это был взгляд Сильви. И кардинал с его знанием человеческой души был вынужден согласиться с тем, что ему очень трудно признать Сильви виновной. Если бы она хотела его отравить, такая возможность ей представилась бы множество раз.

– Неужели они посмели меня обмануть? – сказал он, словно размышляя вслух.

– Если люди хотят кого-то погубить, они идут на все, монсеньор, – тихо сказала Сильви. – Я не знаю, в чем обвиняют герцога Сезара, но его враги, естественно, подумали обо мне, которая столь многим ему обязана, чтобы подтвердить обвинение... Господа де Вандом...

– Не произносите при мне эту фамилию! – прервал ее Ришелье. – Вы спасете вашу голову, моя милая, но их головы пока находятся под большой угрозой...

– Пока? – не сдержалась Сильви, в сердце которой снова воцарился страх. – Но до меня дошли слухи, что они уже находятся в Англии.

– В Англии лишь отец, сыновья вернулись, но король сослал их в собственные владения, учитывая заслуги при осаде Арраса. Могу вас уверить, что в Вандоме, Шенонсо или Ане они времени даром не теряют...

Потом Ришелье, охваченный гневом, прибавил вслух, забыв о юной посетительнице:

– Они замышляют заговор, я это знаю и скоро получу доказательства! Они замышляют заговор вместе с господином Сен-Маром, который взлетел так высоко лишь потому, что этого захотел я, но он долго не продержится на этой высоте вместе с Месье, вечным заговорщиком, и с королевой... и, наконец, с Испанией!

– Бофор и Испания? Это невозможно! Он борется против испанцев всеми силами! Что касается господина де Сен-Мара...

– Он хочет жениться на принцессе, но я этому мешаю! Он хочет занять мое место... но, разумеется, я возражаю! Но почему я говорю об этом с девчонкой?!

Должно быть, так же считали и ожидающие во дворе люди кардинала. В комнату робко вошел офицер.

– Монсеньор, – обратился он к кардиналу. – Ваше преосвященство, время идет и...

Взгляд кардинала, метавший гневные молнии, смягчился.

– Да, вы правы! – согласился кардинал. – Мадемуазель де Шемро все еще ждет?

– Да, монсеньор.

– Пригласите ее!

Вместе с мадемуазель де Шемро в комнату ворвался запах амбровых духов, заставивший чихнуть Сильви, которая ненавидела этот аромат почти так же сильно, как и ту, от кого он исходил. На этот раз элегантная, как всегда, фрейлина королевы демонстрировала поразительное сочетание рыжих мехов и желтого бархата. Кардинал не дал ей время завершить почтительный поклон.

– Я выяснил все, что хотел знать. Как мы с вами условились, вы отвезете мадемуазель де Вален в монастырь Визитации Святой Марии... Карета вас уже ждет... Выйдя отсюда, попросите дуайена зайти ко мне перед отъездом в Бастилию.

Кардинал повернулся к Сильви, лицо которой вспыхнуло от услышанной новости. Лишь неприятная перспектива проделать обратный путь в ненавистном обществе мадемуазель де Шемро омрачила радость избавления Сильви.

– Прощайте, мадемуазель де Вален! Но прежде чем мы расстанемся, хочу дать вам один совет: примите постриг в монастыре Визитации. Только там вы обретете покой...

– У меня нет к этому призвания, монсеньор.

– В этом случае вы будете не первой, и, если Бог любит вас, он подаст вам знак...

– В таком случае я буду ждать этого знамения.

Сильви понимала, что желание всемогущего министра равносильно приказу и что, дав подобный ответ, она бросает ему вызов, но Бог или судьба только что избавили ее от необходимости лгать, а снова прибегать ко лжи она не хотела. По-прежнему чистый взгляд Сильви встретился с еще раздраженным взглядом кардинала, со сверкающими из-под взъерошенных седых бровей глазами, но Ришелье сменил гнев на милость и лишь пожал плечами.

– По крайней мере, оставайтесь в монастыре до тех пор, пока я не разрешу вам его покинуть. Это вы можете мне обещать?

– Да, обещаю. Да хранит Господь ваше преосвященство!

– Благодарю вас, дочь моя! Подобное пожелание я нечасто слышу...


В карете, насквозь пропитавшейся запахом амбры, обе женщины хранили молчание. Сильви, которой не терпелось вернуться в монастырь, смотрела, как мимо пробегают дома. Попутчица ее всю дорогу сидела, закрыв глаза. Однако, когда они, не останавливаясь, проехали мимо монастырской церкви, Сильви заволновалась:

– Почему мы едем дальше? Его преосвященство приказал вам доставить меня в монастырь.

Закутанная в меха Прекрасная нищенка со скучающим видом открыла огромные глаза и сказала:

– Торопиться некуда! Я хотела бы обнять на прощание брата, он через час уезжает на войну. И не предполагала, что мне придется возиться с вами. Вам очень не терпится со мной расстаться?

– Мы никогда не были подругами, и я плохо понимаю, почему вы желаете, чтобы я присутствовала в минуты вашего интимного прощания? Лучше было бы оставить меня здесь...

– Нет, все не так просто, ибо я везу довольно пространные инструкции для матери Маргариты и могла бы не успеть проститься с братом. Прощание не займет у меня много времени, главное, чтобы вы оказались в монастыре Визитации до ужина.

– Как вам будет угодно!

Вскоре они выехали за крепостные стены Парижа. Миновав крупное аббатство святого Антония, они углубились в лес, который словно огромная зеленая лапа охватывал Венсеннский замок с его четырехугольными башнями. Грозно-воинственный вид замка слегка смягчала ажурная колокольня Сент-Шапель, что была почти близнецом того чуда, которым гордился дворец на острове Сите в Париже. Карета двигалась вдоль крепостных рвов замка.

– Легко понять, что герцог Сезар решил морем отделить себя от этой башни, – насмешливо заметила мадемуазель де Шемро. – Он томился здесь пять долгих лет, а его брат Великий приор Мальтийского ордена умер здесь через два года при странных обстоятельствах. Кстати, это единственное умное решение, которое когда-либо принимал герцог Сезар.

– Что вы имеете в виду?

– Это же смешно, что Сезар хотел отравить кардинала. Будь это пять лет назад, его можно было бы понять. Через полгода Ришелье умрет. А возможно, и раньше.

– Я думала, вы любите кардинала. Конечно, состояние его здоровья не блестяще, но я плохо понимаю, как смертельно больной человек может пускаться в путь по дорогам Франции и ехать на границу королевства.

– Не по дорогам, а по рекам. Носилки кардинала сплавят вниз по течению до Лиона, оттуда тоже водным путем до Тараскона. Кардинал не выдерживает даже хода мулов; когда его высаживают на берег, то носилки несут на себе слуги.

– Эту огромную махину? Но она не везде может пройти.

– Все, что мешает, будь это городские стены, сносят. Так уже не раз бывало, но даже при этих условиях кардинал испытывает невыносимые муки при каждом движении. Правда, его выдержка выше всех похвал, а в основе ее лежит гордыня кардинала. Вот почему я всегда им восхищалась.

– Это всем известно. Но что станет с вами, когда он покинет бренный мир? Найдете кого-нибудь другого, кем будете... восхищаться?

– А вот это не должно вас волновать!

Теперь они ехали по направлению к лесу по более оживленной дороге, что было довольно неожиданно при такой холодной погоде. Этот лес был самым безопасным в окрестностях Парижа потому, что в Венсеннском замке стоял значительный гарнизон. Поэтому в окрестностях располагались крупные поместья: Конфлан, Шарантон, Сен-Манде, Ножан, могущественное аббатство Сен-Мор, Кретей и Сен-Морис.

Сочтя путь слишком долгим, Сильви спросила:

– Но все-таки куда мы едем?

– В Ножан! – раздраженно ответила Прекрасная нищенка.

Начинало смеркаться, все меньше экипажей и всадников попадалось им по пути. Вскоре они въехали в решетчатые ворота обширного поместья, чьи сады, луга и огороды спускались к реке.

В конце широкой, обсаженной деревьями аллеи был виден красивый дом постройки прошлого века. Несмотря на сумерки, в окнах не было видно света. Ничто не говорило о готовящемся отъезде брата мадемуазель де Шемро. На шум кареты даже не вышел слуга.

– Видимо, брат вас не ждал, – с удивлением заметила Сильви. – Здесь никого нет...

Франсуаза де Шемро, нахмурив брови, в недоумении оглядывалась.

– Действительно, странно. Но в записке, что я получила сегодня утром, говорилось об отъезде.

Видя, что из кареты никто не выходит, кучер спустился с облучка и подошел к приоткрывшейся дверце:

– Не ошибся ли я поместьем, мадемуазель?

– Нет, нет! Это точно здесь. Но я нигде не вижу света.

– Свет есть, мадемуазель. Я заметил свет на первом этаже.

– Пойду взгляну, – сказала Шемро. – Но непохоже, чтобы они в мою честь устраивали иллюминацию! – с раздражением прибавила она. – Вы не хотите пойти со мной? – вдруг обратилась она к Сильви, которая с усмешкой ответила вопросом:

– Вы что, боитесь?

Мадемуазель де Шемро, гневно пожав плечами, воскликнула:

– Это глупо! Да будет вам известно, я никогда ничего не боюсь...

Однако у нее дрожали руки, когда она подбирала свои тяжелые меха, чтобы выйти из кареты. Вдруг Сильви охватило страстное желание увидеть все собственными глазами.

– Я тоже, – сказала Сильви. – Я иду с вами!

И они вместе вошли в дом, где, наверное, готовили ужин – в комнатах стоял приятный запах теплого хлеба и жареной птицы. В небольшом зале – из двух высоких окон была видна река, почти скрытая пеленой тумана, – был сервирован стол. В серебряном канделябре горели свечи, озаряя красивым желтым светом позолоченную посуду и высокие хрустальные бокалы.

– Не знаю, – заметила Сильви, – уезжает ли ваш брат на войну, но если этот стол ждет вас, то ваш брат не слишком торопится, как вы утверждали. Но идет ли речь о вашем брате? Это скорее напоминает галантный ужин!

– Перестаньте болтать глупости! – недовольно проворчала Шемро. – В любом случае теперь пора сбросить маску... О Боже мой!

Обходя стол, Франсуаза де Шемро вдруг резко остановилась, едва не споткнувшись о тело, распростертое на полу в луже крови. Мужчина лежал с закрытыми глазами; в груди зияла глубокая рана, из которой еще сочилась кровь. Приблизившись к побледневшей Франсуазе, Сильви склонилась над телом и с ужасом узнала в мертвеце Лафма! Она моментально все поняла и, выпрямившись, встретилась глазами со взглядом Шемро, исполненным злобы и нескрываемого разочарования.

– Глупец, он все-таки дал себя убить, – пробормотала она раздраженно.

Потом молниеносным движением она с силой оттолкнула Сильви, которая упала навзничь, ударившись головой об угол стула, и несколько минут оставалась без сознания. Этого времени вполне хватило, чтобы ее спутница скрылась с места убийства, закрыв за собой дверь на ключ, и добежала до кареты... Когда Сильви пришла в себя, она услышала шум отъезжающей кареты. Сильви с ужасом осознала, что осталась в запертой комнате рядом с трупом. То, что это был труп ее злейшего врага, в этих обстоятельствах Сильви вряд ли могло утешить, и она, едва держась на ногах, рухнула в кресло, чтобы попытаться хоть как-то привести в порядок свои мысли. Одно она понимала ясно: Шемро заманила ее в гнусную западню. Она хотела выдать Сильви Лафма, и было нетрудно понять, почему стол накрыли на два куверта. Мысль о том, что последовало бы за ужином, вызвала у Сильви тошноту и новый приступ головокружения. На столе была бутылка вина. Она налила в бокал вина и выпила, припомнив, что и раньше знала его вкус: такое же испанское вино она когда-то пила у кардинала. Неужели Ришелье дарил это вино своему любимцу-палачу?

Как бы то ни было, она почувствовала себя лучше и постепенно осознавала всю опасность своего нового положения. Даже от мертвого Лафма исходила угроза: Сильви могли обвинить в его убийстве. Кто мог поручиться, что мерзкая Шемро уже не спешит донести на нее ближайшим стражам порядка?! Почему бы Шемро не отправиться прямо в Венсеннский замок? Если Сильви застанут в комнате с трупом, как ей оправдаться, что убийца – не она?! Необходимо немедленно бежать отсюда!

Сильви еще не успела ничего предпринять, как ключ в замке повернулся, дверь медленно открылась и на пороге появилась столь странная личность, что Сильви от испуга вскрикнула.

– Не бойтесь, мадемуазель! – сказал незнакомец приятным, даже благородным голосом. – Я ношу маску и прошу у вас позволения ее не снимать...

Под широкополой черной шляпой с перьями красовалась багровая, опухшая, с длинным прыщавым носом рожа, уродливые черты которой выглядели зловеще при свете свечей.

– Кто вы? – выдохнула Сильви, еще не придя в себя окончательно.

– Меня называют капитан Кураж! А кто вы и что здесь делаете?

– Меня зовут Сильви де Вален, меня обманом заманили сюда, чтобы отдать в руки этому человеку! Но клянусь, я не убивала его! Поверьте мне, умоляю вас!

– Мне прекрасно это известно, ведь это я убил его! После этого скажу только, что я знаю, кто вы, и вам повезло, что я, заслышав подъезжавшую карету, спрятался здесь, чтобы взглянуть, что произойдет дальше! Не будем, однако, задерживаться! Оставаться здесь небезопасно ни для вас, ни для меня!

Увлекаемая незнакомцем, Сильви бегом бросилась из дома. Выбравшись наружу, капитан Кураж, сунув в рот два пальца, громко свистнул, и из темноты показался заседланный конь.

– Это Султан! – произнес таинственный человек. – Как видите, он слушается меня беспрекословно, даже того больше...

Помогая Сильви сесть на коня, он опять, на этот раз трижды, свистнул, и появилось несколько всадников: все они тоже были в масках.

– Где стражники господина начальника полиции?

– Мы их связали, заткнули им рты кляпами и оставили в парке. Первый, кто пойдет в лес по грибы, найдет их. Мы лишь надеемся, что этой ночью не подморозит, а то назавтра собирать в лесу будет нечего, – ответил насмешливый голос. – Скажи, капитан, это что, вся твоя добыча? – спросил другой человек, показав на Сильви.

– Будь повежливее. Мы здесь не воруем. Украдешь чайную ложку у палача кардинала – и пиши пропало.

– Ты отомстил за Семирамиду?

– Да... А сейчас – по домам! Каждый к себе, как обычно. Я отвезу эту девушку домой. Разбегайтесь!

Всадники исчезли столь же стремительно, как и появились. Капитан Кураж вскочил в седло.

– Держитесь крепко! – крикнул он. – Я люблю ездить быстро!

– И куда вы намерены меня везти? Я предпочла бы вернуться в монастырь Визитации...

– Монахини нам ни к чему! Я везу вас домой!

– Домой? Но...

– К господину де Рагенэлю, если вам угодно. Но сейчас молчите! Незачем привлекать внимание и кричать как оглашенная. Я же просил вас держаться крепко!

Сильви обхватила своего спутника за талию не потому, что боялась упасть, а скорее для того, чтобы согреться – ночная прохлада давала себя знать. Этого оказалось достаточно, чтобы ощутить, что от этого разбойника, – а судя по всему, он был разбойником – приятно пахло вербеной. Этот аромат стал еще одной загадкой, которую наряду с другими она пыталась разгадать. В этот вечер Сильви узнала и еще кое-что весьма интересное: оказалось, что в Париж можно въехать и тогда, когда закрыты все городские ворота. В самом деле, задолго до того, как показались ворота Сент-Антуан, они свернули на восток и, миновав какую-то деревню, оказались на постоялом дворе. Здесь странный спутник Сильви велел ей слезть с коня; он распорядился отвести Султана в конюшню и привел свою спутницу в подвал, где был скрытый вязанками хвороста подземный ход, по которому они молча двинулись вперед, затем поднялись по лестнице, что вывела их на другой постоялый двор, а оттуда к подножию крепостных стен Парижа. Сильви впервые видела вблизи старинные стены.

– Много ли людей знают этот путь? – с любопытством спросила Сильви.

– Только те, кому это нужно знать. Есть и другие пути, но этот самый скрытный, потому что он ближе всего к ограде Тамиля, куда так просто не проникнешь. К тому же для меня он самый удобный...

Скоро они затерялись в лабиринте улиц и улочек с небольшими домишками, но идти им пришлось недолго: через несколько минут они увидели на фоне темного неба башни Бастилии и остановились наконец у маленького особняка на улице Турнель, который Сильви был очень дорог и о котором она так часто вспоминала в дни своего невольного изгнания.

На звонок колокольчика им открыл незнакомый юноша с фонарем, которым он осветил лица пришедших. Радостно вскрикнув, он оставил их у входа и без всяких объяснений побежал к дому.

– Господин шевалье! – завопил он в прихожей. – Пришли мадемуазель де Вален и капитан Кураж!

При этом известии прихожая тотчас заполнилась людьми. Персеваль опрометью скатился со второго этажа, из кухни выскочила Николь, а Корантен, принесший из дровяного сарая огромную корзину поленьев, выронил их на плиточный пол.

– Господь наш Иисус! – воскликнул шевалье, сжимая в объятиях крестницу. – Где же вы ее отыскали, друг мой?

– В Ножане, у Лафма... Не волнуйтесь, с ней ничего не случилось, но я расскажу вам обо всем в месте, где не так дуют сквозняки. Но скажи мне, кто тебе назвал имя молодой госпожи? – прибавил он, повернувшись к Пьеро, смотревшему на него с восхищенной улыбкой.

– Я его давно знаю. С того дня, как моего отца отправили на эшафот. Это она помешала Лафма и спасла мне жизнь, не дав погибнуть под копытами его коня. Тогда она звалась мадемуазель де Лиль. Я запомнил ее на всю жизнь. Ведь это из-за нее я решил служить здесь. Кстати, вы все это и сами знаете. Я рассказывал вам об этом, когда уходил из банды...

Еще не веря своим глазам, Сильви смотрела на этого парня, пытаясь связать его облик с той трагической сценой, о которой он вспомнил: маленький мальчик умолял спасти жизнь отца, которого должны были четвертовать, но Лафма швырнул его в холодную грязь и уже собирался раздавить под копытами своего коня, когда Сильви бросилась на помощь несчастному.

– Так, значит, это ты? – с улыбкой спросила она. – И я снова нашла тебя у моего крестного! А помнишь, как ты украл у меня кошелек?

– Мне надо было на что-то жить! Кстати, кошелек был не слишком увесистый.

– Этот негодяй уже тогда был очень ловок! – раскатисто захохотал капитан Кураж. – Я жалел о нем, когда он от меня ушел, хотя и ради доброго дела.

– Значит, ты отродье висельников? – запричитала Николь Ардуэн, тщетно ища вокруг себя какой-нибудь тяжелый предмет, которым можно было бы ударить. Пьеро бросился к ней и схватил за руки.

– Полно, госпожа Николь, разве я когда-нибудь украл у вас хоть лиар или кусочек сахара? Я лишь хочу, чтобы и дальше так продолжалось... ведь я вас очень люблю!

И он звонко поцеловал ее в обе красных от гнева щеки, на которых тотчас заиграла улыбка.

– Нет. Я всегда считала, что ты хороший малыш, и надеюсь, так будет всегда. Иначе горе тебе!

– Николь, – обратился к ней Персеваль, – подайте же нам горячего вина на травах и что-нибудь перекусить! Сильви дрожит от холода, а мы занимаем ее разговорами.

Все собрались в кухне. Это было самое теплое место в доме; Николь поставила на стол пирог с угрями, холодную курицу, сыр, марципаны, варенье и поставила несколько бутылок. Все расселись вокруг стола: слуги, бандит и господа, проникнутые друг к другу взаимной симпатией, очень похожей на дружбу. Сильви, чье любопытство возбуждала нелепая маска капитана Куража, наконец увидела, как он ее снял, открыв волевое, молодое лицо, которое могло бы принадлежать любому мушкетеру, и это сразу придало ее любопытству особый смысл... Без балаганного атрибута этот мужчина с черными тонкими усиками и украшавшей его подбородок эспаньолкой был бы своим в обществе знатных господ. В его темных, живых и веселых глазах светилось удовольствие от недоумения Сильви.

– Не заблуждайтесь, мадемуазель, – сказал он. – Я не из благородных. Мои родители были провинциальные приказные, осторожные, строгие, вполне заурядные люди, которые боялись Бога, дьявола, кардинала и короля. Но это не помешало им погибнуть во время крестьянского восстания, к которому они не имели никакого отношения. Потом приехал палач кардинала наблюдать за казнями...

– И убил ваших родителей?

– Нет. Они уже были мертвы. Та, кого он убил всем нам известным способом, – сказал он, окинув взглядом сидящих за столом, – была моей любовницей: эту красивую цыганку звали Семирамида. Это из-за нее я и стал разбойником, хотя, не скрою от вас, к этому у меня были определенные задатки. Я ее обожал, и она любила меня. Но, как видно, не настолько, чтобы слушаться меня и отказаться от своих вольных, несколько диких привычек, за которые она и поплатилась жизнью. Все здесь, кроме вас, мадемуазель, знают, что я поклялся убить Лафма. Дважды он от меня ускользал. Тогда я сменил тактику и начал нагонять на него страх всеми доступными способами. Ему пришлось день и ночь держать при себе охрану, что не мешало моим угрожающим запискам, которые доносили до него стрелы, правда Лафма не знал, откуда они летят. Через Пьеро, который однажды вечером впустил меня в этот дом, я познакомился с господином де Рагенэлем. От него я и узнал, кто убийца Семирамиды. С того дня мы заключили своеобразный договор и, как только узнали о вашем приезде в Париж, усилили слежку за Лафма. Нам удалось узнать и о его доме в Ножане. Когда стало известно, что вы в Бастилии, мы решили: с начальником полиции надо покончить раз и навсегда. В тюрьме вы могли оказаться слишком доступной добычей для него.

– Но как вы могли узнать, что сегодня вечером меня повезут к нему?

Кураж бессильным жестом развел руками.

– Этого мы как раз не знали. Найти вас там было божественным сюрпризом, совершенно случайным стечением обстоятельств. Уже несколько дней Лафма, которого по-прежнему охраняли его приспешники, отдыхал за городом. Вероятно, он не хотел показать, что имеет отношение к вашему аресту. К тому же он, казалось, проводил время в ожидании кого-то или чего-то.

Капитан Кураж прервал свой рассказ, чтобы выпить бокал вина, вытер усы и продолжал:

– Один из моих людей сумел наняться к нему помощником повара, но вокруг дома всегда вертелось много народу...

– В такой холод?! – удивилась Сильви.

– Мы привыкли к любой погоде, мадемуазель, даже больше, чем солдаты. В мире, где я живу, нищета закаляет людей, которых не в силах уничтожить. Два дня у начальника полиции гостила красивая дама. Та, что сопровождала вас сегодня вечером.

– Мадемуазель де Шемро?

– Верно. Эта парочка казалась неразлучными друзьями!

– Все объясняется очень просто. У нее нет состояния, – вмешался в разговор Персеваль. – А Лафма богач. И наверняка платил ей за разного рода услуги.

– Действительно, она хвастливо щеголяла в роскошных, богатых туалетах. Конечно, мой поваренок ничего не мог услышать из их разговоров, которые обычно проходили в запертом кабинете, но он уловил несколько слов, когда красотка уезжала. «Он наверняка отошлет ее в монастырь Визитации, – сказала она, – но я позабочусь, чтобы это дело поручили мне. Мне лишь останется привезти ее к вам. Кстати, кардинал покидает Париж послезавтра. Руки у вас будут развязаны...» Я не знал, о вас ли идет речь, и мы начали следить за всеми поездками Шемро. Вчера она сидела дома, но сегодня днем приехала в кардинальский дворец, и я подумал, что дальше тянуть время рискованно. С главными силами моего отряда мы захватили дом в Ножане, перебив или связав охрану, и я наконец остался один на один с этим чудовищем. Я загнал его в малую гостиную, где он и велел накрыть галантный ужин, предназначавшийся для вас, мадемуазель. Увидев меня, он испугался и уже через несколько минут размяк под моими обвинениями. Он молил о пощаде, был мерзок, и я пронзил его шпагой. Потом я поднялся в спальню негодяя, чтобы просмотреть бумаги, какие там могли находиться; может быть – кто знает? – они вернули бы надежду или свободу какому-нибудь бедняге. Этим я и был занят, когда услышал, как подъехала карета. Из нее вышла Шемро и еще одна женщина, которая была слишком тепло укутана, чтобы я мог ее разглядеть. Я притаился, ожидая, что будет дальше, когда из дома выбежала Шемро. Она вскочила в карету, крикнув кучеру, чтобы тот гнал лошадей в Венсеннский замок. Тут я смекнул, что эта дрянь хотела переложить бремя моей мести на приехавшую с ней женщину. И тогда я решил предстать перед вами. Остальное вам известно.

– Я никогда не смогу отблагодарить вас, – дрогнувшим голосом сказала Сильви. – Вы не только спасли мне жизнь, благодаря вам я теперь свободна... совершенно свободна, ибо Лафма мертв! О Боже, ну как мне расплатиться с вами!

Капитан адресовал ей свою странную кривую улыбку:

– Подарив мне быструю смерть – от яда или удара ножом. Ведь вор и убийца вроде меня достоин лишь смерти на колесе. Быть распластанным на колесе – единственный вид смерти, который по-настоящему меня страшит, потому что при этом рискуешь утратить всякое достоинство...

Он встал, но Персеваль оказался проворнее и успел взять в свои ладони руки молодого человека.

– Этому страшному дню суждено наступить лишь тогда, когда я не сумею вас спасти; в таком случае я сам займусь вашим освобождением. Пока же не забывайте, что в этом доме у вас есть друзья, которых вы можете просить обо всем. Мы будем вам опорой и поддержкой в любых обстоятельствах.

– Неужели вы забыли, что я король воров?

– Это ваше дело. Я предпочитаю вора, способного на такое великодушие, как ваше, «доброму христианину» вроде Лафма.

– Благодарю вас. Теперь я вас покидаю и больше сюда не вернусь. Я не могу рисковать жизнями моих друзей, вы и так в последнее время слишком много страдали. Но если вы все же вспомните обо мне, произнесите мое настоящее имя: меня зовут Ален...

– Ален, а дальше? – поспешно спросила Сильви.

Молодой человек покраснел и ответил:

– Вы помните, я уже сказал, что не имею права на дворянскую фамилию.

– Жаль! – улыбнулась она. – Вы – истинный рыцарь, капитан Кураж!

– Тогда простите меня, что я вам больше ничего не говорю. Ремесло, которое я выбрал, обязывает меня забыть фамилию, что должна остаться незапятнанной. Прощайте, друзья мои...

Капитан Кураж уже взял в руки свой плащ, но Персеваль снова его задержал:

– Почему «прощайте»? Почему вы сказали, что не вернетесь? Я так понимаю, что капитан Кураж не хочет рисковать, появляясь здесь, но разве кто-нибудь знает лицо Алена?

– Из того общества, какое я для себя добровольно выбрал, трудно исчезать так часто. Я должен быть с моими людьми. Но за этим домом я буду присматривать. Отныне Бог будет его хранить!

Чувствуя, что не в силах скрыть волнение, капитан Кураж торопливо вышел, и Персеваль был вынужден поспешить за ним, чтобы проводить его до двери. Когда шевалье вернулся на кухню, Николь уже убрала со стола с помощью Сильви и Корантена, стоявшего у камина, посапывая трубкой и задумчиво глядя на огонь.

– Как странно все, что с ним случилось, – заметила Николь. – Он очень забавный...

– А ты что скажешь, Корантен? – спросил Рагенэль.

– Я знаю, кто он, – не сдержался Корантен. – Он нам солгал, сказав о провинциалах-приказных. Он бретонец и, должно быть, происходит из древней бретонской фамилии. Его родители действительно были убиты, но у него осталась родня, близкая ко двору...

Эти слова были встречены глубоким молчанием. Все замерли, ожидая, что скажет Корантен.

– Откуда ты его знаешь? – спросил шевалье.

– Вы помните бенедиктинский монастырь в Жугоне, куда меня когда-то отдали родители?

– И откуда ты сбежал. Такое не забывается.

– Он тоже был помещен в монастырь на тех же условиях. Он был младший в семье, где было несколько сыновей; его запихнули в рясу, словно в каменный мешок. Он пробыл в монастыре гораздо меньше меня, но я навсегда запомнил его лицо. Звали его...

– Нет! – остановил Корантена Персеваль. – Никогда не называй его фамилии, даже мне! Эта тайна не принадлежит тебе, ты не имеешь права ее разглашать. В наших молитвах он будет Аленом, и все тут!

– Простите! – опустив голову, пробормотал Корантен. – Я чуть было не совершил дурной поступок.

– Главное, что ты его не совершил! – воскликнул шевалье. – А теперь спать! Я провожу Сильви в ее комнату.

С неописуемой радостью скиталица вновь оказалась в своей очаровательной желтой спальне. Она снова прикоснулась к изящным вещицам серебряного туалетного гарнитура, взяла красивое венецианское зеркало, которое отразило лицо, словно размытое усталостью и страхами последних дней. Однако – и это было чудом молодости – Сильви казалось, будто все, что она вынесла, страдания и ее позор, покинули ее в ту минуту, когда она начала раздеваться. Здесь, в этой уютной комнате, которую нежная забота сохранила в неприкосновенности, Сильви почувствовала, что в ее душе осталось нетронутым главное: жизненная сила, вкус к жизни, даже к борьбе, и особенно любовь к Франсуа, хотя он и отверг ее. Наверное, так же он отверг бы и любую другую женщину, которая стала бы ему навязываться. Теперь, когда Лафма отдал Создателю – если, конечно, не мессиру Сатане! – свою подлую черную душу, все встало на свои места, и Сильви ощутила, что она снова начинает становиться сама собой – той Сильви, которой она была раньше, той, которая так много пережила и выстояла, той, которая любила и продолжала любить и надеяться.


Это счастье длилось недолго – всего два дня. А именно до прихода весьма взволнованного Теофраста Ренодо, явившегося сообщить, что Лафма выжил.

– Курьер, утром принесший пакет, нашел его в луже крови, но Лафма еще дышал, – рассказал он потрясенным друзьям. – Его даже привели в сознание, и он нашел в себе достаточно сил потребовать, чтобы послали за знаменитым Жаном Батистом Мореном де Вильфраншем, королевским астрологом, о котором говорят, что если он соизволит взяться за свое прежнее ремесло лекаря, то может сотворить чудо.

– И он сможет помочь Лафма вернуться к жизни? – спросил Персеваль.

– До этого еще очень далеко. У раненого – он получил удар шпагой в грудь – сильный жар, и окружающие даже говорят, будто в бреду он несет такие чудовищные вещи, что домочадцы сочли необходимым никого к нему не допускать.

– Известно ли, кто нанес удар?

– Слуги и стражники – их нашли в парке связанными и полузамерзшими от холода – говорят о всадниках в масках, но у тела раненого обнаружили лист бумаги с одним-единственным словом: «Кураж». Это меня ничуть не удивляет, – прибавил газетчик. – Обо всем вы прочтете в завтрашнем номере «Газетт де Франс»...

– Друг мой, не рассказывайте об этом так подробно! Ведь ваши читатели до нового распоряжения не должны знать, что капитан Кураж, хотя и не лишил жизни Лафма, спас мою крестницу. Госпожа Шемро так коварно обманула ее, привезла к своему другу, начальнику полиции, как, видимо, и было условлено между ними.

И шевалье де Рагенэль во всех деталях рассказал своему другу о злоключениях Сильви.

– Вы правы, – согласился Ренодо, когда Рагенэль закончил свой рассказ, – будет лучше, если мы не станем сообщать подробностей. Читатели лишь узнают, что Лафма подвергся нападению у себя дома и тяжело ранен. Потом мы будем печатать бюллетени о его здоровье и – все! Какая удача, что кардинал надолго уехал из Парижа! Приказы, которые он может отдать по этому поводу, наверняка не будут исполняться с тем рвением, как если бы он находился в столице. Во-первых, потому, что большинство полицейских ненавидят начальника полиции, во-вторых, потому, что все знают: кардинал долго не протянет. Это сдерживает начинания, которые впоследствии могли бы стать опасными...

– Но тогда мне придется снова вернуться в монастырь! – с горечью воскликнула Сильви. Она была на грани истерики. – Прощайте те спокойные мгновения, что я надеялась провести здесь! Неужели никто не может остановить этого негодяя?

Господин Ренодо взял руки девушки в свои:

– Спешить некуда. Я вам сказал, что до выздоровления далеко. Быть может, Лафма уже не суждено поправиться. Надеюсь, в этом доме вам ничто не угрожает, как и в монастыре. Здесь хватит людей, чтобы вас защитить, а любовь ваших близких ничто не сможет заменить. Оставайтесь здесь и следите за дальнейшими событиями! Вполне возможно, что вам вообще не придется уезжать отсюда.

– Лишь бы его слова сбылись! – вздохнула Сильви, когда Ренодо простился с ними. Издатель обещал не давать в газете сообщение о Лафма до следующей недели. – Ведь я мечтала жить вместе с вами в этом доме, который люблю, посвятить себя заботам о вас, как любящая дочь.

– Не надо предвосхищать будущее, милая моя Сильви. Я надеюсь увидеть ваше будущее более блестящим. Разве вы забыли о вашем друге Жане?

– Как можно забыть столь милого человека? Скажите, а где он сейчас? Я была бы рада видеть его.

– Сейчас он должен присоединиться к королю где-то между Лионом и Перпиньяном.

– Ах! Разве он уже уехал?

В голосе Сильви так явственно прозвучало сожаление, что Персеваль невольно улыбнулся.

– Да, но не для того, чтобы сойтись с врагом врукопашную. Он поехал просить короля освободить из Бастилии будущую герцогиню де Фонсом. Так он сказал мне на прощание.

Розовые щечки Сильви покраснели как мак.

– Но... Не помню, чтобы я давала ему свое согласие...

– Не давали. Разумеется, не давали, и впоследствии можно будет сказать, что вы взяли назад свое слово, но подумайте о том, сколь значительной особой сделает вас столь знатный титул! Ничтожный Лафма будет смотреть на вас только издали и будет рисковать головой, если посмеет приблизиться к вам с дурными намерениями. К тому же, дорогое мое дитя, я считаю, что ни один мужчина никогда не будет любить вас так, как он. Жан беззаветно вам предан и не требует ничего взамен.

– Кроме моей руки и моего тела.

– Вы могли бы позволить мне закончить мою фразу: не требует ничего, кроме того, чем вы пожелаете его одарить. Ему известно все, что вы претерпели. Все, вы понимаете меня? Я сам рассказал ему обо всем.

– И он все-таки хочет сделать меня герцогиней? Это безумие. Я никогда не смогу...

– Замужество не требует никаких особых знаний, – рассмеялся Персеваль, видя ее растерянность. – К тому же вы уже находились в окружении королевы. Я уверен, что она была бы очень рада вновь обрести свою «кошечку», даже с венцом герцогини на головке...

Опять королева! Но Сильви о ней и думать забыла. Наверное, произошло это потому, что Сильви была убеждена: увлеченный госпожой де Монбазон, Франсуа наконец-то разлюбил королеву.

– Я так давно ее не видела. Как она теперь выглядит?

– Кто? Королева? Я лично нахожу, что она даже похорошела. Родив двоих детей. Она просто расцвела. Поистине...

– Уж не пытаетесь ли вы уверить меня, что Бофор по-прежнему ее любит, несмотря на свою новую связь?

– Да, Сильви, как ни горько это вам слышать, я считаю, что он по-прежнему любит королеву. Я понял это по тому, с каким волнением Бофор о ней говорил...

– Значит, вы видели его?

– Да. Перед отъездом к отцу Франсуа зашел ко мне, чтобы дать кое-какие советы... Сильви! Пришло время, когда вы должны взглянуть правде в глаза. Я прекрасно знаю, что вы любите его, но вы уже не девочка и должны понимать, что он никогда не будет принадлежать вам. Поэтому не мучайте себя и не портите жизнь ради пустой мечты!

– Пустой мечты! Вы правы, по ночам я представляю, что мы вдвоем с Франсуа в дивном месте, которое мне так хорошо знакомо: на острове Бель-Иль! С того дня, как я уехала оттуда, сердце подсказывает мне, что однажды я буду ждать его там и он придет...

– Сильви! Сильви! Мы часто привносим в свои мечты то, чего желаем больше всего, да и я очень хотел бы видеть вас счастливой!

– Без него я не могу представить себя счастливой!

– Не говорите так! Подумайте о том, что когда-нибудь меня не будет. Но если не сбудется моя заветная мечта оставить вас в честных и нежных руках, самый дивный рай превратится для меня в ад!

Сильви порывисто встала, подошла к креслу Персеваля и обняла крестного за шею, прижавшись щекой к его щеке. У шевалье де Рагенэля был такой несчастный вид, что она устыдилась собственной строптивости. Тем более что в глубине души Сильви признавала правоту крестного.

– Обещаю вам подумать об этом, милый крестный! Во всяком случае, я могу признаться вам хотя бы в одном: не так давно мне навязали гнусного супруга. В тот миг, когда он насильно надевал мне на палец обручальное кольцо, я думала о Жане. Не о Франсуа! Поэтому я даю вам слово: если звезды повелевают, чтобы я вышла замуж, я стану женой только Жана, и никого другого!

После этих слов Персеваль почувствовал себя несколько успокоенным, и долго в этот вечер они сидели вдвоем, согретые теплом дома и надеждами на будущее, которое представлялось им радужным и счастливым.

9. Тень эшафота

Последующие недели для обитателей дома на улице Турнель прошли спокойно. Лафма пребывал между жизнью и смертью, кардинала, находившегося на другом конце королевства, поглощали другие заботы. Пока король, возродившийся к жизни, блестяще начал осаду Перпиньяна, каждый день отправляя с курьером собственноручно написанную депешу о ходе событий в «Газетт де Франс», Ришелье держался в стороне, в Нарбоне, где боролся не только с недугом, но и с королевой. После того как Ришелье добился для преданного Мазарини кардинальской шляпы, – король вручил ее счастливцу, потерявшему от радости голову, – шпионы первого министра донесли ему о странных слухах, касающихся заговора, главарями которого были Анна Австрийская, Сен-Мар, король Испании и Месье, брат Людовика XIII. Кардинал действовал стремительно: Анна Австрийская, которая еще не поняла, что королева Франции не имеет права участвовать в заговоре против королевства, наследником которого является ее сын, была лишена права попечения собственных детей. Результат не заставил себя ждать: перед лицом серьезной опасности, которая могла грозить ей изгнанием, а может быть, и перспективой кончины в нищете где-нибудь в медвежьем углу Германии, как это случилось с Марией Медичи, матерью Людовика XIII, Анна заставила себя попытаться помириться с кардиналом Ришелье. Ришелье ограничился тем, что прислал к ней Мазарини, чтобы тот «принял поздравления королевы по случаю возведения в сан кардинала».

О чем говорили при встрече опальная королева и новый прелат? Это неизвестно, но Мазарини, чьего обаяния она не отрицала, обладал великой силой убеждения. Итог их долгой беседы в одно прекрасное утро обнаружился на письменном столе Ришелье в виде одного из трех экземпляров договора, заключенного в марте де Фонтраем с герцогом Оливаресом и добровольно переданного королевой в руки Мазарини. Договор, который должен был начать действовать после убийства кардинала, предусматривал возвращение Испании всех крепостей, завоеванных французами на севере, востоке и юге Франции. При исполнении этого условия королева становилась регентшей – заговорщики не сомневались, что Людовик XIII сойдет в могилу сразу же после своего первого министра. Предполагалось, что королева будет править с энергичной помощью Месье и получит значительные денежные вознаграждения взамен отданных крепостей... Господин де Сен-Мар станет первым министром и женится наконец на принцессе де Гонзага; все изгнанники будут возвращены, и на каждого из них прольется золотой дождь. Без сомнения, это был самый чудовищный заговор, когда-либо замышлявшийся против Ришелье, а главное – против Франции. Мазарини, когда королева передала ему экземпляр договора, почувствовал, как у него на лбу выступил холодный пот.

– Я преклоняюсь перед вашим величеством и благодарю вас за то, что вы поняли, в чем состоит ваш долг, – взволнованно проговорил он. – Если королева хочет, чтобы монсеньор дофин однажды вступил на престол, вашему величеству необходимо, и немедленно, научиться быть француженкой! Его преосвященство сумеет оценить все, чем обязан вашему величеству.

Ришелье же не проявил никакого беспокойства. Осада Перпиньяна закончилась блестящей победой, и увенчанный славой король спешил к кардиналу. Завтра Людовик XIII будет в Нарбоне и остановится в епископстве. Ришелье вручил экземпляр договора своему верному Шавиньи со словами:

– На утреннем выходе вы передадите это королю, затем отправитесь к Месье и попросите, чтобы он отдал вам его собственный экземпляр. Это необходимо сделать на тот случай, если король откажется поверить в виновность господина Главного!

Король был так больно уязвлен коварством фаворита, прекрасного молодого человека, которого он вознес столь высоко, что его тайное свидание с Марией д'Отфор закончилось ничем. Возмущенный тем, что она имеет дерзость нападать на Сен-Мара, и убежденный, что она поступает так только из мстительной ревности, он повелел Мари снова вернуться в замок Ла-Флот и не покидать его. На этот раз обнаруженная измена фаворита причинила Людовику XIII настоящую муку. Но король действовал решительно: в Париж немедленно отправили приказ арестовать Сен-Мара, де Ту, де Фонтрая и других заговорщиков, а Шавиньи посетил Месье.

– Вина вашего высочества столь велика, – заявил ему Шавиньи, – что его преосвященство ни за что поручиться не может. В опасности сама ваша жизнь...

Позеленев от страха, Гастон Орлеанский не терял ни минуты, спасая себя.

– Шавиньи, я должен выпутаться из беды, в которую попал. Вы уже дважды ходатайствовали за меня перед его преосвященством, но это, даю вам слово, будет в последний раз...

– У вас есть лишь одна возможность спасти вашу жизнь – признаться во всем.

Брат короля, всегда отличавшийся трусостью, большего и не хотел. Он во всем признался, выдавая всех, кто пошел за ним, даже герцога де Бофора, который тем не менее отказался участвовать в заговоре. Таким образом, и второй экземпляр договора лег на стол короля, окончательно развеяв его последние, хотя и слабые сомнения, за которые пытался ухватиться преданный король. Сердце Людовика XIII было истерзано до такой степени, что он заболел; но это не помешало правосудию идти своим путем...

Новость об аресте Сен-Мара и Франсуа Огюста де Ту словно ядро обрушилась на замок Вандом, где герцог де Бофор после дня удачной охоты весело пировал со своими благородными вассалами и друзьями. Приезд гонца – из Парижа во весь опор примчался курьер от герцогини Вандомской – в одно мгновение отрезвил неистово веселящуюся молодежь: герцогиня заклинала сына бежать.

«Стало известно, что у вас проходила встреча если не главарей заговора, то их доверенных лиц, – писала герцогиня Вандомская. – Даже если вы не давали согласия участвовать в этом заговоре, в этом безумии, – а мне известно, что это так! – вы все равно скомпрометированы. Говорят также, что полетят головы, а ваша голова, сын мой, мне бесконечно дорога. На всякий случай предупредите вашего брата Меркера, который сейчас в Шенонсо, но прежде, я умоляю вас, покиньте Вандом, пока не будет слишком поздно!»

Франсуа, чью веселость как ветром сдуло, яростно скомкал письмо матери.

– Бежать! – воскликнул он. – Но разве я чем-нибудь запятнал свою честь? Разве я не отказался пойти на сговор с Испанией, даже ценой жизни кардинала? Ни за что!

– Монсеньор, мне кажется, вам следует более взвешенно обдумать предложение вашей матушки, – пытался успокоить его Гансевиль. – Ваша матушка-герцогиня не та женщина, что станет волноваться без всякой причины, и вы знаете, что кардинал смертельно ненавидит всех членов вашей семьи. По ложному доносу вас могут отправить на эшафот, даже если вы будете отрицать свою вину. Если король отдал своего фаворита на растерзание первому министру, опасаться надо всего... То, что вы племянник короля, ничего не изменит, ибо король и вполовину не любит вас так, как он любит Сен-Мара. Позвольте мне собрать ваши вещи и приказать седлать коней!

Все присутствующие присоединились к этой просьбе, но герцог де Бофор не желал внимать голосу разума.

– Бежать – значит признать свою вину, – повторял он, – но мне не в чем признаваться...

– Ваш отец-герцог более осторожен, – возразил Анри де Кампьон, бывший вассал графа Суассонского, перешедший на сторону Вандомского дома. – Хотя он тоже невиновен, как и вы. К тому же вы не можете отрицать, что принимали здесь эмиссаров заговорщиков...

Франсуа тем не менее заупрямился. Он никуда не уехал, а на следующий день собрался травить оленя к югу от своего города, когда перед ним осадил лошадь запыленный всадник; под фетровой шляпой с перьями Франсуа с изумлением увидел лицо госпожи де Монбазон. Но она не дала ему времени даже для вопроса и воскликнула:

– Почему вы здесь, несчастный? Вы с ума сошли? Я только на два часа опередила господина де Нейи, королевского курьера, который везет вам письмо от короля. Надо бежать, и немедленно!

Герцог де Бофор достал из кармана кружевной платок, которым осторожно стер пыль с лица своей подруги.

– Какой прелестный всадник! – улыбнувшись, проговорил он. – Но как вам удается быть такой красивой даже в подобном наряде?

Он хотел взять ее руку, чтобы поцеловать, но госпожа де Монбазон отдернула ее.

– Вы в своем уме? Все, что я говорю, очень серьезно, Франсуа, и я здесь не только для того, чтобы предупредить вас, но и потому, что я решила ехать вместе с вами...

– Неужели? Вы готовы окончательно скомпрометировать себя?

– Я уже скомпрометирована. Мы с вами не скрываем нашу связь. К тому же вы забываете, что я тоже присутствовала на той пресловутой встрече, хотя и не произнесла ни слова! Поторопитесь! Вернитесь в дом, возьмите все необходимое. Нам нужны свежие лошади и...

– Нам совершенно ничего не нужно. Я, разумеется, вернусь в дом, но лишь для того, чтобы лечь в постель.

– В постель? И что вы намерены делать?

– Прикинуться больным. Господин де Нейи, поверьте мне, найдет меня в самом жалком виде.

– Вы больны? Вы смотрели на себя в зеркало? Вы выглядите великолепно, просто пышете здоровьем! Вам не поверит даже слепой...

– Вы сами все увидите. Поехали домой. Вам надо принять ванну и переодеться в чистое платье.

По дороге Франсуа рассказал ей о своем намерении воспользоваться неким эликсиром, который наряду с прочими снадобьями ему дал однажды старый врач-провансалец. Этот старик, утверждавший, будто он потомок самого Нострадамуса, снабдил Франсуа мазями, которые залечивали раны и оказались весьма целебными, какой-то настойкой из трав, способной «питать все четыре жидкости человеческого тела и поддерживать их, когда они иссыхают», и, наконец, эликсиром, предназначенным для того, чтобы быстро вызывать появление по всему телу красных пятен и лишаев, «очень пригодных для того, чтобы создавать видимость тяжелой болезни, хотя при этом здоровью не наносится вред».

– Но для чего он вам дал этот эликсир? – спросила Мария де Монбазон. – Это кажется мне странным подарком...

– Он говорил, что эта жидкость, придавая мне вид заразного больного, сможет отгонять моих врагов, а в некоторых обстоятельствах и спасти мне жизнь. По-моему, этот момент настал.

– Мне очень это не нравится. А если этот эликсир ядовит?

– На кой черт он дал бы мне яд, если все другие его дары оказались очень полезны?

Ничто не могло разубедить Франсуа воспользоваться этим эликсиром, и королевскому курьеру, когда тот появился в замке, было сказано, что господин герцог сильно болен, что курьера явно почти не взволновало.

– Но не до такой же степени, чтобы быть не в состоянии прочесть письмо? – возразил курьер. – Причем я должен передать письмо в собственные руки герцогу, – прибавил он, видя постную мину Брийе, который уже почтительно протягивал руку, чтобы взять послание.

– В таком случае, сударь, вам придется подготовиться к тяжелому зрелищу, – с глубоким поклоном ответил Брийе.

Эликсир врача из Мартига действительно вызывал неожиданный эффект. Лежащий на смятой постели Бофор в распахнутой на груди рубахе казался жертвой очень сильной кори. Его лицо, шея и тело были покрыты красными, отвратительными на вид пятнами. У изголовья постели рыдала Мария де Монбазон, уткнув нос в платок.

– Что хочет от меня король? – слабым голосом спросил Франсуа.

– Об этом вам скажет письмо, ваша светлость. Король требует вас к себе, я полагаю...

– В таком случае, сударь, прочтите мне его, ибо зрение мое ослабело из-за болезни.

Именно это было причиной безутешных рыданий герцогини. Воздействие чудодейственной жидкости оказалось еще более удивительным, чем ожидалось. Но и мнимого больного, погрузившегося в полную слепоту, она повергла в ужас. Если она не пройдет, Бофор был готов признаться в чем угодно, чтобы только его казнили без отсрочек.

Королевскому курьеру этот спектакль показался наигранным. Он вытащил из-за пояса нож и, не говоря ни слова, резким движением поднес его к глазам Франсуа, который без всякого притворства даже не моргнул. И только тогда Нейи поверил и сказал:

– Простите меня, ваша светлость, но приказ короля строг... Сейчас я прочту вам его письмо.

В этом послании на первый взгляд не содержалось ничего, что могло бы вызвать тревогу.

«Мы узнали, что господин Сен-Мар пытался вовлечь вас в дурные дела, но вы отказались участвовать в заговоре, – писал Людовик XIII. – Мы вам обещаем забыть об этом при условии, что вы немедленно явитесь к нам, чтобы сообщить обо всем, что вы знаете...» Тем не менее Бофор почувствовал, что тон письма не оставляет надежд на прощение короля или хотя бы на его забывчивость.

– Как вы сами можете убедиться, сударь, – горестно вздохнул герцог де Бофор, – я не в состоянии исполнить приказ его величества, но я, если это будет угодно Господу, как только почувствую себя лучше, тотчас предстану перед королем. Пока же, госпожа герцогиня, прошу вас сделать все, чтобы господин де Нейи был принят, как то подобает его положению и тому, кого он представляет...

Потрясенный всем увиденным, курьер на следующий день выехал в Тараскон, где в то время находился Людовик XIII, оставив всех обитателей замка Вандом донимать герцога де Бофора – он встал с постели, но лишь для того, чтобы пересесть в кресло, ибо по-прежнему ничего не видел, – просьбами о бегстве. Кроме Марии, все – его друзья Анри де Кампьон и Воморен, его конюшие Гансевиль и Брийе – все умоляли герцога де Бофора бежать.

– Этот человек вернется, но уже во главе отряда солдат, – умоляла Бофора его подруга. – Надо бежать, друг мой!

– Как бежать, если я ни черта не вижу? Даже не заикайтесь при мне об этом: если я не обрету зрения, то предпочту смерть...

– Не будьте глупцом! Я предполагаю... в конце концов, я хочу верить, что зрение к вам вернется, когда прекратится действие этого проклятого эликсира. Пока же позвольте одному из ваших друзей поехать приготовить перемены лошадей вплоть до устья Сены, где вы сможете сесть на корабль, чтобы отправиться к герцогу Сезару.

– Я еду сию же минуту, – объявил Анри де Кампьон. – Я найму в Гавре корабль и буду ждать вас в Жюмьеже, но, если я смею позволить просить вас об этом, госпожа герцогиня, разрешите герцогу ехать одному! Скандал будет слишком громким, если станет известно, что вы следуете вместе с ним, а лишнее недовольство может повредить нашему другу...

– Я еще не решил, поеду ли я, – возмутился Франсуа. – Кто отдает здесь приказы?

– Вы, ваша светлость... Как вам будет угодно, если вы на это способны, – заметил Гансевиль. – Но мы, кто вас любит, готовы оспорить ваше решение и спасти вас вопреки вашей воле!

– Но разве что-нибудь предвещает, что король желает мне зла?

– Ничто не предвещало подобного в 1626 году, когда король призвал герцога Сезара в Блуа, но оказалось, лишь для того, чтобы бросить его в тюрьму вместе с господином Великим Приором, – не преминул напомнить Воморен. – Позвольте Кампьону ехать и попросите госпожу герцогиню вернуться домой. Никого не удивит, если она будет жить в замке Монбазон, но если она поедет с вами...

– Они правы, друг мой, – со слезами согласилась молодая женщина. – Мне тяжело с вами расставаться, но я слишком вас люблю, чтобы прежде всего не желать вам добра.

– Милая моя подруга, – прошептал растроганный Бофор. – Подумать только, что я даже не могу больше видеть вас! Поступайте как хотите, но знайте одно: я уеду лишь тогда, когда Бог дарует мне радость унести с собой образ вашего дивного лица...

– Будем надеяться, что Бог соизволит поторопиться, ибо времени у нас почти нет!

Поэтому Анри де Кампьон уехал один, тогда как другие остались в замке ждать прозрения Бофора, рассказывая друг другу о малейших внушающих надежду признаках. Большую часть времени они проводили в соборе святого Георгия, моля Бога сжалиться над бедным Бофором, которого все так любили. Красные пятна начали сходить, хотя слепота упорно не хотела отступать; но вечером, на четвертый день после отъезда Анри, герцог де Бофор вдруг вскочил с кресла и закричал:

– Я вижу! Вижу! Боже всемогущий, ты простил меня, хотя я и солгал! Да будет благословен Господь!

Герцог упал на колени, предавшись пылкой молитве, и всем показалось, будто жизнь вокруг возродилась. Через час Франсуа, опьяненный радостью от того, что вырвался из объятий тьмы и вновь оказался среди живущих полной жизнью людей, вместе с Вомореном, Гансевилем, Брийе и своим камердинером галопом выехал из ворот Вандома, чтобы направиться в долину Сены. Стоя у окна замка, Мария смотрела, как Франсуа исчезает в синих сумерках уже по-летнему теплого вечера. Завтра днем она тоже уедет в Монбазон, где ненадолго задержится перед возвращением в Париж. Ей стало легче на душе оттого, что Франсуа был на пути к свободе. Но она не могла не чувствовать глубокой грусти: ведь он не настаивал на том, чтобы она осталась с ним, хотя она была готова пренебречь любым позором, бросить все, чтобы отдать ему свою жизнь; Мария де Монбазон была достаточно опытна и понимала, что в любви – исключения здесь очень редки! – один всегда любит сильнее, чем другой. В их паре сильнее любила она, даже если в часы близости он был самым неистовым, самым пылким из любовников. Она ждала его так долго, хотя весь Париж давно считал их любовниками. Она так долго грезила о нем, исходила муками ревности, страдала душой, томилась телом. И вот в один прекрасный вечер они стали близки, и счастью Марии не было предела. Наконец-то он принадлежал ей! Он страстно любил ее, он подарил ей бесконечную полноту жизни, он исполнил все самые смелые ее желания, он боготворил ее! И был счастлив сам. Она дала себе клятву, что больше никогда его не отпустит, но для этого было необходимо, чтобы продолжалась волшебная гармония их тел.

– Так будет, пока я буду красива! – часто шептала она, внимательно изучая в зеркале свое очаровательное лицо и безукоризненное тело. – Пока буду красива! А что потом?


Через несколько дней герцог де Бофор наконец снова увидел зыбь моря и морской простор, которые он так любил. Но беглецов ждали затруднения. Когда Бофор с друзьями приехали в Гавр, их ждало разочарование: нанятый Кампьоном корабль вынужден был уйти в открытое море, спасаясь от шторма, который сорвал его с якоря. Однако не могло быть и речи о том, чтобы оставаться в Гавре и ждать нового судна в Англию: человек, управлявший городом от имени герцога де Лонгвиля, как и сам герцог, принадлежали к числу врагов Бофора. Тогда Воморен предложил отправиться во Франквиль, близ Ивето, где у них был друг, господин де Мелюн. Там они изменили свой план, и маленький отряд с облегчением погрузился на корабль только в Ипоре, близ Фекана. По-прежнему считая себя невиновным, Франсуа отправил своему дяде королю Людовику XIII письмо, в котором с большой почтительностью ставил его в известность о принятом им решении: «Отрицая обвинение, выдвинутое против меня вашим величеством, я рискую пренебречь тем уважением, какое питаю к вам, и навлечь на себя ваш гнев; признав себя виновным вопреки всему, я погрешил бы против моей совести и моей чести. Эти почтительные соображения вынудили меня направиться в Англию, куда я приехал навестить моего отца...»

Однако, встретившись в Лондоне с Сезаром, Франсуа пожалел о том, что бежал. Здесь вокруг отца собрались все недовольные французского королевства, настоящие или мнимые заговорщики, которых объединяло одно лишь сожаление о том, что им пришлось оставить во Франции, спасая собственные жизни. Среди них был Фонтрай, стоявший у истоков того договора в трех экземплярах, который грозил эшафотом множеству людей. Подобно многим другим, он вел беззаботную жизнь, выигрывая и проигрывая в карты то, что имел, но делал это с беспечностью, раздражавшей Бофора.

– Разве я не убеждал вас, что договариваться с Испанией – это тяжелая ошибка? – возмущался он. – И вот результат: Сен-Мар арестован, де Ту тоже, хотя он присоединился к заговору лишь из любви к королеве, сама она скомпрометирована, может быть, в опасности и ее жизнь, я и мои люди были вынуждены бежать, хотя они ни в чем не виноваты.

– Дорогой мой, заговоры – та же игра. Если они удаются, слава достается всем, если проваливаются, каждый спасается в одиночку. Я до сих пор не могу понять, каким образом Ришелье стала известна каждая статья договора. Значит, у него в руках оказался один экземпляр... а ведь их всего три. Чей же экземпляр попал к Ришелье – Месье или королевы? И каким образом?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, но мне страшно за тех, кто остался в руках Ришелье... и его палача Лафма, – прибавил он, вспомнив о человеке, которого ненавидел больше всего на свете, но о ранении которого не знал. Странно, но в это мгновение другой образ затмил образ начальника полиции, и это был образ Сильви.

Все последнее время, если ему случалось думать о Сильви, Франсуа спешил как можно быстрее забыть о ней, чувствуя то же раздражение, которое охватило его в замке Ла-Флот, когда он узнал, что она отвергла предоставленное им убежище ради того, чтобы искать приключений с этой сумасбродкой Мари д'Отфор. В тот день он поклялся навсегда отречься от этой неблагодарной девчонки, и пока ему это удавалось. Почему же тогда из туманов над Темзой выплывала вдруг ее хрупкая грациозная фигурка и огромные золотистые глаза, которые всегда излучали такой дивный свет, когда смотрели на него? Он поспешил отогнать от себя этот образ и вспомнил прекрасное лицо королевы, вечной своей любви, затем не менее красивое лицо Марии, страстная любовь которой делала его счастливым. Но образ Сильви стоял у него перед глазами и никому не хотел уступать место. Тогда Франсуа перестал гнать от себя образ Сильви и с какой-то томительной, но приятной грустью предался воспоминаниям о своем отрочестве и счастливых днях, казавшихся ему такими близкими, хотя он и думал, будто навеки похоронил их в глубине памяти.

Но Франсуа заставил себя обратиться к сегодняшним событиям. Разве ему не предстоит преодолевать немало трудностей, чтобы он еще брал на себя поиски этой маленькой идиотки? И чтобы уверить себя, что он покончил с этой темой, Франсуа присоединился к веселой компании молодых людей, которые увивались вокруг герцога Сезара, и сильно напился, провозглашая бесконечные тосты в честь прекрасной герцогини де Монбазон: он вспомнил о ней лишь тогда, когда осушил до дна первый бокал. Вино было одной из возможностей успокоить собственную совесть!


На улицу Турнель Жан де Фонсом вернулся с новостями. Он едва не забыл обо всем, когда, лихо соскочив с коня, увидел на крыльце Персеваля де Рагенэля и рядом с ним Сильви. Пока Жан метался по всей Франции, заставляя почтовых лошадей мчаться бешеным галопом, он думал только о Сильви. Он боялся, что пребывание Сильви в Бастилии оставит на ней неизгладимые следы.

И наконец он снова увидел ее. Но это была не прежняя Сильви; она стала еще прелестнее, чем представлялась Жану в мечтах. Как будто желая забыть о прошлом, она надела то прежнее платье – желтое в белый цветочек, а ленты, перехватывающие ее блестящие волосы, напоминали подаренную ему Сильви ленту, которую Жан всегда носил у сердца. Жан пришел в такой восторг, что на манер средневекового рыцаря преклонил колено, беря руку, протянутую ему Сильви. Тем не менее он, охваченный всегдашней робостью, решил приберечь только для ушей Персеваля новости, которые привез. Действительно, целая пропасть пролегала между его просьбой к королю вернуть ему «невесту» и тем, чтобы просить саму Сильви вновь стать его нареченной. Что ответит ему Сильви? Этого Жан не мог предугадать.

Понимая, что происходит в душе молодого человека, Рагенэль сначала пригласил его на ужин, потом отправил Сильви на кухню, чтобы она предупредила Николь и помогла ей сделать ужин торжественным, и, наконец, увлек Жана к себе, чтобы тот смог прийти в себя после долгой, изнурительной дороги.

– Итак, мой друг, каков же результат вашей поездки? – спросил шевалье, когда в его кабинете молодой человек, умытый, выбритый, с бокалом вина в руке, устроился напротив в кресле. – Любезно ли принял вас король?

– Прием превзошел все мои ожидания, шевалье. Вот, прочтите!

Из-за пазухи камзола Жан де Фонсом достал письмо, запечатанное небольшой печатью из зеленого воска – личной печаткой Людовика XIII. Персеваль развернул письмо и скороговоркой, чтобы быстрее добраться до сути, пробормотал все официальные титулы, какими оно начиналось:

«Мы, Людовик, тринадцатый король, носящий это имя, милостью Божьей монарх Франции...

Мы повелеваем, чтобы благородная девица Сильви де Вален, до сего дня известная под именем мадемуазель де Лиль, была освобождена из нашей крепости Бастилия и снова заняла при ее величестве королеве, возлюбленной супруге нашей, прежнее свое место, каковое и будет занимать до своего замужества».

С улыбкой взглянув на Жана, Персеваль отдал письмо короля его обладателю, который, вместо того чтобы спрятать его, оставил на столе вместе с другой королевской бумагой – приказом об освобождении Сильви на имя коменданта Бастилии, воскликнув:

– О, вы можете оставить это письмо при себе. Теперь оно мне не нужно!

– Почему же? Потому что Сильви вышла из тюрьмы без вашей помощи?

– Разумеется. Я думал...

– ...что она, потеряв голову от радости свободы, упадет в ваши объятия, и это стало бы хорошим началом осуществления второй части программы, начертанной королем?

Фонсом покраснел, но глаз не опустил.

– Это правда, – признался он. – Увидев Сильви рядом с вами, я был очень рад и, простите меня, разочарован. Это внушит вам весьма жалкую мысль о моей любви к ней, потому что я неосознанно хотел, чтобы Сильви продолжала страдать... О да, это недостойно, недостойно! Но я мечтал стать ее освободителем и быть за это вознагражденным.

– Но вполне естественно! – улыбнулся Персеваль. – Вы могли убедиться, что Сильви была счастлива снова видеть вас. И привезенное вами письмо не так уж никчемно, – прибавил он, вновь став серьезным. – Сильви это дает возможность опять обрести место фрейлины, положение в обществе, вернуть свою настоящую фамилию и сделать это с одобрения всех, ведь из Бастилии ее освободил сам кардинал. И это главное, потому что часто бывает так, что Ришелье исправляет, даже иногда отменяет приказ короля, а позднее убедительно объясняет королю свое решение...

– Правильно, но я не думаю, что в данном случае это возможно. Когда король писал письмо, мне показалось, будто он с каким-то тайным злорадством противоречит первому министру. Наш повелитель мучительно страдает от того, что был вынужден отдать приказ об аресте Сен-Мара. Измена его была очевидна, доказательства убедительны, но я полагаю, что король не явил бы такую суровость, если бы речь шла о попытке убить кардинала. Во-первых, этих попыток было предпринято немало, а во-вторых, я и сам задаю себе вопрос, не желает ли король в глубине души избавиться от человека, чьим политическим гением искренне восхищается, но который тем не менее подавляет его.

– Во всяком случае мы скажем Сильви о благорасположении к ней короля. Было бы полезно, если вы нанесли бы визит королеве, чтобы раскрыть ей наконец всю правду о той, кого она называла своей кошечкой...

– Я не считаю, что это хорошая мысль. Я не могу продолжать рассказывать басни о нашем скором браке. Это означало бы постыдным образом принуждать Сильви... И потом... я не уверен, что мне хочется, чтобы Сильви снова оказалась замешана в придворные интриги и попала в толпу фрейлин, где без Мари д'Отфор она будет несчастна.

– Мне тоже не слишком этого хочется, и я готов поклясться, что Сильви разделит наши чувства. Она ни за что не согласится снова стать фрейлиной. Но ради ее будущего я желал бы, чтобы она вновь обрела покровительство королевы.

– После всего, что с Сильви произошло?

– Да. Сейчас я вам расскажу, каким образом Сильви вернулась сюда и из какой западни, устроенной мадемуазель де Шемро, она, к счастью, вырвалась...

Закончив свой рассказ, Персеваль сказал:

– Я признаю, что совершил грех эгоизма, не отослав Сильви обратно в монастырь. Я был так счастлив, что она нашлась! Конечно, я мог бы вверить ее госпоже де Вандом, но боюсь, что это покровительство теперь не принесет ей пользы...

Жан де Фонсом, который слушал своего хозяина, расхаживая взад и вперед по кабинету, чтобы подавить свое негодование, резко остановился.

– Плохие новости, которые я привез, имеют отношение именно к этому злосчастному семейству, но я, зная чувства вашей крестницы, решил сообщить их вам конфиденциально.

И молодой герцог поведал о том, что он, прежде чем приехать к своему другу Рагенэлю, заезжал в Отель Вандом, чтобы предложить помощь герцогине и ее дочери. Он был у короля в ту минуту, когда отправили приказ об аресте Бофора, и поэтому счел долгом предложить свои услуги обеим женщинам, которые были ему очень дороги.

– Хотя королевские приказы нисколько им не угрожают, они решили на время удалиться в монастырь капуцинок, где их часто навещают монсеньор де Лизье, господин Венсан и новый коадъютер архиепископа Парижского аббат де Гонди. Они спокойны, безмятежны. Они мне сказали, что господин де Бофор бежал в Англию. Меркер, который в заговоре не замешан, по-прежнему находится в Шенонсо. Вот почему я покинул их со спокойной душой.

– Неужели вы до такой степени цените герцога Франсуа? – нерешительно спросил Рагенэль.

– Я знаю, что Сильви его любит, но признаюсь: если бы не это обстоятельство, я очень хотел бы стать его другом. У него душа нараспашку, он смелый, может быть, слегка сумасбродный, но беспредельно честный! То, что его обвиняют в сговоре с Испанией, безумие. Франсуа ошибся веком: во время крестовых походов он в одиночку покорил бы Святую землю. Надеюсь, ему не взбредет в голову вернуться во Францию при жизни Ришелье: за голову герцога де Бофора объявлена награда.

– Вы были правы, переговорив об этом сначала со мной. Сильви думает, что ее друг детства предается в замке Вандом счастливой любви с госпожой де Монбазон. Ей от этого горько, но, поверьте, это к лучшему! Если она узнает, что Бофор в изгнании и ему угрожает смертельная опасность, то это известие снова пробудит ее симпатию, но мне очень хотелось бы, чтобы Сильви навсегда только этой симпатией и ограничилась.


Ужин, последовавший за этим разговором, был очень приятным. Сильви порозовела от радости, узнав, что король пожелал, чтобы она снова появилась при дворе, но фрейлиной стать отказалась.

– Я очень боюсь, что у меня теперь стало много недоброжелательниц, и без Мари д'Отфор я при дворе буду чувствовать себя неуютно. Но объясните мне, друг мой: что вы такого сделали, чтобы вызвать у короля столь сильный интерес к моей скромной персоне?

– Вы стали жертвой страшной несправедливости и...

– Вам ни к чему оправдываться, – перебил его Персеваль, – я уже сказал Сильви, по какому праву вы требовали ее освобождения.

Теперь краской залился молодой человек:

– Я решил пустить в ход все средства, чтобы вырвать вам свободу, но я умоляю вас считать, что вы мне ничем не обязаны. Даже официальную помолвку можно расторгнуть. Гораздо проще было бы это сделать, если б о помолвке не было объявлено. Позднее объясним королю, что мы передумали. Самое важное, чтобы вы забыли о вашем кошмаре и смогли снова появиться рядом с королевой.

Рука Сильви опустилась на руку молодого человека.

– В чем вы пытаетесь меня убедить? Вы знаете, что я очень вас люблю и безмерно вам благодарна за то, что вы внесли ясность в мое положение. Не будем предвосхищать будущее. Быть может, когда-нибудь я с радостью протяну вам руку, но сейчас еще не время, мне необходимо разобраться в себе, а вы... вы заслуживаете сердца, принадлежащего вам безраздельно!

– Занять скромное, даже совсем крошечное место в вашем сердце для меня дороже, чем завоевать безраздельно любое другое сердце. Даруйте мне только милость заботиться о вас!..


В конце лета «Газетт де Франс» не испытывала нужды в материалах, и ее редактор почти каждый вечер заходил к своему другу Рагенэлю обсудить с ним дневные новости. Казнь в Лионе Сен-Мара и де Ту наделала в обществе много шума, почти затмив заключенный в Перпиньяне мир, по условиям которого к французской короне присоединялись Руссильон и часть Каталонии. Это было похоже на поднявшуюся у подножия эшафота на площади Терро бурю, отголоски которой были слышны далеко вокруг.

Сен-Мар и его друг де Ту, улыбаясь, взошли на эшафот: на Сен-Маре был коричневый, расшитый золотистыми кружевами камзол, зеленые шелковые чулки и ярко-красный плащ; де Ту был одет в строгий камзол из черного бархата; они были так молоды и красивы, что толпа сильно заволновалась, а когда молодые люди обнялись, прежде чем каждый из них положил голову на плаху, многие заплакали.

– Говорят, что канцлер Сегье, спешно посланный в Лион на судебный процесс, сделал все, чтобы спасти юного де Ту, – рассказывал Ренодо. – В этом заговоре де Ту был агентом королевы, хотя его виновность доказать так и не смогли.

– Тогда почему его приговорили к смертной казни? – спросил Персеваль.

– Потому что он, даже поклявшись на Евангелии, отказался дать показания против герцога де Бофора, своего друга. Наоборот, де Ту всегда отрицал, что де Бофор принимал какое-либо участие в большом заговоре, и утверждал, что герцог, узнав обо всем, отказался примкнуть к заговорщикам. Тогда Ришелье потребовал, чтобы де Ту казнили вместе с господином Главным...

– Кардинал жаждет смерти Франсуа... простите, герцога де Бофора, – еле слышно проговорила Сильви.

– Увы, мадемуазель, это так. Счастье, что ему удалось бежать в Англию, иначе мы, без сомнения, оплакивали бы казнь французского принца крови, тогда как Месье, один из главных заговорщиков, отделался высылкой в собственные поместья. Голова Бофора, хотя он и невиновен, падет, если он посмеет вернуться.

Сильви полными слез глазами посмотрела на своего крестного, который смутился под ее взглядом, и спросила:

– Вы знали об этом?

– Да, но к чему было говорить вам, если он сумел укрыться в Англии? Вы и без того достаточно страдали из-за него.

– Я страдаю еще больше, если ничего не знаю. Значит, он уехал к отцу... но на этот раз вернуться не сможет.

Мужчины многозначительно переглянулись, и Ренодо решительно произнес:

– Только лишь пока жив кардинал, а быть может, и король!

Сильви, не сказав ни слова, опустила голову, потом поклонилась газетчику и вышла из комнаты; но она вернулась к крестному, едва Ренодо ушел.

– Не могли бы вы попросить господина де Фонсома отвести меня к королеве как можно скорее?

Встревожившись, Персеваль пытался разгадать намерения крестницы, пристально вглядываясь в непроницаемое личико Сильви.

– Вы хотите принять предложение короля и снова стать фрейлиной королевы?

– Нет. Я лишь хочу увидеть королеву и говорить с ней. Я хочу, чтобы она знала, что я ничего не забыла. Господина де Ту казнили из-за нее, ибо она сделала его своим представителем в заговоре военных, где молодому легисту было не место. Потом, если я правильно все поняла, королева предала его, отдав текст договора... К тому же я хочу ей напомнить, что мужчине, которого она любила, отцу ее сына, угрожает смертельная опасность, так как он не сможет жить вдали от Франции.

Слушая ее, Персеваль, у которого мертвенно побледнело лицо, встал с кресла. Девушка впервые напоминала о страшной тайне, которой она владела вместе с Марией д'Отфор, Ла Портом и им самим. Он понял, что Сильви потрясена опасностью, какая грозила Бофору, и его охватил ужас при мысли, что крестница способна пойти на все.

– Вы теряете разум, Сильви! Это не ваша, а государственная тайна, и вы не смеете раскрывать ее, ибо она принадлежит к тем тайнам, которые убивают так же наверняка, как и меч палача.

– Какое мне до этого дело, если это единственная возможность спасти Франсуа?

– Чтобы спасти свою жизнь, он не нуждается в вас, я хорошо его знаю и могу уверить вас, что он вам этого никогда не простит. Если же вы решитесь на этот шаг, вы подпишете смертный приговор не только всем нам, но и Мари д'Отфор, и еще нескольким людям, а может быть, и самой королеве! Кстати, в Англии ему ничто не угрожает, и вы станете посмешищем, прося о снисхождении к человеку, который сейчас либо охотится на лисиц, либо танцует на балу с дамами.

Персеваль никогда не прибегал к столь беспощадному приему в разговоре с Сильви, но суровость крестного была равна его любви. Он страдал от этого тяжелого разговора, который вызвал их отчуждение друг от друга.

Сжав губы, не отрывая глаз от пола, Сильви молчала, и шевалье де Рагенэль понял, что не смог переубедить ее. И он заговорил более мягким тоном:

– Неужели вы хотите сделать Жана де Фонсома, молодого человека, который вас обожает, орудием вашего публичного преследования настоящих преступников? Неужели вы полагаете, что он не станет жертвой катастрофы, которую вы хотите вызвать? О! Он с радостью пойдет за вами на эшафот, он будет безмерно счастлив умереть вместе с вами...

Резко повернувшись, Сильви выбежала из кабинета, закрыв лицо руками. Гнев действительно завел ее слишком далеко, но Сильви, прежде чем заставить королеву защитить своего любовника, больше всего хотела добиться того, чтобы ничто не стесняло ее свободы в королевских дворцах. Под любым предлогом она стремилась снова попасть в Лувр, чтобы забрать оттуда пузырек с ядом, который передал ей герцог Сезар с целью спасти Франсуа от в то время иллюзорной, но теперь ставшей реальностью опасности: если за голову Франсуа назначена награда, то ради вознаграждения его может выдать любой предатель. Вот почему Сильви сейчас чувствовала себя готовой свершить то, что раньше вызывало у нее ужас: собственными руками убить Ришелье! Один он был грозным врагом, так как, если бы кардинал умер, Людовик XIII, что бы ни думал на сей счет Ренодо, никогда не подписал бы приказ казнить своего племянника де Бофора.

Сильви, уже жалея о том, что так огорчила крестного, собралась пойти в кабинет, чтобы его успокоить, когда за окном услышала скрип ворот и стремительный цокот конских копыт по замощенному двору. Сильви бросилась к окну и увидела Жана де Фонсома – он явно был в сильном волнении, – который спрыгнул на землю и бросился к дому. Она подождала, пока Жан войдет в дом, и вслед за ним поспешила в кабинет крестного. Мужчины стояли друг перед другом. Персеваль читал бумагу, по всей видимости переданную ему Жаном. Они повернулись к ней с такими испуганными лицами, что Сильви невольно улыбнулась и спросила:

– В чем дело? Что случилось? Вы выглядите как заговорщики!

– Случилось то, что я оказался последним глупцом, – воскликнул молодой герцог, – и поставил вас в безвыходное положение. Этим письмом секретарь-распорядитель королевы приглашает меня приехать во дворец, чтобы представить ее величеству мою невесту мадемуазель де Вален. Мы должны ехать к королеве завтра, но я не знаю...

– Не вижу в этом ничего страшного, – безмятежно улыбнулась Сильви. – Я буду очень рада сопровождать вас, дорогой мой Жан.

– Нет, Сильви! Вы не можете! – возразил Рагенэль. – Я не хочу, чтобы...

Она подошла к нему и нежно поцеловала.

– Полноте, мой милый крестный! Не волнуйтесь! Я даю вам слово, что буду вести себя пристойно и... не скажу ничего неуместного!

– Разве кто-нибудь может подумать, что вы способны вести себя непристойно? – спросил Жан, который несколько успокоился и снова обрел хорошее настроение.

– Мой дорогой крестный считает меня способной на самые безрассудные поступки. Но он должен бы знать, что я если иногда и закипаю, как молочный суп, то столь быстро и остываю. Значит, мы едем завтра...


Сильви, одетая с ног до головы в черный бархат, вернулась во дворец Сен-Жермен после четырех лет отсутствия; ей пришлось проделать триста лье, чтобы добраться до него. В то время при дворе носили траур по королеве-матери, умершей в Кельне почти в нищете, не увидев ни Франции, ни сына, который не простил ей того, что она, возможно, была замешана в убийстве его отца Генриха IV. Этикет предписывал, чтобы визитеры являлись ко двору в траурных одеждах, что вызвало большой переполох в особняке Рагенэля: гардероб Сильви был довольно скуден и в нем не было ни одного черного туалета. Но Корантен, срочно посланный в Отель Вандом, привез оттуда принадлежавшее Элизабет платье, которое Николь за ночь подогнала по более хрупкой фигуре Сильви.

Сердце Сильви забилось учащеннее, когда она – ее затянутую в перчатку руку твердо держал Жан – медленно поднималась по парадной лестнице, ведущей в покои королевы. Внешне все было таким, каким осталось в ее воспоминаниях: вдоль стен по-прежнему стояли стражники и придворные, словно живые картины. Когда же девушка вошла в двустворчатую дверь большого кабинета, ей сразу бросились в глаза заметные отличия. Во-первых, появились новые дамы, которых она не знала. Во-вторых, смерть унесла Стефанилу, старую горничную-испанку, которая вечно сидела в углу за каким-то шитьем. В другом углу толпилась привычная стайка фрейлин, но они, облаченные в траур, держались так тихо, что были просто неузнаваемы. Кстати, среди фрейлин тоже мелькали незнакомые лица; кое-кто из прежних исчез. Начиная с мадемуазель де Шемро, которая, должно быть, сочла за благо не показываться здесь в тот момент, когда при дворе вновь появилась ее ненавистница (как иначе могла она называть Сильви?). Сильви также нашла, что и королева сильно изменилась. По-прежнему ослепительно красивая, – черные одежды делали ее еще прекраснее, – королева слегка пополнела, но следы слез и заботы начали накладывать свой отпечаток на это дивное лицо, придавая ему больше мягкости и трогательности. Королева встретила Сильви с очаровательной непосредственностью.

– Моя милая кошечка! Вот вы и объявились! – воскликнула она, протягивая вернувшейся с того света восхитительную руку, которую Сильви поцеловала, опустившись на колени. – Боже мой, сколько мы всего пережили! И как много должны друг другу рассказать! Мой дорогой герцог, вряд ли я сумею отблагодарить вас за то, что вы сумели снова найти Сильви для нас.

Подобные слова было слышать очень приятно, но Сильви не дала себе возможности довериться приветливому тону королевы. Разве можно забыть, что эта венценосная дама позволила отправить в изгнание Марию д'Отфор, свою камеристку и самую верную подругу? Когда-то она не смогла защитить госпожу де Шеврез, которая тем не менее была дорога ее сердцу... Теперь при королеве находилась молодая, белокурая и полная женщина с молочным цветом лица, целью которой, казалось, было во всем поддакивать Анне Австрийской... Эту роль в свое время играла Мари. Все это было довольно грустно...

Однако Анна Австрийская, усадив рядом с собой Сильви, – это было необыкновенное проявление благосклонности, вызвавшее легкий ропот среди фрейлин, – сказала:

– Милые дамы, некоторые из вас всего несколько лет назад знали мадемуазель де Лиль, которую госпожа де Вандом воспитала под этой фамилией, чтобы избавить девушку от грозных опасностей. Сейчас она вернулась к нам под настоящим именем. Милые дамы, я представляю вам не только мадемуазель де Вален, но и невесту господина герцога де Фонсома...

Сильви встала, чтобы изящно раскланяться во все стороны. Ей казалось, будто она комедиантка на подмостках и играет порядком надоевшую роль. Однако сейчас Сильви видела на лицах окружавших ее фрейлин лишь улыбки, а молодая белокурая женщина сказала, обратившись к королеве:

– Надеюсь, ваше величество, что она вернулась к нам навсегда! Нам так не хватает красивых голосов, и поскольку ваше величество изволили заботливо сохранить не только гитару мадемуазель, но и ее личные вещи...

– Это мое самое горячее желание, добрая моя Мотвиль! Мой дорогой герцог, вы не усматриваете в нем ничего необычного, не правда ли?

Обеспокоенный взгляд молодого человека, задержавшийся на миг на притихшей группке фрейлин, больше сказал королеве о затруднительном положении де Фонсома, чем пространная речь.

– Нет, – продолжала она. – Я беру ее не на прежнюю должность; в ней, кстати, мадемуазель де Вален никогда не состояла. Я хотела бы сохранить ее при себе как чтицу. Разумеется, до ее замужества, после которого она будет принята в круг придворных дам. И, быть может, на привилегированном положении, – прибавила королева, понимающе улыбнувшись при этом госпоже де Брассак, навязанной ей фрейлине, протеже Ришелье. – Что вы на это скажете, Сильви?

– Я покорная слуга вашего величества! – ответила она с сияющей улыбкой. Поскольку Сильви удалось не оказаться в числе фрейлин, она была согласна снова занять свое место при дворе. Это отвечало ее планам, особенно на то недолгое время, пока она будет чтицей. Сильви сумеет с легкостью отыскать в Лувре свой прежний тайник. Потом останется надеяться, поскольку она снова будет петь, что ее призовет и кардинал. И тогда она сможет осуществить свой план.


Спустя несколько дней Сильви, после того как написала Мари д'Отфор и попросила прислать ей Жаннету, перебралась во дворец Сен-Жермен, заняв небольшую комнату поблизости от покоев королевы: в ней она должна была жить одна. Последнее обстоятельство положило конец опасениям, выражаемым Жаном и Персевалем, которых очень озадачил тот восторг, с каким Сильви пошла навстречу желанию королевы, но создавалось впечатление, что Сильви это нравится, и они не нашли в себе мужества ее упрекать. Впрочем, молодой герцог в качестве жениха Сильви будет иметь все возможности заботиться о той, кого любит...

– Может быть, она все-таки согласится стать моей женой, – заключил герцог, пытаясь улыбкой развеять озабоченность своего друга Рагенэля.

Персеваль продолжал в этом сомневаться, и его не покидала тревога, которую он тщательно скрывал. Что-то мучило его во всей этой истории. Сильви, он был уверен, преследовала некую тайную цель, маскируя ее улыбками и веселостью, наигранность которых Персеваль чувствовал, хотя и не мог ничего разузнать. Как-то Сильви под тем предлогом, что ей необходимо найти потерянную медаль, пришла в Лувр одна и попросила сторожа, который хорошо ее знал, открыть свою прежнюю комнату. Пузырек из темного стекла был на своем месте. Сильви спрятала его за корсаж и ушла навстречу новой судьбе, выбранной по собственной воле.

10. Честнейший человек Франции

Во дворце королей Франции неизменной оставалась только атмосфера: здесь по-прежнему чувствовалась напряженность во всем. После заговора Сен-Мара королева чувствовала недоверие супруга, которое не поколебали даже маленькие сыновья. Раньше Анне Австрийской грозило отречение. Теперь королева боялась, что король и его первый министр, нездоровые, желчные люди, отнимут у нее детей. Вновь получив место при дворе, где мрачные настроения усугублял траур, Сильви ощущала эту напряженность с остротой, вызывавшей у нее горькие чувства. По ее мнению, теперь при дворе стало намного хуже, чем раньше. Во дворце больше не давали балы, не играли спектакли и не устраивали никаких, кроме религиозных, праздников. Королева жила замкнуто, общалась лишь с узким кругом приближенных, над которым властвовала чета де Брассаков; в покоях королевы редко можно было увидеть приветливые лица, так как все, кого Сильви любила, были удалены: Ла Порт по-прежнему находился в изгнании, добрую госпожу де Сенесе отправили жить в поместье, как и Мари д'Отфор. Среди фрейлин и в привычном кругу придворных дам тоже многое изменилось: принцесса де Гемене ушла в монастырь; госпожа де Монбазон, захваченная страстью к Бофору, тоже отдалилась от двора, как и юная герцогиня де Лонгвиль, считавшая двор слишком скучным. Зато часто появлялась бывшая госпожа де Комбале, ставшая герцогиней д'Эгийон по воле своего дяди кардинала, и она, уверенная в собственном всесилии, не боялась казаться назойливой. И лишь новая фрейлина Франсуаза де Мотвиль представляла собой настоящий источник человеческой теплоты, и Сильви легко поняла, что совсем растерянная королева привязалась к этой искренней, кроткой нормандке, образованной и одаренной своеобразной мудростью, которая превосходила ограниченность придворного круга, ибо в парижских салонах Мотвиль дали прозвище Сократина. Кроме того, она прекрасно писала и, регулярно ведя дневник, была историографом королевы, охотно рассказывавшей ей о событиях, что предшествовали появлению Франсуазы при дворе.

Госпожа де Мотвиль встретила мадемуазель де Вален с видимым удовольствием. Прежде всего потому, что Сильви сразу ей понравилась, а также потому, что гитара и песни Сильви доставили королеве новую радость и развлечение. Кроме того, Сильви, как и она, говорила по-испански, и случалось, что три женщины, запершись поздно вечером в спальне королевы, часами напролет болтали на языке Анны Австрийской, которая еще не примирилась с мыслью, что она уже не инфанта Испании и никогда ею не будет.

Короля видели редко. Он, несмотря на свои недуги, по-прежнему был одержим страстью к охоте, жаждой просторов и выезжал из маленького замка в Версале лишь для того, чтобы носиться по окрестностям Парижа; в столице он останавливался в монастыре Визитации у сестры Луизы-Анжелики, ища у бывшей возлюбленной утешения после трагической гибели своего фаворита...

В отличие от короля кардинал Ришелье искал почти недоступного облегчения своим страданиям на водах в Бурбон-Ланси. При нем неотлучно находился новый кардинал Мазарини, и это возбуждало любопытство Сильви. Правда, она еще ни разу не встречалась с Мазарини, но королева говорила о нем с такой теплотой, что Сильви вспоминала тот день (незадолго до зачатия дофина), когда Анна Австрийская необыкновенно обрадовалась, получив присланные Мазарини из Италии милые вещицы. А также бурное негодование Бофора. К сожалению, Мари, выслушивавшей признания королевы, при дворе уже не было, а Франсуаза де Мотвиль, выслушивающая их теперь, и не думала делиться ими с новой чтицей. Выяснить, сохранилось ли что-либо от прежней страсти королевы к герцогу де Бофору, было невозможно.

За время этой довольно скучной жизни во дворце Сен-Жермен Сильви все-таки приобрела нового друга. Однажды, когда Сильви, удалившись к себе в комнату (королева находилась в парке), меняла на гитаре струну, она неожиданно увидела, как перед ней возник дофин, смотревший на нее с серьезностью, которая редко его покидала. Застигнутая врасплох, она хотела встать, чтобы поклониться дофину, как того требовал этикет, но тот ее остановил:

– Сидите. Я пришел лишь затем, чтобы спросить вас, не пожелаете ли вы научить меня играть на гитаре?

Дофина Сильви видела не впервые, но ее сразу охватило волнение, которое она всегда чувствовала в его присутствии. Это был красивый мальчик четырех лет, который любому невнимательному наблюдателю показался бы очень похожим на мать (от нее он унаследовал округлый рот), но Сильви на детском лице умела распознавать и другие, знакомые ей черты: форму носа, например, и сверкающую голубизну глаз. Подобно Бофору, когда он впервые увидел маленького принца, она почувствовала, что ее сердце принадлежит дофину, и подарила ему свою самую теплую улыбку.

– Монсеньор, разве вы не можете иметь лучшего учителя, чем я?

– Нет, – резко ответил он. – Я хочу, чтобы это были вы, потому что вы научите меня песням, потому что вы красивая и потому что от вас приятно пахнет!

Эта последняя подробность заставила Сильви рассмеяться. В отличие от большинства своих современниц Сильви по примеру Франсуа уверовала в благодетельную силу воды, предпочтительно холодной. Случилось это в Вандоме, когда после купания в Луаре Франсуа ей рассказал, что его полулегендарная прабабка Диана де Пуатье до преклонного возраста сохраняла свою красоту, ежедневно, и летом и зимой, моясь холодной водой. На острове Бель-Иль Сильви, как только поправилась, каждый день купалась в море и с тех пор всегда старалась мыться холодной водой.

– Тогда не угодно ли будет вам начать сейчас? – спросила Сильви, натянув новую струну и взяв несколько аккордов.

– О да! – с восторгом согласился мальчик.

Восхищенное личико Людовика согрело сердце Сильви, которая усадила мальчика и начала урок, думая, что ему будет трудно справляться с большим инструментом. Но беспокойство ее быстро рассеялось, ибо маленький Людовик с ожесточенным упорством пытался покорить гитару. Королева дала свое согласие, и в последующие дни Сильви стала находить удовольствие в этих уроках, которые маленький принц никогда не считал слишком долгими; в ходе этих занятий между ними возникла молчаливая дружба, переросшая у Сильви в подлинную нежность. Людовик был идеальный ученик: он обладал превосходным слухом, глубоким чувством ритма, и его слабый, чистый голосок звучал невероятно мило, когда он пел.

Естественно, Филипп – он был младше брата на два года – тоже пожелал учиться играть на гитаре, но Людовик воспротивился этому с бешеным упрямством, поклявшись, что он прекратит брать уроки, если на них будет присутствовать брат, и никто не посмел ему возразить.

– Вы будете учиться позднее, когда ваше величество подрастет, – успокоила Сильви Филиппа, этого карапуза, слишком хорошенького, чтобы не быть обворожительным и даже слегка загадочным. Она никак не могла понять, почему Филипп, похожий на короля, каким-то чудом оказался столь очаровательным ребенком. Малыш действительно был неотразимо мил с его густыми, черными кудряшками, большими темными глазами, всегда веселыми, и розовым личиком. Королева, почти боготворившая старшего сына, была без ума от этой крошки, называя Филиппа «своей девочкой» и наряжая его так, как будто тому никогда не придется носить ничего другого, кроме женских юбок и всяких финтифлюшек...

Новые занятия так нравились Сильви, что она почти забыла о своих грандиозных замыслах. Это было тем легче, что от лондонских эмигрантов никаких известий не поступало, а кардинал по-прежнему в столице отсутствовал. Но вдруг стало известно, что Ришелье, как обычно, водным путем возвратился в замок Рюэль, где 30 октября его навестила королева.

Вернувшись в Сен-Жермен, Анна Австрийская вызвала Сильви и сказала:

– Я сочла себя вправе обещать его высокопреосвященству, что сегодня вечером вы будете петь для него. Нет, не возражайте, – прибавила она, заметив непроизвольный жест отказа. – Сейчас он очень болен, и тем самым вы совершите милосердный поступок...

– Все так давно считают его больным, и даже при смерти, ваше величество, что я не совсем понимаю, при чем здесь милосердие? Кроме того, мой последний визит в замок Рюэль оставил у меня...

– ...ужасное воспоминание, я знаю, но на сей раз вы поедете в моей карете и вас будет сопровождать лично господин де Гито. С вами уже ничего не случится... Ну, кошечка моя, в добрый путь! Подумайте о том, что это я – а вы знаете, сколько я от него натерпелась, – прошу вас преодолеть себя. Сделаете вы это?

Сильви склонилась в почтительном поклоне: она и без того слишком явно выразила свое нежелание.

– Я повинуюсь вашему величеству.

– Прекрасно. Ступайте готовиться к отъезду!

Вернувшись к себе в комнату, Сильви сначала села и достала из-за корсажа пузырек с ядом, с которым она теперь не расставалась. Итак, долгожданное и пугающее мгновение настало! Вероятно, ей представилась возможность покончить с человеком, который всегда, всеми силами старался уничтожить семью Вандомов, и в частности Франсуа из-за его разделенной любви к королеве! Но удастся ли ей заставить кардинала принять яд? Вряд ли Ришелье, если он так тяжело болен, как это утверждает королева, попросит подать ему бокал испанского вина...

Во всяком случае, Сильви совсем не рассчитывала увидеть картину, какая ждала ее в спальне кардинала.

Она думала, что ее ждет безжизненно распростертый умирающий, бледный как мел, но увидела кардинала, облаченного в пурпурную мантию, на которой резко выделялась синяя лента ордена Святого Духа, возлежавшим на полудюжине больших квадратных подушек, обшитых кружевами. Он полулежал перед ней, держа четки в сложенных на груди руках, с поднятой головой, и его лицо, как никогда, было похоже на лезвие ножа. Казалось, что Ришелье нарумянен, так сильно раскраснелись от лихорадки его острые скулы.

Он пристально смотрел на Сильви, которая, положив свою гитару на пол, склонилась в глубоком, как того требовал придворный этикет, поклоне.

– Вот мы и снова встретились, мадемуазель де Вален, – сказал Ришелье, – и я благодарю Бога за то, что он дал мне возможность принести вам мои извинения. Дурные слуги, похоже, взяли привычку устраивать вам западню всякий раз, когда вы бываете у меня. Королева рассказала мне о последней из них, но я уверяю вас, что этого я не хотел.

– Я никогда не думала, монсеньор, что ваше преосвященство может иметь отношение к столь подлым козням. Во всяком случае, сегодня вечером мне бояться нечего. Меня ждет господин де Гито...

– По моему совету, – уточнил кардинал. – И я рад, что мне снова выпало удовольствие послушать вас. Что вы мне споете?

– С позволения вашего преосвященства я прежде всего хотела бы осведомиться о вашем здоровье!

– Весьма любезно с вашей стороны. Как видите, я болен... быть может, тяжелее, чем обычно, но с Божьей помощью надеюсь подняться с этого ложа. Хотя бы перебраться в кресло...

– Что желает послушать ваше преосвященство?

– «О жимолости», а также «Любовь к себе»... А далее все, что вы сами споете с удовольствием. Я наверняка знаю, что это принесет мне большое облегчение...

Сильви спела две первых песенки, которые просил исполнить кардинал. Потом она ненадолго замолчала, словно задумалась над тем, что еще спеть. Ришелье, закрыв глаза, терпеливо ждал... То, что он услышал, никак не отвечало его ожиданиям.

– Монсеньор, – прошептала она, – позволит ли ваше преосвященство господину де Бофору когда-нибудь вернуться во Францию?

Резко поднятые веки обнажили в глазах кардинала холодную злобу.

– Если вы пришли сюда защищать это дурное дело, то лучше уходите!

– Это не дурное дело, и я умоляю ваше преосвященство выслушать меня хотя бы минуту, всего одну минуту! Вы слишком озабочены справедливостью и честью, чтобы возлагать на сына проступки отца. Вы не можете обвинять господина де Бофора в том, что он хороший сын, – прибавила она, решительно отказавшись от употребления третьего лица, которое казалось ей слишком неуместным в защитительной речи.

– Я обвиняю его в том, что он вступил в сговор с Испанией в ущерб безопасности государства!

– Вам прекрасно известно, что это не так. Десятки раз, несмотря на свою молодость, герцог проливал кровь от испанского оружия. Он предан своему королю, он честен...

– Но тем не менее он собрал в Вандоме важное совещание, на котором встретились эмиссары заговорщиков...

– Он лишь собрал друзей для охоты. Не его вина, если некоторые из них имели дурные мысли... Даже у эшафота и даже после того, как он принял святое причастие, господин де Ту продолжал заявлять, что господин де Бофор не замешан в заговоре, что он, наоборот, отказался помогать заговорщикам.

– Де Ту проявил преданность верного друга, которому уже нечего было терять...

– Нет. Он сказал правду как человек, не имеющий права лгать в те мгновения, когда ему предстоит предстать перед Богом! Поверьте мне, монсеньор, Франсуа невиновен. Позвольте ему вернуться и снова занять то место, какое ему лучше всего подходит: во главе армии...

Со своего ложа кардинал издал смешок, похожий на хруст треснувшего ореха.

– Вы могли бы стать блестящим адвокатом, моя милая, но вы зря теряете время. Если Бофор осмелится вступить на землю Франции, он тотчас будет арестован... А теперь пойте или уходите!

Сильви снова взяла гитару и сыграла несколько аккордов. Ну как она могла оказаться такой глупой и думать, что кардинал ее послушает? Она думала, что бы ей спеть, когда Ришелье вдруг сказал:

– Подождите! В шкафу позади вас стоит бутылка с эликсиром из Шартре... Пойдите... возьмите ее... Налейте мне немного... Мне что-то нехорошо...

Сильви почувствовала, как у нее остановилось сердце. Неужели в этой внезапной возможности знак Судьбы? Планы, даже самые страшные, задумывать легко, но теперь она поняла, что, когда наступает время их исполнять, мужества часто не хватает. Однако сейчас надо было решаться. Она вспомнила обо всех, кто гнил в темницах безжалостного кардинала, о Франсуа, который мог бы снова увидеть небо горячо любимой родины. Ради этого она пожертвует своей жизнью и займет в сердце Франсуа место, которое никто никогда у нее не отнимет, а Франсуа всегда будет с нежностью о ней вспоминать...

– Ну что же вы? – нетерпеливо спросил больной. – Чего вы ждете? Мне плохо.

Сильви, чтобы собрать последнее мужество, подумала, что через несколько минут кардинал тоже будет избавлен от мучений, и с этой утешительной мыслью подошла к шкафу, нашла эликсир и взяла бокал, куда вылила несколько капель яда, прежде чем наполнить его зеленой жидкостью, которая источала приятный запах трав, потом вернулась к ложу с этим смертоносным напитком.

– Сначала отпейте вы! – приказал Ришелье.

Она на миг замешкалась и вдруг, встретившись с грозным взглядом Ришелье, поняла, что он призвал ее лишь для того, чтобы подвергнуть испытанию.

– Пейте же! – настаивал он. – Вы что, боитесь?

И она покорилась судьбе. Сильви поднесла бокал к губам, но он выскользнул у нее из рук, выбитый неожиданным, резким движением больного, которого сотряс сильный, пугающий приступ кашля. Эликсир пролился на простыню, смешавшись с потоком крови, внезапно хлынувшей изо рта кардинала. Сильви бросилась к двери, за которой, как обычно, толпились слуги и доктора:

– Скорее! Его преосвященству плохо!

– Я услышал кашель, – сказал лейб-медик короля Бувар. – И собирался войти... Боже мой! Он опять харкает кровью!

– Это не в первый раз?

– Да. Легкие совсем испорчены.

Казалось, врача нисколько не удивили пятна зеленого эликсира на простынях вопреки опасению Сильви. Он, пожав плечами, только недовольно проворчал:

– Он опять просил этот эликсир, который ему совсем не помогает. Я хотел забрать его у кардинала, но разве кто-нибудь мог запретить кардиналу что бы то ни было...

Слуги хлопотали над больным, а Бувар, взяв Сильви под руку, вывел ее в прихожую.

– Теперь возвращайтесь во дворец, мадемуазель! Я буду весьма удивлен, если его преосвященство в ближайшие дни снова попросит о концерте...

Сильви, вздохнувшая с облегчением оттого, что не стала убийцей, большего и не требовала. Поэтому, приехав в Сен-Жермен, она сразу отправилась в часовню возблагодарить Бога за то, что он не дал ей совершить роковой поступок и тем самым сохранил жизнь. Она так близко видела смерть, что несмотря на непогоду – всю неделю лил дождь! – сочла жизнь великолепной, а погоду изумительной...

В ту ночь кардинал не умер и наутро велел перевезти себя в Париж. Ему казалось, что он почувствует себя лучше среди чудес искусства, собранных в кардинальском дворце. Зато король перестал носиться по окрестностям и обосновался в Сен-Жермене, откуда никуда не выезжал, ожидая известия о кончине кардинала. Это известие теперь могло принести ему своеобразное избавление, тем более что победа, увенчавшая его воинские деяния, перенесла войну за границы королевства.


Сильви же дни, последовавшие за визитом в Рюэль, жила в постоянном страхе. Каждую минуту она опасалась, что ее призовут к Ришелье, понимая, что у нее уже не хватит мужества повторить свой убийственный поступок. Пузырек с ядом нашел свой конец в отхожих местах дворца. Быть трагической героиней оказалось совсем нелегко!

Третьего декабря король навестил больного, потом, возвратившись во дворец, объявил придворным:

– Я не думаю, что вновь увижу его живым. Это конец... но какой христианский конец!

После возвращения в Париж кардинал действительно заботился лишь о Боге и о собственной душе, претерпевая свои страдания более стойко, чем когда-либо прежде. Невзирая на упорство, с каким он цеплялся за жизнь, Ришелье пришлось смириться с тем, что дни его сочтены. Четвертого декабря 1642 года Луи Арман Дюплесси, кардинал-герцог де Ришелье отдал Создателю свою непостижимую душу, пробормотав:

– In manus tuas, Domine...[7]

И воцарилась тишина.

Казалось, можно было ожидать взрывов радости, проявлений ликования, поскольку из жизни ушел грозный диктатор, но этого не было: народ Парижа, который четыре дня торжественно прощался с телом покойного, перед тем как его перевезли в Сорбонну, где оно должно было упокоиться, когда будет сооружена часовня, пребывал в молчании. Взгляды, которые парижане бросали на покойника, облаченного в великолепную мантию из пурпурного муара, на герцогскую корону, лежавшую на подушечке у него в ногах, были исполнены не столько недоверия, сколько почтения.

Все испытывали странное чувство огромной потери, и каждый задавался вопросом, сможет ли корабль Франции в отсутствие его кормчего продолжать свое славное плавание. Бывает страшно, когда исчезает человек, кого боялись, часто ненавидели, но кем и восхищались. Люди понимали, что после Ришелье королевство уже никогда не будет таким, каким было при нем. Все объяснялось просто: кардинал заставлял трепетать и Европу, и Францию, ибо поставил целью своей жизни сделать свою страну самой великой...

Людовик XIII не оплакивал своего сподвижника: кардинал слишком часто ущемлял короля в его привязанностях. Но все те, кто надеялся на смену режима, жестоко ошиблись: ничего не изменилось. Весь аппарат, созданный кардиналом, остался на прежних местах, включая самого последнего чиновника; уцелел и Исаак де Лафма, который после долгого выздоровления снова занял свою должность. Королева пыталась отправить Лафма в отставку, но король ей отказал. Он ответил Анне Австрийской словами, сказанными Ришелье герцогу де Бофору:

– Он человек честный, и благодаря ему в Париже царит порядок...

Пятого декабря парламент принял два важных акта. Первый лишал прав Месье. Вечный заговорщик изгонялся из столицы в свои владения. Особенно значителен был второй акт: кардинал Мазарини, самый верный последователь покойного, вводился в Королевский совет, и все были уверены, что он будет продолжать политику своего наставника. Все осталось неизменным...

Вокруг королевы атмосфера явно смягчилась, несмотря на то, что двор, едва снявший траур по королеве-матери, вновь облачился в черные одежды в память кардинала. И вот в одно прекрасное утро Сильви, выслушав мессу, припала к стопам Анны Австрийской, прося ее вернуть изгнанников. По крайней мере, двоих из них: Мари д'Отфор и герцога де Бофора.

Королева, потрепав Сильви по щеке, подняла ее и поцеловала.

– Еще не время. Король не согласится нарушить волю кардинала. Он... он не слишком жалует вашего друга Франсуа. Что касается Мари, то я вообще не понимаю, как он к ней относится. Боюсь, что мучительная память о Сен-Маре заставила короля забыть о прежних возлюбленных. Вы можете быть уверены, что я не меньше вас хочу снова увидеть изгнанников... как и мою дорогую герцогиню де Шеврез, которая живет вдали от меня уже много лет. Может быть, нам следует потерпеть еще совсем немного?

Разговор был прерван появлением госпожи де Брассак, пришедшей спросить, не соблаговолит ли королева предоставить аудиенцию его преосвященству кардиналу Мазарини.

Странно, но после смерти Ришелье тон фрейлины уже не был столь надменным. Положение ее при дворе теперь зависело лишь от воли Анны Австрийской. Если королева попросила бы короля лишить госпожу де Брассак звания фрейлины, то она добилась бы этого.

– Я сейчас выйду, – улыбнулась королева. Потом, когда госпожа де Брассак удалилась, воскликнула: – Вот оно как! Один кардинал сменяет другого кардинала! Похоже, что в этой стране религия твердо взяла в руки управление государством. Не потому ли, что мой супруг король посвятил Францию Богоматери в благодарность за счастливое появление на свет дофина?

– Разве Людовик XIII уже не носил титул Христианнейшего Короля?

– Конечно, но я задаю себе вопрос, последует ли мой сын примеру отца, когда взойдет на трон. Вы ведь часто общаетесь с ним и знаете, что он хотя еще ребенок, но уже обнаруживает железную волю. Я не думаю, что он позволит какому-нибудь министру управлять собой! Пока же я не жалуюсь на министра, который обещает нам столь приятные перемены. Он очаровательный мужчина! Но вы действительно с ним еще не знакомы?

– Я не имела этой чести.

– Ладно, пойдемте со мной! Вы сами составите о нем представление...

Королева оказалась права. Мазарини, по-итальянски изящный, с вкрадчивым взглядом, был очарователен и мог обворожить любого. Но Сильви кардинал не понравился. Привыкшая к презрительной чопорности Ришелье, к его высокой фигуре, на которой с таким благородным величием сидела кардинальская мантия, Сильви сочла Мазарини его уменьшенной дурной копией. Конечно, Мазарини был гораздо красивее своего бывшего повелителя и обладал пленительной улыбкой, но он не внушал такого почтения, как кардинал Ришелье. Это объяснялось тем, что, несмотря на различные церковные должности, которые он занимал, Мазарини так и не был посвящен в сан священника, а Сильви не допускала, что кардиналом может быть человек, не принадлежавший Церкви. К тому же он слишком оживленно жестикулировал и любил выставлять напоказ свои руки – очень красивые, ухоженные и надушенные!

В ответ на свой реверанс Сильви получила легкий поклон, обворожительную улыбку и галантный комплимент, но она была не Мари д'Отфор и отнюдь не пыталась понравиться кардиналу. Скоро Сильви оставила королеву в обществе кардинала и ушла. Все, что могли сказать друг другу королева и Мазарини, ее не интересовало. Однако Сильви не могла с тревогой не думать о том, что произойдет, когда вернется Бофор и найдет на месте великого кардинала «сына итальянского лакея».


Скоро она получила ответ на свой вопрос.

Двадцать первого февраля Людовик XIII, находившийся в Сен-Жермене, заболел. Ему было так плохо, что его кровать перенесли в большой кабинет королевы, более уютный и лучше отапливаемый, чем по-спартански суровые апартаменты короля. Тем не менее король старался твердой рукой управлять делами государства. Создавалось впечатление, что пример Ришелье не позволяет и Людовику XIII обнаруживать свое бессилие. Но поводов для беспокойства было немало! В Англии, где трон занимала сестра Людовика Генриетта, зрела революция, которую возглавлял лондонский пивовар Кромвель. Не был еще подписан мир с Испанией, которой вернула надежду смерть Ришелье. Король испытывал чудовищную слабость. Его пожирал туберкулез. Снадобья, кровопускания и клистиры, предписываемые лейб-медиками, казалось, только ухудшали состояние Людовика XIII.

Тем не менее через несколько дней король снова поднялся. Наверное, это произошло потому, что король яростно отказывался от «испытанных» средств своих лекарей, благодаря чему и наметилось улучшение; но болезнь Людовика XIII была неизлечима, и скоро король продиктовал свое завещание. Королеве стало известно, что она будет регентшей, а главой Королевского совета станет брат короля, герцог Орлеанский, подлый Месье. С точки зрения логики это решение невозможно было понять. Правда, в этом совете должны были состоять принц де Конде, Мазарини, канцлер Сегье, суперинтендант финансов Бутийе и господин де Шавиньи. Наконец, король повелел устроить крестины дофина, крестной матерью которого выбрали принцессу де Конде, а крестным отцом – Мазарини. Перед королевскими похоронами крестины стали последней торжественной церемонией в правление Людовика XIII. Маленький дофин, облаченный в серебристую мантию, воспринял святое таинство крещения с серьезностью, поразившей всех собравшихся. Позднее он столь же серьезно ответил на вопрос, заданный ему отцом:

– Сын мой, какое имя вы теперь носите?

– Людовик XIV, папа...

– Пока еще нет, но скоро вы станете его носить, если будет на то воля Божья.

Однако король прожил еще несколько недель, которые были исполнены тяжких страданий и кратковременных улучшений; к Людовику XIII дважды приезжал господин Венсан, чтобы озарить больного своей пылкой верой, доброй улыбкой и полными радушия и простоты проповедями. Сильви, благодарившей господина Венсана за то, что он в свое время проявил заботу и о ней, святой человек сказал:

– Я был не прав, решив направить вас в монастырь. Выходите замуж, моя милая! Вам нужен хороший супруг, у вас будет прекрасная семья.

– Она уже нашла супруга, – заметила Анна Австрийская, – но сейчас обстоятельства мало благоприятствуют свадьбе.

Живые черные глаза старика словно погрузились в глаза девушки; господин Венсан, казалось, хотел разгадать, что творится в душе Сильви.

– Чем раньше, тем будет лучше, – ответил он.

Но Сильви так не считала. Она знала – королева часто говорила об этом в ее присутствии, – что Анна Австрийская, став регентшей, первым делом немедленно вернет всех изгнанников. И не только Сильви страстно желала вновь видеть Франсуа.

Тринадцатого мая утром Людовик XIII открыл глаза и, узнав среди тех, кто толпился в спальне, принца де Конде, обратился к нему:

– Принц, враг с большой, мощной армией подошел к нашей границе...

– Государь! Но что мы можем...

– Дайте мне... сказать! Я знаю... через неделю ваш сын отбросит его с позором... и победит!

Странный дар предвидения присущ умирающим! Спустя неделю в Рокруа молодой герцог Энгиенский надолго вышвырнет испанцев из Франции...

Четырнадцатого мая между двумя и тремя часами пополудни Людовик, тринадцатый король, носящий это имя, отдал Богу душу с именем Иисуса на устах. Тридцать три года назад, день в день, Равальяк убил его отца Генриха IV...

Прежде чем король испустил дух, королева, согласно обычаю, в сопровождении трех фрейлин (среди них была и мадемуазель де Вален) покинула покои умирающего, то есть Новый замок, чтобы перебраться в Старый замок, где находились дофин и его брат. Молитвенный шепот наполнял загородный дворец, где уже несколько лет обосновалась Анна Австрийская.

В ту минуту, когда в вестибюль вошла маленькая группа людей, Сильви испытала такое сильное потрясение, что выронила из рук молитвенник. В роскошном черном камзоле, расшитом бисером, – этот наряд подчеркивал его золотистые волосы, – перед ней стоял мужчина, за спиной которого держались три его вассала; он преклонил перед королевой колено.

– Ваше величество, – сказал герцог де Бофор, – я вернулся по зову монсеньора, архиепископа Лизье, как того желало ваше величество. И готов преданно служить вам!

Анна Австрийская протянула ему руку для поцелуя, не скрывая радости, горевшей в ее глазах:

– Встаньте, господин герцог, и проводите нас...

И в этот миг послышался погребальный звон церковного колокола. Все опустились на колени, и после недолгого благоговейного молчания королева закончила фразу:

– Мы идем к королю!

Услышав титул, который теперь увенчивал ее маленького ученика, Сильви вздрогнула. Вся группа молча направилась в Старый дворец. Франсуа шел чуть позади королевы и не заметил Сильви: о ее возвращении ко двору он не знал. Сильви видела только его широкие плечи и затылок. Сердце ее готово было вырваться из груди. Ведь она впервые увидит рядом с дофином его настоящего отца.

В покоях сыновей Анна Австрийская обняла Людовика и нежно поцеловала; потом, отступив назад, склонилась перед мальчиком в глубоком поклоне, прежде чем поцеловать ему ручку.

– Ваше величество, вы видите перед собой вашу мать и верную подданную, – сказала она с волнением, из-за которого был особенно заметен ее испанский акцент...

Затем она гордо выпрямилась и пригласила подойти Франсуа, который склонился в низком поклоне.

– Позвольте представить вам господина герцога де Бофора, вашего кузена и нашего друга, кому я поручаю и вас, и вашего брата. Он будет преданно о вас заботиться: это честнейший человек в королевстве.

Мальчик промолчал, но улыбка, с какой он смотрел на мать, исчезла с его лица, неожиданно сменившись серьезным выражением. Он подал руку Франсуа, который, стоя на коленях, коснулся ее губами. Руки герцога де Бофора при этом дрожали...

Больше ничего сказано не было: от ворвавшейся на парадный двор кавалькады всадников содрогнулись лестницы и даже стены замка. Вслед за Месье и принцем де Конде весь двор, вверив покойника молитвам священников и заботам бальзамировщиков, сломя голову примчался к новому монарху, как это всегда бывает при смене царствования; придворные даже помыслить не могли, что именно этот маленький мальчик, кому не исполнилось и пяти лет, станет Королем-Солнцем и опалит их жаркими лучами...

Это был необыкновенный день, в течение которого звезда Франсуа взошла в зенит славы. В один миг в руках герцога де Бофора сосредоточилась огромная власть: королева полагалась только на него во всех решениях, которые ей предстояло принять. Первым было решение завтра же вернуться в Париж, чтобы представить короля народу, а главное – парламенту, с помощью которого Анна Австрийская намеревалась добиться признания недействительным завещания Людовика XIII: она хотела единоличного регентства, без участия своего деверя и принца де Конде. Это подразумевало, что королеве будет достаточно помощи герцога де Бофора. Франсуа, тщательно соблюдая внешние формы траура, светился счастьем, в безумии своем полагая, что он наконец станет открыто жить с королевой.

В покоях королевы столпился весь двор. Людей было так много, что Анна Австрийская вдруг почувствовала смертельную усталость. Тут Бофор решил проявить себя.

– Господа, прошу всех удалиться! – зычным голосом вскричал он. – Королева желает отдохнуть.

– Кто при мне смеет говорить и отдавать приказы от имени королевы? – обиженно воскликнул принц де Конде.

– Это я, – ответил Франсуа, – и я всегда сумею отлично исполнить любой приказ, который отдаст мне ее величество.

– Неужели? Мне очень приятно знать, что это вы, и научить вас тому уважению, с каким вы обязаны относиться ко мне...

– В присутствии королевы я ничем вам не обязан...

– Господа, господа! – вмешалась Анна Австрийская. – Сегодня не тот день, чтобы ссориться. – Потом, когда де Конде, холодно поклонившись королеве, ушел вместе со своей свитой, она горестно вздохнула: – Господи Боже! Все потеряно! Вот и принц де Конде разгневался.

– Это не имеет значения, ваше величество, и ничего не потеряно! Завтра вся власть будет принадлежать вам, а нужные советы я сумею вам дать.

Ссора с Конде привела Франсуа в восторг. Он радовался, что сбил спесь с этого старого дурака, который посмел отказать ему в руке своей дочери, чтобы не навлекать гнев покойного кардинала...

Толпа визитеров разошлась, и скоро вокруг королевы остались лишь придворные дамы; среди мужчин исключение составляли дежурные офицеры. Только сейчас Франсуа заметил Сильви и неожиданно забыл об этикете.

– Опять вы? Но что вы делаете здесь? – воскликнул он, не затрудняя себя поисками слов.

– Вы сами видите, господин герцог, служу королеве. Я ее чтица... и к тому же даю уроки игры на гитаре королю Людовику XIV!

– Право слово, в вас сидит бес! Последний раз я вас встретил...

– Последний раз вы дали мне понять, что мое настоящее место в монастыре. К сожалению, я не захотела уйти в монастырь, который тоже не особенно желал меня принять. Если вы к этому прибавите, что одна весьма могущественная особа забрала меня из монастыря и бросила в Бастилию, где я, наверное, оставалась бы до сих пор, не окажи мне помощи мои настоящие друзья...

– К ним я, разумеется, не принадлежу?

– Вы прекрасно знаете, что вы мой друг, – устало ответила Сильви. – Вы спасли меня от худшей участи, чем смерть, и спрятали там, где, по-вашему, я была в полной безопасности. Благодаря вам я узнала Бель-Иль, который полюбила всем сердцем, но вы даже не пытались узнать, как я там живу, и лучшее, что вы сочли мне предложить, когда я была вынуждена покинуть остров, это монастырь. И вы обошлись со мной так, словно я бесчестная служанка...

Они отошли в угол просторной комнаты, но их голоса, которые усиливал гнев, перекрывали гул разговоров.

– В чем дело? – подошла к ним королева. – Разве так встречаются старые друзья?

– Мадемуазель сердится, – недовольно проворчал Бофор, – а я всего лишь удивляюсь, что вижу мадемуазель де Лиль воскресшей при дворе.

– Теперь надо говорить не о мадемуазель де Лиль, а о Сильви де Вален... в ожидании другой, более знатной фамилии, – лукаво заметила Анна Австрийская, улыбаясь тому изумлению, в какое она повергла герцога де Бофора.

– Более знатной фамилии?

– Ну да... наша кошечка скоро станет госпожой герцогиней де Фонсом, имеющей право табурета, и будет моей фрейлиной...

– Герцогиней де...

Франсуа в самом деле был удивлен, но при этом испытывал недобрые чувства. Он даже не пытался скрыть своего огорчения, что вызвало усмешку королевы, но она серьезным тоном закончила за Франсуа:

– ...Фонсом! Молодой герцог увлекся Сильви так пылко, что даже помчался в Тараскон, чтобы вырвать у короля приказ об освобождении своей возлюбленной, несправедливо арестованной как соучастница вашего отца в той темной истории с ядом. Он не только добился этого приказа, но и вернул мне Сильви. Отныне она его невеста...

Лицо Франсуа приняло ледяное выражение. Он склонился в таком неуклюжем поклоне, что, казалось, в любую минуту переломится пополам.

– Примите мои поздравления, мадемуазель! – сказал он. – Надеюсь, вы, по крайней мере, попросили разрешения на брак у герцогини Вандомской, моей матери, которая вас вырастила?

– Бесполезно напоминать мне об этом, – тихо ответила Сильви. – Всю жизнь я буду помнить о том, чем обязана госпоже герцогине...

– Это я попросила у герцогини разрешения в первый же день после смерти кардинала, когда она нанесла мне визит. Она была очень рада, и ваша сестра тоже, – сухо перебила Сильви королева.

– Ну что ж, чудесно! Теперь, ваше величество, позвольте мне откланяться! Я должен обойти посты королевских гвардейцев!

Отпустив низкий поклон, Франсуа ушел, даже не взглянув на Сильви, в глазах которой стояли слезы; королева, не заметив этого, отдала себя в руки горничных, которые готовили ее ко сну. Вдруг на плечо девушки легла чья-то рука и знакомый голос шепнул:

– Бывали минуты, когда я считала его глупым, а сейчас нахожу его поведение весьма забавным...

Радостно вскрикнув, Сильви обернулась и попала в объятия еще не снявшей дорожного костюма Мари д'Отфор, которая нежно ей улыбалась.

– Мари, наконец-то! После смерти кардинала я каждый день ждала вашего приезда...

– Король этого не хотел. Признаться, я очень спешила, когда королева прислала за мной карету в замок Ла-Флот. Я надеялась успеть отдать королю последний поклон уважения и любви. К несчастью, дороги не позволяют ездить быстро...

Теперь слезы появились в глазах Мари.

– Вы ведь любили его сильнее, чем сами думали? – спросила Сильви.

– Я поняла это слишком поздно. Наверное, потому, что я смутно это чувствовала, и была с ним, бедным моим королем, очень сурова!

Благодаря своей природной живости Мари скоро отогнала от себя грусть, как будто выбросила поношенный плащ.

– Поговорим о нас! У вас нет поводов приходить в отчаяние от грубостей вашего дорогого Франсуа. Странно, но они очень похожи на ревность.

– О какой ревности вы говорите, если здесь его окружают люди, которых он любит? Госпожа де Монбазон и короле...

– Возможно, но все-таки он уже давно привык считать вас своей собственностью, и я могу вас уверить, что Франсуа весьма недоволен вашим замужеством. Зато я просто в восторге! Став герцогиней, вы по положению будете ему равны... а Жан де Фонсом самый прелестный из всех знакомых мне мужчин.

Франсуа действительно так разгневался, что был уже не способен разобраться в собственных чувствах. В то время, когда он был близок к высшим почестям, а любовь королевы вознесла его к славе, когда его воле была покорна восхитительнейшая из любовниц, этот бесенок, напомнив Франсуа о своем существовании, заставил его сердце испытать щемящее чувство, природу которого он не мог уяснить. Самое невыносимое, наверное, состояло в том, что в своем искреннем простодушии самца, который, кстати, совсем не разбирался в тонкостях женской души, Франсуа думал, что страшный опыт, пережитый Сильви в замке Ла-Феррьер, навсегда отвратит ее от мысли о замужестве...

Однако, едва вступив на землю Франции, еще до встречи с королевой, Франсуа решил отомстить за Сильви. Взяв с собой Гансевиля, он в первый же вечер помчался на улицу Сен-Жюльен-ле-Повр. Дом Лафма стоял развороченный, с выбитыми стеклами; налицо были все признаки полного разгрома; запоздалые путники спешили мимо, бросая на него угрюмые взгляды. Лишь один человек, сидя на приступке, курил трубку, невозмутимо созерцая сорванные с петель ворота.

– Что случилось? – спросил Бофор. – Можно подумать, ураган пронесся...

– Самый страшный из ураганов: ураган народного гнева. Едва люди узнали о смерти Ришелье, сюда ринулась толпа. Мне кое-что известно: тут я был первый, и не без причины. Несколько месяцев назад я воткнул шпагу в грудь Лафма, который уцелел каким-то чудом. Вот я и пришел доделать работенку.

– Ого! – воскликнул Гансевиль, который знал почти о всех парижских происшествиях. – Уж не вы ли знаменитый капитан Кураж? Что, действуете теперь в открытую? А где ваша маска?

– Я надеваю ее только темной ночью. А вы, монсеньор, случаем не герцог де Бофор, герой парижан?

– Вы знаете меня?

– Конечно. Здесь все знают истинного внука Генриха IV. Люди очень хотели бы видеть его королем! Значит, ваша светлость, вы тоже искали Лафма?

– Да. За ним один старый должок. Куда же он делся?

– Никто ничего не знает. Он исчез, как сквозь землю провалился. Его нет ни здесь, ни в Ножане. Наверное, он сумел бежать...

– Это и требуется узнать. Если он жив и где-то скрывается, я все равно его найду. Дело идет о моей чести!

– И о моей, ваша светлость, хотя для вас это неважно. Как раз об этом я и размышлял, когда вы подъехали...

– В таком случае поделимся! Если вы что-то узнаете, сообщите мне об этом в Отель Вандом!

– А если я вам понадоблюсь, знайте, что вне главного Двора Чудес, куда заходить опасно, я под именем де Гарек привык бывать в кабаре «У двух ангелов». Каждый день я ненадолго там появляюсь в таком виде, в каком вы сейчас меня созерцаете...

Сказав это, разбойник поклонился и исчез в вечерних сумерках.

– Странный человек! – заметил Гансевиль. – Но, мне кажется, довольно приятный.

– Согласен. В любом случае он может оказаться выгодным союзником...

В ожидании, пока разыщут Лафма, Бофор со спокойной душой мог посвятить всего себя служению королеве. Теперь на «честнейшего человека Франции» легла тяжелая ответственность. Герцог де Бофор должен был неотступно охранять вверенное ему священное «сокровище» и изо всех сил гнал от себя образ Сильви, которая явно в нем больше не нуждалась. Хотя примириться с этим Бофору было мучительно трудно...


В ночь смерти короля, когда Франсуа закончил обход караулов, а королева вместе с придворными дамами удалилась в свои покои не столько для сна, сколько для молитв, он, вооружившись до зубов, устроился в прихожей маленького короля, чтобы бодрствовать у двери этого ребенка, который, как понял герцог, был ему бесконечно дорог. Людовик стал для Бофора даже дороже его матери. Время безумной любви миновало. С ближайшей зарей настанет время мужчин и чести...

Когда встала заря, вереница телег, груженных мебелью и сундуками, потянулась в Париж, чтобы перевезти королевскую семью в старый Лувр. Кортеж маленького короля и его матери двигался в окружении толпы. Герцог де Бофор, инспирировавший этот настоящий спектакль, все устроил с помпой, прекрасно понимая, как важно во все времена являть народу великолепие и силу монарха. Впереди королевской кареты, в которой сидели Анна Австрийская, ее дети, Месье и принцесса де Конде – сам герцог продолжал сердиться, – выступали солдаты французской гвардии, швейцарские гвардейцы, мушкетеры, рейтары маршала де Шомбера, конюшие королевы, телохранители и привратная стража. За ними следовали главный конюший с королевским мечом и фрейлины; пустую карету покойного короля сопровождали солдаты швейцарской королевской гвардии, шотландские гвардейцы и полк французских гвардейцев. Следом за ними ехало множество карет, всевозможных экипажей, всадников и валила толпа пеших людей. Выехавший из Сен-Жермена в полдень блестящий кортеж начинающегося нового царствования потратил более семи часов на то, чтобы добраться до Лувра посреди неописуемого восторга народа. Парижане, которые уже были готовы боготворить своего маленького короля, давно опасались, что их монархи больше никогда не пожелают жить в столице, предпочитая Парижу прелесть, простор, свежий воздух и тенистые парки Сен-Жермена. Утверждать, будто королева пришла в восторг, снова оказавшись в старом дворце, который пять лет простоял заброшенным, означало бы сказать чудовищную ложь. Она с тоской смотрела на грязные стены, потрескавшиеся потолки и пятна, оставленные повсюду холодом и сыростью.

– Неужели нам придется жить здесь? – простонала королева, медленно оглядываясь, чтобы внимательнее рассмотреть покои.

– Никто вас к этому не принуждает, сестра моя, – сказал Месье, слышавший ее слова.

– Уж не желаете ли вы предоставить нам гостеприимство в вашем роскошном доме – Отель Люксембург?

– Нет, разумеется. Мне самому едва хватает места. Но могу ли я напомнить вам, что покойный кардинал завещал королю свой дворец, находящийся поблизости? Вам вряд ли удастся найти в Париже более великолепное и более удобное для жизни пристанище.

Помрачневшее лицо Анны Австрийской сразу просияло, и она одарила деверя счастливой улыбкой.

– Вы совершенно правы, мой брат! Завтра же пошлю осмотреть дворец и принять все меры, чтобы он приличествовал королевской семье, а потом сама все проверю.

В ожидании этого надо было устраиваться в Лувре. Вельможи, владельцы особняков в Париже, разъехались по домам, а Сильви, которая, не будучи фрейлиной, не имела права занимать комнату в тесных покоях королевы, вернулась на улицу Турнель, где ее приняли с радостью. Здесь она нашла приехавшую с мадемуазель д'Отфор Жаннету, которая, плача от счастья, упала в объятия Сильви. Впервые за пять лет «семья» шевалье де Рагенэля опять собралась в полном составе и праздновала это событие далеко за полночь.

Внезапное головокружительное возвышение де Бофора не удивляло Персеваля.

– Я знал, что Вандомы вернулись. Герцог Сезар уже несколько дней находится в Париже, а предместье Сент-Оноре заполняют громовые раскаты его голоса и голоса его друзей-англичан, которых он притащил с собой. Он слегка поторопился, так как король еще был жив. Герцог Сезар заявляет, что приехал требовать, чтобы ему отдали управление Бретанью, столь дорогой его сердцу. О, я понимаю, герцог радуется возвращению в столицу после семнадцати лет изгнания, но благоразумнее было бы вести себя чуть скромнее.

– Если его светлость Франсуа станет управлять государственными делами, – заметил Корантен, вернувшийся из погреба и слышавший разговор, – то герцог Сезар был бы не прав, если стал бы церемониться: он получит все, чего хочет! Его светлость Франсуа всегда очень любил отца. Он даже хотел отправиться в Бастилию вместо герцога Сезара.

– Личные привязанности и управление великим королевством не сочетаются друг с другом. Если вы хотите знать мое мнение, то я совершенно не представляю себе нашего Бофора в роли первого министра. Ученым человеком его не назовешь, да и мудрости ему явно не хватает...

– Он еще молод, – вступилась за Франсуа Сильви, всегда готовая защищать своего героя. – С годами он изменится, возмужает...

Персеваль улыбнулся, глядя на смутившуюся крестницу, и разжег трубку.

– Это меня удивило бы, – сказал он. – Кроме того, он еще не назначен первым министром, и я хочу, чтобы он и не был им назначен! Пусть его произведут в адмиралы, назначат генералом галерного флота или еще кем-то, но не вверяют ему Францию: он вызовет в стране хаос. Кстати, прежде чем Франсуа займет место Ришелье, он будет вынужден считаться со своими врагами, приверженцами покойного кардинала, а главное, с его преемником: кардинал Мазарини взошел на вершину власти не для того, чтобы уступить свой пост первому встречному; я полагаю, что Мазарини – хитрый лис.

– Неужели вы думаете, что этот итальянец будет лучшим министром, чем Франсуа? – возмутилась Сильви. – Он всего лишь жалкий лицедей!

– Дипломат! – поправил крестницу шевалье де Рагенэль. – Но в подобном человеке и нуждается народ, жаждущий мира...

Последующие дни подтвердили правоту Персеваля. После торжественного заседания парламента, который признал недействительным завещание Людовика XIII, предоставив Анне Австрийской неограниченные полномочия, после пышного погребения покойного короля в усыпальнице Сен-Дени, в Лувре настало приятное время долгожданных встреч. Вслед за Мари д'Отфор, снова занявшей пост камеристки, Ла Порт вернулся к своим обязанностям шлейфоносца королевы, встретившей его со слезами на глазах. Они оба остались прежними; не изменилась и госпожа де Сенесе, которая была безмерно счастлива покинуть свой замок Конфлан, чтобы занять должность гувернантки сыновей Франции, сменив маркизу де Ланзак, коей предложили вернуться к себе в поместье. При дворе вновь появился маршал де Бассомпьер, выпущенный из Бастилии после двенадцатилетнего заточения, которое он употребил на сочинение мемуаров. Маршал, которому Персеваль де Рагенэль поспешил нанести визит, сильно постарел, хотя и остался приятным собеседником. Поэтому старый круг близких королевы почти восстановился, подобно капитулу монастыря Валь-де-Грас, где матушка де Сент-Этьен снова обрела посох настоятельницы. Однако отсутствовала одна значительная особа: это была герцогиня де Шеврез, подруга двадцатилетней Анны Австрийской. Она почти столько же лет провела в изгнании, но королева не решалась призвать ее во Францию. Наверное, королева действовала так под влиянием Мазарини: ведь герцогиня де Шеврез знала не только тайну любовной авантюры Анны и герцога Бэкингемского, но и гораздо более опасные тайны ее бесконечных сговоров с Испанией, венцом которых стал заговор Сен-Мара.

Когда герцогиня, не утратившая в свои сорок три года роскошной красоты, столь же надменная и готовая рвать острыми зубами самые лакомые кусочки от богатой Франции, снова явилась ко двору, она сразу догадалась, что от ее давнего влияния остались только воспоминания. Королева приняла подругу с нежностью, но обе женщины недолго оставались наедине. Вскоре появился радостно улыбающийся Мазарини: он пришел предложить долго отсутствующей на родине герцогине кругленькую сумму денег на приведение в порядок ее замка Дампьер, расположенного в долине реки Шеврез, но при условии, если она лично займется этим делом. Герцогиня тотчас все поняла: ее присутствия при дворе не желали и отделывались деньгами от ее услуг. Она на это согласилась, ибо руки у нее по-прежнему были загребущие; но, покидая дворец, уносила с собой затаенную в душе ярость, стойкую ненависть к Мазарини и злость на королеву. И решимость когда-нибудь отомстить за себя.

Мари д'Отфор с большим интересом следила за этой сделкой, объясняя Сильви все хитрости придворных отношений.

– Или я глубоко заблуждаюсь, – сказала она однажды подруге, – или нашему Франсуа совсем скоро придется пережить горькое разочарование. Мне очень не нравятся постоянные уединенные беседы нашей королевы с этим глупцом. – Под глупцом Мари д'Отфор подразумевала Мазарини!

До этого дело пока не дошло. Вандомы вернулись во Францию с шумом, особенно герцог Сезар, ставший своеобразной парижской достопримечательностью с того дня, как люди о нем заговорили, хотя ни разу так и не видели. Поэтому в обществе он появился с пышной свитой, чтобы занять место при дворе, но, будучи хитрее герцога де Бофора, всячески пытался снискать благосклонность нового кардинала. Это сразу встревожило его близких, знавших о склонности герцога к красивым молодым мужчинам, но на самом деле Сезара больше интересовала Бретань, чем прелести Мазарини. В изгнании он мечтал об этой провинции, считая ее своей родовой вотчиной, и страстно желал стать губернатором Бретани. Смерть Ришелье – он носил титул герцога Бретонского и управлял Бретанью – сделала вакантной эту должность. Увы, он напрасно расточал улыбки кардиналу: дорогую его сердцу провинцию уже отдали маршалу де Ла Мейере, которого Сезар ненавидел. Подобно Ахиллу, герцог немедленно удалился в свой шатер и уединился, переживая обиду, в роскошном Отеле Вандом.

Предсказывая Франсуа разочарование, Мари д'Отфор не ошиблась; вскоре отец и сын пришли к согласию, поклявшись в вечной ненависти к новому кардиналу. Получив неограниченную власть, регентша выдержала надлежащий срок, прежде чем принять неожиданное, как гром с ясного неба, решение: первым министром был назначен Мазарини. Франсуа де Бофор чуть не задохнулся от злости, но своего недовольства никак не показал. Герцогу де Бофору необходимо было упрочить позиции и низвести Мазарини до роли простого исполнителя как воли королевы, так и своей собственной.

Франсуа инстинктивно ненавидел Мазарини, но не понимал, почему «его» королева до такой степени подпала под влияние этого мнимого прелата, что больше не принимает ни одного решения без его совета. Постепенно хитрый и, должно быть, ревнивый итальянец воздвиг стену между регентшей и мужчиной, который любил ее больше всего на свете. Естественно, Бофор не смог долго этого вынести. Он решил показать свою власть над Анной Австрийской, утвердить свои права любовника, хотя траур по королю не допускал этого. К сожалению, Франсуа, не сдержав своего вспыльчивого характера, сделал это так грубо, что Сильви, которая находилась в большом кабинете в то утро, была потрясена, когда вошедший стремительно герцог заявил, что желает немедленно видеть королеву.

– Это невозможно, ваша светлость, – возразил ему Ла Порт. – Ее величество у себя в спальне и никого не принимает.

Франсуа, самодовольно улыбнувшись, ответил:

– Полноте, Ла Порт, вы прекрасно знаете, что меня она всегда примет!

– Сомневаюсь, господин герцог. Королева принимает ванну.

– Вот и чудесно!

И Франсуа, оттолкнув Ла Порта, невозмутимо вошел в спальню, не обратив внимания на крик Сильви, которую даже не удостоил взглядом. Пробыл он там недолго: град испанских ругательств заставил его стремительно ретироваться, что вызвало громкий смех Мари д'Отфор, бывшей в это время у королевы. Франсуа поспешно покинул королевские покои, удовольствовавшись тем, что громко хлопнул дверью перед носом одного из швейцарских гвардейцев.

Гнев королевы быстро прошел. Она еще слишком сильно любила Франсуа, чтобы долго на него сердиться, хотя Мазарини не без досады отметил непристойность подобной сцены. К этому инциденту добавился еще один, и это углубило пропасть между любовниками.

Любовница де Бофора, красавица де Монбазон, ненавидела бывшую мадемуазель де Конде, которая стала герцогиней де Лонгвиль, за то, что Франсуа долго домогался ее руки, и попыталась опорочить репутацию новобрачной.

Злорадной судьбе было угодно, чтобы однажды после ухода гостей госпожа де Монбазон нашла у себя в гостиной два прекрасных, очень нежных женских письма, которые забыл у нее маркиз де Колиньи. Она тотчас решила, что автор этих писем – госпожа де Лонгвиль, убедила Франсуа в правильности своего вывода и публично высмеяла герцогиню, воспользовавшись тем, что весь двор и вся знать собрались на торжестве по случаю бракосочетания Элизабет Вандомской с герцогом Немурским.

Свадьбу – первую свадьбу в царствование Людовика XIV – отмечали в бывшем кардинальском дворце, который стал теперь Пале-Роялем; в него и перебралась с сыновьями Анна Австрийская. В этом отличающемся поистине королевской роскошью дворце жить было намного приятнее, чем в обветшавшем старом Лувре, который вечно ремонтировали.

Принцесса де Конде, мать герцогини де Лонгвиль, неистовствовала, возмущаясь прилюдным оскорблением и клеветой, и королева признала ее правоту: неосторожная Монбазон была вынуждена отправиться во дворец семьи Конде и принести свои публичные извинения. Во дворце, естественно, собралось чуть ли не все высшее общество Парижа, но госпожа де Монбазон проделала это заносчиво и развязно, вполне в духе де Бофора; голосом дурной комедиантки она, презрительно улыбаясь, прочла записочку с извинениями, пришпиленную булавкой к вееру, который после этого небрежно швырнула на пол... В результате на ближайшем приеме, где присутствовали придворные дамы и принцесса де Конде, регентша приказала госпоже де Монбазон удалиться. Взбешенный Бофор подбежал к Анне Австрийской и, не обращая внимания на придворных дам, вскричал:

– Мадам, она сделала все, что вы ей приказали. Вы не имеете права унижать ее.

Королева, ослепительно красивая в черном платье, прекрасно оттенявшем ее розовую кожу блондинки, пыталась успокоить герцога.

– Любое поручение можно истолковать и исполнить по-разному, мой друг. Вы, как и я, могли бы понять это, если бы ваша герцогиня не была вам столь дорога.

Но горечь, проскользнувшая в голосе Анны, не дошла до ушей Бофора, который недоуменно пожал плечами. К несчастью, к ним приблизился только что вошедший Мазарини, изобразивший на лице слащавую улыбку.

– Кажется, ваше величество, прошли те времена, когда вы умели прислушиваться к голосу ваших истинных друзей, – со злостью бросил Бофор королеве. – Его заглушает голос новых друзей, хотя вы и не понимаете, сколь они ничтожны...

И он, даже не поклонившись, резко повернулся и увидел Сильви, которая вместе с герцогом де Фонсомом вошла в зал вслед за кардиналом. Разъяренный Франсуа столкнулся с ними лицом к лицу. Горящими глазами он окинул эту пару взглядом, в котором гнев боролся с горестным недоумением, а его обветренное лицо покрыла бледность.

– Ну и ну, ничего не скажешь, – проскрежетал он зубами, – хорош денек! Похоже, вы сделали ваш выбор, мадемуазель де Вален. И теперь держитесь за подол Мазарини.

Жан попытался что-то ответить, но Сильви его остановила.

– Я не держусь ни за чей подол, – сказала она. – Я только пришла исполнять свою службу у ее величества. Кардинал пришел раньше нас, и у нас не было никакого резона опережать его. В конце концов, он первый министр...

– ...но ни в коем случае не церковник! Неужели вы забываете, что он – враг всех тех людей, которые до сих пор вас любили? А вы, герцог? Тоже пришли исполнять службу?

– Хотя вас это не касается, ваша светлость, – ответил молодой человек, – но я несу письмо королеве...

– От кого? – надменно спросил Бофор.

– Не злоупотребляйте моим терпением! Знайте только, что мы с мадемуазель де Вален встретились в... – прибавил он, заметив, что гнев на лице соперника сменился мучительным выражением.

– К чему оправдания! Разве всем не известно о вашей помолвке? Наверное, Сильви, вам нравится думать, что вы станете госпожой герцогиней? Какая великолепная победа над судьбой!

Теперь не выдержала Сильви.

– Я считала вас умнее, – воскликнула она, – хотя вы всегда понимаете лишь то, что вас устраивает. Но устраивает вас только одно – делать вид, будто вы меня не знаете. В таком случае хочу вам сказать: мы с господином де Фонсомом еще ничего окончательно не решили. И я была свободна... до этой минуты!

– Что вы хотите сказать?

– Что теперь я не свободна!

И Сильви, повернувшись к своему спутнику, сказала:

– Мы обвенчаемся, когда вы того пожелаете, мой дорогой Жан. Немедленно пойдемте просить разрешения у ее величества!

Хотя Сильви уже испытывала искушение пожалеть об этих поспешно сказанных словах, она забыла обо всем, увидев, каким счастьем озарилось лицо молодого герцога. С бесконечной нежностью он взял руку, которую Сильви ему протянула, и воскликнул:

– Вы сделали меня самым счастливым человеком, Сильви! Но уверены ли вы?

– Абсолютно уверена! Давно пора, чтобы мое сердце научилось биться в ином ритме, чем раньше.

Решение Сильви так потрясло Франсуа, что он побледнел еще сильнее. Только сейчас он понял, что всегда любил Сильви, но не отдавал себе в этом отчета и подсознательно считал, что их любовь взаимна, что Сильви – потаенный сад, где они всегда найдут друг друга. И вот Сильви тоже покидает его. Франсуа чувствовал, что образ девушки, представшей перед ним в эту минуту, когда он терял ее, никогда не изгладится из его памяти. Боже, как она была красива!

Сильви в платье из светло-серого атласа с золотыми блестками, – в ее пышных шелковистых волосах тоже играли золотистые отблески, – выглядела более чем восхитительно, и это сокровище ускользало от него, по доброй воле отдавало себя другому! И поскольку в характере Франсуа всегда было действовать необузданно, стремительно, его охватило безумное желание броситься к Сильви, взять ее на руки, чтобы унести как можно дальше от этого насквозь фальшивого двора и его хищников, унести... на Бель-Иль! Только там, на острове, они, отрезанные от всего мира, будут счастливы!

Франсуа казалось, будто он один погрузился в непроницаемую тишину, и это действительно было так, ибо все молча наблюдали за этой сценой, и он уже хотел устремиться к Сильви, когда послышался певучий голос Мазарини:

– Королева ждет вас, мадемуазель, и вас тоже, господин герцог! Ее величество желает немедленно принести вам свои поздравления. Ваш брак преисполняет ее радостью...

Волшебное мгновение миновало. Франсуа выбежал из зала так быстро, словно за ним гнались черти из ада; но Мазарини допустил ошибку, вмешавшись в дело, которое его не касалось. Герцог совершенно ошибочно приписал влиянию Мазарини этот брак, который так больно ранил его сердце. И это привело к роковому стечению обстоятельств. Решив любыми средствами избавиться от мешавшего ему кардинала, Бофор – к нему на помощь пришли все те, кто уже успел разочароваться в едва начавшемся регентстве, – организовал заговор, позднее названный историками Заговором «кичливых»: кардинала должны были убить во время его поездки в Венсенн...

Но, подобно всем заговорам той сумасшедшей эпохи, и этот заговор был раскрыт. Кара обрушилась словно гром среди ясного неба...

Первого сентября 1643 года в церкви кардинальского дворца, в которой присутствовали маленький король, королева-регентша и весь двор, Жан де Фонсом сочетался браком с Сильви де Вален, владелицей фьефа Лиль в Вандоме. На брачной церемонии отсутствовали двое: Сезар де Вандом, «лечившийся на водах» в Конфлане, и его сын Франсуа, который отправился к отцу помочь тому развеять скуку.

На следующий день герцог де Бофор, уверенный в том, что не встретит чету молодоженов, которая уехала провести медовый месяц в родовое поместье Фонсома, по вызову королевы прибыл во дворец. Анна Австрийская очень любезно, без посторонних, приняла его в большом кабинете, потом прошла к себе в спальню под предлогом, будто хочет найти какую-то памятную ей безделушку, которую она решила подарить Франсуа. Но королевы герцог де Бофор не дождался.

Вместо Анны Австрийской появился Гито, капитан гвардейцев королевы, арестовавший его именем короля. Вечером герцога де Бофора отправили в Венсеннский замок и поместили в комнату, в которой пятнадцать лет назад при весьма подозрительных обстоятельствах (поговаривали об убийстве) умер его дядя Александр, великий приор Мальтийского ордена во Франции...

Часть третья

Мятежный ветер. 1648 год

11. Птичка упорхнула...

С башни Венсеннского замка донеслось три пушечных выстрела.

Кучер придержал лошадей и, нагнувшись с козел, крикнул:

– Кажется, в замке что-то случилось, госпожа герцогиня.

– Остановитесь, Грегуар, и узнайте, в чем дело, – ответила госпожа де Фонсом, внезапно охваченная каким-то странным волнением.

Каждый раз, когда она ехала из поместья Конфлан в парижский особняк или наоборот, Сильви, как и сейчас, делала крюк, чтобы проехать мимо башни Венсеннского замка, ссылаясь на то, что ей нравится въезжать в Париж через ворота Сент-Антуан. Это давало Сильви возможность долго смотреть на древнюю башню и заставляло ее сердце биться сильнее, как в те прежние, полные любви и мучительных тревог дни, таившие в себе не гаснувшую с годами прелесть. Ведь на самом верху башни, под облаками и вдали от земли, по-прежнему томился тот, кого она продолжала называть Франсуа и кого стерегли, как самое бесценное из сокровищ...

Пять лет! Скоро пять лет, как он в тюрьме, этот хищный зверь, угодивший в западню, что устроила крыса в пурпурной кардинальской мантии! Когда она думала об этом – а думала она неотступно! – молодая герцогиня де Фонсом не могла заглушить угрызений совести, ибо для нее это время было наполнено великой радостью жизни с мужем; он часто отсутствовал – война свирепствовала с большей силой, чем во времена Ришелье, но был нежным, предупредительным и стал любить ее еще сильнее с того дня, как два года назад Сильви подарила ему маленькую Марию, которую Жан обожал: крестной матерью девочки стала мадемуазель д'Отфор, благодаря браку с маршалом де Шомбером получившая титул герцогини Аллюэнской, а крестным отцом – юный король Людовик XIV.

Случалось, что это уютное счастье заставляло Сильви обманываться на счет того, чем в самом деле живет ее сердце, но едва она видела стены Венсеннского замка, ее столь послушное сердце замирало. То же самое Сильви чувствовала, когда в чьем-нибудь салоне – к слову сказать, она посещала их очень редко – встречала госпожу де Монбазон, чья верность узнику почти вошла в поговорку и прославилась так широко, что народ сложил о ней песню:

Бофор в тюрьме Венсеннской,

Заточен в башню он,

Но жить и там в веселье

Есть у него резон...

Оп-ля! Оп-ля!

Он пару раз в неделю

Имеет Монбазон.

Надменную герцогиню нисколько не оскорбляло, что ее приравнивают к публичным девкам, которым разрешалось в королевских тюрьмах утешать заключенных, особенно занимавших важное положение. Совсем наоборот! С гордостью и с презрением к престарелому мужу – его это ничуть не смущало – она отвечала на вопросы любопытствующих, сообщала новости о Франсуа, которые раньше других узнавали госпожа де Вандом и госпожа де Немур, но все это неизменно вызывало у Сильви дикое желание собственными руками задушить госпожу де Монбазон...

Однако Сильви понимала, как сильно нуждаются ее благодетельница и ее подруга детства в этом утешении, ибо после ареста Франсуа судьба Вандомов стала совсем незавидной. Герцог Сезар, вынужденный бежать из своего замка Ане, который «навестили» люди короля, снова отправился в изгнание, но, увы, не в Англию, где «круглоголовые» Кромвеля подняли мятеж против короля Карла I и королевы Генриетты, то есть кузена и родной сестры герцога. Он уехал в Италию, где, посетив Венецию и Рим, обосновался во Флоренции. С несколькими преданными ему дворянами и горсткой хорошеньких мальчиков он вел там привычную для него беспутную жизнь, которая резко отличалась от жизни его старшего сына Меркера, который, уединившись в замке Шенонсо, неотступно думал лишь об одном: не заставит ли его внезапное нападение прятаться в тайном убежище, устроенном в одной из опор моста. Жизнь герцога Сезара отличалась и от жизни его жены, заточившей себя в особняке в предместье Сент-Оноре; тут, поддерживаемая своим старым другом, епископом Лизье Филиппом де Коспеаном, и горячей привязанностью господина Венсана, она старалась добиться хотя бы беспристрастного суда над герцогом де Бофором, настолько она была уверена, что сына оправдают. Большой поддержкой госпоже де Вандом была и ее дочь; к тому же Франсуаза де Вандом, всегда верная себе, находила время для своего любимого благотворительного дела – помощи публичным девкам, как промышляющим на улицах, так и содержащимся в борделях. Естественно, Сильви часто встречалась и с матерью, и с дочерью.

Однако пушечные выстрелы продолжали поддерживать в Венсеннском замке необычное оживление. Сильви приказала поставить карету на обочине под деревьями и послала ливрейного лакея за новостями; когда он через несколько минут, показавшихся Сильви бесконечными, вернулся, ее удивила его сияющая физиономия.

– Ну что? – спросила она.

– Великая новость, госпожа герцогиня. Его светлость герцог де Бофор бежал...

Сердце Сильви затрепетало в груди.

– По-моему, вы этим очень довольны, друг мой!

– Конечно! Не госпоже герцогине объяснять, как сильно простые люди любят господина де Бофора. Париж будет плясать от радости, когда узнает, что он вырвался из лап Мазарини.

Ликование началось с собственных слуг Сильви, они очень любили молодую хозяйку и знали, что она совсем не жалует кардинала.

– Не стоит и спрашивать госпожу герцогиню, рада ли она, – сказал старый кучер Грегуар; он был последним из кучерской династии, которая со времен средних веков состояла на службе семьи де Фонсомов, и мог позволить себе вольность в обращении.

– Я действительно очень рада, – ответила Сильви. – Известно ли, как он бежал?

– Не совсем. Он спустился по веревке с крыши башни, но веревка оказалась слишком короткой, и ему пришлось прыгать вниз. Но то, что он выбрался из замка, это точно!

– Прекрасно! Мы сейчас попытаемся узнать больше. Поезжайте в Отель Вандом!

Трое слуг не заставили себя упрашивать; все снова заняли свои места, и лошади резвой рысью помчали карету; Сильви с облегчением откинулась на бархатные подушки: значит, он свободен! Значит, предсказание сбылось! Мазарини действительно уже несколько месяцев жил в страхе из-за некоего Коизеля, предсказавшего, что на Троицын день Бофор окажется на свободе. Суеверный итальянец пытался делать вид, будто не придает значения этому предсказанию, которое внушало ему тревогу, но все-таки приказал усилить охрану узника. И вот сегодня, в день Троицы, предсказание сбылось!

Сильви не было нужды напрягать собственное воображение, чтобы на темной завесе смеженных век увидеть, как Франсуа с развевающимися на ветру волосами несется галопом по полям и лесам, опьяненный вновь обретенной свободой. Но кто скачет рядом с ним и куда направляется Франсуа?

На свои вопросы молодая женщина имела два ответа: это, возможно, госпожа де Монбазон, которая, переодевшись в мужской костюм, ждала Франсуа под стенами Венсеннского замка; едет же Франсуа в замок Рошфор-ан-Ивелин, принадлежащий мужу госпожи де Монбазон, который оставался губернатором Парижа: туда Мазарини сунуться не посмеет...

В это время популярность Мазарини, если даже допустить, что она когда-либо у него была, упала до нижней черты. Народ, очень долго сдерживаемый железной рукой кардинала Ришелье, не видел никакой разницы между флорентийцем Кончини, который пользовался огромным влиянием во время регентства Марии Медичи, и сицилийцем Мазарини, чья кардинальская мантия распростерлась пурпурной тенью над регентством Анны Австрийской. По мнению народа, оба были одного поля ягоды, эти фавориты, гораздо больше озабоченные тем, чтобы потуже набить собственные кошельки, чем благом государства! В этих условиях люди, каков бы ни был политический гений Мазарини, ничего не ставили ему в заслугу. Но надо признать, что у Мазарини была нелегкая задача – сохранять самое главное из политики великого кардинала внутри страны, а главное, вовне, где по-прежнему все заглушал голос оружия! Конечно, победы бывшего герцога Энгиенского, ставшего принцем де Конде, удерживали врага за пределами королевства, хотя уже четыре года Вестфальский мирный конгресс пытался положить конец войне, опустошавшей часть Европы. В этой войне столкнулись интересы короля Франции, короля Испании, императора Священной империи и сначала короля, а потом королевы Швеции.

Во Франции Мазарини вынужден был считаться с Конде, занимавшим благодаря своим победам прочное положение и обладавшим не только непомерным честолюбием, но и таким же аппетитом: он беспрестанно требовал титулов и должностей, не скрывая, что охотно занял бы пост первого министра.

Но в этот период истории свою самую большую победу Мазарини одержал над регентшей. Эту испанку, непоколебимо преданную интересам своей родины, он сделал настоящей королевой Франции, которая была готова уничтожить все преграды ради будущей славы своего сына и, устранив из своей жизни тех, кто ей служил, любил и поддерживал ее, прислушивалась теперь только к советам кардинала. Поговаривали даже, что она тайно с ним обвенчалась... И тем не менее власть Мазарини не была прочной. В последнее время взоры парижан все чаще стали обращаться к башне Венсеннского замка, где пребывал в заточении их любимый принц, самая блестящая жертва Мазарини.

Во всяком случае, новость о его побеге достигла Парижа быстрее, чем лошади Сильви. Когда она подъехала к Отелю Вандом, ей пришлось пробираться сквозь настоящую толпу людей, которые после вечерни поспешили сюда, чтобы выразить свой восторг матери их кумира. Ссылаясь на праздничный день, добрые парижане были склонны усматривать в бегстве герцога де Бофора чудо, сотворенное Святым Духом. По крайней мере, требовалось божественное вмешательство, чтобы усыпить бдительность стражи, буквально не спускавшей с него глаз, и снабдить Франсуа де Бофора крыльями. Но толпа пропустила экипаж Сильви, которая после замужества стала поддерживать благотворительные традиции всех герцогинь из фамилии де Фонсом с той пылкостью, какую она сама вкладывала во все дела. В ее особняке на улице Кенкампуа, как и в поместье в Конфлане, любой нищий получал помощь и поддержку. Кроме того, в сопровождении двух лакеев, несущих огромные корзины, она навещала тех, кто был прикован болезнью к своему убогому ложу; их адреса давал ей господин Венсан, знавший Сильви с детства. Поэтому Грегуару оставалось только крикнуть: «Дорогу госпоже герцогине де Фонсом!», чтобы толпа с одобрительным ропотом расступилась.

В комнате госпожи де Вандом скопилось множество гостей, и все они говорили одновременно. Здесь собрались друзья, и мать Франсуа душили в объятиях, несмотря на усилия епископа Лизье и господина Венсана, старающихся защитить ее от натиска собравшихся. Сильви даже не пыталась к ней пробиться и подошла к госпоже де Немур.

Элизабет сияла от радости и без конца рассказывала о том, как она с помощью нескольких преданных друзей сумела вызволить брата из королевской темницы.

– Пирог! Обычный пирог, с помощью которого я и разыграла этот фарс! В нем спрятали очень прочную шелковую веревку с крюком, чтобы зацепить за карниз, два кинжала и кляп, предназначенный для полицейского пристава Ла Раме, которого Шавиньи, комендант Венсеннского замка, приставил охранять моего брата.

– Это, наверное, был огромный пирог? – спросил кто-то.

– Да, громадный, но Франсуа просил испечь пирог на двадцать человек, с учетом того, что десерт с его стола всегда доставался охранявшим брата солдатам.

– Но разве вы не должны были заручиться поддержкой сообщника в самом замке? – поинтересовалась незнакомая Сильви дама. Кстати, она сама и дала ответ на собственный вопрос: – Это вещи, о которых никому не говорят, мадам. Подумайте, речь идет о жизни многих людей! Должно быть, кардинал Мазарини в бешенстве...

– О, и вы здесь, милая Сильви! – воскликнула Элизабет, которая только что ее заметила. – Друзья мои, я вас оставлю ненадолго, мне необходимо переговорить наедине с герцогиней де Фонсом!

Взяв подругу под руку, Элизабет де Вандом заперлась с ней в ванной комнате своей матери; там они присели на край массивной деревянной ванны, по форме похожей на бочку.

– Я очень хотела бы просить вас оказать мне услугу, дорогая моя. Я бы хотела, чтобы вы отправились в Пале-Рояль и понаблюдали, что происходит у королевы...

– Это я и хочу сделать. Кстати, я туда и ехала, когда, проезжая мимо Венсеннского замка, узнала о бегстве Франсуа и тотчас направилась к вам. Я собиралась поехать в Конфлан к малышке Мари, но вчера получила записку от королевы. Она просила меня приехать во дворец, чтобы навестить юного короля. Он болен и требует меня к себе.

– Но когда вы вернетесь, вы нам расскажете, как там воспринимают известное событие?

– Если смогу. Это зависит от того, когда я покину дворец. Если время будет позднее, то я пришлю вам записку, как только вернусь на улицу Кенкампуа. Сегодня вечером в Конфлан я не поеду...

– Вы прелесть! Надеюсь, у вас хорошие новости от вашего супруга?

– Пишет он мало, это его недостаток, но я знаю, что у него все хорошо. Он по-прежнему с принцем де Конде где-то между Аррасом и Лансом. Я и не думала, что так трудно быть женой воина: я так редко вижу его!

– Вы очень его любите, правда?

– Очень...

Сильви никому не могла бы рассказать, что часто упрекает себя за то, что не в силах любить мужа сильнее из-за того, что в глубине ее души навечно спрятан любимый образ. Госпожа де Немур внимательно посмотрела на погрустневшую Сильви, но больше ни о чем не спросила.

Из парадной залы послышался чей-то звонкий голос, и Элизабет сразу вскочила. Она немного похожа на боевую лошадь, услышавшую звук трубы, подумала Сильви.

– Ах! Это аббат де Гонди! Я... мы ждали его раньше!

И она упорхнула, прошелестев платьем из синей тафты и оставив свою подругу размышлять над тем открытием, которое сделала Сильви. Почему Элизабет, будучи женой одного из самых привлекательных мужчин Франции, увлеклась этим маленьким, суетливым, нервным, мелочным, но остроумным священником, которого в свете считали ее любовником? Правда, герцог де Немур всегда изменял Элизабет, но всем известно, что вельможные браки редко бывают счастливыми... Сильви, решив, что расцелует мать Франсуа потом, села в карету и направилась в Пале-Рояль, где ее уже ждали. Но эти визиты не приносили ей прежнего удовольствия. Не будь маленького Людовика, которого она любила почти материнской любовью, Сильви, наверное, отказалась бы от звания придворной дамы; его присвоили ей вместо звания чтицы, но это мало что изменило в обязанностях Сильви при королевских особах: иногда она еще читала королеве, но особенно много времени проводила с юным королем, с которым ее по-прежнему связывала музыка.

Для обоих эти занятия были счастливыми часами. Действительно, кроме торжественных церемоний, на которых были обязаны появляться маленький король и его младший брат Филипп, Людовик, обожавший мать, видел ее только раз в день – на утреннем выходе, имевшем место между десятью и одиннадцатью часами. В это время Анна Австрийская принимала придворных дам и высших должностных лиц при короле. К ней приводили сыновей, и Людовик имел привилегию подавать матери рубашку. Потом дети возвращались к себе в покои, где делали все, что хотели, тогда как их мать, занятая заседаниями Королевского совета, богослужениями, выездами в столицу, придворным кругом, обедами и увеселениями, вела весьма насыщенную жизнь, которая постоянно заставляла Анну Австрийскую ложиться далеко за полночь. Она продолжала жить в прежнем испанском ритме... При таком режиме королева располнела, стала толстой и утратила былую красоту, хотя еще и сохранила свежесть кожи. Она была беспечна и, хотя всей душой любила сыновей, почти не занималась ими, довольствуясь тем, что видела их красивыми и нарядно одетыми в торжественные минуты, и нисколько не интересовалась, чем они занимаются вдали от нее.

Людовик и Филипп большую часть времени находились на попечении слуг, которых ничуть не волновало ни состояние их гардероба, ни распорядок их завтраков и обедов. Нередко король Франции и герцог Анжуйский воровали с кухни омлет, чтобы утолить голод. Они много играли, но без должного присмотра: маленький король едва не утонул в пруду, но никто, кроме доброго швейцарца, прибежавшего на крик, этого не заметил.

Казалось, что с переходом в мужские руки – когда королю исполнилось восемь лет, его воспитателем стал маркиз де Вильруа, а аббат Ардуэн де Перефикс наставником, – все изменится. Но все осталось по-прежнему, и преданный Ла Порт, назначенный первым королевским камердинером, очень сокрушался, часто жалуясь на это Сильви:

– Господин де Вильруа славный человек, аббат истинный христианин, но люди они малообразованные и требуют лишь одного: чтобы король исправно исполнял свою роль в определенных церемониях. А слуги меня не слушают. Они говорят: чтобы обходиться с королем и его братом как должно, требуются деньги, но кардинал Мазарини их не дает...

– Мазарини слишком озабочен тем, чтобы сохранить деньги при себе! – ответила ему возмущенная молодая женщина.

Будучи не в силах молчать об этом, Сильви пыталась объяснить королеве, что подобное положение вещей кажется ей невозможным. Но она натолкнулась на полное безразличие Анны Австрийской, а Мазарини не поленился дать Сильви понять, что если она хочет сохранить дарованную ей привилегию заниматься с королем музыкой, то для нее будет лучше не вмешиваться во внутреннюю жизнь дворца. Муж сказал Сильви то же самое.

– Мазарини вам не по зубам, душа моя. Не ввязывайтесь в заранее проигранное сражение. Королева всегда будет его поддерживать. Вспомните, что случилось с нашей подругой д'Отфор...

Мари после ареста герцога де Бофора действительно не сдержала своего возмущения. Однажды утром, когда она в качестве камеристки помогала королеве выбрать и надеть туфли, Мари попыталась объяснить – правда, осторожно, что с ее стороны уже было подвигом, – что регентше королевства следует быть более сдержанной в своих отношениях с первым министром, о которых уже пошли пересуды, но развить эту мысль ей не пришлось: Анну мгновенно охватил приступ «испанского» гнева, она ногой оттолкнула стоявшую перед ней на коленях девушку, приказав немедленно убираться из дворца.

Для гордой Мари это было жестоким оскорблением. Как до нее другие, как госпожа де Шеврез, которая с болью в душе удалилась в свой замок Кузьер, она поняла, что неблагодарность является одним из пороков Анны Австрийской и что королева если и ценила дружбу в трудные минуты, то, вкусив наконец радость власти, считает более удобным избавляться от тех людей, кто знал о ней слишком многое. Внезапный приступ гнева королевы больше походил на удачно выбранный предлог.

– Берегитесь, как бы скоро не пришла ваша очередь! – предупредила Сильви Мари, заканчивая последние приготовления к отъезду. – Я очень боюсь, что королева питает к Мазарини чрезмерно нежное чувство. Поэтому, Сильви, остерегайтесь...

Слава Богу, что дорогая Мари, потеряв дружбу королевы, встретила любовь, великую любовь, ту, в которую она никогда не верила. Маршал де Шомбер влюбился в Мари и добился не только ее руки, но и ее любви. Старше жены на двадцать лет, он был «красив и мрачен как Бог». Они страстно полюбили друг друга, и после замужества Мари, когда супруг отсутствовал, почти не покидала своего прекрасного замка в Нантей-ле-Ардуэн, где ее довольно часто навещала Сильви...

Входя в Пале-Рояль в этот праздничный день Троицы, Сильви спрашивала себя, как ее примут, хотя она и была призвана приехать. Но Сильви ждал сюрприз: когда она вошла к королеве, там был Мазарини, и оба так весело, самозабвенно смеялись, что даже не заметили ее появления. Она подошла к госпоже де Мотвиль и шепотом спросила:

– Что их так веселит? Уж не...

– ...бегство Франсуа? Да! Его преосвященство считает, что это уморительная история.

– Прекрасно, я и не думала, что он столь великодушен.

В эту минуту королева перестала смеяться и что-то сказала, тогда как кардинал, собираясь уходить, согнулся в поклоне.

– В любом случае он правильно сделал! – воскликнула королева. – Нам было бы трудно выпустить на свободу этого безумца без того, чтобы не нашлись люди, которые стали бы упрекать нас за это. А, госпожа де Фонсом! Король с нетерпением вас ждет...

– Его величество болен?

– Нет. Он чувствует себя хорошо, но со вчерашнего дня надоедает всем, что сочинил песню и желает спеть ее с вами. Я полагаю, вам уже известна главная новость дня? Ваш друг Бофор вырвался на волю. Вы, наверное, рады?

Тон был слегка язвительный, но и этого оказалось достаточно, чтобы взволновать Сильви.

– Это правда, ваше величество, я рада! Пять лет в тюрьме, это много. Особенно для него!

– Не надо было давать повода, чтобы туда попасть. Но если он думает, что сыграл с нами злую шутку, то ошибается. Господин кардинал, который должен был стать его жертвой, почти доволен этим.

– Но разве после предсказания Коизеля он не приказал усилить охрану узника?

– Мера вполне естественная, но после этого его преосвященство нашел отличный способ держать в своих руках всю семью Вандомов. Этим и объясняется его спокойствие, с каким он воспринял известие о побеге.

Поскольку Сильви, не смея больше задавать вопросов, смотрела на Анну Австрийскую с каким-то смутным беспокойством, королева, ударив ее по руке кончиком веера, сказала:

– Вы ни за что не угадаете! Это брак, моя дорогая, пышный и красивый брак племянницы кардинала с герцогом де Меркером – братом де Бофора. Таким образом, будущий герцог Вандомский станет племянником кардинала и нашему бедному Бофору останется лишь сидеть сложа руки... А теперь ступайте к королю! Я сейчас к вам приду!

«Господи! – подумала Сильви, потрясенная до глубины души этой новостью. – Эти люди с ума сошли! Герцог Сезар, хотя и в изгнании, никогда не согласится, чтобы потомок Генриха IV породнился с этим итальянцем! И я даже представить себе не могу, что скажет Франсуа... Семья Мазарини в доме Вандомов! Это просто бред!»

Мазарини уже несколько месяцев предпринимал все, чтобы его семья смогла воспользоваться плодами его фортуны. Одиннадцатого сентября прошлого года три его племянницы и племянник приехали из Италии во Францию: две брюнетки, Лаура и Олимпия Манчини, соответственно тринадцати и десяти лет, и миниатюрная блондинка Анна-Мария Мартиноцци десяти лет. Мальчику, Паоло Манчини, было двенадцать лет. Вторая волна родственников, включая знаменитую Марию Манчини, приехала лишь через шесть лет. В их числе были две сестры кардинала. Самым поразительным был прием, какой им оказала королева. С этими девочками – хорошенькими или обещавшими стать таковыми – Анна Австрийская тотчас стала обходиться как с настоящими принцессами. Так как кардинал жил по соседству с Пале-Роялем, девочек воспитывали во дворце. Их воспитание поручили госпоже де Сенесе, которая была свободна, потому что король перешел в руки гувернера. Это возмутило многих, но добрый народ и знать не переставали удивляться намерениям кардинала относительно этих девиц, которым сразу дали прозвище «Мазаринетки». Кардинал пытался пристроить их среди самых знатных семейств и, чтобы в этом преуспеть, времени даром не терял.

Сильви нашла юного Людовика XIV полулежащим на канапе у открытого окна, выходившего на цветочные партеры парка. Он выглядел грустным, усталым, и Сильви тотчас забеспокоилась:

– Вы больны, ваше величество?

Это был вопрос не ради приличия. В ноябре прошлого года юный король заразился оспой, и вскоре врачи сочли его состояние весьма тяжелым. На самом деле ребенок проболел только две недели, потом его здоровье восстановилось, оставив на детском личике едва заметные отметины страшной болезни, но все те дни Сильви охватывало отчаяние при мысли, что сын Франсуа, которого она считала почти своим родным, может умереть... Этим и объяснялось волнение, прозвучавшее в ее голосе.

Маленький король, которому скоро должно было исполниться десять лет, улыбнулся.

– Все прекрасно, герцогиня! Не беспокойтесь! Просто я очень недоволен и прошу у вас прощения за то, что заставил вас приехать, ибо у меня совсем нет желания петь или играть на гитаре.

– Вы недовольны, мой король? Смею ли я вас спросить, чем?

– Бегством господина де Бофора! Все здесь, кажется, считают это чем-то забавным. Своего рода удачной шуткой!

– А ваше величество смотрит на это иначе?

Обычно серьезное лицо мальчика стало суровым.

– Да, мадам! – ответил он. – Когда человека сажают в тюрьму из-за достаточно серьезной вины, он должен оставаться там, и его бегство непозволительно считать забавным, ибо он был отправлен в тюрьму именем короля, а король этот – я! Поэтому они смеются надо мной, а я этого никогда не потерплю. Никогда!

Глаза мальчика пылали таким величественным гневом, что Сильви опустила голову, как будто это она была виновата в бегстве Бофора. Вместе с тем она испытывала легкий страх, ибо Людовик в нескольких словах обнаружил свой истинный характер. Он с детства полностью сознавал, что рожден королем, и это позволяло предполагать, что, наверное, Людовик станет великим королем... Если только, получив однажды власть, не будет худшим из тиранов.

Однако Сильви не хотела упускать возможность вступиться за Франсуа.

– Ваше величество правы, – сказала она, – и я признаюсь, что сама была удивлена тем, как во дворце восприняли известие о побеге, но, ваше величество, учтите, что побег совершил человек, который пять лет провел в заключении всего-навсего по подозрению. Так и не было доказано, что господин де Бофор посягал на жизнь кардинала.

– Возможно, герцогиня, но он вполне на это способен. Я не сообщу вам ничего нового, признавшись, что я не люблю его преосвященство... но еще меньше я расположен к господину де Бофору!

– Ваше величество, уверяю вас, вы заблуждаетесь. Он самый преданный из всех ваших подданных, – с горечью упрекнула Людовика Сильви. – Его любовь к своему королю не может быть подвергнута сомнению. Я знаю это!

– Наверное, вы хотели сказать, его любовь к королеве? – спросил мальчик с грустью, в которой звучала потаенная ревность. Потом он прибавил, положив ладонь на руки Сильви: – Я не хочу вас огорчать, мадам. Я знаю, что он друг вашего детства и очень дорог вам, но вы понимаете, что я не больше вас властен над моими чувствами... Не думаю, что когда-нибудь я смогу полюбить господина де Бофора...

Эти последние слова Людовика неотступно преследовали Сильви, когда она ехала из Пале-Рояля в свой особняк на улице Кенкампуа: она видела в них угрозу в будущем, когда девятилетний мальчик, находящийся еще под двойной опекой матери и первого министра, получит полную и единоличную власть. Она уже сейчас понимала, что он будет страшен в своей ненависти. И что может стать следствием этой ненависти? Бедный Франсуа! Его страсти вечно оборачиваются ему во вред! Как он будет страдать, когда узнает, что его ненавидит собственный сын!

Хотя Сильви вернулась домой очень поздно, на улицах Маре царило необычное оживление, и, въехав на улицу Кенкампуа, она заметила большое скопление людей, вышедших из трактира «Деревянная шпага». По странной игре случая особняк герцога де Бофора был расположен по соседству с особняком герцога де Фонсома. Но этот дом всегда оставался молчаливым, слепым и глухим: в нем герцог де Бофор не жил.

Особняк этот Генрих IV подарил Габриэль д'Эстре, получившей титул герцогини де Бофор. Изящный ренессансный стиль особняка превосходно подходил для этой красивой женщины, но в нем удобно было бы жить и мужчине. Но нынешний носитель титула никогда в особняке не жил по простой причине: Вандомы, которых долгие годы преследовали за их преступления и кардинал Ришелье, и король, когда бывали в Париже, не хотели разлучаться. В родовом особняке они держались вместе; но если Франсуа иногда и выражал смутное желание зажить собственным домом, то это не шло дальше вскользь высказанной мысли, кстати, обижавшей его чадолюбивую мать. Поэтому прекрасное здание выглядело заброшенным. Но люди, узнав о побеге, пришли сюда выразить свое ликование, как будто высокая фигура Франсуа вот-вот должна была появиться на балконе. Сильви была растрогана: с нынешнего утра для этих людей особняк превратился в такой же символ, каким был для нее все пять лет с того дня, когда она, став молодой женой, поселилась в особняке де Фонсома и впервые увидела тусклые стекла особняка де Бофора и его сад, заросший колючими кустами и сорной травой.

В отличие от других аристократических домов, которые с приближением лета пустели – их обладатели переезжали в замки, – в особняке де Фонсома оставалось достаточно прислуги, чтобы держать дом открытым и готовым в любое время принять хозяев. Так же обстояли дела и в поместье Конфлан.

Было совсем темно, когда она, надев халат и поужинав, вышла в сад, чтобы подышать свежим воздухом последнего майского вечера. Непроглядную темень наполняло множество звуков. Доносились отголоски песен, сочиненных в честь героя дня на мотив песенки «Король Анри». Изредка можно было расслышать слова случайного оратора, призывающего восстать против «Мазарини, который морит голодом народ, против Мазарини, палача его светлости герцога Франсуа»; среди ликующих криков слышались звуки скрипок. Сильви поняла, что люди затевают танцы и что в квартале до утра никто не уснет.

Но это Сильви только радовало. Она чувствовала себя счастливой оттого, что простые люди по-своему выражают свои чувства к Франсуа – значит, они признали его.

В эту ночь Сильви, спрятавшись словно птичка среди ветвей и цветов, решила оставаться в саду до тех пор, пока под звуки скрипок ее не сморит сон. Ей было так хорошо с нежностью думать о том, что Франсуа наконец свободен и ей больше не придется со страхом ждать известия – она боялась этого все пять лет, – о том, что он умер в тюрьме от какой-нибудь загадочной и внезапной болезни, как это в разное время случалось с именитыми узниками.

Полулежа на скамье, на которую были наброшены подушки, Сильви слушала музыку, глядя на озаренные луной цветники и вдыхая аромат роз. Она уже погружалась в какие-то смутные грезы, как вдруг встрепенулась: в окнах второго этажа пустынного особняка забрезжил слабый свет; вероятно, кто-то зажег свечу. Кто же там может находиться? А вдруг это Франсуа? О нет, было бы последней неосторожностью поверить веселым улыбкам Мазарини, которые он расточал ради удовольствия королевы, обсуждая побег Бофора. На самом деле кардинал, наверное, кипел от гнева, и можно было не сомневаться, что, как только пришло известие о побеге, по его приказу все полицейские ищейки королевства были брошены на поиски опасного беглеца.

Странно, но свет показывался то в одном окне особняка, то в другом. Казалось, по дому бродит призрак, но Сильви в привидения не верила. Тогда кто это может быть? Какой-нибудь восторженный почитатель хозяина особняка, который воспользовался уличным праздником и пробрался в дом? Вряд ли это было так. Хотя особняк и пустовал много лет, он тем не менее был накрепко закрыт и даже охранялся. Сильви сама в этом убедилась, когда она, движимая любопытством, пыталась туда проникнуть. Но ни близость с семьей Вандомов, ни титул герцогини ей не помогли: сторож, старый солдат, служивший еще при короле Генрихе, был вежлив, но тверд.

– Пока хозяин не прикажет открыть ворота, в дом никто не войдет, – отрезал он. – Вы уж простите меня, госпожа герцогиня.

Этот случай произошел примерно два года тому назад, но с тех пор она ни разу не пыталась проникнуть в особняк и думать забыла о старом стороже. Жив ли он еще? На втором этаже по-прежнему мелькал свет, и Сильви, не в силах справиться с любопытством, решила, что должна все выяснить сама. Моля Бога, чтобы никто не стал ее искать, она прошла в глубь сада, туда, где была общая стена. Вся увитая плющом, в одном месте она имела проем, чем и воспользовалась Сильви.

Сделать это удалось не без труда: свободный халат был не лучшим костюмом для того, чтобы карабкаться через стену, да и бархатные домашние туфельки совсем для этого не годились. Но Сильви всегда отличалась если не упрямством, то настойчивостью. Любые препятствия только обостряли ее решимость. А сейчас ей было просто необходимо увидеть, кто же бродит по пустынному дому де Бофора.

Перебравшись наконец через стену, она двинулась по узкому проходу: в прошлом это была аллея, еще различимая в густых зарослях. Чтобы не упасть, Сильви была вынуждена внимательно смотреть под ноги и не могла одновременно следить за светом в доме. Когда она приблизилась к дверям, свет в окнах исчез. Однако Сильви не отступила, она тронула входную дверь, которая, к ее изумлению, со скрипом открылась. На пороге ей пришлось задержаться, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. В прихожей пахло плесенью и разогретым воском. Свечу, наверное, зажигали здесь.

Наконец Сильви различила подножие лестницы и медленно двинулась вперед, когда вдруг увидела, как по каменным ступеням сверху скользнул желтый свет. Послышались осторожные шаги, и, прежде чем растерянная Сильви успела спрятаться, перед ней возникла госпожа де Монбазон, которая, завидев выплывшую из темноты тень, отпрянула назад и рассмеялась.

– Вы не можете быть призраком Габриэль д'Эстре, так как эту роль играю я! – воскликнула она, высоко подняв подсвечник, чтобы разглядеть нежданную гостью. – Ах, это вы, госпожа де Фонсом! Вы ошиблись дверью?

– Нет. Я вышла к себе в сад подышать свежим воздухом и увидела свет вашей свечи. Зная, что в этом доме давно не живут, я не поверила собственным глазам и проникла сюда через проем в стене. Но как вы сюда попали? Если бы вы проходили сквозь толпу, собравшуюся у ворот, то я услышала бы, как люди приветствуют вас...

Герцогиня поставила подсвечник на ступеньку лестницы, села рядом и сделала Сильви знак последовать ее примеру.

– Вы весьма наблюдательны! – сказала она. – На самом деле я пришла сюда по подземному ходу, который соединяет этот особняк с подвалами соседнего дома, принадлежащего, как вы, может быть, знаете, мне. Так что в этом доме два выхода! Так пожелал король Генрих IV, он хорошо знал простонародье и понимал, как легко натравить людей против его фаворитки Габриэль. Но он не смог уберечь несчастную женщину. Габриэль д'Эстре умерла от яда в доме банкира Замета...

– От яда? Я, как и многие, знаю, что она умерла от схваток при тяжелых родах...

– Нет, это официальная версия, но она мало кого убедила. Подумайте сами! Ведь через несколько дней она могла бы стать королевой Франции. Этого допустить не могли. Она была обречена!

– И Замет посмел?

– Не он. Кстати, король на него не разгневался. Это сделали другие люди. Вы понимаете, как сложились бы судьбы ее близких, если бы Габриэль получила корону? Сейчас герцог Сезар Вандомский был бы королем, Меркер – дофином Франции. Ну а наш дорогой Франсуа стал бы герцогом Орлеанским. Подобное лишь во сне может присниться, не правда ли?

– Разумеется! – вздохнула Сильви. – Знаете ли о планах, которые вынашивает Мазарини? Он задумал выдать свою старшую племянницу замуж за Меркера. Это даже может быть брак по любви...

Госпожа де Монбазон посмотрела на Сильви как на сумасшедшую, потом рассмеялась:

– Меркер будет родственником Мазарини? Черт возьми! Да Бофор способен убить брата, чтобы не допустить подобного позора!

И перед глазами двух любящих Бофора женщин, сидящих на лестнице, словно птички на ветке, мысленно возникла фигура Франсуа.

– Знаете ли вы, мадам, где он сейчас? – спросила наконец Сильви, которая уже не могла не задать вопрос, обжигавший ей губы. – Мазарини делает вид, будто радуется доброй шутке, которую Франсуа сыграл с ним, но я уверена, что он приказал разыскивать его повсюду.

– Разумеется! Но успокойтесь, он в безопасности. Ведь вы его знаете: Франсуа отказывается прятаться где-нибудь в отдаленном замке; он непременно желает вернуться в Париж и... поэтому сегодня ночью я здесь. Я пришла сюда все осмотреть, понять, что надо сделать, чтобы в этой громадине можно было жить...

– Он хочет вернуться в Париж? Это же безрассудство!

– Рассудительным, как вы знаете, он никогда не был. Но я давно привыкла потакать его прихотям, и это дает мне возможность устраивать все по-своему...

– Могу ли я вам помочь?

Мария де Монбазон ответила не сразу. Несколько минут она с задумчивым видом вглядывалась в лицо молодой женщины.

– Сколько вам лет? – наконец спросила она.

– Двадцать пять. Я на шесть лет младше Франсуа.

– А я на четыре года старше... И, естественно, вы в него влюблены, иначе не пришли бы сюда.

Сильви сперва отвернулась, чтобы избежать взгляда зеленых глаз, который, казалось, проникал в самую душу, но тотчас выпрямилась, приняв выражение горделивого достоинства.

– Я любила его, – сухо ответила она. – Он был героем моего детства, но теперь я люблю моего мужа!

– Это ведь полуправда, не так ли? Предположим, что вы еще его любите, чего, кстати, он заслуживает с избытком, но что таится в глубине вашей души, на самом дне вашего сердца?

– Но почему я должна заглядывать так глубоко? Как бы там ни было, он любит вас, – пробормотала Сильви с горечью, которую не могла скрыть.

– Нет, теперь уже нет, и, признаться, я сожалею о том времени, когда он сидел в Венсенне, когда я была уверена, что я у него единственная, пусть и поневоле! Но с той минуты, как он вырвался на свободу, я знаю: он любит другую...

– Все та же неизменная страсть к королеве?

– Ей уже под пятьдесят! Нет, думаю, здесь что-то иное. Меня любит его тело, но я могла бы поклясться, что в его сердце живет другая...

– Кто она? – спросила Сильви так резко, что ее вопрос прозвучал как возглас страха.

– Мне он в этом не признается, – пожала плечами герцогиня, – ибо он боится моей ревности, но я действительно не представляю себе, кто бы это мог быть. Ну, хватит этих праздных разговоров! Сейчас мы с вами должны расстаться! – решительно сказала она, вставая. – Я увидела все, что хотела видеть, а теперь мне пора уходить. И вам тоже, я полагаю.

– Да. Но я повторяю свое предложение: нужна ли вам искренняя помощь соседки?

– Пока нет, но я благодарю вас...

Мария де Монбазон уже собралась скрыться в глубине дома, унося с собой подсвечник, но внезапно передумала:

– Ах да! Еще одно слово, пожалуйста.

– Прошу вас.

– Не велите заделывать стену в вашем саду, на тот случай, если все другие выходы будут перекрыты. Хотя и прочные стены никогда не страшили Франсуа. Стены Венсеннского замка кое-что об этом знают.

– Вы имеете в виду его побег? Он не ранен?

– Ранен, при падении он вывихнул руку: веревочная лестница оказалась короче, чем нужно. Но костоправ из Шарантона вправил ему руку. До встречи, дорогая моя!

– До встречи! А стена останется в неизменном виде. Обещаю вам! Прощайте!


Остаток ночи Сильви провела в саду, устремив взгляд в звездное небо и прислушиваясь к шумной вакханалии в честь Франсуа, которая так резко контрастировала с безмолвием и мраком старого особняка фаворитки Генриха IV. На рассвете она уехала в Конфлан, несмотря на большое желание остаться. Мысль о том, что скоро Франсуа может оказаться в соседнем доме, совсем рядом с нею, вызвала настоящее смятение в ее сердце. Но, подумав о своем муже, который сражался в рядах армии Конде, она решительно запретила себе лелеять какие бы то ни было мысли о случайной встрече с соседом. К тому же Сильви не выносила долгой разлуки с маленькой Мари, столь прелестной с ее непослушными кудряшками и розовой, всегда смеющейся мордашкой. Девочку обожали все, а особенно Жаннета, назначенная гувернанткой. Служанки называли Жаннету мадемуазель Деан, ибо, несмотря на мольбы Корантена, она так и не вышла за него замуж.

– Ты не можешь оставить шевалье де Рагенэля, а я никогда не смогу оставить госпожу Сильви. Чтобы пожениться, мы с тобой должны решить, с кем мы оба остаемся. Но ты согласись, это невозможно, по крайней мере сейчас!

– Ты думаешь, что когда-нибудь настанет такой день?

– Надеюсь, ведь мы любим друг друга. Я хочу тебе кое в чем признаться, хотя и с опозданием: нам следовало бы с тобой обвенчаться, когда мы были на Бель-Иле...

– Да, ты права, как всегда! Ну что ж, подождем еще, может быть, судьба сама приготовит решение, – согласился Корантен.

Честно говоря, с рождением Мари Жаннета забыла о собственных планах. До безумия обожая ребенка, она нянчилась с девочкой так страстно, что иногда вызывала у Сильви шутливую улыбку.

– Не будь я уверена, что сама произвела ее на свет, – говорила она, – я бы подумала, что ее настоящая мать ты, Жаннета!

– Боже милостивый! Не говорите такое при господине герцоге. Он на меня рассердится!

– Разве он может упрекнуть тебя за слишком пылкую любовь к ребенку? Ему скорее не понравилось, если бы все было иначе.

И они весело смеялись. Так протекали дни в усадебном доме на берегу Сены. Владение Каррьер располагалось между замком Конфлан, которым владела госпожа де Сенесе, и другим владением, принадлежавшим маркизе Дю Плесси-Бельер. Сильви давно была знакома с бывшей фрейлиной Анны Австрийской, которую назначили гувернанткой дофина Людовика и его брата Филиппа, но скоро она подружилась и со своей другой соседкой.

Урожденная Сюзанна де Брюк безвыездно жила в шарантонском поместье, где принимала весь цвет тогдашней литературы. Круглый год эти слегка сумасбродные люди наполняли дом и парк своими громкими тирадами, стихами и вдохновенными речами, чьим предметом обычно была владелица поместья, женщина очень красивая, но благоразумная, верная своему супругу-воину, который отсутствовал так же часто, как Жан де Фонсом.

В поместье маркизы шла интересная жизнь. Сильви погружалась в нее с тем большим удовольствием, что в этом кругу она вновь встретила друзей, которых обрела еще в монастыре. Среди них был и Никола Фуке.

Овдовев и став суперинтендантом финансов Парижа, Фуке занимал важный пост в парламенте, хотя и оставался предан королю. Он до сих пор поддерживал самые дружеские отношения с Персевалем де Рагенэлем.

Очень привлекательный мужчина, о котором мечтала не одна женщина, Никола тогда был воздыхателем и хозяйки поместья, и юной госпожи де Севинье. Обе не отвечали ему взаимностью: первая потому, что любила мужа; вторая потому, что была неизменно безмятежна и добродетельна по натуре. В отношении Сильви, хотя она с первой встречи так понравилась ему, Фуке понимал, что может ждать от нее только дружбы, и, будучи весьма тонким психологом, не пытался перейти эти границы. Заметив, с каким пылким восхищением маленькая Мари де Фонсом смотрит на попугая госпожи Дю Плесси-Бельер, Фуке в один прекрасный день приехал в Конфлан и привез девочке такую же красивую и крикливую птицу, увидев которую малышка онемела от восторга, а Сильви была повергнута в недоумение, узнав, что попугай, голубой, как летнее небо, и кичливый, как павлин, откликается на кличку Мазарини.

– Я пытался дать ему другую кличку, – объяснил Фуке молодой женщине, – но, если его называешь по-другому, он молчит как рыба. А поскольку попугай невероятно болтлив, я нашел его таким забавным и таким красивым, что просто не мог не купить. В конце концов, если когда-нибудь вам придется принимать у себя кардинала, вы просто спрячете попугая подальше. Но скажите, Сильви, вы не сердитесь на меня?

– Посмотрите на лицо Мари! Оно вам ответит за меня, но это слишком щедрый подарок, друг мой. Мари еще такая крошка!

– Если она станет столь же восхитительной, как и ее мать, то в будущем ее ждет много других подарков! – галантно заключил Фуке, целуя Сильви руку.

С этого дня попугай стал для девочки неразлучным другом, который сопровождал ее даже на прогулки: птицу нес приставленный к Мари слуга. Эта компания представляла собой весьма живописную группу, которая привлекала внимание и веселила садовников. Вернувшись как-то из Парижа, Сильви натолкнулась на эту компанию, которая прогуливалась вокруг водоема.

Увидев мать, Мари перестала подставлять попугая под водяные струи, которые разбрызгивал фонтан, – она уверяла, что решила таким образом его окрестить, – и подбежала к матери с криками восторга. Сильви подняла дочку на руки, чтобы осыпать поцелуями пухлую мордашку. Несколько минут продолжался обмен каким-то лепетом, еле слышными словечками и звонкими поцелуями. Мари мурлыкала, как котенок, крепко обвив руками шею матери.

– Она промокла насквозь, – ворчала Жаннета, – мы как раз собирались идти домой. Вы тоже вымокнете, госпожа герцогиня!

– Пустяки, Жаннета! Я вспомнила годы в Ане. Помнишь время, когда на пруд прилетали утки? Как нам было тогда весело! Да, ты права, мне следует переодеться. Что нового здесь после моего отъезда?

– Письмо от господина герцога! Оно у вас в спальне.

Как обычно, это было исполненное нежности письмо, в котором Жан сообщал о своей надежде на скорую победу и предупреждал жену о возможных волнениях в столице.

«Здесь только и разговоров, что о недовольстве верховных судебных палат политикой кардинала. Это мало успокаивает, мне же, находящемуся так далеко от вас, внушает настоящий страх. Поэтому я умоляю вас как можно реже покидать Конфлан. Париж – совершенно непредсказуемый город, и, насколько я могу судить по тем известиям, какие доходят до нас, довольно одной искры, чтобы вспыхнул пожар. Поэтому, любимая моя Сильви, пожалейте меня и не подвергайте себя опасности! Не сомневаюсь, что королева какое-то время вполне сможет обойтись без ваших услуг...»

Милый Жан! В письме было целых три страницы, от которых веяло любовью и заботой о двух его дорогих созданиях. Как это было удивительно: Жан думал о других в то время, когда ему самому каждую минуту угрожала смерть или увечье. Но Сильви прекрасно понимала, как много значил для Жана семейный очаг и хранящие его люди. Молодая женщина каждый день благодарила небо за то, что оно послало ей такого мужа. В светском обществе трудно было найти более деликатного мужчину, что доказало его поведение в их медовый месяц, даже в первую брачную ночь.

Когда Сильви, вспоминая в те минуты о другой ночи, дрожала от страха в огромной кровати, куда ее уложили горничные, Жан просто сел у изголовья и взял в свои ладони ее холодные, как лед, руки.

– Вы не должны бояться, Сильви. Я люблю вас и не причиню вам страданий. Вы будете спокойно спать в этой постели, а я прекрасно устроюсь на канапе.

И поскольку Сильви смотрела на мужа, ничего не соображая, но чувствуя облегчение, он прибавил:

– Любовь, по крайней мере любовь плотская, до сих пор являла вам только свое кривляющееся, мерзкое лицо, но это не настоящий лик любви. Вы были оскорблены, и я полагаю, что сейчас умираете от страха. Это подтверждают ваши холодные ручки. Но я, Сильви, люблю вас так сильно, что буду ждать...

– Вы не уйдете?

– Нет. Вы будете спать, а я буду охранять ваш сон. Позднее, но лишь тогда, когда вы сами пожелаете, я приду к вам...

И в течение многих дней Жан спал на канапе, вплоть до той ночи, когда ранние холода побудили Сильви попросить мужа лечь к ней в постель. Он с радостью согласился, но к Сильви не прикасался. Такая любовь до глубины души растрогала молодую женщину, и в одну из прекрасных летних ночей она сама с радостью и желанием отдалась Жану. Жан овладел Сильви так нежно, так ласково, но вместе с тем так страстно, что ее захватила волна наслаждения, и она с криком восторга приняла в себя его семя; да, это был радостный крик, сменившийся счастливым вздохом удовлетворения. Материнство пришло к ней позднее: Жан хотел, чтобы Сильви в полной мере вкусила радость быть женщиной, прежде чем погружать жену в мир тошноты и недомоганий, что часто служит прелюдией к величайшему счастью материнства...

«Когда Жан вернется, я постараюсь родить ему сына», – подумала Сильви, сложила письмо и спрятала его в маленький секретер, инкрустированный медью и костью. Она дала себе слово, что ноги ее не будет в Париже, даже если в том возникнет необходимость. Рядом с малышкой Мари она будет надежно защищена от соблазна еще раз перелезть через обрушившуюся стену...


Сказавшись больной, Сильви смогла несколько недель провести в Конфлане, но блистательная победа Конде над имперскими войсками в Лансе заставила ее оставить свое уединение.

Благодарственный молебен должны были отслужить в соборе Парижской Богоматери, куда маршал де Шатийон привез множество вражеских знамен. Король, королева и весь двор намеревались совершить в собор торжественное шествие, и Сильви была обязана в нем участвовать.

Было воскресенье, стояла солнечная погода. Парижане, в восторге от предстоявшего зрелища, оделись по-праздничному и толпились вдоль всего пути следования королевского кортежа. Колокола столицы весело трезвонили, и каждый парижанин чувствовал в сердце радость.

В десять утра пушечный выстрел из Лувра возвестил о выезде короля из дворца. Облаченный в великолепную голубую мантию, украшенную золотыми лилиями, король-мальчик восседал в позолоченной карете рядом с величественной матерью, одетой в черное. Короля встречали неистовые рукоплескания, что вспыхивали с новой силой, когда показывались ряды высоко поднятых гвардейцами мушкетов, за которыми шли белые лошади. За ними двигались кареты с придворными дамами и магистраты от короны.

Сильви ехала в одной карете с госпожой де Сенесе и госпожой де Мотвиль. На Сильви было белое муаровое платье, украшенное тончайшими черными кружевами; ее наряд дополняли розовые перчатки и атласные туфельки в тон. Сквозь бело-черную мантилью, покрывавшую ее голову, сверкало дивное колье из рубинов и бриллиантов, которое муж подарил Сильви по случаю рождения Мари. Такие же подвески украшали ее крошечные уши. Сильви ощущала в своей душе покой, почти счастье. Разве можно поверить, что такой благородный, веселый народ может таить зловещие замыслы? И потом, если закончится война, скоро вернется Жан. Наконец, никому, кажется, нет дела до Бофора, и ясно одно: они Франсуа не поймали!

Служба в соборе была величественной. Архиепископ Парижский монсеньор де Гонди и коадъютер, его племянник аббат де Гонди, провели торжественную церемонию с надлежащей торжественностью и пышностью. Проповедь с большим талантом произнес племянник, но Сильви не совсем поняла, почему он, вознося горячую хвалу Богу за то, что тот увенчал победой войска короля Франции, счел уместным предостеречь того же самого короля против излишнего самодовольства и напомнил ему, что народ, оплачивающий войны собственной кровью, несправедливо заставлять расплачиваться за них дважды.

После такой проповеди королева, покидая собор, была в ярости, а Мазарини, которому во время шествия доставалось больше негодующих возгласов, чем благословений, выглядел растерянно. Юный король был откровенно раздражен.

– Господин коадъютер, по-моему, слишком большой друг господ из парламента, чтобы когда-нибудь стать моим другом, – недовольно сказал он матери.

– Это опасный человек, которому нельзя доверять, – ответила сыну Анна Австрийская.

Больше ничего не омрачило торжественный благодарственный молебен Господу, и в Пале-Рояль кортеж вернулся сопровождаемый все тем же немыслимым восторгом народа, хотя юный монарх выглядел рассеянным, даже мрачным. Сильви осведомилась о его здоровье.

– Не знаю почему, но я чувствую, что зреет какая-то неприятность, – ответил Людовик. – Вы обратили внимание, как угрожающе улыбался кардинал, вернувшись во дворец?

– Да, государь, хотя вашему величеству известно, что политика мне совершенно чужда.

– Вот и прекрасно. Женщины должны довольствоваться тем, чтобы быть красивыми, – прибавил он, изменив тон и взяв за руку молодую женщину, – а вы, мадам, сегодня настоящее чудо...

Под взглядом мальчика, в котором уже чувствовался взгляд будущего мужчины, Сильви покраснела. Людовик неожиданно вновь обрел хорошее настроение:

– Какое удовольствие заставить покраснеть красивую женщину! Со мной это случается впервые. Благодарю вас, дорогая моя Сильви. Теперь я позволю дать вам один совет: вы должны как можно скорее возвращаться в Конфлан к вашей маленькой Мари. Во время мессы я услышал слова, убедившие меня в том, что сегодня город может взволноваться...

– В праздничный день это вполне естественно.

– Я предпочел бы знать, что вы находитесь в безопасности в своем доме. Не волнуйтесь, я скажу матери, что нашел вас несколько утомленной – ведь вы болели в последнее время, не правда ли? – и я снова отправил вас на свежий воздух...

Сильви охотно согласилась, растроганная заботливостью этого поистине необыкновенного мальчика, который ко всему прочему обладал еще и превосходным слухом. Вокруг действительно поднимался какой-то необычный шум, крики, слышались даже выстрелы. А когда Сильви покидала Пале-Рояль, на парадный двор въехала карета коадъютера Поля де Гонди, которую сопровождали маршал де Ла Мейере и новый полицейский комиссар Шатле Дре д'Обре, выглядевший совершенно потерянным.

Гонди в короткой мантии и стихаре с узкими рукавами выскочил из кареты, улыбнулся, увидев Сильви, торопливо ее благословил и устремился во дворец со своими двумя попутчиками. Шум, казалось, становится все ближе, и Сильви в нерешительности остановилась.

– Ну, что мы делаем, госпожа герцогиня? – спросил Грегуар.

– Если вас не пугает эта небольшая суматоха, то мы едем, друг мой...

Вместо ответа старик щелкнул кнутом и тронул с места лошадей. Но далеко они не уехали: на подъезде к Круа-дю-Трауар они попали в скопление людей, одетых, разумеется, по-праздничному, но с жаром требовавших выдать им голову Мазарини. Грегуар пытался уговорить их пропустить карету, но ему приказали поворачивать обратно, сообщив при этом, что все ворота Парижа закрыты, и посоветовав побыстрее убираться отсюда, если он хочет остаться в живых. Тут из окна кареты выглянула Сильви и попросила:

– Дайте нам проехать, прошу вас! Я должна вернуться в Конфлан.

– Смотри-ка! Да она хорошенькая! – воскликнул какой-то растрепанный верзила.

Вдруг Грегуар рассердился и угрожающе поднял хлыст:

– Ты как разговариваешь с дамой! Ты обращаешься к госпоже герцогине де Фонсом, невежа!

– Я ничего плохого не сказал, – возразил парень. – Я только сказал, что она хорошенькая. Разве это оскорбление?

– Может быть, но ты лучше объяснил бы, из-за чего весь этот шум.

В разговор вмешалась дородная кумушка, румяная, как корзина с розами, и одетая в нарядное выходное платье торговки с Крытого рынка:

– Да это все из-за господина советника Брусселя, которого Мазарини приказал арестовать у него дома и посадить в тюрьму. Такого хорошего человека! Отца несчастного народа! А за что его в тюрьму? Нет, вы послушайте меня! Все из-за того, что господин Бруссель пытается не дать Мазарини вытянуть из нас эти налоги – последние гроши. Вот мы сами и займемся этим делом, а вам, госпожа герцогиня, лучше вернуться на улицу Кенкампуа.

– Вы знаете меня?

– Нет, но ваши люди берут у меня овощи, потому я и знаю, где вы живете, – объяснила торговка. – А меня зовут госпожа Пакетт, рада вам служить!

– Очень польщена, – улыбнулась Сильви, – но летом я обычно живу в Конфлане, куда очень хотела бы проехать к моей маленькой дочери.

Госпожа Пакетт бесцеремонно оперлась на дверцу кареты.

– Сегодня вечером туда ехать и думать нечего, госпожа герцогиня. Тут заваривается каша, и через час в Париже будет жарко. Мы послали наших людей ко всем воротам, чтобы задержать кареты с арестованными... Ведь Брусселя везут в Сен-Жермен, а Бланмениля отправляют в Венсенн. Поэтому мы и займемся тем, чтобы Мазарини отдал нам их, да поскорее! Так что поверьте мне и спокойно поезжайте на улицу Кенкампуа! Если хотите, я вас провожу, чтобы ничего не случилось.

– Черт возьми! Да вы знатная особа! – усмехнулся Грегуар.

– Ну да, толстяк, и мои друзья сидят повыше, чем ты на своем насесте, будь уверен! Ты, верно, слышал о его светлости герцоге де Бофоре? Так знай, я подчиняюсь только ему! И надо признать, он красавец мужчина! – со вздохом прибавила она.

Парень, восхищавшийся красотой Сильви, ткнул рыночную торговку локтем в бок.

– Вы слишком много болтаете, госпожа Пакетт! Разве вам неизвестно, что никто не знает, где он? И потом, ни к чему выкрикивать его имя на всех перекрестках! Никогда не знаешь, кто вас услышит.

– Да ладно тебе, сопляк! Вздумал меня учить, а я сама кого хочешь обучу такому!..

Сильви сгорала от желания побольше узнать о том, какие отношения связывают Франсуа с торговкой овощами, но молодой верзила решительно взял все в свои руки.

– Ну что, значит, едем на улицу Кенкампуа?

– Нет. Мы едем на улицу Турнель, если не возражаете.

– Нисколько!

И встав между первой парой лошадей, он взял их под уздцы и повел карету сквозь толпу. Выйдя на свободное место, он отвесил Сильви такой низкий поклон, что почти уткнулся носом в ее колени; потом, выпрямившись, послал воздушный поцелуй.

– Вот вы и свободны, госпожа герцогиня! До скорого свидания, надеюсь, я в жизни не видел такой милой герцогини, как вы!

Сказав это, он побежал назад, тогда как польщенная Сильви звонко засмеялась. К сожалению, у дома крестного Сильви пришлось ждать довольно долго, пока ей открыли, и она узнала, что в доме осталась только Николь Ардуэн. Утром сам шевалье и Корантен уехали в Ане по просьбе госпожи де Вандом. Поэтому Николь воспользовалась этим, чтобы устроить большую уборку. Несмотря на радушный прием, Сильви сразу поняла, что будет в доме помехой.

– Когда крестный вернется, скажите ему, что я жду его в Конфлане, – сказала она. – Он давно мне обещает, но так и не едет.

Эти слова вовсе не были упреком. Сильви понимала, что после заключения в тюрьму Франсуа Персеваль отдавал всего себя гонимому семейству Вандомов. Кроме того, время и обстоятельства теснее укрепили узы дружбы, которые связывали шевалье с его другом Теофрастом Ренодо. Он переживал сейчас не лучшие времена: Ренодо преследовали и новый режим, и его собственные сыновья, грозившие отобрать у него руководство «Газетт де Франс»...

– Он приедет... Обещаю вам, непременно приедет! – заверила ее Николь с поклоном.

Задерживаться дольше не было необходимости, и Сильви пришлось вернуться на улицу Кенкампуа.

12. Шаги в саду

Возвратившись домой, Сильви почувствовала себя вполне успокоенной. Дом казался тихой гаванью, островом, на котором не ощущалась начинавшаяся на море буря. Правда, среди прислуги чувствовалось какое-то волнение, но строгий дворецкий Беркен и его супруга экономка Жавотт вполне справлялись с лакеями и горничными, поддерживая порядок. Они отрядили лакея и поваренка, чтобы не быть захваченными врасплох в случае возможного мятежа.

Весь день было жарко, но с наступлением сумерек над городом поползли грозовые облака. Сильви, с удовольствием освежившись в ванне, сменила парадное платье на белый, украшенный кружевами батистовый халат. Есть она не хотела, поэтому, слегка перекусив, отослала горничных, сказав, что больше не нуждается в их услугах и ко сну приготовится сама. После этого Сильви спустилась в сад, намереваясь пробыть там как можно дольше, если только ее не выгонит оттуда гроза...

Но гроза никак не желала разражаться, а необычный шум, как оказалось, шел отнюдь не с небес: казалось, он доносился из-под земли, как будто все жители Парижа одновременно занялись строительством, что и создавало в ночи какие-то странные звуки. Сегодня вечером танцев не устраивали, и Сильви, углубившись в заросли, увидела безмолвный соседний дом. От вида темных окон ей стало даже легче: она уже не столь сильно ощущала какую-то вину и, укрывшись в увитой розами беседке, могла без угрызений совести наслаждаться прохладой сада, заботливо политого слугами перед заходом солнца. Это одиночество вдали от домашней суеты – в доме готовились ко сну – очень ее успокаивало. Это одиночество было так приятно, что Сильви даже задремала, когда на соседней церкви святого Жиля часы пробили десять...

Внезапные звуки шагов вернули ее к реальности. По ту сторону стены кто-то осторожно шел – шаги были едва слышны.

Сначала Сильви замерла на месте, потом бесшумно встала, прислушиваясь, и подумала о госпоже де Монбазон, но шелест шелкового платья не сопровождал звуки шагов, которые вдруг ненадолго замерли. Тут Сильви поняла, что это мужчина и что он остановился у самой стены, – Сильви услышала характерные звуки, сменившиеся запахом табака: незнакомец остановился раскурить трубку. Сильви подумала, что это мог быть сторож особняка, который решил осмотреть сад, и снова опустилась на скамью. Но ненадолго; теперь мужчина перелезал через осыпавшуюся стену, после чего невозмутимо пошел дальше, словно и не находился в чужом владении. Визитер вел себя странно – Сильви услышала, как он принялся насвистывать. Это уже было слишком, и Сильви вышла из беседки в ту секунду, когда незнакомец намеревался туда зайти. Сильви едва сдержала крик: перед ней стоял Франсуа!

Первым заговорил Франсуа: от волнения, что она видит перед собой Бофора, у молодой женщины перехватило горло.

– Сильви?! Но что вы здесь делаете?

Неуместность этого вопроса сразу привела Сильви в чувство.

– Более уместного вопроса у вас нет? Каждый раз, когда мы встречаемся, вы спрашиваете, что я делаю? Не кажется ли вам, что этой ночью я должна спрашивать вас, что вы делаете у меня в доме?

В ответ Франсуа улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами:

– Вы правы. Простите меня! Мое оправдание в том, что я не знал о вашем присутствии. Я считал, что лето вы проводите в Конфлане.

– Это не оправдание. По-моему, у вас здесь собственный сад. Почему же вы не гуляете там?

– Ваш сад намного красивее! Мой напоминает саванну, а если учесть, что я скрываюсь, то едва ли могу призвать садовников, чтобы привести его в порядок. Поэтому у меня вошло в привычку проводить здесь каждую ночь какое-то время, чтобы подышать ароматом ваших роз. Неужели это столь серьезная провинность?

Сильви почувствовала себя обиженной. Значит, он искал у нее только еще одно удовольствие, дополнительное удобство? В ее голосе прозвучали более жесткие нотки:

– Нет, при условии, что так ведут себя с друзьями, но я не заметила, чтобы мы ими были. В нашу последнюю встречу...

– Давайте поговорим о ней! Вы бросили мне в лицо, что выходите замуж, более того, обвенчались в тот самый день, когда меня арестовали...

– Нет, накануне, – уточнила Сильви. – Но я же не могла знать, что вы попадете в западню.

– Разве это что-либо изменило в вашей жизни?!

– Нет. Но свое слово не берут назад, если дают такому человеку, как мой муж...

– И вы, разумеется, счастливы? – саркастически бросил Франсуа. – Вы составляете идеальную пару... И, кажется, у вас дочка?

– Вы упрекаете меня за это?

Он опустился на скамью и молча смотрел на Сильви.

– Отвечайте же, – настаивала она. – Вы упрекаете меня?

– По какому праву я могу упрекать вас? – пожал он плечами. – Но у меня было много времени, чтобы обдумать многое в заключении в Венсенне во время бесчисленных прогулок по дозорной дорожке башни, за партиями в шахматы с Ла Раме, молитвами...

– И визитами госпожи де Монбазон?

– Они были не столь частыми, как утверждали люди, но это правда, что она дала мне это доказательство своей любви, что она бросила этот вызов двору... Наверное, это и называется любовью...

– Но разве вы сами в этом уверены? Хотя я часто задавала себе вопрос, знаете ли вы, что такое любовь. И если бы я не была свидетелем вашей безумной страсти к королеве...

– Которая подло отплатила мне за нее, согласитесь! Каждое мгновение я был готов умереть за нее, хотел видеть ее великой, прославленной, но вы сами видите, что из этого вышло! Появляется негодяй-итальянец, встает между нами, разрушает все, что нас связывало, в то самое время, когда наша любовь уже могла быть явлена всем, а меня королева бросает в тюрьму, не намереваясь когда-нибудь выпустить на свободу. Теперь-то я понимаю, что она всегда была неблагодарной. Посмотрите, как быстро Мазарини устранил ее прежних друзей! Госпожа де Шеврез удалена от двора, Мари д'Отфор...

– Вернулась бы, если бы захотела, но у нее нет ни малейшего желания, и я ее понимаю. Она никогда не была женщиной, вымаливающей дружбу, в которой ей так явно отказывают. Теперь она жена маршала де Шомбера, герцогиня Аллуэнская и вполне этим довольна. Сейчас она презирает двор...

– А вы? Почему вы остаетесь при дворе? Я предполагаю, вас обворожил Мазарини, если только вы не уступаете настояниям вашего супруга?

Уязвленная этим презрительным тоном, Сильви выпрямилась, сжав кулаки.

– Мой супруг служит королю, прежде всего королю, вы слышите меня? Нам обоим не нравится ни Мазарини, ни королева, но, вы правы, я во всем согласна с мужем! Я служу королю, потому что я люблю его, представьте себе, люблю как собственное дитя...

– И я слышал, он отвечает вам взаимностью. Вам очень повезло! Меня он ненавидит, хотя он все-таки мой...

Сильви закрыла ладонью рот Франсуа, чтобы из него не вылетело признание, грозящее смертью. Ее гнев прошел, и теперь она, растроганная той горькой болью, что сквозила в его словах, жалела Франсуа.

– Он мало вас знает! Забудьте о Мазарини! Служите этому мальчику, которого вы любите и который, я верю, будет великим королем, когда повзрослеет. И тогда он полюбит вас...

– Иначе говоря, это будет корыстная любовь? Как у его матери...

Франсуа неожиданно приблизился к Сильви и заключил ее в объятия.

– А вы? Кроме этого мальчика, кого вы любите, Сильви? Неужели этого простака, кому отдали себя?

– Естественно, я люблю его, – воскликнула она, пытаясь оттолкнуть Франсуа, – и я запрещаю вам говорить о моем муже с таким презрением. Кто вы такой, чем вы лучше его?

Сопротивление, которое оказывала ему Сильви, казалось, забавляло Бофора. Она слышала его смех, когда он все сильнее сжимал ее в объятиях.

– Я, разумеется, дурак, раз дал ему отнять вас у меня...

– Я никогда не была вашей...

– Позвольте! Вы принадлежали мне, так как вы любили только меня! Или я ошибаюсь?! О Сильви, Сильви! Вспомним о нас! И перестаньте сопротивляться! Как никогда, вы похожи на разъяренную кошку, а я всего лишь хочу вас поцеловать...

– Но я не желаю этого... Оставьте меня!

Изо всех сил упершись руками в его грудь, она пыталась оттолкнуть Франсуа, но ничего не могла поделать с мужчиной, который легко гнул подковы. Он прижал ее к себе так близко, что Сильви ощущала на губах его жаркое дыхание.

– Нет! – сказал Франсуа. – Нет, певчая моя птичка, я не выпущу тебя! Я больше никогда тебя не отпущу... Неужели ты еще не поняла, что я люблю тебя?

Эти слова – их она ждала так долго, что уже никогда не надеялась услышать, – поразили ее в самое сердце, несмотря на гнев, который Сильви пыталась вызвать в себе, чтобы надежнее защититься от преступного наслаждения, которое она чувствовала в объятиях Франсуа. Однако Сильви отказывалась сложить оружие...

– Но разве я могу вам верить? Вы дарили свою любовь всем, но только не мне! Вы говорили то же самое многим женщинам!

– Я говорил эти слова только одной женщине – королеве...

– И госпоже де Монбазон...

– Нет. Она слышала от меня много нежных слов и комплиментов, но я ни разу не сказал, что люблю ее...

– А мне вы это говорите? Или эти слова вырвались помимо вашей воли, чтобы, услышав их, я стала сговорчивее? Разве не так, Франсуа?

– Ты хочешь, чтобы я повторил? Это легко, я бессчетное число раз произносил эти слова в душе, когда сидел в тюрьме... Я надеялся, и это была безумная надежда, что ты услышишь их, что ты придешь, как приходила ко мне Мари, что ты наконец поймешь, как я обо всем сожалею, как я несчастен! Я потерял не только свободу, но и тебя... Поэтому, любовь моя, теперь, когда ты в моих руках, не проси меня тебя отпустить...

Вдруг Сильви почувствовала на губах его губы и сдалась. К чему бороться с собой? Сердце ее ликовало, когда она, забыв обо всем, кроме настоящего мгновения, отдалась наконец этому поцелую, который пожирал ее, обессиливал, жарко горел на ее шее, на груди, прежде чем снова возвращался к губам, и на этот раз губы Сильви отвечали на него с пылкостью, потрясавшей Франсуа... Он почувствовал, что эта ночь будет принадлежать ему, станет незабываемой и вознаградит его за все те ночи, которые Франсуа провел в одиночестве, заключенный в Венсеннском замке и терзаемый ревностью, словно прикованный к скале Прометей. Наклонившись, он уже подхватил на руки молодую женщину, чтобы отнести ее на траву, ковром расстилавшуюся под плакучей ивой, как вдруг услышал чей-то сухой негромкий кашель.

Волшебство рассеялось. Франсуа поспешно опустил на землю Сильви, которая едва держалась на ногах, опьяненная любовью, и была вынуждена схватиться за плечо Франсуа, чтобы не упасть. Потом он в бешенстве повернулся к непрошеному гостю:

– Какой черт вас принес сюда и что вам угодно?

– Это я, друг мой, я, Гонди! О, я в отчаянии, что пришел так некстати, но я ищу вас уже битый час, и ваш слуга сказал мне, что вы в саду... Тысячу извинений, госпожа герцогиня! Считайте меня самым несчастным из ваших покорных слуг...

– Но вам же сказали, что я в своем саду. Но не в соседнем!

– Знаю, знаю, но я услышал голоса... И к тому же пробил решающий час. Вы должны немедленно пойти со мной...

В жалостливом и лицемерном тоне сквозила непреклонная воля.

– Постарайтесь не лгать, – недовольно проворчал Бофор, – иначе я до моей смерти не прощу вам вашу нескромность!

– О какой нескромности вы говорите, друг мой? О том... что я перелез через обрушившуюся стену? Это сущий пустяк, и ко всему прочему я увидел двух людей, которые безмятежно разговаривали в беседке.

– Вы вообще ничего не видели! И постарайтесь сдерживать гадюку, которая заменяет вам язык! Теперь говорите, в чем дело?

Тон коадъютера, ранее звучавший то плаксиво, то просяще, сразу изменился и стал твердым.

– Вокруг Пале-Рояля возводят баррикады. За дело взялся народ Парижа! Люди разбирают мостовые, опрокидывают повозки, делают оружие. Те, кто вооружен, снабжают безоружных. Приходское духовенство на моей стороне и ждет меня, а вас ждут ваши друзья!

– И кто же это?

– Все парижане: ремесленники, рабочие, торговцы, грузчики, люди с Крытого рынка. Все они хотят знать, с ними ли вы...

– Сердцем я с ними, но как могу я себя обнаруживать? Я совсем не желаю, чтобы первая попавшаяся рота гвардейцев или мушкетеров схватила меня и отвезла в Венсеннский замок...

– Я пришел за вами только потому, что вам бояться нечего. Народ хочет заставить Мазарини освободить Брусселя и Бланмениля. Никто не допустит, чтобы он снова посадил вас в тюрьму! Тем более что вы самая знатная жертва итальянца. Пойдемте, прошу вас! Парламент будет признателен вам за это проявление солидарности. Он может принять официальное решение о вашем освобождении...

Франсуа, раздираемый противоречивыми чувствами, повернулся к Сильви и взял ее за руки.

– У меня не хватает мужества покинуть вас в эту минуту, любимая моя! Но ночь еще не кончилась. Перед рассветом я вернусь к вам...

Поцеловав ее похолодевшие пальцы, он отстранился от Сильви, не в силах видеть слезы в глазах молодой женщины.

– Я иду с вами! – резко сказал он. – Но пошли быстрее!

Коадъютер одарил Сильви торжествующей улыбкой и низким поклоном; потом мужчины перелезли через проем и скрылись в зарослях заброшенного сада. После этого Сильви вернулась в беседку и опустилась на скамью. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Никогда в жизни она не была охвачена таким волнением! Сильви и вообразить себе не могла, что была так близка к долгожданной победе. Неужели это был не сон? Неужели это наяву Франсуа держал ее в своих объятиях, это его губы прошептали «я люблю тебя»? Сильви, охваченная восхитительным трепетом, продолжала вслушиваться в музыку этих слов. Она даже не пыталась понять, почему эта любовь расцвела в тюрьме Венсеннского замка именно в те дни, когда она стала женой Жана. Она не хотела думать о том, что ее замужество, пробудив скрытую ревность, подействовало таким образом на слишком пылкого мужчину, который не умел и не хотел противостоять ни одному своему порыву чувства, ни одной своей страсти. Сильви хотела наслаждаться счастьем быть наконец любимой тем, кого обожала всю жизнь. Она призналась себе в этом и перестала обманывать себя. Разве не здесь она так часто мечтала о Франсуа, глядя на темные окна его дома! И совсем скоро он вернется, и волшебство начнется снова...

«Что ты будешь делать? – спросила она себя. – Да, он вернется, и вы станете продолжать ваш любовный дуэт с того мгновения, когда его прервал Гонди? Он уже захватил тебя, и ты отдашься своему счастью, не задумываясь над тем, что непоправимое уже отделило тебя от мужа. Он вернется лишь затем, чтобы овладеть тобой, сделать тебя своей любовницей, как сделал Монбазон. И ты не сможешь ему в этом помешать: он ветер и буря, он не любит ждать, и ты отдашься ему, не сопротивляясь – у тебя на это не хватит сил! – только потому, что он сказал „я люблю тебя“... Ты хочешь его так же сильно, как он тебя... Через час, быть может, в твоей жизни все непоправимо изменится».

Ее размышления были прерваны раздавшимися по соседству неистовыми радостными возгласами. Это люди громкими криками встречали Франсуа, который уже покорил толпу так же, как вскоре покорит супругу Жана де Фонсома. С внезапным ужасом Сильви поняла, что у нее под ногами разверзлась пропасть. Она больше не была способна распоряжаться собой. Ее супружеская жизнь с Жаном ни в чем не была похожа на супружескую жизнь мадам Монбазон или мадам Лонгвиль, ставшей любовницей принца де Марсийака после того, как тот убил на дуэли ее прежнего любовника Колиньи, хотя ее муж не видел в этом ничего предосудительного... Сильви с Жаном составляли пару дружную, прочную, освященную глубокой взаимной любовью и огромной нежностью, скрепленной рождением малышки Мари... Вдруг перед глазами молодой женщины на миг возникло видение: под фонарем на Королевской площади друг против друга стоят со шпагами в руках ее муж и Франсуа. Жан, не колеблясь, вызовет на дуэль мужчину, который похитит у него его боготворимую жену... Но Сильви понимала, что, если Франсуа вернется к ней, у нее недостанет сил отвергнуть его.

Значит – надо бежать! Покинуть этот сад-сводник, опьяняющий ее ароматом роз, жасмина и свежей травы. И главное – не ждать Франсуа! Но куда бежать, раз на улицу Турнель пойти нельзя? В монастырь Визитации, который она так часто навещала, чтобы поболтать с сестрой Луизой-Анжеликой или со своими подругами, сестрами Никола Фуке? Приход в монастырь в полночь потребует объяснений... а что, если сказать правду? Она попросит приютить ее ради того, чтобы устоять перед любовью мужчины... И Сильви, больше не ища других доводов, приняла решение. Поспешив в дом, Сильви велела Беркену запрячь карету, пока она будет одеваться, но тот, к великому ее удивлению, не двинулся с места.

– Чего же вы ждете, ступайте!

– Мы в отчаянии, госпожа герцогиня, но это невозможно, – ответил Беркен, который всегда был столь церемонным, что о себе говорил в первом лице множественного числа.

– Почему же это «мы» не можем? – с сарказмом переспросила Сильви. Обычно его манера изъясняться ее забавляла, но в эту ночь ей было не до шуток.

– Мы не можем... по той очевидной причине, что на одном конце улицы воздвигнута баррикада, а на другом конце начинает вырисовываться вторая баррикада. Карета не сможет выехать с улицы!

– Почему понадобилось перегораживать улицу Кенкампуа?

– Кажется, сегодня ночью решили забаррикадировать все улицы, по крайней мере те, что не перекрывают цепями. Можем ли мы спросить госпожу герцогиню, куда она желает отправиться?

– В монастырь Визитации. У вас есть возражения?

– Н... нет! Нет, вовсе нет, госпожа герцогиня, но надо учитывать, что добраться туда можно только пешком... Даже портшез не пропустят!

– Значит, пойдем пешком! Прикажите, чтобы меня проводили факельщик и двое слуг.

Беркен, состроив оскорбленную физиономию, выпрямился во весь рост и весьма надменно объявил:

– В подобную ночь мы будем сопровождать госпожу герцогиню сами! Ваши приказания будут переданы...

Когда через несколько минут Сильви в платье из дымчатой тафты и в тон ему легкой длинной накидке с капюшоном вышла из дома, ее поразило, как необычно выглядели их улица и соседние улицы. Все казалось странным: метались тревожные тени, освещенные пламенем факелов, в темноте изредка поблескивало оружие; воздух наполнял какой-то смутный гул, в котором различались слова песен, стоны и взрывы смеха; это было пробуждение народа, который восстал и осознал свою силу, убедившись, что он един в борьбе за освобождение двух человек. Низвергнуты привилегии, цеховая разобщенность, запреты! На баррикаду каждый приносил то, что имел, и среди восставших не последними были женщины.

Обычно с наступлением темноты по улицам Парижа осмеливались в одиночку бродить только пьяницы, отчаянные смельчаки и безумцы. В эту ночь все люди были вместе: на баррикадах бок о бок находились щеголь, водонос, базарная баба, иезуит в четырехугольной шапочке – все люди Церкви откликнулись на призыв маленького коадъютера! – и грузчик, и буржуа, владеющий собственным домом. Даже весь сброд, словно крысы, повылез из своих нор; это были лжекалеки, грабители, настоящие или мнимые нищие. Однако Сильви и ее сопровождающие не встретили никакой грубости. Люди улыбались молодой элегантной даме, которая учтиво просила ее пропустить. Казалось, никого не впечатлял и не раздражал титул герцогини, о чем громко оповещал Беркен. К великому возмущению последнего, какой-то обсыпанный мукой хлебопек с обнаженной грудью даже обхватил Сильви за талию, чтобы помочь ей перебраться через баррикаду.

Выбравшись на улицу Сент-Круа де-ла-Бретонри, они увидели, что навстречу движется кортеж, почти ничем не отличающийся от кортежа Сильви: дама в голубом атласном платье, отделанном серебряной нитью, – ее окружали факельщики и двое слуг – шла так спокойно, словно каждую ночь одна разгуливала по улицам, обмахиваясь веером-маской на длинной ручке. Сильви бросила на даму пристальный взгляд и с радостным криком кинулась к ней:

– Мари! Мари! Как я рада вас видеть!

Радость была взаимной. Бывшая мадемуазель д'Отфор с распростертыми объятиями бросилась к Сильви, и молодые женщины расцеловались с таким восторгом, что вызвали рукоплескания окружающих: ведь знатные дамы очень редко обращались друг с другом как простые лавочницы. Кроме того, в их речи не звучало ни слова из совершенно невразумительного светского языка жеманниц: язык Мари и Сильви мог понять каждый.

– Господи, Сильви, куда это вы направляетесь в таком виде?

– В монастырь Визитации... Но я могу вернуть вам этот же вопрос.

– В монастырь? Что еще с вами стряслось?

– Я хочу подождать там рассвета. А что вы делаете на улице так поздно, да еще идете пешком, как и я?

– Возвращаюсь домой. Мне пришлось оставить свою карету на улице Святого Людовика, у госпожи герцогини Буйонской, которая давала музыкальный ужин. После моего замужества мы с ней очень подружились. Эта добрая женщина – кузина моего мужа и господина, но сегодня вечером у нее был такой содом, что музыки мы не слышали, а об ужине и вовсе забыли: госпожа де Лонгвиль и принц де Марсийак кричали громче всех, пытаясь убедить общество присоединиться к народу, чтобы пойти осаждать дворец Мазарини. Я предпочла уйти!

– Но разве вам это не по душе? Вы ненавидите Мазарини гораздо больше, чем я...

– Конечно, но моему мужу не понравилось бы, что я так явно афиширую свою неприязнь. А мне так не хочется огорчать мужа. Я даже не знаю, где он сейчас. А когда его нет рядом, я всегда чувствую себя совершенно потерянной. Впрочем, я знаю – как и он без меня!

– Вы счастливая женщина, если сумели обрести в браке великую любовь! – улыбнулась Сильви.

– По-моему, вам тоже жаловаться не приходится. Но ответьте: что за странная мысль – отправиться ночевать в монастырь? Вы что – нуждаетесь в пристанище?

– До некоторой степени.

– Хорошо, тогда пойдемте со мной! Раз я здесь, считайте, что пристанище вы нашли. Да я и так никуда вас не отпущу!

– Я тоже не хочу с вами расставаться. Такая радость встретить вас, ведь я думала, что вы в Нанте.

Сильви не сказала, что у нее будто гора с плеч свалилась. Ведь Мари будет гораздо проще объяснить, почему она ищет пристанища, чем настоятельнице монастыря! Взявшись под руки, они пошли дальше, оживленно болтая; они преодолевали баррикады – в ту ночь в Париже было построено тысяча двести баррикад! – и чаще всего их шумно приветствовали защитники, польщенные тем, что такие красивые дамы одобряют их улыбками.

Труднее всего оказалось миновать баррикаду, воздвигнутую неподалеку от особняка маршала де Шомбера. Объяснялось это двумя причинами: во-первых, особняк, соседствуя с орденом Ораторианцев на улице Сент-Оноре, находился совсем близко от Пале-Рояля. Во-вторых, всем была известна преданность маршала королю. Хотя маршал де Шомбер, будучи вице-королем Каталонии, в это время находился на другом конце Франции, ни у кого не возникало сомнений в том, что он, если бы находился в Париже, без колебаний поставил бы на место советников парламента вместе с их друзьями. Но в лице Мари д'Отфор маршал имел достойную себя супругу.

– Горстка лакеев и две дамы, вот уж поистине достойный вас враг, храбрецы вы мои! – дерзко обратилась она к вооруженному огромным ножом торговцу мясом, который не давал ей пройти. – Вы хотите объявить мне войну?

– Это зависит от того, за кого вы – за Мазарини или против него?

– Ну кто, будучи в здравом уме, вздумает поддерживать этого негодяя? Посмеялись, и будет, друг мой! Госпожа герцогиня де Фонсом и я, мы очень устали и хотим передохнуть.

– Тогда кричите: «Долой Мазарини!»

– Если лишь это требуется, чтобы доставить вам удовольствие, мы будем кричать хором. Ну же, господа лакеи! Громче!

Обе женщины и их маленький отряд прокричали «Долой Мазарини!» так слаженно и с таким воодушевлением, что люди на баррикаде приветствовали их овацией и даже проводили до ворот особняка Мари д'Отфор, проявляя самую почтительную любезность. Тут они и распрощались.

– Если, дамы мои, с вами случатся неприятности в ближайшие дни, а они будут трудными, спросите меня. Зовут меня Дюлорье, я торговец пряностями с улицы Ломбардцев, – сказал один их пылкий поклонник и вернулся на баррикаду.

– Уф! – вздохнула Мари, опускаясь наконец на свою кровать, накрытую серебристо-голубой полупарчой. – Кажется, у нас в Париже будет маленькая война! Признаюсь, меня это очень забавляет! А вас?

– На войне убивают... К тому же меня, признаться, очень волнует судьба нашего юного короля.

– Тут нечего беспокоиться! Все эти люди скорее брос