Book: Узник в маске



Узник в маске

Жюльетта Бенцони

Узник в маске

Тайна у меня заперта на большой замок, ключ утерян, и дверь не отпереть.

Тысяча и одна ночь

Часть I

Инфанта

Глава 1

Вдовы

«Воля наша и предпочтение состоят в том, чтобы любезная нам госпожа герцогиня де Фонсом была приставлена к нашей будущей супруге инфанте Марии-Терезии в качестве придворной дамы взамен теперешней главной комнатной фрейлины герцогини де Бетюн. Госпожа герцогиня де Фонсом прибудет к нашему двору в Сен-Жан-де-Люз в последние дни мая, дабы участвовать в празднествах по случаю нашего бракосочетания. Людовик, милостью божьей...»

Сильви де Фонсом отложила грамоту с королевским гербом и отпустила доставившего послание мушкетера, которому требовался отдых после дальней дороги: ведь молодой король Людовик XIV, королева-мать Анна Австрийская и весь двор вот уже несколько месяцев не покидали далекий Экс-ан-Прованс.

Письмо чрезвычайно удивило и взволновало Сильви. То, что доставил его не простой курьер, а мушкетер, дворянин, придавало дополнительный вес словам «любезная нам», собственноручно выведенным королем. Внимание молодого монарха, которым он не слишком ее баловал в последние годы, помогало примириться с приказом. Письмо представляло собой, конечно же, вовсе не приглашение, а именно приказ и не предполагало иного ответа, кроме повиновения.

Занятая своими мыслями, Сильви не сразу вспомнила про гостей, заждавшихся ее в одной из гостиных родового замка, что был заново отстроен полтора года назад. Зная, как много значил этот замок для ее мужа, герцогиня сама следила за стройкой. Сперва волшебный карандаш братьев Ле Во изобразил будущее чудо на бумаге; затем на берегу пруда выросло сооружение из розового кирпича. Теперь герцогине казалось, что замок от веку высился здесь, среди густой зелени, под изменчивыми небесами. Неподалеку темнели трепетно сберегаемые развалины древней крепости, вблизи которых, в часовне, покоились останки Фонсомов прошлых поколений и самого Жана де Фонсома, мужа Сильви.

В возрожденном замке отсутствовала пышность, присущая великолепному дворцу Никола Фуке, одного из лучших друзей семьи: здесь властвовали чистота линий, благородные материалы и, главное, свет, много света. Глаз радовали просторные комнаты с приглушенным блеском позолоты, изысканная живопись, шелковистые ковры. Все здесь свидетельствовало о тонком вкусе хозяйки, полностью отвечало духу прежних владельцев и было готово приветствовать новых.

Тот, кому суждено было стать в будущем хозяином этого рукотворного рая, кинулся к герцогине босиком, в одной ночной рубашке. Пыл был так велик, что ему пришлось вцепиться в материнские юбки, чтобы не упасть.

– Мама, мама! К нам приехал мушкетер, правда? Каким ветром его к нам занесло?

– Филипп! – сказала мать недовольно. – Что ты тут делаешь в таком виде? Тебе давно пора спать.

– Знаю. Аббат очень старался меня усыпить своей скучной толстой книгой. Но я все равно услышал лошадиный галоп.

– Значит, ты встал и увидел мушкетера? Острое же у тебя зрение: разглядеть мундир под таким слоем грязи! Ну все, ступай спать.

Не отпуская мать, мальчик поднял на нее ласковые глаза.

– О мама, вы же отлично знаете, что я ни за что не усну, если вы ничего мне не расскажете! Разве я виноват, что любопытен?

– Нет, это скорее моя вина, – ответила Сильви со вздохом. Она ведь тоже живо интересовалась в детстве всем вокруг. – Что ж, держи. – Она дала сыну королевскую грамоту. – Прочти – и марш в кровать!

Но напрасно она надеялась, что мальчик уймется. Его, напротив, охватил неуемный восторг. Заплясав на месте, он воскликнул:

– Чудо! Король, двор, балы! Примите мои искренние поздравления, госпожа герцогиня. Мы отправимся в путь, увидим красивые места...

– Ничего вы не увидите, молодой человек! Все останется по-старому, разве что с началом учебного года вы поступите в коллеж Клермон.

Радость мальчика угасла, как огонек свечи, задутый ветром. Грустно потупив взор, он спросил:

– Мы с вами не поедем?

На его огорченное лицо нельзя было смотреть без улыбки. Сильви рассмеялась.

– Разумеется, нет! На свадьбу короля приглашено совсем немного людей. Присутствовать там – огромная честь. О том, чтобы приглашенный привел всю свою родню, не может быть и речи.

– Я вам не просто родня, я ваш сын. А Мари – дочь. Разве из этого ничего не следует?

Сильви опустилась на колени и привлекла к себе сына, как тот ни упирался.

– Ты совершенно прав, радость моя! Оба вы – мои дорогие дети. Но Мари останется у монахинь до самых каникул, а ты отправишься с аббатом Резини в Конфлан и будешь ждать меня там.

– А господин де Рагнель?

– Его я собираюсь взять с собой. Не хотите же вы, чтобы ваша мать пересекла Францию совсем одна? Но если будете умником, то сможете присутствовать на празднике въезда короля и его королевы в Париж. Это вас устраивает?

У мальчика не нашлось возражений, но он не собирался так быстро складывать оружие. Он долго стоял, безучастный, в материнских объятиях. Наконец произнес тонким голоском:

– Да, как будто устраивает.

Порывисто обхватив мать за шею, он чмокнул ее в щеку и убежал.

Сильви проводила взглядом маленькую фигурку в белой сорочке, пока сын не скрылся за дверью. Она обожала этого ребенка, плод своего греха, ничуть не меньше, чем куколку Мари, уже год воспитывавшуюся в монастыре Визитации. До двенадцати лет над дочерью бились три гувернантки, а до них с бойкой девчонкой воевала верная Жаннета. Одному богу известно, что пережила молодая герцогиня де Фонсом, когда поняла, к каким последствиям привело ее безумие – и неописуемое счастье! – в объятиях Франсуа. Того самого Франсуа, который незадолго до этого убил на дуэли Жана де Фонсома, нежно любимого супруга Сильви...

Она и по сию пору содрогалась от ужаса, вспоминая страшные месяцы, последовавшие за гибелью мужа. Сначала ее охватило невыносимое горе и чувство собственной вины, потом, когда беременность перестала вызывать сомнения, – стыд. Ей казалась, что она сошла с ума. Если бы не бдительность ее крестного, который не оставлял ее с тех пор, как узнал о трагедии в Конфлане, она бы могла наложить на себя руки или причинить вред нежеланному дитяти. Однако с помощью маршала Шомбера Персеваль де Рагнель заставил ее внять голосу рассудка. Вдвоем они уберегли Сильви. Но самые убедительные, пусть и безжалостные слова нашла для нее Мария де Отфор. В памяти Сильви до сих пор звучали ее слова:

«Если не хотите сохранить этого ребенка, отдайте его мне: ведь у меня никогда не будет собственных детей! Только не убивайте! Вы не имеете права!»

«Но есть ли у меня право растить сына моего любовника под славным именем, на которое он не может претендовать?»

«Ваш любовник? Чего стоят несколько минут самозабвения в сравнении с любовью, которая не покидала вас с детства? Любовник... Подойдите к этому иначе. Считайте, что злосчастной дуэли – опять-таки неправильное слово, ведь ваш дом находился в осаде! – вообще не было. Вы все равно забеременели бы. Что бы вы сказали мужу, с которым не виделись уже несколько месяцев?»

«Думаете, меня не гложут эти мысли?» – прошептала Сильви, отводя взгляд.

«Как бы вы поступили? Признались бы или... избавились от злосчастного плода?»

«Никогда! Призналась бы, даже рискуя все потерять: ведь крошка, плод моего мимолетного безумия, будет мне бесконечно дорог! Вот и попробуйте представить себя на моем месте...»

«Значит, вы понесли заслуженную кару? Лучше оставьте эти покаянные рассуждения господам-янсенистам из Порт-Рояля и вернитесь на грешную землю. Или вы забыли слова Жана, произнесенные перед смертью?»

«Забыть? Ни за что! Он сказал, что будет меня любить и в ином мире...»

«Значит, он вас уже простил. Сдается мне, оттуда, где находится сейчас его душа, ей было бы нестерпимо больно наблюдать, как вы заносите руку, чтобы совершить преступление. Будьте уверены, он предпочел бы, чтобы младенец родился и носил его имя».

«Даже если это будет мальчик?»

«Тем более, если так. Славный род получит продолжение и возвысится еще больше, не уронив традицию Людовика Святого. Или вам хочется превзойти осмотрительностью саму королеву?»

Эти слова стали подтверждением огромного волнения, охватившего Марию, иначе она не позволила бы себе намека на страшную тайну, которой владела вместе с Сильви уже много лет. Тема, разумеется, не получила продолжения. Сильви погрузилась в размышления.

«Итак? – не выдержала Мария. – Вы отдадите мне своего ребенка?»

«Вы это серьезно?»

«Серьезнее не бывает. Какие тут могут быть шутки? У меня хватит сил уговорить мужа...»

«Не сердитесь, – заявила Сильви с неожиданной решительностью, отбросив наконец сомнения и обняв подругу, – но я сохраню его для себя».

«И правильно сделаете!»

Персеваль радостно ее поддержал. Ведь в отцовстве Фонсома мало кто мог бы усомниться. Разве что сам Персеваль, которому Сильви во всем призналась, Мария, а также Пьер де Гансевиль, оруженосец Франсуа де Бофора, да еще преданный старик Мартен, хранитель имения Конфлан, вместе со своей женой... Правда, к ним пришлось бы добавить принца де Конде с его пристрастием к злословию, но он уехал в Шантийи, когда Корентэн Беллек явился в лагерь Сен-Мар, чтобы призвать Фонсома спасать поместье и жену. Что же до свидетелей дуэли, то это были по большей части иностранные солдаты, не владеющие французским языком. Последнее обстоятельство даже навело Персеваля на мысль изобразить дело так, будто Жан де Фонсом, выходя из дома, наткнулся на столб; увы, свидетелями дуэли все же стали двое-трое офицеров, не усмотревшие, однако, ничего необычного в том, что дворяне, принадлежащие к разным лагерям, скрестили шпаги. Выгораживать Франсуа де Бофора по прозвищу «Король нищих» не пришлось, однако истинная причина дуэли так и осталась почти для всех тайной.

По истечении девяти месяцев молодая вдова произвела на свет мальчика и, едва приняв его на руки, воспылала к нему нежной материнской любовью. Ее решение соблюдать траур вне королевского двора, столь понятное при утрате любимого мужа, не помешало королю довести до ее сведения свое и Анны Австрийской, королевы-матери, желание выступить крестными малютки. В день крестин дитя не только нарекли королевским именем, как и подобает в подобных случаях, но и именем Филипп – по его деду, маршалу Фонсому. Сильви не посмела окрестить сына Жаном, объяснив это тем, что выбор ее супруга не отличался бы от ее.

Крестины в Пале-Рояль стали последним появлением Сильви при дворе. Решив вести отныне отшельнический образ жизни, посвящая себя исключительно детям и вассалам герцогства, она заперла на ключ особняк на улице Кенкампуа. Все последующие годы она жила то в замке вблизи истоков Соммы, то в Конфлане. Там она пересидела безумия Фронды, когда вчерашний враг становился назавтра другом, а принцы люто враждовали, увлекая за собой растерявшихся подданных...

Однако коронование Людовика пропустить было нельзя. 7 июня 1654 года она побывала в Реймсе, где принесла в соборе клятву верности от имени маленького герцога де Фонсома, которому едва исполнилось пять лет. Прием, оказанный ей Людовиком XIV, тронул Сильви почти до слез.

«Разве не жестоко с вашей стороны, герцогиня, так усердно избегать тех, кто вас любит?»

«Единственное, чего я избегаю, – это шума, государь. Хотя теперь, когда волнения позади, радостный шум как нельзя лучше соответствует заре нового царствования, когда двор светится молодостью...»

«Что мешает вам не считать молодой себя? Во всяком случае, не зеркало! Или вы хотите сказать, что я должен отказаться от удовольствия видеть вас рядом с собой?»

«О нет, государь! Как только ваше величество меня призовет, я с готовностью откликнусь. Но, – тут она присела в глубоком реверансе, – время для этого, кажется, еще не настало...»

«Возможно, вы и правы, ибо пока еще не я хозяин положения. Но это время придет, можете не сомневаться».

Сейчас, подбирая королевскую грамоту, оброненную сыном, она думала о том, что время это наконец наступило. Но уверенности в собственных чувствах у нее еще не было. Разумеется, она польщена проявлением верности со стороны юного избалованного монарха, не забывающего, как выяснилось, привязанности детства, но наряду с этим в душу закрадывался страх: ведь она может снова оказаться лицом к лицу с Франсуа де Бофором...

Не кричала ли она ему, рухнув на безжизненное тело мужа: «Я больше никогда вас не увижу!» Во время коронации Людовика XIV этот страх ее не посетил: тогда Бофор еще расплачивался за свое увлечение Фрондой изгнанием, опасности встречи не существовало. На брачной церемонии все сложится по-другому: бунтарь принес покаяние и был милостиво принят при дворе, пусть милость эта и была притворной. Отправится ли он в Сен-Жан-де-Люз, как того требовал его статус принца крови, пусть и по побочной линии? Посмеет ли вызвать монаршее недовольство, пусть оно и выразится лишь хмуро сведенными бровями? Пока что ответить на этот вопрос не было возможности. Вдруг этот дьявол во плоти сумел победить прежнее предубеждение к себе?

Так или иначе, Сильви с ужасом представляла, как она и Франсуа встретятся взглядами. Не станет же она бродить по дворцу, зажмурившись! Рано или поздно бывшие возлюбленные столкнутся нос к носу... К счастью, у нее еще оставалось время, чтобы подготовиться и не угодить во второй раз в сети прежнего чувства. Она отдавала себе отчет, что под золой траура по-прежнему жив огонь страсти.

Она медленно пересекала самую просторную из комнат, когда до ее ушей донесся взволнованный голос:

– Надеюсь, вы получили добрые известия? Мы очень за вас беспокоились!

Холеный, элегантный в своем черном бархатном наряде с высоким воротом и венецианскими манжетами, Никола Фуке походил, стоя в золоченом дверном проеме, на портрет кисти Ван Дейка в богатой раме. Сильви схватила его за протянутые к ней руки.

– Не стоит волноваться! Весть скорее хорошая, хоть и противоречит моим прежним намерениям: король желает, чтобы я присоединилась к свите инфанты, когда она станет нашей королевой. Мое место отныне – при дворе в Сен-Жан-де-Люз.

Суперинтендант финансов поднес к губам руки Сильви и радостно воскликнул:

– Восхитительная новость, дорогая! Наконец-то вы займете место, принадлежащее вам по праву. Если откровенно, то довольно вам скрывать свою красоту в провинциальной глуши. К тому же я буду видеть вас гораздо чаще.

– Да, больше вам не придется, пренебрегая занятостью, тратить драгоценное время на путешествия по сельским дорогам. Знали бы вы, как мне дороги эти знаки вашего внимания...

– Я же, напротив, буду видеть вас куда реже, – пожаловалась Мария де Шомбер, стоявшая у высокого камина, обложенного голубым с белыми прожилками итальянским мрамором.

– Отчего же, скажите на милость? Я слишком к вам привязана, чтобы пожертвовать радостью находиться с вами рядом даже ради блеска двора; стоит вам всего лишь...

– Ни слова больше, дорогая! Вы отлично знаете, что мне подавай только Нантей и ваше прелестное жилище, а в Париже я не высовываю носа из любезного моему сердцу монастыря Мадлен. Королеву Анну я больше не люблю, с юным королем едва знакома, а Мазарини всегда гнушалась.

– Теперь он тяжело болен и, говорят, долго не протянет, – заметил Персеваль де Рагнель, рассеянно крутя в пальцах шахматную фигуру, которую Фуке поставил мимо доски.

– Все равно он внушает ужас! Особенно если действительно является супругом особы, которой я была так предана. Что касается новой королевы, то ей уже не суждено тронуть мое сердце. Муж унес его с собой в могилу почти целиком, оставив лишь осколки, которые я дарю редким друзьям. К тому же венчание короля состоится то ли шестого, то ли седьмого июня, а это как раз четырехлетняя годовщина трагического дня, когда Шарль угас у меня на руках...

Мария не могла больше говорить. Сильви растрогалась почти до слез, бранила себя за неосмотрительность, но все же избежала соблазна заключить Марию в объятия или обратиться к ней с утешительными речами, которые все равно оказались бы бесполезны: Мария не любила, когда ей мешали горевать. Одна Сильви понимала всю глубину душевной раны, от которой страдала вдова маршала Шомбера – ее пылко любимый супруг, один из выдающихся полководцев Людовика XIII, угас в возрасте пятидесяти пяти лет из-за многочисленных ранений. Обезумевшая от отчаяния вдова – родись она в Индии, то с радостью бросилась бы в погребальный костер, пожирающий тело супруга, – оплакав убитого в церкви Нантей-ле-Одуэн, поспешно подвергла себя заточению в монастыре Мадлен, вблизи деревни Шарон. Заточение продлилось несколько месяцев. Затем Мария переселилась в свой великолепный замок, воздвигнутый некогда на руинах феодальной крепости Анри де Ленонкуром. Здесь любил останавливаться по пути в Виллер-Коттре король Франциск I. Замок хранил память о величии и славе Шомберов, хранительницей которой Мария решила стать. Там же она испытала когда-то самые волшебные мгновения, которые ей подарил герой сражений у Леката и Тортозы. Что касается парижской резиденции, в которой Шарль почти не жил, то ее она без колебаний сбыла с рук.



Гордая светловолосая женщина, все еще блиставшая в свои сорок четыре года красотой, которую не портил даже траур, взяла себя в руки. Поднявшись, она обняла подругу и молвила:

– Я счастлива, что заря нового правления взойдет в вашем присутствии. Вы слишком молоды, чтобы принадлежать только прошлому.

– Молода? Бог с вами, Мария: мне скоро исполнится тридцать восемь!

– Я отвечаю за свои слова. Цвету вашего лица, отсутствию морщин и осанке позавидовала бы любая молоденькая девушка...

– Раз так, вам надо без промедления заняться своими туалетами! – вмешался в разговор Фуке. – Могу предложить непревзойденного портного.

– Король безупречного вкуса не мог не напомнить о себе! – сказала Сильви со смехом. – Мой милый друг, вы же отлично знаете, что я поклялась никогда больше не наряжаться и до конца своих дней не снимать траур.

– По примеру Дианы де Пуатье, которая не снимала траур по своему старому мужу, великому сенешалю Нормандии? Это, правда, не мешало ей открыто состоять в любовницах Генриха II до самой его смерти. Недаром вы выросли в замке Ане! Да и выбор ваш далеко не так плох: с черным, белым, серым и фиолетовым цветами можно творить чудеса. Обратитесь ко мне – и я обещаю вам полный успех!

– Я стремлюсь не к этому. Просто мне не хочется нарушать приличия. Король ценит изящество, но еще больше – чувство меры.

– Вы будете обворожительны, но при этом скромны. Но для этого мне надо срочно попасть в Париж. Пойду скажу моим людям, чтобы готовили экипажи.

– Так скоро?

– Нельзя терять времени. Все парижские портные уже трудятся день и ночь. Увидимся в Конфлане!

– Но...

– Не препятствуйте ему! – перебил Сильви Персеваль, до того хранивший молчание. – Он с радостью окажет вам помощь. На мой вкус, он слишком увлекается роскошью, зато в его дружеской преданности нет ни малейшего сомнения.

Все в замке, только что беспечно дремавшем во влажных и ароматных объятиях апрельской ночи, тут же было перевернуто с ног на голову: Никола Фуке умел устраивать суматоху. Человек острого ума, несравненной щедрости, с огромными средствами, унаследованными от предков и преумноженными выгодным браком – вторым по счету, он был к тому же наделен воистину гениальными способностями: ему удавалось все, за что он брался. Во время Фронды он сохранил верность короне и спас состояние Мазарини; тем и другим он заслужил пост суперинтенданта финансов Франции, генерального прокурора Парижского парламента, титул сеньора Бель-Иля (перекупленный двумя годами раньше у обедневших Гонди) и многие другие титулы и посты. Его замок Сен-Манде, где он взял за правило собирать художников и поэтов, был одним из приятнейших мест в столичных пригородах. Поговаривали, правда, что этот маленький рай постепенно приходит в упадок и скоро затмится новым, построенным Фуке у себя в Во-ле-Виконт, близ Мелуна. Там рос настоящий дворец, хозяин которого собирал все молодые дарования, наличествующие во Франции на ниве архитектуры, живописи, скульптуры, устройства интерьеров и парков, вообще всех существующих искусств.

Эта райская обитель не могла не беспокоить ревнивцев и завистников. Первым среди них был еще один доверенный человек Мазарини по фамилии Кольбер. Выходец из семьи купцов и банкиров из Реймса, этот человек и своим внешним обликом, и внутренним содержанием был полной противоположностью суперинтенданту. Насколько Фуке был гибок, дипломатичен, изящен и утончен, насколько преуспел в мастерстве обольщения ближних, настолько груб, негибок, невзрачен и неотесан был его недруг Кольбер. Только в двух сферах они могли соперничать на равных: умом и трудолюбием они были друг другу под стать. Между такими людьми не могло не разгореться настоящее противоборство, пусть и на тупых клинках, тем более что хитрец кардинал исподволь науськивал их друг на друга, надеясь таким способом сохранить власть над обоими. Девиз «разделяй и властвуй» как нельзя лучше подходил коварному министру, тоже обогатившемуся сверх всякой меры и косо смотревшему на любимчика судьбы – суперинтенданта.

Персеваль де Рагнель, связанный с семьей Фуке не меньше, чем Сильви, не без опаски наблюдал за роскошной жизнью своего молодого друга, но не торопился делиться опасениями с крестницей. После смерти своего друга Теофраста Ренодо, отошедшего в лучший мир семью годами раньше, он уже не был осведомлен о событиях в Париже и при дворе так подробно, как прежде, однако на протяжении всех перипетий Фронды пристально наблюдал за поведением Мазарини. Кроме того, любопытство Рагнеля удовлетворяли многочисленные и тщательно отобранные друзья. Не довольствуясь одной политикой, он воспылал страстью к ботанике и медицине. На пороге седьмого десятка он превратился в мудреца и, отлично разбираясь в людях, предвидел, что Мазарини рано или поздно предаст Фуке.

Хитрец, пройдоха, тонкий дипломат и прожженный политикан, министр был к тому же неисправимым скрягой, сребролюбцем, страдал болезненным тщеславием и завистью, причем с возрастом все сильнее. К этому добавлялась болезнь, медленно разрушавшая былую его неотразимость, от которой в конце концов осталось одно воспоминание. Сам он все отчетливее чувствовал, что у него остается мало времени для наслаждения накопленными богатствами. Фуке был, напротив, молод, красив, пользовался огромным успехом у женщин и уважением у мужчин, а богатством не уступал самым состоятельным соотечественникам. Неудивительно, что он уже отодвигал в тень министра, сумевшего вызвать всеобщее презрение, но еще сохранявшего реальную власть.

То, как Мазарини подталкивает наверх Кольбера, раньше служившего отцу и сыну Леталье, не могло не рождать подозрений, однако самоуверенный Фуке ни о чем не желал слышать. Его герб со стоящей на задних лапках белкой и тщеславным девизом «Quo non ascendet»[1] все еще сиял в лучах успеха. В конце концов Персевалю пришлось замолчать, памятуя о том, что противостояние судьбе – напрасный труд.

Со времени смерти Жана де Фонсома он опекал Сильви, рядом с которой находился большую часть времени, и почти не показывался в своем доме на улице Турнель. Там заправляла деловитая Николь, которой помогал Пьеро, превратившийся в рослого, основательного молодого человека. Пользуясь богатой библиотекой герцогов де Фонсомов, Персеваль почти не тосковал по собственным книгам. Крестница и ее дети, к которым он относился как любящий дедушка и которые любили его, как своего родного деда, были, с его точки зрения, наградой, ради которой можно было многим пожертвовать. Кроме того, поселившись у Сильви, он перестал представлять препятствие для брака Жаннеты и Корентэна, носившего теперь титул интенданта семейных владений. Персеваля удручало, что у этой пары не рождаются дети, но тем большей была его привязанность к Мари и Филиппу. Все они, включая Марию де Шомбер и семейство Фуке, образовывали вокруг Сильви кольцо любви и внимания, заботясь, чтобы ее жизни больше ничто не угрожало.

Однако королевский указ пробил в этом оборонительном кольце брешь. Оставалось гадать, какие ветры станут там гулять и каких бед наделают.

На следующее утро гости поместья Фонсом разъехались. Королевский мушкетер, звавшийся Бенином Довернем, господином де Сен-Маром, выехал в Экс, а вдова маршала Шомбера вместо того, чтобы вернуться в Антей, отправилась в Ла-Флот, навещать свою захворавшую бабку. Что касается Сильви и Персеваля, то они, оставив разочарованного Филиппа в обществе аббата Резини и Корентэна Беллека, тоже удалились: Сильви – в свой дом в Конфлане, близ Венсенского леса, Персеваль – к себе на улицу Турнель, готовиться к поездке. Жаннета предпочла сопровождать герцогиню.

– Не могу оставить ее беззащитной! – заявила она мужу. – Новый двор вряд ли окажется лучше старого.

– Не придумывай отговорок! Просто тебе хочется стать свидетельницей праздника по случаю бракосочетания короля. Что ж, это вполне естественно, – ответил Корентэн с улыбкой.

– Твоя правда, – отвечала она. – Но все-таки я не люблю, когда мы с ней в разлуке. Мало того, что она да я – молочные сестры; после того, как наших матерей убило это чудовище Лафма – желаю ему вечно корчиться в аду! – наши узы стали воистину нерасторжимыми.

– Полагаю, это называется привязанностью, – пробормотал Корентэн. – Конечно, о мертвых нельзя говорить дурно, но после его исчезновения мне как-то легче дышится!

– Он заслужил свою участь. Такого мучителя должна была рано или поздно настигнуть справедливая кара.

Речь шла о событиях одного зимнего вечера. Слуги Лафма, прозванного «палачом кардинала Ришелье», в испуге прибежали в церковь Сен-Жюльен-ле-Повр, вопя, что к их господину явился сам дьявол, заперся с ним в комнате и подверг нечеловеческим мучениям. К слугам присоединились соседи, решившие провести всю ночь в молитвах; никто не осмелился пойти и взглянуть, что происходит в действительности. Только утром, образовав внушительную толпу, люди решились войти в дом, где застали кошмарную сцену: на кровати, залитой кровью, изогнулся в последней судороге, принимая мучительную смерть, обнаженный труп. Искаженное мукой лицо и вылезшие из орбит глаза выражали безумный ужас. На лбу трупа красовалась красная сургучная печать с греческой буквой омега; все тело было залито уже затвердевшим сургучом, что делало эту смерть еще чудовищнее.

Никто из пришедших не посмел дотронуться до умершего. Вызванные монахи из ордена Милосердных Братьев принесли ведра со святой водой, чтобы обмыть бывшую грозу Парижа и окрестностей. Все в один голос твердили, что негодяй стал жертвой проклятия, хотя в тот же день в час наибольшего скопления народу на Новом мосту некто в черном, в шутовской маске, влез на постамент памятника Генриху IV и объявил, что это он, капитан Кураж, расправился с подлым мучителем женщин. После этого заявления человек в маске запрыгнул на парапет моста, выстрелил себе в голову из пистолета и свалился в Сену...

Персеваль де Рагнель и его приятель, издатель Теофраст Ренодо, попытались с наступлением сумерек выудить из реки тело самоубийцы, своего хорошего друга, но не добились цели и были вынуждены ограничиться церковной мессой.

Перед отъездом из Парижа Сильви нанесла два визита. Сперва она явилась в монастырь на улице Сент-Антуан, где рассказала дочери о том, что приглашена во фрейлины к новой королеве; Мари отнеслась к новости еще более восторженно, чем Филипп. Ей скоро должно было исполниться четырнадцать лет, и она мечтала увидеть свет, королевский двор и особенно самого короля, в которого были влюблены почти все ее подружки по пансиону. Уже больше года барышни бурно обсуждали роман юного короля и Марии Манчини, племянницы Мазарини, прожившей вместе со своей родной сестрой два года в монастыре Визитации. Девушки оставили о себе яркие воспоминания бурными шалостями и привычкой лить чернила в кропильницы часовни.

Молоденькая итальянка в одночасье превратилась в героиню всего монастыря, а ее роман с королем – в излюбленную тему для сплетен. До воспитанниц дошел слух, что кардинал сослал племянниц в Бруаж. Особенной популярностью пользовалась сцена прощания, во время которой Мария, обескураженная и разгневанная, якобы бросила в лицо Людовику: «Вы король, вы будете плакать, а я уеду». Теперь вовсю заключались пари: покорится ли король судьбе, женившись на инфанте, или, не в силах воспротивиться страсти, женится на любимой?

Мать Мари была приглашена в Сен-Жан-де-Люз – что могло быть почетнее и радостнее для девочки?

– Матушка, обещайте, что станете ежедневно мне писать! Мне необходимо знать обо всем, что там происходит.

– Напрасно ты ждешь каких-то необыкновенных событий! – ответила ей Сильви со смехом. – Наш король собрался осчастливить Францию новой королевой – что ж тут такого?

– Да, но кто это будет – инфанта или Мария Манчини? Многие мои подруги утверждают, что он слишком влюблен, чтобы жениться на другой, и что ему наскучило подчиняться воле старика Мазарини. Он обожает Марию!

– Все вы дурочки и слишком много мечтаете. Старик Мазарини, как ты выражаешься, поклялся отвезти племянницу в Рим, если она продолжит свои посягательства на короля. Пойми же, он делает последнюю ставку на договор, кульминацией которого послужит брак с инфантой. Этот брак положит конец тридцатилетней войне. Если Людовик XIV хочет остаться королем, то он обязан жениться на Марии-Терезии. В противном случае ему придется отказаться от престола в пользу брата.

– Как же вы суровы, матушка! Разве любовь не превыше любых политических соображений?

– Для короля Франции – нет. Впрочем, даю слово писать тебе.

– Каждый день?

– Так часто, как смогу.

– Спасибо! Вы – ангел. Кстати, когда вы намерены забрать меня отсюда? Мне четырнадцать лет, а моя крестная, например, уже в двенадцать была фрейлиной. К тому же...

– К тому же тебе не терпится покинуть эти стены. Берегись: тщеславие – большой грех.

– Я вовсе не тщеславна. Лицемерия во мне тоже нет. Я знаю одно: я не противная.

Сильви вздохнула. Противная? Да ее маленькая Мари очаровательна! Огромные синие глаза, великолепные льняные волосы. Похожая одновременно на мать и на отца, она блистала очарованием. Это не могло не внушать Сильви беспокойства. Ведь дочь, едва появившись при дворе, превратится в объект вожделения. Поэтому она приняла решение, что Мари выйдет в свет только в 15 лет. Дольше эту непредсказуемую непоседу все равно не удалось бы утаивать от посторонних глаз.

Второй свой визит Сильви нанесла в отель Вандом. Она испытывала к герцогине и ее дочери, Элизабет де Немур, большую нежность и, радуясь завершению волнений Фронды, часто появлялась в их просторном жилище в предместье Сент-Оноре.

Появления эти были тем более часты, что опасности встречи с Франсуа уже не существовало. После безумств гражданской войны, за которые он отчасти нес ответственность, человек, прозванный «Королем нищих», был, разумеется, отправлен в ссылку, каковую отбывал в родовых замках Ане и Шенонсо. Ссылка, впрочем, была не слишком обременительна, так как у изгнанника почти всегда было приятное общество: Гастон Орлеанский, опасный братец покойного короля Людовика XIII, и, главное, дочь Гастона, пылкая Мадемуазель, с беспримерной дерзостью развернувшая в последнем сражении Фронды пушки Бастилии против королевских войск. Лучшей компании Франсуа не нашел бы при всем желании.

Прежние добрые отношения Бофора с отцом, герцогом Сезаром Вандомским, и с братом, Луи де Меркером, были испорчены в 1651 году, когда последний женился с отцовского благословения на Лауре Манчини, старшей из племянниц Мазарини. То, что это был брак по взаимному чувству, в глазах бунтовщика ничего не меняло: он считал его изменой и нестерпимым мезальянсом.

Позднее разразилась трагедия, еще больше отдалившая его от семьи: 30 июля 1652 года Бофор убил на дуэли мужа Элизабет, Шарля-Амадея Савойского, герцога Немурского. Причина дуэли была ничтожной, а виноват в ней был исключительно Шарль-Амадей, не желавший даже слышать о том, что его зять был во время последних судорог Фронды парижским губернатором. Молодой сумасброд все сделал для того, чтобы поставить Бофора к барьеру, даже обозвал его выродком и трусом, а потом настоял, чтобы дуэль велась на пистолетах и завершилась смертью одного из соперников. Пистолеты были избраны не случайно: незадолго до роковой дуэли Шарль-Амадей был ранен в руку и не мог фехтовать.

Соперники сошлись в шесть часов вечера на Лошадином рынке позади садов отеля «Вандом». За поединком наблюдали восемь секундантов (обычно секунданты тоже мерились силами, но дуэль на пистолетах позволяла обойтись без этого). Пуля, выпущенная Немуром, лишь оцарапала Бофора, который вместо того, чтобы ответить выстрелом, стал просить своего «брата» о мире, но тот, не помня себя от ярости, настоял, чтобы противоборство было продолжено на клинках. Несколько мгновений – и Шарль-Амадей получил смертельный укол в грудь. Точно такая же смерть постигла ранее Жана де Фонсома.

Элизабет охватило страшное отчаяние: она обожала мужа, несмотря на то что он изменял ей с редкой последовательностью. Франсуа, чье уныние было под стать унынию сестры, на какое-то время заперся в Шартре. Однако любовь, прежде сплачивавшая брата и сестру, теперь осталась в прошлом. Отель «Вандом», где Элизабет нашла убежище вместе с дочерьми, сделался недосягаем для невольного убийцы. Напрасно Франсуаза Вандомская, мать Элизабет, Франсуа и Луи, проливала слезы, надеясь примирить своих детей...

Примирения не получилось. Франсуа избегал родню, несмотря на траур, соблюдаемый его старшим братом. В 1657 году угасла за считанные дни прекрасная Лаура, из-за которой в семье впервые пошли раздоры. На руках у безутешного вдовца остались два сына. Луи, убитый горем, укрылся в обители монахов-капуцинов с намерением принять постриг.



Если Бофор и сострадал брату, то виду не показывал. Через некоторое время Меркер стал губернатором Прованса. Он непреклонно защищал интересы короны и подавил бунт в Марселе.

Семья восстанавливала былое величие. Этому способствовала женитьба Луи на племяннице Мазарини, против которой так протестовал Франсуа. Герцог Сезар принял адмиральский чин, о котором так мечтал его младший сын, и с тех пор его не видели в Париже. В отличие от прошлых времен это не было ссылкой: герцог бороздил моря, добывая славу своему королю. Сменить отца на этом славном поприще предстояло Бофору, но для него это было слабым утешением.

Герцогиня Франсуаза, верная себе, наблюдала издали за делами сына и всех своих близких. Несчастная Элизабет нашла у нее утешение и покой. Обе дамы усердно занимались благотворительностью, хотя у госпожи де Немур недоставало отваги, чтобы следовать за матерью в самые гиблые места, где та, невзирая на свои преклонные лета, продолжала помогать наиболее несчастным и заблудшим душам.

Прибыв в отель «Вандом», Сильви не застала там старую герцогиню. Впрочем, ее отсутствие было вызвано не очередной поездкой по грязным лачугам. От Элизабет гостья узнала, что герцогиня отправилась в Сен-Лазар, к господину Винсену, чье здоровье опасно ухудшилось. Этот утешитель всех обездоленных, даже разбитый параличом, сохранял здравомыслие и присущее ему радостное расположение духа.

Тихие и печальные речи госпожи де Немур резко контрастировали с сотрясавшим дом оглушительным шумом. Можно было подумать, что за стеной устроила концерт целая стая диких кошек.

– Не обращайте внимания! – взмолилась смущенная Элизабет. – Это мои дочери. Вот уже неделю они отчаянно враждуют.

Сильви, не осмеливаясь задавать наводящие вопросы, недоуменно приподняла бровь. Элизабет объяснила:

– Обе по уши влюблены в племянника маршала Грамона, юного Антуана Номпара де Комона.[2] Должна признаться, я совершенно их не понимаю: предмет их воздыханий мал ростом и нехорош собой, хотя очень важен и обладает несокрушимым присутствием духа.

У Сильви промелькнула мысль, что в этой семейке передается по наследству дурной вкус. Сама Элизабет когда-то неровно дышала к аббату Гонди, еще не ставшему кардиналом де Рецем... Однако вслух она произнесла:

– О вкусах не принято спорить, особенно когда речь идет о любви. Но враждовать?! Уж не должен ли их рассудить сам молодой человек?

– Он даже не подозревает о чувствах, которые сумел вызвать. Просто девочки решили, что он будет принадлежать одной из них, и разыгрывают его в кости. Проигравшая должна будет уйти в монастырь. Судьба изменчива, поэтому решение принимается на кулаках. Ситуация плачевная, если учесть, что за старшую, Марию-Жанну-Батисту, сватается молодой человек.

– Как, уже?

– Представьте, ей уже исполнилось шестнадцать! Да и претендент завидный: это наш молодой кузен Шарль-Леопольд, лотарингский наследник.

– Как относится к этому ваша матушка?

– Вы знаете, какая она... Говорит, пускай себе таскают друг дружку за волосы сколько вздумается, только бы глаза не повыцарапали. По ее словам, все это не стоит выеденного яйца, пока Комон не попросил руки одной из них, чего никогда не произойдет. Меня же все это лишает покоя, и я старею буквально день ото дня.

Последние слова Элизабет мало грешили против истины. В свои сорок шесть лет бедная женщина выглядела лет на пятнадцать старше. От прежней пленительной блондинки, полной радости жизни, любимой подруги детства Сильви, не осталось ровно ничего. Конечно, выйдя замуж за Немура, она немало страдала: сначала от безразличия супруга, которого любила, потом от горя, вызванного гибелью друг за другом троих сыновей, наконец, от траура по самому мужу, погибшему от шпаги брата, которого она обожала. Две дочери – вот единственное, что у нее еще оставалось, но и они как будто старались огорчить ее еще больше.

– Встряхнитесь, милая, и позаботьтесь о себе. Я согласна с госпожой де Вандом: дочери выйдут замуж и угомонятся. А вам необходимо обрести прежнее спокойствие.

– Возможно, вы и правы... Итак, вы возвращаетесь ко двору! Вас это радует?

– Меня трогает внимание короля. Что до всего прочего...

– Вы думали о том, что рано или поздно снова повстречаетесь с Франсуа?

Сильви не ожидала услышать это имя, тем более не ожидала, что оно прозвучит так запросто. Сначала она побледнела, потом попыталась изобразить улыбку.

– Я постараюсь не обращать на него внимания...

– Ничего не получится. – Немного помолчав, госпожа де Немур проговорила: – Я сумела простить, Сильви. Вы должны последовать моему примеру.

– Вы так считаете? Возможно, вам это было проще: ведь он ваш брат, и вы так его любили!

Последовала резкая отповедь, которую не смогла смягчить даже вежливость тона, каким она была произнесена:

– Вы любили его еще сильнее! Будьте честны перед собственной совестью, милая: даже выйдя замуж за Фонсома, вы продолжали его любить, не так ли?

Сильви встала и смахнула со щеки слезинку. Она не ждала от Элизабет подобной проницательности. Последняя, не дождавшись от подруги ответа, продолжила:

– К тому же он в обоих случаях не собирался совершать убийство. Я хорошо знаю, что мой муж принудил его к дуэли, которой он хотел избежать. Что касается вашего мужа, то их поставили друг перед другом со шпагами наголо злодейка-судьба и эта проклятая гражданская война. Остается надеяться, что ваш сын не превратится в мстителя за проигранное дело отца.

– Никто в моем окружении не посмеет заронить ему в голову подобную мысль. Имя вашего брата у нас вообще не упоминается. Филипп верит, что его отец пал в разгар Фронды, вот и все.

– Сколько ему лет?

– Десять.

– Он приближается к возрасту, когда дети начинают докапываться до истины.

– Знаю. Рано или поздно он узнает, от чьей руки пал его отец. Что ж, тогда и задумаемся над этим.

Внезапно стихшие было вопли раздались снова. Госпожа де Немур снова разволновалась.

– Должно же это наконец прекратиться! – вскричала она. – Немедленно распоряжусь, чтобы обеих фурий отвели к монахам-капуцинам и оставили там до завтра: уж там им придется помалкивать.

Мечась по гостиной, несчастная мать комкала платок, но не предпринимала никаких других действий. У Сильви появилось подозрение, что она боится дочерей.

– Хотите, я с ними потолкую? – предложила она как можно мягче.

– Вы и вправду согласны? – спросила Элизабет с надеждой.

– Что может мне помешать? Но сначала я хочу выяснить, где сейчас находится этот Комон. Уж не предстоит ли им скорая встреча с ним?

– Он – маркиз Пи... Нет, мне этого никогда не произнести! В общем, его называют Пеглен. Что касается встречи, то о ней не может быть и речи: он командует первой ротой молодцов со странными штуковинами, они ни на минуту не отходят от короля. Вы увидите его в Сен-Жан-де-Люз.

Сильви догадалась, что речь идет о личной охране короля, вооруженной бердышами с закорючками на конце. Эти гвардейцы окружали короля в бою, а на церемониях выступали перед ним по двое.

– Как все это странно! – откликнулась она. – Пойду приведу их в чувство.

– Вы без труда их найдете: они живут там, где жили в детстве мы с вами.

Сильви не пришлось полагаться на память: она сразу увидела стайку служанок и гувернанток, сбежавшихся к двери, из-за которой доносился невообразимый шум: две сестрицы вознамерились, как видно, переломать всю мебель.

При приближении Сильви любопытные попятились. Стоило ей открыть дверь – и в нее чуть было не угодила чашка, брошенная сильной рукой. Чашка со звоном разбилась о стену коридора. Взору Сильви предстало невообразимое зрелище: среди осколков, в которые здесь превратилось все бьющееся, от цветочных ваз до ночных горшков, среди перевернутой мебели и вспоротых перин старательно душили одна другую две девицы. Они так раскраснелись от натуги, так растрепали друг другу волосы и так изорвали одежду, что их немудрено было испугаться. Ледяной голос Сильви стал для них освежающим душем.

– Вот это зрелище! Жаль, что ненаглядный Пеглен не может им полюбоваться. Интересно, что он подумает, когда ему обо всем расскажут?

Драчуньи немедленно вскочили – оказалось, что младшая одолела в схватке старшую, – и вытянулись перед нежданной гостьей. Испуг не мог служить им оправданием. Старшая, Мария-Жанна-Батиста, именуемая мадемуазель де Немур, и младшая, Мария-Жанна-Элизабет, именуемая мадемуазель Амалией, присели в небрежном реверансе и завопили в один голос, не успев отдышаться:

– Госпожа герцогиня де Фонсом! Вы с ним увидитесь?

– Без всякого сомнения: его величество предложил мне место фрейлины при новой королеве. Завтра утром я отбываю в Сен-Жан-де-Люз. Рассказ о ваших проказах очень позабавит двор, а также главное заинтересованное лицо.

Не слушая протесты, она принесла из соседней туалетной комнаты два зеркальца и протянула их девушкам.

– Полюбуйтесь на себя! И потрудитесь объяснить, каким образом собираетесь стать от тумаков красивее.

Схватка оставила в целости роскошные рыжие волосы старшей и белокурые локоны младшей, голубые глаза тоже не пострадали, зато лица у обеих донельзя раскраснелись. Один взгляд в зеркало оказался полезнее долгих уговоров: обе дружно разрыдались и стали умолять гостью ничего не рассказывать... она знает кому!

– Ладно, обещаю. Но только из привязанности к вашей матушке, – ответила им Сильви, поднимая с пола и пряча игральные кости. – И при одном условии: обещайте мне, что это никогда больше не повторится. Принцесса и та не добьется любви мужчины, бросая кости. Гораздо лучше попытаться ему понравиться.

Оставив девушек одних, чтобы они, приводя себя в порядок, хорошенько поразмыслили над услышанным, Сильви вернулась к Элизабет. Та ждала ее в нетерпении.

– Шум прекратился. Неужели вы одержали победу?

– Как будто да. Надеюсь, теперь вы сможете насладиться покоем. Держите! Я лишила их вредной игрушки. – С этими словами госпожа де Фонсом вручила подруге кости. – Проследите, чтобы они не раздобыли им замену.

Госпожа де Немур прочувственно поблагодарила ее и проводила до дверей. Прежде чем проститься, она спросила:

– Погодите! Наверное, вы теперь поселитесь в Париже?

– Я действительно об этом подумываю. Конечно, так было бы удобнее.

– Тем более что вам уже не придется опасаться тягостного соседства. Мой брат съехал с улицы Кенкампуа и перебрался в небольшой особняк вблизи ворот Ришелье и Пале-Рояль.

– Вот как? В таком случае я распоряжусь, чтобы дом приготовили к моему возвращению. Спасибо за предупреждение, дорогая.

Новость действительно была доброй. Даже отдавая предпочтение Конфлану, Сильви считала, что, находясь в свите королевы, гораздо практичнее жить в парижской резиденции, особенно в зимнее время. Она решила этим же вечером увидеться со своим управляющим и старшим садовником и распорядиться, чтобы подняли рухнувшую стенку в глубине цветника и высадили вдоль нее деревья и высокую живую изгородь, закрывающую вид на соседний дом. Тогда наслаждение этим изысканным уголком не будет испорчено неуместными воспоминаниями о минувшем...

Видимо, в глубине души Сильви боялась увидеть мысленным взором не столько Франсуа, опустившегося на колени для молитвы, а промелькнувшую как-то летним вечером в пустом доме Бофора госпожу де Монбазон...

Как всякая чувствительная натура, Сильви верила в призраки. Ее память часто тревожил призрак красавицы герцогини, бывшей любовницы Бофора. Началось это с тех пор, как она узнала о смерти госпожи де Монбазон в апреле 1657 года. Смерти при престранных обстоятельствах...

В то время Мария де Монбазон, недавно похоронившая мужа, герцога Эркюля, который по причине восьмидесятишестилетнего возраста не играл в ее жизни никакой роли, одаривала благосклонностью как Бофора, которому время от времени отказывала в свиданиях, так и молодого аббата Жана-Армана Ле Бутилье де Рансе. Он принадлежал к числу «потешных» церковников, которых принято было держать в знатных семьях, где стремились служить не столько богу, сколько церкви, ожидая от нее благодарностей. Аббат де Рансе, прославившийся как игрок, дуэлянт, пьяница, дамский угодник и красавчик, влюбился в красавицу Марию, несмотря на разницу в возрасте. Для нее, как и для Бофора, с которым он иногда охотился, он был удобным соседом: его замок Верез находился неподалеку от Монбазона и Шенонсо.

В марте названного года госпожа де Монбазон возвращалась в Париж. Старый мост, по которому она проезжала, обвалился, и ее вытащили из-под обломков израненную. Беды на этом не завершились: в Париже она заразилась корью. Болезнь протекала тяжело, и она почувствовала необходимость покаяться в грехах. Злые языки утверждали, что на покаяние не хватило времени и что грехи госпожи де Монбазон так и не были отпущены...

Молодой аббат, узнав о несчастном случае и о болезни любимой, покинул Турень и устремился в Париж, чтобы поставить ее на ноги своей любовью. Измученный долгой скачкой, он достиг под вечер улицы Бетизи, где жила де Монбазон. Дом ее он недолюбливал, потому что именно в нем в Варфоломеевскую ночь был убит адмирал Колиньи. В тот вечер улица показалась ему еще более зловещей, чем обычно.

Двери дома оказались открыты. Падая с ног от утомления, аббат увидел внутри дома силуэты слуг. Где сама герцогиня? В своей спальне – той самой, где он нередко возносился на вершину блаженства. Он побежал, толкнул дверь – и тут же повалился на колени, сраженный ужасным зрелищем. Перед ним стоял открытый гроб, озаренный пламенем больших восковых свечей. В гробу лежало тело без головы. Тело принадлежало Марии. Принадлежавшая ей же голова с закрытыми глазами лежала рядом, на подушке. Реальность или кошмар?.. Несчастный решил, что повредился от волнения рассудком.

Однако он не сошел с ума. Кошмар, представший его взору, имел ужасное, но в то же время простое объяснение. Столяр, доставивший в дом гроб, понял, что просчитался с размером и не учел длину грациозной шеи. Чтобы не повторять дорогой заказ, хирург, препарировавший тело, попросту отсек голову...

В тот вечер из отеля «Монбазон» вышел не прежний аббат де Рансе, а совсем другой человек. Прежний повеса умер, уступив место истово верующему человеку, преследуемому угрызениями совести и стыдом за свою прошлую жизнь. Он вернулся в Турень и распродал имущество, сохранив только жалкое аббатство – несколько полуразрушенных построек на топкой почве. Это аббатство он собирался со временем превратить в самый суровый и аскетический французский монастырь – Нотр-Дам-де-ла-Трап...

Об этой ужасной истории Сильви узнала от герцогини Вандомской, а та слышала подробности от своего сына Франсуа, которого вставший на путь покаяния Рансе навещал в Шенонсо. Семья носила в то время траур по молодой герцогине де Меркер, но горе Бофора было вдвое горше, и Сильви, сама не отдавая себе в этом отчета, полюбила его за страдания еще сильнее. Ревность заставляла ее ненавидеть Марию де Монбазон: признавая глубину и искренность ее любви к Франсуа, она не могла смириться с тем, что он оплакивает связь, длившуюся целых пятнадцать лет...

Сама она мечтала забыть его как можно быстрее.

Глава 2

Шоколад маршала Грамона

Найти себе угол в Сен-Жан-де-Люз в момент, когда в этот маленький приморский городок одновременно нагрянули король со свитой и семейством, семейства его матушки и кардинала Мазарини, а также добрая часть двора, было равносильно подвигу. Тем не менее Сильви и Персеваль не столкнулись с трудностями, за что были бесконечно благодарны все тому же Никола Фуке. Узнав, что его друзьям предстоит присутствовать на королевском бракосочетании, всесильный суперинтендант финансов отправил курьера к своему другу Эшевери, владельцу нескольких китобойных судов.

Познакомились они прошлой осенью, когда Фуке узнал про намерение Кольбера очернить его в глазах Мазарини. Кольбер составил полное ложных утверждений донесение, а Фуке выяснил содержание фальшивки и немедленно отправился в путь, чтобы перехватить Мазарини на другом конце Франции, опередив Кольбера с его донесением. Мазарини находился с начала лета в Сен-Жан-де-Люз, где обсуждал с испанским посланником доном Луисом де Харо условия Пиренейского договора и готовил брак короля, которому предстояло поставить в договоре последнюю точку. Фуке только-только оправился после болезни, и Мазарини, здоровье которого все стремительнее ухудшалось, оценил отвагу суперинтенданта, так как понимал, что значит совершить насилие над своим немощным телом. Донесение Кольбера не было принято во внимание.

Эта поездка, в которой Фуке рисковал жизнью, оказалась ценна для него еще и тем, что он по достоинству оценил гостеприимство соплеменников Эшевери,[3] а также их гордый и в то же время жизнерадостный нрав.

Уезжая из Парижа, Сильви и Персеваль твердо знали, что им приготовлено удобное жилье, которого их не посмеет лишить никакой принц крови или придворный, как бы богат он ни был.

– Это свидетельствует о твердом характере человека, который предоставит нам кров, – заметил шевалье де Рагнель. – Городок наверняка подвергают штурму люди, которым претит ночевка на морском берегу. Воистину широта души Фуке не знает границ!

Погода стояла прекрасная, и путешествие доставило Сильви огромное удовольствие: ведь раньше она не бывала нигде, кроме Вандома, Пикардии и Бель-Иля. Кроме того, одиночество ей не грозило: казалось, что вся знать, все состоятельные люди королевства устремились в одном направлении – к баскскому побережью. В этих условиях даже наиболее негостеприимные земли вроде болот к югу от Бордо не представляли опасности: кареты и одиночные всадники сбивались там в бесконечные караваны. Один день путешественников сопровождали паломники, направлявшиеся в Компостелу, что в испанской Галиции, чтобы помолиться у могилы святого Иакова. Перед въездом в густой лес эти славные люди попросили защиты у тех, кто с комфортом ехал в каретах, под охраной вооруженных слуг.

Для возвращения к обновленному, помолодевшему и повеселевшему двору госпоже де Фонсом как нельзя лучше подходил Сен-Жан-де-Люз. Само место – чудесная бухта у подножия зеленых Пиренеев – вызывало восторг. Ведь там ее ждал столь любимый ею океан – тот самый, что омывал Бель-Иль. Казалось, именно для нее океан сверкает на солнце, вздымается величественными волнами, посылает в лицо насыщенный йодом ветер, заставляя задыхаться от наслаждения. Городок, которому предстояло стать на время столицей королевства, был оживленным и красочным. Среди россыпи ярко раскрашенных деревянных домиков с ажурными балконами выделялись внушительные каменные строения с квадратными башнями, увенчанными чуть заостренными розовыми крышами. Наибольшее внимание привлекала древняя церковь Святого Иоанна Крестителя – суровая, похожая на крепость своими высокими стенами, узкими, как бойницы, окнами и мощной башней-колокольней.

8 мая на площади перед церковью начался карнавал. В этот день под звон колоколов и под пушечные залпы в город въехала золоченая карета короля. Его приветствовали байи и другие отцы города в красных шапочках и мантиях, а танцоры в белых одеждах с разноцветными лентами и бубенчиками пустились в пляс. Главными цветами этой страны были белый, красный и черный, но к ним теперь примешивались синие с золотом мундиры мушкетеров, красные с золотом куртки рейтаров и перья всех цветов радуги на шляпах знатных сеньоров, дам и всех тех, кто мог себе позволить такое украшение. Городок превратился в настоящую выставку шелков, бархата, атласа, тафты, кружев, жемчуга и драгоценных камней. Все это переливалось в непрерывном движении, сияло на солнце. Воздух был наполнен бренчанием гитар и пением скрипок. Кардинал Мазарини постарался на славу: Сен-Жан-де-Люз был полон радости, изящества и молодости. И неудивительно: ведь здесь двадцатилетнему французскому королю предстояло обвенчаться с испанской инфантой.

Карета и фургон госпожи де Фонсом остановились перед домом Эшевери, преодолев толпу, торопившуюся на берег, чтобы полюбоваться морским парадом. Здесь, у дома, было относительно тихо. Судовладелец встретил гостей с отменной учтивостью и проводил их в светлый зал, где в ожидании ужина им были предложены вино и сладости. При этом происходил обмен банальными любезностями, как происходит всегда, когда встречаются незнакомые люди.

Сильви, хрустя марципаном, пыталась определить происхождение незнакомого, но чрезвычайно приятного аромата. Любопытство заставило ее нарушить приличия и обратиться к хозяину дома с такими словами:

– Прошу меня извинить, сударь, но меня интригует этот пленительный запах...

Хозяин с улыбкой ответил:

– Немудрено, что он вам неизвестен: я сам познакомился с ним совсем недавно. Это шоколад – любимый напиток маршала Грамона, который тоже пользуется моим гостеприимством в те дни, когда не считает необходимым отправляться по делам службы в Байонну. Он приучился его пить, когда находился в Испании, где просил от имени короля руки инфанты.

– Шо?..

– Шоколад, герцогиня. Господин маршал теперь жить без него не может. Он привез большую партию и располагает рецептом приготовления.

– А вы сами его пробовали?

– Конечно. Маршал не преминул меня угостить, но, признаться, пока еще не превратил меня в любителя шоколада, подобного ему самому. На мой вкус, напиток чересчур сладок. Впрочем, говорят, он чрезвычайно полезен для здоровья, возвращает силы...

– Кажется, я знаю, о чем речь, – вмешался Рагнель. – Ацтеки называют этот напиток «нектаром богов». Конквистадор Эрнан Кортес привез его из Мексики. Кажется, в тех землях эти крупные бобы используются в качестве денег. Весьма редкий, а значит, дорогой продукт.

– Испанцы уже разбивают по ту сторону Атлантики целые плантации этого растения, однако пока что пить его могут себе позволить разве что короли да гранды. Главные его ценительницы – дамы.

– Из чего следует, – сказала Сильви со смехом, – что бедняга маршал не сможет его пить часто и долго!

– Отнюдь. Ведь наша будущая королева – большая любительница шоколада и запасла его немало. Кроме того, господин де Грамон полон решимости закупить достаточно продукта, чтобы открыть в Байонне «шоколадное заведение», как он сам это называет. Надеюсь, запах не вызовет у вас неприятных ощущений, герцогиня: он нередко здесь витает. Впрочем, если вы будете возражать, то я готов...

– Не беспокойтесь, в крайнем случае я открою у себя окна. Не создавайте трудностей маршалу. А сейчас, господин Эшевери, позвольте поблагодарить вас за радушный прием. Мне бы хотелось переодеться. Ведь меня ждет аудиенция у их величеств!

– Разумеется, разумеется! Как только будете готовы, слуга вас проводит. Король остановился у Логобиага, а королева-мать – у Харанедера. Оба эти дома – самые красивые в городе.

Спустя час Сильви покинула дом Эшевери в паланкине. На ней было платье из белой тафты с большими черными разводами; его покрой можно было бы назвать рискованным, но столь безупречная фигура подчеркивала элегантность наряда. На голове у Сильви была широкополая бархатная шляпа с белыми перьями.

Прямо у дверей ее внимание привлек видный мушкетер, которого она как будто видела раньше. Он делал вид, что заинтересовался жилищем судовладельца, но при этом проявлял редкую неуклюжесть: ходил быстрым шагом взад-вперед, резко останавливался, озирался и вздыхал. Более неприличное поведение трудно было себе представить. Приглядевшись, Сильви узнала того самого мушкетера, который привез ей королевский указ. На вид ему можно было дать лет тридцать. Сильви хотела было предложить ему помощь, но, побоявшись показаться назойливой, приказала носильщикам не останавливаться.

Совсем скоро она оказалась в красивом зале, залитом солнцем, где располагались придворные королевы Анны. В данный момент они были представлены всего двумя людьми: вездесущей госпожой де Мотвиль, наперсницей и лучшей подругой королевы, и племянницей Марией-Луизой Монпансье-Орлеанской, прозванной Большой Мадемуазель. Прозвище восходило ко внезапно посетившей ее во время Фронды идее развернуть пушки Бастилии против королевских войск, готовых штурмовать Париж. С тех пор ее окружал ореол воительницы. Войдя в роль, она не снимала мужской охотничий костюм и, казалось, была в любую минуту готова вскочить на коня, чтобы от кого-то спасаться. Охотничий костюм был, впрочем, неизменно украшен чудными драгоценностями.

Внешне это была крупная особа тридцати трех лет, определенно наделенная отменным здоровьем, обладательница величественной осанки, но, увы, не красоты. Будучи богатейшей женщиной Франции – среди прочего, ей принадлежали княжества Дом и Ла-Рош-сюр-Йон, герцогства Монпансье и Шательро, графство Э, – она потеряла счет претендентам на ее руку, но замуж все не выходила. Женщина добропорядочная, хоть и амазонка, она повторяла, что «любовь существует не для благородных сердец» и что лично она не согласится ни на кого ниже короля. Впрочем, не обладая способностью предугадывать будущее, она упустила английскую корону, отказавшись стать женой будущего Карла II, когда тот еще находился в изгнании.

В действительности все ее мечты были обращены к Людовику XIV; ей и в голову не приходило, что она может ему не понравиться. Мазарини положил конец ее притязаниям, чем и вызвал праведный гнев, желание якшаться с принцами-бунтарями и разворачивать пушки. Дело кончилось ссылкой. Прощена она была уже три года назад, но сперва, отвергнув очередного претендента в женихи – португальского короля (даже ради королевского трона она не пожелала связываться с полоумным паралитиком), уединилась в своем замке Сен-Фаржо. Это добровольное изгнание было прервано королевской женитьбой, заставившей Мадемуазель снова занять принадлежавшее ей место в семье.

Сильви застала ее за оживленной беседой с королевой. Но стоило прозвучать имени гостьи, как она обернулась и превратилась в олицетворение приветливости.

– Госпожа де Фонсом! Какая неожиданность! А мы-то думали, что вы навсегда останетесь у себя в Пикардии!

С этими словами она бросилась навстречу Сильви, протянув руки, словно они были лучшими подругами. Сильви была вынуждена ограничиться легким реверансом. Анна Австрийская ответила за Сильви:

– Королю не перечат, милая племянница. Герцогиню ввели в свиту инфанты, вашей кузины.[4] Подойдите, дорогая Сильви, позвольте мне вас обнять! Признаться, нам вас очень недоставало, поэтому я встретила решение сына аплодисментами. Больше десяти лет траура – не слишком ли?

– Надо признать, – подхватила Мадемуазель, косясь на наряд Сильви, – что иногда траур бывает к лицу и приносит пользу. Но разве вы до сих пор в трауре?

– Не сомневайтесь, ваше высочество, – ответила Сильви. – Я дала обет никогда больше не надевать ничего яркого.

– Совсем как Диана де Пуатье, обладательница непревзойденного вкуса! Сразу видно, что вы выросли в благородных замках. Я подумаю, не последовать ли вашему примеру.

Сама Мадемуазель носила траур по своему отцу, умершему недавно, 2 февраля, и вынужденно носила вуаль, но для разнообразия пользовалась огромным количеством жемчуга.

– Ваше высочество слишком молоды, чтобы сделать такой выбор. – Сильви хорошо знала о событиях в свете, хотя сама до последнего времени в нем не вращалась, поэтому добавила: – К тому же это не придется по вкусу коронованной особе, которой вы мечтаете рано или поздно понравиться.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы завоевать симпатию принцессы. Она тут же обернулась к королеве-матери.

– Желаю, чтобы госпожа де Фонсом сопровождала меня завтра в Фуэнтерабиа, где я собираюсь наблюдать инкогнито за первой стадией бракосочетания инфанты.

– Инкогнито? Но ведь это бессмыслица! Не будучи узнанной, вы не будете допущены в церковь.

– Мы предстанем просто двумя французскими дамами, пришедшими засвидетельствовать почтение своей будущей королеве. По-моему, мысль недурна.

– Более чем недурна! Однако к вам присоединится Мотвиль. Она – мои глаза и уши, к тому же обладает непревзойденной способностью пересказывать увиденное.

– Значит, нас будет трое? Не возражаю.

Появление Мазарини заставило Мадемуазель умолкнуть. Возобновился безмолвный балет реверансов. Кардинал даже не позаботился о том, чтобы о его появлении было заблаговременно объявлено, и вошел к королеве попросту, совсем по-соседски, даже в домашних туфлях. Тем не менее Сильви, не видевшую его уже больше двух лет, больше интересовала не эта подробность, как будто подтверждавшая настойчивые слухи о тайном браке между кардиналом и Анной, а его облик, отмеченный тяжелой болезнью.

Впервые за долгие годы герцогиня не смогла не отдать должное храбрости этого человека, мучимого камнями в почках и жестоким ревматизмом. Ведь уже долгие месяцы он, находясь вдали от дворцовых удобств, вел трудные переговоры с испанскими дипломатами, призванные положить конец бесконечной войне и заключить мир, скрепленный брачным союзом на троне. Неизменно элегантный, ухоженный, источающий аромат благовоний, призванный заглушить зловоние болезни, он тем не менее не был в состоянии сохранить прежнюю осанку и властное выражение лица: страдания давали о себе знать. Только руки, предмет его гордости, сохраняли былую красоту и белизну, да и манеры не пострадали: по оказанному ей приему Сильви, знай она Мазарини похуже, могла бы вообразить, что ее отсутствие при дворе причиняло бедному кардиналу мучительную боль, конец которой положило ее возвращение.

– Итальянец всегда остается итальянцем, – шепнула ей на ухо Мадемуазель. – Этот в особенности: совершенно неисправим!

Тем временем просторное помещение, в котором совсем недавно царил покой, постепенно заполнялось людьми. Подоспели участвовавшие в морских игрищах принцессы де Конде и де Конти в сопровождении фрейлин. Звуки флейт, барабанный бой и возгласы «виват!» предвещали скорое появление короля.

Скоро в высоких дверях возник и он сам – совершенное сочетание золота и синевы, резко выделяющееся на фоне разноцветных нарядов королевской свиты. Сильви сказала себе, что инфанте повезло: даже не будучи королем Франции, Людовик прослыл бы очень интересным молодым человеком, которого не портил даже небольшой рост. Привычка повелевать проявлялась во всем его облике, сквозила в горделивом взгляде голубых глаз, в царственной посадке головы, в снисходительной уверенности жестов, во всей повадке. Людовик XIV обладал грацией танцора, лишенной даже слабого подобия слащавости. А до чего притягательна была его улыбка! Вряд ли нашлась бы женщина, способная перед ним устоять.

Месье, брат короля, шествовавший с ним почти что бок о бок, разве что самую малость позади, являл разительную противоположность монарху. Даже огромные каблуки не могли исправить главный его недостаток – малый рост; в остальном же и он был хорош собой. Густые темные волосы в завитках и тонкие черты лица выдавали немалую примесь итальянской крови. Нарумяненный, надушенный, увитый лентами, разодетый в пух и прах, он изо всех сил старался соответствовать своей репутации «первого красавца королевства», хотя силой духа мало уступал самому королю. Мазарини сделал Филиппа таким, каким хотел: привил ему чрезмерный интерес к туалетам, страсть к искусству, радостям жизни, всему красивому и изящному. Главная цель кардинала состояла в том, чтобы новый король не столкнулся в лице брата с опасностью, какую представлял для его отца неуемный Гастон Орлеанский. Судя по всему, цель была достигнута.

Людовик XIV пребывал в прекрасном настроении: игры развеяли его, заставив забыть – надолго ли? – грусть, владевшую им со времени разрыва с Марией Манчини. Благодаря этому счастливому стечению обстоятельств Сильви была встречена почти что с распростертыми объятиями. Зоркий глаз короля немедленно разглядел ее среди дам, окружавших его мать, и он немедленно направился к ней.

– Какая радость – снова вас видеть, герцогиня! Вы обольстительны, как прежде.

Он подал ей руку, заставив выпрямиться после глубокого реверанса, и прикоснулся к ее пальцам губами, над которыми топорщились тонкие усики. Придворные были удивлены вниманием к герцогине де Фонсом со стороны короля и уже завидовали ей.

– Вы слишком добры ко мне, государь, – ответила Сильви. – Как мне благодарить вас за заботу обо мне?

– Никак, ибо нет ничего естественнее, мадам. Я поставил целью окружить ту, которой суждено стать моей супругой, дамами, к которым я отношусь лучше, чем ко всем остальным, а вы, смею верить, – самый давний мой друг. Подойди-ка, Пеглен!

При звуке этого имени Сильви вздрогнула: перед ней предстал человек, о котором грезили две глупышки Немур. Трудно было понять с первого взгляда, что они в нем нашли. Это был невысокий, довольно-таки блеклый блондин, недурно сложенный, но не слишком красивый. Впрочем, в его облике угадывались незаурядное чувство юмора и дерзость. Последнее подтвердилось незамедлительно.

– Государь, мое имя – Пигильгем. Неужели это так трудно произнести?

– На мой вкус, «Пеглен» звучит не так варварски. К тому же ваши мучения временны: после того, как граф де Лозен, ваш батюшка, отправится на тот свет, вы унаследуете его имя и титул. А пока позвольте представить вам дорогую мне госпожу герцогиню де Фонсом. Вы очень меня обяжете, если завоюете ее дружеское расположение.

– С радостью сделаю это, государь, – ответил молодой человек, приветствуя Сильви с непревзойденным изяществом и галантностью. – Достаточно взглянуть на герцогиню всего разок, чтобы зажечься желанием ей понравиться.

Произнося эту тираду, он смотрел ей прямо в глаза и так простодушно улыбался, что полностью ее обезоружил.

– Только не сгорите дотла, сударь. Излишнее пламя вредно для дружбы, без которой жизнь теряет почти всю свою прелесть, – предостерегла его Сильви, смеясь. – Впрочем, лично я буду стараться, чтобы мы подружились.

Король проследовал дальше. Сильви и Пеглен обменялись еще несколькими любезными фразами, после чего молодой человек бросился, не скрывая рвения, к весьма красивой даме, беседовавшей с госпожой де Конти. Дама шагнула ему навстречу, и они о чем-то заговорили.

– Кто это? – спросила Сильви у госпожи де Мотвиль, незаметно указывая на пару веером. – Меня интересует женщина.

– Дочь маршала Грамона, Катрин-Шарлотт. Они с господином де Пигильгемом кузены, провели вместе детские годы.

– Они любят друг друга?

– У меня это не вызывает сомнений. К сожалению, Катрин стала несколько недель назад принцессой Монако. Бедняга Пигильгем обладает только звонким именем: он недостаточно богат, чтобы просить ее руки. Но это не мешает ему претендовать на остальные части ее тела...

Представив себе распухшие от слез личики девочек Немур, Сильви со вздохом подумала, что они не выдерживают сравнения с мадемуазель де Грамон и что их несчастной матери предстоит с ними еще немало горя. Правда, в этом возрасте можно запросто влюбиться в кого-нибудь еще. Во всяком случае, для большинства девушек это не составляет труда...

Испытывая сильную усталость после путешествия и не стремясь проводить ночь в развлечениях – на площади намечались народные танцы, в одном из домов играли комедию, а королева устраивала бал, – Сильви без труда получила разрешение удалиться для отдыха, тем более что на следующее утро был намечен ранний выезд в Фуэнтерабиа. Однако, вернувшись к дому Эшевери, она с изумлением встретила там все того же мушкетера де Сен-Мара, проявившего редкую настойчивость. Казалось, он уже пустил корни: стоял, сложив на груди руки, под балконом дома напротив и не сводил глаз с одного из окон, словно надеялся, что, не выдержав его взгляда, оттуда кто-то высунется.

При появлении носилок Сильви он подпрыгнул и попытался скрыться в тени между двумя домами.

– Определенно здесь замешана любовь, – пробормотала госпожа де Фонсом.

Загадка разрешилась без промедления. Сильви, вынужденная принять предложение хозяина дома отужинать, познакомилась с хорошенькой девушкой лет семнадцати.

– Моя дочь Маитена, – коротко представил ее Эшевери.

Девушка присела в изящном реверансе, приветствуя герцогиню. То был прекрасный цветок Страны Басков: смуглая кожа, иссиня-черные волосы, пылающий взор. Она обладала всем необходимым, чтобы вскружить голову любому знатному кавалеру, не говоря уж о скромном мушкетере.

После ужина Сильви завела об этом беседу с Персевалем, не покидавшим дом с момента приезда.

– Я тоже его заметил, – признался он. – И тоже все понял, едва увидел девушку. Этот мушкетер, изображающий соляной столб, поступает как совершенный безумец! Наш хозяин нисколько не похож на папашу, способного позволить неизвестно кому любезничать со своей дочкой.

– Привезя нам королевское послание, Сен-Мар произвел впечатление серьезного человека.

– Вам ли не знать, что любовь превращает в последних олухов даже первых мудрецов? Между прочим, он по-прежнему здесь, – заметил Рагнель, подойдя к распахнутому окну, в которое лились дивные ароматы южного вечера и волшебная музыка. – Смотрите, это что-то новенькое!

Перед домом остановил коня и спешился суровый офицер в широкополой шляпе с красным пером. Высекая взглядом искры, он отчитал подчиненного, не скрывая своего гасконского акцента, который так и остался неизжитым, невзирая на долгие годы королевской службы. Лейтенант мушкетеров Д'Артаньян, заменявший капитана, совершенно не стеснялся своего акцента – напротив, он им гордился. Впрочем, акцент не помешал невольным свидетелям выговора уловить его суть: бедному влюбленному, не явившемуся вовремя в королевский караул, было приказано отправляться под арест и ожидать решения своей участи. Сен-Мар бросил с душераздирающим вздохом прощальный взгляд на дом, который был взят им, казалось, под вечную стражу, и побрел прочь, не смея обсуждать приказ.

Д'Артаньян сел в седло, намереваясь сопровождать пленника, но придержал коня, чтобы приветствовать маршала Грамона.

– Как я погляжу, вы исполняете теперь обязанности полицейского, мой друг! – воскликнул тот оживленно. – Или это – долг бдительного пастыря?

– Скорее второе, господин маршал. Я явился препроводить в стадо овцу, слишком склонную отклоняться от общей тропы. И что так влечет ее сюда?

– Если бы вы были знакомы с проживающей здесь особой, то лучше поняли бы чувства бедной овечки. Особа так прелестна, что и святой спятил бы.

– Мои мушкетеры не святые, но им доверена честь охранять короля. Соблазны им запрещены – во всяком случае, когда им положено стоять в карауле.

– Мы с вами – беарнцы и знаем, что такое любовь в наших краях. Кстати, сами вы не подумываете о женитьбе?

– Подумываю, ибо хочу сыновей. Но это дело серьезное и серьезный разговор. Сейчас, увы, я вынужден с вами проститься, господин маршал...

– Не составите ли мне на минутку компанию? Я только что вернулся с Фазаньего острова, из переговорного зала, где не могли обойтись без моего присутствия, и смертельно устал. Надеюсь, чашечка шоколада приведет меня в чувство. Не желаете угоститься?

– Шоко?..

Воспитание уберегло офицера от брезгливой гримасы. На лице появилась улыбка сожаления, достойная целой поэмы. Оправдываясь необходимостью торопиться к королю, он отдал честь, вскочил в седло и пришпорил коня. Маршал пожал плечами и вернулся в дом.

Укладываясь спать, Сильви вдыхала загадочный аромат, наполнивший весь дом.

– Нахожу этот запах приятным, но, когда вдыхаешь его слишком долго, к горлу начинает подступать тошнота, – поделилась она наутро с Мадемуазель и госпожой де Мотвиль, направляясь в карете принцессы в Фуэнтерабиа.

– Все дело в привычке. Вы тоже привыкнете, когда будете вдыхать запах шоколада день за днем, – сказала Мадемуазель. – Говорят, наша будущая королева употребляет напиток в ужасающих количествах. Лучше и вам его попробовать: признаться, он совсем неплох.

– Ваше высочество уже пробовали это новшество?

– Стараниями маршала Грамона! Он предлагает вкусить его любому, кто появится поблизости. Вам, по крайней мере, этого не избежать: ведь вы с ним живете под одной крышей.

– Я не против. Но сейчас меня занимает другое: зачем заключать брак по доверенности, когда все уже готово для официальной церемонии?

– Дело в том, что испанская инфанта может покинуть отчее королевство только замужней. Таков закон. А мы уже прибыли.

Фуэнтерабиа, раскинувшаяся на склоне холма среди цветущих садов в окружении древних крепостных укреплений, была прелестным городком. Карета ехала по главной улице, застроенной с обеих сторон домиками с балконами и верандами, в густой толпе любопытных. На главной площади толпа разделилась: одни устремились в церковь Санта-Мария, другие – в старый дворец Карла V, где должна была разместиться невеста. Инкогнито принцессы было быстро разоблачено, и ей вместе со спутницами удалось благодаря этому занять удобные места в церкви. Богатый золотой алтарь показался недостаточно пышным, и придворный церемониймейстер и живописец Диего Веласкес оживил церковь коврами и большими картинами с изображениями святых. Запах ладана был в церкви так силен, что госпожа де Мотвиль несколько раз чихнула, вызвав укоризненные взгляды грандов. Сильви последние сильно удивили, так как при французском дворе она привыкла к пышным одеждам. Здесь же все были одеты в черное. Мужчины облачились в допотопные камзолы, некоторые вырядились в вышедшие невесть когда из моды складчатые воротники-ошейники, а дамы – в тяжелые платья с ниспадающими рукавами. Казалось, что их юбки натянуты на бочки, сплющенные спереди и сзади, – приспособления, призванные придать фигуре наибольшую бесформенность. Все щеголяли в безвкусных золотых украшениях с необработанными драгоценными камнями: недаром конквистадоры отправляли из Америки целые каравеллы, груженные золотом.

Три француженки вызывали у испанцев не меньше любопытства, однако они старались его скрывать, тем более что Мадемуазель и Сильви носили траур, камеристка королевы тоже отдала предпочтение черному.

Дон Луис де Харо, тот самый, что много месяцев вел трудные переговоры с Мазарини, стоял на хорах и изображал короля Франции. Наконец появилась сама инфанта, поддерживаемая за левую руку отцом. Все присутствующие вытянули шеи.

Рядом с королем Филиппом IV, одетым в серое, с серебристой отделкой, и украсившим свою шляпу огромным бриллиантом, прозванным «Зеркало Португалии», а впоследствии «Странник» – самым крупным из известных бриллиантов, Мария-Терезия выглядела на удивление тускло. На ней было простое платье из белого льна с плохо заметной вышивкой; великолепные светлые волосы, уложенные двумя валиками над ушами, были почти скрыты белым колпаком. Тем не менее сразу бросалось в глаза, до чего она хороша: прекрасный цвет лица, милый круглый ротик и чудесные голубые глаза, нежные и одновременно блестящие. Портили ее разве что маленький рост да плохие зубы.

– Как жаль, что она не вышла росточком! – проговорила госпожа де Мотвиль. – Но король все равно должен остаться доволен...

– Пускай встанет на высокие каблуки, – ответила ей Мадемуазель тоже почти шепотом. – К тому же он сам не великан. Ему ли артачиться?

Вскоре присутствующим стало не на что смотреть: король с дочерью зашли за бархатную занавеску, открытую только со стороны алтаря, за которой епископ Пампелони совершил обряд венчания.

После церемонии француженки вернулись на Фазаний остров, к королеве-матери, которой предстояло после перерыва в целых сорок пять лет вновь увидеться с братом.

– Когда же нам передадут нашу новую правительницу? – воскликнула по пути Сильви, надеявшаяся как следует рассмотреть малышку и попытаться представить ее королю-мужу в более выгодном свете.

– Сразу видно, что вы незнакомы с испанским этикетом! – вздохнула Мадемуазель. – Сегодня состоится знакомство семей, на котором из всего двора не будет присутствовать один мой кузен.

На островке, почти целиком занятом павильоном с двумя галереями, ведущими к большому залу, был расстелен длинный красный ковер, разрезанный посередине. Разрез символизировал франко-испанскую границу. Веласкес и здесь позволил себе огромные траты: зал тоже походил на выставку живописи. Оба двора уже собрались на своих половинах и соблюдали тишину. Наконец испанский король и королева-мать подошли с противоположных сторон к разрезу на ковре. Предполагались церемонные объятия, но Анна Австрийская, расчувствовавшись, попыталась расцеловать брата. Тому пришлось поспешно откинуть голову. Вслед за тем оба уселись в кресла и повели разговор; инфанта присела на подушку и почти утонула в своих юбках.

Людовик XIV, гарцевавший на лошади все это время на французской половине острова, мучился нетерпением. В конце концов, не выдержав, он подошел к дверям зала и осведомился, не впустят ли «чужака» внутрь.

Королева-мать, одарив своего собеседника улыбкой, попросила Мазарини разрешить просителю оглядеть зал. Луис де Харо позволил королю приоткрыть дверь пошире, так чтобы свежеиспеченные супруги смогли друг друга увидеть. Тем не менее переступить порог Людовику не дали. Филипп IV кашлянул и произнес:

– Хороший зять! Скоро будем нянчить внуков.

Впрочем, когда Анна с улыбкой спросила у инфанты, что об этом думает она, Филипп грубо бросил:

– Еще не время!

Молодой принц, брат инфанты, с хохотом осведомился:

– Что скажете об этой двери?

Девушка покраснела, но тоже выдавила смешок.

– Дверь кажется мне красивой и любезной, – выпалила она.

На том все и завершилось. Обменявшись ледяными любезностями, будущая родня разошлась. Король Испании увел дочь.

– Сомневаюсь, чтобы он решился отдать ее нам! – проворчала Мадемуазель.

– Подождем два дня, – ответила госпожа де Мотвиль, знавшая все подробности церемониала.

– Все это попросту смешно! Правильно поступил кузен Бофор, что не приехал на эту свадьбу. Он слишком презрительно относится к испанцам и наверняка сорвался бы и учинил скандал.

– И записал бы на свой счет очередную глупую выходку, – высказался Мазарини, слышавший обмен репликами. – Предвидя это, я постарался, чтобы его не приглашали.

– Король внял вам?

– Охотно. Как наверняка известно вашему высочеству, король не слишком жалует этого хлопотного господина.

Мадемуазель ответила на этот выпад со всей цветистостью, отличавшей ее речь. Сильви испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, презрение, с которым Мазарини отзывался о кузене короля, не могло не вызвать у нее возмущение, но с другой – для нее стало облегчением узнать, что ей действительно не грозит опасность столкнуться с Бофором на улочках Сен-Жан-де-Люз. Ей требовалось время, чтобы собраться с духом и спокойно отнестись к встрече с человеком, которого она поклялась больше не встречать. Достаточно и того, что при одном упоминании о нем у нее учащенно забилось сердце.

Эти мысли занимали ее до самого возвращения в гостеприимный дом судовладельца. Простившись с Мадемуазель и наведавшись в церковь для краткой молитвы, она решила проделать остаток пути пешком, наслаждаясь царящим вокруг оживлением. Внезапно к ней обратился мужчина, не сразу узнанный ею из-за своего штатского облачения.

– Умоляю, герцогиня, простите мне мою дерзость! Я посмел вас остановить, поскольку только вы способны спасти мне жизнь.

Она с любопытством изучала его раскрасневшееся лицо.

– Ни за что не догадалась бы, что вы при смерти, господин де Сен-Мар. Напротив, вы просто пышете здоровьем!

– Только не насмехайтесь надо мной! Я и без того совершенно несчастен.

– И рискуете усугубить свои несчастья, если будете замечены в городе. Разве вас не посадили под арест? Или вы уже вышли на свободу?

– Увы, нет! Я знаю, что страшно рискую, но просто не мог не попытаться найти человека, который проявил бы ко мне сострадание и помог. Мне нужно передать записку для девушки, живущей в вашем доме.

– Правильнее сказать, это я живу в ее доме, вернее, в доме ее отца. Боюсь, я окажу гостеприимному хозяину дурную услугу, если соглашусь передать вашу записку. Почему бы вам не обратиться к слугам? Чаще всего их сообщничество удается купить за небольшие деньги.

Серые глаза мушкетера выражали непритворную боль.

– Я беден, госпожа, у меня нет ничего, кроме жалованья. Если бы не это прискорбное обстоятельство, я обошелся бы без чужой помощи, а просто нанес бы Манешу Эшевери визит и попросил руку его дочери. Сами понимаете, такого бедняка, как я, он после первых же слов выбросит за дверь. А ведь я безумно влюблен в Маитену. Кажется, и она относится ко мне благосклонно.

– Очень хочу вам верить, друг мой, – ответила ему Сильви без прежней суровости, – но при сложившихся обстоятельствах не могу не задать вам вопрос, в чем, собственно, заключаются ваши намерения, раз о женитьбе не может идти речи?

– Поверьте, я и не помышляю обречь ее на бесчестье! В этой записке, – он вытащил из перчатки сложенную бумажку, – я признаюсь ей в любви и умоляю, чтобы она не соглашалась стать женой другого, а дождалась, пока я разбогатею. Я совершенно уверен, что в один прекрасный день сделаюсь весьма богат...

– На это уйдет немало времени. Вы уверены, что она сумеет вас дождаться?

– Возможно, ожидание окажется недолгим, ибо я полон планов. Когда состоишь на службе у молодого и решительного короля, удача буквально просится в руки. Умоляю вас, госпожа, передайте ей записку! Я буду благословлять вас до смертного одра.

Он выглядел таким несчастным и таким искренним, что Сильви ослабила сопротивление. Однако ее возражения еще не иссякли.

– Так ли это срочно? Не могли бы вы дождаться встречи с ней, попробовать какую-нибудь другую возможность?

– Лучшей возможности, чем эта, уже не представится. Что до срочности, то она крайне велика, так как отец уже строит планы ее замужества, а мне надо торопиться обратно на гауптвахту. Я должен оставаться под арестом до послезавтра, до самого приезда королевы...

– Хорошо, вы меня убедили. Давайте свою записку. Постараюсь передать так, чтобы не скомпрометировать себя. Пожалуй, я просуну под дверь, когда буду уверена, что девушка у себя.

– О госпожа герцогиня! Не знаю, как выразить мою благо...

– Не стоит благодарности. Но не смейте больше появляться!

Вернувшись, Сильви наткнулась на Персеваля, дожидавшегося ее в обществе маршала Грамона. Оба, разумеется, лакомились шоколадом. Старый солдат и дипломат – в действительности ему было всего 56 лет, но на вид можно было дать гораздо больше – был рад возможности засвидетельствовать свое почтение вдове одного из самых блистательных своих соратников по оружию, а главное – внучке старого однополчанина, маршала-герцога де Фонсома, учившего его азам ратного мастерства.

– Когда ваш сын сможет носить оружие, я был бы счастлив, если бы вы доверили его моим заботам. А пока окажите мне честь, считайте своим преданным другом. Жаль, что мы не познакомились раньше, но вы предпочитали жить вдали от двора, мне тоже часто приходится отсутствовать: то войны, то Байонна. Лишь изредка я оказываюсь в своем замке Бидаш, хотя он совсем недалеко отсюда. Я был бы счастлив принять вас у себя в ближайшие дни.

Сильви быстро убедилась, что, заговорив, Грамон не скоро замолкал. Объяснялось это, видимо, свойственной южанам словоохотливостью. Это был истинный беарнец – сухопарый, седеющий, остролицый, носатый, быстроглазый, обладатель жестких торчащих усов, которые делали бы его похожим на разъяренного кота, если бы не любовь к шутке, благодушие и склонность окружать заботой друзей. Он бесконечно гордился своим происхождением и всякому напоминал, что его отец был последним вице-королем Наварры, а бабка – знаменитой Коризандой д'Андуэн, первой возлюбленной Генриха IV.

В этот раз он, впрочем, не стал об этом распространяться, а придал своим речам галантное направление и быстро довел до сведения госпожи де Фонсом, что она – женщина в его вкусе. Сильви была несколько ошеломлена этим натиском, зато Персеваль веселился от души. В конце концов он сумел обуздать поток маршальского красноречия и осведомился у крестницы, не желает ли она попробовать «напиток богов». Сильви охотно согласилась.

Маршал поспешил налить ей своего нектару, сопроводив процедуру подробным описанием способа его приготовления, а также того волшебного мгновения, когда Грамон, сам впервые его вкусив, понял, что перед ним «распахнулись врата рая». Сильви еще не была готова с ним согласиться: она признала, что жидкая ароматная кашица с корицей не вызывает у нее отвращения, однако кажется ей чересчур сладкой и тяжеловатой для желудка. С откровенностью, легко объясняемой опасением утонуть в шоколаде при всякой последующей встрече с маршалом, она призналась в своем отношении к напитку.

– Как мне представляется, – заключила она, – он должен быстро надоедать.

– Ничего подобного! Первая проба не обязательно дает правильное представление, поэтому следует продолжать. Во всяком случае, вы, любезная герцогиня, попросту обречены на то, чтобы привыкнуть к шоколаду, и весьма скоро: наша новая королева пьет его весь день, а ведь вы предназначены ей в комнатные фрейлины...

– Если меня не будут заставлять его поглощать, я как-нибудь выдержу.

У себя в комнате Сильви стала размышлять, как бы получше передать записку, доверенную ей беднягой Сен-Маром. Она уже сожалела, что согласилась ее взять. Дочь Эшевери была сдержанна и чересчур горда, и Сильви плохо себе представляла, как она будет подсовывать записку ей под дверь. Вдруг дверь несвоевременно откроется? Что делать тогда – заговорщически улыбаться?

Она пребывала в таком сильном замешательстве, что не осмелилась обсудить эту тему с Жаннетой, появившейся с выглаженным платьем. После ужина она сказалась уставшей и улеглась, оставив Жаннету прогуливаться в обществе пожилой гувернантки. Правда, пролежав совсем недолго, она встала и стала прислушиваться, не скрипнет ли дверь в спальню девушки. Убедившись, что та находится у себя, она подбежала босиком к ее двери, сунула записку в щель внизу и поспешно вернулась. Сердце колотилось у нее в груди так сильно, словно она только что избежала страшной опасности. Только в своей комнате она перевела дух и засмеялась.

«Кажется, я становлюсь старой чудачкой, – подумала она. – Такие игры – в моем возрасте! Если бы меня увидела Мари...»

Сон никак не шел, поэтому она зажгла свечу и села писать пространное письмо дочери.

Напрасно она надеялась, что больше ей не придется заниматься любовными делами мушкетера. Утром, узнав, что Персеваль и Грамон едут в Байонну, она соблазнилась великолепной погодой и решила прогуляться пешком по берегу океана, навевавшего ей столько воспоминаний. Выходя из дома, она столкнулась с Маитеной, которая, накинув на голову вуаль и прихватив молитвенник, куда-то торопилась – не иначе к мессе. Девушка извинилась и посторонилась, давая Сильви пройти, но при этом умудрилась сунуть ей в руку записочку. Отойдя на приличное расстояние, Сильви развернула ее и прочла:

«Умоляю, госпожа, приходите в часовню Милосердных Братьев...»

Сильви отказалась от мысли прогуляться. Она еще раньше приметила вблизи церкви приют для паломников, держащих путь на Компостелу вдоль морского берега, и сейчас, повернув туда, размышляла, правильно ли выбрано место для встречи: ведь сейчас приют переполнен людьми – как паломниками, так и просто бродягами, ожидавшими королевской свадьбы и сопровождающей ее раздачи обильной милостыни.

В часовне горели бесчисленные свечи, сотни голосов произносили молитвы. Маитена стояла на коленях чуть в стороне от остальных молящихся, рядом с баптистерием. Преклонив колено с ней рядом, плечо к плечу, Сильви прошептала:

– Для чего вы меня звали?

Маитена подняла на нее свои прекрасные карие глаза, полные слез.

– Я знаю, что поступаю дерзко, герцогиня, и тысячу раз прошу вас простить меня за то, что посмела к вам обратиться. Просто вчера вечером, получив письмо, я подумала: вдруг вы согласитесь помочь нам еще раз? Вы проявили столько доброты...

– Как вы догадались, что письмо передала я?

– Я видела, как вы беседовали с ним у церкви. О герцогиня, умоляю, передайте ему, что я не могу выполнить все его просьбы. Да, я готова его ждать, если потребуется – даже в монастыре Гаспарен, куда грозит заточить меня отец, если я откажусь выйти за кузена, которого он прочит мне в мужья. Только пусть проявит терпение! Я никак не смогу встретиться с ним в вечер бракосочетания короля в том самом месте, где мы уже много раз встречались.

– Почему он вас туда зовет?

– Чтобы скрепить кровью обещание, которое мы друг другу даем. Он говорит, что это придаст ему отваги, что он преодолеет любые препятствия, завоевывая меня, но прежде хочет быть во мне уверен. Мне бы очень хотелось туда пойти, но я знаю, что не смогу: отец слишком пристально за мной следит.

Сильви помнила о старой средневековой традиции – смешивать кровь, создавая неразрывные узы, но возраст научил ее трезвому отношению к силе первого любовного порыва.

– Глупости! – пробормотала она, пряча улыбку. – Рискуя так сильно, вы ничего не прибавите к своей любви, если она и так сильна и искренна.

– Полностью с вами согласна, но надо еще внушить это ему. Прошу, попытайтесь хоть вы его вразумить!

– Он останется на гауптвахте до завтрашнего вечера, до самого прибытия инфанты. Тогда господину Д'Артаньяну потребуются все мушкетеры до одного. У меня нет возможности его увидеть.

– Понимаю. Но встреча должна произойти только послезавтра. Видите, у вас нашлось бы время.

– Вы полагаете? Как только инфанта прибудет, я не смогу отойти от нее ни на шаг.

Сильви трудно было себе представить, как она, пренебрегая обязанностями фрейлины, кинется на поиски какого-то мушкетера, чтобы, найдя, беседовать с ним наедине. Тем временем Маитена заплакала и прошептала:

– Умоляю вас, госпожа, помогите мне! Попробуйте хотя бы передать ему вот эту записку. Я завернула вместе с ней платок, окропленный моей кровью. Надеюсь, этого ему будет довольно.

Внимая этому расстроенному дитяти, трудно было не растрогаться. Сильви забрала у девушки сверток и взяла ее за руку.

– Я что-нибудь придумаю. Даю слово, придумаю! А вы тем временем постарайтесь успокоиться. Раз вам предстоит такая долгая борьба, то спокойствие не помешает...

– Я еще немного помолюсь здесь. Конечно, я буду молиться за нас, а еще за вас. Благодарю от всего сердца, герцогиня!

Подошло время расстаться. Осенив себя крестным знамением, Сильви поднялась с колен и направилась к выходу. По пути она оставила милостыню в копилке монахов, содержавших приют. Если она не увидит Сен-Мара вечером следующего дня, то поручит его поиски Персевалю. Главное – чтобы несчастный влюбленный получил бесценную передачу до наступления времени, на которое назначил любимой встречу.

Настал долгожданный момент – передача испанской инфанты Франции. Накануне произошла наконец встреча двух королей, во время которой они поклялись друг другу в дружбе и верности и подписали договор, положивший конец войне, длившейся невесть сколько времени. В тот день в павильоне переговоров в последний раз сошлись парижский и мадридский дворы: суровые, мрачные испанцы в черных бархатных одеяниях испытывали глухое презрение к французам в кричащих нарядах, разукрашенных перьями и драгоценностями. Радость обретенного наконец мира была омрачена сценой разлуки двух людей – отца и дочери, любивших друг друга, но знавших, что им больше не суждено свидеться. Инфанта заливалась слезами, ее отец, раздавленный горем, не мог шелохнуться.

Сильви не присутствовала при этой душераздирающей сцене и не видела, как Анна Австрийская пытается утешить будущую невестку, демонстрируя сострадание и понимание. Вместе с другими дамами, предназначенными для свиты Марии-Терезии, она ждала в покоях королевы-матери церемонии представления. В отсутствие герцогини де Бетюн, которая, захворав, не смогла покинуть Париж, Сильви впервые должна была исполнять роль придворной дамы, ответственной за одевание королевы, которую некогда с таким блеском исполняла Мария де Отфор. Сильви испытывала сильное беспокойство, как актриса-дебютантка перед первым своим выходом на сцену.

Призвав на подмогу фрейлину, герцогиню де Навай, и двух «девушек» – мадемуазель де Ла Мот-Отанкур и дю Фуйю, она занялась спальней, в которой инфанте предстояло провести первую свою ночь на французской территории (и последнюю девичью ночь). В стараниях придать комнате как можно больший уют помогла взаимная симпатия, сразу же возникшая между ней и фрейлиной. Сюзанна де Бодеан была ровесницей Сильви: ей тоже исполнилось 35 лет; пробыв женой Филиппа де Навая уже 9 лет и родив сына, она осталась полной энергии откровенной молодой женщиной, любезной с теми, кто был ей по душе, и суровой с прочими, в целом же приветливой, хотя, возможно, и излишне строгой по части морали.

Муж Сюзанны, близкий родственник герцога де Грамона, служил во флоте и часто уходил в дальние плавания с эскадрами герцога Вандомского. Сюзанна заботилась о безупречности своей частной жизни и не одобряла распущенность своих современников. Собрав поутру батальон девушек-придворных, она обратилась к ним с короткой речью. Девушки услышали, что им доверено служить добродетельной и мудрой особе, выросшей в благородном Эскуриале, а посему пусть не рассчитывают на снисхождение в случае, если не выполнят своих обязанностей или, того хуже, поступятся честью. Нарушительницу будет ждать немедленное изгнание без учета заслуг ее родни. Недаром мадам де Навай приходилась кузиной будущей мадам де Ментенон, известной воспитательнице слабого пола, и росла вместе с ней.

Недовольное выражение молодых лиц свидетельствовало, что подобная программа не может вызвать энтузиазма. Оставшись вдвоем с фрейлиной, Сильви спросила, уверена ли та, что суперинтендантка королевы будет неизменно поддерживать выносимые ею приговоры.

– Я не собираюсь на нее оглядываться. Принцессу Палатин[5] интересует не должность, а титул. Должность она получила в результате длительной борьбы благодаря Мазарини: король помнит о ее неблагонадежности во время Фронды. Будет странно, если она продержится долго. Чем она занята, скажем, в данный момент, почему не приглядывает за всем, как того требует ее должность? Потому что возлежит без дела на подушках в кабинете королевы-матери и твердит, что погибает от жары! Слишком знатная особа, чтобы чего-то от нее требовать, – закончила госпожа де Навай с безжалостной улыбкой.

– Зато она поразительно красива! – заметила Сильви.

– До сих пор? Раньше она действительно была хороша. В ее романах можно было запутаться. Скажем, тот, с реймским архиепископом: то-то все разводили руками! Хорош пример для девушек из свиты королевы...


С наступлением темноты город запылал огнями. Во всех окнах стояли зажженные подсвечники, над всеми дверями зажглись фонари, сотни рук высоко несли факелы, в небо взмывали фейерверки. В десять часов вечера в город въехала королевская карета в сопровождении нескончаемой конной кавалькады – всех придворных короля. Месье скакал у правой дверцы, Мадемуазель – у левой. В глубине кареты сидела инфанта, «вся в серебре и злате». Она усиленно выгибала спину, стараясь походить на мадонну с соборной иконы. Толпы приветствовали ее радостными возгласами, она в ответ робко водила рукой и, как продолжают хроникеры, «улыбалась улыбкой неуверенности», совершенно не соответствовавшей энтузиазму, который вызывала у желающих видеть ее людей.

При приближении кареты к дому королевы-матери, где Марии-Терезии предстояло провести первую свою ночь на земле Франции, дамы ее будущей свиты дружно бросились к окнам, махая платочками. Среди мушкетеров эскорта Сильви узнала Сен-Мара, а в толпе разглядела Персеваля, который с наслаждением уподоблялся окружающим его зевакам.

Наконец инфанта, подав руку Анне Австрийской, вошла в безмолвные покои, предоставленные ей на совсем короткий отрезок времени. Вблизи было заметно, что она много плакала, хотя сейчас старалась не ударить в грязь лицом.

При виде этого безутешного дитяти в тяжелом атласном платье, расшитом золотом, которое служило ей не столько украшением, сколько каркасом, без которого она не устояла бы на ногах, Сильви испытала приступ жалости и симпатии. На нежном личике инфанты была запечатлена безбрежная покорность судьбе. Королева-мать занялась тем временем представлением: первой была названа суперинтендантка, второй – главная фрейлина. Наконец Анна Австрийская произнесла по-испански:

– Герцогиня де Фонсом! Вы с ней подружитесь, моя девочка. Это она обучила короля игре на гитаре, и теперь он отменно владеет этим инструментом. Она служит нашей короне с пятнадцатилетнего возраста, отличается прямотой и решительностью. К тому же прекрасно говорит на нашем языке...

Нежные голубые глаза инфанты, до того такие грустные, радостно вспыхнули. Выслушав протокольное приветствие, которое Сильви произнесла на безупречном кастильском языке, девушка ответила, что искренне надеется на дружеские и доверительные отношения с герцогиней.

Когда же дело дошло до представления прочих дам, выяснилось невероятное: дочь француженки не говорила на языке своей матери! Увы, никто при французском дворе, за исключением королевы-матери, мадам де Мотвиль, самой Сильви и, к счастью, короля, не владел благородным наречием Сида.

«Что ж, – подумала Сильви, ничуть не обескураженная, – надо будет заняться ее обучением».

Тем временем Марию-Терезию ввели в спальню, где уже хозяйничала ее испанская камеристка, смуглая высохшая Молина, а также дочь Молины и устрашающая карлица в невероятном одеянии, откликавшаяся на имя «Чика» и жестоко трепавшая все, что попадало ей в руки. Инфанте требовался покой; пока Молина осматривала сундуки, прибывшие из Испании, француженки смогли освободить девушку от ее бесчисленных юбок и тяжелого головного убора с перьями. Без всей этой сбруи инфанта оказалась гибкой и изящной, достойной всяческого восхищения обладательницей прекрасных, от природы вьющихся светлых волос.

– Как же повезло нашему королю, госпожа! – тихо сказала ей Сильви и удостоилась в благодарность за свои слова милой улыбки.

Удачливый король выслушивал тем временем выговор от своей матушки-королевы за то, что высказал желание вступить в супружеские права в первую же ночь. Затем пристыженный монарх, обе королевы и Месье приступили к ужину. Мария-Терезия вышла к трапезе в легком батистовом платье, обильно украшенном кружевами и лентами, и небрежно причесанной, чем вызвала у своего супруга снисходительную улыбку.

Оставив венценосное семейство спокойно насыщаться, Сильви возвратилась в спальню, чтобы совместно с госпожой де Навай привести ее в порядок. Их встретила взволнованная Молина, сообщившая о пропаже шкатулки с драгоценностями.

– Вы уверены? – спросила Сильви.

– Совершенно! При снаряжении повозки, до сих пор находящейся внизу, я сама положила туда три маленькие шкатулки. А сюда принесли всего две...

– Ничего, принесут и третью.

– Нет, я проверяла. Повозка уже полностью разгружена.

– Кто занимался разгрузкой?

– Большие сундуки носили слуги, коробки – двое солдат.

– Надо бы поставить в известность госпожу суперинтендантку, – сказала госпожа де Навай. – Впрочем, она уже отправилась на ужин к кардиналу. Придется самой заняться. Сейчас я вызову слуг. Госпожа де Фонсом, не спуститесь ли вы вниз? Любопытно узнать, что там происходит.

– Охотно.

Перед домом двое придворных королевы-матери тщательно обыскивали пустую повозку. За их трудами с безразличным видом наблюдал кучер. Толпа, собравшаяся было поглазеть на разгрузку роскошного багажа, уже разошлась, но около двери вели оживленную беседу два мушкетера.

– Если не ошибаюсь, вы – капитан Д'Артаньян? – спросила Сильви у одного из них, приблизившись.

– Всего лишь лейтенант, госпожа, – ответил он, отдавая честь.

– Не объясните ли мне, что здесь происходит? Я – герцогиня де Фонсом из свиты новой королевы.

– Кажется, дело приняло серьезный оборот, герцогиня. Желая сделать честь инфанте, король повелел, чтобы этой ночью двери дома охраняли мои мушкетеры. Повозки встречал караул из двух моих молодцов: господина де Лессака – вот он, и господина де Сен-Мара.

– Сен-Мар?

– Вы его знаете?

– Не очень хорошо. Прошу вас, продолжайте.

Д'Артаньян рассказал, что после прибытия повозок, испанское сопровождение которых осталось у ворот города, слуги принялись таскать кожаные сундуки, тогда как багаж с печатями испанского королевства был распоряжением интенданта королевы-матери доверен караульным, то есть мушкетерам. Лессак и Сен-Мар подняли наверх по одной коробке каждый, причем пока один ходил, другой дожидался его внизу. Спустившись, господин де Лессак не нашел ни последней коробки, ни Сен-Мара.

– Неужели вы полагаете, что он мог?.. Ведь он – дворянин и солдат! – возмутилась Сильви.

– Знаю, и мне тоже вовсе не доставляет удовольствия его подозревать, но...

– Зачем ему это добро? Если господин де Сен-Мар оставил свой пост, то, наверное, по какой-то очень важной причине. Вам не хуже моего известно, как сильно его влечет к дому господина Эшевери, где проживаю и я.

– Отлично известно. Но, на его беду, его видели.

– Видели, как он схватил коробку и скрылся с ней?

– Именно.

– Кто это говорит?

– Видите двоих моих людей? Они стерегут паломника из приюта. Он и видел, как Сен-Мар побежал в сторону моря.

Ошеломленная Сильви пыталась сообразить, что все это могло означать. Свидание Сен-Мара и Маитены должно было состояться только следующим вечером, поэтому у Сен-Мара не было ни малейших причин... А если?..

Она вспомнила удрученный шепот молодого мушкетера: «Я беден. Если бы не это прискорбное обстоятельство, я обошелся бы без чужой помощи, а просто нанес бы Манешу Эшевери визит и попросил руку его дочери». На душе у нее стало нехорошо. Неужели бедняга не сумел воспротивиться соблазну, каковой представляли для него драгоценности инфанты? В конце концов, она плохо знала этого человека и могла только гадать, куда его может завести необузданная страсть. И все же внутренний голос подсказывал ей, что он не мог совершить подобную низость. Слишком искренен и прям был взгляд Сен-Мара! К тому же Маитена была слишком горда, чтобы выстроить свое счастье на зыбкой почве банальной кражи, тем более совершенной таким глупым способом, на глазах у зевак! Темнота темнотой, но бежать с коробкой под мышкой и воображать, что тебя никто не заметит, – непостижимая наивность.

Оказалось, что она размышляет вслух, потому что Д'Артаньян подхватил:

– Очень хотел бы с вами согласиться. Кажется, я хорошо знаю своих подчиненных, но где уследить, что творится в голове у влюбленного юноши! Если бы не этот свидетель...

– Можно мне с ним побеседовать?

– Разумеется. Пойдемте.

Паломник, не снимавший огромную мятую шляпу из фетра, украшенную по традиции ракушками святого Иакова, сразу не понравился Сильви. Несмотря на стрижку богомольца, елейный вид и смиренную речь, он производил неприятное впечатление. Слишком ревностно он повторил свое обвинение: якобы он видел мушкетера, который слез с повозки с коробкой в руках, а потом вместо того, чтобы войти в дом, оглянулся, словно желая убедиться, что за ним никто не наблюдает, и со всех ног бросился в темноту, к берегу океана.

– Как же он не заметил вас? – удивленно осведомилась Сильви.

– Я стоял в тени вон той часовенки. Когда он побежал, я не поверил своим глазам. Но ничего не поделаешь: правда есть правда... Несмотря на свой великолепный мундир, этот человек – простой воришка.

– Вас удовлетворяет его рассказ, капитан, простите, лейтенант?

Прежде чем задать этот вопрос Д'Артаньяну, Сильви отвела его в сторонку. Он пожал плечами.

– Признаться, не совсем, госпожа графиня. Но не обращать внимания на его слова у меня нет оснований. К тому же мне трудно представить себе причину, по которой какой-то паломник станет развлекаться, водя нас за нос. Да и Сен-Мара я, по правде говоря, не успел толком изучить.

– Вы собираетесь отпустить паломника на все четыре стороны?

– Боюсь, у меня нет другого выбора. Божий человек! Инфанта придет в ужас, если мы причиним вред кому-нибудь из этой братии.

Взяв офицера за рукав, Сильви отвела его еще дальше.

– Не могли бы вы по крайней мере...

Она умолкла на полуслове. Персеваль де Рагнель и герцог де Грамон спокойно пересекали площадь, где готовились к представлению танцоры-испанцы. Оставив мушкетера, Сильви, подобрав юбки, бросилась к Рагнелю.

– Прошу меня извинить, господин маршал, но мне надо срочно переговорить с вашим спутником. Придется мне вас разлучить.

Маршал, который оживился при приближении Сильви, не скрыл огорчения.

– Я, наоборот, надеялся, что вы к нам присоединитесь... Мы шли на ужин к Мадемуазель.

– Поверьте, я удручена не меньше вас, но мое дело не терпит отлагательства.

Персеваль слишком хорошо знал Сильви, чтобы не прислушаться к ее словам. Учтиво извинившись перед маршалом, он поспешил за ней. Объяснив ему в нескольких словах, что произошло, она указала на паломника, которого как раз в этот момент отпускала восвояси стража.

– Надо за ним проследить! Кажется, он лжет.

– Можете на меня рассчитывать.

С этими словами Персеваль поспешил следом за паломником. Сильви поторопилась обратно в дом королевы-матери. Ей непременно нужно было присутствовать при отходе инфанты ко сну, и она успела увидеть, как Людовик XIV церемонно прикладывается к ручке Марии-Терезии, прежде чем удалиться к себе. За время ее отсутствия госпожа де Навай сумела при поддержке Мотвиль успокоить Молину и убедить ее, что лучше не портить инфанте первую ночь во Франции историей о краже. Лишь только инфанта коснулась головой подушки, Сильви присела в реверансе, хотя инфанта не могла ее видеть, и поспешила назад в дом Эшевери, не обращая внимания на праздник, устроенный на площади. Она должна была во что бы то ни стало увидеться с Маитеной.

Несмотря на поздний час, повсюду в доме горел свет и витал сильный запах шоколада: видимо, напиток готовили к возвращению маршала. В большой гостиной она застала сильный беспорядок: перевернутые кресла, разбитая посуда. Впрочем, хозяин дома, Манеш Эшевери, не обращал внимания на этот разгром. Он сидел перед камином, сгорбившись и упершись локтями в колени, и с яростным видом пыхтел трубкой, не сводя взгляда с пламени. При появлении Сильви он даже не соизволил встать. Одно это свидетельствовало о расстройстве духа.

– Вы еще не спите? – спросила Сильви тихо.

– Попробуйте уснуть в этом обезумевшем городе! Инфанте очень повезет, если она сумеет сомкнуть глаза.

– Все равно надо попытаться. А я хотела побеседовать с вашей дочерью... Может быть, она тоже до сих пор на ногах?

– Ее вообще нет!

У Сильви упало сердце. Она тут же представила себе худшее: бегство двоих влюбленных со шкатулкой, полной драгоценностей! Тем не менее, задавая следующий вопрос, она старалась не разволновать огорченного отца еще больше:

– Наверное, она задержалась на празднике? Пошла смотреть на танцоров? Это так естественно.

Эшевери резко встал и обернулся. Сильви поняла, что он с трудом сдерживает ярость и готов грубо оборвать ее, вместо того чтобы отвечать на вопросы.

– Нет, она направилась в монастырь.

– Судя по обстановке в этой гостиной, прощание было бурным...

– Могу я узнать, госпожа герцогиня, почему вы так живо интересуетесь делами моей дочери?

– Я прониклась истинной симпатией к гордой и красивой девушке. Впрочем, если вам так больше нравится, давайте играть в открытую: она действительно ушла в монастырь или...

– Хотите знать, не удрала ли она с безумцем, набросившимся на меня с требованием отдать дочь ему и с обвинениями, будто я спрятал ее с намерением выдать замуж за кузена? Это какой-то бред!

– Влюбленные часто бредят. Значит, здесь побывал господин де Сен-Мар?

– Да. Этот молодчик словно с цепи сорвался! Кричал, что его слишком поздно предупредили, что он искал ее повсюду, даже у вас и у маршала, где он чуть не устроил пожар, опрокинув печку, на которой слуга-испанец готовил это адское варево! Потом удрал неведомо куда... Как я благодарен Небу за то, что оно надоумило меня этим вечером отправить дочь подальше! Пусть этот безумец проваливает ко всем чертям!

– Давно он ушел?

– Правильнее сказать, удрал... За несколько минут до вашего прихода.

– Значит, я не ошиблась! – воскликнула Сильви, торжествуя. – Его заманили в ловушку. Не мог же он одновременно учинить разгром у вас в гостиной и сбежать с драгоценностями инфанты! Остается узнать, где он находится сейчас. У меня уже есть кое-какие соображения...

– Не желаете объяснить, о чем, собственно, речь?

– Объяснение заняло бы слишком много времени. Если хотите, можете составить мне компанию. Только сперва дайте мне одну минуту. – Состояние ее атласных туфелек требовало срочного переобувания.

С последним Жаннета справилась играючи. Ей хотелось сопровождать госпожу, но та не позволила, приказав остаться дома. По прошествии минуты, как и было обещано, Сильви уже торопилась в обществе судовладельца в сторону приюта. По дороге она посвятила своего спутника в курс дела, после чего спросила, в чем предстал перед ним Сен-Мар: не в голубом ли мушкетерском мундире? Ответ был отрицательным. Услышав от Эшевери реплику, что у него нет никаких причин помогать человеку, вызывающему у него только презрение, Сильви пожала плечами.

– Есть, и самые убедительные. Во-первых, такой славный человек, как вы, обязан уважать право ближнего на справедливость. Во-вторых, ваш собственный интерес состоит в том, чтобы этот бедняга, единственное прегрешение которого заключается в том, что он полюбил девушку из богатой семьи, сам, будучи бедняком, смог продолжить свою карьеру. Пройдет всего несколько дней – и он по долгу службы покинет ваш город, после чего вы, наверное, никогда больше его не увидите. Сами знаете, как часто гибнут воины на королевской службе...

– В этом они не отличаются от моряков. Китобойный промысел – самое опасное для жизни ремесло на свете. Мне хочется, чтобы мой зять был с ним знаком.

Сильви подмывало спросить, не означает ли это, что он желает будущему зятю быстрой гибели, однако ей помешало появление Персеваля, вышедшего из тени квадратной башенки.

– Вы подоспели вовремя, – сказал он тихо. – Я не знал, что мне делать дальше...

– Вы стали свидетелем каких-то событий?

– Еще спрашиваете! Ваш паломник – будем называть его так – спокойно вернулся в приют, но чутье подсказало мне, что надо немного подождать. Я не ошибся. Как выяснилось, бракосочетание королей доставляет монахам-августинцам немало хлопот. Примерно четверть часа назад сюда пришли трое, поддерживавшие четвертого. Правильнее будет сказать, что они его несли. Они проникли в приют, хоть и не без трудностей: брат, карауливший дверь, упрекнул их в нечестивом желании проводить время за пределами приюта, каковое желание охватывает этим вечером слишком многих богомольцев. Троица ответила, что четвертый – их товарищ, зачем-то сунувший нетрезвую голову в ручей... Готов поклясться, что лжепьяница – это Сен-Мар.

– Отлично! Продлите свое бдение еще немного, милый крестный, а я тем временем...

– Что вы задумали?

– Отыскать Д'Артаньяна! Я буду просить его получить от короля разрешение на обыск в приюте.

– Король не допустит святотатства!

– Очень в этом сомневаюсь, учитывая, что здесь находят убежище не только смиренные паломники, но и драгоценности его супруги. Но сперва поглядим, как отнесется к этому сам Д'Артаньян.

Найти лейтенанта оказалось нетрудно. Он по-прежнему находился в доме королевы, словно не находил в себе сил с ней расстаться. Он внимательно выслушал Сильви и ее спутника, сурово сдвинув брови и не произнеся ни слова. Когда рассказ был окончен, он позвал четверых мушкетеров.

– Вы пойдете со мной в приют, господа.

– А как же разрешение короля? – удивилась Сильви. Лейтенант бросил на нее выразительный взгляд и ответил с задорной улыбкой:

– Когда речь идет о моем подчиненном, я лично сунусь хоть в пекло, ни у кого не испросив дозволения. Если надо будет, я предстану потом перед его величеством и понесу наказание.

– Вы рискуете карьерой!

– Возможно. А что делать? Если вы правы, то нам лучше поторопиться, иначе злоумышленники, прикидывающиеся паломниками, перейдут на заре испанскую границу. Вы исчерпали свои возражения?

– Видит бог, да! Разве что одно уточнение: если король призовет вас к ответу, я пойду на его суд вместе с вами.

– Что ж, я не против. Каких только чудес я не видывал!

Спустя считанные минуты сторож у ворот старого монастыря снова услыхал колокольчик, а вслед за тем – требование «именем короля» встречи с отцом-настоятелем. Дверь была отперта без промедления. Следом за офицером в нее вошли четверо вооруженных мушкетеров и дама. Судовладелец остался снаружи, оказавшись чрезмерно богобоязненным человеком.

Если дверь была открыта без промедления, то убедить настоятеля позволить солдатам короля провести в его обители обыск оказалось очень нелегким делом.

– Мне хорошо известно, что не все скитающиеся именем божьим святы, но уже то, что они пустились в долгий путь к могиле святого Иакова, заставляет нас заботиться об их спокойствии и защите. Я отказываюсь! Только с разрешения моего епископа...

– На это у меня нет времени, – отвечал Д'Артаньян. – К тому же у меня и в мыслях нет кому-то досаждать. Мы будем действовать осторожно. Полагаю, в часовне никто не ночует?

– Нет, хотя во время службы мы приглашаем паломников присоединяться к нам, а там и до утренней мессы рукой подать...

– А там и рассвет. Бегите спокойно со своей добычей, воришки! Вы только вникните, святой отец: речь идет о драгоценностях инфанты, которая станет сегодня нашей королевой! Тут недалеко и до оскорбления величества... Если вы пойдете мне навстречу, мы снимем плащи и шляпы и разделимся. Мои мушкетеры знают своего товарища, госпожа герцогиня де Фонсом, представляющая инфанту, – тоже. Не будем же медлить, ваше преподобие! Как насчет разрешения?

– С чего вы взяли, что ваш подчиненный – не сообщник воров? Ведь его видели убегающим со шкатулкой в руках...

– Нет, это был другой человек, переодевшийся в нашу форму. Сначала он вдрызг напоил беднягу и заставил согласиться на переодевание. Так мы приступаем? Берегитесь, в случае вашего отказа я обращусь к королю с просьбой о закрытии вашего богоугодного заведения.

– Что ж, поступайте, как знаете, но если вы ничего не найдете...

– Я всегда держу ответ за свои поступки.

Но ответ держать не пришлось: искомое было успешно обнаружено. Найдены были и Сен-Мар без плаща, все еще находившийся под воздействием снадобья, которое влили в него силой, и четверо воров, мирно спавших в ожидании часа, когда можно будет преспокойно смешаться с толпой и удрать из города. Добыча была разделена на четыре части и лежала в корзинах этих «паломников». Последние оправдывались, пытаясь свалить вину на Сен-Мара: они утверждали, что кражу совершил он, им же предстояло только переправить драгоценности в Испанию, где они легко нашли бы покупателя в лице какого-нибудь еврея из Бургоса.

– Так вот почему вы его опоили, захватив у дома Эшевери? – насмешливо спросил Д'Артаньян.

– Дом Эшевери?.. – растерялся толстяк, валивший все на мушкетера. – Нет, мы ни при чем. Мы ждали его на берегу. Он прибежал прямо к нам...

– Без плаща? Что-то не верится. Неужели он собрался дезертировать, убежать с вами, все бросить, отказаться от чести и всего остального?

– Он хотел жениться на девушке из богатой семьи и нуждался в деньгах. С ней он обо всем договорился: она должна была убежать вместе с ним. Зачем ему было за ней идти?

– Тем не менее он за ней пошел, – вмешалась Сильви. – Манеш Эшевери засвидетельствует, что он все перевернул у него дома вверх дном.

Толстяк хитро усмехнулся.

– Вдруг он и с ним сговорился? Мы-то оставались на берегу...

– А он не ходил к Эшевери?

– Нет, не ходил. Не успел бы, к тому же это было бы слишком рискованно.

– А это что? – спросила Сильви, указывая пальцем на бурое жирное пятно на замшевом камзоле мушкетера. – Шоколад – тот, который он опрокинул в жилище маршала Грамона! Эшевери покажет то же самое.

– Можете не волноваться, госпожа герцогиня, – молвил Д'Артаньян. – Шоколад – хорошая улика, как и крепкий сон бедняги, которого эти злодеи наверняка бросили бы на позор и на королевский суд, а сами сбежали в Испанию. Дальнейшие подробности прояснятся позже, когда за этих людишек примется палач, которому будет поручено вытянуть из них правду... Увести их! А этого недотепу препроводить в наше расположение.

– Его ждет суровое наказание?

– Разве он не покинул свой пост? Ему оказали доверие, а он... Да еще расстался с плащом, чтобы его отсутствие было обнаружено не сразу! Он познакомится с военной тюрьмой, а дальше я позабочусь, чтобы он вернулся в семью мушкетеров. Вообще-то он хороший солдат, храбрец! Я за него заступлюсь, так и быть. Но пусть знает, что его спасительница – вы.


На следующий день Сильви получила от Сен-Мара записку:

«Я знаю, госпожа герцогиня, как вы старались ради меня. Знаю, что спасением своей жизни и чести я обязан вам одной. Отныне то и другое принадлежит только вам. Можете распорядиться ими, когда вам потребуется...»

– Бедный юноша! – прошептала Сильви, поднося его письмо к пламени свечи. – На что мне его жизнь, не говоря о чести? Быстрее бы обо всем этом забыть!

Но Персеваль схватил листок, уже начавший обугливаться, и загасил огонь каблуком.

– Такие письма не уничтожают, Сильви. Их, напротив, бережно хранят. Ведь вы не знаете, что сулит будущее вам и ему.

– Что ж, сохраните его, если желаете, – сказала Сильви со вздохом. – А мне пора наряжать инфанту к свадебной мессе.


По прошествии нескольких часов Мария-Терезия, выглядевшая восхитительной в первом своем французском туалете – платье из белого атласа, усеянном лилиями, с длинным шлейфом из пурпурного бархата, прикрепленным к плечам, – направилась к церкви. Посередине шлейф поддерживали младшие сестры Мадемуазель, а край несла принцесса де Кариньяно. Для того чтобы на густых волосах новобрачной, вымытых с необыкновенной тщательностью, удержалась корона, потребовались усилия двух дам и парикмахера.

Под приветственные крики и оглушительный колокольный звон пешая процессия приближалась к церкви, не обращая внимания на безжалостное солнце, от которого не спасали разноцветные зонтики. Первым шествовал принц де Конде, за ним ковылял Мазарини во внушительной пурпурной мантии, с унизанными драгоценными кольцами пальцами. Третьим вышагивал король в золотом камзоле с черным кружевом, без единого лишнего украшения. За ним шла новобрачная; справа ее охранял Месье, слева – господин де Бернавиль, определенный ей в рыцари. За этой троицей семенила счастливая королева-мать, а за ней – Мадемуазель, прикрывшая свои бесчисленные жемчуга черной вуалью. Шлейфы всех этих дам, хоть и уступали по длине шлейфу новобрачной, все же создавали неудобство в прекрасной церкви со скульптурным позолоченным алтарем, где звучал великолепный хор местных певчих, заполнивших все три ряда высоких галерей.

Сильви, помнившая, каким было супружество Людовика XIII и Анны Австрийской, от чистого сердца молила бога, чтобы эта молодая пара обрела счастье, которого определенно заслуживала, но которое так редко доводится познать венценосным особам. Улыбка Людовика, глядевшего на свою молодую жену, а главное, ее взгляд, уже светившийся неугасимой любовью, позволяли надеяться на лучшее.

Анна Австрийская тоже не могла пожаловаться на память. Изо всех сил хлопоча ради того, чтобы ее сын был счастливее своих родителей, она с наступлением вечера, заботясь о ранимой стыдливости Марии-Терезии, без колебаний нарушила традиции и, задернув занавеску у постели только что улегшейся пары, попросила всех собравшихся удалиться.

– Вы думаете, они будут счастливы? – спросила Сильви у госпожи де Навай под конец вечера.

– На сей счет у меня есть сомнения. Прошел слух, будто, возвращаясь в Париж, король собирается заехать в Бруаж, куда Мазарини сослал свою племянницу Марию, под предлогом посещения порта Ла-Рошель. Не ускользнули от меня и взгляды, которые он бросал на одну из фрейлин. Потребуется удвоенная бдительность...

– Или старания, чтобы королева не разонравилась своему мужу.

– Сдается мне, этого будет куда труднее достичь.

Ночь была звездной, с моря дул приятный ветерок. Женщины решили продлить приятную прогулку.

Глава 3

Подарок королеве

Встреча Сильви и Франсуа произошла в Фонтенбло, в момент, когда она меньше всего этого ожидала.

Прежде чем показать королеву Парижу и въехать туда со всей пышностью, Людовик XIV решил провести несколько дней во дворце, который особенно любил. Минуло больше года с тех пор, как королевский двор покинул столицу и путешествовал по Провансу и Стране Басков, что делало возвращение еще приятнее.

Сильви тоже любила Фонтенбло, где неоднократно бывала при прежнем властителе, и отдавала должное огромному лесу и дворцовым зданиям – не таким высоким, как в Сен-Жермене, и не таким суровым, как Лувр. В этом дворце снова поселился двор после волнений Фронды. Там же обосновался и кардинал, занимавший много покоев. Сильви свято хранила воспоминания о своей первой встрече с Ришелье, начавшие ее со временем забавлять. Перебирая мысленно картины прошлого, она спустилась ранним утром в сад, чтобы насладиться свежестью розария и еще раз проделать путь, который когда-то, в возрасте 15 лет, так повлиял на ее дальнейшую жизнь. Ведь именно тогда она повстречала не только грозного кардинала, но и того, кому суждено было стать ее мужем и кто в тот день сопровождал безумно красивого и чрезмерно беспечного маркиза де Сен-Мара. Сейчас душа Сильви совершала в некотором роде паломничество к святым местам.

Было еще совсем рано, заря только-только опалила небо. Сильви выбрала для прогулки этот ранний час, чтобы успеть пройтись до подъема королевской четы. Но, дойдя до павильона Салли, она обнаружила, что нескончаемая анфилада садов между прудом с карпами и Большим каналом заполнена людьми. Все эти слуги, мастеровые, садовники определенно были заняты подготовкой к какому-то празднеству, о котором еще никто не проговорился: накануне вечером парк был совершенно пуст и безлюден. Разочарованная и немного раздосадованная, Сильви уже готова была вернуться во дворец, когда у нее за спиной раздался мужской голос:

– Умоляю, госпожа, сохраните тайну еще два-три часа!

Низкий, теплый голос кольнул ее, как стрела. Она обернулась и увидела его. Из-за шелковой накидки, в которую она завернулась, чтобы уберечься от утренней влаги и прохлады, она осталась неузнанной. Теперь они стояли лицом к лицу, застыв от неожиданности, не находя слов, не смея шелохнуться. Зато живы были их сердца, тянувшиеся друг к другу, и глаза, проникавшие глубже самого пылкого поцелуя, загоревшиеся радостью, над которой ни он, ни она не были властны.

Впрочем, радость Сильви быстро сменилась ужасом. Ее охватило желание броситься бежать, но он удержал ее, схватив за край накидки.

– Прошу тебя, Сильви, ради памяти о прошлом подари мне хотя бы краткий миг, который нам по божьей милости дозволено провести вдали от любопытных глаз!

– Божья милость? Не слишком ли высокопарное высказывание применительно к простой случайности?

– Случайность, о которой ты, видимо, сожалеешь...

– Я только что изменила клятве, которую дала твоей жертве: больше никогда в жизни с тобой не встречаться. Разве этого не достаточно?

– Нет, ты несправедлива. Когда двое сходятся и обнажают друг против друга шпаги, то шансы их равны. Кровь за кровь, жизнь за жизнь! Если один из них падет замертво, то его так же неверно называть жертвой, как и его соперника – палачом.

– Тем не менее он пал от твоей руки.

– Я этого не хотел. В этом заключалась разница между нами: он дрался с намерением меня убить, я – нет.

– Ты так в этом уверен?

– Уверен, говорю совершенно искренне! Мы с ним были равны в искусстве фехтования, просто мне не хотелось умирать. Возможно, я оборонялся с излишней яростью. Я уже давно пришел к заключению, что лучше бы смерть принял я, а не он: лучше и для меня, и для тебя... Моя тень была бы счастливее меня живого: она обитала бы вблизи тебя все эти нескончаемые годы, на протяжении которых ты не покидала своих земель. Как же они меня измучили!

– Глядя на тебя, с этим нелегко согласиться, – заметила Сильви с оттенком горечи, не ускользнувшей от Франсуа.

– Перестань! Или ты будешь утверждать, что я не изменился?

Утверждать это значило бы грешить против истины, но перемены пошли ему на пользу: он стал еще неотразимее. Его волосы, некогда светлые и очень длинные, потемнели и уже серебрились на висках. Теперь он подстригал их на уровне плеч и отбрасывал назад, открывая полное энергии лицо с резкими чертами, обнаруживавшее ныне гораздо больше сходства с Сезаром Вандомским, его отцом. Прежний молодой северный бог уступил место просто зрелому Франсуа де Бофору, и это произошло даже к его выгоде: его фигура приобрела основательность, он великолепно смотрелся в своем серебристо-сером замшевом камзоле и сапогах кавалериста.

– И верно, тебя не узнать, – согласилась Сильви.

– Внешность обманчива, Сильви, – возразил он. – Сердце осталось прежним и, как и прежде, принадлежит только тебе.

– Еще одно словечко на эту тему, и я уйду! – сурово предупредила она и в подтверждение своей угрозы сделала шаг в сторону, но он опять ее удержал.

– Я полагал, что после стольких лет раскаяния завоевал право рассказать тебе без обиняков о своем чувстве.

– Нас разделяет память об убитом тобой человеке. Она лишает тебя всех прав. К тому же я тебе не верю. Да, я жила вдали от двора, однако до меня все равно доходили многие слухи. Например, о тебе и некой мадемуазель де Герши; теперь поговаривают о госпоже д'Олон...

По легкой улыбке, которую он не сумел скрыть, она поняла, что совершила ошибку, признавшись в сохранившемся у нее интересе к нему, и мысленно обозвала себя дурочкой. Настал момент уйти, в противном случае диалог продолжился бы уже в ином тоне. Резко развернувшись и задев его по лицу своей накидкой, она внезапно оказалась нос к носу с Никола Фуке. Тот обратился к Франсуа с вопросом:

– Как ваши успехи? Все ли будет готово для услады их величеств, когда они выйдут после мессы?.. О, кого я вижу: госпожа герцогиня де Фонсом! Определенно сегодня день сюрпризов и счастливых для меня случайностей: ведь я повстречал вас! Как я погляжу, вы – ранняя пташка.

– Я всегда любила этот парк, вот и этим утром вышла сюда помечтать, как вдруг столкнулась с...

– С приготовлениями к торжеству, которое герцог де Бофор вздумал устроить в честь короля и ради которого прилагает немало стараний.

– У меня ничего не вышло бы, если бы не вы, дорогой Фуке. Вы – настоящий волшебник!

– Я знаю о его волшебных талантах лучше многих других, – заявила Сильви, подавая руку суперинтенданту финансов. – Господин Фуке – один из моих давних и самых лучших друзей. Но я не знала, что вы знакомы, – добавила она более сухим тоном.

– Надеюсь, вы не станете за это на него сердиться? Нас сблизила общая страсть – море. Как вам, наверное, известно, я унаследовал от отца адмиральский титул. Фуке – новый владелец острова Бель-Иль, и мы вынашиваем совместные проекты укрепления бретонских берегов и строительства между Брестом и Дюнкерком глубоководного порта, способного принимать боевые суда. Кроме того, мы подумываем, не превратить ли мое княжество Мартиг в крупный торговый порт на Средиземноморье...

– Сжальтесь, сударь! – прервал его Фуке. – Не отягощайте память госпожи де Фонсом перечислением наших совместных планов, не то она сочтет нас безумцами. Боже, а вот и проныра Кольбер – как всегда, мрачнее тучи... Стоит мне получить аудиенцию у короля, как он начинает меня выслеживать.

– Мухи всегда слетаются на мед. К тому же, друг мой, вы оставляете столь яркие следы, что по ним ничего не стоит пройти. Лично я не люблю этого уродливого завистника, а посему спешу вас оставить. Лучше я провожу госпожу де Фонсом.

Сильви собиралась протестовать, но передумала, не желая проявлять неучтивость в присутствии Фуке. Какое-то время она шла рядом с Франсуа молча, а потом спросила:

– Зачем тебе терять время на проводы? Того и гляди, опоздаешь.

– Я уже опоздал с тобой – на целых десять лет! Прошу, Сильви, позволь мне видеться с тобой хотя бы изредка. Эти годы были для меня настолько тяжелы, что...

Сильви смотрела только на носки своих туфель, появлявшиеся и исчезавшие под подолом при каждом шаге, и не собиралась оглядываться на своего спутника. По тону его голоса она догадывалась, что его лицо выражает сейчас страсть. Этому выражению она никогда не умела сопротивляться.

– По-моему, они пролетели совсем быстро.

– Боже, как ты жестока! Но я тебе не верю. Этот глупец Бюсси-Рабютен утверждает, что разлука для любви – все равно, что ветер для огня: слабая тухнет, сильная разгорается еще ярче. Моя нисколько не угасла, наоборот. А твоя?

– Не будем об этом, умоляю! Я запрещаю тебе спрашивать меня об этом, потому что я сама уже давно не задаю себе этого вопроса. Довольствуйся тем, что придворная жизнь принудит нас время от времени сталкиваться.

– Мне хотелось бы увидеть твоих детей. Малышка Мари была сущая прелесть! Кроме того, – он посерьезнел, – я был бы счастлив познакомиться с... твоим сыном.

– Зачем? – спросила она с внезапно пересохшим горлом.

– По-моему, это так естественно...

На сей раз она взглянула на него, не скрывая ужаса, но он задержался у клумбы с розами и жасмином и с невинным видом нюхал цветок. Что ему известно о рождении Филиппа? Ведь, зная дату, нетрудно прийти к правильному выводу...

– Почему ты находишь это естественным? – спросила она, полная решимости припереть его к стенке.

Он улыбнулся, сорвал и протянул ей розу, после чего взял ее за руку и отвел в сторону от копошащихся на клумбах садовников, чтобы, прикоснувшись к ее пальцам губами, прошептать:

– Ты не хочешь, чтобы мне было кого любить?

Не произнеся больше ни слова, он уронил ее руку и поспешил в импровизированный зеленый театр, где шли приготовления к столь любимому королем балетному представлению. Сильви в задумчивости возвратилась на половину королевы.

Праздник, устроенный Бофором, удался: король изволил наслаждаться представлением. Сильви получила от действа гораздо меньше удовольствия: стоило ей появиться со свитой королевы, как маршал Грамон, донимавший ее своей навязчивостью от самого Сен-Жан-де-Люз, пристроился с ней рядом, несмотря на присутствие жены и нежелание Сильви потворствовать его ухаживаниям.

Кульминацией зрелища стал момент, когда Бофор, неотразимый в одеянии из черной тафты с серебряными позументами – Сильви еще не знала, что он, подобно ей, не снимает траур, – опустился перед юной королевой на одно колено и передал ей в дар совершенно очаровательного негритенка. Мальчику было лет 10–12; желая подчеркнуть природную красоту, его одели в золоченый атлас и увенчали головку тюрбаном с белыми перьями. Нисколько не смущаясь, он с потешной важностью приветствовал венценосную чету, скрестив руки на груди и поклонившись, после чего, ободренный восхищенным перешептыванием придворных, ослепительно улыбнулся.

– Он прибыл из Суданского королевства, госпожа, чтобы служить вам, – объяснил Бофор по-испански. – У него много достоинств, в том числе отменное владение флейтой и способность к танцу. Его зовут Набо, и он христианин.

Пока Мария-Терезия, раскрасневшись от удовольствия, смеялась и хлопала в ладоши, карлица, повсюду сопровождавшая ее, как верная собачонка, взяла мальчика за руку и повела в беседку, где собиралась угостить его сладостями. Они были примерно одинакового роста, но контраст между ее уродством, которого не могли замаскировать даже роскошные одежды, и его красотой был столь разителен, что многие присутствующие не удержались от шуток на предмет того, какой результат мог бы получиться в дальнейшем от подобного союза. Суровый взгляд короля заставил шутников умолкнуть.

– Можешь с ним поиграть, Чика, – молвила Мария-Терезия, – только не смей его портить.

На грубом лице карлицы, на котором нелегко было разглядеть осмысленное выражение, вдруг появилась удивительно радостная улыбка.

– Никогда! Он слишком хорош. Чика очень постарается.

Во время роскошной трапезы, которой Бофор счел необходимым попотчевать короля, Мадемуазель, на сей раз, как ни странно, не испытывавшая голода, приблизилась к Сильви, присевшей на каменную скамеечку вблизи роскошного розового куста, и опустилась с ней рядом. За долгий обратный путь женщины успели подружиться.

– Почему вы избрали уединение? Неужели влюбленный кавалер перестал баловать вас своим вниманием? Или вы сами от него отвернулись?

– Кавалер? Вы, наверное, о господине де Грамоне? Он отбыл в Париж по неведомой мне надобности.

Слова эти были произнесены с таким безразличием, что принцесса не удержалась от смеха.

– Как я погляжу, вы совсем утратили к нему интерес. Вы не представляете, как это меня радует!

– Отчего же?

– Меня страшит, что, овдовев, он осмелится просить вашей руки.

– Почему он должен овдоветь? Разве герцогиня больна?

– Она не может похвастаться крепким здоровьем. Остается ей посочувствовать: быть супругой Грамона – тяжкий труд. Бедная Франсуаза де Шеврез, взвалившая на себя эту тяжесть, терпеть не может замок Бидаш, в котором он пытается ее заточить, и проводит как можно больше времени со своей дочерью, принцессой Монако. С ней она, наверное, чувствует себя в безопасности.

– Разве общество ее супруга представляет опасность?

– Сам-то супруг – добряк, хоть и отличается чрезмерно порывистым и увлекающимся нравом, а вот его брат, шевалье, – сущий дьявол. Увы, он чрезмерно к нему прислушивается. Если братцу взбредет в голову, что семейству пойдет на пользу новый союз – скажем, с богатой придворной дамой, – герцогиня может надолго задержаться в Бидаше, а это вредно скажется на ее здоровье.

– Не намекает ли ваше высочество, что бедную женщину могут...

Испуганный взгляд новой подруги вызвал у принцессы улыбку.

– Именно на это я и намекаю. Они способны на любую низость, и бедная Франсуаза прекрасно это знает. Недаром в этом замке ее мучают кошмары! По ее признанию, однажды она встретила там призрак своей свекрови...

– Матери маршала? Разве с ней приключилось какое-то несчастье?

– Это еще мягко сказано! Вот послушайте...

Истории, рассказанной Мадемуазель, было не занимать пикантности. Как-то в марте 1610 года отец маршала, возвратившись домой раньше обещанного, застал свою супругу, красавицу Луизу де Роклор, за нежной беседой со своим кузеном, Марселеном де Грамоном, пользовавшимся, как выяснилось, расположением и мужа, и жены. Но родственные чувства родственными чувствами, а поруганная честь требовала отмщения: подлый соблазнитель был нанизан на шпагу. Луизе тем временем удалось укрыться в близлежащем монастыре. Взбешенный муж быстро выковырял ее из-за монастырских стен и передал трибуналу, составленному из местных знатных господ. На судилище неверную жену ждал неприятный сюрприз в «лице» трупа бездыханного любовника, которого еще не успели предать земле. Оба прелюбодея были приговорены к казни путем отрубания голов. Труп Марселена был обезглавлен без промедления, однако с умерщвлением жены Антонен де Грамон решил повременить, опасаясь возмездия со стороны тестя, гасконского губернатора и влиятельного придворного.

Роклор не стал медлить: он побежал жаловаться королеве Марии Медичи, что привело к появлению обращенного к Грамону высочайшего повеления «не посягать на жизнь супруги». Повеление, доставленное советником Гургю, вызвало у Грамона приступ гнева. Он отбыл в Париж, оставив провинившуюся под присмотром своей матери – прославленной Дианы д'Андуэн по прозвищу Корисанда, первой пассии Генриха IV еще в бытность того королем Наварры. То была суровая и гордая особа, оказывавшая мужественное сопротивление бегу времени. Невестку она презирала. Неизвестно, подговаривал ли сын мать или все случилось без его ведома, но 9 ноября молодую женщину предали земле. Корисанда отказала ей в праве покоиться в фамильном склепе Грамонов.

– Говорят, – закончила свой волнующий рассказ Мадемуазель, – будто несчастную швырнули в подземную тюрьму и оставили умирать с переломанными костями. Лично я никогда не принимала приглашений наведаться в Бидаш и вам не советую.

– Какая ужасная история! – пробормотала ошеломленная Сильви. – А как же сын?

– Сын почти не знал свою мать. С младенчества он жил у Корисанды в Ажетмо. Так что, если узнаете о смерти герцогини, спасайтесь со всех ног!

Сильви уже не слушала принцессу. Взгляд ее был прикован к королевскому столу, за которым Франсуа наполнял вином кубок Людовика XIV. Проследив ее взгляд, Мадемуазель сказала со вздохом:

– Вот еще один мужчина, питающий к вам любовь... Не понимаю, почему бы вам не стать его женой?

Это высказывание нисколько не удивило Сильви. Принцесса давно дружила с Франсуа, была его сообщницей во время Фронды и скорее всего знала обо всех его помыслах. Не поворачивая головы, Сильви ответила:

– Много лет это было моей несбыточной мечтой. Теперь она еще более несбыточна.

– Все из-за того злополучного выпада шпагой? Что ж, в те времена все мы были немного не в своем уме. С каким воодушевлением мы клеймили друг друга в семейном кругу, с каким наслаждением разоблачали кто «мазаринистов», кто «антимазаринистов»! Да, Бофор был ярым дуэлянтом, но не задирой. Думаю, потому сестра и простила ему гибель Немура. Вот и вам следовало бы его простить...

– Право прощать принадлежит моему сыну. Но пускай сперва повзрослеет. Время летит быстро! Скоро он начнет понимать, что к чему, и, если решит простить, у меня больше не останется причин сохранять непреклонность.

– А если вместо того, чтобы простить Бофора, он сам вызовет его на дуэль?

– Этому я сумею помешать, даже ценой риска для жизни. Но, надеюсь, до этого не дойдет.

– Я тоже хочу на это надеяться, и все же не забывайте про мой совет. Помиритесь с Бофором! Даже Химена в конце концов стала женой Родриго!

На сей раз Сильви не удержалась от улыбки. Она не догадывалась, что над ней уже нависла другая опасность, куда более серьезная.


Свежим утром четверга 26 августа король и королева, покинувшие Фонтенбло, уселись на сдвоенный трон, обитый шелком с лилиями, установленный на обширной пустоши, поросшей травой и возвышающейся над окрестностями, находившейся на полпути между Венсенским замком и Сент-Антуанскими воротами, впоследствии прозванной Тронной площадью. Оба были, естественно, разодеты со всей пышностью, какой ожидают подданные от своих монархов. Впрочем, в день знакомства Парижа с новой королевой Людовик предпочел умерить собственный блеск, чтобы помочь ярче засиять Марии-Терезии. На той было платье из черного атласа с таким количеством золотого и серебряного шитья, жемчуга и драгоценных камней, что цвет самого платья угадывался уже с трудом. Бриллианты мерцали на шее королевы, в ушах, на запястьях, в волосах, распущенных специально для того, чтобы лучше была видна королевская корона, ослепительно сиявшая в утренних солнечных лучах. Сам Людовик довольствовался серебряным шитьем на камзоле и одним-единственным бриллиантом на шляпе, осененной пучком белых перьев.

Молодая пара приняла военный парад и терпеливо выслушала нескончаемую речь канцлера Сегье, увешанного золотом с ног до головы, считавшего этот день и собственным триумфом. Ни для кого не составляло тайны, что Мазарини доживает последние дни; в этой связи самоуверенный канцлер прочил самого себя в премьер-министры. Наконец длиннейший кортеж королевы, направляющейся в Лувр, тронулся с места. Людовик XIV с видимым облегчением вскочил на красивого гнедого коня; Мария-Терезия уселась, по словам хрониста, в «колесницу, превосходящую красотой ту, в которой безосновательно представляют возлежащим наше светило; кони, впряженные в эту колесницу, затмили бы скакунов, влекущих это сказочное божество».

Люди встречали королеву криками воодушевления, она отвечала им сперва робкой, потом все более уверенной улыбкой и все более весело помахивала ладошкой. Перед ней гарцевал человек, которого она теперь любила сильнее всех на свете: в этот чудесный день он сулил ей безбрежное счастье. Однако этой встрече было далеко до испанской помпы, до преклоняющих головы людей, в религиозном безмолвии провожавших глазами венценосных идолов, похожих пышностью на хоругви на крестном ходу. В Париже народ тоже вышел приветствовать своих владык, но поклоны быстро сменялись подбрасываемыми в воздух шапками и произнесением нараспев рифмованных строчек:

Скорей расстанься, королева,

С красивым прозвищем «инфанта»

В объятьях царственного франта!

В шесть часов вечера торжественная процессия, сопровождаемая бравурной музыкой, достигла наконец Лувра, который по такому случаю успел принять щеголеватый вид, чему поспособствовало длительное отсутствие двора. Чету ждали обновленные покои, свежие драпировки и море цветов. Квадратный внутренний двор еще не принял свой окончательный вид, но это не портило впечатления.

Сильви наблюдала за процессией вместе с госпожой де Навай и госпожой де Мотвиль с балкона особняка Бове, принадлежавшего камеристке Анны Австрийской Като, по прозвищу Кривая, обогатившейся благодаря своему подвигу: это она, завладев во время Фронды молодым королем, лишила его невинности... Мать короля была в восторге от ее поступка, вследствие чего супруг сей особы, торговавший прежде лентами на галерее дворца, был произведен в советники и бароны де Бове. На удачливую пару низверглась подлинная манна небесная. Она приобрела у Мадлен Кастильской, супруги Фуке, участок вдоль улицы Сент-Антуан, на котором возвела чудесный особняк, новизна которого заключалась в главном фасаде, выходящем непосредственно на улицу и оживленном многочисленными балконами.

Сейчас эти балконы были украшены алым бархатом. На одном из двух, самых красивых, стояли Анна Австрийская, ее свояченица, мать английского короля, и молодая Генриетта, дочь последней; на втором – Мазарини и Тюренн. Остальные видные придворные, не участвовавшие в процессии, столпились на других балконах.

Госпожа де Фонсом и две ее подруги оказались здесь вопреки своей воле: они дружно презирали баронессу де Бове вместе с ее свеженамалеванным гербом и не видели большой разницы между нею и заурядной содержательницей борделя. Однако королева-мать лишила их возможности отказаться, назвав их в числе приглашенных: раз она сама почтит этот дом своим присутствием, значит, там не грех находиться и всем прочим. Упрямицам пришлось уступить, благодаря чему Сильви удостоилась приветствия господина де Грамона, шествовавшего позади короля вместе с другими маршалами Франции.

Однако стоило процессии удалиться, как три подруги, ничуть не желая продолжать пользоваться гостеприимством Като Кривой, поспешно простились с ней и поехали в Лувр окольной дорогой, чтобы успеть приготовиться к прибытию королевы.

Выйдя из кареты перед главным входом – эту роль все еще выполняли Бурбонские ворота, но скоро этому должен был быть положен конец, ибо Людовик XIV уже принял решение снести последние остатки старого Лувра, – Сильви столкнулась с осанистым господином лет сорока, одетым, правда, по моде десятилетней давности, чья речь и загар выдавали любителя приключений, прибывшего издалека. Черты его лица были неправильны, но не лишены приятности. Приветствуя Сильви, он проявил отменную учтивость.

– Покорнейше прошу простить мне бесцеремонность, милостивая госпожа. Только что я находился в толпе, и мне указали на вас, назвав герцогиней де Фонсом. Я приду в отчаяние, если это окажется ошибкой, и не смогу ее себе простить...

– Нет, вас не ввели в заблуждение. Я ношу именно это имя и титул, однако позвольте узнать, чем вызван ваш интерес?

– Я был бы вам весьма обязан, если бы вы согласились коротко со мной переговорить. Я собирался нанести вам визит, но вы редко бываете дома, поэтому, надеюсь, не будете в обиде, если я воспользуюсь этой возможностью.

– У вас ко мне какой-то важный разговор? Как вы понимаете, я не могу задерживаться надолго, как и заставлять ждать меня на пороге дворца других дам.

– Разумеется, не здесь! Предоставьте мне честь, госпожа герцогиня, и назначьте аудиенцию.

– Что ж, раз вы знаете, где я живу, приходите завтра к шести часам вечера. В это время я смогу уделить вам несколько минут. Кстати, не назовете ли вы мне свое имя?

Незнакомец ретиво махнул по мостовой видавшими виды перьями своей шляпы.

– Примите мои извинения! Я должен был с этого начать. Фульжен де Сен-Реми. Я приплыл с Островов.[6] Признаться, мы с вами некоторым образом родня...

Его последние слова не выходили у Сильви из головы, пока она шла вместе со своими спутницами к королеве. Там их ждала новость: герцогиня де Бетюн, как выяснилось, выздоровела и явилась снова принять на себя обязанности, которые со времени королевского бракосочетания выполняла госпожа де Фонсом. Начала она с инспекции гардероба Марии-Терезии и ее драгоценностей. Впрочем, Мария Молина и остальные испанки, а также Набо и Чика отказывались ее признавать. Молина не желала знать никого, кроме «сеньоры де Фонсом», и не понимала, зачем сюда вторглась эта самозванка, зачем та перебирает драгоценности, тем более что их сохранность – дело не камеристки, а специально назначенной фрейлины. Ввиду того, что каждая владела только своим родным языком, до взаимопонимания было далеко, а до конфликта, наоборот, рукой подать.

Госпожа де Мотвиль и Сильви включились в перепалку, которая без них привела бы к куда худшим последствиям. Молина была способна кому угодно выцарапать глаза, когда речь заходила об «ее инфанте», у госпожи де Бетюн тоже был далеко не сладкий характер. Урожденная Шарлотта Сегье, дочь канцлера, ожидавшего нового назначения, она получила высокомерие по наследству и была, согласно оценке госпожи де Мотвиль, относившейся к ней неприязненно, «в большей степени герцогиней, нежели остальные».

Мир был восстановлен, но госпожа де Бетюн не угомонилась и набросилась на Сильви. Не заботясь о справедливости, она утверждала, что та должна была сразу по прибытии инфанты во Францию довести до сведения всех ее слуг имя настоящей камеристки, а не принимать эти обязанности на себя, забыв о своей роли временной заместительницы. Все это было произнесено настолько резко, что Сильви не выдержала.

– Кажется, это еще не все, – сказала она. – Разве им не надо было ежедневно поминать вас в молитвах? Если бы вы, как того требовал ваш долг, явились в Сен-Жан-де-Люз, мне бы не пришлось вас подменять.

– Зная, что мне нездоровится, вы должны были перед отъездом испросить у меня разрешения.

– Испросить разрешения у вас, имея на руках предписание самого короля явиться туда? Это уже похоже на бред!

– Приличные люди поступают именно так. Во всяком случае, должны поступать.

– Идите к их величествам и объясняйтесь с ними.

– Я не премину это сделать, не сомневайтесь. Этикет...

– Этикет не имеет ни малейшего отношения к вашему дурному настроению, мадам, – оборвала ее Сюзанна де Навай, потеряв терпение. – Советую хорошенько подумать, прежде чем досаждать их величествам. Королева полюбила госпожу де Фонсом, с которой может беседовать на своем родном языке. Вы им как будто не владеете? Что касается короля, которого герцогиня учила играть на гитаре, то он и вовсе питает к ней огромное уважение...

Дождавшись Марии-Терезии, утомленной долгой и ответственной поездкой под палящим солнцем, придворные дамы обступили ее, чтобы избавить от тяжких парадных одежд. Но стоило Молине посягнуть на прическу королевы, как госпожа де Бетюн вмешалась:

– Это – обязанность главной комнатной фрейлины, ведающей туалетом королевы!

Оттолкнув Молину, она завладела королевой, на которую уже успели накинуть тонкий батистовый пеньюар. Однако в своем занятии она не слишком преуспела: уже через минуту стало видно, что, снимая нити с жемчугом и отдельные камни, она слишком сильно тянет несчастную за волосы. Та, впрочем, помалкивала, мужественно перенося муки. Зато госпоже де Навай терпения хватило ненадолго.

– Какая же вы неловкая, госпожа герцогиня! Пусть этим занимается более способная.

– Кажется, сама королева не жалуется?

– Не жалуется, – раздался властный женский голос, – ибо представляет собой воплощение доброты, к тому же относится к этому, должно быть, как к неизбежной жертве нашему Создателю. Не пытайте ее больше, госпожа де Бетюн, лучше уступите место Молине!

Королева-мать явилась к невестке, как всегда, в сопровождении верной Мотвиль и, как всегда, властная и величественная. Все дамы при ее появлении почтительно преклонили колени. Она приветствовала их улыбкой, но госпожу де Бетюн в покое не оставила: казалось, ее радует возможность устроить ей разнос. Ведь та была дочерью того самого Сегье, который в трудную минуту посмел ее оттолкнуть, чтобы завладеть важным письмом.[7] Подобное оскорбление гордая испанка была не в состоянии простить. На свою беду, госпожа де Бетюн очень походила внешностью на своего папашу.

– Судя по всему, вы находите возможным приступать к выполнению своих обязанностей, когда вам этого захочется! Вас не было видно на протяжении нескольких недель, потом вы появляетесь, когда вас меньше всего ждут, и нарушаете гармонию, уже воцарившуюся в свите королевы! Не бесцеремонность ли это?

Внутренне негодующая, но внешне присмиревшая герцогиня напомнила в ответ о своем непрочном здоровье и о болях, не позволивших ей присоединиться к прочим дамам, присутствовавшим на свадьбе. Она бесконечно огорчена тем, что туда не попала...

– Не попали? Никто вас там не хватился. Вам отлично известно, что должность предоставлена вам по настоянию кардинала, который не хотел огорчать канцлера... И довольно об этом! Любезные дамы, – продолжила она совсем другим тоном, – у меня есть для вас важная весть: ее величество вдовствующая королева Англии, моя сестра, сделала нам честь, согласившись отдать в жены моему сыну Филиппу свою дочь Генриетту. Обе вскоре отбудут в Лондон, дабы заручиться согласием на этот брак короля Карла II, в котором, впрочем, заранее уверены. Мы тем временем позаботимся о свите будущей герцогини Орлеанской. Прошу тишины! – прикрикнула она насмешливо. – Новость не так уж и нова. Вы наверняка подозревали, что это произойдет?

Действительно, со дня возвращения двора в столицу слухи об этом гуляли по салонам. Мазарини активно способствовал этому браку, усматривая в нем великолепное средство помириться с Карлом II, которому слишком часто, не желая портить отношения с Кромвелем, отказывал в поддержке. В результате внезапное возвращение английского монарха на трон породило немало проблем для Франции.

Дождавшись, пока фрейлины притихнут, Анна Австрийская приблизилась к Сильви и, не спуская глаз с госпожи де Бетюн, молвила:

– Сколько лет вашей дочери Мари, госпожа де Фонсом?

– Четырнадцать, ваше величество.

– Значит, на будущий год, когда сыграют свадьбу, о которой я только что объявила, ей будет пятнадцать... Вы сами, дорогая Сильви, как раз в этом возрасте поступили ко мне на службу и проявили похвальное рвение. По моему разумению, ей найдется место среди юных фрейлин новой Мадам. Когда я видела вашу дочь в последний раз, она уже обещала вырасти в прехорошенькую девушку, а Месье чрезвычайно привержен намерению принимать себе в придворные только молодых и красивых.

Такое назначение, сделанное заочно и прежде всех остальных, являло собой исключительную привилегию. Сильви присела в глубоком благодарственном реверансе, чувствуя искреннюю признательность к королеве-матери. При этом радости она не ощущала – скорее тревогу: пока что она не знала, из кого будет состоять новый двор. Одно было ясно: если судить по приверженности молодого Месье к роскоши и утонченности, двору предстояло блистать, однако обстановка там вряд ли будет столь же разумной, сколь разумной она была в Лувре в момент, когда там появилась она сама. Ее Мари не могла пожаловаться ни на слабость духа, ни на пугливость: она была девушкой с характером и только о том и мечтала, чтобы прогреметь в свете. Услышав об уготованной ей будущности, она, несомненно, придет в восторг, однако ее мать знала, что с этого момента о покое можно будет больше не мечтать. Хуже того, в этот славный день она уже приобрела одного врага. Ядовитый взгляд впавшей в немилость главной камеристки не предвещал ничего хорошего.

В этот вечер ей было очень трудно уснуть, несмотря на умиротворяющие речи, произнесенные Персевалем, когда он увидел, в каком волнении она возвратилась из дворца.

– Пусть вас не беспокоит событие, которое произойдет еще через целый год! Лучше живите день за днем и постепенно устраняйте насущные затруднения.

– Вот именно, насущные! Кроме Мари, меня беспокоит этот Сен-Реми. Непонятно, что ему от меня понадобилось.

– От нас, а не только от вас одной. Будьте уверены, я вас не покину. Пока что отдыхайте. А я пойду...

– Куда?

– В Сен-Манде. Хочу напроситься на ужин к нашему другу Фуке. Как вам известно, у него есть на Островах свои интересы. Возможно, он сумеет подсказать, откуда взялся этот субъект.

Согласно своей привычке, Персеваль пренебрег каретой и отправился к Фуке верхом, справедливо считая, что конь пройдет где угодно и доставит к месту гораздо быстрее кареты. Увы, возвратиться ему пришлось гораздо раньше, чем он предполагал: прелестный замок Сен-Манде, где Фуке любил работать и где собирал свой тесный кружок художников, писателей и близких друзей, оказался этим вечером почти пуст. Персеваль обнаружил там только поэта Жана де Лафонтена, который предавался мечтам под своим излюбленным кедром, попивая вино из Жуани, которое Ватель, повар суперинтенданта, припасал специально для него. Неизменно вежливый поэт предложил гостю рюмочку, но подсказать, где искать Фуке, не смог. Одно было очевидно: ужинать придется без него. Шевалье де Рагнель отклонил приглашение и уже собирался откланяться, попросив Лафонтена уведомить хозяина дома, что он повторит свой визит назавтра, как вдруг появился аббат Базиль. В данный момент этот человек вполне был способен заменить самого Никола Фуке, так как был его младшим братом и помощником на все руки.

Базиль получал доход от турского аббатства Сен-Мартен, но пострига не принимал, что было для церкви только лучше. Интриган, жуир, храбрец, никогда не расстающийся со шпагой, он к тому же не уступал старшему брату в уме, был хитер, как лис, и любил затевать ссоры. В период смуты, вызванной Фрондой, он расцвел, как цветок на солнце, проявляя определенную последовательность в своей службе Мазарини – как и родному брату – на протяжении целых одиннадцати лет. Славясь манерой во все совать нос, он внимательно выслушал Персеваля.

– Сен-Реми, говорите? Вычислить его не составит труда. Французов на Антильских островах не так-то много, и вполне возможно, что он прибыл именно оттуда: мне известно, что недавно в Нанте пришвартовался корабль из тех земель; остается узнать, находился ли он на его борту. Я этим займусь.

На прочувственную благодарственную речь Персеваля он ответил:

– Лучшей благодарностью станет для меня улыбка герцогини де Фонсом. Уже много лет я рабски возлежу у ее ног, но она не соизволит меня замечать. Увы, меня полностью заслоняет братец Никола.

– Кстати, не знаете ли вы, где он сейчас?

– В Шарантоне, у госпожи дю Плесси Бельер, где ищет свежего воздуху. Он вышел от его преосвященства кардинала, кипя от ярости: тот, невзирая на недомогание, не прекращает клянчить проценты с сумм, конфискованных у него во время Фронды.

– Казалось бы, в его плачевном состоянии надлежит заботиться о спасении души, а не о толщине кошелька.

– Сие правило действует в отношении нормальных людей, как вы да я, тогда как его преосвященство ныне более чем когда-либо озабочен богатством. Видели бы вы, как он бродит по залам своего дворца или по своим покоям в Лувре, опираясь на палку, со слезами на глазах! Все время, свободное от притеснения моего брата, он посвящает прощанию с благами, которые копил всю жизнь, чтобы рано или поздно – теперь уже скорее первое – с ними расстаться. Представляете, он при этом рыдает! От такого зрелища и скончаться недолго... со смеху, разумеется.

– Вряд ли это может всерьез угрожать господину суперинтенданту. Уж он-то давно знаком с алчностью кардинала.

– Несомненно, но новизна состоит в том, что теперь его преосвященство невозможно застать без Кольбера: тот вечно вылезает из какой-нибудь щели, вооруженный очередным меморандумом. Совершенно невыносимая ситуация! Пора бы Создателю поторопиться да призвать кардинала к Себе на небеса, иначе Кольбер совсем его доконает.

– Видимо, вы возлагаете надежду на то, что молодой король проявит больше внимания к конкретным делам?

– Да, возлагаю. Ввиду своей молодости король прислушивается к своей матушке, а она благоволит моему брату, умеющему убеждать. Быть ему премьер-министром!

Персеваль завидовал уверенности аббата Базиля, но сам ее не разделял. Относясь к Никола Фуке с уважением и симпатией, он тем не менее опасался, как бы его блестящие достоинства не выглядели в глазах мрачного Кольбера недостатками, и не ждал от их соперничества ничего хорошего. Тем не менее встреча с Базилем оказалась полезной: аббат был именно тем человеком, который мог оказать настоящую помощь, и Персеваль радовался, что ему удалось избавить и без того занятого суперинтенданта от лишней обузы.


На следующий день господин де Сен-Реми явился в дом Фонсомов строго в назначенный час. Шагая следом за лакеем в черно-зеленой ливрее с серебряным шитьем, он стрелял глазами во все стороны, словно пытаясь оценить богатства, собранные в этом благородном жилище. Выражение его лица не понравилось бы здешним обитателям, если бы они видели его сейчас. Путь его лежал в библиотеку, где трудами покойного маршала были собраны литературные раритеты, составлявшие главную радость Персеваля. Тот как раз знакомился с каким-то документом из архива грамот, когда в двери появился гость. Судя по приветствию, последний не испытывал ни малейшей робости. Сильви предложила ему присесть, представив своего крестного, и Сен-Реми с достоинством опустился в кресло.

Во второй раз он понравился Сильви ничуть не больше, чем в первый, хоть и передвигался с несомненной грацией и обладал немалым магнетизмом. Тем не менее у нее не было пока причин обходиться с ним невежливо.

– Итак, сударь, в чем состоит важность дела, принудившая вас следовать за мной до самого Лувра?

Господин с Островов пришел в замешательство и ответил не сразу. В конце концов он обнажил в улыбке превосходные зубы и молвил:

– Речь идет о довольно старой истории, госпожа герцогиня. Возможно, вы сочтете ее банальной, однако для меня она чрезвычайно важна, ибо от вас, от вашего к ней отношения, зависит ее счастливый или неудачный конец. Дело в том, что я имею честь приходиться вам деверем...

Сюрприз и впрямь вышел знатный. Сильви инстинктивно перевела взгляд на Рагнеля. Тот перестал свертывать пергамент и застыл. Сильви взяла себя в руки и посмотрела на посетителя так спокойно, как сумела.

– По всей видимости, вы допускаете ошибку, сударь, – проговорила она холодно. – Это совпадение фамилий, не более того. Мне неизвестно, чтобы у моего покойного супруга существовал брат.

– Старший брат, с вашего позволения. Спешу пояснить, что сам он никогда этого не знал. Повторяю, история старая. Сами знаете, юношеские увлечения, плохо кончающиеся, но оставляющие последствия...

Персеваль рассудил, что настало время присоединиться к разговору.

– Насколько я понимаю, сударь, вы – бастард?

Посетитель издал такой тяжкий вздох, что со стен чудом не посыпалась штукатурка.

– Можно назвать это и так, хотя я не должен был им стать. Когда покойный маршал был еще полон сил и носил титул маркиза д'Отанкура, доставшийся позднее его сыну, он испытал сильное увлечение моей матерью. Она была красавицей, но, увы, относилась к слишком мелкому булонскому дворянству. Когда она забеременела, он по примеру Генриха IV, поступившего так же в отношении мадемуазель д'Антраг, подписал перед уходом на войну обещание, что женится на ней, если ребенок, которого она вынашивает, окажется мужского пола. На беду, отец моей матери, которого у меня язык не поворачивается именовать своим дедом, заметил, в каком состоянии пребывает дочь, разгневался и заточил ее в женский монастырь до разрешения от бремени с мыслью, что родившееся дитя должно исчезнуть, а роженица – выйти замуж за богатого человека, которого он подберет ей самостоятельно. Моя мать не смогла смириться с такой участью и сбежала из монастыря при помощи влюбленного в нее юноши, мечтавшего об Америке. Я родился уже на корабле. Приплыв на остров Сен-Кристоф, к господину Белену д'Эснамбуку, они поженились. Однако моя мать сохранила обещание женитьбы, которая превратила бы меня в герцога де Фонсома, владельца всего этого...

Завершающие слова были произнесены без гнева, даже ласково, что понравилось Сильви даже меньше, чем более подобающая ситуации вспышка зависти. Персевалю услышанное тоже не пришлось по душе.

– Ваш роман, сударь, любопытен, хоть и банален, но я, по правде говоря, не вижу, чего бы вы могли ожидать от нас. Полагаю, вы не станете подвергать сомнению законность брака покойного маршала Фонсома с мадемуазель де Нель, как и брака покойного герцога Жана с мадемуазель де Валэн, присутствующей здесь?

– Вовсе нет! Но дело в том, что обещание женитьбы, скрепленное честь по чести подписью, – серьезный документ, который должен быть принят во внимание парламентом в случае, если у госпожи герцогини не окажется наследника мужского пола...

– Сразу видно, что вы приплыли издалека, сударь, – не стерпела Сильви. – У меня есть сын!

– Родившийся, увы, уже после смерти вашего мужа. Как видите, я посвящен в курс дела лучше, чем вам представлялось, госпожа. А раз его отец покинул сей мир до его рождения, то признать его он никак не мог. Следовательно, ваш сын может называть себя герцогом де Фонсомом только потому, что его мать – вы.

Сильви почувствовала, что бледнеет. Персеваль понял, что наслушался достаточно. Не отходя от кресла своей крестницы, он указал пальцем на дверь.

– Уходите! Не знаю, какую цель вы преследуете, неся весь этот вздор, зато знаю точно, что мы уже потеряли с вами достаточно времени. Вон отсюда!

Он уже потянулся к звонку, чтобы вызвать лакея, но Сильви остановила его жестом. Она была удивлена тем, что Персеваль, обычно такой хладнокровный, в этот раз так легко вышел из себя.

– Погодите! Я хотела бы узнать об этом субъекте побольше. Начнем с того, что одно дело – объявить себя обладателем некоего документа, и совсем другое – быть в состоянии его предъявить...

– Если загвоздка только в этом, я рад вам его показать... То есть не сам документ, а его точную копию, поскольку подобную ценность было бы неосмотрительно повсюду носить при себе. Я все подробно скопировал, вплоть до рисунка на зеленой восковой печати.

Сильви мельком глянула на факсимиле и передала его Персевалю.

– Вы называете это точной копией? – проворчал тот. – Откуда мы знаем, что это – не единственное, чем вы располагаете?

– Очень просто: можете оставить ее себе и изучить в мельчайших подробностях, дабы увериться, что это не шутка. Оригинал вы увидите после того, как он окажется у судьи. Впрочем, я ожидаю, что до этого не дойдет...

– Вот именно! – молвила Сильви. – На что вы надеялись, явившись в этот дом? Думали, я скажу: мы крайне удручены тем, что занимаем его вместо вас, и все сделаем так, как пожелает истинный господин герцог? Что я соглашусь предать забвению свою свадьбу в Пале-Рояль, в присутствии короля, королевы и кардинала Мазарини?

Фульжен де Сен-Реми позволил себе дерзкую улыбочку.

– Успокойтесь, герцогиня! У меня и в мыслях не было ничего подобного! Просто я беден, не имею семьи и надеялся ее обрести.

– Здесь, у нас? – воскликнула Сильви, пораженная его самоуверенностью.

– А почему бы и нет? Мы с вашим покойным супругом были сводными братьями. Можете не сомневаться, из меня выйдет прелестный дядюшка для ваших детей.

– Ваши шутки не смешны, молодой человек! – прорычал Персеваль. – Советую вам удалиться как можно быстрее.

– Куда же мне идти? Глядите, у меня не осталось ни гроша. – В подтверждение своих слов он встал и вывернул карманы. – Нищета – плохая советчица. Я истратил на путешествие последнее, что у меня было.

– И решили, что шантаж – подходящий способ пополнить финансы? Что ж, вы просчитались. Можете трясти своей бумажкой перед носом у всего парламента – на нее все равно никто не обратит внимания. Если же вы затеете судебный процесс, то он может растянуться на годы...

– В теперешнем положении у меня, разумеется, нет средств судиться. А вот если случится несчастье и юного герцога, не дай бог, не станет... К этому должен добавить, что заручился протекцией господина Кольбера.

Сильви вскрикнула от ужаса, к ее крику добавилось гневное восклицание шевалье де Рагнеля. Звонок зазвенел так пронзительно, что в библиотеку влетели сразу четверо лакеев.

– Вышвырните этого негодяя! Чтобы духу его больше здесь не было! – завопил Персеваль. Сильви тем временем вынула из секретера кошелек и сунула его выставляемому вон.

– Не бывало еще такого, чтобы я не откликнулась на просьбу о милостыне. Здесь пятьдесят экю: найдите им хорошее применение, только больше не возвращайтесь!

Глаза Сен-Реми вспыхнули, он осклабился и одним рывком стряхнул с себя лакеев.

– Я уйду сам! Премного благодарен, госпожа герцогиня, вы очень добры. Я буду об этом помнить.

Сопровождаемый ливрейным эскортом, он величественно покинул зал. Персеваль обратил свой гнев на Сильви:

– Вы с ума сошли? Зачем было давать ему деньги? Слышали, что он сказал? Что не забудет вашу щедрость! Иными словами, вам теперь никогда от него не избавиться. Понимаете, никогда!

Ужас, который Сильви испытала при намеке Сен-Реми на возможность гибели ее сына, нашел выход в гневной тираде:

– Что ж, он всего лишь присоединится к тем, кто пользуется моей щедростью. Я достаточно богата, чтобы снести это! Разве вы не поняли его речей? Если ему не помочь, он примется за Филиппа. Я все сделаю, чтобы уберечь моего мальчика!

– Ах, Сильви, Сильви! Вы попали в переделку, которой не будет конца. Он понял, что вы его боитесь, и обратит это себе на пользу. На сегодня он удовлетворился тем, что вы ему дали, – кстати, милостыня вышла чрезмерно щедрой, но уже завтра явится снова и потребует вдвое больше. Учтите, от таких бессовестных людей позволительно ожидать любой низости. С него станется просить руки вашей дочери – ведь он мечтает влезть в семью! Как вы поступите тогда?

– У вас есть что предложить?

– Взять Филиппа из школы и держать дома до тех пор, пока мы не избавимся от этого наглеца.

– Я подумаю об этом, тем более что вы и аббат Резини обучите его ничуть не хуже. Что еще?

– Предпринять все необходимое, чтобы устранить опасность. Будьте уверены, он настроен серьезно. Перво-наперво, все о нем разузнать. Его рассказ показался мне слишком кратким. Полагаю, здесь нам сможет помочь аббат Фуке.

Сильви уже перешла от гнева к задумчивости.

– Одно меня удивляет: как, лишь недавно приплыв с Островов, он умудрился проведать, что мой сын родился через девять месяцев после смерти своего отца? Не хватает только, чтобы он оказался осведомлен о том, что произошло той роковой ночью в Конфлане!

– Раз он все знает, значит, успел разведать, сойдя на берег. Но как?! Не представляю, каким образом Кольбер, чьим именем он прикрывается, мог проникнуть в наши секреты. К тому же, как заклятый враг нашего друга Фуке, Кольбер слишком слаб, чтобы пускаться в подобные интриги. Насколько я знаю, у него не должно быть на вас зуба?

– Мы с Кольбером едва знакомы. Когда встречаемся, он раскланивается с безупречной вежливостью, я тоже стараюсь выглядеть любезной, хотя мне и не нравится его внешность и поведение в отношении суперинтенданта.

– Говорю вам, надо все узнать, причем любой ценой! И уж не сердитесь за мою недавнюю вспышку: правота на вашей стороне, поскольку своим золотом вы купили хотя бы короткую отсрочку. Деньги временно усыпят его бдительность, заставят мечтать о блестящем будущем, у нас же нет ни малейших оснований медлить. Какая жалость, что дорогой Теофраст Ренодо ушел от нас в лучший мир! Вот кто был непревзойденным мастером докапываться до истины и отпирать ящик Пандоры!

Аббат Фуке сумел заменить почившего умельца. Спустя неделю Персеваль уже знал, благодаря его стараниям, что 10 числа предыдущего месяца торговый корабль «Архангел Гавриил», принадлежащий нантскому судовладельцу Ле Бутелье, действительно вошел в гавань с грузом леса с острова Сен-Кристоф и несколькими пассажирами на борту, но ни один из них не носил имени Сен-Реми и не соответствовал описанию его внешности.

Глава 4

Угроза

Мазарини давал свой последний бал. В тот вечер в ярко освещенных залах Лувра комедианты Месье, возглавляемые Мольером – автором, режиссером и первым актером, давали две пьесы: «Шалый» и «Смешные жеманницы». Спектакли игрались прямо на дому у знатного больного не только ради его удобства, но еще и потому, что театр Малого Бурбонского дворца, примыкавшего к Лувру, уже перестраивался, а Пале-Рояль, который Месье задумал возвести с размахом в ожидании роскошных балов, каковые должны были сопровождать его грядущую супружескую жизнь, еще не был достроен. Собственно, никто не высказывал по этому поводу огорчения, ибо галерея, где была представлена часть коллекций кардинала, не могла не восхищать ценителей. Мари де Фонсом, впервые попавшая на бал и ждавшая представления королю, обеим королевам и Месье, таращила от восторга глаза и не скрывала радости. Наконец-то она перенеслась в тот сверкающий мир, о котором мечтала, томясь в монастыре!

Эта молоденькая девушка в синем атласном платье с пышными кружевами, похожими на облака на утреннем небе, с ленточками, вплетенными в ее белокурые, изящно причесанные волосы, с ниткой жемчуга, подчеркивающей стройность ее шейки, составляла со своей матушкой, чей черный бархат и черные же кружева выглядели не трауром, а наилучшим фоном для бриллиантового ожерелья, некогда приобретенного герцогом-маршалом у одного купца из Брюгге, совершенно неотразимую пару, на которую все оглядывались с самыми разными выражениями на лицах. Мадемуазель, первой удостоившая их вниманием, не скрывала восхищения:

– Трудно сказать, которая из вас красивее. Боюсь, дорогая герцогиня, вы не сумеете долго продержать при себе это очаровательное дитя.

– Я совсем не тороплюсь замуж! – возмутилась Мари. – Я хочу быть фрейлиной новой Мадам. Говорят, когда она появится здесь, Месье будет что ни день давать балы.

– Что ж, верно, – согласилась принцесса со вздохом. – В вашем возрасте балы – это действительно самое главное в жизни.

– Разве вы, ваше высочество, больше их не любите? – с улыбкой осведомилась Мари. – Зачем тогда вы тоже их устраиваете?

– Может, и люблю, но не стремлюсь туда так, как прежде. К тому же я не хозяйка у себя дома. Возвратившись из Сен-Жан-де-Люз, я с удивлением обнаружила у себя в Люксембургском дворце мачеху.[8] Она все время плачет, шмыгает носом, всюду роется и мешает моим слугам... Иногда я даже спрашиваю себя, не лучше ли мне было бы уйти в монастырь.

В действительности меланхолия Мадемуазель была вызвана не столько этим вынужденным соседством, сколько будущим браком Месье. Ввиду своего высокого положения она всегда считала, что ее руки достоин разве что король, на худой конец – брат короля. Первый уже заключил брак, а теперь и второй собирался последовать его примеру! Неудивительно, что в последние дни у нее ни на что не глядели глаза. Сильви, отлично знавшая обо всем происходящем, позволила себе улыбнуться.

– Это было бы прискорбным шагом. Я-то думала, что ваше высочество ждет один из европейских тронов: кажется, королей вокруг хватает. Начать хотя бы с английского...

Ее перебила Мари, вскричавшая:

– Смотрите, матушка! Герцог де Бофор! До чего красив! Осанка короля! Восхитительный кавалер!

– Откуда ты его знаешь? – спросила ошеломленная Сильви.

– Как это «откуда»? Вы забыли, матушка? Ведь вы сами познакомили нас в Конфлане! С тех пор я его не забывала. К тому же он несколько раз мелькал в монастыре Визитации.

Даже если бы ей на голову обрушился потолок, Сильви взволновалась бы меньше, чем от слов дочери. Неужели и Мари, ее малышка Мари, подпала под чары, пленницей которых стала много лет назад она сама? Смех Мадемуазель, похвалившей Мари за хороший вкус, отбил у нее охоту схватить дочь за руку и вместе с ней пуститься наутек. Ведь если зло уже совершено, бегство лишено смысла. Свидетельством тому был ее собственный опыт...

Франсуа подходил все ближе, рядом с ним вышагивал Никола Фуке. Герцога сопровождали две девицы, при виде которых юная Мари не удержалась от гневного возгласа:

– О боже! С ним эти мерзкие сестры Немур! Не выношу их!

– Полностью разделяю ваши чувства, – подхватила Мадемуазель. – Они не только некрасивы, но и невыносимо высокомерны. Кто-то, видите ли, предрек им, что обе станут королевами!

Обе группы сошлись. После реверансов, цветистых приветствий и еще более цветистых комплиментов, диктуемых нравами эпохи, Мадемуазель стала вышучивать Бофора за его роль сторожа при племянницах, а Фуке отвел в сторону Сильви.

– Я узнал от своего брата, что вам стали досаждать. Этого нельзя стерпеть! Кажется, речь идет о человеке, выдающем себя за незаконнорожденного сына вашего покойного тестя-маршала?

– Именно так. Он якобы располагает подписанным маршалом обещанием жениться на его матери... Все это так запутанно, мой друг, а у вас и без того столько забот...

– Пустое! Ради вас я готов на все. Завтра же повстречаюсь с шевалье де Рагнелем и договорюсь с ним о необходимых мерах. Вашего недруга придется выуживать из парижских низов, поэтому я призову на помощь верного человека – удивительного юношу, обладающего нюхом ищейки и уже оказывавшего мне ценные услуги. Его зовут Франсуа Дегре.

– Я совсем не уверена, что он принадлежит к низам. Он обладает некоторым достоинством, к тому же я дала ему денег...

– Все равно мы перво-наперво займемся притонами. А вы, – Фуке поднес к губам руку Сильви, полуприкрытую кружевами, – должны отдыхать. Предоставьте вашим друзьям поиски субъекта, у которого нет права приближаться к вам даже на лье...

Он мельком глянул на слуг, подтащивших кресло с Мазарини к сцене.

– Вскоре у меня будет почти неограниченная власть. Можете на меня рассчитывать.

Сказав так, Фуке поспешил к королю, появившемуся в зале в окружении блестящих молодых людей. Сильви присела в глубоком реверансе, после чего подошла к группе, состоявшей из Мадемуазель, Бофора и трех девушек, и обнаружила, что сестер Немур трясет от волнения: только что они разглядели своего идола Пеглена и уже готовились, пренебрегая приличиями, броситься к нему. Но Бофор воспротивился этому.

– Либо вы успокоитесь, либо лишитесь моего покровительства! – проворчал он. – Не заставляйте меня сожалеть, что я взял вас на комедию вместо того, чтобы оставить у постели вашей матушки.

– Разве госпожа де Немур хворает? – спросила Мадемуазель.

– Вечная мигрень! О том, чтобы ей самой пожаловать к кардиналу, не могло быть и речи. А ее дочери попросту невыносимы! Подумать только, эта должна выйти замуж за лотарингского наследника! – Он указал на старшую сестру. – А у них один Пеглен в голове...

– Надо будет к нему приглядеться! – заявила Мадемуазель со смехом. – А вот и королевы! Пора занимать места, дорогая, – обратилась она к Сильви.

В следующее мгновение до слуха Сильви долетел чистый голосок ее дочери:

– Почему вы больше нас не навещаете, господин герцог? Розы Конфлана сохранили свою прелесть!

«Порой собственные дети становятся тяжелой ношей!» – пронеслось в голове у Сильви. Не оставляя Франсуа времени на ответ, она сказала взволнованно:

– Тебе пора обучаться правилам этикета, Мари! К герцогу обращаются «монсеньор». К тому же принцам крови нельзя задавать бесцеремонные вопросы.

– О, я нисколько не сомневаюсь, что... монсеньор на меня не сердится.

– Ничуть, напротив! – подхватил Бофор, пытаясь встретиться с Сильви взглядом. Но та не поддавалась. – Впрочем, предложение должно исходить от хозяйки дома.

– Что вы, матушка будет очень рада...

– Довольно разговоров, Мари! – оборвала Сильви дочь. – Как только их величества усядутся, начнется спектакль.

Королевы заняли свои кресла, Людовик XIV остался стоять, небрежно опершись о спинку кардинальского кресла. Такая поза не только не сковывала его движения, но и позволяла переглядываться с прелестной графиней де Суассон – Олимпией Манчини, бывшей до женитьбы его любовницей, к которой он снова благоволил. Считалось, что они возобновили прежние отношения. Чтобы утвердиться в этом мнении, достаточно было увидеть беспокойное выражение лица и испуганный взгляд молодой королевы, который она не сводила с мужа на протяжении спектакля. Это по крайней мере как-то ее занимало, поскольку она не понимала ни единого словечка актеров и была вынуждена полагаться на объяснения тещи.

Оба представления завершились восторженными аплодисментами. После опускания занавеса автор вышел к публике, чтобы выслушать похвалы короля и кардинала, от каждого из которых он получал пенсию в три тысячи ливров. Затем Людовик XIV поздравил своего брата с прекрасными актерами, хотя и у него актеры не хуже – труппа «Отель де Бургонь».

– Зависть короля делает мне честь, – отвечал польщенный Месье. – Могу ли я спросить брата о новостях из Лондона? Известно ли ему, когда госпожа Генриетта привезет принцессу, мою невесту? Не слишком ли все затянулось?

– Скорее это вы торопитесь, брат мой, – молвил король со смехом.

– Признаться, я действительно тороплюсь.

– Чего вам больше хочется – стать герцогом Орлеанским, Шартрским и прочая или жениться побыстрее на мощах святых мучеников?

– Наша кузина Генриетта нравится мне такой, какая она есть, – возразил обиженный Месье. – Нет никаких причин, чтобы я оказался в браке менее счастливым, нежели вы, мой брат!

Сильви тем временем успела представить свою дочь обеим королевам, которые уделили ей много внимания. Месье тоже обернулся, оглядел Мари, широко улыбнулся и молвил:

– Еще мне не терпится, чтобы мои замки украсили вот такие прелестные личики. Благодаря им мой двор станет подлинным цветником.

– Означает ли это, что наш вам не подходит?

Диалог братьев становился все более резким, поэтому Мазарини поспешил его прервать, попросив дозволения удалиться. Он и впрямь выглядел так, словно вот-вот лишится чувств. Вокруг него началась суета, Людовик же тем временем подал руку жене, чтобы увести ее. Сильви не последовала за ними: всякий раз во время балов и различных церемоний о своей должности вспоминала госпожа де Бетюн. По возвращении на улицу Кенкампуа ей предстояло прочесть дочери нотацию.

На обратном пути Мари молчала, словно воды в рот набрала, но дома, не успев снять меховое манто, возмущенно произнесла:

– Честно говоря, матушка, я вас не понимаю! Как вы невежливы с господином де Бофором! Я считала, что вы с ним друзья. Разве не так?

Это было сказано таким ядовитым тоном, что у Сильви защемило сердце. Франсуа, преследовавший ее всю жизнь, теперь превращался в камень преткновения между ней и дочерью... Желая избежать назревающей ссоры, она избрала окольный путь.

– Ты помнишь своего отца, Мари?

– Конечно, помню! Как можно забыть такую доброту, нежность, притягательность! Я была еще мала, но все равно хорошо его запомнила: такой красивый, горделивый человек...

– Тогда почему ты не чтишь его память? Разве тебе не известно, кто его убил?

– Известно. Я знаю, что шпага находилась в руке господина де Бофора, но в то время была война, и они принадлежали к разным лагерям. С тех пор успел установиться мир, произошло примирение. Госпожа де Немур, чей муж пал от его же руки, простила его...

– Она его сестра, этим все объясняется. К тому же Немур почти что принудил его принять вызов. А вообще-то откуда тебе все это известно? Из монастыря?

– Конечно! Воспитанницы не дают обета молчания, монахини тоже... А твои доводы слабы: госпожа де Немур его сестра, но и ты можешь сказать о себе почти то же самое. Разве вы не вместе воспитывались?

– Да, вместе. Я очень его любила – так, как любят родных братьев. Но...

– Как же тебя угораздило в него не влюбиться? Ведь мужчину интереснее его трудно себе представить! Ты могла бы выйти за него замуж?

– Не болтай глупостей! Он принадлежит к роду Бурбонов, а я – к гораздо более скромной дворянской ветви.

Мари небрежно отмахнулась и от этого объяснения.

– Разве это важно, когда любишь? Возможно, раньше это и имело значение, но я – дочь герцога, я-то смогла бы за него выйти. Черт возьми, вот чего мне хочется: стать его женой!

– Ты не только бранишься, но и доказываешь, что глупа. Ему уже за пятьдесят, к тому же...

– Велика важность! С виду он лет на двадцать моложе. А главное, я его люблю! Уверена, что никогда не полюблю никого, кроме него. И отец меня одобрил бы. Он был человеком возвышенных помыслов и не затаил бы ненависти к тому, кто победил его в честном поединке. Все, решено: я выйду за него замуж!

В этот момент в комнату внесло сквозняком Жаннету, которая возвратилась из Фонсома с красным от холода носом и замерзшими руками, которые не спасли рукавицы. Окинув взглядом Мари, еще не снявшую бальный туалет и сиявшую торжеством, и Сильви, понуро сжавшуюся в кресле, она сказала:

– Кажется, я поспела как раз вовремя. За кого это мы выходим?

– Мы желаем стать женой Бофора, – ответила ей Сильви. – Всегда будем любить его одного.

Понимая, насколько в ней нуждается госпожа, Жаннета весело расхохоталась.

– Помилуйте, это же старикан, годный ей в отцы!

Мари сорвалась на крик:

– Старикан? Да он моложе любого из этих придворных щеголей! И я его люблю!

– Естественно, он отвечает вам взаимностью?

– Н... нет. Пока нет. Не думаю... Но обязательно полюбит! Я сумею так вскружить ему голову, что он будет меня обожать!

Жаннета взяла девушку за руку и повела к лестнице, приговаривая:

– Что-что, а смерть от скромности вам не грозит. Лучше ступайте спать, котеночек! С такими мыслями в головке вы наверняка увидите чудесные сны. А мне надо поговорить с госпожой герцогиней.

Мари удалилась, напевая про себя песенку из комедии Мольера. Жаннета вернулась к Сильви, устремившей на нее встревоженный взгляд.

– С чем ты явилась? Что-то случилось? Чтобы примчаться в столь поздний час, надо иметь веские причины...

– Ничего не случилось, просто соскучилась по городскому воздуху. Корентэн утомил меня подсчетами, заботами по хозяйству, ездой взад-вперед по имению. Я предоставила ему заниматься всем этим дальше и отправилась сюда.

– Вы поссорились?

– Вот еще! Просто надо время от времени напоминать ему, что значит жить без меня. Лучше скажите, госпожа: то, что я сейчас слышала, – это серьезно?

– Что Мари увлеклась Бофором? Боюсь, да.

– Вас это так печалит? Советую вспомнить, что в пятнадцать лет сердце не ведает постоянства.

– Мое познакомилось с постоянством еще раньше, в четырнадцать. Именно тогда я повстречала прелестника в лесу Ане...

– Да, но после этого вы с ним не расставались, вот время и сделало свое дело и скрепило то, что было еще хрупко. Мари предстоит жить при дворе, входить в свиту шестнадцатилетней принцессы. Балы, внимание красивых молодых людей... Она быстро излечится.

– Да услышит тебя господь, Жаннета...


6 февраля в Лувре случился сильный пожар, затронувший так называемую Малую галерею, смежную с покоями Мазарини. Тот пришел в ужас и, невзирая на свое критическое состояние, распорядился отвезти его в Венсенн, где расположился на первом этаже Королевского павильона, большая часть которого была возведена им самим. Сам король переехал в Сен-Жермен, но по численности людей, последовавших за Мазарини и за королем, легко можно было судить, кто управляет делами королевства. Сильви уехала с королевой, оставив детей на попечение Персеваля, аббата и его верных слуг.

Мазарини отходил в Венсенне от пережитого страха и, заботясь о престиже, представал перед своими людьми только чисто выбритым, в огненной сутане и скуфье на голове. В свободное время он, опираясь на плечо верного слуги Бернуэна, медленными шажками бродил по галереям, осматривая свои коллекции, которые приказал перевезти в замок. Казалось, все эти картины, скульптуры, украшения и мебель обладают способностью удерживать его на этом свете.

Тем временем произошло событие, которого с таким нетерпением ждал Месье: в Гавре высадилась принцесса Генриетта с матерью и большой английской свитой. Они едва не стали жертвами плохой погоды в Ла-Манше. Сама принцесса перед посадкой на корабль была уже больна и чуть не умерла в шторм.

Однако при прибытии будущей Мадам в Сен-Дени, где ее встречали король, королевы и весь двор, оказалось, что за считанные месяцы из прежней гусеницы успела проклюнуться очаровательная бабочка. Когда-то грустная, худенькая девочка-подросток, предмет жалости и снисхождения, с которой юный Людовик отказывался танцевать по причине ее невзрачности, стала очаровательной девушкой, возможно, излишне худой, но все равно изящной, грациозной, с милым личиком, прекрасным оттенком кожи, огромными карими глазами и великолепными каштановыми волосами с рыжеватым оттенком.

Людовик сразу же разглядел ее красоту. Что касается Месье, то он излучал восторг, твердил, что влюблен сильнее, чем когда-либо прежде, и не обращал внимания на насупленный вид своего сердечного друга, опасного красавца шевалье де Лорена.

– Что скажете теперь, братец? – обратился он к королю чуть свысока. – Как вам показались мощи святых мучеников?

– Я еще больше утвердился во мнении, что с женщинами надо быть готовым ко всему. А вам, любезный брат, несказанно повезло. Постарайтесь не забыть это чересчур быстро...

– Этому никогда не бывать! – вскричал принц пылко. – Мои друзья, которых я посылал в Гавр встречать жену, взирают на нее глазами умирающих. Я уж не говорю о Бекингеме, прибывшем вместе с ней...

И действительно, к великому смятению Анны Австрийской, на нее нахлынули волной волнующие воспоминания. Генриетту и ее мать сопровождал фаворит короля Карла II, великолепный Джордж Вильерс, сын человека, ставшего некогда самой большой ее любовью, которому она едва не уступила в амьенском саду. Позволив этому молодому человеку, слишком похожему на того, чей образ навсегда запечатлелся в ее сердце, поднести к губам ее руку, Анна Австрийская улыбнулась так, что искушенные придворные тотчас смекнули: молодой герцог получил право на покровительство королевы-матери. Все затаили дыхание, почувствовав, что скоро разразится драма.

Король пожелал, чтобы бракосочетание его брата было обставлено с небывалой пышностью. Невеста и ее мать снова пользовались гостеприимством Лувра, но принимали их совсем не так, как во времена изгнания: вместо пустых покоев на первом этаже, лишенных каких-либо признаков комфорта, а порой и без обогрева, им были предоставлены просторные залы, затянутые парчой, застеленные толстыми коврами, завешанные новыми картинами в золоченых рамах, обставленные ценной мебелью, с высокими зеркалами, множащими до бесконечности роскошь убранства, с канделябрами, утыканными розовыми свечами, с толпой вышколенных слуг и вымуштрованных стражей.

Великий пост приближался к концу, и праздникам не было числа. 25 февраля король и самые молодые и красивые придворные исполнили балет. Мари де Фонсом не находила себе места от злости: ей, как и прочим молодым фрейлинам и всему окружению Мадам, предстояло появиться в свете только по случаю брачной церемонии. В этот раз сопровождать мать она не могла. Пришлось остаться дома, в обществе Персеваля, который, посмеиваясь, предложил ей развлечься шахматами. Сочтя это намеком в дурном вкусе, она разгневалась, сбежала и заперлась в своей комнате, чтобы дуться там в одиночестве.

Бал действительно получился незабываемым. Многие находили странным, что королевский балет назван на сей раз «Нетерпение»: как можно допускать такую бестактность, когда Мазарини доживает в Венсенне последние дни? Но действие показало, что речь идет всего лишь о молодом супруге, нетерпеливо ждущем, когда же сбудутся его мечты. Жених и невеста, сидя бок о бок, красные от смущения, аплодировали так, что отбили себе ладони, однако внимание двора было, как ни странно, приковано не к ним, а к королеве-матери. Одевшись по своему обыкновению во все черное, она выбрала неожиданное украшение: на черном бархатном банте, прикрепленном к ее плечу, вызывающе сверкала дюжина великолепных бриллиантовых подвесок.

Маршал Грамон, большими трудами добившийся чести сопровождать госпожу де Фонсом, закашлялся от удивления.

– Значит, она хранит их до сих пор! – пробормотал он в усы. – Глазам своим не верю...

– О чем вы? – спросила Сильви.

– О подвесках, которые вы видите на плече у королевы-матери.

– Действительно, наконец-то она их надела! Я часто натыкалась на них в ее шкатулках. Мода на подобные украшения уже прошла.

– Лучше спросите, почему она надела их именно сегодня. Я вам отвечу: в честь молодого герцога Бекингема!

– С какой стати?

– Вы слишком молоды, чтобы знать эту невероятную историю... Пойдемте лучше поздравим господина Д'Артаньяна, обновляющего нынче свой мундир капитана мушкетеров.

Блестящий офицер был воистину неотразим в своем красном мундире с золотым шитьем. Любуясь им, трудно было догадаться, что об этом звании и соответствующей форме он мечтал целых тридцать лет. Он прислонился к двери и, сложив на груди руки, как будто следил за спектаклем, однако внимательный наблюдатель заметил бы, что в действительности он не сводит глаз с Анны Австрийской; приглядевшись, можно было даже обнаружить в его темных глазах слезы.

Грамон был, по всей видимости, именно таким наблюдателем. Прошествовав перед капитаном, он шепнул Сильви:

– Не будем ему мешать. Мы еще успеем его поздравить.

Подобная деликатность понравилась Сильви гораздо больше, чем все любовные клятвы Грамона, и она по собственной воле взяла его под руку, несказанно его обрадовав.

– Почему бы вам не поведать мне эту волнующую историю, любезный граф? – обратилась она к нему.

Остановившись вместе с Сильви в оконной нише – проверенном убежище давних знатоков дворца, – Грамон пересказал то, что для большинства было легендой, а для посвященного меньшинства – неопровержимой былью. В последнее посольство Бекингема-отца, которое тот, безумно влюбленный во французскую королеву, убедил своего монарха Карла I доверить именно ему, Анна Австрийская подарила ему эти самые подвески, которые сама получила в подарок от мужа. Ришелье, узнав об этом от своих шпионов, поручил своей английской сообщнице, леди Карлайл, украсть один из подвесков и доставить ему. После этого кардинал принялся нашептывать подозрительному Людовику XIII, что королева почему-то никогда не надевает подаренные им подвески, хотя они ей чрезвычайно к лицу... Король, разумеется, потребовал, чтобы королева появилась на первом же балу в его подарке, чего она уже никак не могла исполнить. И вот преданный человек и горстка его друзей с риском для жизни добыли у герцога злополучные подвески и умудрились вовремя доставить их королеве.

– Этим преданным человеком был наш Д'Артаньян, – закончил Грамон свой рассказ. – Мы с ним давние друзья. Неудивительно, что он разволновался при виде этих драгоценностей: они всколыхнули дорогие ему воспоминания.

– Видимо, королева отблагодарила его по-царски?

– Она вручила ему свой портрет, который он считает ценнейшим своим достоянием – после шпаги, разумеется. Из-за этого у него возникают постоянные недоразумения с женщинами.

– Он женат?

– Женился несколько месяцев назад на миленькой вдовушке с хорошей рентой, но она уже сумела превратить его жизнь в ад. Во-первых, она оказалась святошей: после каждого прилива чувств она соскакивает с супружеского ложа и выпрашивает у господа прощения за то, что почитает ужасным грехом; во-вторых, проявляет такую болезненную ревность, что не терпит вывешенного в спальне супруга портрета королевы...

Сильви не удержалась от смеха.

– Не смейтесь, несчастная! Это серьезнейшие разногласия. Вот и сегодня вечером она наверняка не находит себе места, зная, что он здесь.

– Почему он не взял ее с собой?

– Она беременна, к тому же ненавидит двор, считая его гнездилищем разврата.

Д'Артаньян уже заметил эту пару и догадался, что их беседа посвящена ему. Подойдя к Сильви, он поклонился, демонстрируя искреннюю радость от встречи.

– Счастлив снова вас видеть, госпожа герцогиня! Я не забыл приключения, которое мы с вами пережили, и по-прежнему испытываю к вам огромную благодарность.

– Приключение, благодарность? А я ничего не знаю! – ревниво протянул маршал.

– Я все вам расскажу, дружище. Знайте, госпожа герцогиня – удивительная женщина...

– Уж этого вы мне можете не рассказывать!

– Какова судьба нашего... протеже? – осведомилась Сильви.

– Сен-Мара? Он дорос до бригадира и ведет теперь образцовую жизнь. Он в прекрасных отношениях с господином Кольбером, а этим все сказано...

– Кстати, о дружбе, – подхватила Сильви с улыбкой. – Могу я рассчитывать на вашу, господин Д'Артаньян? Отсюда до моего дома рукой подать. Знайте, вы в нем – всегда желанный гость.

Мушкетер радостно приложился к поданной ему руке.

– Это приглашение я не забуду. Благодарю, госпожа герцогиня! Что до дружбы и уважения, то я издавна испытываю к вам то и другое. А теперь вынужден откланяться: меня требует к себе король.

Орлиный взор офицера, привыкшего читать по лицам, уловил не облеченный в слова призыв короля и поспешил к нему.

– Я уже сожалею, что заговорил с ним, – проворчал маршал. – Этот молодец способен взять вас в осаду.

– Это никому не под силу, если на то не будет моего согласия. Вам это должно быть известно лучше, чем всем остальным, дорогой маршал!

Этим вечером веселье завершилось раньше обычного. Кардиналу стало до того худо, что он послал за королем. Тот немедленно принял решение, что уже на следующее утро двор перебрался в Королевский павильон в Венсенне, чтобы не покидать кардинала до его последнего вздоха. Для Сильви это означало переезд всех ее домашних в Конфлан, чтобы быть к ней поближе.

Маленький Филипп был в восторге: он любил Конфлан не меньше, чем Фонсом. Сильви была рада встрече с подругами – де Сенеси и Плесси-Бельер. Одна Мари протестовала:

– А как же свадьба? Когда она произойдет?

– Когда кардинал при смерти, назначить дату невозможно. Королева Генриетта и ее дочь останутся в Лувре, а Месье – у себя в Тюильри, чтобы быть к ним поближе. Остальной двор последует за королем. Потерпи, – закончила Сильви уже мягче, видя, как расстроена дочь. – Ждать осталось недолго.

– Если он завтра умрет, будет траур?

– Скорее всего. Но он – не член королевской семьи, поэтому траур будет недолгим. Месье не захочет ждать месяцы.

Поутру, когда в кареты грузили необходимый госпоже де Фонсом личный багаж – из-за частых переездов с места на место все ее резиденции пребывали в постоянной готовности принять хозяйку, – посланец Никола Фуке доставил ей записку, содержавшую всего три короткие фразы, мигом улучшившие ее настроение: «Ваш мучитель в Бастилии. Я прослежу, чтобы он там и остался. Целую ваши милые пальчики...»

Погода был ужасная – дождь с ветром, но Сильви ощутила легкость, как под весенним солнышком.

– Слава богу, наконец-то мы вздохнем свободно! – С этими словами она протянула письмо Персевалю.

– Не знаю, как ему это удалось, – сказал тот, пробежав короткие строки. – Вот что значит генеральный прокурор парламента!

– И будущий премьер-министр! Ах, дорогой крестный, вы не представляете, как я рада! Кошмар рассеивается.

В это время из дома появился Филипп, сопровождаемый аббатом Резини, и кинулся к лошади – он все время твердил, что уже вырос и не собирается ездить в карете, как младенец. Мать подбежала к нему, заключила в объятия и прижала к себе, забыв, как он гордится своей шляпой с перьями.

– Матушка! – возмутился мальчик, ловя свалившуюся с головы шляпу. – Позаботьтесь о моем достоинстве. – Потом его кольнула тревожная догадка. – Или я вас больше не сопровождаю? Вы со мной прощаетесь?

– Нет, сынок, просто захотелось тебя обнять. Такого бравого всадника надо поискать!

– Так-то лучше!

У Персеваля эта сцена вызвала улыбку, Мари же только досадливо пожала плечами. Она уже сидела в карете, закутавшись в меховую полость, из-под которой торчал один носик, и являла собой воплощение неудовольствия и презрения ко всему свету: и к дождливому утру, и к Конфлану, где даже не позаботились выяснить, не залила ли Сена сад, ко всем домашним, включая мать, к Венсеннскому дворцу, куда не показывался Бофор, не желая приближаться к башне, в которой его продержали пять долгих лет, и особенно к кардиналу Мазарини, который так тягостно и неизящно перебирался в мир иной...

Всесильный министр тем временем еще не начал агонизировать, вопреки впечатлению, произведенному его отчаянным призывом к королю. Просто, узнав от врачей, что времени у него уже в обрез, он пожелал дать молодому монарху советы, продиктованные его длительным политическим опытом. На протяжении двух недель в тиши спальни, охраняемой верным Бернуэном и швейцарцами, не допускавшими к больному даже врача, этот человек пятидесяти восьми лет, выглядевший десятка на полтора лет старше, сломленный недугом и непосильной работой, которую он взваливал на себя столько лет, нашептывал в жадные уши свое политическое завещание, сопровождаемое советами секретного свойства, последствия которых начали сказываться уже очень скоро.

Лежа на смертном одре с напудренным для сокрытия следов болезни лицом, он произносил слова, тяжесть которых превзойдет кое для кого тяжесть могильных плит. Трудно было расслышать в этих речах христианское смирение, каковое должен был бы проявить человек, готовящийся предстать пред господним судом, однако Людовик XIV внимал этим речам с неослабным интересом. Под конец Мазарини открыл королю, что завещает ему свое огромное богатство. Завещание сопровождалось условием, больно ударившим по королевской гордости: от него потребовали обещания, что он не станет разорять родню своего министра, как ни велик был соблазн сделать это, учитывая, как часто монарха держали на голодном пайке. Получив желаемое обещание, Мазарини облегченно перевел дух и перешел к своему последнему наставлению...

Повсюду в замке, особенно вокруг строго охраняемой спальни умирающего, крепли дерзкие надежды и разбухали необузданные амбиции. Фуке проводил часы в обществе королевы-матери, своей главной союзницы, Кольбер нес неусыпный караул в прихожих спальни, вооруженный бумагами, которые он рассчитывал успеть представить на рассмотрение, канцлер Сегье плохо скрывал свою надежду на высшую должность, красавица Олимпия де Суассон уже воображала себя признанной фавориткой, вертящей королем и вершащей дела королевства; и только молодая королева возносила молитвы...

Впрочем, дамы ее свиты уже пришли к заключению, что она чрезмерно привержена молитве и что страстей у нее, помимо чувства к супругу, две: богобоязненность и игра. Вернее, азартные игры, преимущественно на деньги. Не имея возможности предаваться этому греху в отцовском дворце, она теперь предавалась вовсю этой страсти, обходившейся ей весьма недешево.

Наконец свершилось то, чего ждали и на что надеялись. В ночь с 8 на 9 марта, примерно в 4 часа утра король, спавший рядом с королевой, был разбужен Пьерретт Дюфур, горничной Марии-Терезии, которую он просил оповестить его о смерти Мазарини. Кардинал испустил дух между двумя и тремя часами ночи. Не тревожа жену, Людовик встал, поспешно оделся и побежал в комнату умершего, где уже находился маршал Грамон, которого он обнял со словами:

– Мы потеряли верного друга.

Было немедленно отдано повеление о трауре по чину члена семьи. Король много плакал в отличие от своей матери, которая не пролила ни слезинки. Спустя несколько часов он вернулся в Париж, где назавтра был созван Совет. После его отъезда Венсеннский замок опустел, как по волшебству, оставив усопшего в одиночестве, всегда окружающем тех, кому уже не на что надеяться.


На следующий день в семь утра в Лувре, в обычном зале, собрался Совет. Вокруг канцлера Сегье, еще более важного, чем обычно, толпились семеро министров и государственных секретарей. Сегье бросал высокомерные и насмешливые взгляды на суперинтенданта финансов, но тот их открыто игнорировал. Фуке, как всегда элегантный и, невзирая на ранний час, одетый с иголочки, был, впрочем, несколько более рассеян, чем обычно, и поглядывал в окно, за которым текла затянутая туманом Сена; туман был настолько густым, что противоположный берег было невозможно разглядеть.

Появился король, одетый во все черное. Присутствовавшие, поприветствовав его, разошлись по своим привычным местам, король же остался стоять, вследствие чего никто в зале не смог сесть. Людовик XIV устремил взгляд на канцлера, и тот от его властного взгляда быстро лишился недавней напыщенности. Король заговорил, и все застыли: этот тон был им незнаком.

– Господа, – начал он, – я собрал здесь всех вас, своих министров и государственных секретарей, дабы объявить, что до сих пор я дозволял управлять моими делами ныне усопшему кардиналу. Теперь пришло время взять все в собственные руки. Вы будете помогать мне советами, когда таковые потребуются. Что касается печати, менять которую я не собираюсь, то я прошу и приказываю, господин канцлер, ничего не скреплять ею без моего повеления и не обсудив дела со мной, если кто-либо из государственных секретарей прежде не передаст вам мое решение на сей счет. Вам, мои государственные секретари, я повелеваю не подписывать никаких бумаг, включая охранные грамоты и паспорта, без моего повеления. Вас, господин суперинтендант, я прошу использовать Кольбера, порекомендованного мне господином кардиналом. Лионн может быть уверен в моей поддержке: его службой я доволен.

Эта короткая речь произвела эффект разорвавшейся бомбы. Семерка, собравшаяся вокруг длинного стола, не поверила своим ушам. Обходиться без премьер-министра! Совет, низведенный до роли советчика, «когда это потребуется». Скупая похвала в адрес Гуга де Лионна, министра иностранных дел, наводила на мысль, что удовлетворение его трудами можно трактовать как недовольство усилиями остальных.

Канцлер Сегье даже занемог от расстройства и поспешил домой, в тепло, к книгам и обильному имуществу. Фуке побежал к королеве-матери и стал терпеливо ждать ее пробуждения, чтобы рассказать ей о происшедшем. Анна Австрийская встретила его рассказ смехом.

– Разыгрывает из себя всесильного, – сказала она, пожимая плечами. – Слишком привержен удовольствиям! Эта ревностность не продлится долго: ведь кардинала не стало, и теперь никто не будет защелкивать перед его носом кошелек...

Спорить с этим было невозможно. Фуке возвратился в Сен-Манде, испытывая облегчение.

Глава 5

Cмертельный праздник

Венчание Филиппа Орлеанского и Генриетты Английской состоялось 30 марта в часовне Пале-Рояль, бывшего в то время резиденцией вдовы Карла I, матери новобрачной. Преподобный Коснак отслужил службу перед алтарем, украшенным белыми и серебряными розами, посаженными на рыбий клей, прославленными изделиями братьев-кудесников из Шайо. Со времени смерти Мазарини прошло всего три недели, однако свадьба получилась веселой. Мадам была восхитительна, Месье сиял, как солнце в небе, окруженный самыми видными придворными, которых затмевал, впрочем, ослепительный герцог Бекингем-младший. Обе королевы-матери улыбались счастливыми улыбками. Только Мария-Терезия безуспешно прятала заплаканные глаза, удрученная тем, что ее супруг не сводит взгляд с новобрачной. Молоденькие фрейлины тем временем в нетерпении ожидали, когда их представят новой госпоже.

Больше других волновалась Мари. В часовне было недостаточно места, поэтому наблюдать церемонию венчания им не довелось, но это ее не беспокоило. Ей достаточно было находиться рядом и ждать, когда раздвинется занавес и начнется жизнь, о которой она грезила.

При этом она с любопытством наблюдала за людьми, которым предстояло вместе с ней служить день за днем принцессе, и задавалась вопросом, с кем из них лучше было бы сдружиться, по примеру ее матери и госпожи де Отфор. Пока что ответить на этот вопрос было затруднительно, поскольку им еще не разрешили открыть рот. Суровая госпожа де Лафайет, близкая подруга королевы Генриетты-Марии, собрав их, довольствовалась перечислением имен. Из всего десятка Мари запомнила только четыре; остальные пока что не вызывали у нее интереса, ибо принадлежали к той категории общества, которую она непочтительно звала «баранами»: перемещались исключительно отарой и были на одно лицо. Все в отаре были, разумеется, хорошенькими, зато выделенная Мари четверка как будто отличалась умом.

Особенный интерес вызывала носительница наиболее звонкого имени – Атенаис де Рошшуар-Мортемар, или мадемуазель де Тоней-Шарант: высокая, ослепительная блондинка, со сверкающими, как голубые бриллианты, глазами, она поражала величественностью жестов, прекрасными манерами и живым умом, доказательством которого становилось каждое ее словечко.

Луиза де Ла Бом Леблан де Лавальер тоже была блондинкой, но в остальном выглядела противоположностью Атенаис. Она была нежна и бела, как луна, тонка и гибка, с глазами небесной голубизны и совсем светлыми, с серебряным оттенком, волосами. Бросалась в глаза ее робость.

Две другие девушки были брюнетками. У Авроры де Монтале была кожа оттенка слоновой кости и живые черные глазки; самая веселая из всех, Элизабет де Фьен, была скорее темной шатенкой с розовыми щечками и томными карими глазами. Поразмыслив, Мари решила, что ее больше устраивают Тоней-Шарант и Монтале: первая потому, что напоминала ее крестную, горделивую Отфор, вторая потому, что с ней вряд ли можно было заскучать. Лавальер слишком походила на агнца, готового к закланию, а Фьен, судя по всему, ничего вокруг не интересовало. Правильность выбора быстро подтвердилась: одна из двух улыбнулась Мари, другая подмигнула.

Представленные друг другу девушки собрались втроем.

– Не знаю, каким вам представляется наше будущее, – взяла слово Атенаис де Тоней-Шарант, оказавшаяся самой старшей, – но мне сдается, что состоять при Мадам, а не при королеве – большое везение...

– С ней нас ждет гораздо больше праздников! – подхватила Аврора де Монтале, радостно поглядывая на молодых людей, сгоравших от нетерпения с ними познакомиться. – Вы, Фонсом, наверняка разбираетесь в этом лучше остальных: не находит ли ваша матушка, все чаще подменяющая госпожу де Бетюн, свои обязанности чересчур тягостными? Все эти карлики, дуэньи, вымоченные в кропильницах, и бесконечные молитвы – и это когда весь двор рвется петь и плясать!

– Поделюсь с вами секретом, – ответила Мари со смехом. – Моя матушка способна смириться с любыми причудами, но что ей портит жизнь – так это шоколад! Она терпеть его не может, ее от него тошнит. А королева, как назло, пьет его по несколько чашек в день...

– По мне, это не беда. К этому куда проще привыкнуть, чем к молитвам.

– Мадемуазель! – прикрикнула Атенаис. – Не будем отвлекаться на глупости, лучше выберем тех, с кем хотим знаться, и договоримся друг другу помогать. Главное – не делать друг другу гадостей. Например, мне по вкусу маркиз де Нуармутье.

– Вот чудеса! – прыснула Монтале. – Говорят, он в вас влюблен и собирается просить вашей руки. Что до меня, то я мечу выше. Если не герцог Бекингем, который обязательно уедет, чтобы не вызывать ревность у Месье, так граф де Гиш – по-моему, он...

– Плохой выбор, дорогая! – перебила ее Атенаис. – Наследник маршала Грамона – близкий друг Месье.

– Вы так считаете?

– Уверена. Тем не менее не исключено, что он им не останется надолго, если будет продолжать смотреть на Мадам так, как он это делает уже десять дней. Провалиться мне на этом месте, если он в нее вот-вот не влюбится!

– В таком случае, – философски рассудила Аврора де Монтале, – мне придется поискать кого-то еще. А вы? – обратилась она к Мари. – Кому отдано ваше сердечко?

Малышка – она была самой молодой в троице – густо покраснела.

– Ну, я... Меня не привлекают молодые люди. Мне нравятся настоящие мужчины, а не сосунки.

– Вас покорил какой-то старичок? – насмешливо спросила Атенаис. – Как жаль! Немедленно выкладывайте нам все! Ведь мы будем близки, как настоящие сестры.

Обе были милы, настроены по-товарищески и не собирались над ней подтрунивать, однако Мари не торопилась называть имя человека, не выходившего у нее из головы и из сердца. Оглянувшись, она нашлась с ответом:

– Это... Д'Артаньян!

– Капитан мушкетеров?

Обе собеседницы не скрывали изумления. Мари задрала носик и отчаянно замахала веером.

– Почему бы и нет? Самый искусный клинок королевства! А какие зубы!..

Поняв, что их водят за нос, Атенаис и Аврора от души расхохотались. Атенаис погладила пальчиком щеку Мари.

– Ваша правда: мы слишком любопытны. Храните свой секрет, маска! Одно ясно уже сейчас: вместе нам не будет скучно.

С того дня Сильви видела дочь только на религиозных церемониях, где собирался весь двор, вернее, все дворы, хотя было заметно, что двор Мадам превосходит остальные. Вся молодая, богатая, живая и жадная до веселья французская знать собиралась во дворце Тюильри или во дворце Сен-Клу, превращенном Месье в игрушку. Сам Месье обладал тонким вкусом, и если страсть к молодой жене утихла у него уже через две недели, то это только подстегнуло его желание находиться в центре элегантной парижской жизни и не выходить из моды.

Что до Мадам, то она очаровала буквально всех. Все быстро оценили ее живость, непосредственность, ум, стремление покорять и веселиться. Отъезд Бекингема, ускоренный Месье, твердившим матери о наглости герцога, – он принадлежал к худшей породе ревнивцев, которые ревнуют, даже не любя, – не был замечен Мадам. Красавчик герцог отслужил свое и должен был быть заменен новой мишенью, гораздо сильнее вдохновлявшей красавицу принцессу, – самим королем, навещавшим ее не реже одного раза в день.

Сам Людовик скрепил своей подписью брачный контракт Марии Манчини, своей юношеской любви, и богатейшего принца Колонна и, не моргнув глазом, проводил ее в Италию, после чего избавился и от Олимпии де Суассон, сделав ее суперинтенданткой в доме королевы взамен принцессы Палатин. Его жене это не доставило ни малейшей радости: пусть муж и ложился каждый вечер к ней в постель, его увлечение Мадам можно было разглядеть невооруженным глазом.

Зато Фуке часто наведывался в Конфлан, где Сильви решила остаться с приближением хороших дней, а также из-за слухов, что в скором времени король перенесет свой двор в Фонтенбло. Этот милый особняк, расположенный поблизости от Сен-Манде и от имения госпожи дю Плесси-Бельер, представлял для Фуке тихую гавань, где он всегда мог рассчитывать на понимание и одобрение обеих женщин, которые виделись так часто, что, навещая одну, он нередко заставал и другую.

После знаменитого заседания Совета, на котором Людовик XIV объявил о своем намерении править единолично, суперинтендант не мог отделаться от смутного беспокойства, хотя королева-мать успокаивала его, как могла. Отрадно было, впрочем, наблюдать грусть Сегье, который уже видел себя в шкуре Мазарини. Разочарование человека, вызывающего у нас неприязнь, всегда отрадно... Положение самого Фуке как будто оставалось прежним, то есть великолепным, хотя помеха в лице Жана-Батиста Кольбера становилась все ощутимее. Кольбер, его злой гений, был превращен по воле короля в его правую руку и получил право присутствовать на Совете. Посторонним могло казаться, что они примирились, однако великолепный Фуке был полон решимости и дальше игнорировать этого сына суконщика, обреченного, по его мнению, на подчиненное положение.

– Не будьте с ним слишком пренебрежительны! – нашептывал суперинтенданту Персеваль де Рагнель. – Иначе он всегда будет вам завистливым недругом.

– Будьте настороже, иначе он съест вас живьем, – подхватила госпожа дю Плесси-Бельер, присутствовавшая при разговоре. – Я чувствую, как он готовит ваше падение.

– Мое падение? С чего вы взяли, маркиза? – Фуке высокомерно махнул рукой, невольно копируя герцога де Гиза с его знаменитым «не посмеет!»

Последующие дни как будто подтверждали его правоту: король был с суперинтендантом бесконечно мил, а тот лез из кожи вон, чтобы его развлечь. Как-то вечером, снова оказавшись среди своих друзей, Фуке торжественно провозгласил:

– Королева-мать и я были правы: король возжелал веселья! Ему наскучило наблюдать, как Месье и Мадам перетаскивают к себе все живое, что есть в королевстве, и он переводит двор в Фонтенбло, чтобы устраивать там пышные праздники.

– А вы, мой друг, станете их оплачивать, – вставил Персеваль.

– Разумеется. Он требует четыре миллиона!

Колоссальная сумма приковала к креслам маленькую компанию, собравшуюся в салоне Сильви, распахнутые окна которого – погода была изумительная – выходили на цветущие кусты сирени. Госпожа дю Плесси-Бельер отставила, едва пригубив, чашку с чаем – напитком, завезенным во Францию в 1648 году, у которого уже успели появиться приверженцы.

– А они у вас есть?

– На сегодняшний день я не располагаю всем количеством денег, но оно у меня будет, можете не сомневаться. Уж я постараюсь порадовать короля! Вы еще не знаете всего: пока двор будет пребывать в Фонтенбло, мне предложено принять короля у себя в Во!

– Он требует у вас четырех миллионов и приема в Во? – переспросила госпожа дю Плесси-Бельер. – Полагаю, вы хорошо понимаете, во что это выльется. Вы не отделаетесь кружкой молока от ваших коровок.

– Не отделаюсь. Я знаю, что прием двора в Во будет стоить мне гораздо дороже. Полагаю, король желает прощупать мое послушание, определить степень моей преданности. Что ж, даже если на это уйдет три четверти моего состояния, я знаю, что король мне все вернет.

Его собеседники тревожно переглянулись. Фуке сообщил им две новости, которые должны были его ужасать, но при этом оставался весел и беспечен.

– Все вернет? – повторил за ним Рагнель. – Откуда такая уверенность? Я, к примеру, склонен полагать, что король стремится разорить вас, мой друг. За всем этим стоит Кольбер, вращающий штурвал...

– Пусть вращает. Сообщив мне свою волю, его величество дал понять, что собирается оказать мне огромное доверие.

– Какое еще доверие, боже правый?

Немного поколебавшись, Фуке улыбнулся и ответил:

– Мне следовало бы держать это при себе, но, видя, как вы расстроены, спешу вас обнадежить. Канцлер Сегье – человек преклонных лет. Скоро ему отправляться на покой, в свое герцогство Вильмор, где у него скопились немалые богатства. Его пост обещан мне, но под строгим секретом! Теперь я все вам выложил и должен спешить в Сен-Манде, где меня ждут. У меня столько дел!

Когда стих галоп его великолепных лошадей, все трое долго молчали, переваривая услышанное. Первой не выдержала маркиза.

– Если бы не существовало Кольбера, я бы решила, что все это к лучшему...

– Но он существует, – продолжила за нее Сильви. – Я знаю, что король каждый вечер запирается с ним и работает. Виданное ли дело – с простым интендантом финансов! По-моему, было бы логичнее, если бы на его месте был наш друг.

– Если хотите знать мое мнение, то меня тревожит не это. Чтобы стать канцлером Франции, Фуке пришлось бы продать свою должность генерального прокурора.

– Конечно, одно с другим несовместимо. Поэтому умоляю вас, маркиза, как человека, к которому он больше всего прислушивается: пускай он до назначения не спешит расставаться с прокурорской должностью. Генеральный прокурор неприкосновенен. Его не отдать под суд. Если же он продаст эту должность еще до того, как будет произведен в канцлеры, то уподобится воину, сбрасывающему доспехи посреди поля боя...

Госпожа дю Плесси-Бельер тотчас вскочила.

– Будьте так добры, велите подать моих лошадей! Прошу извинить меня за то, что не остаюсь ужинать, но лучше я сделаю это сегодня вечером у господина Фуке. Необходимо перетянуть в наш лагерь Пеллисона, Гурвиля и Лафонтена... Дорогая Сильви, вы уедете в Фонтенбло, и я вас долго не увижу. Не забывайте о нашей дружбе и обязательно предупредите, если до вас дойдут новые тревожные слухи о нашем суперинтенданте...

– Я так и поступлю, можете не сомневаться.

Однако вскоре Сильви пришлось убедиться, что принадлежность к окружению королевы не предоставляет удобных возможностей для наблюдения за делами короля. В Фонтенбло бедняжка Мария-Терезия чувствовала себя пятым колесом в телеге и все чаще искала утешения у тещи. Подлинной королевой той великолепной весной чувствовала себя Мадам. Король посвящал ей все время, которое у него оставалось после государственных дел и нескольких ночных часов, принадлежавших его жене. Мадам была центром всех увеселений, лесных прогулок, охот, купаний в Сене, концертов и комедий, игравшихся под открытым небом. Правильнее было бы называть королевской четой не Людовика и Марию-Терезию, а Людовика и Генриетту... Это они были ослепительным полюсом притяжения для придворной молодежи – непокорной, распущенной, безжалостной, предающейся всем известным излишествам, но одновременно яркой, полной огня. Двор, насчитывавший в ту пору всего от сотни до двух сотен душ, был молод телом и душой. Ни одна ночь в Фонтенбло, где, казалось, вовсе перестали ложиться спать, не обходилась без пения скрипок и залпов фейерверков.

Однако до подлинного романа было еще как будто далеко: король определенно скучал с женой и, решив привлечь к себе всех, из кого состоял веселый двор Тюильри, естественно, уделял повышенное внимание женщине, бывшей душой этого веселья. При этом он не был единственной мишенью – такой была, по крайней мере, видимость – расчетливой кокетливости Мадам. Ей хватало осторожности не направлять свои стрелы прямо в сердце королю. Все быстро разглядели, что ей нравятся все более откровенные ухаживания красавца графа де Гиша, фаворита Месье, а также то, что Гиш пылает к ней страстью, для которой не существует ни чинов, ни условностей.

Месье попробовал было снова поймать ветер в свои паруса, но успеха на этой стезе не имел и решил отыграться на людях, которых считал виноватыми в происходящем. Генриетта, воплощение британской невозмутимости, всего лишь посмеялась ему в лицо и пожала плечами, зато Гиш позволил себе поступки, больше приличествующие в обращении с обычным надуваемым мужем, тронувшимся от огорчения умом. Багровый от гнева муж кинулся было к королю в надежде заполучить указ о заточении нечестивца в Бастилию без суда и следствия, однако Людовик не проявил желания задирать маршала Грамона, которому симпатизировал.

– Ах, брат мой, – протянул он, – я так надеялся, что вы не станете принимать все это слишком близко к сердцу! Мадам склонна к кокетству, тут я с вами соглашусь, но объясняется это всего лишь ее пристрастием к развлечениям. А Гиша вы давно знаете. Ведь это просто вспыльчивый беарнец, с которым мы уже неоднократно ссорились и мирились.

– Прежде речь шла о мелочах, не ставивших под сомнение мою уверенность в его дружеских чувствах. Но на этот раз случилось нечто, чего я не намерен сносить. Он посмел меня оскорбить, государь, посему я требую его изгнания.

– Если мне не изменяет память, совсем недавно вы точно так же требовали изгнания герцога Бекингема, угрожая в противном случае довести дело до серьезного дипломатического инцидента с Англией и моей ссоры с братом моим Карлом II. Хвала Создателю, наша матушка добилась его отъезда.

– Очень ей за это благодарен, но сейчас все обстоит иначе. Бекингем не являлся вашим подданным в отличие от Гиша. Я хочу, чтобы его схватили!

– Какое же преступление он совершил? Наговорил со злости грубых слов, о которых теперь наверняка сожалеет от всей души? Зачем же карать за это заточением, не говоря уж о виселице? Полно, братец, успокойтесь! Даю вам слово поговорить об этом с Мадам. Что же до Гиша...

– Вы собираетесь позволить ему и дальше передавать записочки, заказывать серенады и все прочее, выставляя меня на посмешище?

– Я никогда не позволю, чтобы над вами смеялись, мой брат, – веско ответствовал король. – Он отбудет в свои владения и останется там до тех пор, пока не научится вас уважать.

Тем же вечером граф де Гиш был вынужден покинуть Фонтенбло с душевной раной. Людовик XIV утешал его отца, уверяя его в своем дружеском расположении к семейству Грамон. На следующий день, прогуливаясь в лесу, он мягко пожурил Мадам. Та, разыграв недоумение из-за «несправедливых и оскорбительных намеков Месье», поблагодарила своего деверя за проявленную чуткость: разумеется, она признательна ему за избавление от докучливого влюбленного, чьи чувства не находят отклика в ее сердце, пробуждающемся от лучей восходящего светила... Вслед за тем оба, радуясь тому, что так хорошо понимают друг друга, пробыли вместе еще довольно продолжительное время.

Явившись поутру в покои королевы, Сильви почувствовала, что атмосфера накалилась. Мария-Терезия сидела на краю кровати расстроенная и заплаканная, позволяя Марии Молине ее обувать. Прежде чем встать, она прошептала слова молитвы, после чего замолчала и не произнесла больше ни словечка.

– Король не приходил к королеве ночью, – шепотом объяснила госпожа де Навай. – Первую часть ночи он изволил танцевать, а вторую провел с Мадам на Большом канале, в гондоле, с Мадам и итальянскими музыкантами.

Ничего не ответив, Сильви взяла из рук пажа подвязки, ленточки которых были украшены рубинами, и опустилась перед королевой на колени, чтобы обвязать подвязки вокруг ее ног, как того требовали ее обязанности. Поймав удрученный взгляд королевы, Сильви тихо спросила:

– Ваше величество дурно спали ночь?

– Совсем не спала, – последовал лаконичный ответ.

Воцарилось тягостное молчание. Ее величество двинулось к креслу такой тяжелой поступью, словно ее ждал эшафот. Начался ритуал утреннего туалета с безмолвным балетом пажей и горничных, подносивших воду, тазик, венецианское мыло и духи. Даже появление первой утренней чашки шоколада не вызвало улыбки на юном личике, что было совершенно необычно. Чаще поутру – особенно после исправного исполнения королем супружеского долга – Мария-Терезия бывала весела и смеялась по любому поводу; в ответ на осторожные шутки, связанные с прошедшей ночью, она хохотала еще громче и довольно потирала ладошки. Но этим утром ее словно подменили, и она не замечала солнечных лучей, заставлявших сверкать золотую отделку панелей на стенах, хрустальные вазы, полные цветов, агатовые кубки, серебряные подсвечники и туалетные принадлежности из чистого золота. Даже карлица Чика изображала спящую, свернувшись калачиком между кроватью и стеной, а обожаемый королевой негритенок Набо только посматривал на свою госпожу огромными грустными глазами.

Королева надела сорочку, затем на нее натянули белую шелковую юбку, настолько узкую, что она облепила ее наливающиеся формы. Потом настал черед корсета с китовым усом, подчеркивавшего талию. Королева поморщилась и сказала, что ее слишком туго затянули. Сильви ухватилась за эту возможность завязать разговор:

– Из-за молодости королевы и присущей ей стройности многие забывают, что она вынашивает дитя, а потому требует нежного обращения. Встреченная мной сегодня госпожа де Вивонн передала слова короля о том, что увеселения продлились дольше, чем предполагалось, потому король и не пожелал тревожить сон ее величества...

При этих ее словах Мария-Терезия возродилась к жизни.

– Verdad? Que el Rey...

– Озабочен вашим здоровьем, приобретшим ныне удвоенную важность. Это только подтверждает его любовь.

Уверения госпожи де Фонсом были вознаграждены неуверенной улыбкой.

Пока Пьеретт Дюфур, горничная-француженка, занималась великолепной прической королевы, пажи принесли нижние и верхние одежды, сшитые из плотного голубого с золотом шелка. Сильви прикрепила драгоценности к прическе и к корсажу. Еще немного духов – и Мария-Терезия поднялась, поблагодарила изящным реверансом всех, кто принимал участие в ее туалете, взяла перчатки и направилась в сопровождении Набо, несшего ее молитвенник, к королеве-матери, как у них было заведено.

На пороге покоев Анны Австрийской она столкнулась с Месье. Тот покидал мать злой и взъерошенный.

– Сестра моя, – обратился он к Марии-Терезии, – я только что жаловался нашей матушке на дурное обращение с нами обоими. Надеюсь, вы пропоете ей ту же самую песню. По совести говоря, так не может больше продолжаться! Я полон решимости удалиться в свой замок Сен-Клу, если отношение ко мне останется прежним.

Высказавшись и в сердцах забыв проститься, Месье улетел, как пушечное ядро, едва не свалив с ног дюжего швейцарского гвардейца.

Разговор Анны Австрийской со снохой остался для всех тайной, но встретившие их в часовне придворные обоих полов – дело было в воскресенье – увидели красные глаза Марии-Терезии и разозленное выражение на лице королевы-матери, что было для нее необычно, особенно рано утром. Мадам вообще не показалась. Принцесса Монако сообщила, что из-за жара и кашля ее госпожа вынуждена остаться в постели.

– Скоро мы ее навестим и утешим, – произнесла королева-мать тоном, позволявшим предположить, что за утешением может последовать нагоняй. Затем она послала госпожу де Мотвиль к королю, передать ее просьбу пожаловать к ней, как только у него выдастся минутка.

В действительности Анна Австрийская была даже рада возможности приструнить не в меру разошедшуюся молодежь, оттеснявшую на обочину Марию-Терезию и ее. Нежное отношение к ней сыновей не вызывало у нее сомнений, но она понимала, что стареет и все чаще болеет, а посему представляет все меньше интереса для двора, жадного до удовольствий.

Король явился на ее зов, выслушал все, что она хотела ему высказать, и отправился к Мадам, с которой ненадолго уединился без свидетелей. Выйдя от нее, он объявил, что вернется назавтра, после чего стал ублажать знаками внимания брата. Было решено ехать охотиться, раз иные намеченные на этот день увеселения не могли состояться.

Месье терпеть не мог охоту, которую считал слишком жестоким испытанием для своих безупречных манер и нежных рук, однако противиться не стал. Мария-Терезия, сожалея, что не может в своем состоянии сопровождать супруга на охоте – она была отличной наездницей, – завершила этот суетный день, окруженная ароматами шоколада и ладана свечей в своей молельне, обретя покой, следующий обыкновенно за ураганом. Весь замок провел безмятежный день.

После возвращения охотников суперинтендант, прибывший из своего владения Во вместе с герцогом до Бофором, вызвался придержать королю стремя перед полукруглой лестницей, построенной Людовиком XIII. Людовик XIV пришел от его изящных жестов в хорошее настроение.

– Вы явились с добрыми вестями, господин Фуке?

– Боюсь, что нет, государь. Намерение мое состояло в том, чтобы узнать, когда ваше величество сделает мне честь и почтит визитом мой дом в Во-ле-Виконт.

– Как, уже? Мы как будто говорили об августе, а теперь только июнь. И зачем столько приготовлений перед простой загородной поездкой?

– Мне предстоит принимать величайшего короля мира, а значит, все должно быть доведено до совершенства, чтобы вы, государь, остались довольны.

Улыбку Людовика XIV можно было толковать двояко.

– Примите меня так, как позволяют ваши средства, сударь, тогда я буду доволен. А, это вы, кузен Бофор? Я полагал, что вы находитесь в Сен-Фаржо, у Мадемуазель, которая в последнее время воротит от нас нос.

– Нет, государь, я был в имении господина Фуке. Мы строили грандиозные планы морских маневров в честь вашего величества.

– Вот и отлично. Но раз вы здесь, ступайте и поприветствуйте Мадам, которой нездоровится. Вам известно об ее дружеском расположении к вам. Ваше появление доставит ей удовольствие.

– Буду польщен. Но, государь, не предвещает ли ее нездоровье счастливого события?

– Я был бы этим сильно удивлен! – усмехнулся король. – Смотрите, не будьте с ней чрезмерно любезны! Месье клокочет, как ястреб, стоит Мадам бросить на другого мужчину слишком благосклонный взгляд.

В тот вечер неожиданное появление герцогини де Бетюн помогло Сильви сбежать из королевских покоев с их удушливой атмосферой. Она страдала от головных болей, вызванных как сочетанием запахов ладана и шоколада, так и словесными дуэлями, разгоравшимися что ни день между суперинтенданткой королевского дома Олимпией Манчини, графиней де Суассон, и фрейлиной Сюзанной де Навай, стоило им сойтись вместе. Крики итальянки, особы тщеславной, невеликого ума, извращенной и недоброй, отскакивали, как горох от стенки, от презрительной иронии герцогини де Навай. Последняя считала свою противницу женщиной сомнительного, согласно критериям французской знати, происхождения; желая избавиться от любовницы, превратившейся в обузу, король не нашел лучшего решения, чем поручить ей управление домом своей жены.

Не стремясь домой, где ее встретила бы чрезмерная духота, Сильви решила поискать убежища в тени парка. Король в этот час ужинал, и она надеялась, что ее никто не побеспокоит. По привычке она пересекла Партер и спустилась к Каскаду и Каналу, пронзавшему густой парк из конца в конец. Шла она медленно, машинально обмахиваясь веером в драгоценном черепаховом окладе и радуясь, что звуки, доносящиеся из замка, долетают до ее ушей все меньше. Целью ее прогулки были тишина, покой водной поверхности, застывшей под темно-синим небом, усеянным звездами и озаренным луной. Не удержавшись от соблазна, она остановилась полюбоваться красотой ночи, не слыша даже шуршания подола по песку.

И тут до ее слуха донеслись шаги. При виде приближающейся пары она прижалась к балюстраде, укрывшись в тени статуи, хотя роль невольной свидетельницы чужого разговора ее тяготила. Будучи непримиримой противницей придворных сплетен и всех бездельников, кто целый день только за ними и охотится, она уже собиралась незаметно ускользнуть, как вдруг услыхала девичий смех и мужской голос:

– Черт возьми, малышка, знаете ли вы, что это смахивает на похищение?

– Как еще было добиться возможности с вами поговорить? Сначала вас не видно и не слышно несколько недель кряду, потом вы появляетесь у Мадам тогда, когда вас меньше всего ждут. Я выскользнула в тот момент, когда вы вышли, последовала за вами и попросила уделить мне немного внимания. Вы на меня сердитесь?

Сильви не составило труда распознать голоса: ведь они принадлежали ее дочери и Бофору! Пришлось ей остаться и постараться, чтобы тень, отбрасываемая статуей, полностью ее скрыла. Ночь была ясная, и она отлично видела обоих беседующих.

– Нисколько не сержусь, юная мадемуазель. Напротив, я был бы польщен, если бы не опасение, что вы хотите рассказать мне о каких-то бедах герцогини, вашей матушки.

– Матушка? При чем тут она? С чего вы взяли, что речь пойдет о ней?

– Потому что мы с ней вместе выросли. Вам наверняка известно, насколько она мне дорога.

Нежность, прозвучавшая в голосе Франсуа, вызвала у Мари возмущение.

– Былым симпатиям пришел конец. Мать терпеть вас не может, господин герцог. Или вы забыли, как убивали моего отца? У матери не осталось никаких оснований вас любить.

– Увы, мне это известно. Будьте уверены, это удручает меня так, что не выразить словами! Ваши обвинения жестоки и ранят меня прямо в сердце. Да, герцог де Фонсом пал от моей руки, но произошло это помимо моей воли. Разве это не меняет всего? Вы слишком молоды и не знаете, что такое Фронда и что означало тогда принадлежать к разным партиям. Дуэль на равных не имеет никакого отношения к убийству.

Собеседник Мари был непоколебимо серьезен, однако она встретила его слова смехом.

– Как вы стараетесь оправдаться, хотя давным-давно одержали победу! Я, во всяком случае, считаю вас победителем.

– Счастлив, что вы отпускаете мне грехи, – сказал Бофор по-прежнему серьезно. – Вы это хотели мне сообщить?

Стало тихо, словно Мари колебалась, прежде чем броситься головой в омут. Но она была достаточно отважна, чтобы медлить слишком долго. Кроме того, слова, которым предстояло сорваться с ее языка, она готовила не один день. Сильви услыхала:

– Я хотела сказать, что люблю вас и хочу стать вашей женой.

Прозвучало это очень просто, но притом с достоинством, повергнувшим Сильви в дрожь, так как она расслышала в тоне дочери настоящую решимость. Ее малышка Мари, в которой проснулась женщина, глубоко прочувствовала каждое слово, которое только что произнесла. Франсуа, видимо, уловил это, потому что не засмеялся. Помолчав, он сказал:

– Разве я заслужил, чтобы на меня пал выбор такого очаровательного создания, как вы? И такого юного!.. Даже слишком юного, чтобы рассуждать о любви.

– Умоляю, не прибегайте к затертым штампам! Возраста, которому противопоказана любовь, не существует. Мне известно, что моя мать любила вас, когда была еще маленькой девочкой.

– Да, пока не встретила вашего отца. Сердце изменчиво, Мари. Так было с герцогиней, так будет и с вами.

Сильви мысленно благодарила Франсуа, с трудом сдерживая слезы. Ведь он знал, что она не переставала его любить и что замужество ничего в этом не изменило, однако Мари лучше было этого не знать. Не хватало только, чтобы она увидела соперницу в родной матери! Мари тем временем перешла в наступление.

– А как насчет вас, сударь? – осведомилась она насмешливым тоном, испугавшим ее мать. Женщина, которой дочь вот-вот станет, демонстрировала боевой дух и умение переносить страдания. – Неужто многочисленные любовницы занимают в вашем сердце так много места, что оно уже не способно на... законную любовь?

– Чем больше любовниц, тем меньше они отягощают. Тем более что их у меня никогда не было.

– Как, вы не любите женщин, с которыми появляетесь?

– Кажется, я ни с кем не появляюсь.

– Вот как? А госпожа д'Олон?

Бофор пожал плечами.

– Если хотите приводить примеры, мадемуазель, то выбирайте их тщательнее. Госпожа д'Олон таковым служить не может, тем более для девушки. Таких, как она, не любят.

– А мадемуазель де Герши?

– Таких тоже.

– Желаете поговорить о госпоже де Монбазон? Ее-то вы по крайней мере любили?

Глаза Бофора яростно сверкнули.

– К этому я вам запрещаю прикасаться! Имейте уважение к смерти, Мари де Фонсом! Особенно к этой. Боюсь, мне придется предложить вам продолжить прогулку в одиночестве.

Он зашагал прочь, но Мари остановила его возгласом:

– Нет! Умоляю вас, останьтесь еще немного! Простите, если я причинила вам боль, просто я полюбила в первый раз – и в последний, как бы вы к этому ни отнеслись, – поэтому я так неуклюжа...

– Истинная любовь неуклюжей не бывает. А теперь, дитя мое, выслушайте меня внимательно...

– Я вам не дитя и не хочу им быть!

– Видит бог, вы несносны! Перестаньте меня перебивать. Это вам не игрушки! Я собираюсь серьезно с вами поговорить. Во-первых, знайте, что я никогда не женюсь. В детстве меня прочили в рыцари Мальтийского ордена, и эта мысль была мне так мила, что я всегда мечтал о мореплавании. Увы, я так и не принял обет и не увидел колокольни знаменитого острова святых воинов...

– Значит, перед вами нет препятствий.

– Есть... Я сам. Женщина, которую я люблю, – простите, если вас это ранит, но не сказать этого нельзя, – никогда не согласится стать моей женой.

Мари попятилась, словно в нее угодила пуля.

– Значит, вы в кого-то влюблены? – Ее голос стал совсем другим, и это причинило Сильви боль. – Кто это?

– Я еще никому в этом не признавался, только господу и ей самой. И не уверен, что она мне поверила.

– Тогда почему бы вам от нее не отказаться и не взять в жены ту, которая, быть может, поможет вам ее забыть?

– В моем возрасте не забывают. А вас это подвергло бы огромному риску. Вы этого не заслуживаете. Глядите вперед, а не назад. Я принадлежу прошлому.

– Для двора вы, возможно, в прошлом, а для славы – нет. Вы – воин, станете адмиралом после вашего отца-герцога и будете преследовать врага по всем морям! Вам суждено героическое будущее! А я мечтаю стать женой героя, а не придворного щеголя, только и способного, что следить за дрожанием королевских ресниц.

Франсуа встретил это признание добродушным смехом, несколько разрядившим атмосферу.

– Начинаю понимать, почему вам так хочется замуж за старика! Ведь моряк редко бывает дома, и у его жены есть время вести ту жизнь, которую ей хочется, не расставаясь с ореолом славы, отбрасываемой мужем.

Гневный крик Мари потревожил сову, взлетевшую с ветки.

– Как это несправедливо! Впрочем, можете говорить, что вам вздумается, меня это все равно не заставит передумать. Я полна решимости стать либо вашей, либо Христовой женой.

Сделав это признание, она повернулась к нему спиной и зашагала к освещенному замку, подобрав руками юбку из розового атласа. Ей было невдомек, что она оставила свою мать наедине с тяжкими думами и что возлюбленный после ее ухода с огромным облегчением перевел дух.

Эта любовь была крайне несвоевременна и вызывала у него страх – у него, никогда ничего не боявшегося! Надо же было так случиться, чтобы после десятилетних мучений без единой улыбки Сильви, даже без права прикоснуться губами к ее руке, этой юной ветренице пришла блажь в него влюбиться! Что подумает она – нежная и гордая Сильви, когда узнает, что он покорил сердце ее дочери? Уж не решит ли она, что так он мстит за десять лет пренебрежения? Или что это – подлый способ приблизиться к ней вопреки ее воле?

Вспомнив привычку детства, приобретенную то ли в Ане, то ли в Шенонсо, где он боролся со смущением, бросая камешки в воду, он, набрав целую горсть, стал обстреливать поверхность Большого фонтана. Вода подсказала ему решение: уйти в море, вытребовать у всесильного Фуке корабль, осуществить наконец давнюю мечту – самую истинную, самую чистую! Отвернуться от двора с его ловушками, его коварством, бороздить моря простым капитаном с горсткой отважных людей, пока смерть любимого отца не принесет ему адмиральское звание.

Последний камешек, выпрыгнув из воды с десяток раз, подчеркнул его решение пунктиром. Выпрямившись, Бофор отправился на поиски Фуке. Дождавшись, когда он удалится на порядочное расстояние, Сильви вышла из тени статуи и продолжила прерванную прогулку. Головная боль прошла, но теперь она испытывала настоятельную потребность поразмыслить в тишине и одиночестве. Задумчиво ступая, она спустилась к мерцающей ленте канала.

Тем временем Мари вернулась в замок и встретилась с искавшими ее Тоней-Шарант и Монтале.

– Куда ты запропастилась? – крикнула первая. – Что за манера – пропадать, когда происходят самые волнующие события?

Мари чуть было не ответила на это, что Бофор волнует ее гораздо сильнее, чем что бы то ни было еще. Впрочем, она ни с кем не собиралась делиться своей тайной, а если бы и собралась, то сейчас ее откровенность пропала бы зря, так как две подруги не находили себе места от волнения.

– Что вас так разобрало? Не иначе Месье прилюдно признался своей жене в любви? – осведомилась она без всякого интереса.

– Стали бы мы тебя из-за этого искать! – махнула рукой Монтале. – Речь о самом короле!

– Какая же это новость? Всем и так известно, что король без памяти влюблен в свою невестку. Сама королева проливает из-за этого слезы.

– Может, позволишь нам все рассказать? – одернула ее Атенаис. – Иначе наговоришь глупостей. Хотя, если это тебе не интересно...

Мари жестом остановила подруг, сделавших вид, что уходят, и с готовностью повинилась:

– Не сердитесь: в последнее время у меня расшалились нервы.

– А ведь своего Д'Артаньяна ты можешь видеть ежедневно, – поддела ее Монтале.

– Верно, но у меня есть и другие поводы для беспокойства. Но это пустое, лучше расскажите...

– Вот как было дело...

И Атенаис, прирожденная рассказчица, пересказала с рвением и большим количеством достоверных подробностей сцену, разыгравшуюся у Мадам после ухода герцога де Бофора. Справиться о состоянии прелестной больной явился сам король. Впрочем, задерживаться надолго он не стал: приближалось время ужина, и его величество, обладавший завидным аппетитом, не скрывал, что голоден. Это обстоятельство и сделало последующее происшествие столь невероятным: покидая покои Мадам, Людовик, вместо того чтобы направиться к дверям, подошел к стайке фрейлин и обратился к мадемуазель де Лавальер с вопросом, нравится ли ей в Фонтенбло. Справившись с удивлением, подруги девушки отошли, как того требовал этикет, чтобы не мешать беседе короля.

– Представляешь, как мы напрягали слух? – подхватила Аврора де Монтале. – Но где там! Бедняжка Луиза покраснела, как вишня, ужасно смутилась и что-то забормотала с видом умирающей.

– Все это – в спальне Мадам? В ее присутствии? И она не сказала ни слова?

– Ни единого! Наблюдала за всей сценой из постели и пила воду с апельсином с самым благодушным видом... Но ничего, я выведаю, что сказал король Луизе. Мы дружим с тех пор, как вместе служили у старой Мадам в Блуа. От меня она ничего не скроет.

Однако любопытную Монтале ждало разочарование: Луиза отказалась пересказывать свой разговор с королем. Отбиваясь от расспросов подруги, она прижимала руки к сердцу, словно боялась выпустить наружу хотя бы частичку бесценного сокровища. Из этого ее поведения три подруги сделали любопытное заключение: при своем девичьем облике, хрупкости и безразличии к земным делам Лавальер влюблена в монарха!

– Глупая и обреченная любовь! С другой стороны, верно говорят про тихий омут и водящихся там чертей... – заключила Монтале.

Подруг ждали дальнейшие сюрпризы. Последующие дни обильно питали пересуды как среди фрейлин Мадам, так и среди всех придворных: Людовик XIV стал открыто ухаживать за Лавальер! Появляясь у Мадам, он искал глазами именно ее, прежде чем поприветствовать принцессу. На прогулке он торопился к дверце ее кареты, чтобы подать ей руку. Но поразил всех эпизод, случившийся во время грозы, когда гуляющие в лесу видели, как Людовик стоит под деревом с непокрытой головой, стараясь уберечь Лавальер от дождя своей шляпой... Воссоединившись с остальными, парочка переглядывалась со счастливым видом, что свидетельствовало о происходящем лучше долгих объяснений. Мадам, до последнего времени беспечно следившая за их играми, перестала улыбаться...

В действительности произошло вот что: видя, что их роман, который они не заботились скрывать, вызывает при дворе чрезмерное брожение умов, Людовик и Генриетта задумали перехитрить молву. Король решил сделать вид, будто он увлечен фрейлиной своей любовницы – самой скромной и робкой из всех. Выбор пал на Луизу де Лавальер, после того как Мадам, не желая создавать себе соперницу, отвергла Тоней-Шарант как слишком красивую и надменную, Фонсом как слишком юную и не способную сыграть эту роль ввиду отсутствия интереса к королю, и Монтале как слишком хитрую и непокорную.

А потом, беседуя наедине с девушкой, назначенной в жертву, Людовик XIV открыл для себя невероятную, неслыханную вещь: маленькая уроженка Турени любила его, любила страстно с того мига, когда впервые увидела его в Блуа у тетки, принцессы Орлеанской. Причем любовь ее была отдана человеку, а не королю: она предпочла бы, чтобы он превратился в простого мушкетера или мелкого дворянчика, а не был обвенчан со всей Францией и с инфантой в придачу.

Любовь притягивает любовь; сильная любовь мощно завлекает в сети. Людовик вспыхнул, как факел, и забыл Мадам, которой ничего не оставалось, кроме как искать сообщничества двух королев, дабы низвергнуть новую фаворитку. Бедняжке предстояло тяжкое отрезвление, но это в будущем, а пока толпа наметанным за века потомственной тренировки глазом высмотрела восходящую звезду и принялась ее славить.

Фуке, заглянувший на огонек к Сильви де Фонсом, потребовал подробностей.

– Я приехал из Во за новостями и услыхал историю настолько удивительную, что хотел бы, чтобы ее подтверждение или опровержение прозвучало из ваших уст. Все говорят про короля и молоденькую фрейлину, хотя в прошлый раз героиней романа была Мадам...

– С прошлого раза все переменилось. Таково мое впечатление, но вам следовало бы попытать Мари, а не меня, раз речь идет о ее подруге.

– Коли в дело замешан король, фрейлина королевы должна быть осведомлена не хуже. Полагаю, ее величеству новая история должна нравиться не больше, чем прошлая?..

Сильви усмехнулась в ответ.

– Сказать так – значит не сказать ровно ничего! Бедняжка! Подумать только: после свадьбы прошло чуть больше года, и все это время несчастная инфанта, влюбленная в своего мужа, наблюдала, как сначала он увлекся Суассон, потом – Мадам, теперь – бедной Лавальер, которой он бесстыдно щеголяет! Теперь две королевы и Мадам постоянно держатся вместе, объединенные неприязнью к новой фаворитке.

– Расскажите мне о ней! Какая она?

– Трогательное дитя. Робкая, нежная, настоящий лесной цветок. Ей всего-навсего семнадцать лет, и принадлежит она к знатному туренскому роду...

– Богата?

– Не думаю. Среди всех фрейлин Мадам эта одета скромнее остальных. Ее покойный отец, маркиз де Лавальер, не был беден, но его вдова немало потратила, прежде чем снова выйти замуж, – на сей раз за управляющего старой Мадам. Королева, разумеется, обо всем этом осведомлена и не находит себе места, как истинная оскорбленная испанка и отвергаемая жена. С любовницей более высокого ранга она, быть может, еще примирилась бы, но Лавальер считает простушкой, отчего ее гордыня страдает вдвойне.

– Полагаете, король всерьез влюблен? Как-никак, вы знаете его с детства...

Сильви беспомощно развела руками.

– Разве кто-нибудь вправе хвастаться, будто хорошо разбирается в таком человеке, как он? Похож на влюбленного – вот все, что я могу вам сказать.

– Большего мне и не надо. Целую ваши прелестные ручки, милейшая герцогиня!

Элегантнейший прощальный жест – и Фуке исчез в глубине дворца, заявив, что теперь знает, как действовать. Он уже скрылся из виду, когда Сильви открыла рот и запоздало спросила, что, собственно, у него на уме.

Замысел суперинтенданта заключался в том, чтобы направить к Луизе де Лавальер госпожу дю Плесси-Бельер с поручением передать от него нижайший поклон и двести тысяч ливров, «чтобы ее наряды были достойны августейшего внимания». Увы, это оказалось непозволительным промахом: Луиза была сшита не по той выкройке, что большинство придворных дам. Она не только ответила отказом, но и, кипя от возмущения, пожаловалась королю.


Итак, Людовик XIV испытывал сильное предубеждение к своему министру, когда под конец дня 17 августа его карета, окруженная мушкетерами и солдатами французской гвардии, въехала в высокие золоченые ворота замка Во-ле-Виконт и покатила по широкой аллее, присыпанной песком, на которой недавно суетилась армия слуг, убирая мельчайшие камешки... Эффект неожиданности был полным: при появлении на опушке леса роскошного замка и прекрасного сада, до последнего момента скрытых из виду, у Людовика перехватило дыхание. Медленно двигаясь в голове вереницы карет, он любовался, не веря своим глазам, подстриженными партерами, цветниками, мерцающими прудами, статуями, наконец величественной новомодной архитектурой самого замка.

Сам Фуке поджидал короля у парадного подъезда, его жена бросилась к дверце кареты королевы-матери. Мария-Терезия, ожидавшая ребенка, страдала от жары и не приехала, однако Сильви, привилегированная гостья Фуке, присоединилась к своей подруге де Мотвиль. То, что она увидела, привело ее в ужас: суперинтендант не пожалел золота, чтобы придать своему замку незабываемый блеск, и определенно переборщил. Молодой король, страдавший от нехватки средств, никак не мог одобрить столь вызывающее великолепие.

После прохладительных напитков Фуке показал гостям парк с тысячью ста фонтанами и cад, не имевший себе равных во всем мире.[9]

Вернувшись в замок, гости уселись за стол. Пока Фуке с женой потчевали короля и Анну Австрийскую из золотой посуды тончайшими кушаньями, приготовленными Вателем, прочие гости могли свободно угощаться у тридцати буфетов, ломящихся от снеди и вин. Сначала король набросился на угощение, как голодный волк, потом, насытившись, предался мечтам; его матушка делала вид, что пресытилась яствами, хотя при подобном разнообразии блюд пресыщение было недостижимо.

После трапезы все перешли в зеленый театр, устроенный на опушке пихтовой рощи. Из опасения грозы над зрителями натянули белое полотно. В программе была комедия Мольера «Докучные», и некоторые задались вопросом, нет ли в выборе пьесы умысла. Завершилось все невиданным фейерверком – шедевром Торелли, превратившим ночь в день. Пораженные зрители могли любоваться светящимися лилиями, монограммами короля и королевы-матери, россыпями мерцающих звезд.

Более пышный праздник было трудно себе представить, но король взирал на все это холодно. Он чувствовал себя униженным, сравнивая все это великолепие с тем, чем владеет он сам, не помня, что, прежде чем заработать собственное состояние, Фуке ревностно помогал обогащаться Мазарини. Тому самому Мазарини, который, умирая, подсунул королю инструмент для уничтожения Фуке, зовущийся Кольбером...

– Мадам, – прошептал король, обращаясь к матери, – не стошнит ли здесь наших людей?

В два часа ночи Фуке, решив, что король желает отдохнуть, почтительно осведомился, не согласится ли он провести ночь в приготовленной для него роскошной спальне. Но король ответил, что возвращается к себе в Фонтенбло. Немедленно зазвучали трубы, и, пока к подъезду подкатывали кареты, замок сиял, как огромный канделябр; Фуке сам придерживал дверцу кареты своему венценосному гостю. Прощаясь, он совершил еще один яркий поступок, щедрость которого трудно было переоценить: предложил Во со всеми его диковинами и людьми, без которых имение было бы мертво, королю, ни разу не соизволившему ему улыбнуться и не поблагодарившему суперинтенданта за пир, сгубивший его. Король не принял дар, но запомнил имена тех, кто создал все эти чудеса: архитектор Лево, художник Лебрен, садовник Ленотр, не говоря о Мольере и Лафонтене, читавшем такие дивные стихи...

Король уехал, кипя от гнева и зависти, не подобающей для короля, грезящего о собственном величии.

Сильви видела собственными глазами все, в том числе улыбку сытого кота на тяжелой физиономии Кольбера. Его ноздри уже улавливали запах жареного... Предоставив госпоже де Мотвиль ехать в одиночестве, она предпочла задержаться, полагая, что великолепному Фуке не составит труда найти карету, в которой она попадет в Фонтенбло до пробуждения королевы. Она не могла сбежать, не поговорив с другом. Супруги провожали глазами королевскую процессию, когда Сильви присоединилась к ним на верхней ступеньке парадной лестницы.

Госпожа Фуке встретила ее унылой улыбкой.

– Я сказала все, что могла, дорогая, но он не пожелал меня выслушать. Теперь я удаляюсь: от усталости подкашиваются ноги.

– Могу себе представить! Отдохните хорошенько... Что до вас, любезный Никола, то, сдается мне, вас совсем покинул рассудок. Вы отдаете себе отчет, что натворили? Этот пир стал для короля доказательством, что ваше богатство и могущество превосходят его!

– Он сам напросился ко мне в гости. Разве мог я его принять, как заурядного соседа? Вот я и закатил прием, какой положен монарху. Мне захотелось продемонстрировать, что в моих силах было бы помочь ему стать величайшим правителем на свете!

– Вы все сделали так, как хотелось ему, вернее, Кольберу. Как бы он не лишил вас теперь суперинтендантства... Премьер-министром вам уж во всяком случае не бывать. Слава богу, вы хоть остаетесь генеральным прокурором, что оберегает вас от самого худшего! Ведь вы им остаетесь, не так ли? – спросила Сильви, испугавшись нахмуренного вида собеседника.

– Нет, я уже не генеральный прокурор: эту должность я уступил господину де Арле за миллион четыреста тысяч ливров, большая часть которых у вас на глазах превратилась в дым: иллюминация, спектакли, фейерверки стоят немалых денег...

– Боже, вы на это пошли? Но...

– Полно, полно, – перебил он ее с деланной беспечностью, которая должна была ее успокоить, – даже если меня оттеснят от управления государством, я со временем сумею восстановить утраченные позиции. В ожидании реванша я буду обитать то здесь – здесь мне хорошо, то в Сен-Манде – там мне еще лучше, то на острове Бель-Иль. Как видите, без дела мне сидеть не придется.

– Что, если вас захотят всего этого лишить, что, если события примут совсем уж дурной оборот?

– Не надо лишних драм! Нынче, слава богу, уже не Средневековье и не эпоха Валуа, а меня зовут не Ангеран де Мариньи и не Бон де Самбланси. И хватит о грустном! Я счастлив, что вы остались с нами, но требую, чтобы вы отдохнули. На рассвете моя карета доставит вас в Фонтенбло.

Покидая Во по холодку летней зари, под приветственную песню жаворонка, Сильви не могла отделаться от недобрых предчувствий. В последующие дни они только усугубились. Двор уже не был так весел, как прежде. Король был поглощен новыми пассиями, с которыми встречался тайно (хотя длительного сохранения происходящего в тайне это все равно не могло обеспечить) в спальне своего верного Сент-Эньяна. Королева страдала от беременности; то же самое происходило теперь и с Мадам, которая не слишком этому радовалась, вынужденная ограничивать себя в столь любимых ею радостях.


Немного погодя король заявил рано поутру, что отбывает в Нант, на заседание Штатов Бретани. Брать женщин в свиту не было велено, поэтому королевы остались в Фонтенбло. Вечером того же дня капитан Д'Артаньян встретился с Сильви на берегу Большого канала, где она теперь регулярно прогуливалась.

– Я явился, госпожа, с намерением дать вам добрый совет. Не скрою, я долго раздумывал, прежде чем к вам обратиться. Но беседовать с вами – огромное удовольствие, к тому же вы не так давно спасли моего друга, и я обязан отплатить вам тем же.

– Пугающее вступление!

– То, что последует, может напугать вас еще больше. Передайте господину Фуке, чтобы он воздержался от участия в заседании Штатов Бретани. Если же он туда все же отправится, то пускай без задержек едет в Нант и бежит на Бель-Иль...

– Но почему?!

– Потому что король прикажет его арестовать. Эта обязанность будет поручена мне, как недавно чуть было не произошло в Во.

Сильви в ужасе взирала на рослого мушкетера.

– Арестовать господина Фуке прямо у него дома?! И это после того, как он потратил три четверти своего состояния, ублажая короля?

– По этой самой причине я и осмелился предупредить его величество, что он покроет себя позором, если совершит этот поступок, и что лично я не чувствую рвения выполнять сей подлый труд.

– И после таких слов за вами не захлопнулись ворота Бастилии? – шепотом осведомилась Сильви, пораженная подобной дерзостью.

– Как видите. Король знает меня давно. Он молод, порывист... Когда он гневается, на него трудно подействовать доводами разума. На сей раз он соизволил признать, что правда на моей стороне и что поступить так было бы для него недостойно. Но я все равно готов побиться об заклад, что, отбыв в Нант, господин Фуке возвратится оттуда уже не в собственной карете. А ведь кони у него быстрые, а по красоте и подавно не имеют себе равных! Вот и пускай воспользуется ими, пока еще есть время.

Сильви взяла Д'Артаньяна под руку и немного прошлась с ним, храня молчание.

– Разве, делясь со мной своими подозрениями, вы не нарушаете своего долга перед королем?

– Ничто не заставит меня изменить долгу! Если в ближайшие дни я получу от короля приказ задержать суперинтенданта, то исполню его без колебаний, но такового приказа пока не поступало, поэтому я делюсь с вами всего лишь своими догадками.

– Не знаю, прислушаются ли ко мне, но в любом случае теперь я перед вами в огромном, неоплатном долгу...

– Пустое! Для меня совершенно невыносимо видеть в ваших глазах даже намек на слезы...

В тот день Сильви поняла, что Д'Артаньян влюблен в нее.

Увы, как она и опасалась, Фуке ничего не желал слушать. Даже страдая от недомогания, он рвался в Нант, куда его вызвал король. Впрочем, большую часть пути он проделал по Луаре, на комфортабельной галере; на другой галере, изящно состязавшейся с первой в скорости, в Нант плыл Кольбер. Эта дружеская с виду атмосфера утвердила Фуке во мнении, что его друзья все путают и зря нагнетают страхи. Разве король, путешествовавший конным способом, не справлялся перед отъездом у Летелье о здоровье Фуке?

В Нанте суперинтендант с супругой, не отходившей от него ни на шаг после торжества в Во, поселились в отеле Руже, принадлежавшем семье госпожи дю Плесси-Бельер. Фуке, уже лежа, наблюдал танец женщин с Бель-Иля, явившихся приветствовать его в своих красных карнавальных одеяниях. Король послал Кольбера узнать о самочувствии Фуке, и Кольбер воспользовался этой возможностью, чтобы вытянуть из суперинтенданта, чье низвержение он давно подготавливал, 90000 ливров на «праздник на воде». Фуке узнал от этого доброхота, что на следующее утро, 5 сентября, будет проведено утреннее заседание совета, причем в замке, так как король изъявил желание поохотиться.

Фуке отправился на заседание в окружении обычной толпы просителей, чье присутствие как будто должно было помешать каким-либо враждебным действиям против него. Но уже на Кафедральной площади Д'Артаньян, сопровождаемый пятнадцатью мушкетерами, остановил его носилки и предъявил ордер на арест. Арестованный воззрился на капитана мушкетеров полными искреннего изумления глазами.

– Арест?! А я-то воображал, что король милостив ко мне больше, чем к кому-либо еще в целом королевстве! В таком случае постарайтесь хотя бы, чтобы все прошло незаметно.

– Это зависит и от вас, сударь, – ответил Д'Артаньян настолько печально, что его настроение не ускользнуло от Фуке. – Знайте, что я предпочел бы всего этого не делать...

– Куда вы меня препровождаете?

– В замок Анже.

– А моих людей?

– На их счет я не имею никаких указаний.

Д'Артаньян демонстративно отошел на несколько шагов, чтобы отдать распоряжения, чем Фуке воспользовался, чтобы шепнуть своему слуге Лафоре:

– В Сен-Манде и к госпоже дю Плесси-Бельер!

Подразумевалось, что домашние и близкий друг позаботятся укрыть его личные бумаги. Лафоре, человек умный и скорый на ноги, буквально растворился в воздухе, покинул Нант, дошел пешком до ближайшей почтовой станции и укатил. Однако прибыл он в назначенное место слишком поздно: Кольбер успел обо всем позаботиться.

7 сентября в Фонтенбло прибыли курьеры – один к канцлеру Сегье, другой к королеве-матери – с вестью о событиях в Нанте. Испуганная Сильви в тот же день воспользовалась первым подвернувшимся предлогом, чтобы оставить скорбную Марию-Терезию на попечение Чики, развлекавшей королеву пением, и Набо, обмахивавшего госпожу огромным веером из белых страусовых перьев, и броситься к королеве-матери, полагая, что та будет огорчена не меньше ее. Ведь Фуке, лишь только вошел в силу, стал служить ей преданно и усердно, особенно во времена жестоких испытаний Фронды. К тому же он был доверенным лицом Мазарини, которого она любила так сильно, что чуть было не вышла за него тайком замуж. Из всего этого как будто следовало, что королева предпримет все для спасения столь благородного и щедрого человека, никогда ни в чем ей не отказывавшего, вплоть до риска собственным кошельком.

Однако в покоях королевы Сильви встретил заливистый смех. Встретив на пороге Большого кабинета Мотвиль, она осведомилась, кого принимает Анна Австрийская.

– Старую герцогиню де Шевре. Возможно, вы этого не знаете, но она в последнее время стала частой гостьей.

– Чтобы по своему обыкновению жаловаться на гримасы судьбы и клянчить денег для своего молодого любовника, коротышки Лега?

– Нет, чтобы торжествовать! Вот послушайте!

Франсуаза де Мотвиль с улыбкой приоткрыла дверь в кабинет, и до ушей ее подруги донесся пронзительный голос красавицы времен Людовика ХIII:

– Вот увидите, ваше величество, этот Кольбер будет служить вам еще лучше, чем Фуке, который, как наконец стало ясно всем, всегда заботился единственно о собственном благополучии. Вам давно надо было распрощаться с этим человеком, бывшим в действительности всего лишь бесчестным дельцом...

– Признаться, безумный по роскоши пир, который он задал в нашу честь в Во, и впрямь продемонстрировал правоту ваших давних предостережений. Покойный кардинал тоже настоятельно рекомендовал королю господина Кольбера, а уж он-то в таких делах знал толк!

– Объявить о вашем приходе? – осведомилась у Сильви Мотвиль, кладя руку на дверной набалдашник.

– Нет, милая, это бесполезно. Не хочу больше ничего слышать. Зачем понапрасну терять время? Между прочим, вам известно, что получила эта женщина за свои труды?

– Полагаю, пенсию, а также – и это главное! – должность для своего Лега. Он очень старался понравиться суперинтенданту, но напрасно: тот знал ему цену.

Сильви возвратилась к себе в полном унынии. Только что услышанное не слишком ее удивило. Всю жизнь она наблюдала, как Анна Австрийская предает одного за другим возлюбленных и верных слуг: Франсуа де Бофора, Ла Порта, Мари де Отфор, Сен-Мара, Франсуа де Ту – двух последних она вообще отдала в лапы палачей, да хотя бы ту же Шевре, которую сначала возвратили из долгой ссылки, а потом отодвинули в сторону, как отслужившую свое мебель; она, правда, сумела всплыть еще раз, переполненная ядом. Кольбер, упрямо добивающийся своей цели – устранения соперника, быстро смекнул, какую сторону выгоднее принять... Все это выглядело сплошной низостью. Увы, служба при дворе позволяла лицезреть и не такое... Приходилось сожалеть, что Анна Австрийская не вышла замуж за своего деверя, с которым легко нашла бы общий язык.

Приминая атласными туфельками траву лужайки, она спугнула ужа и остановилась, наблюдая, как тварь ползет к воде. Символичная встреча! В гербе Кольбера присутствовал уж, хотя уместнее было бы поместить там гадюку, а в гербе Фуке – белку. В жизни ползучий гад заманил в ловушку любительницу попрыгать с ветки на ветку в высокой кроне и теперь душил ее, прежде чем заглотнуть...

Чувствуя, что вот-вот расплачется, Сильви поспешно вернулась домой. У нее уже созрело решение просить отпуск. Предстояло разузнать, что происходит с женой и детьми пленника, с его близкими друзьями, многие из которых были дружны и с ней; эту обязанность она собиралась возложить на Персеваля. Она уже предвидела, что за многих придется хлопотать...

Мария-Терезия, добрая душа, с готовностью отпустила ее, хоть и просила не уезжать надолго. Сюзанна де Навай сжала ей руку, ничего не сказав. Она-то знала, как Сильви сочувствует участи тех, кого любит, и с радостью стала бы действовать с ней заодно, но о том, чтобы оставить королеву на растерзание госпожи де Бетюн и Олимпии де Суассон, не могло идти и речи. Бедняжке надо было обеспечить хотя бы спокойную беременность.

Вскоре стало известно, что госпожа Фуке сослана в Лимож, госпожа дю Плесси-Бельер – в Монбризон, братья Никола, архиепископ Нарбонский и аббат Базиль, – неведомо куда, брат епископ Агдский – в свое епископство. Дома Фуке подверглись тщательному обыску, особенно дом в Сен-Манде, где обыском руководил, не имея на то права, сам Кольбер; все имения, в особенности в Во-ле-Виконт, были опечатаны. Из особняка на улице Нев-де-Пти-Шам бесцеремонно выставили детей Фуке, младшему из которых было всего два месяца; несчастные оказались бы на улице, если бы друг семьи не переправил их к бабке...

Одновременно из тюрем выпустили людей, которых туда заточил – по разным причинам, но чаще за дело – суперинтендант. Об этом, впрочем, Сильви узнала позже, только когда спустя две недели после начала драмы перед ней предстал убитый горем аббат Резини с ужасной вестью: Филипп, его ученик, был похищен, когда собирал вместе со сверстниками орехи в глубине парка. Один из конных похитителей – всего их было пятеро – крикнул аббату, не имевшему сил им помешать:

– Передай своей хозяйке, что опасно швырять в застенок друзей господина Кольбера, тем более для дружков Фуке!

Мать быстро взяла себя в руки, не поддавшись горю. В ней проснулась львица. Было велено привести лошадей.

– Что у вас на уме? – спросил напуганный Персеваль. – Собираетесь воевать с Кольбером?

– Герцогиня де Фонсом не уступает негодяям! Я пойду к королю!

– Иными словами, собираетесь мчаться в Фонтенбло? Я с вами! По крайней мере, будет кому засвидетельствовать ваш уход, если вас там же возьмут под стражу. Поезжайте с нами, аббат, ведь вы – свидетель похищения.

С этими словами Персеваль де Рагнель поспешил за саквояжем, который он, как человек предусмотрительный, всегда держал наготове.

Глава 6

Франсуа

Подав руку королеве, король вышел из часовни, где чета слушала мессу, и прошествовал между двумя рядами почтительно склонившихся придворных. Внезапно перед ним выросла бледная красавица в трауре, без всяких украшений. Низко поклонившись, женщина обратилась к королю достаточно громко, чтобы ее услышали все присутствующие:

– Требую перед богом справедливости короля! Один он в силах принудить похитителей вернуть мне сына!

Людовик XIV скривился, прищурился, но тут же выпустил руку королевы, чтобы помочь Сильви подняться. Придворные восхищенно зашептались.

– Что вы такое говорите, герцогиня? Ваш сын похищен?

– Да, государь, вчера, в родовом имении Фонсомов, на глазах у его наставника аббата Резини, присутствующего здесь.

– Откуда вам известно, кто совершил эту подлость? Обычно такие люди не страдают хвастливостью.

– Эти не видели необходимости таиться. Их главарь назвался другом господина Кольбера, наказывающего сторонницу господина Фуке.

Лицо короля окаменело, взгляд сделался жестким, губы неприязненно сжались.

– Вот как! – только и вымолвил он. После длительной паузы последовали слова: – Я веду королеву в ее покои. Ступайте в мой кабинет. И вы, аббат!

– И я, если будет позволено вашим величеством. – Раздвинув толпу могучим плечом, Франсуа де Бофор встал рядом с Сильви.

Король гневно сверкнул глазами.

– Господин де Бофор? При чем тут вы, соблаговолите объяснить? Если по праву детской дружбы, то этого слишком мало...

– Госпожа де Фонсом, как вашему величеству известно, меня ненавидит, но я убил на дуэли отца похищенного мальчика и считаю себя вправе помогать ему, раз из-за меня он лишен самого сильного защитника.

– Что ж, это справедливо. Но только если не возражает герцогиня.

Сильви не колебалась ни секунды. Как ни велико было ее горе, она почувствовала воодушевление: ведь за сына вступился родной отец! Конечно, это заступничество небезопасно: будучи другом Фуке, Бофор мог выглядеть в глазах Людовика XIV виновным. Присоединяясь к ней в наступлении на Кольбера, он рисковал своей свободой.

– Я согласна, государь.

– Тогда ступайте. Вашу руку, мадам, – обратился король к супруге, ничего не понявшей, но взволнованной трауром Сильви.

Франсуа не посмел подать руку женщине, которую продолжал любить без всякой надежды на взаимность, однако его взгляд успокоил ее, и они молча зашагали бок о бок следом за сине-золотым шлейфом Марии-Терезии.

При пересечении просторного и роскошного бального зала Генриха II, откуда путь лежал в покои королевы, а дальше – короля, чуть было не случилось не предусмотренное протоколом событие: узнав каким-то неведомым способом о происходящем – а при дворе любые новости распространяются молниеносно, – Мари, преследуемая по пятам Атенаис, хотела было броситься на шею матери. Ее перехватил буквально на лету Персеваль, который, смешавшись по праву дворянина с придворными, вовремя заметил ее появление.

– Полегче, милая! Ты никому здесь не нужна, а матери – меньше всего.

– Зачем ей господин де Бофор?

– Он вызвался помогать в розысках твоего брата, похищенного вчера незнакомыми людьми. Твоя мать обратилась за помощью к королю. Похоже, главарь похитителей – человек знатный. Теперь тебе известно ровно столько, сколько и мне. Мадемуазель, – обратился он к Тоней-Шарант, – будьте так добры, отведите ее к Мадам. А ты, Мари, изволь сохранять спокойствие. Обещаю, что первая узнаешь новости.

– Не беспокойтесь, я за ней пригляжу, – заверила Персеваля Атенаис. – Никуда она не денется! Но мне придется все рассказать Монтале – самой проворной из наших шпионок.

Атенаис захохотала, показывая белые зубки, и уже взяла упирающуюся Мари за руку, чтобы увести, как вдруг в их беседу бесцеремонно вмешался еще один участник.

– Будь ваша Монтале хоть волшебницей, ей все равно не сравниться с умелым придворным, особенно когда речь идет о происходящем в покоях короля. Мадемуазель де Фонсом, позвольте мне быть вашим преданным рыцарем! Ведь я и так ваш преданный поклонник...

– Что за дерзости, Пеглен?! – набросилась на него Атенаис. – Вы состоите верным рыцарем при таком количестве дам, что немудрено и запутаться. Оставьте нашу Мари в покое и возвращайтесь к своим делам. Уверена, вас разыскивает мадемуазель де Валентинуа...

– Подумаешь! Она у Мадам, а мы именно туда и отправляемся. Идемте, мадемуазель, – обратился он к Мари, предлагая ей опереться на его кулак и глядя на нее обольстительным взглядом.

– Минуточку! – одернул их Персеваль, даже не пытаясь выглядеть суровым. – Перед вами опекун мадемуазель де Фонсом. Не имею чести быть с вами знакомым.

– Я тоже с вами незнаком, – нагло ответил юноша, – что же с того? Я – Антонин Номпар де Комон, маркиз Пигильгем и...

– Племянник маршала Грамона, – подхватила Тоней-Шарант, закатив глаза. – Командир Первой дворянской роты крючконосов, и мой крюк загнут больше, чем у других, в знак моего начальственного положения! Дорогу, маркиз! Ваше место – у двери короля. Ведь вы – любитель подслушивать!

– Я не подслушиваю у дверей, мадемуазель, я добываю сведения более изысканным способом. А главное, мне хочется лучше познакомиться с вашей подругой...

– Скоро она все о вас узнает! Идем, Мари.

– Вот тупица! Посмотрим, как она запоет, когда я приду к вам, господин опекун, просить руки вашей воспитанницы.

– Вы хотите жениться на Мари?! Между прочим, я – шевалье Персеваль де Рагнель. Вам полезно знать мое имя.

– Вы правы, это может пригодиться. Почему бы мне не взять ее в жены? Она очаровательна и прекрасно мне подойдет.

– Подойдете ли вы ей – вот в чем вопрос!

Молодой человек улыбнулся, состроив смешную гримасу. Улыбка очень ему шла.

– Ответ на него не так прост. Мой отец, граф де Лозен, богат скорее предками, чем дукатами... Но я многого добьюсь, можете быть уверены! Меня любит король: я его забавляю.

– Я полагал, что вы собирались жениться на одной из дочерей госпожи де Немур...

– Тут есть непреодолимое препятствие: если я женюсь на одной из них, другая выцарапает глаза и мне, и счастливой избраннице. К тому же эти две сумасшедшие отправились вместе со своей матушкой свирепствовать в Савойю. Надеюсь, что больше о них не услышу. А сейчас, господин шевалье, я отправляюсь на поиск новостей.


В кабинете короля пошел нешуточный разговор. Людовик уселся за стол, заваленный папками и бумагами, так как рабочим кабинетом это помещение звалось не зря. Сильви, Бофор и аббат стояли до тех пор, пока король не предложил им сесть.

– Расскажите мне о случившемся, – распорядился он, устраиваясь поудобнее в обитом кожей высоком дубовом кресле.

Рассказ господина де Разини был удивительно четким, чему можно было только удивляться, учитывая его волнение. По его словам, дети увлеклись сбором орехов, как вдруг появились всадники, настолько уверенные в себе, что даже не позаботились прикрыть лица масками. Схватив малолетнего герцога, один из них произнес знаменательную фразу, которую наставник, несмотря на испуг, запомнил дословно.

Когда он закончил, король, немного помолчав, спросил:

– Этот человек упомянул «друзей Кольбера»... Кого он имел в виду? У вас есть какие-нибудь подозрения, герцогиня?

– Да, государь. Некий Фульжен де Сен-Реми, приплывший некоторое время назад с острова Сен-Кристоф, выдавал себя за старшего брата моего покойного мужа, требовал части наследства, но доказательств не представил...

– Старший брат? Разве маршал Фонсом был женат дважды?

– Нет, но якобы, уезжая на войну, письменно обязался жениться на девушке, если она родит сына. Отец девушки, прочивший ее замуж за совсем другого человека, заметив, что дочь беременна, со зла заточил ее в монастырь, откуда она сбежала, чтобы спасти дитя и последовать за своим любимым. Они отправились на Острова, и упомянутый Сен-Реми якобы появился на свет на борту корабля. Он утверждал, что располагает обязательством жениться на его матери, подписанным моим тестем, и что ему покровительствует господин Кольбер.

– Как вы отнеслись к его притязаниям?

– Он был так жалок, что я дала ему денег...

– Грубый просчет! Таких субъектов следует без разговоров вышвыривать вон.

– Конечно, государь, но, признаться, он сильно меня напугал, когда намекнул, что в случае, если что-то случится с моим сыном, последним герцогом, он бросится со своими претензиями в парламент и к королевскому судье. И вот теперь мой сын похищен...

– Следует установить наблюдение, мадам! Или этому человеку есть, чем вас шантажировать? Мне это нелегко представить, учитывая, что ваша жизнь прошла у меня перед глазами, но шантажисты – люди с воображением...

Сильви вздрогнула: Бофор несильно, но властно положил руку ей на плечо, словно призывая к осторожности. Это горячее прикосновение оказало на нее удивительное успокаивающее действие: оно означало его готовность на все ради спасения своего родного сына, даже если для этого ему пришлось бы столкнуться с этим молодым человеком в короне, которого у него тоже были основания любить.

– Не могу припомнить ничего такого, государь. Возможно, следовало бы спросить господина Кольбера, чем я перед ним провинилась и почему он обрушивается на меня с такой беспощадной силой...

– Не думаю, чтобы у него были малейшие основания сводить с вами счеты, герцогиня, или в чем-то вас упрекать, не считая вашей дружбы с недавно арестованным нами Фуке. Но чтобы на этом основании предпринимать такие серьезные действия...

– Друзья господина Фуке подвергаются в последнее время дурному обращению: ссылка, тюрьма и так далее. Господин Кольбер дает волю своей ненависти, позволяя себе, пренебрегая законом, самолично рыться в личных бумагах бывшего суперинтенданта, в том числе в письмах женщин. Я, впрочем, с господином Фуке никогда не переписывалась, поэтому моих писем там оказаться не могло...

– Подождите, мадам! Как я погляжу, вы пользуетесь этой возможностью, чтобы обвинять в различных грехах человека, которого я ценю. Не исключено, что он превышает свои полномочия, но только из рвения лучше послужить короне, а не из ненависти, о которой вы говорите!

– Государь! – вмешался Бофор. – Неужели ваше величество считает, что кто-то способен в это поверить? Всем известно, что Кольбер ненавидит Фуке, однако король не предоставляет нам чести обсуждать с нами эту тему. А ведь это находится в связи с судьбой невинного ребенка, сына подданной, преданной ему еще больше, чем Кольбер...

Взгляд короля стал угрожающим.

– На вашем месте, господин герцог, я бы поостерегся напоминать о вашей дружбе с заключенным!

– Мы трудились вместе на благо обороне морских рубежей Франции и совершенствованию ее флота, то есть на ваше величество, но дело не только в этом. Вы, государь, давно знаете госпожу герцогиню де Фонсом, как и меня. Вам известно, что мы с ней обладаем схожим недостатком: подружившись с человеком, мы сохраняем преданность ему, даже когда от него отворачивается удача, что в данном случае превращает нас в заговорщиков. Справедливость короля ценна нам не менее, чем его персона.

Людовик XIV переводил взгляд с этой неотразимой женщины, полной достоинства, на герцога, словно вышедшего из романа, которого он сотни раз проклинал во времена Фронды, но которым не мог не восхищаться.

– Господин де Гевр! – позвал он.

Перед ним тотчас предстал капитан гвардейцев.

– Господин Кольбер в замке?

– Да, государь. Думаю, что да...

– Пусть немедленно пожалует сюда!

Король поднялся и подошел к одному из окон кабинета, выходившему на сад Дианы. Там горела желтизной осенняя листва; цветы, которым оставалось жить считанные дни, выглядели еще прекраснее, чем в разгар лета, под безмятежными голубыми небесами. В кабинете стояла мертвая тишина. Ей тоже не суждено было долго продержаться: Кольбер, пронюхавший о событиях, которыми завершилась месса, уже подкрался совсем близко, и маркизу де Гевру не пришлось его долго разыскивать. Прошло всего несколько минут, и он явился на царственный зов, держа по обыкновению под мышкой портфель. Казалось, он не в состоянии расстаться с этим предметом, подчеркивающим его служебное рвение и придающим ему солидности. Портфель нередко бывал набит бумагами...

Жану-Батисту Кольберу исполнилось к тому времени 42 года, он был высок ростом и не худ. Все в нем – крупные черты лица, глаза, усы и коротко подстриженные черные волосы – не внушало приязни, а скорее вызывало неосознанный страх, ибо в нем угадывалась грозная натура, отмеченная, как до него у Ришелье, неумолимостью. Однако, сильно смахивая на корявый валун, Кольбер на самом деле обладал острым умом, который мог бы претендовать даже на гениальность, если бы не недостаток чувствительности и тонкости. Сжигаемый честолюбием, жаждой власти и богатства, он открыто демонстрировал свою решительность, способную сметать любые преграды, и удовлетворение, которое ему доставила жестокая победа над Фуке.

Войдя, он приветствовал по всем правилам короля, герцогиню и двух других дворян. При виде Бофора его глаза недобро сверкнули.

– Господин Кольбер, – обратился к нему Людовик XIV, – я вызвал вас, чтобы вы выслушали странный рассказ присутствующего здесь господина аббата Резини. Для пущей ясности добавлю, что аббат является наставником молодого герцога де Фонсома.

Бедняге аббату пришлось снова излагать все, что он видел и слышал. Сильви опасалась, как бы он совсем не стушевался под испепеляющим взглядом черных глаз Кольбера, однако маленький аббат, знакомый с сильными мира сего только по сочинениям Тита Ливия и не привыкший к встрече с живыми королями и министрами, с большим достоинством исполнил свою миссию и снова воспроизвел изобличающую реплику похитителей.

– Как вы все это объясните, господин Кольбер? – спросил король с деланной небрежностью.

– Никак, государь. Мы с госпожой герцогиней де Фонсом незнакомы, она не причиняла мне никакого зла, а у меня нет привычки мучить детей.

– С каких же это пор? – взорвался Бофор с плохо скрываемой ненавистью. – Если бы не господин де Бранка, который спас именем ее величества королевы-матери детей вашего бывшего патрона, вы бы собственноручно утопили их, как щенков!

– Повторяю, оставьте господина Фуке там, где он находится! – прикрикнул король, стукнув по столу кулаком. Глянув на запись, сделанную несколькими минутами раньше, он продолжил: – Среди ваших друзей, Кольбер, фигурирует некий... Сен-Реми. Он предъявляет права на наследство покойного маршала, герцога де Фонсома...

– Действительно, некоторое время назад, вскоре после бракосочетания вашего величества, я принял этого господина. Он прибыл с одного из Островов – Сен-Кристоф, если не ошибаюсь. Разговор был коротким, и речь в нем не заходила ни о каких претензиях на какой-либо титул.

– Зачем же было его принимать?

– Вашему величеству известно о моем интересе к дальним землям, в особенности к Карибским островам, ввиду возможности развития торговли. Неудивительно, что я счел полезным выслушать человека, приплывшего с острова Сен-Кристоф.

– Чего он хотел?

– Находясь в стесненных обстоятельствах, он искал места – возможно, на другом судне. К тому же за него замолвила словечко дама, делающая мне честь своей дружбой.

– Кто она?

– Госпожа де Ла Базиньер.

Сильви тихонько вскрикнула. Все дружно посмотрели на нее.

– Вы знакомы с этой особой? – спросил король.

– О да, государь. Мы одновременно были фрейлинами королевы, матери вашего величества. Она могла бы рассказать о ней больше, чем я. В те времена она звалась мадемуазель де Шемеро. У меня остались о ней дурные воспоминания, которыми я не хотела бы обременять ваше величество.

– Вот как? И она способна украсть вашего сына?

– Она способна на все! – заверил короля Бофор. – Что касается меня, я сделал свой выбор. Остается лишь принести соболезнования господину Кольберу, покровительством которого воспользовались темные личности. Если ваше величество позволит, я возьму это дело на себя.

Король, остававшийся до этой минуты хмур, просиял. Его порадовало, что его бесценный Кольбер так легко выпутался из этой истории. Франсуа очень ловко сошел с опасного пути, избежав превращения в заклятого врага министра. Последний был поставлен перед необходимостью перестать покровительствовать опасной особе, поскольку в происходящее оказался посвящен сам король. В противном случае было бы поставлено под вопрос его блестящее будущее.

– Это в первую очередь касается нашего судьи по гражданским делам, – молвил Людовик XIV. – Господин Дре д'Обре получит соответствующие указания...

– Умоляю, ваше величество, не делайте этого! – взмолилась Сильви. – Если мой сын оказался у нее – а я подозреваю, что так оно и есть, – то госпожа де Ла Базиньер успеет от него избавиться. Я не хочу подвергать его жизнь угрозе. Если он, конечно, еще жив... – закончила она с рыданием.

Король встал и подошел к ней. Наклонившись, он взял ее за руки.

– Вы опасаетесь, что она зайдет так далеко? Этого нельзя допустить!

– Для этого она не должна догадаться, что ее разоблачили! – вскричал Бофор, выразительно глядя на Кольбера. – Развяжите мне руки, государь! Обращаюсь к вам во имя наших с вами родственных уз.

– Вы об этих узах нередко забываете.

– За это я не перестаю себя казнить. Как известно вашему величеству, теперь мое желание состоит только в том, чтобы всеми силами служить вам.

– Его величество не сомневается в этом, – вмешался Кольбер таким ласковым голосом, что все застыли в удивлении. – Его уверенность настолько крепка, что уже сегодня я подам ему на подпись ваше назначение. Ваша обязанность будет состоять в том, чтобы привести корабли из Бреста в Ла-Рошель для подготовки к будущей весенней кампании.

Он открыл свой портфель и извлек оттуда пространный документ. Король занес над бумагой руку, поглядывая на кузена.

– Полагаю, вы удовлетворены, дорогой герцог? Знаю, вы мечтаете о большом и сильном французском флоте. До этого еще далеко, но вам будет оказана вся необходимая помощь.[10]

Бофор сначала покраснел, потом побледнел. Его синие глаза загорелись восторгом. Он низко поклонился, шепотом произнес слова благодарности, потом, выпрямившись, спросил:

– Когда я отбываю в Брест?

– Чем раньше, тем лучше, – ответил Кольбер. – На восьми кораблях должны быть произведены плотницкие работы, затем необходима парусная оснастка. Вас ожидает господин Дюкен.

– Государь, – молвил Бофор, – вы претворяете в действительность самую заветную мою мечту. Однако...

– Вас что-то смущает? – высокомерно бросил король.

– Я не смогу спокойно отбыть на службу, пока госпожа де Фонсом не вернет своего сына.

– Много ли времени это займет? – ворчливо спросил Кольбер.

Бофор пригвоздил его к месту гневным взглядом.

– Если этим займусь я, то немного.

– В таком случае я даю вам недельную отсрочку, – молвил король. – После этого вы отбудете в Брест. Госпожа де Фонсом, королева будет лишена ваших услуг до тех пор, пока ваше спокойствие не будет восстановлено. Не забывайте сообщать мне о продвижении дела, которое я принимаю близко к сердцу, ибо остаюсь вашим другом. Вы научили сына играть на гитаре? – спросил король запросто.

– Не его, а дочь, государь. Филипп занимается только тем, что сажает себе шишки. Его ждет дорожка отца и деда...

– Тем лучше! Найдите его побыстрее. Я не могу разбрасываться своими будущими солдатами.


– Опять эта Шемеро! – простонала Сильви, направляясь в карете из Фонтенбло в Париж в обществе Персеваля. – Неужели она никогда не оставит меня в покое?

– Она не вспоминала о нас целых десять лет! А теперь решила, наверное, что настало время, – отозвался Персеваль. – Если говорить серьезно, то я считаю, что она воспользовалась освобождением Сен-Реми из Бастилии как удобной возможностью для возобновления козней. Представляете, что произошло бы, если бы ее протеже добился выполнения своих требований? Кто знает, она могла бы даже превратиться в герцогиню де Фонсом – ведь сейчас она вдова!

– Да вы с ума сошли! Чтобы этот авантюрист заделался герцогом де Фонсомом после того, как его стараниями пропал мой сын? Король этого не допустил бы!

– Я того же мнения, и вы правильно поступили, что пожаловались ему. Даже если этот Сен-Реми извлечет на свет свое пресловутое «обязательство», суд с ним не посчитается, если на то не будет высочайшего благоволения. Поверьте мне, после ареста суперинтенданта многие трепещут перед молодым полновластным правителем, жаждущим самоутверждения.

– Без всякого сомнения. Только это не вернет мне сына. Ах, крестный, мне страшно! Знали бы вы...

Он покровительственно обнял Сильви за плечи и привлек к себе.

– Знаю, моя малышка! Поплачьте, если это принесет вам облегчение. Только пускай вместе со слезами вас не покинет надежда... Я уверен, что Филипп жив и что вскоре мы получим требование выкупа.


Та же мысль не покидала Бофора, скакавшего в Париж в обществе своего верного оруженосца Пьера де Гансевиля. Они опередили карету Сильви на несколько лье, потому что очень спешили. Ведь ему отвели всего-навсего неделю на спасение сына и посрамление негодяев-похитителей! Срок очень короткий, однако Бофору предстояло в него уложиться, ибо он не смог бы зажить жизнью, о которой всегда мечтал, зная о несчастье Сильви. Его любовь разгорелась по прошествии времени с новой силой. Он боготворил ее, как мадонну, и жаждал как женщину из плоти с неукротимой яростью, которую напрасно пытался охладить в объятиях то одной, то другой любовницы. Тревожась за мальчика, который был ему дорог не меньше, чем матери, он одновременно испытывал тайную радость: ведь это похищение позволило ему снова превратиться в ее рыцаря, снова вступить ради нее в бой и наконец снова с ней сблизиться...

Подъехав к своему маленькому особняку неподалеку от ворот Ришелье, он спешился, бросил поводья слуге и вошел вместе с Гансевилем в дом. За долгие годы двух этих людей связала крепкая дружба, переросшая обычные отношения господина и оруженосца. Когда Жак де Брие, другой оруженосец Бофора, выразил желание постричься в монахи, к чему имел давнюю склонность, герцог почтил своим присутствием обряд посвящения в монастыре капуцинов, сделал щедрый взнос в монастырскую кассу и не стал подбирать Брие замену, так как высоко ценил дружбу с Гансевилем. Этот говорливый нормандец, любитель увеселений, отличный товарищ, прямой, как клинок, дамский угодник, знаток изысканных блюд, поклонник опасных приключений и драк, сделался еще более ценен Бофору, когда его стало не с кем сравнивать.

Коротко посвятив Гансевиля в курс дела, герцог с удовольствием отметил, как зажглись у того глаза при упоминании предстоящего отъезда в Брест. Славный малый стремился к тому же, к чему и сам Бофор, и не меньше его обожал море.

Разговор продолжился за паштетом, каплуном и двумя бутылками вина из Бона, которые Бофор велел подать прямо к себе в спальню. Гансевиль предложил начать поиски Сен-Реми с обхода кабачков, притонов и прочих злачных мест. Персеваль де Рагнель подробно описал им внешность этого человека и даже набросал рисунок, однако Бофор рассудил, что слоняться по кабакам значило бы понапрасну терять время. Вместо этого правильнее сразу ударить по сердцевине заговора, то есть по самой госпоже де Ла Базиньер.

– Я нанесу ей визит, – решил он, – и как следует напугаю, чтобы она отказалась от своих козней.

– Плохая идея. На особу вроде нее трудно произвести желаемое впечатление, к тому же она способна на любую подлость. Припомните, уже в пятнадцать лет она была платной осведомительницей Ришелье...

– Я не собираюсь обходиться с ней как со знатной дамой. С подобным ничтожеством нечего церемониться!

– Толк выйдет только в том случае, если вы поднажмете. Впрочем, бывшая мадемуазель де Шемеро, будучи уже не первой молодости, все равно заботится о своей внешности, которая пока что ее не подводит. Не так давно я видел ее на прогулке и...

– Только не говори, что она тебя заинтересовала! Впрочем, раз так, ты должен знать, где она сейчас живет. Мне известно, что она покинула набережную Королевы Маргариты, где жила в прелестном домике, выстроенном ее покойным мужем вскоре после свадьбы. Кажется, она не ладила с пасынком?

– Это целый роман! Говорят, он так в нее влюбился, что не прочь был жениться, но старый Ла Базиньер оставил ему такое неплохое наследство, что он в конце концов предпочел свободу и девиц свободных нравов... Кажется, он купил мачехе дом, только не помню где...

– Прискорбный провал в памяти! Нам очень не хватает аббата Фуке! Вот кто знал все и обо всех!

– Верно. Зато у нас есть госпожа д'Олон. Разве вы забыли, что она тоже все знает и очень к вам привязана?

– Да уж, больше, чем я к ней... Однако ты прав: все женщины легкого поведения друг с другом знакомы, их связывает взаимная ненависть и зависть. Иду к ней!

Замысел оправдался. Женщина, прозванная «гетерой века», носила полученную от мужа фамилию де Ла Тремуй. Она оказалась, как и подобает в ее положении, отлично осведомленной о делах всех тех, кто мог хотя бы попытаться ее затмить. Вращаясь в литературных кругах, мадам д'Олон черпала оттуда же любовников. Бофор в отличие от прочих оказался ей особенно дорог. В связи с этим она не торопилась утолить его любопытство. Пришлось ему торжественно поклясться, что все его планы в отношении госпожи де Ла Базиньер отличаются сугубой злонамеренностью.

– Я считаю ее повинной в похищении ребенка. Этого ребенка я обязан найти!

Сказано это было настолько серьезно, что у красотки пропало желание сердиться и даже смеяться. Ее очаровательное личико – она была неотразима, разве что обладала слишком пышными формами на взгляд любителя изящных фигурок – погрустнело.

– Я о ней невысокого мнения, однако не сочла бы ее способной на столь низкий поступок. Она живет на улице Нев-Сен-Поль, в особняке с декоративными масками на окнах, построенном для нее после смерти мужа. Напротив нее проживает сам королевский судья по гражданским делам господин Дре д'Обре.

Последняя подробность вызвала у Бофора смех.

– Именно ему король поручит расследование, если ребенок не будет найден. Что ж, по крайней мере ему не придется далеко ходить, чтобы проводить допросы. Благодарю тебя от всего сердца, прекрасная подруга! Я знаю, на тебя всегда можно положиться. Один поцелуй – и я ухожу.

– Так скоро?

– Мне нельзя терять времени. Я буду сообщать тебе новости.

После мимолетного поцелуя Франсуа ретировался, оставив молодую женщину тоскливо прислушиваться к удаляющемуся галопу коня, понесшего его прочь по улице Кок-Эрон. То, что он наведался к ней верхом, уже служило доказательством спешки, поскольку жили они неподалеку друг от друга. Франсуа не задержался дома: захватив с собой Гансевиля, он направился на улицу Нев-Сен-Поль, застроенную красивыми зданиями. Пожелтевшие сады вокруг домов еще хранили память о стоявшем здесь прежде королевском дворце Сен-Поль...

Темная улица освещалась только окнами домов да еще тусклой масляной лампой перед статуей святого. Тем не менее найти дом, указанный госпожой д'Олон, оказалось несложно. Стоило Гансевилю объявить имя и титул своего господина дворецкому, прибежавшему на стук, как беднягу, не привыкшего к визитам принцев, разбил настоящий паралич. Придя в себя, он поспешил доложить о гостях. Бофор устремился за ним, не желая ослаблять эффект неожиданности. Гансевиль расположился в прихожей с видом человека, к которому лучше не приближаться.

Преследуя дворецкого, Бофор пересек просторную гостиную, обильно украшенную позолотой, после чего оказался в помещении поменьше и поскромнее, с затянутыми желтой парчой стенами, с желтыми же креслами, где беседовали две женщины, сидя друг напротив друга за столом с книгами, письменным прибором и осенними маргаритками в вазе. При появлении гостя обе поднялись и дружно присели в реверансе. Он ответил галантным поклоном, помахав шляпой с перьями; если бы хозяйка оказалась одна, он воздержался бы от жестов вежливости. Пришлось даже извиниться за внезапность визита, прервавшего женскую беседу. Однако он подчеркнул, что разговор с госпожой де Ла Базиньер не терпит отлагательства.

– Не беспокойтесь, монсеньор, я уже собиралась уходить, – сказала ему с улыбкой, способной свести с ума и святого, незнакомая дама – маленькая, но привлекательная, с красивыми темными волосами и большими небесно-голубыми глазами, смотревшими весело и задиристо.

От хозяйки дома Бофор узнал, что застал ее в обществе соседки, дочери королевского судьи Дре д'Обре, супруги некоего Бринвилье, только что произведенного в маркизы. Было заметно, что маленькая маркиза сгорает от любопытства и ретируется не без сожаления. И немудрено: кому не интересно узнать, что привело знаменитого герцога де Бофора, прозванного некогда Королем нищих, в дом поблекшей красавицы?

– Боюсь, ее, бедняжку, ждет нынче бессонная ночь, если только ее не отвлечет любовник, – прошипела бывшая мадемуазель де Шемеро и засмеялась недобрым смехом.

– Я полагал, вы с ней дружны, но, как вижу, ошибся...

– Никакой ошибки, монсеньор, мы действительно дружны, если только с женщинами такого сорта можно дружить.

– А чем, собственно, она плоха? Насколько я понял, она маркиза – в отличие от вас, всего лишь вдовы откупщика налогов.

Его пренебрежительный тон оскорбил самолюбие бывшей Франсуазы де Базиньер де Шемеро. Она не любила, когда ей напоминали о том, что можно было назвать только изменой громкому родовому имени, которую ей так и не простила семья. Она встала во весь рост, выгнула и без того прямую спину и попыталась испепелить взглядом своих прекрасных глаз герцога, явившегося говорить ей гадости.

– Вы пришли ко мне в дом только для того, чтобы задеть хозяйку, монсеньор? Прежде вы были галантнее...

– Вы говорите о тех временах, когда были фрейлиной королевы, которой походя изменили? Но не будем о мелочах. Карты на стол: я пришел не с целью вам льстить, совсем наоборот.

– В таком случае соблаговолите удалиться, если не хотите, чтобы я велела своим лакеям выставить вас за дверь, невзирая на то, что вы – родня короля!

Вместо того чтобы направиться к двери, Франсуа уселся в кресло, сохранившее тепло госпожи де Бринвилье.

– Не советовал бы вам так поступать, ибо стоит мне переступить ваш порог – и я, перейдя через улицу, постучусь в дом королевского судьи, отца вашей подруги, для которой вы не нашли доброго слова, и потребую от него помощи в согласии с полученным вчера вечером дозволением короля.

– Помощи против меня? Именем короля? Что за галиматья?!

– Называйте это, как вам угодно, но, не желая меня слушать, вы рискуете навлечь на себя серьезные неприятности. Господин Кольбер, отвечая вчера вечером в Фонтенбло на вопросы короля, с ходу признался, что вы направили к нему одного из своих друзей, некоего Фульжена де Сен-Реми, чтобы он воспользовался его услугами.

Наметанный глаз Франсуа сразу подметил, что румяные щеки собеседницы побледнели. Напрасно она разыгрывала безразличие, сидя к нему в профиль и обмахиваясь веером, словно в комнате внезапно стало душно.

– Что за блажь – беспокоить его величество по таким пустякам! – молвила она с улыбкой. – Какой вред я могла причинить, порекомендовав будущему министру талантливого человека, к которому жизнь пока что была слишком немилосердна?

– Никакого, – ответил Бофор, тоже с улыбкой. – Все зависит от намерений, которые вами двигали. Где вы нашли своего протеже?

– У моих дверей. Он прибыл с далеких Островов, где ему вручил рекомендательное письмо кузен моего покойного супруга, и сгорал от желания заняться делом, достойным умного человека...

– На Островах можно многого достичь, сколотить огромное состояние. Я ума не приложу, зачем ему понадобилось пересекать океан. При том условии, конечно, если он его действительно пересек!

– Что вы хотите этим сказать?

– Что в те дни, когда он якобы прибыл, на кораблях, приплывших с островов Сен-Кристоф, Мартиника и Гваделупа, не значилось никакого Сен-Реми. Если только он не совершил путешествие под другим именем – настоящим, а этим, вымышленным, воспользовался только здесь, в неблаговидных целях.

– Вы говорите загадками. Я уже ответила вам, что мне известно об этом несчастном. Предположим, мне только казалось, что я что-то о нем знаю... Во всяком случае, чистота моих намерений от этого не страдает.

Улыбка Бофора, только что благодушная, стала недоброй. Он показал великолепные зубы, словно готовился укусить собеседницу.

– Невинная овечка, святая наивность! Итак, вы действовали из чистой благотворительности? И разумеется, понятия не имели, что этот авантюрист осмелился выдать себя за старшего сына маршала Фонсома? Это же те самые Фонсомы, чье герцогское достоинство всегда не давало вам покоя!

– Право, не знаю, о чем вы толкуете...

– Короче говоря, – не унимался Бофор, – ваша наивность дошла до того, что вы не колеблясь помогли своему протеже похитить молодого герцога. Однако похитители допустили оплошность: они сами крикнули, что являются орудиями господина Кольбера. Тот, конечно, с гневом это отвергает.

Услышав эти слова, госпожа де Ла Базиньер звонко расхохоталась. Опытное ухо легко различило в этом смехе надрыв.

– Как же ему не отпираться? Ведь тот бедняга здесь совершенно ни при чем, как и я. Фарс так груб, что легко расшифровывается: ребенка похитили сторонники господина Фуке с целью свалить преступление на Кольбера и дискредитировать его.

– Чтобы друзья Фуке украли сына женщины из своего же лагеря?! По-вашему, такое можно вообразить?

– Для людей, желающих бросить на Кольбера тень, это было бы очень хитроумно.

– Готов согласиться, что вы смогли бы додуматься и не до такого. Однако сам Кольбер не оставляет от вашей версии камня на камне: по его словам, Сен-Реми ему рекомендовали вы, а тот – иными словами, вы! – похитил юного герцога де Фонсома. Так что, мадам, советую вам без промедления бежать туда, где он засел, и молиться, чтобы при счастливом исходе вам удалось избежать серьезных неприятностей. С тем и остаюсь...

Бофор развернулся на каблуках, чтобы выйти, но госпожа де Ла Базиньер остановила его криком:

– Подождите!

– Хотите сказать мне еще что-то? – бросил он презрительно.

– Да. Я сижу и гадаю: что подумает король, пожелавший вступиться за свою дражайшую герцогиню, если узнает, что молодой герцог, как вы его называете, не имеет никаких прав на имя, не говоря о титуле?

– Продолжайте!

– Боюсь, он сразу поймет, почему вы так заступаетесь за герцогиню.

– Он и так это понимает: я убил на дуэли отца этого ребенка и мой долг теперь – заменить ему отца в минуту смертельного испытания.

– Вы его отца не убивали: ведь вы и есть его отец!

– Опять сплетни, которыми вы так любите тешиться! Конечно, ведь у вас подлая душонка...

– Возможно. Но если вам не хочется, чтобы король узнал правду, я вам советую не впутывать меня в эту историю и искать своего Сен-Реми в других местах, а не у меня под столом.

Тут Бофор окончательно лишился самообладания. Молниеносно выхватив шпагу, он приставил кончик к горлу де Ла Базиньер.

– Говорите, куда дели ребенка, иначе вам конец!

Бледная, как мел, с побелевшими дрожащими губами, она еще продолжала хорохориться:

– Вы не убьете женщину...

– Вы не женщина, а чудовище. Я жду! Но лучше вам не испытывать мое терпение дольше пяти секунд. Раз, два...

На счет «три» дверь открыл слуга. Возможно, он стучался, но слишком робко, потому что смертельные враги увлеклись враждой и ничего не слышали. В руке слуга держал записку. Франсуа опустил шпагу так же молниеносно, как занес ее, и женщина со вздохом облегчения упала в кресло. Слуга обратился к Бофору так, словно не заметил ничего странного:

– Оруженосец монсеньора просил немедленно передать ему эту записку.

Бофор развернул бумажку и обнаружил единственное слово: «Сюда!» Спросить, что оно означает, он не успел: за спиной первого лакея появились еще трое, вооруженные дубинами. Бофор понял, что эта публика подслушивала под дверью и явилась на подмогу своей хозяйке. Та уже оправилась от испуга.

– Успокойтесь, мои храбрецы! – молвила она с улыбкой, хотя еще не совсем уверенной. – У монсеньора случился приступ бешенства, но сейчас все прошло, и он уходит.

Франсуа потянулся за шляпой, водрузил ее себе на голову и замахнулся на лакеев, заставив их расступиться. На пороге он обернулся.

– Послушаем, что скажет на все это король, – бросил он. – А вы зарубите на носу: ребенок должен быть возвращен матери или мне не позже завтрашнего утра, иначе сюда нагрянут слуги короля.

Госпожа де Ла Базиньер повела роскошными плечами и ответила на презрение Бофора не меньшим презрением:

– Пускай, если их это забавляет.

Он великодушно оставил последнее слово за ней. У лестницы его ждал Гансевиль, уже готовившийся ринуться наверх.

– Тут творятся странные вещи! – прорычал он, убирая в ножны наполовину извлеченную шпагу. – Только что я стал свидетелем подозрительной суеты среди слуг...

– Ты не ошибся. Быстрее уйдем отсюда.

Пока они садились на коней на глазах у настороженного привратника, Гансевиль шепнул на ухо господину:

– Объедем вокруг и вернемся...

На улице Ботрей он заговорил:

– Вскоре после нашего прихода по лестнице, под которой я сидел, спустилась молодая и чертовски привлекательная дама. Притворившись, будто оступилась, она ухватилась за меня, чтобы не упасть...

– Приятная неожиданность! – пробормотал Бофор. – Ты прав, она действительно хороша.

– Она проявила неожиданный интерес к вам. Пока я ее поддерживал, она успела мне шепнуть: «Передайте своему господину, чтобы он меня навестил. Дом напротив. Это очень важно...»

– Скажи, пожалуйста... Эта дама – дочь королевского судьи. Ее зовут... погоди-ка... маркиза де...де...

– Де Бринвилье, – закончил за него Гансевиль. – Я навел справки у одного из цепных псов Шемеро. Тот не удивился моему любопытству: дама и впрямь красавица.

Не желая привлекать внимание слуг госпожи де Ла Базиньер, Бофор решил возвратиться на улицу Нев-Сен-Поль один, пешком. Лошади остались у таверны вблизи монастыря. Герцог направился к дому Дре д'Обре, а оруженосец притаился у дома де Ла Базиньер.

Привратник не стал спрашивать Бофора, как о нем доложить. Видимо, прелестная маркиза ни минуты не сомневалась, что он сразу откликнется на ее приглашение, и подробно описала его облик. Привратник молча провел его в прихожую и передал лакею.

В доме было на удивление мало света, так что он казался необитаемым. Тишина успокоила посетителя, которому не улыбалось очутиться нос к носу с королевским судьей, хоть тот и не походил на своего предшественника, покойного Лафма, ни изворотливым опасным умом, ни жестокостью, ни коварством, а свой долг исполнял без намека на оригинальность и не слишком успешно. Однако ни он, ни его зять, по всей видимости военный, так и не появились. Пройдя по застекленной галерее, Бофор оказался в маленьком кабинете, обитом синим шелком и увешанном хрусталем, где его ожидала хозяйка в домашнем платье, расшитом кружевами и с таким глубоким декольте, что он заподозрил банальную любовную ловушку. К тому же ему было трудно себе представить, какой разговор ему готовит эта особа. Но недоумение длилось недолго. Присев перед гостем в изящном реверансе, дама предложила ему присесть.

– Полагаю, монсеньор, я поставила вас в тупик своим приглашением, как вы сами поставили своим визитом в тупик любезную госпожу де Ла Базиньер. По вашему виду я поняла, что дружбой там и не пахнет...

– Ваши глаза не только прекрасны, но и зорки, маркиза. Как вы догадались?

– У вас был такой вид, словно вы явились требовать расчета, а не для легкомысленной беседы. Должна вам честно признаться: я не очень-то жалую свою соседку.

– Что вы в таком случае у нее делали?

– Проявляла бдительность. Видите ли, мой отец – богатый вдовец. Эта де Ла Базиньер решила его соблазнить и женить на себе. Мой отец – человек упрямый, но, не будучи уверена, что он не готов кинуться в сети этой особы, я стараюсь не показывать ей своего недружелюбия. Напротив, я играю в добрососедство и благодаря этому получаю возможность за ней следить.

– Весьма разумно, только я не вижу, какой может быть моя помощь в благородном деле предотвращения этого брака.

Госпожа де Бринвилье взяла со столика вазочку с засахаренными фруктами и протянула гостю. Тот отрицательно покачал головой, но она настояла:

– Обязательно попробуйте! Это очень вкусно: я сделала их сама.

Не желая ее огорчать, он выбрал сливу и нашел ее действительно приятной, хоть и липкой. Хозяйка тоже полакомилась, после чего возобновила разговор:

– Вы ошибаетесь, монсеньор. Я не прошу вас о помощи, во всяком случае, напрямую, зато сама могу оказаться вам полезна. Но для этого вам следовало бы объяснить мне причину своего появления у Ла Базиньер. Можете не торопиться с ответом, лучше выслушайте: по причине уже известных вам намерений этой женщины в отношении моего отца я и двое моих слуг денно и нощно наблюдаем за ее домом.

Франсуа навострил уши.

– Вы заметили что-то необычное?

– Судите сами. Четыре дня назад я возвращалась домой поздним вечером. Меня провожал знакомый. Внезапно нас обогнала закрытая карета, сопровождаемая двумя всадниками. Она въехала во двор к Ла Базиньер. Я не усмотрела бы в этом ничего странного, если в узком месте улицы, где кучеру пришлось придержать коней, до нас не донеслись возмущенные крики. Они быстро стихли, но я готова поклясться, что кричит ребенок.

Бофор радостно вскочил.

– За этим ребенком я и пришел! Это сын одной дорогой мне женщины, украденный как раз четыре дня назад!

– Вы скажете мне, что это за ребенок?

– Молодой герцог де Фонсом, сын придворной дамы молодой королевы.

Прекрасные голубые глаза маркизы загорелись, но огонь был быстро притушен опустившимися веками.

– Похитить герцога! Монсеньор, вы возрождаете меня к жизни! Если эта женщина будет изобличена в подобном преступлении, то она исчезнет...

– Не торопитесь. Ничто не свидетельствует о том, что ребенок до сих пор у нее.

– Даю голову на отсечение, он там! Во-первых, карета так и не уехала с ее двора. Повторяю, за домом наблюдают день и ночь, я навещаю его хозяйку каждый день. Инстинкт подсказал мне, что пора изобразить вспышку дружеского расположения. Я придумываю самые разные предлоги для визитов, дурачусь, появляюсь без предупреждения, приношу подарки. Позавчера я застала ее за разговором с мужчиной в ливрее, которого никогда прежде не видела. Лет сорока, длиннолицый...

Бофор вынул из кармана рисунок, сделанный Персевалем, и показал ей.

– Похож?

– Действительно, одно лицо!

– Ваш отец дома?

– Нет, он уехал в наш замок Оффмон.

– Жаль. Я пригрозил этой женщине, что если ребенка завтра же не вернут матери, то к ней пожалуют с обыском слуги короля.

Красавица Мари-Мадлен покинула подушки, на которых до того изящно возлежала.

– Этого можно добиться и без него. У негодницы остается единственный выход: этой же ночью перепрятать мальчика.

– Есть и другой: убить его! – мрачно проговорил Бофор.

– Не думаю, что она на это пойдет. Эта женщина умеет взвешивать степень риска. В данном случае риск был бы недопустимо велик. Убийство оставляет следы, поэтому сам убийца не миновал бы колесования, а она лишилась бы головы. Где ваш оруженосец?

– Снаружи, наблюдает за домом.

– Тем же занят мой слуга Ла Шоссе. Не могу вам указывать, монсеньор, но вам лучше позвать помощника, забрать коней и отойти на какое-то расстояние. Нюх подсказывает мне, что ребенка перевезут на новое место сегодня ночью. Я распоряжусь перегородить улицу перевернутой телегой с дровами.

«Вот это женщина! – подумал Бофор. – Держу пари, папаша-судья не годится ей в подметки!»

– Если мы его спасем, то только вашими стараниями, маркиза! Как мне вас благодарить?

Госпожа де Бринвилье улыбнулась.

– Если герцогиня получит своего сына живым и невредимым, то мне бы хотелось, чтобы она представила меня королеве. Мы – свежеиспеченная знать. Моего супруга зовут Антуан Гоблен, он происходит из потомственных зажиточных вязальщиков, но дворянской приставки, как видите, в его настоящей фамилии можно не искать. Мы, конечно, не деревенщина, но в маркизах ходим без году неделя.

– Ваш муж принят на военную службу, а это предоставляет немало прав.

– Разумеется, и все же мне хотелось бы увидеть двор вблизи.

– Я об этом позабочусь, маркиза. Герцогиня тоже будет счастлива оказать вам содействие.

Выйдя на темную улицу, Бофор послал Гансевиля за лошадьми, а затем засел вместе с ним в узком зловонном простенке между двумя домами. Здесь сваливали отбросы, поэтому место было облюбовано крысами. Пришлось разгонять их пинками. Прошло всего несколько минут – и от особняка д'Обре отъехала, надсадно скрипя, тяжело груженная повозка, чтобы с грохотом перевернуться, как и было обещано, в конце улицы. Теперь оставалось только ждать.

Ожидание оказалось долгим. Часы на колокольне церкви Сен-Поль пробили девять, десять, одиннадцать, полночь... Герцог и его друг-оруженосец уже начали терять терпение, как вдруг двери особняка Ла Базиньер бесшумно распахнулись, и носильщики в сопровождении двух мужчин, вооруженных шпагами, понесли кого-то в темноте в сторону улицы Сен-Поль.

– Куда она отправилась среди ночи? – пробормотал Бофор, уверенный, что в паланкине расположилась коварная Ла Базиньер. – За ней!

– Вдруг это уловка, призванная нас отвлечь?

– Если из дома появится еще кто-то, ими могут заняться люди госпожи де Бринвилье. Впрочем, ты прав: нам лучше разделиться. Я поспешу за носилками, а ты останься здесь.

Бофор был ярым охотником, привык красться в потемках с ружьем в руках и умел перемещаться бесшумно. Устремившись за маленькой процессией, он убедился, что ее путь лежит к новой иезуитской церкви. Рядом располагалось кладбище, куда можно было попасть и через церковь, и через калитку. Носилки остановились у калитки. Из них никто не появился. Один из охранников подошел к калитке и открыл ее без труда – видимо, располагал ключом. Вернувшись к носилкам, он достал из них продолговатый сверток и взвалил его на плечо. Его напарник и носильщики вооружились заступами.

Глаза Бофора застлала розовая пелена, сердце упало: эти люди определенно намеревались тайно предать земле тело – не иначе, Филиппа! Он выхватил шпагу и готов был броситься на негодяев, как вдруг ощутил на плече чью-то сильную руку.

– Их четверо, монсеньор! Одному вам не справиться.

– Кто ты?

– Ла Шоссе, слуга маркизы. Потерпите, я приведу вашего оруженосца.

– Сперва помоги мне перелезть через стену.

Носилки остались у калитки, а вся четверка ушла на кладбище, заперев калитку изнутри. Ла Шоссе без слов согнулся и подставил Бофору скрещенные руки. Рывок – и Бофор взлетел на стену, откуда бесшумно спрыгнул вниз. Тем временем четверка остановилась в глубине кладбища, но не для того, чтобы копать могилу, а чтобы сдвинуть плиту, открывавшую проход в склеп. Бофор услышал хруст и, не дожидаясь подмоги, бросился на звук, сжимая шпагу.

Четверо, занятые своим делом, не заметили его вовремя, что тут же стоило жизни одному из них, пронзенному насквозь. Однако остальные трое быстро оправились от неожиданности. Пока Бофор тащил из груди убитого свою шпагу, на него набросился оставшийся в живых вооруженный охранник. Бофор, раненный в руку, прижался спиной к кладбищенской стене, готовый обороняться. Носильщики тоже были вооружены – один заступом, другой тяжелым ломом. Но Бофор был так разъярен, что не чувствовал боли и так ловко действовал шпагой, что трое противников отступили на шаг-другой, надеясь воспользоваться какой-нибудь его оплошностью. Двое носильщиков были напуганы, но человек со шпагой оказался умелым фехтовальщиком. Внезапно Бофора осенило, и он крикнул:

– Ты от меня не скроешься, Сен-Реми, или как тебя там! Я прикончу тебя, как бешеного пса!

– Сначала дотянись до меня! Нас трое, а ты один...

Значит, это он и есть! У Бофора словно выросли крылья, и он с ревом кинулся на своих противников. Заступ, занесенный носильщиком, чуть не угодил ему по голове; в следующее мгновение носильщик взвыл и рухнул, как подкошенный, пронзенный шпагой Гансевиля, вовремя подоспевшего на помощь своему господину. Носильщика с ломом ожидала та же участь. Сен-Реми, видя, что соотношение сил сменилось на противоположное, сразу раздумал драться, бросился наутек, как заяц, и исчез с такой стремительностью, словно под ногами у него разверзлась кладбищенская земля.

Гансевиль кинулся за ним вдогонку, а Франсуа опустился на колени рядом с завернутым в материю телом, оставшимся лежать рядом со вскрытым склепом. Разворачивая ткань, он дрожал всем телом и заливался слезами: то был ребенок Сильви, жертва авантюриста и подлой интриганки. Ему, Бофору, придется доставить тело матери... Он был близок к обмороку, представляя себе ее ужас.

Он уже нагнулся к неподвижному мальчику, чтобы запечатлеть на его челе прощальный поцелуй, но тут почувствовал тепло и различил дыхание... Радость грозила обмороком не меньше, чем горе.

– Гансевиль! – гаркнул он, больше не заботясь о соблюдении тишины. – Скорее сюда, Гансевиль! Он жив! Жив!

Он обнял ребенка и, забыв про раненую руку, поднял лицо к звездному небу, мысленно благодаря судьбу за этот подарок.

Прибежавший на зов оруженосец осмотрел мальчика и сказал:

– Он жив, но без сознания. Наверное, его усыпили. Но чем?

– Вдруг это какой-то яд, действующий медленно? – снова встревожился герцог.

– Не похоже.

– Эти негодяи хотели похоронить его заживо! Как можно так низко пасть?

Гансевиль, не отвечая, приблизился к открытому склепу и обнаружил лестницу, уходящую в густую тьму. Спустившись на несколько ступенек, он вернулся назад.

– Вряд ли они собирались его убить, скорее намеревались спрятать на время обыска в особняке Ла Базиньер, которым вы пригрозили. Сен-Реми ни к чему, чтобы мальчик исчез без следа, ведь он намерен тянуть из матери деньги...

– Ты только представь себе, как бы этот бедняжка очнулся в могиле... Наверняка умер бы от страха!

– Очень может быть... Если бы труп обнаружили, на нем не было бы ни следов насилия, ни признаков отравления.

– Я еще не убедился, что снадобье, которым его опоили, – не яд. Надо разбудить мальчика, привести в чувство...

Помощь подоспела незамедлительно. Необычная суета на кладбище и крики Франсуа всполошили отцов-иезуитов. На подмогу уже спешил человек в черной сутане и квадратной шапочке, вооруженный фонарем. Бофор назвал себя и рассказал, что тут только что произошло. Священник бросил взгляд на бесчувственного ребенка.

– Среди наших братьев есть отменный лекарь. Он его осмотрит. А это, – он указал на вскрытый склеп, – не могила, а погреба дворца Сен-Поль, которые мы замуровали, когда возводили свою церковь. Замуровали и забыли... Идемте со мной!

Торопясь за священником и Бофором, несущим Филиппа, Гансевиль усмехался в усы. Иезуиты вряд ли позабыли бы про такую важную находку, как потайной вход в подземелье. Оставалось выведать, как об этом пронюхал Сен-Реми...

В низком темном помещении, украшенном только настенным распятием, стояло несколько скамей. Иезуит зажег от своего фонаря свечи перед святыми образами и вышел. Бофор и Гансевиль уложили Филиппа на скамью. Ребенок дышал ровно, хоть и слабо. Старый монах тщательно его осмотрел, нагнулся ко рту ребенка, понюхал и устремил на Бофора живой взгляд глаз из-под криво сидящих на носу очков.

– Большая доза опиума, – заявил он. – Более слабый организм не выдержал бы, но за этого мальчугана беспокоиться не стоит. Отнесите его домой и дождитесь, когда он очнется. Я слышал, что злоумышленники собирались похоронить его на нашем кладбище.

– Да, святой отец. Я счастлив, что по божьей воле успел вовремя предотвратить злодейство. Сказать по правде, для этого нам пришлось убить троих... К несчастью, четвертому удалось скрыться.

– Господь не даст ему уйти далеко. Не тревожьтесь за трупы, мы сами предадим их земле. У вас есть, на чем увезти мальчика?

– Мы приехали верхом. Мой оруженосец сходит за лошадьми. Завтра я снова буду здесь, чтобы отблагодарить вас и вашу обитель так щедро, как мне подсказывает чувство глубокой признательности.

Совсем скоро Франсуа, испытывая счастье, какое давно его не посещало, передал Сильви сына по-прежнему спящего, но живого и здорового. В доме де Фонсомов никто не спал, ожидая развязки. Возвратившись из Фонтенбло, хозяйка нашла письмо с требованием выкупа: ей приказывали в следующую полночь оставить пятьдесят тысяч ливров у основания статуи Генриха IV на Новом мосту, вернуться домой и ждать час, по истечении которого ей вернут сына. Занимаясь вместе с Персевалем сбором требуемой суммы, Сильви тем не менее почти не питала надежды на возвращение Филиппа. Какое может быть доверие к людям такого сорта? И все же в предложенную ими игру следовало сыграть до конца.

Когда перед ней предстал Франсуа с неподвижным Филиппом на руках, у Сильви потемнело в глазах. Герцог на всю жизнь запомнил ее взгляд и слова, перемешанные со слезами радости:

– Однажды я уже назвала тебя Ангелом, когда ты нашел меня в лесу, и долго пребывала в этом убеждении. Теперь ты снова подтвердил его правоту.

Как Франсуа ни расчувствовался, задерживаться в доме Жана де Фонсома он счел для себя невозможным. Он торопился побыстрее напасть на след похитителя, припереть его к стене и заодно с ним избавить мир от бывшей мадемуазель де Шемеро. Мечтая о мести, он строил планы поджога ее дома, вспоминая, как когда-то предал огню замок Ла Ферьер. Однако ворвавшись вместе с Гансевилем и собранной тем подмогой в проклятый дом на улице Нев-Сен-Поль, он не застал там ни души. Исчез даже привратник... Никто, даже его недавняя голубоглазая союзница, не мог ему подсказать, куда подевались хозяйка дома и ее челядь.

Кипя от ярости при мысли, что близится конец отсрочки, предоставленной ему королем, он уже собирался скакать в Фонтенбло и умолять о дополнительном времени и ордере на арест негодяев, когда к нему подбежал взволнованный Гансевиль с сообщением:

– Она здесь!

– Кто?!

– Госпожа де Фонсом. Она желает с вами поговорить.

Франсуа просиял. Сильви в его доме, куда он приглашал стольких женщин в напрасном ожидании, что они заставят умолкнуть его память! Это появление показалось ему чудесным, но одновременно немного скандальным. Прежде чем броситься ей навстречу, он посмотрел в окно и убедился, что солнце сияет вовсю, а значит, гостью можно принять в саду. Он встретил ее уже на лестнице, схватил за руку и потащил за собой.

– Идем в сад! Этот дом недостоин тебя.

Садик был невелик, но в теплых утренних лучах осеннего солнца казался залитым золотом. Деревья осыпали сухими листьями фонтан со статуей нимфы, выливающей воду из кувшина. Тут же стояла каменная скамья. Он усадил на нее Сильви, сам же остался стоять перед ней.

– Ты в моем доме... – начал он недоверчиво. – У меня нет слов, чтобы выразить свою радость!

Вместо ответа она протянула ему вскрытое письмо, извлеченное из кармана просторного плаща из серого бархата. Письмо состояло всего из нескольких слов, но до чего угрожающих, несмотря на неконкретность! «То, что не удалось в полдень, может получиться вечером». Видимо, Сен-Реми был знаком с наставлениями Макиавелли... Герцог взволнованно скомкал бумагу.

– Когда ты это получила?

– Час назад письмо принес мальчишка. Отдал привратнику и сбежал.

– Значит, этот ничтожный субъект не только не провалился ко всем чертям, но еще смеет нас задирать? И как меня угораздило позволить ему уйти! Надо любой ценой защитить на... твоего сына. Я собираюсь обратиться к королю. Возможно, он...

Она остановила его нетерпеливым жестом.

– Нет! Получив это, мы с шевалье де Рагнелем хорошенько поразмыслили. Где бы ни находился Филипп, в этом королевстве ему будет грозить опасность, пока бандита не схватят. Даже за монастырскими стенами он не будет в безопасности. Разве что...

– Говори!

– Разве что его станешь оберегать ты сам. Франсуа, я приехала просить тебя забрать его с собой: сначала в Брест, потом в море...

– Ты хочешь мне его доверить?

Не веря счастью, которое она ему предлагала и из-за которого долго будет проливать горькие слезы, он опустился перед ней на колени и протянул к ней раскрытые ладони, словно опасаясь, что иначе выронит ее щедрый дар, но одновременно не осмеливаясь к нему притронуться. Сильви наклонилась вперед и дотронулась до его больших ладоней.

– Кто позаботится о нем лучше, чем родной отец? – прошептала она. – Я верю, что ты воспитаешь его достойным имени, которое он носит.

– Клянусь самой своей жизнью! Но что будет думать он сам? Ты говорила с ним?

На ее прекрасном лице появилась ласковая улыбка, которую не могла омрачить даже острая тревога.

– Он без ума от радости! Вместо того чтобы учиться в коллеже, он станет пажом принца, а главное, увидит море, корабли...

– Он все это любит?

– Не меньше, чем ты. Мечтает об океанских просторах. Когда ты уезжаешь?

– Раз так, то уже завтра. Собирай его вещи. Я сам заеду за ним в карете. Прибыв в Брест, я отправлю королю письмо о том, что его повеление исполнено.

Держа Франсуа за руки, Сильви поднялась со скамьи.

– Я увижу короля раньше, чем он получит твое письмо. Отправив Филиппа с тобой, я вернусь в Фонтенбло.

Они медленно брели бок о бок по саду. Естественным жестом, повергнувшим Франсуа в дрожь, Сильви взяла его под руку, и он накрыл ее пальцы ладонью другой руки. Несколько минут оба наслаждались пленительной близостью, связанные огромной любовью, которую им не дано было прежде познать.

– Ты будешь хорошо о нем заботиться? – спросила она тихо и так печально, что Франсуа еле удержался, чтобы не заключить ее в объятия. Чувствуя, что, поступив так, он бы все испортил, он всего лишь сжал ее тонкие пальцы.

– Ему будет хорошо со мной.

– Да, чуть не забыла про аббата Резини, его наставника! Он ужасно боится качки, но отказывается расставаться с воспитанником. Он собирался быть рядом с ним и в коллеже, чтобы предохранять от опасных связей. Что уж говорить о моряках...

Бофор не удержался от смеха, и обоим стало легче.

– У меня уже есть капеллан, но, если твой аббат умеет играть в шахматы, я встречу его с распростертыми объятиями. Не умеет, так научится.

На пороге дома они остановились. Франсуа с бесконечной нежностью расправил вокруг лица Сильви края бархатного капюшона.

– Ступай с миром, владычица моего сердца! Ты знаешь, что, даже не будучи знаком с нашим Филиппом, я всегда его любил. Даю тебе слово, что он будет счастлив. Завтра я за ним приеду...

Она привстала на цыпочки и легко чмокнула его в чисто выбритую щеку, обдав запахом розовых лепестков.

– Да поможет тебе господь!


Спустя час после отъезда сына Сильви выехала в Фонтенбло, где была в тот же вечер принята королем, вернувшимся с прогулки. Людовику XIV не терпелось узнать, чем завершилась история, начавшаяся в его кабинете. Действия Бофора вызвали у него одобрение, и даже решение относительно безопасности юного Фонсома, принятое без его ведома, не было подвергнуто порицанию. Король лишь заметил:

– Вы не боитесь, что, доверив сына герцогу де Бофору, породите слухи?

Сильви ответила, не отводя глаз:

– Слухи могут быть порождены любыми поступками. Кстати, в связи с этим позвольте просить ваше величество сохранить его отъезд в тайне. Причина – здесь.

И она подала королю угрожающую записку, полученную уже после спасения Филиппа. Людовик взял ее, прочел, прищурился и, расправив бумагу, положил себе на стол и придавил ладонью, давая понять, что намерен оставить ее себе.

– Даю слово молчать, герцогиня. Ваше требование вполне оправданно. Преступника будут разыскивать. Что касается моего кузена Бофора, то, надеюсь, он оправдает ваше доверие. А теперь ступайте к королеве. Беременность мешает ей двигаться, и она требует вас к себе.

Сильви присела в глубоком реверансе, волнами распустив серый бархатный подол по королевскому ковру. От короля она унесла странное ощущение: несмотря на свое желание казаться добрым, Людовик неприязненно поморщился, произнося имя Бофора. Значило ли это, что он по-прежнему помнит Фронду, ничего, вопреки видимости, не простил и, посылая счастливого Франсуа бороздить моря, всего лишь отсылает его подальше от двора и от своей венценосной особы?


Тем временем в парижском доме Кольбера на улице де Пти-Шам происходили события, которые вызвали бы у Сильви большой интерес. Разгневанный министр подвергал безжалостному разносу Фульжена де Сен-Реми, не знавшего, куда деваться от смущения.

– Вы наделали непростительных глупостей! Похищение юного герцога было преждевременным и только разозлило короля!

– Мне нужны деньги, а вы мне их не даете, – огрызнулся распекаемый обиженным голосом. – В этот раз я бы вернул им щенка и стал богаче на целых пятьдесят тысяч ливров...

– Которые были бы вынуждены разделить со своей сообщницей! Ладно, я дам вам немного денег, но под обещание не показываться, пока я не дам знака.

– Должен ли я последовать за господином де Бофором в Бретань?

– Ни в коем случае! Теперь он вас знает. А зрение у него хорошее, помощники тоже. К тому же плод еще не созрел, а я еще недостаточно силен, чтобы закрутить интригу, которая приведет к его исчезновению. Сначала дождемся суда и казни Фуке. После этого мне надо будет постепенно избавиться от всех его друзей, которые никогда не простят мне его падения. А пока придется помалкивать. Пусть герцогиня спокойно наслаждается тем, что считает своей победой, не интересуясь больше тем, что ее не касается...

– Вы плохо со мной обходитесь, господин министр, – забубнил свое Сен-Реми. – Разве у меня нет никаких прав? Разве данное моим отцом обещание жениться на моей матери, которым я располагаю, – подделка?

– Оно сыграет свою роль, когда для этого наступит срок. А пока что мне нужно, чтобы вы последовали примеру госпожи де Ла Базиньер и покинули Париж.

– Куда же мне деваться?

– Почему бы не... в Прованс? – С этими словами Кольбер достал из секретера толстый кошелек и бросил его своему приспешнику. – Там вы можете оказаться мне полезны. Губернатором там герцог де Меркер, старший брат Бофора, бывший мужем племянницы Мазарини, ныне покойной. Я порекомендую вас ему. Он – гостеприимный человек, попробуйте завоевать его доверие. Вандомы – дружная семья. Возможно, вы узнаете там любопытные вещи. Только ничего не предпринимайте – вы меня слышите? – без моего одобрения. В противном случае я откажу вам в поддержке.

– Я буду вам повиноваться. Но долго ли мне придется ждать? Все же я уже не молод...

– Столько, сколько потребуется. Время работает на меня. Набрав сил, я много сделаю для королевства, а своих недругов сокрушу одного за другим. Наберитесь терпения, если хотите стать рано или поздно герцогом де Фонсомом. Кто знает, быть может, вы еще женитесь на вдове своего сводного брата!

И Кольбер захохотал.

Часть II

Ненависть короля. 1664 год

Глава 7

Странное рождение

Когда в конце октября королевский двор покинул Фонтенбло, чтобы перезимовать в Лувре, Сильви де Фонсом вздохнула с облегчением. С весны прошлого года двор только и делал, что перебирался из Лувра в Венсенн, из Венсенна в Сен-Жермен, из Сен-Жермена в Компьен, наконец в Фонтенбло. Более-менее длительная остановка была сделана в мае в Версале, где Людовик XIV затеял возведение самого величественного дворца на свете. В парке небольшого замка, построенного его отцом, начал устраивать празднества. Самое пышное из них именовалось «Забавы волшебного острова»: шесть дней кряду молодой монарх доказывал свое пристрастие к пышности. Там же, увы, ярко вспыхнула его страсть к Луизе де Лавальер, родившей от него ребенка.

Разумеется, робкая девушка, влюбленная в короля по уши, рожала тайно, в домике неподалеку от Лувра, и ее сын, названный чужим именем, не жил при дворе. Разумеется, героическая Лавальер вернулась в свиту Мадам, чьей фрейлиной не переставала быть, хотя та ее ненавидела, уже спустя несколько часов после родов; однако король не скрывал свою радость. Радость эта была едва ли меньше, чем та, что охватила его осенью 1661 года, когда на свет появился наследник, великий дофин. Кстати, через пять месяцев после разрешения от бремени королевы и через девять после завершения знаменитого лета в Фонтенбло, где король и его невестка не скрывали взаимной симпатии и почти не расставались, Мадам произвела на свет девочку, не испытав по этому поводу никакой радости: в отчаянии она кричала, что плод надо утопить в реке... После этого самые завзятые скептики расстались с последними сомнениями, что участие Людовика XIV было здесь гораздо большим, нежели вклад Месье, и что король – не только сильный государственный деятель, но и могучий производитель потомства.

После этого Мария-Терезия успела родить дочь, умершую во младенчестве, и снова ждала ребенка, который должен был народиться к Рождеству. Лавальер предстояло разрешиться от бремени немногим позже, в начале следующего года, так что придворные знатоки, сбитые с толку этой лавиной деторождения, уже путались в отцах, хоть и забавлялись от души всей ситуацией.

Зато Марии-Терезии было не до забав. Бедняжка недолго пребывала в неведении насчет супружеских измен короля и сильно горевала. Горе ее было до того заметным, что королева-мать не знала уже, как ее утешить. У госпожи де Фонсом тоже опускались руки: королева охотно делилась с ней своими бедами и как-то раз, завидев Лавальер, торопившуюся у нее на глазах на вечернюю трапезу к графине де Суассон, прошептала ей на ухо:

– Вот эту, с бриллиантовыми серьгами в ушах, любит король...

Привычная к полумраку испанского двора, где к монархам относились как к божествам, Мария-Терезия мучилась от вечных сквозняков французских жилых покоев, где шмыгали все, кому не лень...

Горе королевы удручало Сильви. Ей трудно было смириться с мыслью, что «христианнейший король», бывший некогда ее благодарным учеником, превратился, получив неограниченную власть, в восточного султана, окружившего себя гаремом и манящего платочком то одну, то другую наложницу, подчиняясь своим мимолетным фантазиям. Пребывание при дворе доставляло ей все меньше удовольствия, она уже задыхалась, не находя прежнего дружеского расположения, которое прежде так ценила.

Ее крайне удручало бесконечное судилище над Никола Фуке, настолько предвзятое, что даже простой люд, сначала проявлявший к бывшему министру финансов неприкрытую враждебность, все заметнее менял свое отношение и уже был готов видеть в Фуке мученика, а в Кольбере – палача, главного героя яростных пасквилей. Суд над Фуке лишил Сильви не только самого Никола, но и многих людей, которых она любила: жены подсудимого, госпожи дю Плесси-Бельер, детей и братьев министра, рассеявшихся по стране. Держалась только его мать, чрезвычайно суровая женщина, с которой Сильви виделась нечасто. Не хватало ей и Д'Артаньяна, которого уже три года не видела не только она, но и его жена и подчиненные-мушкетеры, так как король именно ему повелел неусыпно сторожить подсудимого в башне Бастилии...

Кроме того – хотя какое это имело значение? – маршал Грамон, бывший до ареста Фуке одним из самых настойчивых ее поклонников, теперь, сталкиваясь с ней при дворе, делал вид, что не замечает ее. Став генерал-полковником, он старался сохранить высочайшее благоволение и сторонился Сильви, не скрывавшей своего сострадания к заключенному.

Как всегда, собирала свою жатву смерть. Она унесла Элизабет де Вандом, герцогиню де Немур, подругу детства, почти что сестру Сильви, погибшую от оспы как раз тогда, когда двор наслаждался в Версале «Забавами волшебного острова». Сильви было запрещено навещать умирающую из опасения распространения заразы. Только мать Элизабет, герцогиня де Вандом, не боявшаяся ничего, а уж смерти – подавно, до последней минуты хлопотала над несчастной. Под стать ей оказался молодой Пеглен, ставший после смерти своего отца графом де Лозеном: не обращая внимания на запреты, он приходил подбодрить умирающую, которую раньше прочил себе в тещи. Кончилось это жаром и длительным недугом, однако молодой граф не раскаивался, что отдал долг женщине, которую искренне уважал.

Тем временем о его женитьбе на какой-нибудь из «малышек Немур», сходивших прежде по нему с ума, больше не шло речи: старшая вышла замуж за герцога Савойского, а младшую сватали за короля Португалии, которого с решительностью, стоившей ей новой ссылки в Сен-Фаржо, отвергла Мадемуазель. Отъезд последней стал для Сильви еще одним ударом. Впрочем, хоть Лозену и пришлось отказаться от мечты жениться на Мари де Фонсом, лихость, с которой ее дочь отвергла этого жениха, вынудила Сильви его утешать, что стало началом приятельских, а зачастую забавных отношений между несостоявшимися тещей и зятем.

Наконец по весне Сильви пришлось отказаться от компании Сюзанны де Навай, которая лишилась места при дворе после смешной истории, поставившей под сомнение достоинство короля и позволившей лишний раз убедиться в его злопамятности.

Произошла эта история в замке Сен-Жермен, где, продолжая пылать страстью к Лавальер и усердствовать ночами на ложе своей жены, король умудрился возжелать еще и мадемуазель де Ла Мот-Уданкур, одну из самых красивых придворных Марии-Терезии. Он ухаживал за ней настолько неприкрыто, что госпожа де Навай в силу своих обязанностей при дворе сочла возможным слегка, совсем чуть-чуть, попенять молодому кавалеру, намекнув, что любовниц лучше подбирать не среди окружения жены. Людовик принял выговор как должное, но уже следующей ночью, вместо того чтобы проникнуть в спальню возлюбленной обычным путем, забрался, уподобившись мартовскому коту, на крышу замка, чтобы воспользоваться слуховым окном. Узнав об этом, герцогиня де Навай распорядилась установить на крыше решетки. С наступлением темноты король, попробовав повторить давешний подвиг, был вынужден вернуться не солоно хлебавши и в сильном раздражении. Не посмев дать волю своей ярости и покарать смелую женщину, Людовик затаил обиду и стал ждать подходящего случая для мести. Таковой вскоре представился.

Король перехватил поддельное письмо испанского короля, предназначенное для Марии-Терезии и описывавшее роман ее мужа с Лавальер. Сочинили письмо графиня де Суассон, ее любовник граф де Вард и граф де Гиш, любовник Мадам. Подброшено оно было так небрежно, что попало не к королеве, а к ее служанке Молине, а та, ничего не сказав госпоже, побежала прямиком к королю. Гнев того был тем сильнее, что найти виноватых не представлялось возможности. Поскольку история с решетками еще была свежа в памяти, госпожа де Суассон, верная своей змеиной натуре, нашептала своему бывшему возлюбленному, что вдохновительницей письма вполне могла стать главная фрейлина королевы...

Обрадовавшись подвернувшейся возможности отомстить, Людовик счел, что поиск виновных увенчался успехом. В тот же вечер супругам де Навай было велено удалиться в родной Беарн без надежды на скорое возвращение. Королева-мать встретила решение сына гневно.

– Вы уже караете за добропорядочность? – вскричала она.

С этого началась размолвка матери и сына, продлившаяся, впрочем, недолго: Людовик просил у матери прощения, даже всплакнул, хоть и настаивал, что «не властен над своими страстями» и что всем, в том числе матери, лучше с этим смириться.

Сильви проводила подругу, печалясь тем сильнее, что теперь главной фрейлиной становилась бывшая маркиза, ныне герцогиня де Монтазье (новый титул объяснялся военными подвигами ее мужа), которую она недолюбливала. Прежде герцогиня звалась Жюли д'Анжен; она была дочерью не менее знаменитой маркизы де Рамбуйе, королевы жеманства; Монтазье удалось завоевать ее после многолетней осады и посвящения ей сборника иллюстрированных виршей собственного сочинения под названием «Гирлянда Жюли». Красавица вышла замуж только в тридцать восемь лет, побив все рекорды сохранения девственности. Этой неординарной особе король доверил дела «Детей Франции», в тот момент представленных одним дофином. В действительности в ее ведение входили и дела королевы. Герцогиня быстро проявила свои способности, попытавшись заставить королеву смириться с романом короля и Лавальер; бедняжка королева в ответ твердила одно:

– Я его люблю, люблю, люблю...

– Раз так, вы должны стремиться делать ему приятное и не возражать против его увлечений. Любовные приключения мужчины обычно скоротечны...

– Вольно вам так говорить, мадам, когда эта особа – больше королева, чем я сама! Взять хотя бы все эти праздники...

– Они устраиваются в честь вашего величества и королевы-матери.

– Кому вы это говорите? – вскричала Мария-Терезия, вовсе не бывшая, вопреки распространенному убеждению, дурочкой. – Поэты слагают в ее честь стихи, все намеки, все славословия посвящены ей одной, тогда как мы, королевы, вынуждены все это наблюдать... и смиряться.

– Напрасно ваше величество так расстраивается. Король не любит слез. Он с большей радостью вернется к вашему величеству, если вы будете излучать радость, даже кокетство, а на его избранниц взирать снисходительно. Поступайте согласно опыту, давно накопленному в мире!

Сильви не выдержала этих предательских речей и вмешалась:

– Королева не виновата, что страдает! И никакие доводы разума здесь не помогут...

Тут в покоях королевы появился король, и спор угас, не успев разгореться. Его неожиданный приход так разволновал Марию-Терезию, что у нее пошла носом кровь, что не понравилось королю.

– Кровь? Это ново: раньше, моя дорогая, вы радовали меня только слезами. Подумайте о ребенке, которого носите!

Сказав так, он удалился. Госпожа де Монтазье поспешила за ним следом и что-то зашептала на ухо. Сильви, Молине и юному Набо пришлось долго трудиться, чтобы успокоить королеву. Лучше остальных в этом деле преуспел Набо: он научился поднимать настроение госпожи пением, смехом и причитаниями на непонятном ей, но пленительном наречии. За три года Набо сильно изменился. Теперь это был пятнадцатилетний юноша, прекрасный, как бронзовая статуя. Королева, капризная, как и положено беременной, постоянно требовала его к себе: он стал ей так же необходим, как шоколад, который она поглощала в ужасающих количествах, портя себе зубы. Неудивительно, что его постоянное присутствие, как и присутствие карлицы, раздражало новую главную фрейлину.

– Дойдет до того, что королева произведет на свет какого-нибудь уродца, – твердила она всем, кто согласен был ее слушать. – Лучше убрать от нее все уродливое, способное плохо повлиять на ребенка.

Однако Мария-Терезия не соглашалась расставаться с людьми, напоминающими ей о детстве, проведенном в пропахшем ладаном безмолвии кастильских дворцов. Ее поддерживала в этом упорстве Анна Австрийская, пуская в ход остатки своего влияния.

Старая королева, страдавшая в свои шестьдесят три года от рака груди, сознавала, что близится тяжелое угасание, и готовилась к уходу в мир иной, проводя все больше времени в дорогом ей Валь-де-Грасе или у кармелитов на улице Булуа, куда нередко наведывалась и ее невестка. С королевой-матерью неизменно находилась верная Мотвиль, у нее ежедневно бывал исповедник, отец Монтегю, некогда, в миру, – лорд Монтегю, возлюбленный герцогини де Шевре. Госпожа де Фонсом, жалевшая страдалицу всей душой, часто сопровождала ее; узы дружбы, связывавшие ее с госпожой де Мотвиль, только крепли. Больная королева с удовольствием принимала женщину, которую по-прежнему с улыбкой звала «моя кошечка».

Вечером после возвращения из Фонтенбло, убедившись, что Мария-Терезия удобно устроилась в своих просторных апартаментах в Лувре, Сильви приказала отвезти ее к Персевалю де Рагнелю, как происходило всегда, когда двор временно находился в Париже. Она любила встречи с крестным, милую атмосферу его дома на улице Турнель; ее собственное жилище на улице Кенкампуа оставалось половину года запертым, а большая часть слуг перебиралась в Фонсом или в Конфлан, которому Сильви отдавала предпочтение. У Персеваля она могла встретить дочь, тянувшуюся к шевалье все больше, а к матери, увы, все меньше.

После ночи в Фонтенбло, когда Мари призналась в любви Франсуа, а в особенности после отъезда брата с человеком, которого она упорно продолжала любить, девушка сильно изменилась. С матерью она виделась, главным образом, во дворце, а если и наведывалась к ней, то только в надежде – чаще тщетной! – узнать «новости о Филиппе», хотя Сильви знала, о ком ей хочется услышать на самом деле.

Уже не испытывая к матери прежней привязанности, любя ее как бы по обязанности, поверхностной и рассеянной любовью, она стала безраздельно преданной Мадам: видела в жизни смысл, только когда находилась при ней, твердила, что согласна жить только в Тюильри или Сен-Клу, и отказывалась от всех претендентов на ее руку и сердце. Лозен всего лишь промелькнул в сонме последних: она быстро дала ему понять, что, отлично зная об его увлечении принцессой Монако, не видит ни малейшего смысла исполнять при нем бесславную роль постоянно обманываемой супруги, к которой предъявляют всего три требования: пополнить поредевшие финансы, нарожать детей и, главное, помалкивать. Однако, вопреки ожиданиям, эта откровенная отповедь не оттолкнула его от Мари, а превратила в ее преданного друга.

– Черт возьми, мадемуазель, такой вы нравитесь мне еще больше! Как же я сожалею о вашем отказе: я с удовольствием взял бы в жены такую умницу, а не только красавицу! Выходит, у вас нет желания стать графиней де Лозен?

– Ни малейшего! Не стану отрицать: не будучи красавцем, вы тем не менее наделены неоспоримым шармом. Увы, на меня он не действует. Но вы не расстраивайтесь: очень многие дамы находят вас неотразимым!

– Неужели вас не устроил бы даже союз двух свободных людей? Я следил бы за респектабельностью, вы подарили бы мне одного-двух наследников и стали бы, удовлетворяя мое тщеславие, уважаемой в свете, знатной дамой...

– Я собираюсь ею стать без вашей помощи. Знайте, что я решила выйти замуж за принца, не меньше!

– Что ж, яснее не скажешь. Как вам будет угодно! – Он улыбнулся своей неподражаемой хищной улыбкой. – Давайте все забудем и станем просто друзьями! Только настоящими – знаете, как дружат мальчишки? Вы состоите при Мадам, я – при короле; похоже, мы можем быть друг другу полезны...

– А вот это меня устроило бы! – просияла Мари. – Не предавайте меня, и я вас не предам.

Так завязалась дружба, которая со временем получила совершенно неожиданное для Мари продолжение.


Оказавшись в библиотеке Персеваля и усевшись напротив него у камина, где потрескивали поленья и откуда доносился упоительный запах печеного картофеля, Сильви долго молчала, наслаждаясь редким покоем, о котором приходится только мечтать в королевских дворцах, где за тобой всегда кто-то подглядывает, где тебя подслушивают, подсиживают, подставляют тебе ножку...

Закрыв глаза и откинув голову на высокую кожаную спинку кресла, Сильви избавлялась от усталости, вызванной переездом, волнением последних мгновений перед отбытием из Фонтенбло, мелкими неудобствами и происшествиями в пути, когда все встречные только к тому и стремятся, чтобы поглазеть на короля. Главный недостаток всякого королевского двора – это придворные; хуже всех были придворные молодого Людовика XIV, губительно действовавшего на подданных своим неисправимым высокомерием. Госпожа де Фонсом предпочитала теперешним прежних: те сохраняли хоть какие-то остатки собственного достоинства. Король усиленно дрессировал свою знать, и это настолько не устраивало Сильви, что она уже задавалась вопросом, долго ли еще сумеет выносить атмосферу, в которой задыхалась. Если бы не бедная королева, такая одинокая, к которой она сильно привязалась и которую жалела, она бы давно попросилась в отставку.

– Видимо, я все-таки сделаю это, – неожиданно произнесла она. – Дождусь, когда королева родит, – и...

Персеваль, склонившийся над книгой, поднял голову и обнаружил, что Сильви не спит, а смотрит на него.

– Удивительно, – отозвался он, – что вы так долго раздумывали. Вы не созданы для придворной жизни с ее ловушками, интригами, хитростями...

– Да, интригами я сыта по горло, но, признаться, мне жаль королеву. К тому же мне хотелось бы позаботиться о будущем своих детей – в этом я нисколько не отличаюсь от других людей, а также разобраться в своих семейных делах: я редко вижу дочь, а с сыном разлучилась уже три года назад. Все, что я от него имею, – это письма, посылаемые мне в редкие моменты, когда флот бросает якоря, да и они чаще написаны рукой аббата Резини...

– Не пренебрегайте этими письмами. Они рассказывают вам о житье-бытье Филиппа лучше, чем если бы он писал их сам. Ведь он считает своим долгом сообщить вам, что с ним все в порядке, что он обожает господина де Бофора и скучает по матери, вот и все. Мастера пера из него не получится. К тому же сам герцог тоже вам пишет, хоть и, готов признать, нечасто...

Эти слова вызвали у Сильви улыбку.

– Он тоже не виртуоз слова. Когда Франсуа не прибегает к помощи секретаря, его каракули кишат орфографическими ошибками.

– Вас это не должно тревожить. На первом месте должны стоять чувства...

Персеваль ласково улыбнулся, видя, как краснеет Сильви. Он не переставал благодарить бога за сближение этих двух дорогих ему людей, о котором давно мечтал, даже надеялся, что все кончится браком: ведь они были созданы друг для друга и так хорошо друг друга знали и понимали! Приближалось время позаботиться и о Филиппе: рано или поздно он вернется из путешествий и будет нуждаться в официальном покровительстве. Несмотря на то, что Сен-Реми вот уже три года не подавал признаков жизни, а его сообщница скучала от одиночества в провинциальном захолустье, шевалье де Рагнель не верил, что они окончательно избавились от презренного авантюриста. Тот наверняка затаился где-то неподалеку, дожидаясь, чтобы о нем забыли и чтобы тяжкая десница короля, едва его не зацепившая, устала оставаться занесенной над его головой; рано или поздно, если только его не приберет случайная смерть, он наверняка напомнит о себе...

В разговорах с Сильви Персеваль никогда не касался этой темы, предпочитая, чтобы она не мучилась воспоминаниями о самых тяжких мгновениях своей жизни. Скрывал он от крестницы и свежую новость о герцоге, полученную из других источников: Бофор и его люди закрепились в Джиджеле, крепости на алжирском побережье, в честь взятия которой в соборе Парижской Богоматери отслужили 15 августа мессу, но после этого вести о нем перестали поступать, ибо берберы перехватывали у своих берегов всех курьеров.

Судьбе было угодно, чтобы события этого вечера, начавшегося для Сильви так мирно, приняли совершенно другой оборот. Началось все с появления Мари. Сильви и Персеваль уже садились за стол, когда она влетела в дом, как вихрь. Она имела привычку не входить, а вбегать. При ее появлении осень покорно уступила место весенним краскам, так чудесно она смотрелась в своем синем бархате и белом атласе с опушкой из меха горностая. Не замечая мать, она кинулась на шею к Персевалю.

– Я не виделась с вами целую вечность! Как же я соскучилась! О самочувствии не спрашиваю: нынче вы еще моложе, чем всегда...

Не давая ему перевести дух, она засыпала его поцелуями, после чего, развернувшись на каблуках, оказалась нос к носу с Сильви. Встреча с матерью притушила ее радость, как ушат воды, выплеснутый на весело трещавший факел.

– Матушка? Вы здесь? Я не знала, что вы вернулись в Париж.

– А ведь возвращение двора сопровождается оглушительным шумом! – заметил Персеваль, недовольный новым тоном девушки и огорчением Сильви. – Разве Тюильри так уж далеко? Или там все глухие?

– Просто придворные Мадам превратились в нежелательных персон, в парий. С тех пор, как наша принцесса снова забеременела, нас перестали приглашать. «Забавы волшебного острова» тоже были устроены не для нас, Версаля мы не видели...

Она говорила это, стоя перед Сильви и даже не пытаясь к ней приблизиться.

– Ты не хочешь меня обнять? – пробормотала мать горестно. Ее состояние не составляло секрета для крестного. Тот уже нахмурил брови, но Мари сама ответила:

– Конечно, хочу.

Она легко прикоснулась губами к щеке Сильви, но увернулась от материнских объятий, сказав:

– Вы выглядите бесподобно, как всегда! Примите мои поздравления. Я пришла за новостями, крестный, – обратилась она к Персевалю. Дети Сильви называли его так же, как их мать, хотя в действительности были крестниками не его, а короля. – Вы получили свежие письма?

– После нашей последней встречи – ни одного, но...

– А вы, мама?

Сильви отошла к полке с книгами, чтобы скрыть слезы, и ответила, не оборачиваясь:

– Разве ты не знаешь, что все письма, отправляемые из-за моря, из предосторожности адресуются шевалье де Рагнелю?

– Знаю, но что же из того? Возможно, у него есть письмо для тебя, о котором он не желает упоминать...

– Что за мысли!

– Зачем же ему ставить меня в известность? Когда любовник пишет письмо своей любов...

Пощечина оборвала ее на полуслове. Нервы сдали не у Сильви, уязвленной в самое сердце словами дочери, а у Персеваля, размахнувшегося от души. Нежная щечка Мари запылала огнем.

– За кого ты меня принимаешь? – крикнул он. – За сводника? Я – шевалье де Рагнель, это обязывает! Что до оскорбления, которое ты только что нанесла родной матери, то ты будешь просить за него прощения. На коленях!

Его худые, но твердые, как сталь, пальцы впились в запястье Мари. Сильви вступилась за дочь:

– Не надо, умоляю! Оставьте ее. Чего стоят слова раскаяния, произнесенные по принуждению? Мне больше хотелось бы узнать, откуда у Мари такие сведения о моей личной жизни.

– Слышала? Отвечай! – Рагнель уже не пытался вывернуть Мари руку, но не отпускал ее.

Мари небрежно пожала плечами.

– Я не утверждаю, что моя мать по-прежнему близка с господином де Бофором, но раньше дело обстояло по-другому. Возможно, с тех пор минуло немало времени, но их любовь по-прежнему жива.

– Это не ответ на мой вопрос. Кого ты наслушалась?

Мари неопределенно махнула рукой.

– В Тюильри и Сен-Клу немало осведомленных людей. Они не видят в этом ничего дурного, наоборот, они восхищены...

– Кто?!

– Вы делаете мне больно!

– Будет еще больнее, что бы ни говорила твоя мать, если ты не ответишь толком! В последний раз спрашиваю: кто эти болтуны?

– Граф де Гиш... Шевалье де Лорен... Маркиз де Вард...

Персеваль издал смешок, не предвещавший ничего хорошего.

– Любовник Мадам, любимчик Месье и сообщник госпожи де Суассон в подлом деле подбрасывания подложного испанского письма! Хорошо же ты подбираешь себе друзей! Поздравляю! Ты предпочитаешь прислушиваться к этому змеиному шипению, к этим злонамеренным шалопаям, которые запачкали свои родовые имена альковными приключениями... А я-то думал, что ты нас любишь...

Он выпустил ее и оттолкнул от себя. Мари упала в кресло, покинутое матерью, и разрыдалась.

Сильви протянула к дочери руку, глядя Персевалю в глаза и мысленно приказывая ему не шевелиться. Какое-то время она молча наблюдала, как дочь проливает слезы. Только когда Мари немного успокоилась, мать сказала Персевалю:

– Вас она любит по-прежнему, в этом нет никаких сомнений: у нее нет никаких причин на вас злиться. Я – другое дело. Вам отлично известно, что она влюблена в господина де Бофора и считает меня своей соперницей.

– Разве я ошибаюсь? – прошипела Мари сквозь слезы.

– Я никогда ею не была и не буду, Мари! Мне известно о твоей любви к нему, известно даже больше, чем я подозревала раньше. Ты кажешься себе сильной, а я вспоминаю саму себя в пятнадцать лет, вспоминаю собственные увлечения...

– Когда такое сердце, как мое, отдано мужчине, я над ним уже не властна.

– Придется с этим согласиться. Но послушай, что я тебе скажу: если бы господин де Бофор попросил моей руки, я бы согласилась без тени сомнения.

– Ты отлично знаешь, что он этого никогда не сделает! – крикнула Мари и снова залилась слезами.

Сильви не успела ей ответить: во дворе раздался цокот конских копыт, и Пьеро доложил о приезде посланца королевы.

К огромному изумлению Сильви, перед ней преклонил колена Набо. Чтобы не вызывать удивления у прохожих, он накрылся конской попоной и сменил привычный тюрбан на черную шляпу с широкими полями, которую снял в дверях, обнажив короткие курчавые волосы.

– Королева больна и несчастна. Ей требуется ее верный друг, – сказал Набо по-испански. Он всегда обращался к Сильви на этом языке. Прежде чем подарить его Марии-Терезии, Бофор позаботился, чтобы он выучил испанский язык как родной. Это не мешало ему неплохо изъясняться и по-французски.

– Кто тебя послал?

– Госпожа де Мотвиль. Она приехала вечером...

– Где остальные? Где госпожа де Бетюн, госпожа де Монтазье?

– Бетюн устала и уехала спать. Другая ужинает у фаворитки...

– Кто дал тебе мой адрес?

– Мотвиль.

Деваться было некуда: приходилось возвращаться в Лувр без надежды вырваться оттуда в скором времени. Обреченно вздохнув, Сильви отослала молодого негра обратно, пообещав, что поедет за ним следом, велела Пьеро подготовить ее карету и только тогда повернулась к дочери.

– Если ты не должна возвращаться рано, оставайся здесь. Это пойдет тебе на пользу.

– Я никуда не тороплюсь. Мадам снова чудит: заперлась со своей подругой госпожой де Лафайет и принцессой Монако. Остальные фрейлины давно меня раздражают...

Под «остальными» Мари имела в виду не тех, чьей дружбы вопреки своему желанию лишилась: Монтале, изгнанную после истории с «испанским письмом» и снова наблюдавшую за спокойным течением родной Луары, и Тоней-Шарант, вышедшую замуж. После смерти жениха, маркиза де Нуармутье, погибшего на глупой дуэли вместе с герцогом д'Антеном, она полюбила брата герцога, маркиза де Монтеспана, мужественного воина, богатого предками, но не деньгами, и вышла за него, чтобы вести жизнь, полную страсти и трудностей.

– Постарайтесь задержать ее на ночь, крестный, – прошептала Сильви, обняв Персеваля. – Я не люблю, когда она выходит в город после наступления темноты. Даже карета – не спасение...

Он, желая успокоить, сжал ей руку, после чего Сильви ушла, ни разу больше не взглянув на дочь. Теперь она знала, чем объясняется ее странное поведение, и понимала, что всякая попытка сблизиться, покуда Мари не одумается, только ухудшит положение. Оставалось жить надеждой и уповать на мудрость Персеваля.

Ситуация в Лувре оказалась хуже, чем она предполагала. Сильви думала, что у Марии-Терезии очередное несварение желудка, вызванное, как водится, чрезмерным потреблением шоколада и неумеренной тягой к чесноку, и не ошиблась. Запах в спальне и служанки, чистящие ковры, подтвердили ее опасения, но этим дело не исчерпывалось. Королева возлежала с распущенными волосами, в слезах, и комкала простыни. Все говорило о нервном припадке, прекратить который не удавалось ни Молине, ни ее дочери. Все тело несчастной, изуродованное огромным животом, корчилось в судорогах. Женщины, столпившиеся в спальне, наблюдали за ней с ужасом, крестились и бормотали молитвы. Что скажет король, если решит, что королева Франции одержима дьяволом? К ней даже боялись позвать врача.

Сильви вспомнила историю с роженицей, которую удалось успокоить фонсомскому костоправу. Она приказала Молине приготовить ванну теплой воды и послать к аптекарю за полынью, чтобы приготовить из нее отвар. Госпожа де Мотвиль, не отходившая от королевы и встретившая появление Сильви с огромным облегчением, должна была выгнать из спальни всех, кому там было нечего делать, и поставить к дверям караул.

Ночью кризис утих и королева забылась, а с ней и Сильви, для которой в одной из комнат поставили кровать, чтобы она могла с комфортом дождаться родов у королевы. Но стоило Сильви скрыться из виду, как королева стала издавать душераздирающие крики. В последующие дни ее ждали еще более страшные мучения.

На следующий день врачи, приглашенные королем, поставили диагноз «трехдневная лихорадка» – вывод, который мог бы сделать любой профан, потому что и слепой увидел бы, что у королевы жар; кроме этого, она жаловалась на боль в ногах. Эскулапы применили универсальный способ лечения – кровопускание, причем крови, как водится, не пожалели. За считанные дни из бедной Марии-Терезии выпустили немало ее благородной испанской крови. Скоро боли в ногах усилились, и акушер Франсуа Буше озабоченно сказал королю:

– Боюсь, королева разродится преждевременно, до Рождества.

Были немедленно приняты необходимые меры. По тогдашним правилам родильная койка, с самого начала беременности прикрепленная к потолку парадной спальни, была опущена, освобождена от чехлов, защищавших ее во время частых переездов, когда ее обязательно брали с собой, и помещена под своеобразный шатер, под которым можно было свободно перемещаться, не тревожа роженицу. Под другим шатром, поменьше, были разложены хирургические инструменты. В момент появления младенца на свет полы шатра раздвигались, чтобы принцы, принцессы и прочие знатные персоны, собравшиеся рядышком, ничего не упустили и в случае чего сами удостоверились, что ребенка не подменили.

Меры оказались своевременными. На рассвете 16 ноября у королевы, у которой уже несколько дней продолжались эпизодические слабые схватки, пошли схватки посерьезнее. Ее перенесли в парадную спальню, куда явился король; королева-мать и так почти все время проводила у постели невестки и, забыв про собственные страдания, пыталась ее утешить. Постепенно рядом с ними появились прочие члены семейства и знать королевства.

Наконец за полчаса до полудня Мария-Терезия, измученная и лишившаяся сил, издала протяжный крик и произвела на свет девочку, облик которой всех удивил. Она была меньше обычного новорожденного младенца, но странно было не это – ведь она родилась на месяц раньше срока, а цвет тельца – не красный, как полагается, а фиолетовый, почти черный. Король был поражен едва ли не больше всех остальных.

– Ребенок не дышит! – провозгласил д'Акен, главный врач короля. Забрав младенца в соседнюю комнату, где перед камином лежала подушечка для оказания первой помощи, он умелым движением пальца освободил носик и ротик от «густых и клейких жидкостей», препятствовавших дыханию, затем, взяв ребенка за ножки, стал шлепать его по попке, пока не добился первого крика. Однако, даже ожив, девочка не приобрела требуемого оттенка.

– Ничего страшного, – сказал врач королю, следовавшему за ним по пятам. – Это последствия асфиксии. Кровь, в которую не поступает воздух, застаивается и темнеет. Пройдет несколько дней – и все наладится.

– Хочу вам верить...

Как ни доверял король медицине, его тон был не очень воодушевленным, поэтому д'Акен отвел глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. Он, впрочем, не стал опровергать первого своего заключения, а Людовик предпочел не настаивать. К тому же оба не надеялись, что такой младенец выживет.

В тот же день кормилица в сопровождении крестного отца и матери – принца де Конде и Мадам – понесли девочку в церковь Сен-Жерман-л'Озеруа, королевский приход, где она была окрещена двойным именем – Мария-Анна. Никогда еще ни одно дитя на свете не принимало крещение так плотно запеленатым; кружевной чепчик почти полностью скрывал сморщенное личико, а церковный полумрак удачно препятствовал любопытным убедиться в темном цвете кожи малютки. Поговаривали уже о «черном лохматом чудовище»...

Долго теряться в догадках не пришлось, так как вскоре после разрешения от бремени состояние королевы стало внушать самые серьезные опасения. Конвульсии возобновились и выглядели настолько угрожающими, что король перебрался в спальню своей супруги, о которой уже вслух говорили не иначе, как об умирающей. Он повелел щедро раздавать милостыню бедным и сам молил господа о выздоровлении своей нежной и любящей половины. Видя, что она все больше слабеет, он распорядился о предсмертном причащении.

– Не рано ли, государь? – осмелилась усомниться Сильви, не знавшая, что и подумать обо всем том, что разворачивалось у нее перед глазами.

– Нет. Боюсь, господь ниспослал ей столь жестокие страдания именно для того, чтобы они продлились недолго.

– Увы, – подхватила Анна Австрийская, тоже не отходившая от постели невестки, – теперь нам следует уповать, чтобы королева обрела счастье на небесах, а не продолжала мучиться на этом свете.

Несчастная Мария-Терезия, как плохо ей ни было, оставалась в сознании.

– Я хочу причаститься, но не умереть!.. – пробормотала она.

Ее стали убеждать с поспешностью, которую никто из уговаривающих не счел постыдной, что именно так и следует поступить, причем не теряя времени. Это желание как можно быстрее причастить бедную роженицу вызывало у Сильви тяжкие подозрения. Казалось, она присутствовала при попытках поторопить Создателя подсказать Ему скорее призвать на небеса Свое чадо, так разочаровавшее смертных. На сей раз она не стала высказываться и приняла участие в церемонии.

Король, королева-мать и весь двор, освещенные заревом сотен свечей и факелов, приняли причастие вместе с Марией-Терезией, которая пыталась сесть в постели, но отнеслась к происходящему с присущей ей набожностью и самоотречением. Казалось, она смирилась со своей участью, хоть и не желала ее. Тем временем во всех церквах Парижа уже молились за упокой ее души.

– Я с облегчением отдаю себя во власть Создателю, – прошептала Мария-Терезия. – Мне жаль расставаться с жизнью только из-за короля и этой женщины... – И она указала на свою свекровь.

Но, как ни ждала она смерти, последний миг не торопился наступить... Дежуря в очередной раз у изголовья своей королевы вместе с Молиной, госпожа де Фонсом была уведомлена о том, что ее вызывают к воротам Лувра на разговор. Накинув плащ – погода была дождливой и холодной, как зимой, – она спустилась по лестнице и, выйдя из дворца, увидела карету. При ее приближении из кареты вышла пожилая дама, одетая во все черное. Сильви узнала госпожу Фуке, мать своего несчастного друга, единственную из его близких, не отправленную после его ареста в изгнание из почтения к ее репутации святой женщины. Госпожа Фуке поблагодарила Сильви за готовность встретиться и передала ей какой-то сверток, сказав такие слова:

– Я обладаю обширными познаниями в области трав, эликсиров и прочего, призванного облегчить участь христиан. Мне рассказали о страданиях нашей королевы, и я изготовила пластырь, применение которого описала вот здесь... – Она отдала Сильви записку. – Уверена, с божьей помощью это ей поможет.

– Мы даже не пытаемся ее лечить, так как врачи убеждены, что ей уже ничто не поможет... – уныло молвила Сильви.

– Знаю. Поговаривают даже, – добавила госпожа Фуке с нескрываемой горечью, – что у короля уже наготове траурное облачение. Боюсь, ему незнакомо сострадание...

Сказав так, она поспешно вернулась в карету. Кучер хлестнул лошадей. Сильви проводила карету взглядом, вытерла мокрое от дождя лицо и заторопилась обратно. Путь ее лежал на этот раз в покои королевы-матери. Она не могла взять на себя ответственность пользовать Марию-Терезию какими-либо снадобьями.

Анна Австрийская была растрогана поступком госпожи Фуке, к которой всегда питала дружеское расположение.

– Сколько благородства! – вздохнула она. – Ей грозит утрата сына, а она думает о своей королеве! Я обязательно ее отблагодарю, а пока надо без промедления опробовать ее пластырь. Бедняжка так плоха, что мы ничем не рискуем...

И произошло чудо: уже 19 ноября Мария-Терезия была вне опасности, более того, с поразительной скоростью восстанавливала силы.

– Сын мой, – обратилась королева-мать к Людовику, – не следовало ли бы вам выразить признательность госпоже Фуке?

Резкий ответ короля ужаснул Сильви.

– Раз ей ведомо средство спасения королевы, то было преступлением его утаивать. Если она теперь воображает, что добилась таким способом помилования для своего сына, то она жестоко ошибается. Если судьи приговорят его к смерти, я не воспрепятствую приведению приговора в исполнение. Что с вами, госпожа де Фонсом? Что вас так напугало?

Сильви присела в глубоком реверансе, позволившем скрыть от короля выражение лица.

– Признаться, государь, я думала, что радость спасения ее величества королевы заронит в сердце короля иные чувства...

Воцарилась тяжкая тишина. Сильви, не осмеливавшаяся поднять голову, уже ждала, что на нее обрушится королевский гнев.

– Что ж, ваши мысли были неверны.

После этого короткого ответа Людовик отправился справляться о Лавальер, чья беременность протекала без осложнений. Однако удовлетворение от этого обстоятельства не заслоняло мыслей о странной принцессе, уже посланной ему господом... Этот ребенок оказался вполне здоровым и приспособленным к жизни, вот только коже не суждено было побелеть. К девочке не разрешалось приближаться никому, кроме хлопотавших над ней нянек, но и тем было высочайше велено держать язык за зубами; даже родной матери не дозволялось на нее взглянуть под предлогом, будто малютка нездорова.

Так продолжалось до знаменательного декабрьского вечера, когда Людовик XIV вызвал к себе герцогиню де Фонсом, чтобы принять ее не в кабинете, а прямо в спальне, при закрытых дверях.

– Мы решили поручить вам, герцогиня, деликатную миссию, требующую соблюдения полной секретности. Речь идет о государственной тайне. Мы знаем, как вы сдержанны и как преданны своей королеве и, надеемся, королю.

– Я – верная подданная ваших величеств.

– Хорошо. Сегодня в полночь вы войдете в спальню к... этому недавно родившемуся ребенку. Там вас будет ждать Молина, которая передаст вам дитя. Вы выйдете из дворца и сядете в поджидающий вас экипаж. Мы позаботимся, чтобы по пути вам никто не встретился. Кучер получил необходимые указания. Он тоже заслуживает полного доверия.

Как ни поражена была Сильви услышанным, она старалась не выдавать своих чувств. Она уже успела уяснить, что при внешней слезливости король обладает железными нервами и не одобряет слабохарактерность в других; в тот вечер его лицо казалось высеченным из мрамора.

– Куда я должна отвезти... принцессу?

– Забудьте этот титул! Что до места назначения, то оно известно кучеру, и этого достаточно. Он доставит вас в некий дом, где вас будет ждать одна женщина. Она заберет у вас ребенка и сундук, который приедет вместе с вами в карете. После этого вы вернетесь домой. Королеве вы не понадобитесь до завтрашнего утра, когда будет оглашена весть о смерти нашей дочери Марии-Анны.

Сильви зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

– Смерть, государь?!

– Мнимая, конечно! В противном случае не было бы нужды лишать вас сна. Не бойтесь, дочь королевы останется жить, но тайно; за ней будут хорошо ухаживать, пока не наступит время отдать ее в монастырь. Как видите, мы далеки от мысли губить ее душу и обрекать на проклятие нашу.

– Могу я задать вам еще один вопрос, государь?

– Вы – знатная дама, отлично знающая, что королю не задают вопросов. Впрочем, вы давно лишили себя удовольствия нарушить сие правило. Раз так, задавайте свой вопрос.

– Почему я?

– Потому что, за исключением королевы-матери и еще одной особы, ни разу мне не солгавшей, вы – единственная моя придворная дама, которой я всецело доверяю, – заявил король, отбросив докучливую манеру говорить о себе во множественном числе. – Доверяет вам и королева. Отвечаю и на вопрос, который вас волнует, но который вы не осмеливаетесь задать: все делается с ее полного согласия. Она понимает, что, стоит этому ребенку показаться на глаза придворным, как это вызовет громкий скандал. Впоследствии, если у нее появится такое желание, она сможет тайно навещать дочь. Компанию ей сможете составлять одна вы. Можем ли мы надеяться на ваше повиновение?

– Полагаю, король никогда во мне не сомневался?

– Верно. А теперь ступайте, мадам. Но прежде чем нас покинуть, выслушайте добрую весть: вы снова увидите сына! По вине одного из своих подчиненных, некоего де Гаданя, герцог де Бофор потерял Джиджель, который так доблестно захватил, и теперь возвращается с докладом. Возможно, он больше никуда не уедет... – добавил Людовик таким жестким тоном, что внезапная радость Сильви мигом угасла, как свеча от порыва ветра.

– Раз сдача Джиджеля произошла не по его вине, то и обвинять в этом надо не его...

– Командующий отвечает за своих людей, от капитанов до последнего солдата. Возможно также, что мы чересчур быстро простили человека, так долго бывшего нашим врагом...

– Никогда он не был врагом своего короля! – вскричала Сильви, не сумевшая сдержаться. – Он выступал против кардинала Мазарини... и других.

– Может быть, но знаете ли вы латинскую поговорку, гласящую: «Timeo Danaos et donna ferentes»?

– Нет, государь.

– Она означает: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Вот и мне следовало с опаской отнестись к дару бывшего бунтовщика.

– Он искренне раскаивается в своих прошлых заблуждениях и помышляет только о том, чтобы преданно служить своему королевству...

– Вот пускай и позаботится о своей славе, иначе – смерть! И кончим на этом, мадам! Вы раздражаете меня, выступая в его защиту. Лучше думайте о том, чтобы с честью исполнить возложенную на вас миссию.

Прибавить к этому было нечего. Сильви покидала спальню короля с тяжелым сердцем. Чутье подсказывало, что она опять угодила в самый центр загадки, разгадка которой вертелась у нее на языке, но никак не шла на ум; правильнее было бы сказать, что она боялась правды.

После рождения Марии-Анны Набо, юный чернокожий невольник, был удален из апартаментов Марии-Терезии по приказу королевы-матери. Молина с дочерью, выполнившие это приказание, опасались, что темный оттенок кожи новорожденной мог стать следствием того, что негр слишком часто находился вблизи королевы, что она слишком подолгу на него смотрела... Поговаривали даже, имея в виду Чику, что девочка могла родиться и карлицей.

Сильви была достаточно современной женщиной, чтобы презрительно отвергать подобные суеверия. Она, конечно, слыхала, что с глаз беременной женщины следует убирать все некрасивое и уродливое. Но ярость, которую она прочла в глазах Людовика, была определенно вызвана не суеверием, а чем-то гораздо более реальным, так что Сильви опасалась за судьбу несчастного чернокожего юноши.

Опасение это было настолько сильным, что, придя в комнату Марии-Анны, она не удержалась и спросила у Молины о Набо. На худом желтом лице испанки отразились жестокие колебания, но тонкие губы сжались, и слова, готовые с них сорваться, так и не прозвучали. Сильви ласково положила руку ей на плечо и проговорила:

– Подумайте, зачем я здесь, Мария Молина! Раз это так, значит, я заслуживаю доверия. Я боюсь за юношу...

Наконец испанка решилась.

– Стоило мне увидеть ребенка, как я тоже испугалась. Моя дочь отвела его в крыло дворца, намеченное к сносу, куда никто не суется, чтобы он смог потом улизнуть, покинуть город и отправиться, куда бог на душу положит, но когда пришла за ним, его уже и след простыл... На полу остались пятна крови. Больше ничего не могу добавить, это все, что мне известно. А теперь пора!

Сильви взяла на руки малышку, плотно завернутую в тонкие пеленки из шелка и белой шерсти, которую ткали еще с незапамятных времен ткачихи Валансьена. Поместив живой сверток в черный бархатный конверт на меху, она спрятала его под своим широким подбитым мехом плащом с капюшоном. Сильви уже собиралась выйти, когда на пороге появилась королева.

– Подождите...

Подойдя к Сильви, она нашла в теплых складках одежд личико дочери и поцеловала ее дрожащими губами.

– Хорошо о ней позаботьтесь! Вы не знаете, как мне тяжело с ней расставаться...

Тут Мария-Терезия ошибалась: Сильви хорошо себе представляла ее душевные муки. Бывшая испанская инфанта была хорошей матерью, превосходя в этом Анну Австрийскую. Она хлопотала над дофином, следила, как он питается, часто сама его кормила. Ей нравилось гулять с сыном и играть с ним, не обращая внимания на снисходительные улыбки людей, считающих такое поведение недостойным королевы; зато истинные матери хорошо ее понимали и проникались к ней искренней симпатией. К таковым относилась и Сильви, жалевшая королеву, с болью расстававшуюся со своей дочерью. Но если бы малышка осталась среди придворных, боль ее матери стала бы еще невыносимее.

– Мы будем навещать ее вместе, – прошептала она. – На то есть дозволение короля.

Губы королевы, только что прикасавшиеся к нежной щечке ребенка, скользнули по щеке верной придворной.

– Да благословит господь вас обеих!

Через считанные минуты, пройдя коридорами Лувра и не повстречав на пути ни души, Сильви уже катила, сама не зная куда, сопровождаемая на некотором удалении эскортом мушкетеров, призванным предотвратить любые неожиданности. Ей было известно, что Париж они покидают через ворота Сен-Дени.

На протяжении всего пути, занявшего чуть меньше двух часов, она нежно качала это необыкновенное дитя, доверчиво прильнувшее к ее груди. Девочка была прелестная – кругленькая, упитанная, с тонкими материнскими чертами темнокожего африканского личика, обрамленного черными волосиками. Сходство с Набо было разительным, хотя Сильви трудно было понять, как могло случиться то, что случилось...

Ответа предстояло ждать недолго – всего лишь до рассвета.

Мария-Анна осталась на руках у милой улыбчивой особы, встретившей их на пороге маленькой усадьбы, зажатой между лесом и прудом. А в пять часов утра карета доставила Сильви к дому Персеваля. Сильви так устала, что мечтала только об одном: оказаться в своей постели, в которую, как она надеялась, Николь Ардуэн, экономка Персеваля, додумалась подложить «монаха» – клеть с углями, так как жаровня, стоявшая в карете, успела потухнуть и она продрогла до костей.

Но оказалось, что неожиданности еще не кончились. В доме, как ни странно, все еще горел свет, бодрствующая Николь подала ей кружку горячего молока.

– Я же просила меня не ждать...

– Вас и не ждали, госпожа герцогиня... Просто тут произошло еще кое-что.

– Что?

– Скоро увидите. Сейчас вы встретитесь с господином шевалье.

И действительно, Персеваль, поджидавший карету, пересек темный двор, помог Сильви выйти из кареты и повел, ни слова не говоря, к незанятым комнатам для слуг, расположенным над помещением для седел и кладовкой садовника. При свете ночника она увидела забинтованную голову на подушке. Голова принадлежала чернокожему Набо.

– Пьеро выходил выбрасывать помои и, вернувшись, нашел его у наших дверей – полумертвого от голода и холода, раненного.

– Как он здесь оказался?

– Дочь Молины спрятала его в старых залах Лувра, кормила его там и собиралась помочь уйти, но ее, должно быть, выследили. Двое вооруженных мужчин в масках нашли его и попытались убить, но попытка не удалась. Несмотря на потерю крови, он сумел от них уйти, потому что хорошо изучил коридоры и закоулки дворца. Покинув Лувр, он спрятался в мастерской лодочника, но, чувствуя, что слабеет, притащился сюда, так как этот дом – единственный известный ему, к тому же он был уверен, что мы его не выдадим.

– Он не ошибся. Но кто же послал людей, попытавшихся его убить?

– Выбор невелик... Кто в этом королевстве мог предположить, что он принял участие в появлении не совсем такого потомства, как ожидалось?

– Король?!

– Может быть, и не напрямую, а, скажем, через Кольбера, всячески доказывающего свою беззаветную преданность. Этот еще более безжалостен, чем его господин. Сказать так – все равно что назвать человека лютым зверем!

Для Сильви не была удивительной резкость его оценок: она знала, что Персеваль не может простить Людовику XIV арест его друга Фуке.

– Но королева ни за что не смогла бы... Послушайте, крестный, я готова поклясться, что она совершенно чиста!

– Не стану вам мешать. Она тоже не знала о происшедшем, и ее изумление при рождении чернокожей малышки было не меньшим, чем у всех остальных.

– Отказываюсь понимать!

– А между тем все просто: этот несчастный малый влюбился в нее сразу, еще в тот момент, когда Бофор преподнес его ей в дар. Вам известно еще лучше, чем мне, как она любила с ним играть и слушать его пение. Для нее он был не более чем неодушевленным предметом. По вечерам он часто прятался у нее под кроватью, чтобы любоваться ею во сне...

– Но ведь король ложился с женой каждую ночь... Во всяком случае, почти каждую.

– Вот именно – почти! И главное, очень поздно: ведь Лавальер его подолгу не отпускает. Как-то ночью, когда Набо покинул свой тайник, чтобы предаться излюбленному удовольствию, королева внезапно очнулась и увидела его склонившимся над ее постелью. Это ее так напугало, что она, даже не пикнув, лишилась чувств. А он, конечно, воспользовался случаем... Можете оценить всю глупость ситуации!

– Боже! Такой молодой! Ведь он еще почти ребенок...

– Не преуменьшайте его возможности. В его возрасте мужской инстинкт уже пробуждается, особенно у чернокожих. К тому же он влюбился. А теперь дадим ему поспать.

– Я бы тоже не отказалась прикорнуть, – призналась Сильви со вздохом. – Только у меня это вряд ли получится.

– Постарайтесь хотя бы на несколько часов отвлечься от мыслей о Набо. Теперь он у меня дома, так что это скорее моя проблема, чем ваша. Все необходимые решения мы примем завтра.

– Проще всего было бы вернуть его Франсуа де Бофору, который, по словам короля, скоро возвратится во Францию. Но этим мы только усложним его положение. Король зол на него за то, что он подарил Набо королеве...

Усталое лицо Персеваля оживилось.

– Что за чудесную весть вы принесли! Нас ждет встреча с Филиппом? Хвала Создателю!

– Я знала, что вас это порадует не меньше, чем меня. Я не могу думать ни о чем, кроме его возвращения. Что до этого бедного юноши, то я предлагаю отправить его в Фонсом, спрятанного в карете. Пускай о нем позаботится Корантен: уж он-то догадается, как лучше поступить. Но сначала Набо потребуется несколько дней, чтобы прийти в себя... Все это время придется держать его взаперти.

– Не бойтесь, никто, кроме Николь и меня, не будет к нему заходить.


На следующий день после отъезда Сильви двор погрузился в траур по принцессе Марии-Анне, объявленной «жертвой заражения крови». Малютку с большой помпой предали земле в гробу. Правда, никто не видел, что или кого положили в гроб.

20 декабря завершился наконец бесконечный процесс Никола Фуке – завершился новой вспышкой королевской злобы. Суд приговорил подсудимого к ссылке, но Людовик XIV, взбешенный тем, что его лишили удовольствия присутствовать на отсечении головы Фуке, без колебания ужесточил приговор и обрек бывшего министра финансов на пожизненное заключение. Цель короля состояла в том, чтобы ублажить Кольбера и двоих его приспешников, Летелье и его сына Лувуа, тоже мечтавших о смерти Фуке.

Из двадцати двух судей Высшего суда для рассмотрения дел о преступлениях высших должностных лиц за смертную казнь проголосовали только девять, остальные избрали временное или пожизненное изгнание. Совесть судей и общественное мнение, полностью перешедшее на сторону Фуке, оказались важнее, чем ненависть короля. Людовик не простил судьям их непокорности: все они так или иначе поплатились за нее, но больше других досталось непреклонному Оливье д'Ормессону, судье и докладчику на процессе, который, вскрыв вопиющие натяжки в обвинительном акте, спас подсудимому жизнь. Д'Ормессон был преждевременно отправлен в отставку и потерял право на любые должности и титулы, в том числе на наследование отцу в качестве государственного советника, обещанное ему ранее. Вместо него судейскую должность занял послушный Понсе, голосовавший за смертный приговор Фуке.

Так вершил правосудие властитель, желавший именоваться величайшим на свете королем: высокомерие не позволяло ему обрести высшую добродетель – милосердие. Напрасно старая госпожа Фуке, спасшая жизнь королеве, валялась у него в ногах, выпрашивая согласие с решением Палаты. Все, чего она добилась – хотя и не просила об этом, – было разрешение жить там, где она захочет; остальные члены этой семьи уже были распылены по провинциям, а жена Никола Фуке получила дозволение увидеть своего мужа в тюрьме только тогда, когда дала согласие жить и умереть с ним рядом. Иллюзии, еще сохранявшиеся у герцогини де Фонсом насчет великодушия бывшего ее воспитанника, были развеяны в прах.

27 декабря, в 11 утра, Фуке, сопровождаемый все тем же Д'Артаньяном, покинул Бастилию в закрытой карете, охраняемой сотней мушкетеров. Местом его заточения была назначена альпийская крепость Пинероль.

Глава 8

Мари

После встречи Нового года Сильви решила отпереть свой особняк на улице Кенкампуа. Это было естественное решение, ибо она ждала возвращения сына – законного владельца этого дома. Она знала, что сын предпочел бы Фонсом или Конфлан, но герцогский замок на равнине Пикардии был трудно досягаем из-за зимних снегов, пребывание в Конфлане тоже было малоприятным из-за того, что Сену, разлившуюся в конце года, теперь сковал лед. Единственной возможностью оставалось проживание в Париже, чему радовались управляющий Беркен и его жена Жавотт, плохо понимавшие простые вкусы своей госпожи и удивлявшиеся, почему такой роскошный дом находится в запустении.

Приведение в порядок огромного особняка, который они стерегли с конца осени, когда прибыли сюда из Фонсома, приобрело воистину фараоновский размах; в ожидании завершения этих титанических трудов Сильви смогла прожить несколько лишних дней в домике Персеваля на улице Турнель под предлогом боязни сквозняков, гуляющих все еще по ее дому. Однако, переехав в начале февраля на улицу Кенкампуа вместе с Жаннетой, она почувствовала себя там на удивление хорошо. Могучее пламя, бушующее в каминах, приятно согревало просторные комнаты, сияющие чистотой. К тому же Беркен раздобыл невесть где молодого повара по имени Лами, оказавшегося сыном небезызвестного хозяина «Трех ложек» на Медвежьей улице и служившего в детстве, во времена наивысшего взлета Фуке, поваренком у господина Вато, перебравшегося после падения Фуке в Англию. В Сен-Манде, в Во и у своего папаши молодой человек приобрел завидное мастерство, по достоинству оцененное Персевалем, неизменным гостем дома на улице Кенкампуа к вящему огорчению его верной экономки Николь.

Но тем вечером, о котором пойдет речь, Персеваль ужинал у своего приятеля, издателя Серси, а посему не мог оценить вкус паштета из щуки, куропатки по-испански, грибного мусса и прочих деликатесов, дополняемых шампанским и вином из Бона, которыми Сильви потчевала своего друга Д'Артаньяна, вернувшегося из Пинероля к нормальному существованию капитан-лейтенанта мушкетеров. Ее тронула поспешность, с какой Д'Артаньян, едва возвратившись, кинулся к ней, чтобы передать привет от узника, с которым сблизился за три года, проведенные бок о бок.

Пробуя одно за другим блюда, подаваемые лично Беркеном, он повествовал сначала о трехнедельном пути сперва до Лина, а потом до крепости в Пьемонте, над долиной Шизона, на полпути между Бриансоном и Турином. Из этой крепости на краю света, превращенной в тюрьму, было невозможно сбежать, поскольку в роли охраны там выступали не только неприступные стены и суровые башни, но и еще более суровая, хоть и великолепная, природа. Рассказчик отдавал должное смирению пленника, и без того не хваставшегося здоровьем, а теперь подавленного выпавшими на его долю мучениями, и признался, что, не выдержав его кашля, перед въездом в горы укутал его мехом.

– Все его друзья, особенно госпожа де Севинье, которую я нередко встречала у него и у госпожи дю Плесси-Бельер, в один голос поют хвалу состраданию, которое вы неизменно к нему проявляли, – молвила Сильви.

– Вся его жизнь и так окружена суровыми запретами, поэтому с моей стороны было бы излишней жестокостью делать еще более невыносимым существование этого великодушного человека. Поймите, я всегда с брезгливостью относился к обязанностям тюремщика, которые на меня возложили, и с радостью избавился бы от них, отвезя господина Фуке в любые отдаленные края, а не в это узилище. Приезд близких людей скрасил бы его существование...

– А как теперь поживает ваша собственная семья, мой друг? Полагаю, госпожа Д'Артаньян не помнит себя от радости из-за вашего возвращения! Я полагала, что она последует за вами...

Капитан медленно осушил свой бокал, задумчиво глядя на герцогиню.

– Госпожа Д'Артаньян покинула наш дом на набережной Малаке и вашего покорного слугу и не собирается возвращаться, – доложил он бесстрастно. – Ей надоел муж, за которым нельзя приглядывать.

Сильви не удержалась от смеха: мушкетер излучал довольство и не нуждался в жалости.

– Простите меня... Что же ее не устраивало? Разве эти годы вы не были таким же узником, как и Фуке?

Мушкетер усмехнулся в усы.

– Я все же имел право на кое-какие вольности... Так или иначе, жена не желает больше меня видеть, о чем сообщила в прощальном письме, которое написала перед отъездом в свой замок де Ла Клает вместе с двумя нашими ребятишками. Пока что дети не могут обойтись без матери, но, надеюсь, наступит день, когда она их мне вернет: мальчикам негоже цепляться за материнскую юбку.

Эта часть его повествования действительно вызывала сожаление. Что касается святоши-жены Д'Артаньяна, то Сильви не сомневалась, что он более не испытывает к ней нежных чувств. Об этом свидетельствовало его давнее преклонение перед ней самой, которое она уже перестала считать чисто платоническим, а также слухи о связи неотразимого капитана с некоей госпожой де Виртвиль, сжалившейся над мушкетером, насильно оторванным от женского тепла. Сильви уже открыла рот, чтобы высказаться по этому поводу, как вдруг Д'Артаньян пробормотал, глядя поверх ее плеча, как будто читая письмена на стене:

– Хвала Создателю, создавшему эту женщину честной, она не прихватила с собой портрет, из-за которого любила закатывать мне сцены...

– Портрет?.. – недоуменно переспросила Сильви.

– Портрет королевы. Не теперешней, а моей, с бриллиантовыми подвесками. Она подарила мне его в знак благодарности, но госпоже Д'Артаньян хватало глупости ревновать меня из-за него! Она так и не уяснила, что для меня эта белокурая головка так же священна, как образ Непорочной Девы. Она забрала его из моей комнаты и повесила у себя, и мне пришлось вести затяжные бои, чтобы повесила портрет на нейтральной территории, в кабинете... И только сейчас портрет возвращен на подобающее место.

На сей раз Сильви воздержалась от смеха. Воцарилась тишина. Рассказ Д'Артаньяна позволил ей проникнуть в секрет этого человека, без лести преданного своим государям: подобно многим другим, в молодости он пал жертвой ослепительной красоты своей королевы и оставался верен ей по сию пору. Да, он женился, да, ухаживал за Сильви, не отказывал себе в любовницах, но все это ничего не значило: на его сердце, как и на сердце герцога де Бофора, оставался глубокий рубец...

– Увы, теперь она тяжело больна, – не удержалась Сильви. – Врачи говорят, что неизлечимо.

Гримаса боли, исказившая на мгновение лицо ее гостя, подсказала госпоже де Фонсом, что ее догадка верна. Еще одним подтверждением ее правоты стал взрыв ярости.

– Врачи – стадо баранов! Покойный государь Людовик ХIII знал это лучше других. Чем она страдает?

– Гниением груди. Она умирает по сто раз на дню, но проявляет завидную отвагу. Король и Месье сменяют друг друга у ее изголовья. Случается, король ночует на ковре в ее спальне. Она так переживает, видя горе своих сыновей, что собирается со дня на день удалиться в Валь-де-Грас. Сопровождать ее велено только госпоже де Мотвиль и де Бове, ее камеристке, а также исповеднику аббату Монтегю.

– Бове по-прежнему с ней?

– Да. Я, как и вы, недолюбливаю ее, но справедливости ради должна признать, что она – преданная душа. Она самоотверженно лечит раны королевы, появляющиеся одна за другой. Мало кто делал бы это так же самозабвенно. Да, королева осыпала ее милостями, но она платит за них сторицей.

Друзья еще немного побеседовали, обсудив, в частности, предстоящее возвращение герцога де Бофора. Прежде чем проститься, Д'Артаньян внезапно заявил:

– Кстати, рассказывая о господине Фуке, я забыл упомянуть коменданта Пинероля.

– Действительно! Я с ним знакома?

– Не только знакомы, но и спасли его честь, а значит, саму жизнь. Припоминаете женитьбу короля?

От изумления брови Сильви взлетели на лоб.

– Неужели господин де Сен-Мар?

– Он самый, перевоплотившийся в тюремщика.

– Как же это произошло?

– Отчасти по моей вине. После приключения в Сен-Жан-де-Люз он проявил себя таким ревностным, даже блестящим служакой, что добился назначения бригадиром. Это он командовал взводом, с которым я задержал Фуке в Нанте. С тех пор он женился и пожелал покинуть службу ради более стабильного положения.

– Женился? Наверное, на красотке Маитене Эшевери?

– А вот и нет! Ему так и не удалось разбогатеть, потому я и порекомендовал его в коменданты Пинероля. С материальной точки зрения – очень хлебное местечко!

– Однако крепость в горах – не самое подходящее место для женщины. Полагаю, его жена живет в другом месте, одна?

– Опять-таки нет! Она там, вместе с ним, и полностью довольна своей судьбой. Это очень дружная пара, и живут они в комфорте.

– Она привыкла к такой жизни?

– Привыкла. Добавлю, она очень хороша собой и интересуется только мужем и материальными благами. Особа невеликого ума, но нельзя же требовать всего!

Оба от души посмеялись, потом Сильви снова задумалась и пробормотала:

– Как жаль, что Фуке содержат в одиночестве! Его утешил бы сам вид хорошенькой женщины.

– Сомневаюсь, что он сохранил прежнюю чувствительность. Несчастье сильно его изменило. Он мечтает лишь о том, чтобы увидеться с близкими, и постоянно возвращается к мыслям о боге. На него одного – вся его надежда. На него – и на милость короля.

– Для этого королю тоже пришлось бы сильно измениться...

Они дошли до прихожей, блестящий каменный пол которой отражал свет свечей. Д'Артаньян уже поднес к губам руку хозяйки дома, как вдруг тишину ночи нарушил стук колес кареты. Привратник и лакеи встрепенулись. В ворота въехал забрызганный грязью экипаж, влекомый взмыленными конями. К коням бросились заспанные конюхи.

– Оботрите коней! Я здесь проездом! – раздался знакомый голос.

В следующую секунду перед Сильви предстал, вытолкнув вперед загорелого юношу, которого она не сразу узнала, Франсуа де Бофор. Три прыжка – и он достиг лестницы, на которой стояли пораженные госпожа де Фонсом и д'Артаньян.

– Оставляю его вам на два дня, чтобы потом снова забрать! – прогрохотал Франсуа так зычно, словно намеревался разбудить весь квартал. – Господин Д'Артаньян? Ваш покорный слуга! Считаю, что встреча с вами – доброе предзнаменование. Рад, что вы уже в Париже. Вы, часом, не арестовываете госпожу де Фонсом?

И он громогласно расхохотался, стискивая капитану руку.

– Пощадите, монсиньор! Вот это силища! А голос? Хотите подтолкнуть мирных жителей на бунт?

– Нет-нет, вы уж не сердитесь. Просто привычка громко отдавать приказания, стоя на капитанском мостике.

Он повернулся к Сильви, но та его уже не видела и не слышала. Мать и сын крепко обнялись и стояли молча, слишком взволнованные, чтобы говорить. Радость Сильви была настолько велика, что она боялась потерять сознание от счастья; по ее щекам градом катились слезы, уже вымочившие плечо сына.

Д'Артаньян и Бофор подождали, пока они придут в себя, после чего Бофор молвил негромко:

– Он уже перерос вас...

Так оно и было. За три года Филипп поразительно возмужал: ему можно было дать гораздо больше его шестнадцати лет. Да и было в кого пойти высоким ростом. Но за исключением роста – к тому же и Жан де Фонсом отнюдь не был коротышкой – да синих глаз, ничто не позволяло догадаться, кто его настоящий отец. Каштановые волосы с несколькими светлыми прядями, скуластое лицо и улыбка – все это он позаимствовал у матери.

– Какого прелестного юношу вы мне возвращаете, Франсуа! – воскликнула она и чуть оттолкнула сына от себя, чтобы лучше его рассмотреть.

– Нет, не возвращаю, моя дорогая, а всего лишь одалживаю на время. Послезавтра мы отбываем в Тулон, где в доках стоят мои корабли, нуждающиеся в ремонте перед следующей кампанией.

– Проделать такой путь – и пробыть считанные часы?

Он заглянул ей в глаза, выразив этим взглядом всю свою любовь.

– Одного мгновения счастья бывает достаточно, чтобы потом вспоминать его целую вечность и тем довольствоваться... Еще мне предстоит встреча с болваном Кольбером, вознамерившимся отнять у меня флот из-за неудачи в Джиджеле, где не были выполнены мои приказы – наверняка по вине шпиона, затесавшегося в ряды моих моряков. Кольбер замыслил превратить меня в губернатора Гиенни, в землевладельца! – Тон Франсуа свидетельствовал лучше всяких слов о презрении моряка к оседлой жизни. – Ничего, я дойду до короля! Флотоводцем я стал по его повелению. При чем здесь Кольбер или кто-то еще? Постараюсь, чтобы он перестал мне вредить. До свидания, капитан! Дорогая Сильви...

Не дав ей времени на ответ, он уколол ей щеку усами, прыгнул обратно в карету и крикнул кучеру:

– Пошел!

Двор мгновенно опустел. Д'Артаньян тут же сел на коня и уехал следом за Бофором. Сильви оглянулась на сына, но тот уже попал в объятия Жаннеты, после которой наступила очередь всех слуг, поспешно собранных Беркеном. Все громко шмыгали носом, отчего не могла не пострадать его обычная величавость. Выступив вперед, управляющий произнес, борясь с волнением:

– Слуги господина герцога с великой радостью приветствуют его возвращение. Для нас это великий день... вернее, ночь.

Филипп, растроганный не меньше его, стиснул ему руки, расцеловал Жаннету, сказал доброе словечко каждому из присутствующих, знавших его с младенчества.

– А теперь, – заявил он, широко улыбаясь, – я бы перекусил, а главное, выпил хорошего вина! Последнюю смену лошадей мы сделали в Мелене, и я продрог до костей!

Его желание было исполнено без промедления. В эту ночь Сильви не удалось сомкнуть глаз. Уговорив Филиппа лечь отдыхать в спальне, приготовленной для него уже не одну неделю тому назад, где оставалось всего лишь зажечь свечи и камин, она осталась с Жаннетой в углу своей спальни, чтобы обменяться с ней, старой своей подругой, впечатлениями о возвращении Филиппа, которого та любила не меньше ее. Обе были поражены происшедшей с ним переменой: ведь в глубине души они по-прежнему считали его маленьким мальчиком, доверенным некогда заботам единственного на свете человека, способного уберечь его от смертельной опасности в лице зловещего Сен-Реми. Теперь же перед ними предстал юноша с изменившимся голосом, даже с полоской над верхней губой – намеком на будущие усы...

– Скоро он станет взрослым мужчиной, – прошептала Жаннета, – а мы и не видели, как он рос...

– А ведь верно! В своих письмах аббат Резини – он вывихнул ногу, сходя с корабля Бофора, и был вынужден остаться в Тулоне – твердил только о его уме и успехах, а также пел дифирамбы герцогу де Фонсому, который «заменил ему отца», однако даже словечком не обмолвился о том, как он вытянулся!

– Ничего удивительного: когда видишься с кем-то каждый божий день, не замечаешь даже таких изменений. Совсем скоро юным герцогом завладеет какая-нибудь красотка мадемуазель...

– Женщина? Да, несомненно, но он уже оказался в плену у силы, оставляющей позади чары любого хорошенького личика. Эта сила поступит с ним так, как ей будет угодно... Зовется она морем. И конечно, страстью к сражениям...

Она хотела добавить, «как у его отца», но в последний момент сдержалась, словно Жаннета ничего не знала, полагая, что молчание – лучшая могила для тайны. А ведь отдавая сына отцу, она и представить себе не могла, что они так подойдут друг другу! Бофор стал для Филиппа и отцом, которого он никогда не знал, и героем, о котором мечтает любой мальчишка. Только что, поглощая импровизированный ужин, поданный матерью, он отвечал на все ее вопросы, но во всех его ответах маячила тень Франсуа. В конце концов Сильви не удержалась и спросила:

– Ты его очень любишь, да? Не спрашивай, о ком я. О монсиньоре Франсуа!

Он расплылся в восторженной улыбке. То был наилучший из всех возможных ответов. Филипп был еще слишком молод, чтобы уметь скрывать свои чувства.

– Это так заметно? Да, люблю и восхищаюсь им. Это необыкновенный человек, превосходящий всех отвагой и великодушием. А еще с ним можно говорить о вас. Он много рассказывал о вашем детстве. Одного не пойму: почему вы так и не поженились?

– Если он столько тебе порассказал, то ты должен знать, что мне недоставало знатности, чтобы составить партию для принца крови, даже побочной линии. Вандомы женятся только на принцессах...

– Покойная герцогиня де Меркер, его невестка, кажется, не была принцессой?

– Она была племянницей Мазарини, всесильного министра. Это превосходило все остальные соображения. К тому же наша связь была всего лишь дружбой. А потом я повстречала твоего отца...

– О нем он тоже рассказывал, но реже, чем о вас. Мне кажется, вы ему бесконечно дороги – больше, чем родная сестра...

– Ты еще слишком молод, чтобы в этом разбираться. Иди спать, это тебе совершенно необходимо. Вернемся к разговору завтра.

Несмотря на ликование, Сильви дала себе слово всячески избегать щекотливой темы все те часы, которые сыну предстояло провести с ней рядом. Лучше его слова останутся у нее в сердце, и она будет вспоминать их в моменты одиночества или тревоги...

Заметив, что Жаннета, разомлевшая от жары и усталости, клюет носом, она потрясла ее за плечо.

– Иди отдыхать! Мне не хочется спать. На заре я пошлю человека к господину де Рагнелю и в Пале-Рояль[11] предупредить Мари.

Жаннета повиновалась. Оставшись одна, Сильви стала размышлять над оброненной Бофором фразой: «...наверняка по вине шпиона, затесавшегося в ряды моих моряков». Сейчас, среди ночи, смысл этой фразы ее ужаснул. Кто этот человек? Откуда Бофор знает, что он служит Кольберу? Возможно ли, чтобы это был Сен-Реми? Ведь во время схватки Бофора и подлого шантажиста на кладбище Сен-Поль было слишком темно, чтобы герцог запомнил его внешность, а значит, узнать его он никак не мог. С другой стороны, на борту находился и Филипп, а он-то обладал зорким глазом, живым умом, цепкой памятью и наверняка опознал бы своего обидчика. А главное, юноша предстал перед матерью живым и невредимым, хотя, казалось бы, в пылу сражений недруг имел немало возможностей его погубить...

Мало-помалу она успокоилась, хоть и не отказалась от намерения потребовать у Бофора дополнительные разъяснения. То, что недруг, вынырнувший однажды из небытия, на протяжении трех лет не подавал признаков жизни, выглядело весьма странно. Персеваль объяснял это страхом перед королем, который день ото дня прибирал к рукам все больше власти: даже Кольбер, пусть и не отказавшийся от поддержки этого темного субъекта, должен был это учитывать, чтобы добиться осуществления своих далеко идущих амбиций.


В тот день особняк де Фонсомов был переполнен радостью. Поприветствовать юного мореплавателя прибыли Персеваль, Николь Ардуэн и Пьеро, потом в карете Сильви прикатила донельзя возбужденная Мари. Смеясь и плача одновременно, она упала в объятия брата, едва успев обнять мать и Персеваля. Сразу вслед за этим она изъявила желание полностью им завладеть.

– Поднимемся ко мне! Нам надо так много друг другу сказать!

– Полегче! – возмутился Персеваль. – Так ты лишишь нас нечаянной отрады! Между прочим, он уже завтра снова уезжает.

– Так скоро?

– О да! – вздохнул шевалье. – Завтра утром господин де Бофор отбывает в Тулон и заедет по пути за ним.

– Раз так, я останусь до твоего отъезда. Можно мне будет здесь переночевать? – спросила она, обернувшись к улыбающейся Сильви.

– Разумеется! Ты отлично знаешь, что в любой момент можешь воспользоваться своей спальней. Можешь отвести туда брата, только ненадолго! Я понимаю, что вам надо заново познакомиться...

– Спасибо. Он так изменился!

Брат и сестра исчезли. Персеваль устроился в кресле, закинув ноги на подставку для поленьев. На улице по-прежнему царила непогода: Сену накрывал густой туман, не дававший разглядеть даже нижние ветви растущих вдоль реки деревьев. Шевалье с задумчивым видом потер ладони и спросил:

– Чем объясняется ее желание пробыть здесь до отъезда братца – тягой остаться с ним как можно дольше или мечтой повидать Бофора?

– Полагаю, тем и другим, – отозвалась Сильви. – Не будьте к ней чересчур строги, милый крестный. Она всегда была порывистой и увлекающейся натурой – совсем как я!

– Я предпочел бы, чтобы она походила на вас в другом. К тому же мне очень не нравится, как она с вами обращается. Я доходчиво растолковал ей, что у нее нет ни малейших оснований видеть в вас соперницу и что страсть к мужчине, не проявляющему к ней интереса, по меньшей мере глупа...

– В том-то и беда, что она не властна над собой! Это меня крайне удручает.

– Надо выдать ее замуж. Черт возьми, ведь она – одна из самых красивых девушек при дворе, и претендентов на ее руку не счесть!

Сильви пожала плечами.

– Я не стану ее принуждать. Ведь она отвергла даже душку Лозена...

– Хорош душка! Он угодил в Бастилию за то, что в припадке ревности чуть не оторвал руку принцессе Монако, которую обвиняет в сожительстве с королем. Не говорите мне, что сожалеете, что вашим зятем не стал такой человек! К тому же я попросту не способен понять, что в нем находят женщины: мал ростом, дурен лицом и зол, как черт!

Сильви поневоле рассмеялась.

– Вы всегда идеализировали женщин, милый крестный. Иногда у нас бывают странные вкусы. Лозен обладает непревзойденным юмором и очень обаятелен. Признаться, мне он очень нравится; полагаю, королю его недостает. Без него двор утратил былое веселье...

Персеваль воздел руки к потолку.

– И вы туда же? Решительно женщины безумны!

– Возможно, но если бы женщины не были немного безумными, вы, мужчины-мудрецы, быстро соскучились бы...

Остаток дня прошел великолепно. Филипп рассказывал о своих путешествиях, битвах, эпопее Джиджеля, благодаря которой он подружился с двумя молодыми мальтийскими моряками: шевалье д'Отанкуром и в особенности с шевалье де Турвилем, совершенно его очаровавшим.

– Никогда еще не видел человека, настолько пригожего собой – может быть, даже слишком! – настолько изящного и одновременно доблестного! Тебе бы он понравился, сестричка.

– Не люблю красавчиков! Их нравы обычно предосудительны. Взять хотя бы Месье: тоже хорош собой, да только...

– У господина де Турвиля нет ни малейшего сходства с твоим принцем, молва о котором докатилась и до нас. Он безупречно нравственен, поверь! И неравнодушен к женской красоте... Надеюсь, когда-нибудь мне представится возможность вас познакомить.

– Даже не вздумай! Этим ты не доставишь мне радости. Лучше расскажи о море: твои рассказы так прекрасны! Знаете ли вы, матушка, что ваш сын мечтает стать капитаном королевского корабля?

– Да, это моя мечта! – подтвердил Филипп. – Могу и уточнить: корабля из западной флотилии. Как и господин де Бофор, я не люблю галеры, таящие под внешней мишурой человеческое страдание. А Средиземному морю, безмятежному на вид, но вероломному, я бы предпочел океан. Кстати, матушка, что стало с вашим домом на острове Бель-Иль, о котором вы мне рассказывали?

Ему ответил Персеваль:

– Ей известно, что передавал господин Фуке, заботившийся по дружбе об этом небольшом владении, когда приобрел семь лет назад остров и вместе с ним – титул маркиза. Он часто говорил мне о работах, которые предпринял для защиты Бель-Иля: о дамбе, фортификациях, больнице. Сам он побывал там один-единственный раз, но остров его очаровал, и он был полон решимости многое осуществить. После того как его арестовали, а потом засудили, все утратили интерес к этому клочку земли, хотя раньше нашего бедного друга обвиняли в намерениях превратить его в чуть ли не оплот бунтовщиков и врагов короля!

За этой вспышкой негодования – первой, которую позволил себе преданный трону шевалье де Рагнель, сохранивший теплые дружеские чувства к Никола Фуке, – последовало длительное молчание. Сильви успокоила своего крестного улыбкой и, желая разрядить напряжение, которое ее сын мог бы неверно истолковать и впоследствии допустить опасные для своей будущности поступки, сказала со вздохом:

– Боюсь, как бы огород Корантена не зарос сорняком! Надо будет там побывать и взглянуть, как обстоят дела...

– Дождитесь моей следующей побывки! – вскричал молодой человек. – Я сгораю от желания посетить этот остров, о котором монсеньор герцог отзывается с редкой восторженностью.

Снова героем беседы сделался Бофор; инцидент можно было считать исчерпанным, Фуке снова был предоставлен своей несчастливой судьбе. Сильви полагала, что молодежи лучше смотреть вперед, не озираясь на прошлое.

Герцог собственной персоной предстал перед всей компанией на следующий день, в десять утра – свежий, в чистой карете, полный замыслов. Судя по всему, он осуществил все свои намерения.

– О губернаторстве больше нет речи! – провозгласил он с порога. – Король доверил мне средиземноморскую эскадру и поручил освободить море от пиратов-берберов. Нас с тобой ждут великие дела, мой мальчик! – добавил он, хлопнув Филиппа по спине с такой силой, что тот чуть не подавился, но тут же просиял, представив себе новые подвиги.

Зная аппетит Франсуа, Сильви велела Лами приготовить обильное угощение и сложить несколько корзин с провизией, которой путешественникам должно было хватить до самого вечера и позволить избежать остановок в сомнительных харчевнях. Франсуа охотно согласился сесть за стол, оговорившись, что трапеза не должна слишком затянуться, и на пару с Филиппом набросился на превосходный утиный паштет с фисташками, похожий до нападения на церковный аналой.

Пока моряки насыщались, обсуждая новые замыслы Бофора, Сильви размышляла, почему Мари не выходит из своей комнаты. О том, что она еще не проснулась, не могло быть речи: там, где появлялся Бофор, всегда стоял оглушительный шум. Разве она не мечтала увидеть Бофора, а не только брата? Тогда где же она?

Не вытерпев, Сильви пробормотала слова извинения, которых никто не расслышал, и бросилась вверх по лестнице. Ей навстречу спускалась Жаннет, уже успевшая выстирать простыни Филиппа.

– Ты не видала Мари? – спросила Сильви.

– Нет! Я прошла мимо ее двери, но за ней тишина. Тем лучше: пускай выспится! Со вчерашнего дня я не знаю покоя: все думаю, какую прощальную сцену она устроит...

– Придется ее разбудить: она рассердится, если мы не дадим ей проститься с братом.

Преодолев лестницу, Сильви подошла к двери в спальню дочери и решительно ее распахнула. Комната, полная ароматов духов, которыми обильно пользовалась фрейлина Мадам, была погружена во тьму: никто не позаботился раздвинуть плотные шторы из синего бархата. Не глядя на постель, Сильви подошла к окну и раздвинула шторы, впустив в комнату хилый свет зимнего дня.

– Вставай! – приказала она. – Иначе не успеешь попрощаться с братом и монсеньором герцогом...

Слова застыли у нее на устах. Оглянувшись, она увидела, что кровать так и осталась неразобранной. В подушке торчала длинная булавка с жемчужной головкой, удерживавшая свернутый листок бумаги. То было письмо, адресованное ей и Персевалю.

«Настало время попытать счастья, – написала Мари. – Пора ему перестать видеть во мне лишь тень моей матери. Я больше не маленькая девочка, и он должен это знать. Я вернусь герцогиней де Бофор или вообще не вернусь. Простите. Мари».

Удар был так жесток, что Сильви испугалась, как бы с ней не случился обморок, и ухватилась за столбик, поддерживающий балдахин над кроватью. Впрочем, жизнь приучила ее к ударам. Сейчас главное – не терять времени. Плеснув в стакан воды из графина, стоявшего на столике у изголовья кровати, она залпом выпила ее и, придя в себя, спрятала записку за корсаж и неверным шагом покинула комнату беглой дочери.

Пока что она не знала, как поступить. В голове теснились вопросы, на которые у нее не было ответа. Первым побуждением было сунуть записку под нос Франсуа, чей веселый голос доносился уже из прихожей. Представить, как он прореагирует, было нетрудно: рассмеется или, наоборот, рассвирепеет. В любом случае он поклялся бы отослать Мари домой под надежной охраной спустя минуту после того, как она перед ним предстанет. Но как быть с завершающими словами письма: «...или вообще не вернусь»? При одной мысли об этих словах материнское сердце пронзала боль.

Мари скоро исполнится девятнадцать лет. В том же самом возрасте мечтала о смерти и ее мать... Сильви явственно вспомнила, как брела к скале, с которой хотела броситься вниз. В жилах Мари текла та же нетерпеливая кровь, к которой примешивалось упорство Фонсомов. Но кто, собственно, взялся бы утверждать, что она не сумеет внушить к себе любовь? Некогда Сильви готова была поклясться, что Франсуа влюблен в королеву Анну. Затем последовали другие женщины, но в итоге он понял, что любит ее, Сильви. Перед ее мысленным взором появилось сияющее лицо Мари, полное молодости, броской красоты... Мать, достигшая возраста мудрости, не имела права противиться воле судьбы.

Она остановила слугу, спешившего на кухню.

– Передайте господину шевалье де Рагнелю, что я жду его здесь. Скорее!

Прошло всего несколько секунд, и Персеваль явился на зов.

– Вы что вытворяете? Они вот-вот уедут! Где Мари?

Она протянула ему письмо. Пробежав глазами строчки, он пробурчал:

– Дурочка! Когда же она перестанет тешить себя химерами? Бофор никогда не...

– Откуда вам знать? Но главное не это. Что мне предпринять? Предупредить его? Филиппа? Думайте быстрее!

– Раз вы задаете этот вопрос, значит, мы с вами мыслим одинаково. Лучше избавить Филиппа от подобных головоломок. Он сам сообразит, как ему быть, когда увидит ее рядом с герцогом. Что касается Франсуа, то, будучи предупрежденным, он заранее прогневается на малышку и при встрече отнесется к ней безжалостно.

– Чувства, которые она к нему питает, не являются для него тайной. Думаю, он смог бы ее вразумить. Если бы не опасности дальнего пути до Тулона, я бы была склонна дать ей испытать судьбу. В конце концов, вдруг она сумеет его соблазнить? Ведь она так обольстительна!

– Вы бредите?

– Нет, просто лучше уж она станет герцогиней де Бофор, нежели холодным трупом.

Серые глаза Персеваля смотрели в глаза Сильви с невыразимой нежностью, выдававшей его мысли.

– В таком случае давайте придумаем какую-нибудь причину ее отсутствия и побыстрее их спровадим! Я буду следовать за ними по пятам.

– Вы хотите?..

– Устремиться по их следу и попытаться предотвратить худшее. Не бойтесь, я не собираюсь тащить ее домой, связанную по рукам и ногам, просто буду, не обнаруживая себя, за ней приглядывать. Бофор пробудет в Тулоне несколько недель, оснащая свои корабли. Именно на эту отсрочку она и возлагает всю надежду. Я тоже. Я буду там, чтобы не дать случиться беде.

Появление Филиппа заставило их прервать разговор.

– Почему вы задержались? Нам уже пора. Где Мари?

– Ее вызвали ранним утром в Пале-Рояль. Мадам не может без нее обходиться. Она просила передать тебе самые нежные напутствия и обещала писать...

Сильви была удивлена собственным складным враньем. Филипп захохотал, пораженный тем, как мало значения придают принцы семейным узам. Бофор и вовсе не придал случившемуся значения: ему хотелось побыстрее попасть в Прованс, одна из областей которого, Мартиг, принадлежала ему до сих пор, находясь под управлением его брата Меркера. Но больше всего он соскучился по кораблям, которые собирался любить, холить, драить и наряжать, прежде чем устремиться на них навстречу берберам, и по морю, хоть по нему и не ходили длинные зеленые волны, как по настоящему океану...

Поспешный отъезд не позволил затянуть прощание, хотя губы Франсуа и задержались на руке Сильви, а взгляд его был исполнен такой нежности, что у нее затрепетало сердце. Любовь, о которой она мечтала с детства, теперь вызывала у нее страх: ведь она грозила изменить жизнь существа, которое навсегда останется для нее маленькой девочкой...


Спустя час Персеваль уже катил в направлении Вильнев-Сен-Жорж в почтовой карете, быстро влекомой четверкой лошадей и обеспечивающей путешественнику желанную анонимность. Именно по последней причине он отказался от кареты Фонсомов с гербом на дверце, хорошо знакомым Мари. Он вез с собой записку Мари и письмо Сильви, в котором она умоляла Бофора не обрекать Мари во имя его любви к Сильви на отчаяние и, если иного не будет дано, просить у Филиппа руки его сестры.

«Я буду вас благословлять, если с помощью такого дорогого мне человека, как вы, ко мне вернется нежность моей дочери. Она уже давно ревнует меня к вам; боюсь даже, что она стала меня ненавидеть...» – писала Сильви, надеясь, что Франсуа ее поймет.

Доверив Персевалю свою судьбу и судьбу дочери, она решила увидеться с той, кто, будучи вместе с Мари фрейлиной Мадам, издавна звалась ее сердечной подругой, – с юной Тоней-Шарант, в замужестве маркизой де Монтеспан. Двумя годами раньше та вышла замуж за Луи-Армана де Пардайана де Гондрена, маркиза де Монтеспана и де Антена, сына королевского губернатора в Бигоре, с которым ее связывало сильное обоюдное чувство. При дворе брак такого сорта был редкостью: ведь ни король, ни королева, ни Мадам, ни Месье не подписывали брачного контракта, хотя должны были бы, коль скоро речь шла о герцогской дочери. Король не имел ничего против герцога де Мортемара, отца девушки, представителя чрезвычайно знатного рода, зато косо смотрел на Пардайанов – не менее знатный род, в котором тоже фигурировал свой герцог, провинившийся, однако, участием во Фронде, не говоря уж о монсеньоре де Гондрене, архиепископе Санском и примате Гольском, который вообще слыл сторонником янсенистов.

Итак, брак этот был заключен едва ли не вопреки желанию их величеств; к тому же молодая маркиза умудрилась поссориться с Мадам примерно тогда, когда третья из подруг, Аврора де Монтале, отправилась в изгнание. Атенаис принадлежала, впрочем, к слишком хорошему дому, чтобы совершенно отодвинуть ее на обочину, поэтому теперь входила в число придворных дам Марии-Терезии, высоко ценившей ее жизнерадостность и задор, а также набожность. Это не очень-то помогало прелестной молодой женщине держаться на плаву. Несмотря на многообещающие матримониальные соглашения, супружеская пара испытывала денежные трудности и уже привыкала к мысли о необходимости вот-вот ограничить свои расходы. Молодой маркиз был в долгах, как в шелках, к тому же и он, и его жена были привержены роскоши. Неудивительно, что жили они взаймы.

Вот уже несколько дней госпожа де Монтеспан не показывалась в Лувре. Не так давно она вторично забеременела и теперь мучилась тошнотой и головокружением. Недомогания эти не должны были затянуться ввиду ее крепкого здоровья, однако они временно делали нежелательным ее присутствие рядом с королевой, еще не до конца оправившейся после последних родов. По этой причине госпожа де Фонсом не сомневалась, что застанет маркизу дома, и велела везти ее в Сен-Жерменское предместье, в старый дом на улице Таран, где Монтеспаны занимали просторные, но не слишком удобные апартаменты.[12]

Она застала прекрасную Атенаис закутанной в меха, в кресле, придвинутом к камину, посреди просторной гостиной, где новая обивка стен и кое-какая изящная мебель безуспешно маскировали начинающееся запустение. Бледность этой женщины не портила ее красоту, поражавшую Сильви всякий раз, когда ей доводилось с ней сталкиваться: ведь это была одна из ярчайших красавиц эпохи.

Маркиза встретила гостью радушной улыбкой и хотела подняться, чтобы ее поприветствовать, но Сильви попросила ее не беспокоиться:

– Главное сейчас – ваше здоровье. Предлагаю пренебречь на сегодня правилами хорошего тона.

– Меня смущает ваша доброта, госпожа герцогиня. К тому же я вас ждала. Насколько я понимаю, Мари исчезла?

– Я догадывалась, что вы об этом прослышите. Кажется, вы – единственная ее подруга?

– Не знаю, единственная ли, но искренне ее люблю и желаю ей счастья. Потому и помогла ей покинуть Париж.

Сильви сделалось нехорошо.

– Вы помогли ей и не стесняетесь говорить об этом мне, ее матери?

Прекрасные синие глаза гордо сверкнули.

– Зачем же мне опускаться до грубой лжи? Моя честь не позволила бы мне такого бесстыдства. Мари твердо решила провести зимние месяцы с герцогом де Бофором, где бы он ни поселился на это время. Опасаясь, что он не появится в Париже, она все приготовила заранее.

– Что именно, позвольте узнать?

– Коня, приобретенного для нее мною, костюм кавалериста, шпагу, пистолеты, кое-какой багаж, необходимый для дальнего пути...

Ошеломленная Сильви покорно внимала перечислению всего того, чем эта женщина снабдила ее дочь, собирая для столь безумного предприятия.

– Когда же все это к ней попало?

– Прошлой ночью. Днем она передала мне записку, в которой просила все приготовить на рассвете. Все, что мне оставалось, – это прислать за ней на улицу Кенкампуа в четыре часа утра свою карету с двумя лакеями, на которой она и приехала сюда, чтобы переодеться и ускакать верхом. Видели бы вы, как она была счастлива!

Атенаис удивилась бы, узнав, что госпожа де Фонсом способна представить себе состояние дочери. Но Сильви хорошо помнила себя в ее возрасте, а потому знала, в каком воодушевлении скачет ее дочь по заснеженным дорогам вдогонку за мечтой. Благодаря усердию Персеваля Мари научилась обращению с огнестрельным оружием, а в верховой езде перещеголяла бы многих мужчин. Сильви представила себе, как дочь, прирожденная амазонка, несется по полям, опьяненная свободой и надеждой. Сама Сильви тоже не отказывалась от надежды, что ее крестный быстро настигнет Мари, станет за ней незаметно приглядывать, как пообещал, и не даст в обиду...

Вернувшись к действительности, Сильви посмотрела на госпожу де Монтеспан в упор.

– Вы искренне уверены, что, содействуя безумным планам, приближаете ее счастье?

– Хочу надеяться. Мари, как и я, не из тех, кто бросает начатое дело. Если в будущем нам придется пожалеть о содеянном, то упрекать мы сможем только самих себя. – Последние слова были произнесены с горечью, не ускользнувшей от тонкого слуха гостьи.

– Вам уже знакомы сожаления?

– Выходя замуж вопреки воле короля и даже собственной родни, после гибели на дуэли моего жениха, маркиза де Нуармутье, я отдалась любовному вихрю, в точности как поступила теперь Мари. Кстати, я не могу быть в этом до конца уверена, но вполне возможно, что Мари повстречает моего мужа.

– Он уехал?

– Он тоже погнался за господином де Бофором, – ответила маркиза с нервной усмешкой. – Мечтает о боях как о способе пополнить семейную казну... Между прочим, вы, герцогиня, в немалой степени ответственны за поведение своей дочери.

– То есть как?

– Вы – слишком снисходительная мать. Вы не можете не знать по собственному опыту, что, долго пребывая при дворе, немудрено и разориться, тем не менее Мари никогда не ощущала недостатка в деньгах. Подобное благополучие подталкивает к безумствам, например, к помощи менее удачливой подруги.

Судя по всему, делая это признание, маркиза не испытывала ни малейшего неудобства. Сильви не собиралась ловить ее на слове, а заметила лишь:

– Возможно, вы правы... Мне всегда хотелось, чтобы она была красивой и нарядной, поэтому я ни о чем не сожалею. Более того, она вправе пользоваться тем, что имеет, по собственному усмотрению, согласно повелению собственной души. Мне известно о ее привязанности к вам.

– Я отвечаю ей тем же и обязательно верну ей все, до последнего гроша, потому что рано или поздно стану богата, даже очень богата! Богата и могущественна, если верить предсказаниям.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Что ж, – Сильви поднялась, – мне остается лишь поблагодарить вас за откровенность и удалиться.

Атенаис выбралась из-под своих мехов, бросилась к гостье и порывисто стиснула ей руки.

– Вы, Фонсомы, – люди редкой породы, и вашу дружбу следует почитать за честь. Не бойтесь за Мари! Во-первых, она сильна телом и духом, во-вторых, я просила своего брата Вивонна, знающего ее и преклоняющегося перед ней, быть с ней рядом и в случае чего оказать помощь. Это должно остаться в тайне, но мы с братом очень близки, и он меня не ослушается. Как вам известно, он временно возглавляет королевскую каторгу.

Госпожа де Фонсом сделала над собой усилие, чтобы скрыть недовольную гримасу. Подобный надзор показался ей излишним. Во-первых, лучшее – враг хорошего, во-вторых, она знакома с молодым Вивонном еще с тех героических времен, когда он рос при молодом короле в качестве почетного пажа. Отличаясь, наподобие Бофора, безудержной отвагой, он был при этом отъявленным проказником, что впоследствии переросло в распутство. Однако плоха та сестра, которая не окружает голову своего брата ореолом безупречности... Сильви дала себе слово, что, как только даст о себе знать Персеваль, она предостережет его насчет возможного обременительного покровительства со стороны старшего Мортемара.

Тем не менее она прочувственно поблагодарила госпожу де Монтеспан, которая, взяв ее под руку, проводила до лестницы. Прежде чем проститься, та сказала гостье:

– Только не думайте, что деньги, которыми вы баловали дочь, помогли ей сбежать. Я бы все равно ей посодействовала, а она в случае необходимости уехала бы и в дилижансе, переодетая в простолюдинку. Подозреваю, ее не остановила бы и перспектива пешего путешествия... Ведь она всерьез влюблена.

Именно это терзало Сильви больше всего. Своей тревогой она поделилась с нетерпеливо дожидавшейся ее Жаннетой.

– Ты и без меня знаешь, как дуреют девушки, когда влюбляются. О тяжести недуга Мари я могу судить по своему собственному прошлому. Уверена, она влюбилась во Франсуа с первого взгляда, совсем как я когда-то! А ведь при их первой встрече ей было всего два года! Когда это несчастье стряслось со мной, мне уже как-никак стукнуло целых четыре...

– Отбросьте свое лицемерие! – отрезала Жаннета с присущей ей грубой прямотой. – Вы говорите о несчастье, но подразумеваете-то счастье! Кстати, о лицемерии: недавно о вас справлялась госпожа маркиза де Бринвилье. Ее интересовало, будете ли вы сопровождать ее в благотворительной миссии в центральную больницу, где она собирается утешать недужных. Я ответила, что вы в Лувре.

– Ты не слишком ее жалуешь?

– Терпеть ее не могу! И не корите меня: вы относитесь к ней точно так же, как и я.

– Что верно, то верно, но ей не откажешь в очаровании. Сама красота, изящество, любезность... Неизменная готовность услужить...

– Всего этого с избытком, то-то и пугает! Уж поверьте мне, чем меньше будете с ней встречаться, тем лучше для вас.

Сильви ничего не ответила. С тех пор, как она отплатила маркизе за помощь, оказанную Бофору, представлением ее королеве, она старалась не углублять отношения, испытывая к женщине глухую неприязнь. Возможно, это объяснялось сделанным Сильви неприятным открытием: маркиза оказалась болезненно алчной. К тому же ее репутация, остававшаяся в момент их знакомства безупречной, с тех пор стремительно ухудшалась. Госпожа де Бринвилье не скрывала свою связь с неким шевалье де Сен-Круа, хваставшимся своим увлечением алхимией. Муж маркизы, со своей стороны, не менее открыто якшался с одной особой, вследствие чего о гневе королевского судьи Дре д'Обре, отца маркизы, знали далеко за пределами улицы Нев-Сен-Поль.

Персеваль, всегда поддерживавший добрые отношения с людьми из «Газетт» – сыном и внуком Теофраста Ренодо, аббата, всегда интересовавшегося последними сплетнями, – утверждал, что муж посещает сомнительные таверны и привержен возлияниям, а посему не советовал Сильви поддерживать отношения, не сулящие ничего хорошего.

Сперва Сильви сопротивлялась, полагая, что остается в долгу перед маркизой, помогавшей Франсуа освобождать Филиппа. Но Персеваль настаивал:

«Вы полностью с ней расплатились! К тому же эта женщина преследовала собственные цели: вспомните, как ей хотелось отогнать от своего папаши красавицу де Базиньер! Когда ей подвернулся герцог де Бофор, она поспешила этим воспользоваться: оказать услугу принцу крови, пусть и по побочной линии, – это редкое везение!»

Со временем Сильви согласилась с правотой крестного и стала держать на расстоянии не в меру резвую маркизу, дважды посетив в ее обществе больницу. Тем не менее она не могла не признавать изящество и щедрость, с которыми молодая женщина помогала страждущим. Делалось это так картинно, что наверняка было лишь способом понравиться герцогине.

– Надеюсь, – сказала Жаннета в заключение, – она в конце концов поймет, что вы ею брезгуете. Я, со своей стороны, буду этому всячески способствовать.

Сильви улыбнулась и молча поднялась к себе. Она решила написать письмо крестной матери Мари, милой Отфор (к ее немецкой фамилии Шомберг она так и не привыкла), изложив происшедшее. Время оказалось не властно над дружбой двух женщин: Сильви по-прежнему доверяла ей, другой Марии, свои тревоги и старалась следовать ее советам.

Через час конный курьер выехал в Нантей, а госпожа де Фонсом вернулась в Лувр, к Марии-Терезии, чье поведение в эти критические часы вызывало у нее умиление: королева посвящала королеве-матери все свое время, свободное от молитв. Чувствовалось, что она старается окружить несчастную больную истинной нежностью и провести с ней каждую отпущенную господом минуту.

Глава 9

Бесчестье

Первое письмо Персеваля, которого Сильви ждала с огромным нетерпением, пришло не скоро. Сильви уже беспокоилась, не стряслось ли с крестным какое-то несчастье. Однако содержание письма успокоило ее и объяснило причину задержки: Персеваль не хотел писать до тех пор, пока не выведает, где находится беглянка.

Сначала он надеялся, что, желая получше замести следы, Мари все же переоделась в простую одежду и села в лионский дилижанс, чтобы сменить его после на дилижанс до Марселя, Экса и так далее, но эта надежда испарилась, когда Персеваль догнал дилижанс на второй по счету станции. На всем пути он справлялся о молодой даме, путешествующей в карете, даже по реке, так как полагал, что Мари, зная о неминуемой встрече с Бофором в Тулоне, не будет слишком торопиться. Где ему было догадаться, что впереди него скачет с десятичасовой форой молодая смелая всадница...

– До чего же глупы эти мужчины! – всплеснула руками госпожа де Шомбер, которая приехала к подруге на улицу Кенкампуа, когда та получила первое письмо. – Им ни за что не придет в голову, что девушка, мечтающая о славе и подвигах, как моя крестница, начитавшаяся рыцарских романов, станет вести себя по примеру любимых героинь! К тому же крестница отличается недюжинным умом. О чем еще он пишет? Наверняка в этом длинном письме можно найти много занимательного!

Она не ошиблась. Взять хотя бы изложение невзгод путешественника: у его почтовой кареты – нового и еще несовершенного средства передвижения – сломалась ось в глубокой рытвине в окрестностях Макона, вследствие чего бедняге пришлось пересесть в более тихоходный, зато надежный транспорт. О том, чтобы продолжить путь верхом, не могло быть речи из-за почечной колики, начавшейся из-за поломки экипажа. Мари уже два-три дня находилась в Тулоне, а мучающийся болями Персеваль только приближался к городу. Девушка не теряла времени, о чем Персеваль, поспешивший в арсенал, откуда Бофор не выходил, узнал незамедлительно. Бофора уже сутки трясло от негодования, и он оказал Персевалю де Рагнелю соответствующий прием.

– Теперь еще и вы? Вы что, назначили здесь семейную сходку? – загрохотал он. – Полагаю, за вами следует сама госпожа де Фонсом?

Однако Персеваль был не из робкого десятка: его нельзя смутить криком, тем более что крикуна он знал еще малым дитятею.

– Госпожа де Фонсом осталась в Париже, хотя, конечно, пребывает в сильном волнении. Она передала мне письмо, которое...

– Давайте!

Посланник без лишних слов исполнил приказание и стал с любопытством следить, как меняется выражение лица герцога под влиянием чувств, вызываемых чтением. Гнев сменился улыбкой, улыбка – грустью, грусть снова была потеснена гневом.

– Благословение... Она передала с вами свое благословение! – Он взволнованно скомкал письмо. – Она тоже хочет, чтобы я женился на этой сумасшедшей! А ведь она знает, как я люблю ее, Сильви!

– У вас нет никакого права сомневаться в ее любви. Однако она – мать, готовая ради счастья дочери на любые жертвы...

– Я еще не готов, хотя придется...

– Так вы собираетесь... жениться на Мари? – пробормотал Рагнель, пораженный быстротой, с которой девушка добилась своего.

– Экий вы быстрый! Просто мне пришлось дать ей слово дворянина. Вы не представляете, какую сцену мне пришлось пережить вчера прямо здесь...

Накануне вечером, вернувшись с верфей, где он наблюдал за постройкой нового судна и ремонтом шести старых, Бофор был вынужден принять посетителя, доложившего о себе как о «шевалье де Фонсоме». Для того чтобы пробиться к адмиралу, посетителю пришлось назвать свое имя многочисленным караулам, сторожившим старый арсенал, возведенный Генрихом IV, благодаря которым Фонсом чувствовал себя здесь, как у себя дома. Обнаружив, что «шевалье» – это Мари, переодевшаяся мужчиной, герцог был немало удивлен. Но еще больше его удивил излучаемый ею радостный свет.

«Я приехала, чтобы еще раз признаться вам в любви! – заявила она прямо с порога. Еще не оправившись от изумления, он запротестовал, сперва слабо, но она перебила его: – Здесь не место для споров и уверток. Предупреждаю сразу: я полна решимости стать вашей женой».

– Я хотел было, – продолжил свой рассказ Франсуа, – обратить это неслыханное заявление в шутку, но ей было не до шуток. Ее личико было настолько серьезно, что это не могло не произвести на меня впечатления. Выхватив из-за пояса кинжал, она приставила острие себе к горлу и молвила, что, если я не дам обещание взять ее в жены, она покончит с собой у меня на глазах. Мы были с ней одни, так как она потребовала «встречи без свидетелей ввиду важности дела»... Помощи ждать неоткуда. Меня покинула охота смеяться, так как в ее глазах я читал решимость выполнить обещание. «В вашем распоряжении всего десять секунд, – поторопила она меня. – Поклянитесь, не то...» Для пущей убедительности она кольнула себя кинжалом, и я увидел капельку крови. Поняв, что она готова идти до конца, я лишился рассудка. Она уже начала отсчет: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть...» На счет «семь» я сдался и поклялся на ней жениться... Чертовка улыбнулась, убрала кинжал в ножны и сказала, что с самого начала во мне не сомневалась и что мне не придется сожалеть о своем обещании, потому что она сделает все возможное и невозможное, чтобы дать мне счастье. «Перво-наперво я рожу вам детей, чего не сумела сделать моя матушка»...

– Это было уже слишком. Давая клятву, я думал о Сильви, которая возненавидела бы меня на всю жизнь, если бы ее дочь из-за меня наложила на себя руки. Я сказал, что свадьба – дело будущего, что о ней не может быть речи перед военной кампанией, в которой мне предстоит сражаться с берберским беем Хассаном – перебежчиком-португальцем, адмиралом Алжира. Это будет таким затяжным делом, что она может спокойно возвращаться в Париж. Она отказалась, настаивая, что вернется только замужней и что ее не смутит, если для достижения этой прекрасной цели ей придется задержаться здесь на год, а то и на два. Я в ответ напомнил ей, что для брака требуются еще разрешения короля и ее родителей, то есть матери и брата, являющегося теперь главой семьи. На это она лишь улыбнулась – ведь она отлично знает, что Филипп будет счастлив, если я стану его зятем! Ждать его разрешения пришлось бы недолго: скоро он возвратится из Сен-Мандрие, куда я отправил его для инспекции фортификаций. Вот как обстоит дело на эту минуту, милейший Рагнель. Согласитесь, что я угодил в капкан, как последний кролик. Надо же было оказаться таким простаком!

– Вряд ли вы смогли бы повести себя как-то иначе. Я знаю, что Мари не занимать решительности, хотя и меня ее методы шокируют... Извиняет ее разве только любовь к вам чуть ли не с младенчества. Можно даже сказать, что ее любовь к вам по продолжительности равна любви Сильви...

– Сильви!.. – подхватил Бофор с болью в голосе. – Надеюсь, вы не считаете, что я мечтаю сделать ее своей тещей? На самом деле она уже виделась мне моей герцогиней, как вдруг...

– По-моему, наша единственная надежда теперь – на целительную силу времени. Вы поступили правильно, сделав упор на задержки, диктуемые обстоятельствами. Но... Не могли бы вы подсказать, где находится Мари сейчас?

– В Сольесе, в трех лье отсюда, у маркизы де Форбен. Как вам, возможно, известно, маркиза – мать госпожи де Раска, прекрасной Лукреции, любовницы моего брата Меркера, строящего для нее в Эксе так называемый Вандомский павильон. Нас с маркизой связывает давняя дружба, поэтому я и поручил Мари ее заботам, не уточнив, что речь идет о моей... невесте. Язык не поворачивается это выговорить! Я потребовал, чтобы вплоть до иных распоряжений это оставалось нашей с ней тайной.

– Мудрая предосторожность! Будем надеяться, что наступит день, когда Мари согласится вернуть вам ваше слово.

– И не мечтайте! Вы еще не видели ее такой, какой видел я...


Письмо заканчивалось лаконичным описанием встречи шевалье де Рагнеля и Мари в замке Сольес и обещанием его скорого возвращения. Судя по всему, встреча прошла совсем не гладко, и Персеваль решил дождаться личной встречи с Сильви, чтобы посвятить ее во все подробности. Не исключалось также, что он решил вообще предать эти подробности забвению. Таким было, по крайней мере, суждение госпожи де Шомбер.

– Любой, кто умеет читать между строк, поймет, как велико его недовольство, – заявила она. – Признаться, я недовольна не меньше его. Никогда бы не подумала, что моя крестница, которую я нежно люблю, способна на подобные выходки! Не скрою, Сильви, само ее бегство меня скорее позабавило, но эта позорная сцена, эта готовность навязать себя мужчине под угрозой самоубийства попросту меня шокирует!

– Наверное, в этом отчасти виновата я сама, – вздохнула Сильви. – Я не распознала пылкость ее любви к Франсуа и не представляла, что она применит такие отчаянные средства...

– Вся беда в том, что мы плохо знаем собственных детей. Мы даем им жизнь и на этом основании воображаем, будто они наши точные копии, забывая, что за нами и за ними стоят бесчисленные предки, тоже влияющие на их характеры. Да, мы любим своих детей, но дети так и остаются для своих родителей незнакомцами, ибо любовь слепа... То, как вам приходится страдать, моя милая, помогает мне легче переносить собственную бездетность.

Сильви сделала два-три круга по комнате, поправила цветок в вазе, подержала в руках книгу. Ей хотелось чем-то занять руки, чтобы унять дрожь в пальцах.

– Хотелось бы мне знать, что обо всем этом думает Филипп, – сказала она наконец. – Крестный на сей счет молчит.

– Потому и молчит, наверное. Не знает, что сказать...

В действительности же Филипп был слишком растерян, чтобы иметь обо всем происходящем определенное мнение. Груз новостей, обрушившихся на него сразу после возвращения, оказался чрезмерным. Прибытие сестры, поселившейся у госпожи де Форбен-Сольес, его встреча с глазу на глаз с Бофором, на которой герцог просил у него руки сестры и одновременно настаивал, что сия сногсшибательная новость ни в коем случае не подлежит огласке, долгая прогулка вдоль пристани с Персевалем, наконец посещение замка Сольес – все это вызвало у него слишком много противоречивых мыслей и тревожных вопросов. Почему, к примеру, такое счастливое событие, как предстоящее бракосочетание любящих друг друга людей, следует держать в тайне? Почему его обожаемый адмирал, находившийся с момента их приезда в Тулон в приподнятом настроении, вдруг пал духом? Почему, наконец, Мари, поведение которой оставалось для него совершенно непонятным, так яростно противится малейшим его попыткам вспомнить мать? Не говоря уж об ее отказе вернуться к Мадам, к которой она так привязана...

Аббат Резини, к которому Филипп по-прежнему обращался с самыми своими сокровенными вопросами и мыслями, дал ему мудрый совет: держаться от всего этого в стороне, не пытаясь постичь алхимию девичьего сердца. В письмах аббата, приходивших к госпоже де Фонсом раз в две недели, подробно описывались настроение молодого человека и советы, которые ему давал он сам, а также Персеваль.

Наконец эскадра покинула Тулон и устремилась навстречу берберским пиратам, а Персеваль де Рагнель, повидавшись напоследок с Мари, отправился назад в Париж. Ехал он с тяжелым сердцем. До самой последней минуты его не покидала надежда, что он услышит от Мари хотя бы одно нежное словечко, адресованное Сильви. Однако девушка, уверенная, что Бофор не изменит слову, которое она у него вырвала, и не сомневающаяся в своей юной красоте и грядущей окончательной победе, которая заставит ее «жениха» забыть о ее матери, сказала ему только такие слова:

– Передайте ей, что я счастлива и собираюсь продлить и упрочить свое счастье. Я признательна ей за письменное согласие на столь желанный для меня брак. Возможно, она поможет нам добиться также и дозволения короля?

– Я не стану ей советовать добиваться этого. Пытаться влиять на королевское решение – опасное занятие, тем более когда речь идет о герцоге де Бофоре, к которому король относится неприязненно. Как вы поступите, если король не разрешит вам пожениться?

– Все равно поженимся, только тайно! Поймите наконец: у меня одно желание – принадлежать ему. Даже если это приведет к изгнанию, я не испугаюсь, потому что у меня будет он!

Что на это скажешь?.. Персеваль рассказал Сильви все, что сумел. Она молча выслушала его и под конец попросила:

– Опишите мне по крайней мере эту госпожу де Форбен! Вы считаете, что Мари у нее хорошо?

– Более чем! – усмехнулся Персеваль. – Маркиза наделена всеми достоинствами особы завидного происхождения, сочетающимися с изяществом, красотой, утонченностью и великодушием. Остается благодарить бога за то, что эта безумная попала под ее опеку. На лучшее нельзя было и надеяться. Как мне представляется, она хорошо ее понимает. Когда я зашел к ней проститься, поговорив на прощание с Мари, она шепнула мне: «Передайте госпоже герцогине де Фонсом, что ей не в чем будет меня упрекнуть, когда мне представится честь встретиться с ней...»

Сильви закрыла глаза. У нее свалилась с плеч целая гора. Зная, что речь идет о знакомой Франсуа и хорошо помня пережитое у Катрин де Гонди на острове Бель-Иль, она боялась, что госпожа де Форбен-Сольес тоже окажется либо бывшей его возлюбленной, либо отвергнутой влюбленной. Ведь он так неудачно подбирал себе женщин! Зато Персеваль видел женщин насквозь. Облегченно переведя дух, она открыла глаза и улыбнулась своему старому преданному другу.

– С этого и надо было начинать! Вы же знаете, как мало я доверяю «подругам» монсеньора. Что ж, теперь нам остается лишь ждать новостей.

– У меня уже есть для вас наготове кое-что новенькое. – С этими словами Персеваль извлек из-под камзола письмо. – Перед отплытием герцог передал мне вот это.

– Я надеялась получить ответ на свое письмо. Посмотрим, что он пишет...

Сломав красную сургучную печать, она развернула листок, густо покрытый каракулями Франсуа. Письмо оказалось коротким, но от него Сильви бросило сначала в холод, потом в жар.

«Я женюсь на ней, раз меня к этому принуждают, – писал Франсуа, – но брак этот все равно останется фиктивным. Я не притронусь к вашей дочери, ибо буду всегда любить одну вас».

Сильви протянула листок Персевалю, не видя необходимости скрывать от него содержание письма, но он отказался, сказав, что знаком с тем, что там говорится, и так.

– Каким будет, по-вашему, отношение Мари к этому условию? – осведомилась Сильви. – Я предвижу новую драму.

– Сомневаюсь. Для нее важнее всего колечко на пальчике. Вы себе не представляете, до чего она самоуверенна! Она не сомневается, что рано или поздно добьется от него всего, и считает – возможно, небезосновательно, – что у нее еще вся жизнь впереди...

– Тут она права, – кивнула Сильви. – К тому же она так красива! А он, в конце концов, всего лишь мужчина...


Следующие несколько месяцев были, несомненно, наиболее печальными, какие только доводилось пережить двору Людовика XIV. Королева-мать медленно угасала, а король тем временем не скрывал свою страсть к Лавальер. Все чувствовали, что любые его клятвы в любви к той, которую должна была вот-вот прибрать смерть, все его слезы, проливаемые с удивительной легкостью, – лишь дымовая завеса, призванная скрыть нетерпение. Он жаждал устроить для своей фаворитки – словечко, которое давно уже не звучало при французском дворе! – пышный праздник.

В мае накопившееся напряжение привело к неприятному эпизоду. Когда Анна Австрийская взялась править завещание, чтобы уточнить распределение драгоценностей между ее детьми, Людовик XIV стал с неприличной настойчивостью требовать, чтобы она отписала ему крупный жемчуг, которым он восторгался с самого детства. Пристрастие короля к драгоценным камням и роскошным украшениям было уже хорошо известно: он не мог смириться с мыслью, что эти необыкновенные жемчужины окажутся у малышки Марии-Луизы, дочери Месье. В конце концов он ими завладел за плату. Тогда Анна Австрийская передала младшему сыну свои знаменитые бриллиантовые подвески – самую дорогую свою память. Тот принял дар со слезами.

Все это время Филипп Орлеанский вел себя как безупречный сын, страдающий от горя, нежный и сострадательный. После того как мать перевезли из Валь-де-Грас в Лувр, он почти не отходил от нее, исполняя обязанности и санитара, и исповедника. Как-то раз, увидев гримасу страшной боли на ее изможденном, но все еще красивом лице, он вскричал:

– Хотелось бы мне, чтобы господь дал мне перенести половину твоих страданий!

– Это было бы несправедливо, – ответила она. – Господу угодно мое раскаяние.

Королева Мария-Терезия тоже самоотверженно ухаживала за женщиной, ставшей ей второй матерью. В этом ей помогали Сильви и Молина, так как королеве-матери теперь хотелось, чтобы люди вокруг нее разговаривали на языке ее детства; Сильви подолгу находилась в обществе своей подруги Мотвиль. Иногда умирающая просила бывшую свою фрейлину спеть ей, как в былые времена. Госпожа де Фонсом послушно брала гитару. Начав петь, она превращалась в прежнюю «кошечку». Тем временем животик Лавальер округлялся уже в третий раз...

Хорошие вести приходили в те тяжелые дни только со Средиземного моря, где Бофор творил чудеса. Дважды он наносил пиратам чувствительные потери. Сначала запер в порту Ла-Гулетт старого Хассана, который был убит в самом начале сражения, потеряв пятьсот человек. Пушки королевского флота подвергли сильному обстрелу Тунис, французы захватили три вражеских корабля. Потом, наведавшись ненадолго в Тулон для ремонта и пополнения рядов, Бофор предал огню и мечу берберский порт Шершель, где поджег два корабля и захватил три. Штандарты поверженного врага были доставлены в Париж и вывешены 21 октября под сводами собора Парижской Богоматери во время торжественного богослужения. Столица усердно прославляла человека, которого по-прежнему именовала Королем нищих. На следующий день после триумфа в своем особняке в предместье Сент-Оноре скончался отец триумфатора, Сезар Бурбон, герцог Вандомский.

Умершему был 71 год, и его огромное тело, предназначенное для столетней жизни, было изъязвлено болезнями, вызванными многолетними беспутствами. Прежде чем умереть, он долго мучился от подагры, камней в почках и сифилиса, пытаясь ослабить свои страдания всеми средствами, которые могли ему предложить всякого рода знахари. Врачей он считал неисправимыми ослами. Последние месяцы он прожил вместе с женой в своих любимых замках: Ане, Шенонсо и особенно Вандоме, своей герцогской резиденции, которую он всеми силами обустраивал. Иногда его видели в Монтуаре: там ему принадлежал небольшой домик, где он особенно хорошо себя чувствовал и где отдыхал после пиров, закатываемых в других владениях. Старый грешник, он перед кончиной покаялся и нашел утешение рядом с верной женой, которая никогда не переставала его любить и мало-помалу вела навстречу богу.

В конце сентября, почувствовав некоторое облегчение благодаря снадобью знахаря из Монтуара, он отправился в Париж, чтобы находиться поближе к новостям о славных свершениях младшего сына, однако его мучения снова усилились, потом началась агония, продлившаяся три недели. Тем не менее за три дня до того, как перенестись в лучший мир, он попросил Сильви его навестить. Та без колебания поспешила на зов.

В пышной спальне, памятной ей с детства, ей пришлось бороться с тошнотой, вызванной страшным запахом болезни, с которым не мог справиться даже горящий ладан, призванный как будто утешать не только души, но и страждущую плоть. У изголовья умирающего сидела герцогиня Франсуаза, у ног молился монах-капуцин. Женщины обнялись, вспомнив былую взаимную приязнь. Госпожа де Вандом сказала шепотом:

– Мы со святым отцом удалимся. Он хочет с вами поговорить...

И Сильви осталась наедине с человеком, которому была обязана счастливым детством, но который впоследствии причинил ей немало боли. Она подошла к недавно перестеленной, судя по безупречному состоянию, постели и посмотрела на исхудавшего, пожелтевшего, почти полностью облысевшего больного, который считался некогда первым красавцем королевства. Ей показалось, что он дремлет, и она застыла в растерянности. Неожиданно его глаза открылись. Она увидела ничуть не поблекшую синеву.

– Вы пришли... – проговорил, вернее, простонал он, глядя на нее.

– Как видите.

– Зачем? Чтобы полюбоваться, каким сделала самого старого вашего недруга приближающаяся смерть?

– Вы не самый старый мой недруг. Ведь мою мать убили не вы. Лучше вспомните, что благодаря вам я смогла продолжить жизнь под сводами вашего замка.

– За это надо благодарить не меня, а герцогиню.

– Однако вы согласились с ее решением.

Сухие губы попытались растянуться в улыбке.

– Возможно, кое-какая заслуга в этом деле и впрямь принадлежит мне... Сперва я вас не презирал, просто не доверял, особенно из-за вашей упрямой любви к моему сыну.

– Знаю. Вы уже говорили мне об этом – при иных обстоятельствах.

– Я ничего не забыл. Я был уверен, что главная ваша цель состояла в том, чтобы сделаться герцогиней.

– Странная штука – жизнь, не правда ли? Я стала герцогиней, хоть и не желала этого.

– Благодаря вашему браку со столь достойным человеком я понял, что и вы достойны уважения. Особенно ясно это стало после мнимой гибели моего сына, незадолго до того, как он убил своего зятя. Боюсь, мы неисправимы. Я причинил вам немало зла...

– Немало, но все равно не столько, сколько хотели: ведь вы так меня и не уничтожили. Над любовью, которой я так и не перестала к нему питать, вы тоже оказались не властны.

– Вы его по-прежнему любите?

– Да, и буду любить до конца, а может, и после того, если угодно богу!

Воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием умирающего.

– Не знаю, поверите ли вы мне, – заговорил он, отдышавшись, – но я все равно скажу, что своим признанием вы принесли мне счастье. Теперь я должен объяснить, зачем вас позвал. Во-первых, чтобы попросить у вас прощения: возможно, вы хотя бы немного надо мной сжалитесь, поверив в мои угрызения совести. А во-вторых, я бы просил вас не спускать глаз с Франсуа. Он станет адмиралом Франции, и его многочисленные враги примутся его клевать, терзать...

– Как же я могу выполнить ваше второе пожелание? Он бороздит моря в сотнях лье от меня, подвергается всем возможным опасностям, какие только таят стихия и люди...

– Перед смертью человеку дано прозреть будущее. Великая любовь обладает неисчерпаемой силой. Я чувствую, что рано или поздно ему потребуется ваша поддержка. Так вы обещаете?

Не в силах сдержать захлестнувшие ее чувства, Сильви опустилась перед его кроватью на колени.

– Клянусь, монсеньор. Я сделаю для него все, что будет в моих силах.

– Вы меня прощаете?

– От всего сердца.

Сильви, сотрясаемая рыданиями, почувствовала у себя на лбу пальцы Сезара, медленно выводившие контур креста.

– Да благословит вас бог, как благословляю вас я! Если ему будет угодно внять молитве старого грешника, я помолюсь за вас обоих...


Вопреки ожиданиям многих, Людовик XIV выказал искреннее огорчение по случаю смерти своего противоречивого дяди, в котором безумная отвага сочеталась с расчетом, разнузданность – с глубоким христианским смирением, раскаянием, щедростью и состраданием к несчастным, унаследованными его сыном Франсуа. К дяде король обращался, кстати, «мой кузен». К тому же смерть прибрала в его лице последнего из сыновей Генриха IV. К большому удивлению многих придворных, король повелел, чтобы Сезара хоронили по чину принца крови. У гроба с покойным стоял почетный караул. Герцогиня, разрываясь между гордостью и горем, молилась рядом. Сильви тоже подошла преклонить колена и помолиться вместе с Персевалем, Жаннетой и даже Корантеном, прибывшим из Фонсома, чтобы в последний раз поклониться человеку, которому некогда служил. Благодаря приезду Корантена Сильви узнала, что юный Набо, проживающий в ее пикардийском замке, постепенно обретает вкус к жизни, приобщаясь к искусству садоводства: Корантен не мог нарадоваться на этого ловкого и неизменно улыбающегося помощника.

Потом Сильви, Жаннета и Персеваль уехали в Вандом, где должны были состояться похороны. Там их ждали только старший сын Сезара Луи де Меркер, ставший после смерти отца герцогом Вандомским, и двое сыновей Луи – одиннадцатилетний Луи-Жозеф и десятилетний Филипп, ибо Бофор вместе со своей эскадрой по-прежнему воевал близ африканских берегов.

После торжественного водворения гроба Сезара в фамильный склеп Сильви прочувственно простилась с женщиной, заменившей ей мать, – Франсуазой Вандомской. Последняя изъявила желание навсегда остаться рядом с человеком, которого она любила, который подарил ей таких чудесных детей и при всей своей непутевости неизменно относился к ней с нежным восхищением. Она высказала намерение поселиться в Галгофском монастыре, где заранее заказала себе особую келью, чтобы жить в ней в монашеском облачении и смирении...

Наконец, прежде чем выехать в Париж, Сильви сочла необходимым совершить последнее паломничество: добраться наконец до верхушки башни в Пуатье, на которую она так часто взирала, плача от ярости, когда слабые ножки четырехлетней девочки не позволяли ей туда заползти. Тогда она дала себе клятву, что когда-нибудь покорит заветную вершину...

И вот теперь клятва была исполнена. Ежась на злом ноябрьском ветру, она долго любовалась городом и окружающими ландшафтами, простершимися у ее ног, зная, что никогда сюда не вернется. Ведь сюда ее ничего больше не влекло: она превратилась в герцогиню, ровню Франсуа, а башня была теперь покорена раз и навсегда... И все же она не ощущала счастья. Ведь вместе с герцогом Сезаром она похоронила собственное детство, а вскоре наступит пора сказать «прощай» королеве-матери, а вместе с ней и своей чересчур короткой юности, которую она не возражала бы продлить...

Анне Австрийской тоже оставалось прожить считанные дни, и смерть все больше виделась желанным избавлением от мук. Лежа в шелковой постели, под синим бархатом с золотым шитьем, под пучками синих перьев и белыми султанами, украшающими опоры балдахина, она страдала от болей, которые уже не мог ослабить даже опиум, с помощью которого врачи пытались скрасить ее последние часы. К вящему унынию этой ухоженной красавицы, всегда славившейся тончайшим вкусом и изяществом, ее заживо гниющая грудь издавала нестерпимое зловоние, которое приближенные напрасно пытались разогнать, обмахивая несчастную кожаными испанскими веерами, спрыснутыми духами...

Этой пытке было суждено длиться до января. Однажды утром, поднеся к глазам прекрасную некогда руку, умирающая пробормотала:

– Вот и рука опухла... Пора уходить.

Время ухода действительно настало. Начался неспешный церемониал, сопровождающий королей до их последнего часа. Первым делом духовник выслушал пространную, подробнейшую исповедь.

Выходя утром из кареты, доставившей ее к воротам Лувра, госпожа де Фонсом увидела вдову маршала Шомбера, которая тоже покинула карету, забрызганную грязью вперемешку со снегом. Сильви бросилась к ней и радостно воскликнула:

– Как вам удалось так быстро приехать, Мария? – Она заключила подругу в объятия. – На заре я послала в Нантей курьера с письмом, предлагающим поторопиться, если вам хочется застать королеву живой...

– Мадемуазель де Скадери, часто пишущая письма, еще вчера дала мне знать, что ее величество при смерти. Ей свойственно преувеличивать, но на сей раз письмо вызвало у меня доверие, и я выехала еще ночью.

– Я так счастлива, моя милая! Естественно, вы останетесь у меня. Отошлите свой экипаж, пускай кони отъедятся и отогреются: нам хватит моей кареты.

Держась за руки, женщины пересекли широкий двор, побелевший за ночь от снега. На Большой лестнице они нагнали пожилого господина. Он поднимался по ступенькам, опираясь на палку; многие из тех, кто направлялся одновременно с ним к королеве-матери, почтительно приветствовали его. Мария, в девичестве Отфор, сразу его узнала и остановила.

– Ла Порт? Вот нежданная радость! А ведь говорили, что вы поклялись не покидать Сомюр...

Отяжелевшее лицо, утомленное долгими годами ревностной службы на роли первого слуги в покоях сначала у Анны Австрийской, потом у молодого Людовика XIV, осветилось радостью.

– Госпожа де Шомбер! Госпожа де Фонсом! Счастлив встрече с вами. Я так надеялся увидеться здесь с вами, хоть случай и печальный! Не стану спрашивать о вашем здоровье: вы так и остались молоденькими, какими я вас запомнил.

– Нет, все-таки мы немного повзрослели, – возразила Сильви. – А причину вашего появления угадать нетрудно: вы хотите взглянуть на нее в последний раз...

– Да, хочу. С тех пор, как меня удалили от двора за то, что я искренне высказал свое отношение к кардиналу Мазарини, я, как вы, возможно, знаете, продал должность, удалился в свое скромное имение на Луаре. Недавно до меня дошли слухи о близящейся кончине той, кто была и осталась моей возлюбленной госпожой. Вот мне и захотелось засвидетельствовать ей в последний раз свою преданность. Исполнив свой долг, я удалюсь к себе и больше уже не высуну из дома носа.

– Давайте простимся с ней вместе, – предложила госпожа де Шомбер взволнованно. – Предстанем перед ней сплоченными, как в былые времена, когда главной целью нашей жизни была она и ее счастье!

Вокруг собралось немало народу, и разговор велся вполголоса. В большом кабинете троица натолкнулась на Д'Артаньяна.

– Король там? – спросила у него Сильви.

– Еще нет, но скоро будет. Я явился сюда по собственной воле, чтобы успеть ее почтить, пока еще есть время. Хотите зайти вместе со мной? У нее королева и Месье. Мадам недавно стало нехорошо.

В огромной спальне с мебелью из ценных пород дерева, с серебряной инкрустацией, сильно пахло духами. Анна Австрийская, от которой только что отошел исповедник, выглядела почти безмятежной на белых батистовых простынях, обновленных с утра, на которых лежали мешочки с благовониями. Рядом с ней находился сын Филипп: он прижимал к сердцу руку матери и не стеснялся слез, обильно катившихся по щекам. Невестка умирающей молилась с противоположной стороны кровати.

Торопясь за капитаном мушкетеров, без труда прокладывающим дорогу в толпе, трое добрались до серебряной балюстрады, служившей оградой королевскому ложу. Д'Артаньян и Ла Порт дружно поклонились, обе женщины присели в глубоком реверансе. Умирающая, только что открывшая глаза, заметила всех четверых, и на ее лице появилось выражение счастливого изумления: ведь это были свидетели ее юных лет и прекрасных любовных увлечений! Она улыбнулась, даже протянула им навстречу руку и чуть приподняла голову на подушках. Казалось, ей хочется привлечь их к себе... Однако улыбка быстро сменилась гримасой боли. Глаза опять закрылись, голова упала на подушки, рука – на простынь...

– Король! – раздался зычный голос, и четверка поспешно отошла в сторону. Все толпившиеся в спальне поспешили в Большой кабинет: перед причастием королева-мать пожелала побыть без свидетелей с сыновьями, с каждым по очереди. Спальня опустела, и король остался с матерью наедине.

Встреча так затянулась, что это вызвало если не беспокойство, то по крайней мере любопытство. Маршал Грамон, которого Сильви не видела со времени «дела Фуке» и который, казалось, теперь тщательно ее избегал, теперь приблизился к ней как ни в чем не бывало.

– Вы как будто посвящены в тайны богов, герцогиня. Известно ли вам, о чем так долго беседуют королева-мать и ее сын?

– Я – придворная молодой королевы, господин маршал, а не королевы-матери. Если это вас так беспокоит, обратитесь со своим вопросом к самому королю. Вы так старались занять место среди его приближенных, что от вас он ничего не станет скрывать.

Он бросил на нее смущенный взгляд, и его крупный нос приобрел багровый оттенок.

– Как вы ко мне несправедливы! Я надеялся, что со временем...

– Время не властно над дружбой, господин маршал. Пусть Фуке остается изгнанником и узником, мне он по-прежнему дорог.

– А я? Разве я не был вашим другом?

– Были, но слишком давно, и мне удивительно, что вы по-прежнему об этом вспоминаете. Насколько я знаю, не я потребовала, чтобы вы удалились. Скорее это работа вашей верной советчицы Осмотрительности и ее кузена, Образцового Царедворца.

– Кто бы подумал, что вы так жестоки! Значит, вы забыли, как...

Сильви замахала веером, словно учуяла неприятный запах.

– Прощать я еще способна, но забывчивостью не страдаю. Я не забываю ни хорошего, ни дурного. Вы стремились превратить меня в свою любовницу и теперь, когда жена вас покинула, снова, возможно, вознамерились на мне жениться?

– Но я...

– Остановимся на этом, прошу вас! Позвольте мне высказать вам соболезнования, и пойдемте каждый своей дорогой. Надеюсь, они не пересекутся.

Задохнувшись от этих филиппик, вызвавших у госпожи де Шомбер улыбку, маршал все равно был готов продолжать беседу, но ему помешал король, появившийся наконец на пороге спальни. По его щекам катились слезы, сам он был смертельно бледен и настолько походил на призрак, что придворные разом смолкли. Впившись побелевшими пальцами в набалдашник своей трости, он сделал два шага, повернулся, как истукан, к Месье, взиравшему на него, но не смевшему заговорить, и, сделав над собой нечеловеческое усилие, произнес:

– Ступайте к матери, брат мой. Теперь она желает проститься с вами.

Медленно продвигаясь по коридору, образованному расступившимися и почтительно склонившими головы придворными, король добрался до двух женщин и Ла Порта и остановился перед ними. Взгляд его тут же приобрел стальную твердость.

– Госпожа де Шомбер? В последнее время вы редко у нас бываете. Что заставило вас появиться сегодня?

Ярко-голубые глаза женщины, которую называли некогда Авророй и которая до сих пор не утратила права на это прозвище, гневно блеснули.

– Любовь и верность ее величеству королеве-матери, которые я сохранила до сих пор. Мне захотелось ее увидеть...

– Она вас звала?

– Нет, государь.

– В таком случае вы, несомненно, будете чувствовать себя гораздо лучше в вашем замечательном Нантей-ле-Одуэн.

Прежде чем ошеломленная Мария нашлась с ответом, Людовик XIV перешел к Сильви.

– Мы желаем с вами побеседовать, госпожа герцогиня де Фонсом. После того как королева, наша августейшая матушка, встретится с господом и получит от него утешение, прошу пожаловать к нам в апартаменты. Что касается вас, господин де Ла Порт, то в вашем возрасте вредно так далеко уезжать в разгар зимы. Полагаю, вам не терпится вернуться в Сомюр?

– Государь...

– Я сказал, в Сомюр!

И король прошествовал дальше с неестественно прямой спиной, обтянутой парчой, не заботясь более о людях, которых только что растоптал, хотя они прислуживали ему с пеленок. Вокруг злополучной троицы уже нарастал шепот, ближние старались отойти подальше, словно монаршая немилость способна передаваться, как зараза.

Мария де Шомбер высокомерно оглядела придворных, презрительно хмыкнула и молвила, беря Сильви под руку:

– Уйдем, дорогая! Нам здесь больше нечего делать. Идемте, Ла Порт.

– Вам обоим придется меня подождать, Мария, – ответила Сильви. – Я должна остаться, ибо король соизволил предложить мне аудиенцию. Сядьте в мою карету и подождите там.

– Я не оставлю вас одну в этом дворце!

– Она будет не одна! – вмешался Д'Артаньян, все видевший и слышавший. – Я останусь с госпожой герцогиней и провожу ее к королю, когда наступит время.

Сверкая глазами и топорща усы, он подал Сильви руку и покинул с ней Большой кабинет. Однако уже в прихожей им пришлось остановиться: апартаменты поспешно пересекла Мария-Терезия, чтобы принять в дверях дворца евхарстию, доставленную из Сен-Жермен-л'Оксеруа. Весь Лувр замер, пока у изголовья умирающей присутствовал сам господь. Король возвратился к матери.

Ждать пришлось долго. Наконец из глубин апартаментов донесся звон колокольчика у большой золотой дароносицы, потом – щелканье каблуков сменяющейся стражи. Процессия, возглавляемая погруженной в молитву королевой, достигла Большой лестницы и стала величественно спускаться. После этого король вернулся к себе. Д'Артаньян снова подал Сильви руку:

– Идемте!

Она попыталась воспротивиться:

– Полно, друг мой! Я нисколько не сомневаюсь, что мне уготована немилость. Представ перед королем вместе со мной, вы бросите на себя тень. Король может вам этого не простить.

– Он меня хорошо знает, госпожа, и ему известно, что моя преданность ему началась с его рождения и угаснет вместе со мной, однако распространяется не только на него, но и на тех, кого я... словом, на моих друзей. К тому же, если он меня не поймет, то я готов нести всю тяжесть последствий немилости.

Взгляд, которым она его удостоила, был полон восхищения и признательности. Как же милостив господь, позволяющий опереться в трудную минуту на столь великодушного человека, храбреца из храбрецов, с беззаветной преданностью предлагающего ей укрытие от бури, уже обрушившейся на Марию и Ла Порта. Буря эта непременно затронет и ее, если верны ее догадки относительно причин королевского гнева...

Готовясь предстать перед королем, Д'Артаньян не выпустил руку Сильви, а всего лишь объяснил главному камергеру, что останется здесь до конца аудиенции, чтобы самолично проводить герцогиню либо до ее кареты, либо к королеве – в зависимости от исхода беседы.

– И не утверждайте, что я должен поступить иначе, – закончил он, обращаясь к спутнице. – Мне неведома цель вашей встречи с его величеством, но если он полагает, что ему есть в чем вас упрекнуть, то он сильно ошибается!

Прежде чем они вошли в королевский кабинет, оттуда выскользнул Кольбер. Он поприветствовал Сильви с безупречной учтивостью, однако ей не понравились его сардонически суженные глазки. Сердце сжалось от тревоги. Она понимала, что довольная ухмылка Кольбера сулит ей недобрые вести.

– Госпожа герцогиня де Фонсом! – объявил камергер.

Людовик XIV стоял спиной к двери, глядя на большой портрет отца кисти Филиппа де Шампеня, освещенный двумя монументальными канделябрами с толстыми свечами, колеблющееся пламя которых, казалось, оживляло изображение Людовика ХIII; сын смотрел на отца так, словно видел впервые. Только треск огня в камине нарушал гробовую тишину, которую Сильви, присевшая в глубоком реверансе и не осмелившаяся подняться, уже через минуту сочла невыносимой. Однако о том, чтобы заговорить первой, нельзя было и помыслить...

У нее уже ныли колени, когда король резко обернулся, заложив одну руку за спину, а другой теребя кружевной галстук, и уставился на приглашенную даму.

– Встаньте, мадам.

Голос короля был сух, тон резок. Он не предложил Сильви сесть, но уже сама возможность выпрямиться принесла ей облегчение. Она глубоко дышала, ожидая, что он начнет разговор. Ожидание оказалось недолгим.

Людовик XIV медленно занял место за своим величественным столом, на котором царил образцовый порядок, хотя хозяин стола был известен как неутомимый работяга. Атака началась неожиданно.

– Мы приняли решение исключить вас из круга приближенных королевы, в который мы вас пригласили по ошибке. При молодой королеве должны состоять особы, отличающиеся высокой нравственностью...

Эта оскорбительная реплика вызвала у Сильви прилив крови к лицу. В ней, как по сигналу, проснулась былая вспыльчивость. Тем не менее ей пока что удавалось держать себя в руках.

– Могу ли я спросить у вашего величества, что в моем нравственном облике он находит небезупречным?

– То, что вы при живом муже были любовницей моего кузена Бофора и, несомненно, остаетесь таковой по сей день. Мы не так давно узнали с глубокой болью, что ради того, чтобы избавиться от мужа, вы подстроили ему дуэль, на которой ваш любовник лишил его жизни; несчастному так и не суждено было узнать, что вы беременны от другого...

– Неправда! – не удержалась от возмущенного возгласа Сильви. Брови Людовика XIV, и без того сдвинутые на переносице, нахмурились еще сильнее.

– Не забывайте, перед кем стоите, и не прибегайте к базарному крику, годному разве что для сожительницы Короля нищих!

Только что Сильви была красной, как рак, а теперь побледнела, как полотно. Она не узнавала молодого коронованного властителя, которого прежде любила и наделяла всеми мыслимыми превосходными свойствами, но в котором что ни день открывала поразительное жестокосердие. Сейчас он удивительным образом напомнил ей Сезара Вандомского, когда тот с невероятной грубостью убеждал ее, тогда еще дитя, что ей предстоит совершить преступление. Если бы в ее жилах не текла кровь мстительных и безжалостных Эстре, она предпочла бы быть повешенной. Она догадывалась, кто нашептывал про нее гадости королю, однако продолжала обороняться:

– А ведь было время, когда король утверждал, что относится ко мне с любовью, и обещал относиться так же впредь, чем я была несказанно горда!

Сказав так, она пожала плечами, сделала два шажка назад и присела в глубоком, но поспешном реверансе, чтобы, выпрямившись, развернуться и направиться к двери. Однако окрик короля пригвоздил ее к месту:

– Останьтесь! Вы уйдете тогда, когда я сочту нужным вас отпустить. Я с вами еще не закончил.

Она машинально отметила, что он отбросил свое величественное монаршее «мы», но не придала этому значения. Впрочем, основания счесть это добрым знаком все же существовали, так как новые знаки последовали сразу за первым: Людовик уселся в свое высокое кресло, покрытое ковром, и подпер ладонью подбородок.

– И вы присядьте. Вы все-таки герцогиня и имеете на это право.

Не торопясь повиноваться, Сильви презрительно усмехнулась.

– Король полагает, что выслушивать оскорбления лучше сидя? Я предпочитаю делать это стоя. Этот табурет слишком напоминает скамеечку, на которых усаживают подсудимых-дворян.

– Вы тоже сейчас подсудимая, госпожа герцогиня де Фонсом, а я – ваш единоличный судья. Повелеваю вам сесть!

Не желая доводить короля до крайности и помня, что обязана печься о будущем своих детей, она подчинилась.

– А теперь рассказывайте.

– О чем, государь?

– О вашей с Бофором любви. Я хочу знать все! Только не говорите, что это тайна! Раз об этом болтают, значит, тайне конец. Но сначала ответьте на вопрос: вы родили сына от него?

– Да.

Он фыркнул и усмехнулся, словно желая сказать: «Так я и знал!» Сильви осмелела и продолжила с подобающим аристократке достоинством:

– Мой сын – плод детской любви и минутного самозабвения. Минутного! Вот и вся «безумная любовь» между мною и Франсуа де Бофором, с которым я после этого не виделась целых десять лет.

– Рассказывайте! – повторил он, на сей раз уже не так грозно.

Сильви принялась за рассказ. Король внимал ей, не прерывая, и ей казалось, что его лицо мало-помалу утрачивает суровое выражение. Когда рассказ был закончен, послышалось негромкое царапанье с обратной стороны невысокой двери, ведущей в королевскую спальню, и перед королем снова предстал Кольбер. Подобострастно пригнувшись, он положил перед монархом какую-то бумагу и удалился. Людовик небрежно заглянул в бумагу, оттолкнул ее и встал, тут же снова обретя прежнюю угрожающую величавость.

– Готов допустить, – молвил он, – что вы стали жертвой неких обстоятельств, о которых мне не доставляет удовольствия вспоминать. В память об этих обстоятельствах и о моем былом добром к вам расположении я не стану перекладывать на ваших детей груз вашей ошибки. Ваш сын сохранит имя, титул и соответствующие тому и другому привилегии. Что до вашей дочери, являющейся родной дочерью покойного герцога, то ей ничто не должно помешать заключить блестящий брачный союз, о чем мы намерены позаботиться. Но мне угодно, чтобы сами вы удалились от двора и вернулись к себе в Пикардию. Для меня слишком важно, чтобы королеву окружали только женщины безупречной нравственности.

Невзирая на торжественность момента, Сильви не удержалась от смеха.

– Разумеется, всяческих похвал достойна, к примеру, нравственность госпожи графини де Суассон...

Удар достиг цели, что отразилось на лице короля: крылья его носа побелели, пальцы непроизвольно разжались, выронив гусиное перо.

– Не знал, что вы привержены сплетням...

– Я тоже, государь. Весьма сожалею, но бывают сравнения, напрашивающиеся сами собой. Прошу ваше величество меня извинить. Могу ли я теперь удалиться?

– Нет, не можете! – прикрикнул он. – Я все еще с вами не закончил. Я мог бы забыть все, что услышал от вас, если бы не ваше поведение, которое нельзя оценить иначе, кроме как бунтарство.

– Я – бунтарка?

– Да, вы. Не так давно при весьма печальных обстоятельствах я оказал вам доверие и, как мне кажется, сопроводил его весомым доказательством важности порученной вам миссии.

– Не припомню, чтобы мне поручалась какая-либо миссия, – ответила Сильви с притворным недоумением, глядя королю прямо в глаза.

– Я приветствовал бы ваше самообладание, если бы, преследуя некие цели, которые я не могу не счесть опасными, вы не помогли укрыться от моего справедливого суда жалкому чернокожему невольнику...

– Справедливый суд, государь? Этот несчастный, скрывавшийся в одном из пустых залов старого Лувра, чудом избежал смерти, когда какие-то негодяи пришли лишить его жизни. Он искал у меня убежища...

– Почему именно у вас?

– Потому, возможно, что я всегда относилась к нему по-человечески, а не как к игрушке, лишенной души. Никогда двери моего дома не захлопывались перед носом людей, моливших о помощи. Недаром я – воспитанница госпожи де Вандом: у нее я научилась состраданию. У нее и у господина Винсента...

При упоминании старого священника, давно почившего, о чьем великодушии он так часто слышал в детстве, Людовик содрогнулся. Голос его, словно по велению свыше, стал ласковее.

– Господу угодно, чтобы я никому не бросал упрек в излишней сострадательности. Однако этот юнец совершил чрезвычайно тяжкое преступление и не должен остаться в живых, потому что иначе сможет рано или поздно похвастаться содеянным.

– Государь, он еще ребенок...

– Ребенок, совершивший преступление, достойное взрослого, сразу взрослеет. Он должен исчезнуть, как всякий след того, о чем вы прекрасно знаете.

– Государь! – вскричала Сильви, не помня себя от тревоги. – Неужто вы замыслили?..

– ...покуситься на малышку? Я не чудовище, мадам. Однако на случай, если у вас сохранились воспоминания о той поездке за пределы Парижа, должен вас предупредить, что она больше не находится там, где вы ее оставили. Теперь можете идти. Постарайтесь побыстрее вернуться на земли Фонсомов. Говорят, там великолепные места...

– Ваше величество изгоняет меня, – молвила Сильви с горечью, – как передо мной Марию де Отфор и Пьера де Ла Порта – людей, посвятивших всю свою жизнь, отдавших всю преданность вашей матушке.

– Я никого не изгоняю, а просто стараюсь вымести на заре нового правления остатки старого. Ступайте же, госпожа герцогиня! Я сам прощусь за вас с королевой. Да, еще одно: если до меня более не дойдет о вас огорчительных известий, вы и ваше состояние останутся в неприкосновенности. Подумайте о своих детях!

Как ни полнилось возмущением ее сердце, она не позволила себе уйти, не присев напоследок в полном изящества и достоинства реверансе.

– У меня пропали всякие сомнения, что отныне король подбирает себе слуг по велению сердца, вернее, себе по вкусу.

– Вы хотите сказать, что я бессердечен? – проворчал он. – По предложению матери я призову вам на смену семейство Навай.

– Покойный кардинал Ришелье придерживался мнения, что этот внутренний орган не имеет отношения к управлению государством. Коли так, у вашего величества есть все шансы сделаться великим королем!

Людовик в бешенстве позабыл о своем королевском достоинстве и сам подбежал к двери, чтобы распахнуть ее и выдворить нахалку вон. Увидев на пороге Д'Артаньяна, он обрушил свой гнев на него.

– А вы что здесь делаете? Я вас не звал!

– Не звали, государь. Просто я провожал к вам на аудиенцию госпожу де Фонсом и жду, пока она выйдет, чтобы отвезти, куда она пожелает.

– Король сам решает, куда направляться его подданным. Вдруг вы получите приказ препроводить ее в Бастилию?

– В этом случае я взял бы на себя смелость просить ваше величество поручить это славное дело кому-нибудь другому и предпринял бы все возможное и даже невозможное, чтобы оно не было доведено до конца, – ответил мушкетер, не растерявшись. – Бастилия – непригодное местечко для столь знатной особы, к тому же до сегодняшнего дня король ни разу не заточал туда невиновных.

– Вам известно, что это бунт?

– Не бунт, государь, а простая вежливость в сочетании с тем, что звалось некогда рыцарским долгом: защищать слабых на опасных дорогах и отбивать нападения диких зверей. Улицы Парижа неспокойны, а Лувр и подавно переполнен хищниками, всегда готовыми накинуться на новую жертву и растерзать ее. Это, а также почтительное дружеское расположение.

Два пылающих взгляда – синих и черных глаз – скрестились, как шпаги. Первым опустил глаза король.

– Чертов упрямец! Поступайте, как знаете. Прощайте, мадам.

И король хлопнул дверью, как поступил бы на его месте любой рассерженный простолюдин. Капитан мушкетеров с улыбкой подал своей спутнице руку.

– Не предложите ли мне бокал горячего вина с корицей? В такую холодную погоду это – лучшее лекарство от обморожения сердца.

– Все, чего пожелаете! Я буду по гроб жизни благодарить небо за столь великодушного и могущественного друга!

Сопровождаемая Д'Артаньяном и приветствуемая по этой причине всеми до одного стражами, Сильви покинула Лувр ровно через двадцать девять лет после того, как впервые приехала сюда в карете герцогини Вандомской. Отныне вход сюда был ей заказан.

Во дворе дворца капитан потребовал коня, после чего усадил Сильви в карету и проехал с ней рядом по ночным улицам до самого дома. Увидев там две поджидающие ее кареты, он предпочел ретироваться.

– Горячее вино обождет. У вас гости, а мне пора возвращаться в Лувр.

– Грустно сознавать, что мы больше не увидимся, – призналась Сильви.

– Почему, позвольте спросить?

– Потому что завтра я удаляюсь в Фонсом, чтобы засесть там безвыездно. К тому же мне меньше всего хочется компрометировать вас перед королем.

Д'Артаньян решительно улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

– Пускай молокосос намотает себе на ус, что если он хочет окружить себя верными слугами, то нельзя мешать зову их сердец. Я приеду к вам с новостями. Я сделаю это, чтобы доставить удовольствие самому себе, потому что... не могу себе представить, во что превратится мое существование, если я лишусь надежды видеть вас.

Она растроганно протянула ему руку, к которой он надолго припал губами. Потом, вскочив на коня с легкостью двадцатилетнего, мушкетер ускакал, ни разу не обернувшись.

В библиотеке, устроившись у камина, Сильви поджидали Мария де Шомбер, Персеваль и Ла Порт, угощавшиеся тем самым вином с корицей, от которого отказался Д'Артаньян. Стоило Сильви появиться, как вся троица хором спросила:

– Ну как?

– Изгнание на свои земли. То же, что у вас. – Она посмотрела на бывшую фрейлину и на самого преданного из всех слуг Анны Австрийской. Последний встал и прошелся по комнате.

– Готов ручаться головой, что я прав! Должно быть, исповедник потребовал, чтобы королева-мать открыла старшему сыну всю правду, пригрозив в противном случае не дать ей отпущения грехов.

– А я повторяю, что этого не может быть! – вскричала Мария. – Даже на исповеди государственный секрет не предназначается для слуха первого попавшегося священника.

– Преподобный Ош – далеко не первый попавшийся священник! А пусть бы и так, ведь нарушение тайны исповеди влечет проклятие, – напомнил Персеваль. – Разумеется, супружеская неверность – тяжкое прегрешение, и королева сама должна была стремиться облегчить совесть. Я придерживаюсь мнения Ла Порта: теперь король знает все. Значит, вам угрожает опасность: разве не вы способствовали ее связи с Бофором?

– Она бы нас ни за что не выдала! – возмущенно бросила Мария.

– Выдала или нет, – молвил Ла Порт, – но он, должно быть, потребовал ответа, кто еще знает о происшедшем. Думаю, правда, что, прежде чем перечислить сыну имена, она заставила его поклясться не причинять нам вреда, в противном случае мы бы уже знакомились с внутренним убранством Бастилии. Недаром он довольствовался тем, что навсегда удалил нас от двора.

– Ла Порт прав, – поддержал старого слугу Персеваль. – Случаю было угодно, чтобы вся ваша троица сразу попалась ему на глаза, как только он вышел из спальни умирающей, узнав, что в нем действительно течет кровь Генриха IV, только Людовик XIII здесь ни при чем... Для такого спесивого молодого человека это – страшное откровение, пусть мать и заверила его, что его брат Филипп ни за что не узнает правды. Старый лис Мазарини знал, что делает, когда они с королевой потакали женственным наклонностям маленького принца, иначе не исключена была бы опасность появления еще одного Гастона Орлеанского, пусть в другом обличье. Так или иначе, Людовик – король и намерен остаться им впредь. Что же странного, если он убирает из своего окружения тех, кто способен напомнить ему об истине?

– Вы считаете, что Мазарини тоже все знал? – спросила Мария де Шомбер.

– Она никогда ничего от него не скрывала, – с горечью ответил Ла Порт. – Разве он не был ее тайным мужем?

В разговор вмешалась Сильви, уставшая молчать:

– А как же Бофор? Что будет теперь с ним?

Стоило ей произнести это имя, как воцарилась тишина, в которой перемешались страх и тревога. Все знали, что Людовик XIV всегда подозрительно относился к самому своенравному из Вандомов, и теперь боялись даже предположить, что он может чувствовать сейчас, когда ему открылась правда... Самым смелым оказался Персеваль.

– Христианнейший король не посмеет совершить страшный грех отцеубийства, – сказал он. – Но вы, Сильви, правы, что вспомнили про Бофора. Я снова отправлюсь в Тулон и дождусь его там: пора его предостеречь, причем лично. Делать это простым письмом, которое может попасть неизвестно кому в руки, слишком опасно. Мы встретимся с вами в Фонсоме – ведь вы теперь, полагаю, поспешите туда?

– Завтра же! Этот дом, подобно дому в Конфлане, тоже погрузится в сон, пока его не разбудит мой сын.


На следующий день, 26 января 1666 года, в пять утра без нескольких минут Анна Австрийская скончалась, прижимая к губам распятие, которое всю ее жизнь провисело у нее над изголовьем. Согласно ее предсмертной воле, тело было накрыто францисканской рясой и перенесено в королевский некрополь в аббатстве Сен-Дени, где ее уже давно дожидался покойный супруг...

Под звон всех колоколов Парижа от дома на улице Кенкампуа отъехали три кареты, увозившие госпожу де Шомбер, Ла Порта и Сильви. Что касается Персеваля, то он отважно вызвался ехать в почтовом экипаже, несмотря на неприятные воспоминания, оставшиеся от предыдущей поездки.

Прежде чем покинуть свой особняк, госпожа де Фонсом собрала всех слуг, объяснила им, в чем особенность ее нового положения, и предложила отпустить на все четыре стороны всех, кто этого пожелает. Таковых, впрочем, не нашлось. Беркен и Жавотт остались в Париже, а с ними еще несколько слуг, которым было поручено поддерживать дом в жилом состоянии. Все прочие, включая нового повара, выбрали герцогский замок.

– Непонятно, зачем герцогине плохо питаться. То, что она покидает город, еще не причина, – заявил Лами. – К тому же там у меня появится время, чтобы написать давно задуманный трактат о мелкой пернатой дичи.

Единственное, о чем сожалела Сильви, прощаясь с Парижем, – так это о своем милом домике в Конфлане, который она всегда любила и где чувствовала себя более чем где бы то ни было еще у себя дома. Расставание с парижским особняком не вызывало у нее грусти, не говоря о королевском дворе, где ничего не стоило угодить в ловушку или стать жертвой чьего-нибудь неутоленного честолюбия. Разумеется, ей было до боли жаль бедняжку молодую королеву, искренне горюющую и рискующую остаться в полном одиночестве, лишившись со смертью королевы-матери поддержки, какой ей никто больше не мог оказать.

Беспокойство Сильви, как бы в жизни Марии-Терезии не прибавилось печали и как бы она не оказалась в окончательной изоляции, было не напрасным. Лишь только королева-мать испустила дух, как Людовик XIV с циничной непосредственностью сделал свою любовницу фрейлиной супруги: Лавальер покинула Пале-Рояль и свиту Мадам, чтобы влиться в свиту королевы. Теперь король мог встречаться с ней несравненно чаще.

Сильви узнала об этом спустя несколько недель после своего позорного изгнания из письма госпожи де Монтеспан, которая отважно заверяла ее в своем неожиданном дружеском расположении. Объяснялось последнее тем, что Сильви, подобно гордячке Атенаис, тоже взирала на Бурбонов как на род, уступающий в древности, а значит, и в знатности Мортемарам. «Было бы недурно, – писала она, – научить некоторых мужчин и их сожительниц уважению к родовитым дамам, в особенности к инфанте».

Эти слова вызвали у Сильви улыбку, но весть о придворных новшествах ее расстроила, ибо раскрывала внутреннюю сущность короля, которого она прежде так любила, еще с одной стороны: монарх проявлял полное презрение ко всему, что не способствовало его наслаждениям, и безразличие к чужим страданиям, как и к ценности человеческой жизни вообще.

Новое доказательство правильности этого умозаключения не заставило себя ждать: уже на следующий после получения письма день Корантен, одновременно расстроенный и возмущенный, доложил Сильви, что в желобе его мельницы обнаружен труп бедняги Набо, застрявший в мерзлой траве. О том, что он не утонул, а был задушен, свидетельствовал обрывок веревки на шее... Ужас усугублялся выжженной на щеке убитого лилией – клеймом, которым метили воров и беглых рабов.

– Вчера я его не видел, – рассказал Корантен, – но не придал этому значения. Он любил прогулки, забредал один далеко в лес...

– Уроженец теплых краев – в нынешние холода?

– Представьте себе! Странно, не правда ли? Его завораживала любая белизна, а более всего – снег и иней. Кто мог это сделать?

– Подумайте сами, Корантен! Лилия на щеке отвечает на ваш вопрос вполне определенно: король поручил своим палачам отомстить за свою поруганную честь. Обращусь к нашему кюре и попрошу побыстрее похоронить несчастного: ведь он окрещен!

– Это будет нелегким делом: кюре осадило все население деревни, крича, что их ждет проклятие, и настаивая, чтобы убитого не отпевали в церкви и не хоронили на кладбище.

– Немедленно туда!

Надев сапожки на меху и завернувшись в просторную накидку, Сильви бросилась в сопровождении Корантена и Жаннеты в деревню, где на площади перед церковью местного кюре, аббата Фортье, окружила толпа. Все косились на тело молодого негра, накрытое мешковиной. Появление Сильви было встречено почтительной тишиной: она знала, что эти люди искренне любят ее, но все равно боялась страха, который угадывала в их глазах. Впрочем, заговорить ей не дали. Самая важная персона в деревне, некий Ланглуа, выступил вперед, поклонился герцогине и проговорил:

– Госпожа герцогиня, при всем нашем к вам уважении должен сказать вам от имени всех, что мы не хотим хоронить этого негра рядом с нашей родней. Поблизости от него никто уже не сможет покоиться с миром.

– Почему? Из-за цвета его кожи?

– И из-за кожи, и из-за того, как он погиб. Он умер насильственной смертью, и мы не хотим, чтобы нас тревожила его не знающая покоя душа.

– Если она и будет кого-то тревожить, то только убийцу, а его, насколько мне известно, среди вас нет. И потом, не забывайте, что Набо был христианином, крещенным в часовне Сен-Жерменского замка под именем Винсент. К тому же он не преступник.

– Об этом ни нам, ни вам, госпожа герцогиня, ничего не известно. Да вы ни в чем никогда не усматриваете дурного!

– Отчего же, я вижу дурное прямо здесь, сейчас: ведь вы отказываете христианину в молитве и христианском упокоении.

– То же самое пытался им втолковать я, госпожа герцогиня, – вздохнул аббат Фортье, – но они ничего не желают слушать.

– Не требуйте от нас этого! – стоял на своем Ланглуа. Односельчане поддержали его дружным хором голосов. Поразмыслив, Сильви приказала:

– Раз так, несите его в замок.

– Вы этого не сделаете! – возмутился Ланглуа. – Ведь не зароете вы его в своей часовне, среди наших герцогов?

– Не там, а на островке посреди пруда. Завтра аббат Фортье освятит там клочок земли. А пока отнесите его в комнату, в которой он жил.

Люди молча повиновались. Тело Набо положили на его кровать, поставили вокруг свечи и сосуд со святой водой и с побегом самшита, оставшимся с последнего Вербного воскресенья. Однако на следующий день, когда аббат Фортье пришел освятить могилу, вырытую в успевшей оттаять земле, тело Набо таинственным образом исчезло. Люди, совершившие святотатственную кражу, не оставили никаких следов. Деревня, напуганная пропажей трупа, в один голос утверждала, что это проделки дьявола и что теперь деревню придется долго отмаливать.

Это можно было считать еще не самой дурной развязкой: с жителей деревни сталось бы потребовать предания огню всего, что принадлежало убитому, в первую очередь его жилища... Сильви пошла людям навстречу, однако заказала несколько месс в своей личной часовне, после чего постаралась выкинуть из головы это трагическое происшествие, выглядевшее грозным напоминанием о королевской мстительности.

Будущее, всегда представлявшееся Сильви простым и ясным, теперь затянули тучи. Ей было тоскливо в огромном замке, где, несмотря на присутствие верной Жаннеты и домашний уют, она чувствовала себя совершенно одинокой.

Но ей еще только предстояло достигнуть дна одиночества и заброшенности. Тяжелее всего было бессонными беспросветными ночами, когда, несмотря на отвары Жаннеты, ей не удавалось сомкнуть глаз. Во второе воскресенье февраля, когда она, выйдя после большой обедни из деревенской церкви – после отъезда аббата Резини она пользовалась замковой часовней лишь изредка, – направилась вместе с Корантеном, Жаннетой и остальными назад в замок, их внезапно обогнала почтовая карета. У Сильви учащенно забилось сердце, и она ускорила шаг. Наконец-то она узнает новости! В карете мог оказаться только Персеваль де Рагнель.

– Вряд ли это он, – сказал Корантен, хмурясь. – Господин шевалье обязательно остановился бы рядом с вами.

– Тогда кто же?

В карете прибыла Мари! Сбросив на пол меховую шубу, в которой до того куталась, она стояла у камина в большой гостиной, в котором тлело толстое полено, и протягивала озябшие руки к теплу. При появлении матери она не соизволила обернуться. Гостиная была такая огромная, что Сильви показалось, будто она снова видит дочь малюткой. С нескрываемой радостью она воскликнула:

– Моя маленькая Мари! Ты вернулась!

Только когда Сильви оказалась рядом, готовая заключить дочь в объятия, та оборотила к ней лицо, от которого дохнуло еще более жгучим холодом, чем от белого мрамора каминной полки.

– Я приехала с вами проститься и сказать, что люто вас ненавижу! С этого дня у вас нет дочери.

– Что это значит, Мари?

– То, что вы испортили мне жизнь и что я вам никогда этого не прощу. Слышите? Никогда! – На последнем слове она всхлипнула.

Стараясь не дать воли гневу, поднявшемуся в душе от несправедливого обвинения, Сильви призвала себя к спокойствию: печать страдания, лежащая на милом личике дочери, побуждала ее еще шире раскрыть объятия, а не метать молнии. Видимо, Франсуа ее отверг... Сильви была счастлива уже тем, что дочь не осуществила свою страшную угрозу и предстала перед ней живой.

– Будь добра, объясни, что, собственно, стряслось? Почему ты покинула в разгар зимы замок Сольес, где тебе так нравилось жить, и пустилась в дальнюю дорогу? Да к тому же одна-одинешенька! Ты не встретилась с Персевалем?

Мари нахмурила брови и сложила руки на груди, словно перекрывая матери доступ в свое сердце.

– Нет, не встретилась. Ни с ним, ни с тем, за кого хотела выйти замуж и кто дал мне торжественное обещание.

Она уже перестала сдерживать слезы. Сильви охватил ужас. Неужели Людовик XIV, забыв об узах крови, приказал убить Бофора, как до того – несчастного Набо?

– Почему же ты с ним не встретилась? Что... Что с ним случилось?

Мари, не переставая рыдать, ухитрилась презрительно усмехнуться.

– Не беспокойтесь, ваш любовник жив и здоров. Во всяком случае, так я предполагаю, потому что к моменту моего отъезда его эскадра еще находилась в море.

– Мой любовник? Но господин де Бофор вовсе им не является.

– Теперь, возможно, и нет, но был наверняка, иначе не пойму, как он мог оказаться отцом моему брату!

Едва успокоившись, Сильви снова пришла в ужас.

– Кто тебе это сказал? – крикнула она.

– Друг госпожи де Форбен, ставший и моим другом. Благородный человек, знающий как будто всю вашу подноготную, милая матушка!

Последние два слова были произнесены с ненавистью, окончательно добившей Сильви. Титаническим усилием воли она удержалась на самом краю пропасти отчаяния, в которую ее усердно сталкивала родная дочь.

– Как я погляжу, ты умеешь подбирать себе друзей... Могу я узнать имя этого человека?

Если она надеялась, что Мари с ходу назовет своего осведомителя, то это было ошибкой. Девушка некоторое время молчала, с отвращением глядя на мать.

– Вы даже не пытаетесь это отрицать? Единственное, что вас интересует, – это как зовут того, кто помешал мне совершить постыдный поступок и выставить себя на посмешище!

– Какой стыд? Какое посмешище? Ведь господин де Бофор тебе не отец, чего тебе еще?

– Зато он – отец моего брата, а для меня это то же самое. Выйдя за него, я бы превратилась в мачеху Филиппа. Эта мысль повергает меня в ужас! Мне не нужны ваши объедки. Я не могу вынести, что вы были готовы на это согласиться. Господин де Сен-Реми был совершенно прав, говоря...

– Как ты его назвала? – вздрогнула Сильви. – Сен-Реми? Я не ослышалась?

Мари смутилась и ответила, явно недовольная собственной несдержанностью:

– Я сболтнула лишнее... Что ж, вы действительно не ослышались. Видимо, вы его недолюбливаете? – спросила она ядовито.

– Если это тот, кого я имею в виду, то есть человек, приплывший некоторое время назад с Островов...

– Он самый. Выходит, вы знаете его не хуже, чем он вас.

Ответ Сильви прозвучал не сразу. Неожиданное возвращение заклятого врага застигло ее врасплох. Она могла только гадать, каким изощренным способом он втерся в доверие к благородному провансальскому семейству, у которого нашла кров ее дочь, однако уже усматривала в этом перст судьбы, стремящейся уничтожить ее вместе со всеми близкими. Она села, вернее, упала в кресло.

– Жаль, что ты обсуждала это с ним, а не с господином де Бофором. Как-то раз на парижском кладбище Сен-Поль герцог чуть не заколол этого Сен-Реми, когда тот уже вознамерился подвергнуть чудовищной смерти твоего брата, чтобы получить возможность предъявить права на титул герцога де Фонсома, которым якобы обладает. В последний момент негодяю удалось улизнуть и исчезнуть – как я предполагаю, благодаря покровительству Кольбера, не простившего нам дружбу с Никола Фуке и его близкими.

– Что еще за выдумки?

– К сожалению, это не выдумки, а чистая правда. Решай сама, верить тому, что я говорю, или нет. Я очень сожалею, что с нами сейчас нет господина де Рагнеля: он поведал бы тебе обо всем красноречивее меня.

– И верно... Где он? Вы только что сказали...

– Он поспешил в Тулон, чтобы дождаться там господина де Бофора, которому угрожает страшная опасность. Если я правильно поняла, тебя это уже не касается. Позволь спросить, чем ты намерена заняться теперь? Ты останешься здесь?

– Вы шутите? Или не заметили дожидающуюся меня карету? Я всего лишь заглянула к вам сообщить, что думаю о вас и о вашем поведении.

– Ты права: лучше, чтобы между нами не осталось недомолвок. Между прочим, раз уж мы взялись расставлять точки над «i», должна тебя уведомить, что ты вольна разместиться и на улице Кенкампуа, и в Конфлане. Опасность встретиться там со мной тебе не грозит: король сослал меня сюда, подобно тому, как он выдворил в Нантей твою крестную. Та же участь постигла многих других...

Мари была готова к чему угодно, только не к этому. Широко раскрыв глаза, она вскричала:

– Вы – в ссылке? Но почему?

– Тебя это не касается. Лучше позволь задать еще один вопрос: твой брат знает то, о чем поведал достойный господин де Сен-Реми?

– Он никак не может этого знать, ибо все еще бороздит море с... наверное, я должна теперь говорить «со своим отцом»?

Сильви прижалась затылком к высокой спинке кресла, обитой бархатом, и утомленно закрыла глаза.

– Не должна, хотя можешь. Но умоляю, ради бога и ради твоей любви к брату, если ты ее еще не утратила, никогда ничего не говори Филиппу! Лучше предупреди его, чтобы он не приближался к чудовищу по имени Сен-Реми, способному лишить его жизни.

– Можете спать спокойно: от меня он ничего не узнает.

Сильви не видела, как Мари надела шубку и бросилась к двери. Только когда за окном стих скрип колес ее кареты, Сильви сказала себе: «Вот я и лишилась дочери».

Жаннета, кинувшаяся к своей госпоже сразу после того, как Мари покинула замок своих предков, не удостоив его обитателей даже словечком, нашла ее на полу. Сильви сотрясали такие жестокие рыдания, что Жаннета не на шутку перепугалась. Герцогиню подняли и бережно перенесли в спальню.

Тем же вечером в замок вернулся Персеваль де Рагнель. Он едва держался на ногах от усталости, зато был горд, что довел свою миссию до конца: корабли Бофора вошли в тулонский порт спустя час после отъезда Мари из Сольеса. Увы, Сильви встретила его в лихорадке, даже в бреду. Персевалю пришлось поручить уход за ней Жаннете и Корантену; сам он тоже был вынужден за ней приглядывать. Сменяя друг друга у изголовья больной, они не пускали к ней никого, даже врача, которого вполне могли заменить сами.

Шевалье не забывал и о Мари, но намеревался заняться ею только после того, как ее мать окажется вне опасности.

Глава 10

Большая экспедиция

Сильви чувствовала себя узницей. Спальня стала ее камерой, болезнь приковала к постели. Нервы, слишком долго находившиеся в напряжении, должны были рано или поздно сдать, а тут еще сильная простуда. Как ни хлопотал над ней Персеваль де Рагнель, отлично разбиравшийся в лекарственных растениях и к тому же приобретший усилиями своего покойного друга Теофраста Ренодо немалые познания в медицине, ее состояние ухудшалось, и близкие уже не исключали летального исхода болезни. Бред Сильви не прекращался ни днем, ни ночью, и у ее самозваных лекарей уже опускались руки. Она была так плоха, что Персеваль не смел оставить ее одну и был вынужден отложить поиски Мари, которую считал главной виновницей болезни матери. Ему было трудно смириться с мыслью, что она остается в неведении о том, что натворила. Неужели Сильви суждено угаснуть, не повидавшись перед смертью с детьми?

Кое-какие меры Персеваль все же принял. Так, придя к выводу, что Сильви грозит нешуточная опасность, он немедленно отправил письмо Бофору, в котором требовал приезда Филиппа, и теперь ждал его появления со дня на день. Предупредил он и Марию де Отфор, но та, как на грех, упала с лошади и тоже не могла двигаться. Оставалась нечестивая дочь. Но где ее искать? Вернулась ли она на службу к Мадам или где-то скрывается?

– Самый верный способ – отправиться к маркизе де Монтеспан, ее подруге, – посоветовала Жаннета. – Она живет на улице Таранн в предместье Сен-Жермен. Уж она-то наверняка что-то знает.

Совет выглядел разумным. Персеваль тут же отправил в дорогу Корантена, снабдив его двумя письмами: одно было адресовано молодой маркизе, другое – самой Мари. Теперь оставалось только ждать.

Близился конец второго дня ожидания, когда на аллее из старых вязов, протянувшейся к имению Фонсомов, появилась невиданная процессия. Шевалье был готов увидеть двух всадников или почтовую карету, сопровождаемую Корантеном, но никак не огромную дорожную карету с королевским гербом и целым взводом вооруженной охраны, приставленной к Орлеанскому дому. У дверцы монументального экипажа скакал с обреченным видом Корантен. Описав по двору грациозную дугу, карета остановилась у лестницы, и из нее вышла дама, так тщательно закутанная мехами, что ее можно было принять за медведицу, напялившую шляпу с белыми и синими перьями. Следом за дамой из недр кареты появился малорослый субъект, лысый и коренастый.

Персеваль уже догадался, кто к ним пожаловал, и поспешил навстречу Мадемуазель, ловко скрывая недоумение. Незваная гостья немедленно все объяснила:

– Рада вас видеть, господин де Рагнель! Вчера я гостила у госпожи де Монтеспан, когда к ней прибыл ваш гонец, искавший юную Мари. Он поведал нам о том, что госпожа де Фонсом занемогла: затерянная в снегах Пикардии, она лишена даже медицинской помощи! Вот я и доставила вам гения от медицины, которого сама случайно открыла и с тех пор прячу у себя. Где наша больная?

Персеваль, внимая извергаемому принцессой потоку слов, старался от нее не отставать. Мадемуазель стремительно шагала по замку, распугивая слуг. Оставались считанные секунды, прежде чем она ворвется в спальню больной... Шевалье, изменив правилам этикета, преградил ей путь.

– Прошу меня простить, ваше высочество! Извините мою невоспитанность, но прежде я попрошу уделить время мне.

– О чем нам говорить? У нас есть дела поважнее...

– Возможно, но речь пойдет о самом короле. Известно ли вашему высочеству, что госпожа де Фонсом – изгнанница?

– Разумеется, известно! Я узнала об этой... несправедливости, находясь в своем замке Э, где наблюдала за важными работами, и немедленно возвратилась в Париж, чтобы узнать о происшедшем подробнее.

– Могу сказать одно: ваше высочество сильно рискует, так как ваш приезд сюда может прогневить его величество.

– Велика важность! – фыркнула Мадемуазель и приблизила свой крупный нос к физиономии Рагнеля. Заглянув ему в глаза, она продолжила: – Кузен давно меня знает. Ему не надо напоминать, что мне лучше не мешать делать то, что я хочу. А что до риска, то чем я рискую? Что меня снова вышлют на мои земли? И пускай! В Э у меня много дел, в Сен-Фаржо я заказала большие гобелены и с удовольствием проверю, как продвигается работа.

– О да, я знаю, что ваше высочество ничего не боится.

– Кое-чего я все-таки побаиваюсь... – Схватив Персеваля за руку, она потащила его вверх по лестнице, сделав слугам знак остаться внизу. – Кое-чего я побаиваюсь... – повторила она тихо. – Скажем, упреков, которыми меня засыплет кузен Бофор, если я позволю владычице его помыслов уйти из жизни, когда у меня имеются способы ее оживить. Я очень привязана к своему кузену, шевалье. Он – мой старый соратник, давний сообщник. Когда король доверил ему командование флотом, он явился проститься со мной в Люксембургский дворец. Тогда он и поведал мне о своей тревоге за нашу общую подругу, которая недостаточно опасается этого грубияна Кольбера и была слишком дружна с беднягой Фуке. Я пообещала ему сделать все, что в моих силах, соблюдая меры предосторожности. Сегодня настал момент сдержать обещание, хотя я примчалась бы, даже если бы не дала слова: слишком мне дорога бедненькая герцогиня! Так вы отведете меня к ней?

Персеваль низко поклонился, не скрывая волнения, и заторопился по галерее, в которую открывались двери многочисленных комнат. За ним последовали Мадемуазель и ее гениальный лекарь. Достигнув двери спальни, Мадемуазель вспомнила, что ей жарко, и сбросила лисьи шкуры, увеличивавшие ее в объеме по меньшей мере вдвое. Избавившись также и от шляпы, она схватила лекаря за руку и потащила его за собой в спальню Сильви.

– Нас никто не должен беспокоить! – распорядилась она. – За дело, мэтр Рагнард!

Персеваль недоверчиво проводил взглядом робкого на первый взгляд носителя устрашающего имени предводителя викингов, которого Мадемуазель, дернув за руку, оторвала от пола. У изголовья Сильви сидела Жаннета, готовая исполнить все распоряжения врача. Самому шевалье предстояло заняться размещением свиты принцессы. Зная о ее аппетите, вошедшем в поговорку, он заторопился на кухню, чтобы предупредить о грядущем испытании Лами, но тот уже знал о происходящем: во всех очагах пылал огонь, повар раздавал громогласные распоряжения.

– Будь благословенна добрая принцесса, навестившая нас вопреки воле самого короля! – провозгласил он воодушевленно. – Уж я постараюсь, чтобы она навсегда запомнила свое пребывание у нас!

Рагнель хотел было возразить, что состояние здоровья герцогини не располагает к пышным пирам, но славный малый уже начал священнодействовать, осчастливленный возможностью попотчевать кузину короля, и обескураживать его было бы бесчеловечно. Рагнель оставил его и поспешил наверх, чтобы ознакомиться с диагнозом. Но ожидание затянулось более чем на час, после чего из спальни вышла одна Мадемуазель.

– Итак? – спросил шепотом Персеваль, опасавшийся худшего.

– Врач говорит, что если поступать согласно его советам, то больную еще можно спасти.

– Естественно, его советы будут выполнены!

– Сначала дослушайте до конца! – прикрикнула принцесса. – Он остается в ее комнате и будет впускать только служанку с бельем, водой и пищей. Она будет приходить только тогда, когда он сам ее позовет. Остальным вход в спальню больной строго запрещен.

– Выходит, у нас больше нет права видеть Сильви? Он сумасшедший?

– Нет, просто у него свои методы, и он не хочет, чтобы ему мешали. Если вы не согласны, он уедет завтра же, со мной.

– А если приедут дети герцогини?

– Им тоже придется подождать. Кстати, не знаю, успел ли вам передать это ваш гонец: никому не ведомо, где скрывается юная Мари.

– Даже госпоже де Монтеспан?

– Даже ей! У Мадам все тоже в неведении. Там уверены, что она ушла в монастырь. Но вернемся к мэтру Рагнарду: он говорит мало, только самое необходимое, терпеть не может, когда ему задают вопросы, и не отвечает на них. У меня он живет в одиночестве, под самой крышей, обложившись книгами и разными чудными предметами. Еду ему приносят, а сам он выходит лишь тогда, когда я в нем нуждаюсь или переезжаю.

– Ваше высочество это устраивает?

– Полностью, пусть мой Рагнард и смахивает больше на колдуна, чем на обычного врача. Мое отменное здоровье, вызывающее зависть у всего двора, должно служить для вас наилучшим подтверждением его искусства.

– Без всякого сомнения! И все же я только что услышал от вашего высочества, что завтра вы уезжаете...

– Уезжаю, но оставляю вам своего кудесника. Когда он сочтет, что пациентка здорова, то даст вам знать, и вы отошлете его обратно. Кстати, он не берет за свои услуги платы... М-м-м! – простонала она, расширив ноздри. – Что за волшебный аромат! Покажите мне мою комнату, я вымою руки – и за стол! Умираю от голода!

Она подтвердила правоту своих слов, отдав должное стряпне Лами. Персеваль, совсем не голодный, неожиданно для себя составил гостье достойную компанию. Мадемуазель так нахваливала молодого повара, что Персеваль испугался, как бы она не переманила его к себе, однако она была слишком великодушна, чтобы взять за свои услуги даже такую плату. На следующий день принцесса уехала, как и обещала. Ей доставила удовольствие оказавшаяся у нее в карете большая корзина со всевозможными яствами, призванными скрасить ей тяготы обратного пути. Подав напоследок руку Персевалю для поцелуя, она молвила:

– Обещаю вам, шевалье, сделать все возможное для примирения между Сильви и королем. Он всегда относился к ней с большой симпатией, и мне непонятно, по какой причине она вдруг впала в немилость.

– Только не сейчас! Умоляю, ваше высочество, ничего не предпринимайте хотя бы некоторое время! Король отправил герцогиню в изгнание в приступе гнева. Лучше дать его гневу утихнуть. К тому же пока что моей бедной крестнице было бы затруднительно показываться при дворе...

– Так и порешим! Мы немножко повременим – но недолго. Нельзя допустить, чтобы ее забыли.

Рагнель придерживался противоположного мнения: с его точки зрения, Сильви было бы полезнее исчезнуть навсегда из поля зрения короля, но ему не хотелось огорчать Мадемуазель спором. Он придержал язык, помахал принцессе рукой и проводил громоздкую карету задумчивым взглядом.

С этого момента в замке началась странная жизнь: Сильви оставалась взаперти в спальне с неизвестным лекарем, и никто не знал, в чем состоит лечение. Население замка потеряло покой, но никто, включая Жаннету, не мог сказать ничего определенного о происходящем. Жаннета доставляла с помощью лакея воду и пищу, состоявшую главным образом из овощных супов, молока и компотов, меняла постельное белье и ночные сорочки больной, пугавшей ее своей худобой; порой от нее требовали нечто странное – например, лед или пиявки. Всякий раз, когда она входила в комнату, врач стоял у окна спиной к ней, держась руками за оконную задвижку; с места он сходил лишь тогда, когда возникала необходимость помочь перестелить постель, так как других слуг, кроме Жаннеты, он не впускал. При этом он хранил молчание и даже не смотрел на Жаннету, что сильно ее злило. Сильви она неизменно заставала спящей.

– Можно подумать, что перед моим приходом он ее специально усыпляет, – жаловалась она Персевалю и Корантену. – Впрочем, дело, кажется, идет на поправку. Она уже не горит, но очень бледна. Впрочем, иногда мне кажется, что и во сне она испытывает боль. Мне так хочется, чтобы ее побыстрее отдали нам! – говоря так, Жаннета вытирала глаза краем фартука. – Куда это годится – оставаться день и ночь наедине с мужчиной!

– Если такова окажется цена выздоровления, то не стоит обращать на это внимания, – отвечал шевалье, вздыхая. – Такая тяжелая больная для врача – не женщина, а врач для нее – не мужчина.

Однако, даже не сомневаясь в своей правоте, Персеваль не смыкал ночами глаз, поскольку просиживал в кресле перед запертой дверью, прислушиваясь к доносящимся из спальни звукам, порой довольно-таки странным: он бы назвал их молитвами или заклинаниями на неведомом языке. Он уже не чурался мысли, что, сравнивая Рагнарда с колдуном, Жаннета была недалека от истины. Раз так, не приходилось удивляться тщательности, с какой Мадемуазель скрывала своего лекаря от посторонних глаз: у зловещего Общества Святого Причастия был тонкий слух и нюх, и даже принцесса имела все основания его опасаться.

Время тянулось для Персеваля нестерпимо долго. Томление его усугублялось отсутствием вестей извне. Об участи Мари по-прежнему не было никаких известий. Рагнель сам съездил в монастырь Визитации на улице Сент-Антуан, надеясь, что девушка возвратилась именно туда, но ее не видели и там. Еще больше его тревожило молчание Тулона, откуда никак не приходило ответа на его последнее письмо. Молчал даже аббат Резини, неутомимый сочинитель писем. Неужели флот снова ушел в плавание? Как узнать об этом в Фонсоме, отрезанном от внешнего мира снегами и изгнанием его владелицы?


Наконец зима отступила. Обнажилась земля, на деревьях стали набухать почки. Как-то утром, когда Персеваль по привычке уносил от двери Сильви кресло, в котором ночевал, дверь вдруг открылась, и перед шевалье предстал мэтр Рагнард, закутанный в плащ, с сундучком в руке. Окинув спокойным взглядом шевалье, он впервые порадовал его слух звуком своего голоса:

– Не соблаговолите ли распорядиться, чтобы мне приготовили коня?

– Вы уезжаете?

– Несомненно. Задача выполнена. Больная выздоравливает, и мне здесь больше нечего делать. – Он направился к лестнице, но по пути обернулся. – Вы найдете на столе письменные рекомендации относительно ухода за больной в предстоящие дни. Разрешите откланяться, сударь. Да, и еще: она требует бережного обращения...

Персеваль, не чуя под собой ног от радости, проводил лекаря до конюшни, размышляя, как его отблагодарить и как выведать, в чем состоял недуг Сильви. Однако лекарь упорно молчал и лишь учтиво приподнял шляпу, когда, сев в седло, направился к аллее. Не дожидаясь, пока он исчезнет из виду, Персеваль бегом вернулся к крестнице. Его опередила Жаннета. Сильви лежала на спине, с широко раскрытыми, ясными глазами. Было видно, что она еще очень слаба, однако губы уже порозовели. При появлении Персеваля она с улыбкой протянула ему руки.

– До чего приятно снова вас видеть! Мне кажется, мы не виделись много лет...

– Считайте, целый век, душа моя! Что с вами происходило все это время?

– Не знаю... Помню лишь боль во всем теле и сны... Сначала это были ужасные кошмары, но постепенно сны становились приятнее... Мне казалось, я возвращаюсь на Бель-Иль и снова счастлива...

– Что ж, теперь вами займусь я, и все пойдет на лад! – воинственно заявила Жаннета, не скрывая волнения, владевшего ею все это время. Первым делом она взялась устранять следы пребывания лекаря, после чего поставила себе кровать в спальне госпожи.

Постепенно Сильви вернулась к нормальной жизни, обрела прежний облик. Однако изменился ее характер. Казалось, в ней распрямилась сжатая доселе пружина, лишив частицы вкуса к жизни, присущего ее характеру с самого детства. Во время все более продолжительных прогулок по сельской местности с Персевалем она уже не скрывала грусти и волнения, вызванных молчанием тех, кого она называла «наши моряки», но упорно воздерживалась от вопросов о Мари. Она не изгнала дочь из сердца – это было бы невозможно, потому что она слишком сильно ее любила, – однако старалась ее не вспоминать, даже не воскрешала перед мысленным взором ее образ, подобно тому, как жертва пыток старается не вспоминать орудие, на котором претерпевала нечеловеческие мучения.

Персеваль понимал ее настроение. Оно даже устраивало его, потому что он не посмел бы сказать матери, что ее дочь исчезла. К тому же, съездив как-то раз в Сен-Кантене вместе с Лами (тому надо было пополнить в аббатстве запас чеснока, а сам Персеваль давно должен был вернуть книгу своему другу, хирургу Мериссу), он получил не слишком обнадеживающие сведения. Любен, хозяин таверны «Золотой крест», куда Персеваль заглянул вместе с Мериссом выпить отменного пивка, вручил ему перчатки, забытые мадемуазель де Фонсом. Забросав Любена вопросами, Персеваль выяснил, что Мари побывала в таверне несколько недель тому назад, оставила там своего спутника, вечером вернулась, а наутро выехала в Париж. Своим поведением она удивила даже владельца таверны, привычного к выходкам постояльцев. Хорошо зная мадемуазель Мари, последний не мог взять в толк, как она оказалась в обществе мужчины, годящегося ей в отцы, но, учитывая высокое положение девушки, был вынужден строить догадки, не смея утолить свое любопытство напрямик. Впрочем, отношения этой пары были скорее просто дружескими: они оплатили две отдельные комнаты, а в обращении Мари со спутником была заметна непринужденность.

Персеваль поднажал, и хозяин таверны так подробно описал облик спутника Мари, что не осталось никаких сомнений, кто это был. То обстоятельство, что Мари путешествует в обществе Сен-Реми, не могло не вызывать беспокойства. Чем вызваны эти совместные разъезды, а главное, за кого принимает Мари этого изменника и убийцу? О сердечной привязанности речи идти не могло: когда девушка любит Бофора, то, даже не встречая взаимности, она не станет обращать внимание на жалкого Сен-Реми... И все же, вернувшись в Фонсом, Персеваль стал лихорадочно придумывать предлог для поездки в Париж и проведения там тщательного расследования.

На помощь ему пришла почта.

После возвращения мэтра Рагнарда в Люксембургский дворец, означавшего, что угроза для жизни госпожи де Фонсом устранена, сливки парижского общества, не ставившие свою жизнь в зависимость от королевских капризов, поспешили ей написать. Первой это сделала Мадемуазель, за ней последовали госпожа де Монтеспан, госпожа де Навай, Д'Артаньян, пусть и не слишком владевший изящным слогом, и, конечно, госпожа де Мотвиль.

После смерти Анны Австрийской ее безутешная придворная дама покинула двор, где ей больше не было места, и прибилась к монастырю Визитации в Шайо, где была настоятельницей ее сестра Мадлен Берто, сменившая мать Луизу-Анжелику, известную под именем Луизы де Лафайет. Благодаря этому и стало известно о прибытии в монастырь Мари, мало кого там знавшей.

«Она дала мне понять, что не намерена принимать сана, а просто желает поразмыслить и испросить совета у собственной совести и у господа...»

Последняя фраза испугала Персеваля. «Испросить совета у господа»? Крайне своевременное занятие для дурочки, проехавшейся по Франции в обществе закоренелого негодяя и едва не угробившей собственную мать! Однако он не стал делиться своими соображениями с Сильви, которой сообщение де Мотвиль принесло утешение.

– Слава богу, она в безопасности! – вздохнула она и сложила письмо, которое читала вслух. – Остается только молиться, чтобы она когда-нибудь вернулась к нам. Теперь я мечтаю об одном: получить весточку от Филиппа. До чего это жестоко – так долго безмолвствовать!

Небо, как видно, сменило гнев на милость: уже на следующий день подоспело письмецо от аббата Резини. Отправленное из Ла-Рошели, оно было полно энтузиазма и не содержало ни малейшего намека на драму в семейном замке. Корабли Бофора простояли в Тулоне совсем недолго и, загрузившись припасами, перешли в Атлантический океан, где им предстояло выполнить две задачи. Первая заключалась в сопровождении в Лиссабон невесты португальского короля, непокорной Мари-Жанны-Элизабет, племянницы Бофора; вторая (практически совпадавшая по времени с первой) – в противодействии английским посягательствам на Голландию, связанную с Францией договором о союзе. Карл II Английский, ненаглядный братец Мадам, разрушил голландские фактории в Гвинее, а на американском континенте завладел Новым Амстердамом.[13] После долгих переговоров Людовик XIV решил поддержать союзника силой оружия. Под верховным руководством Бофора двое крупнейших французских мореходов, Абраам Дюкен и шевалье Поль, возглавили два флота – соответственно Западный и Восточный.

«Нам предстоит война, – писал аббат тоном, в котором так и слышались тяжкие вздохи. – Она будет тяжелой, ибо Англия имеет гораздо больше кораблей, чем мы, однако все безумцы вокруг меня радуются, начиная с нашего молодого героя, поручившего мне отослать тысячу нежных поцелуев госпоже герцогине и мадемуазель Мари. Он держится отлично, лучше, чем ваш покорный слуга, из которого зеленые волны Атлантики способны исторгнуть только посмертное благословение умершим, лежащим перед водным погребением на палубе, забрызганной кровью и продырявленной картечью... Возможно, меня оставят в Лиссабоне, возможно, отошлют ждать флот в Бресте, где ему предстоит простоять зиму...»

– Аббат стареет, – заметил Персеваль. – Он заслуживает отдыха. К тому же Филиппу он больше не нужен...

– Да, не нужен, и уже давно, но их связывает такая дружба, что я никак не решусь его отозвать. И потом, кто, если не он, станет писать нам письма?

Как ни странно, начавшаяся война с Англией повлияла на судьбу Мари.

Счастливое на первых порах супружество Мадам осталось в прошлом, и отношения с супругом неуклонно ухудшались, несмотря на рождение двоих детей. Повинны в этом были друзья Месье: одни, как шевалье де Лорен или Вардес, которого она отправила в изгнание, презирали ее, другие вроде Гиша слишком хорошо к ней относились. Кроме того, если с королем ее по-прежнему связывали доверительные и даже нежные отношения, ибо Людовик XIV рассматривал ее как вернейшую связующую нить с Англией, а также разумную советчицу, то с Марией-Терезией она почти окончательно порвала, поскольку та не скрывала свою ревность, равную ревности к Лавальер. Наконец принцессу беспокоили, более того, удручали события в Лондоне. Королева Генриетта, ее мать, вернулась во Францию, сбежав от страшной эпидемии чумы, разразившейся в английской столице и обрекшей на смерть немало ее друзей, но не смогла оказать помощи дочери, так как проводила время по большей части в своем замке в Коломбе и на водах в Бурбоне. Спустя год Лондон стал жертвой страшного, вошедшего в историю пожара, в который слились костры, разводимые для сжигания трупов. В огне погибли все старые кварталы города. В довершение зол серьезно захворал малолетний герцог Валуа, которому едва исполнилось два года, что совпало по времени с ухудшением отношений между двумя людьми, которых Мадам любила больше всех на свете: ее братом Карлом II и деверем Людовиком XIV...

Узнав, что юная Мари де Фонсом, которую она всегда нежно любила, удалилась в монастырь Шайо, она отправила к ней госпожу де Лафайет, передать ее просьбу вернуться ко двору. Так Мари снова оказалась в Пале-Рояль и заняла привилегированное место при принцессе. Выполняя распоряжение последней, госпожа де Лафайет написала письмо изгнаннице – матери Мари, сама же Мари продолжала хранить молчание. Сильви пришлось смиренно дожидаться развития событий.

Фонсом и его обитатели проводили дни, недели и месяцы в монотонной скуке. Сильви, возобновившая поездки верхом, уделяла много времени своим крестьянам. Те благодарили ее за внимание к их нуждам уважением и дружбой, хотя ей по-прежнему не удавалось проникнуть в тайну, окружавшую исчезновение Набо. В конце концов у Сильви опустились руки: люди упорно хранили тайну, и она не хотела принуждать их поступать вопреки совести.

В отличие от десятилетия, проведенного ею в Фонсоме после гибели мужа, теперь она не поддерживала отношений с владельцами окрестных замков. Соседи, в былые времена наперебой добивавшиеся ее дружбы, нынче не желали якшаться с особой, навлекшей на себя королевскую немилость. Но ни она, ни Персеваль не страдали от этого. Персеваль с удвоенной энергией взялся за ботанику, чтение, садоводство, проводил яростные шахматные баталии с аббатом Фортье или давним другом Мериссом, который иногда приезжал погостить на несколько дней. К тому же шевалье неустанно переписывался с парижскими друзьями: Сильви не очень-то любила писать письма, так что эту задачу взвалил на себя он. Благодаря этому даже в изгнании Сильви была в курсе событий в королевстве. Наиболее прилежной корреспонденткой оказалась Мадемуазель, и ее стараниями Сильви оставалась в курсе придворной жизни.

В частности, от нее не укрылось, что Лавальер, продолжая рожать от короля детей, постепенно выходит из фавора, все больше оттесняемая в тень новой ослепительной звездой – Атенаис де Монтеспан, поймавшей короля в свои сети. Когда Лавальер, в очередной раз беременная, была удостоена герцогского титула, никто не усомнился, что это – дар, знаменующий окончательный разрыв, так как мучения этой скромнейшей из фавориток начались гораздо раньше. Совсем скоро в объятиях короля оказалась госпожа де Монтеспан. Эту новость в Фонсоме узнали уже не из писем, а от провинциальных сплетников: ведь добродетель, мнившая себя неприступной, пала совсем неподалеку, в Ла-Фер, куда Людовик XIV любил возить своих дам.

Лавальер, намеренно оставленная в Париже, не смогла этого вынести. Она села в карету и, пренебрегая своим состоянием и плохими дорогами, приказала везти себя к обожаемому возлюбленному, чем только приблизила разрыв: бывшая фрейлина Мадам окончательно заменила ее в сердце и в постели короля. Прошло еще несколько месяцев – и она поменяла королевский двор на монастырь Шайо. Что до госпожи де Монтеспан, то ее переписка с Сильви оборвалась.

Сильви задавалась вопросом, сохранит ли новая фаворитка былое дружеское расположение к ее дочери или предпочтет отвернуться от свидетелей и свидетельниц прежних, нелегких времен. Первым отвергнутым стал ее муж, женившийся в свое время по любви, а теперь не скрывавший от двора и от всего Парижа своего гнева. Он поколотил братьев Монтазье, обвинив их в том, что это они отдали его жену королю, украсил свою шляпу рогами и порывался вызвать Людовика на дуэль. Добился он таким поведением одного – места в Бастилии. Под пером Мадемуазель его выходки приобретали смехотворный вид, хотя принцесса не могла отказать ему в искренности чувства. К несчастью, о Мари она упоминала разве что косвенно: так, она сообщала, что после смерти своего сына, маленького герцога Валуа, Мадам ужасно горюет и избегает двора. Сильви делала вывод, что последнее относится и к Мари...

Но усерднее всего она искала в письмах Мадемуазель новостей о Франсуа, зная, что принцесса сохраняет с ним самые дружеские отношения. Та упоминала о нем только в связи с его неуклонно ухудшающимися отношениями с Кольбером, на которые никак не влияли его победы над врагом и неустанные труды на благо французского флота. К чести Кольбера, о нуждах флота не забывал и он. В Париже Бофора теперь не видели, следовательно, там не появлялся и Филипп, превратившийся в его верную тень.

Так продолжалось до зимнего вечера, когда...

Слуги уже закрывали внутренние ставни, Корантен обходил по своему обыкновению имение с собаками, а в кухне гасили на ночь огонь, как вдруг старая аллея наполнилась шумом приближающегося конного отряда: цоканьем копыт, позвякиваньем сбруи, скрипом колес... Мгновение – и весь замок встрепенулся. Люди бросились зажигать фонари, Корантен прервал свой обход, Сильви, вышивавшая ризу для аббата Фортье, и Персеваль, лакомившийся бульоном из цесарки у себя в библиотеке, кинулись к окнам. Их взорам предстали дорожная карета, трое всадников и полдюжины вооруженных людей.

– Уж не вернулась ли к нам Мадемуазель? – предположил Рагнель.

Но Сильви, подобрав юбки, уже бросилась со сдавленным криком в большой вестибюль: свет еще не успел озарить лица, шляпы еще не были сдернуты с голов, а сердце уже подсказало ей, что во дворе замка находятся Франсуа, Филипп и Пьер де Гансевиль... До ее ушей долетел мощный голос Бофора, потребовавшего носилок для господина аббата. Карета и впрямь доставила к замку аббата Резини, но до чего же изменившегося! Проведя последнюю кампанию на суше, в покое и удобстве нантского монастыря, причиной чему послужило пустяковое происшествие, он вдвое раздался вширь и стал еще больше мучиться от вечного своего недуга – подагры.

– Сердобольные монахини хотели оставить его у себя, – объяснил Бофор со смехом, – но господин аббат предпочел нас сопровождать, чтобы таким образом покаяться в грехах.

– Я должен был воротиться во что бы то ни стало, – подхватил больной, которого уже почтительно несли в носилках двое сильных слуг. – Необходим умеренный режим, иначе мне не похудеть.

– Я удивлюсь, если вы достигнете своей цели у нас! – вскричал Персеваль со смехом. – Ведь наш главный повар способен заткнуть за пояс всех своих коллег во Франции! Скоро вы сами в этом убедитесь.

И правда, кухня ожила уже при приближении всадников к имению, Лами приступил к священнодействию.

– Наконец-то добрая весть! – воскликнул Бофор. – Мы умираем с голоду.

Сильви не слышала его, потому что рыдала от счастья в объятиях сына, которого уже не чаяла увидеть. Если она и отстранялась от него, то только чтобы полюбоваться: ведь сын превратился в молодца, каким гордилась бы любая мать. Заметив ее восторг, герцог со смехом проговорил:

– Вы доверили мне мальчика, а обратно получаете состоявшегося герцога де Фонсома!

– Вы мне его возвращаете? – прошептала Сильви, не веря своим ушам.

– Таково, по крайней мере, мое намерение, хотя...

– Я сам этого не желаю, матушка, – объяснил Филипп. – Я хочу повсюду следовать за господином адмиралом...

– Вернемся к этому разговору немного погодя, – оборвал его тот. – Здесь, в прихожей, чертовски холодно! Идемте греться.

Аббат Резини был осторожно водворен в свою прежнюю комнату и получил клятвенные заверения, что ему принесут подкрепиться и все прочее, чего он только пожелает. Остальные гости уселись за стол, который уже успели накрыть и на котором источали упоительный аромат разнообразные блюда. Хозяйка дома, прежде чем сесть, сочла необходимым трезво предостеречь:

– Вам следует поскорее узнать, монсеньор, об изменениях в моем статусе. Меня...

– Сослали? Знаю. Мадемуазель сообщила мне об этом в гневных выражениях, и я разделяю ее чувства. Коронованный молокосос плохо начинает, если первым делом набрасывается на самых верных подданных. Впрочем, отложим эту тему. Скажу лишь, что для меня это – дополнительное основание оставить вам Филиппа. Ведь он – глава семьи, он будем вам необходим.

Сильви уже не так радовалась.

– Раз так, то вы совершаете ошибку, друг мой. Король дал мне ясно понять, что его повеление о ссылке распространяется только на меня, тогда как мои дети будут и впредь пользоваться его милостью, если продолжат хорошо ему служить.

– Слыхали? – вскричал Филипп обрадованно. – Что я вам говорил, монсеньор? Моя мать любит меня и не станет принуждать держаться за ее юбку, зная, как мне дорога морская служба! А вот Мари я рассчитывал увидеть здесь. Где же она?

– Продолжает состоять при дворе Мадам.

– Она часом не лишилась рассудка? То появляется без предупреждения в Тулоне и предлагает господину адмиралу стать ее мужем, на что тот по своей невероятной доброте соглашается, то снова исчезает, оставляя письмо, коим смеет возвращать ему свободу! Теперь, говорите, она изволила опять прибиться ко двору Мадам? Надеюсь, вы часто видитесь?

– Никогда! – вмешался Персеваль, приходя на помощь Сильви, у которой уже стояли в глазах слезы. – Не мучай мать, я сам тебе все потом объясню. Ты верно предположил, что у твоей сестрицы не все в порядке с головой.

– Ничего, я ее вразумлю. Это теперь входит в мои обязанности. Пусть отчитается передо мной за свои поступки. По правде говоря...

– Забудьте о ней на время, любезный сын мой! – не выдержала Сильви, предпочитавшая, чтобы эту проблему постепенно разрешил ее крестный, неоднократно доказывавший свои дипломатические способности. – Кажется, монсеньор, – обратилась она к герцогу, – вы обмолвились недавно о «дополнительном основании» расстаться с Филиппом. Значит, существуют и другие?

– Как же им не быть? – вставил молодой человек. – Господин адмирал намерен отправиться в крестовый поход и полагает, что у него мало шансов возвратиться живым.

– В крестовый поход?

Бофор с такой силой стукнул кулаком по столу, что подскочила посуда.

– Может, предоставишь слово мне? – прогрохотал он. – Это – мое дело, так что позволь мне самому объяснить его суть твоей матери и господину шевалье де Рагнелю.

Он отодвинул тарелку, осушил бокал, который немедленно снова наполнил лакей, дежуривший у него за спиной. Герцог спохватился:

– Лучше нам остаться одним.

Персеваль жестом отправил слуг за дверь. Бофор навалился локтями на стол и заговорил, не тая гнева:

– Мои отношения с Кольбером становятся все хуже. Этот человек меня ненавидит – не возьму в толк за что...

– Здесь об этом всем хорошо известно, – молвил Персеваль. – Причина – в вашей дружбе с Фуке, в проектах, которые вы вынашивали с ним вдвоем.

– Теперь Кольбер забрал их себе. Я бы не стал его в этом упрекать, если бы он не лишил звания адмирала Франции, его прежнего содержания. С тех пор, как в прошлом году король поручил ему заниматься Западным и Восточным флотами, он во все вмешивается, на все пытается наложить лапу. Да, он строит много кораблей, чтобы королевский флот мог достойно противостоять любому врагу, но я лишен права ими командовать. В моем распоряжении остается всего лишь флотилия старых калош. Доходит до смешного: если мне требуется новое судно и моряки в его команду, то я должен сам за все это расплачиваться! А король его поощряет...

Сильви содрогнулась и тревожно переглянулась с Рагнелем. Ей не стоило труда догадаться, что кроется за бессилием, на которое король и его министр обрекали мало-помалу этого человека: ведь королю уже открылось, кем тот ему приходится. Шевалье и она знали, что Бофор не сможет долго терпеть опалу. Видимо, ставка делалась на то, что в его крови взыграют старые дрожжи Фронды и он совершит непоправимую ошибку. Сильви не слишком внимательно слушала, как он разматывает клубок своих горьких раздумий. Бофор тем временем жаловался, что его упрекают даже за удачные начинания, как, например, за договор, который он предложил заключить с султаном Марокко, хотя благодаря этому Франция обзавелась бы морскими базами и на Средиземноморском, и на Атлантическом побережье.

– Меня бранят за то, что я суюсь не в свое дело, а Кольбер даже смеет требовать, чтобы я, французский принц, обращался к нему только через секретаря! Мои письма он объявляет неразборчивыми! Потому он, видите ли, так долго оставляет их без ответа!

Если бы эта подробность не подчеркивала лишний раз намерение всесильного министра уязвить адмирала, Сильви встретила бы ее улыбкой. Видимо, с годами Франсуа так и не подружился с орфографией и не научился правильно строить фразы, однако это не могло затмить главного: благородного принца систематически унижал министр, который, при всех его достоинствах государственного деятеля, не останавливался ни перед чем, чтобы нанести ущерб своему недругу и его репутации. Франсуа устало заключил:

– Я заранее знал, что вдвоем нам на флоте не ужиться. Победа остается за ним: король только что назначил его министром по морским делам.

– Неужели вы теперь удалитесь в свои земли? – недоверчиво осведомился Персеваль.

– Вы достаточно хорошо знаете меня. Нет, конечно. Папа Климент IX призывает монархов Европы выступить в крестовый поход с целью очистить остров Канди,[14] владение Венеции, от турок, которые осаждают его вот уже двадцать лет. Двадцать! Не зря эту осаду прозвали «великой»! В этой войне отличился воин по имени Франческо Морозини, генерал Светлейшей Республики. Среди ее немногих союзников – герцог Савойский, мой племянник. Обороняясь от неприятеля, он применил гениальную находку. Когда турки начинают рыть под стенами крепостей подкопы, он низвергает им на головы огромные стеклянные пузыри, полные серной смеси, которые, разрываясь, убивают на месте не менее трехсот вражеских солдат! Такой воин достоин помощи. Недаром султан назначил за его голову огромную награду и послал на битву с ним и с Морозини Фазиля Ахмеда Пашу, своего великого визиря. Во Франции мне больше делать нечего, посему я решил оказать помощь правому делу. Я уже заложил на верфи большой корабль, достойный стать флагманом для адмирала, как бы Кольбер ни пытался превратить этот гордый титул в пустое место!

Настала очередь Персеваля упереться локтями в стол и устремить на Бофора пристальный взгляд. Глаза его сузились, превратившись в узкие щелочки.

– Погодите-ка, монсеньор! Ведь вы не вправе уехать без дозволения короля! А он поддерживает неплохие отношения с Блистательной Портой, дабы таким способом уравновесить могущество Габсбургов. Теперь нашего короля можно даже назвать союзником оттоманского султана.

– Несомненно, но при этом он остается христианнейшим королем и не может себе позволить пропустить мимо ушей призыв римского папы.

– То есть он оказался между двух огней? А не знаете ли вы часом, как на это смотрит Кольбер?

Бофор улыбнулся с горькой иронией:

– Тут я вас удивлю: он согласен на отправку флота и экспедиционного корпуса и на назначение меня командующим всей экспедицией!

– Поразительно!

– Вот-вот! До такой степени, что я чуть голову не сломал, гадая о причинах этой внезапной снисходительности, пока не понял: Кольбер усматривает в этом блестящую возможность от меня избавиться. Не знаю пока что, как именно он добьется своего, но чувствую, что это и есть разгадка.

– Неужели вы готовы ему подыграть? – возмутилась Сильви.

– Конечно, нет! Будьте уверены, я проявлю крайнюю осторожность, так как опасность будет грозить со всех сторон. Потому я и оставляю Филиппа вам.

– А я по той же самой причине категорически против! – крикнул юноша. – Вы рассуждаете об опасностях, монсеньор, а мне отказываете в праве им подвергаться? Нет уж, куда вы – туда и я!

– На забывай, что теперь ты – глава семьи, последний носитель славного имени. Твой долг перед памятью предков – обеспечить его выживание. Кстати, я не беру с собой даже Гансевиля. – Он улыбнулся оруженосцу, тот смутился и покраснел. – Ведь и он – последний в своем роду. Он скоро женится!

– Неужели? Как я рада! – Сильви протянула руку верному другу семьи. – А ведь вы клялись, что так и умрете холостяком...

– Верно, госпожа герцогиня, клялся, ведь я был уверен, что так и будет. Но потом в Бресте я имел честь быть представленным самой красивой девушке, какая когда-либо попадалась мне на глаза. Я понравился ее отцу, монсеньор герцог тоже не возражает против нашего брака. Мне предстоит женитьба на мадемуазель Эноре де Керморван! – Произнесено это было тоном, полным волнения. – Я счастлив, но одновременно испытываю стыд: ведь это значит изменить моему принцу!

– Ты обязан завести семью. А служить ты сможешь под командованием Абраама Дюкена – самого блестящего моряка из всех, кого я знаю, моего верного друга. К тому же, – заключил Бофор с неожиданной веселостью, – твоя любовь к морю никогда не пользовалась взаимностью. Радуйся, что больше не будет подвергаться испытанию твой желудок!

– Все это прекрасно, – заявил Филипп с внезапной яростью, – зато я не собираюсь жениться и буду следовать за монсеньором, захочет он этого или нет. Да и риск не так уж и велик. Недаром вы берете с собой племянника, шевалье де Вандома, которому всего-то четырнадцать лет и к которому вы сильно привязаны!

– Он не старший среди сыновей моего брата и должен быть посвящен в рыцари Мальтийского ордена. Если на то будет божья воля, он станет в один прекрасный день Великим приором Франции. Сейчас настало время приучать его к морю. Что же до тебя...

– Заберите и его! – взмолилась Сильви. – Не хочу обрекать его на несчастье. Я его знаю: он все равно за вами увяжется. Лучше с самого начала знать, что вы за ним приглядываете.

Филипп вскочил с места, подбежал к матери, обнял ее, прижал к себе и поцеловал с такой нежностью, что она невольно прослезилась.

– Быть по-вашему, – пробурчал Бофор, наблюдавший эту сцену. – Мне неведомо средство вам воспротивиться.

Филипп, полный радости, кинулся к своему наставнику, чтобы сообщить ему счастливую весть. У Сильви разрывалось сердце: она заступилась за сына вопреки своему желанию и теперь испытывала потребность побыть в одиночестве. Под невразумительным предлогом она выскользнула из-за стола. Трое мужчин остались курить трубки и пить ликер, наслаждаясь мужским товариществом, в котором женщинам нет места. Сильви, надев плащ с подбитым мехом капюшоном, вышла на парадную лестницу и спустилась в сад, где под холодной луной мерцал, как разлитая ртуть, круглый пруд.

Медленным шагом она миновала ряды вечнозеленого кустарника, готовившегося к цветению. Благодаря легкому ветерку, задувшему с юга после прибытия путешественников, ночь была теплой. В воздухе уже угадывался аромат весны, однако Сильви вопреки обыкновению не порадовалась этому. Как ни любила она время обновления всего живого, эта весна обещала стать сезоном тревог, и она уже кляла себя за то, что уступила юношескому порыву сына. Предстоящая война, которую они залихватски именовали «крестовым походом», вызывала у нее один страх: она разглядела во Франсуа желание доказывать свою доблесть ратными подвигами, а то и тягу к кровавому апофеозу, благодаря которому его имя будет навечно вписано золотыми буквами в перечень героев, достойных бессмертия. Как иначе истолковать его нежелание везти с собой бесценное сокровище – сына? Мысль о другом Филиппе, совсем юном шевалье де Вандоме, не могла ее утешить: в отличие от него ее Филипп был ей сыном, единственным ребенком, раз от нее отвернулась дочь Мари...

Она опустилась на каменную скамью под ивой с тонкими голыми веточками и надолго застыла, глядя на неподвижную гладь пруда... По прошествии продолжительного времени ее слух различил чьи-то шаги. Судя по их легкости, к ней приближался опытный охотник за пугливым зверем; эти шаги она распознала бы среди многих тысяч. Не оборачиваясь, она проговорила:

– Одновременно со мной из Парижа высланы госпожа де Шомбер и Пьер де Ла Порт. Вам понятно, что это означает?

– Мадемуазель рассказала мне только о вас, зная, что мне важны одна вы...

– Удивительно! Ведь событие наделало шуму. Знайте же, что король осведомлен ныне об... особых обстоятельствах, сопровождавших его появление на свет. Прежде чем принять в последний раз в жизни просфору, королева Анна рассказала сыну все. Ну как, вы по-прежнему горите желанием отправиться в свой крестовый поход?

Ответом ей была сначала гробовая тишина, потом – горестный вздох, потом – слова:

– Более чем прежде! Возможно, этим поступком я отобью у этого могущественного юнца желание меня убить.

– Не глупите! Он никогда не пойдет на поводу у подобных желаний. Да, он порывист, что свойственно юности, в нем бурлит кровь, однако он наделен богобоязненным сердцем и не станет совершать грех, который мучил бы его потом до глубокой старости. Другое дело – случайности, которые могут произойти в пылу боев, тем более в столь отдаленных краях... Все, о чем он мечтает, – это избавиться от вашего присутствия. При этом он знает, что вас ненавидит Кольбер.

– Не вижу логики. Разве стал бы доверять подобный секрет простому слуге монарх, мнящий себя величайшим правителем обоих полушарий?

– Разумеется, не стал бы. Ему достаточно ненависти Кольбера. Она – надежный инструмент.

– Перед богом это было бы не меньшим преступлением. Хотя благодаря вашим речам я стал лучше разбираться кое в каких вещах. В последнее время мне казалось, что ему неприятен сам мой вид. Он и раньше не слишком-то меня жаловал, а теперь и подавно я должен внушать ему ужас.

– Не знаю, какие чувства он в действительности к вам испытывает, но мне крайне подозрительно потворство Кольбера вашей экспедиции. Не уплывайте, Франсуа, умоляю!

Бофор, потрясенный слезами Сильви, подошел к ней сзади и положил ладони на ее вздрагивающие плечи.

– Как давно ты не называла меня по имени, Сильви! Уж не для того ли, чтобы лишить меня отваги, ты произнесла его сейчас?

– Нет, просто мне отчаянно хочется уговорить тебя остаться.

– Из-за Филиппа? Даю слово изо всех сил оберегать его от опасностей.

– Да, из-за него, но в еще большей степени – из-за тебя самого! Ах, Франсуа, мне так страшно, что там с тобой случится беда! Боюсь, что никогда больше с тобой не свижусь... Чутье подсказывает мне, что ты не только не станешь беречься, а даже будешь искать смерти.

– Признаться, меня посещали такие мысли. В этой войне, в которой все решает господь, я часто подумываю, не воспользоваться ли случаем перенестись к нему раньше срока. Умереть в бою, покрыв себя славой, – какой счастливый конец для неудавшейся жизни!

– Неудавшаяся жизнь? Как ты можешь так говорить, Франсуа? Ведь ты...

– Молчи! Я знаю себе цену, Сильви, и устал от самого себя не меньше, чем от прочих людей.

Бофор опустился на скамейку рядом с Сильви и схватил ее за руки, заставив посмотреть на него.

– На свете есть всего одно создание, способное вернуть мне желание продолжить существование, которое так многим в тягость, и это создание – ты! Если я вернусь живым, ты обещаешь стать моей женой?

Она вздрогнула, попробовала встать, сбежать от него прочь, но он не собирался ее отпускать.

– Это невозможно, ты же знаешь!

– Почему? Из-за того, что я убил?..

– Нет, из-за Мари. Она отвернулась от меня, как отвергла и свою любовь к тебе, когда узнала, что ты – отец Филиппа.

– Как она сумела это узнать?

– Значит, вы не получили письмо Персеваля? Ей открыл глаза все тот же проклятый Сен-Реми, просочившийся в окружение твоего брата Меркера. Она познакомилась с ним у госпожи де Форбен.

– Это ничтожество добралось до Прованса? Почему я его не встречал, почему ничего о нем не слыхал?

– Видимо, он тебя остерегался. А может, изменил внешность. Так или иначе, Мари призналась, что презирает меня. Если я выйду за тебя замуж, то придется расстаться с последней слабой надеждой вернуть рано или поздно дочь. Уверена, она по-прежнему в тебя влюблена.

– Но я-то не люблю ее так, как ей хотелось бы! Я пошел ей навстречу только потому, что она грозила наложить на себя руки у меня на глазах, а еще потому, что об этом меня просила ты сама. Я собирался тянуть с браком как можно дольше в надежде, что она образумится или встретит более достойного жениха. Вот уже несколько месяцев я только о том и твержу в своих молитвах.

– Боюсь, как бы она не пошла в меня, – молвила Сильви с грустной улыбкой. – Скорее она меня уже перещеголяла. В день нашей с тобой первой встречи мне было всего четыре года от роду, а она познакомилась с тобой двухлетней малышкой... Она никогда тебя не разлюбит.

– Потому что меня любишь ты? Какое счастье слышать это, моя ненаглядная! Знаешь, по пути из Бреста в Ла-Рошель мы сделали остановку на острове Бель-Иль, и там я кое-что придумал насчет осуществимости нашего брака... О Сильви, теперь я люблю этот остров даже сильнее, чем прежде! Ведь это – единственное место в целом свете, где я познал подлинное счастье.

– Охотно верю.

– Так задержи же меня на этом свете! Дай согласие выйти за меня, когда я вернусь. Клянусь богом, мы все бросим и сбежим туда вдвоем... Мы исчезнем! Мы уже не будем никому мозолить глаза, и про нас все забудут.

– Неужели это может получиться?

Горя желанием убедить Сильви, Франсуа гладил ее руки. Он очень боялся, что она его оттолкнет, но у Сильви уже не было желания сопротивляться. Слишком долго она боролась!

– Слово дворянина, так все и будет! – пообещал он, прижимая ее к себе. – Только пообещай стать моей женой.

– Возвращайся, и я буду твоей.

Он еще крепче сжал ее в объятиях, и они надолго застыли на берегу пруда, любуясь водной поверхностью, гладь которой нарушали время от времени птицы-рыболовы. Перед тем, как встать и отправиться обратно в замок, они позволили губам слиться в поцелуе.

На заре Бофор направился в Париж, где ему, по его словам, «оставалось уладить кое-какие мелочи». С ним поехали Гансевиль, с которым он не собирался разлучаться до последней минуты, и Филипп, которого он с радостью оставил бы на несколько дней с Сильви. Однако молодой человек, боясь подвоха, предпочел не отставать от него ни на шаг.

Обитатели Фонсома долго утешали аббата Резини, устыдившегося своего ожирения, ведь тучность лишала его возможности перемещаться.

– Выше голову, святой отец! Если ваше горе исчерпывается только этим, вы у нас живо отощаете. Лами станет потчевать вас постными бульонами, горелыми корками да водой! К следующей кампании вы опять станете молодцом.

Больной поднял на Персеваля глаза ребенка, лишенного сладкого.

– Это станет для меня жестокой пыткой! Господь бог и лакомства – это все, что мне остается, ибо Филипп уже вырос и больше не нуждается в моих наставлениях. Меня больше не возьмут в плавание...

– Неужели это вас настолько огорчает? Вот не знал, что вы – прирожденный мореход!

– Увы, мореходом я себя больше не назову, но кто же теперь станет снабжать вас новостями?

Не он один горевал об этом. Сильви заранее боялась грядущей неизвестности, ощущения, что Филипп и Франсуа перенеслись в иной мир, где стали совершенно недоступны...

Бофор сильно покривил душой, назвав дела, ожидавшие его в Париже, «мелочами». Ведь ни король, ни Кольбер не желали успеха этой экспедиции, к которой их принуждал папа, и не собирались сильно досаждать своим турецким союзникам. Бофору было указано, что в его распоряжении останутся только парусники, тогда как галеры перейдут под командование Вивонна. Командующим экспедицией был назначен герцог де Навай – человек храбрый, но не отличавшийся острым умом и во всем подчинявшийся герцогине Сюзанне. Для вящей уверенности, что экспедиция окончится ничем, в нее не включили великого Тюренна. Вивонна просили не слишком усердствовать, подольше задержаться со своими галерами у итальянских берегов и добраться до Канди только тогда, когда дальнейшее промедление будет уже казаться смехотворным.

На этом унижения Бофора не кончались: ему было строго-настрого запрещено покидать борт корабля! Получалось, что он должен сложа руки наблюдать за боевыми действиями против турок. Тут уж герцог не стерпел и пожаловался папе, который тотчас направил Людовику XIV послание. В нем говорилось, что командующими экспедицией назначаются племянник папы принц Роспиглиози и герцог де Бофор, причем последний, прославившийся своей отвагой, должен иметь возможность водить войско в бой. Король и его министр, пристыженные папой, вынужденно отступили, однако ясно дали понять, что, не возражая против экспедиции как таковой, не собираются ее финансировать. Это заранее обрекало Бофора на разорение: тот был вынужден распродать все свое имущество, чтобы покрыть огромные расходы, начиная с постройки великолепного флагмана «Монарх», заложенного в Тулоне.[15]

Все эти требования, которые заставили бы отступить любого, в чьих венах не текла кровь Годфруа де Буйона, служили для всех, кто хорошо относился к Бофору, в первую очередь для возмущенного Дюкена, доказательством, что Бофора не ждут назад с Канди: иначе почему король решил, что герцогу больше не понадобятся средства для жизни?

Отдавал ли тот себе отчет, что попал в ловушку? Бофор нетерпеливо отвергал все советы: ведь он собирается воевать за христианскую веру, как поступал бы, если бы стал мальтийским рыцарем! Все прочие мелкие обстоятельства совершенно его не касаются. Он согласился даже, чтобы итальянцы, возглавляемые папским племянником, не именовали его «ваше высочество», раз на это обращение не имеет права их принц.

– Мне нет до всего этого никакого дела! Я стремлюсь лишь к тому, чтобы доказать свою доблесть.

Впрочем, 2 июня, накануне отплытия из Марселя, он написал королю пространное письмо, заканчивавшееся тирадой: «Полагаю, все мы удовлетворены, всех на земле и на море связывают дружба и согласие. Все делается единодушно. Не хочу даже предполагать, что может быть иначе... По моему разумению, это должно принести удовлетворение вашему величеству, который сделал бы мне честь, если бы соблаговолил подтвердить свое отношение ко мне как к своему верному подданному. Обращаться к вам с этой просьбой меня принуждают как все эти обстоятельства, так и многие прочие, каковые мне не позволяют упомянуть почтительность и верность долгу. Посему остаюсь верным и преданным слугой вашего величества. Герцог де Бофор».

Людовик XIV, испытав, должно быть, приступ угрызений совести, распорядился выделить Бофору денег, которые тот раздал беднякам Марселя.

Утром 4 июня 1669 года флот покинул марсельский порт Ласидон. Флагман «Монарх» сиял на солнце позолотой, которой был покрыт от ватерлинии до верхушек мачт. Над его пушками в количестве восьмидесяти штук раздувались на ветру новые паруса и трепетали четыре штандарта адмирала с гербом Вандомов, ликами святых Петра и Павла, сине-золотым факелом и французскими лилиями. Казалось, море и солнце принадлежат одному этому величественному кораблю, затмевавшему следовавшую за ним эскадру из тринадцати судов. Бофор, гордо стоявший на мостике рядом с шевалье де Лафайетом, своим первым помощником и другом,[16] даже не оглянулся при прощальном залпе пушек форта Сен-Жан и не взглянул напоследок на берег Франции. Его не интересовал рев толпы, собравшейся проводить эскадру. Взгляд его был прикован к синим водам Средиземного моря, манившим его, как сладкие женские объятия. Вдали, на древнегреческом острове, его ждала слава...

По прошествии полутора месяцев потрясенная Франция узнала о провале экспедиции и гибели герцога де Бофора, чье тело так и не было найдено. Та же судьба постигла его молодого адъютанта Филиппа де Фонсома.

Часть III

Бархатная маска. 1670 год

Глава 11

Истинный друг

Сильви прощалась с имением Фонсом. Опираясь на руку Персеваля, она совершала последнюю прогулку по саду, прежде чем пройтись по комнатам замка и проститься со слугами. Апрель выдался необыкновенно теплым и солнечным, природа торжествовала: благоухала сирень, яблони и вишни покрылись белым цветом, каждая свежая травинка, казалось, излучала радость от того, что вылезла из земли и снова потянулась к свету. По пруду бежала легкая рябь от игривого ветерка, вода искрилась, словно кто-то на дне запускал фейерверки... Увы, вся эта прелесть не могла рассеять горе двоих людей в трауре, не замечавших почти ничего вокруг. Персеваль видел, как по лицу его спутницы сбегают слезы. Он еще сильнее сжал ее руку.

– Давайте возвращаться. Вы напрасно себя терзаете...

– Возможно, но я прожила здесь столько лет, что просто обязана поблагодарить всю эту красоту и проститься с ней. Конечно, мне невыносимо сознавать, что она уже никогда не будет принадлежать моему Филиппу... Он так любил Фонсом! У меня разрывается сердце при мысли, что ему уже не суждено наслаждаться этим покоем, что его тень не потревожит будущих владельцев... Разве могли мы вообразить всего десять месяцев тому назад, что негодяй Сен-Реми добьется своего и что Кольбер, действующий с согласия короля, поддержит его требования в судах?

– Это тем более поразительно, что Бофор и Филипп признаны погибшими исключительно по докладу этого же человека. Никто не знал, что он отплыл вместе с флотом в качестве добровольца, под вымышленным именем...

В начале февраля Сен-Реми возвратился из Константинополя, где лечился после ранения и пленения на острове Канди, а затем был освобожден самим султаном Мехмедом IV, передавшим с ним послание французскому королю, в котором говорилось, что герцог де Бофор был пленен в бою и обезглавлен. Сен-Реми якобы опознал его голову среди прочих русоволосых голов, предложенных ему для обозрения... Новость об этой смерти, в которую французы, в первую очередь парижане, никак не могли поверить, прибавляясь самыми невероятными слухами, была встречена при дворе надлежащим образом: был объявлен траур, в соборе Парижской Богоматери устроена прощальная церемония у пустого катафалка. Все это усугубило горе Сильви: если раньше у нее теплилась надежда, что ее сын и друг, считавшиеся пропавшими без вести, каким-то образом выжили, то теперь эта надежда испарилась. Раз Бофор погиб, значит, и Филипп, не отходивший от него ни на шаг, не мог увернуться от оттоманского меча.

Однако ей предстояло спуститься еще на одну ступеньку вниз, в бездну отчаяния: ввиду прерывания рода герцогов де Фонсомов королевская канцелярия, посоветовавшись с парламентом и приняв во внимание имеющиеся документы, постановила присудить этот титул господину де Сен-Реми, дабы исправить несправедливость, жертвой которой он был, и наградить за услуги, оказанные Короне.

Новый удар, нанесенный герцогине, возмутил Д'Артаньяна. Давно зная от нее, что представляет собой в действительности Сен-Реми, которого он видел у короля, он не сдержался и высказал свое отношение к происходящему Людовику, причем сделал это с присущей ему грубоватой откровенностью.

– Мне неизвестно, государь, чем провинилась перед вашим величеством госпожа де Фонсом, но ее проступок был, видимо, очень тяжким, раз изгнание ее самой, а затем гибель ее сына не показались вам достаточной карой. Иначе зачем было ее обирать?

– Во что вы вмешиваетесь, Д'Артаньян?! – гневно вскричал король, ничуть, впрочем, не напугав своим гневом бравого мушкетера.

– Я просто передаю то, что говорят добрые люди. Впрочем, в этом дворце таких еще надо поискать. Царедворцы – те захлопают в ладоши и поспешат наговорить комплиментов новому герцогу... Но я-то знаю, как бы к этому отнеслась ваша августейшая матушка!

– Оставьте в покое мою мать! Призывая в свидетели ее память, вы делаете не самый лучший выбор... – Спохватившись, что фраза прозвучала странно, король закончил: – Вы ошибаетесь: нищета герцогине не грозит. Ей оставят наследство, доставшееся после гибели мужа, и замок Конфлан, принадлежность которого ей не вызывает сомнений. Это облегчит ее ссылку: ведь она сможет проживать совсем рядом с Парижем.

– Слишком скромная компенсация за кровь, пролитую покойным маршалом и ее сыном! Передать титул этому ничтожному соискателю, хотя вашему величеству известно, что он покушался на жизнь Филиппа!

– С тех пор он искупил свою вину. И довольно об этом, капитан. Цените мою снисходительность! За вашу непочтительность вы поплатитесь всего лишь месячным арестом. За это время успеете остыть, ибо на сегодня вы, по-моему, не в меру горячи.

Д'Артаньян не стал противоречить. Он знал, что натянутый тон короля предвещает вспышку ярости, и опасался не столько за себя, сколько за Сильви, которая могла бы пострадать из-за его заступничества. Прежде чем подвергнуть себя самого домашнему аресту, он передал командование лейтенанту и нанес короткий визит в Пале-Рояль, однако Мари не застал: она отправилась молиться к кармелиткам на улицу Блуа. Зато Мадам оказала ему любезный прием.

– Я передам Мари, что вы хотели ее повидать. Смерть брата стала для нее жестоким ударом, и она будет признательна вам за попытку отстоять интересы ее семьи. Королю случается проявлять непонятную жестокость! А ведь всем известно, что он нередко бывает и удивительно добр...

Однако Д'Артаньян уже не верил в доброту Людовика XIV. Добравшись до своего жилища, он вооружился пером и написал Сильви длинное письмо, где высказал все, что накопилось у него на сердце, заверив, что она может всегда рассчитывать на его преданность.


Сильви и Персеваль возвращались с прогулки по саду. Во дворе слуги грузили два экипажа, но появление новой дорожной кареты заставило их отвлечься. Один опустил подножку, другой распахнул дверцу. Раздались радостные возгласы: из кареты вышла стройная светловолосая девушка, тоже в скорбном траурном одеянии. Ее тотчас узнали.

– Боже! – воскликнула Сильви. – Мари!

Мари дотрагивалась до ладоней людей, тянувшихся к ней словно в надежде на добрые вести. Потом кто-то указал ей на сад и, видимо, сказал о гуляющих. Мари, подобрав юбки, устремилась к ним. Не добежав трех шагов, она остановилась.

– Матушка, – молвила она голосом, искаженным волнением, – я приехала просить у вас прощения.

Она уже хотела упасть на колени, но Сильви не позволила ей этого сделать. Охваченная радостью, какую уже не чаяла испытать, она раскрыла дочери объятия. Бледность Мари и страдание, запечатлевшееся на ее прелестном лице, свидетельствовали, что она тоже нуждается в утешении.

Мать и дочь долго стояли, обнявшись, осыпая друг друга поцелуями и не стесняясь слез.

– Я давно тебя простила, – прошептала Сильви. – Увидеть свою доченьку – разве я могла даже мечтать об этом! Ах, Мари, ты сама не знаешь, какую радость доставила своим возвращением!

– Ты обрадовала всех нас, – вставил Рагнель. – Хоть я и не сомневался, что ты не сможешь не приехать, не сможешь не разделить с матерью эти страшные часы.

Персеваль тоже обнял Мари, однако проявленная им при этом сдержанность не прошла мимо ее внимания.

– Вы меня не простили? – спросила она печально.

– Я не буду более непримирим, чем твоя мать, хотя мне сейчас больнее, чем ей, пусть я и люблю тебя по-прежнему. Когда мы томились в неведении о твоей судьбе, она чуть не скончалась от тревоги, а когда мы все узнали, она помешала мне отправиться к тебе, чтобы высказать в присутствии Мадам, что я о тебе думаю. В сущности, она была права: я бы только все усугубил. Теперь я счастлив, мы все забудем. Но известно ли тебе, что уже через час мы уезжаем?

– Я обратила внимание на приготовления. Но отчего такая спешка? Куда вы направляетесь?

– Не хотим дожидаться, пока новый хозяин выставит нас из пределов своих владений, – объяснил Персеваль с горечью. – Мы переезжаем в Конфлан – единственное, что король милостиво соизволил сохранить за твоей матерью. Да и то потому, что замок принадлежит ей самой, ибо она еще в детстве получила его в дар от покойной герцогини Вандомской, да хранит господь ее душу. – Произнося эти слова, шевалье снял шляпу.

Сильви всхлипнула. Герцогиня Франсуаза скончалась в сентябре в своем старом особняке в предместье Сент-Оноре, куда возвратилась после отплытия флотилии, чтобы быть поближе к новостям. Ей уже исполнилось семьдесят, и она не выдержала известия о смерти сына, как его не выдержал ее старший сын, Луи де Меркер, кардинал-герцог Вандомский, который, как рассказывали, был совершенно раздавлен трагическим известием. К страданиям Сильви прибавилась скорбь по женщине, заменившей ей мать, которую она по причине ссылки не смогла навестить на смертном одре.

Мари нежно взяла мать под руку и медленно повела ее к дому.

– Бедная герцогиня! – прошептала она. – Можно подумать, что над Вандомами навис злой рок.

– О да, – молвил Персеваль. – Она пережила троих детей – что может быть трагичнее этого? Да сохранит господь двоих мальчиков, которым предстоит преумножать славу этого гордого рода: молодого герцога Луи-Жозефа – ему только исполнилось шестнадцать, и счастливчика Филиппа, вернувшегося с Канди невредимым. Он, впрочем, горько оплакивает ненаглядного дядюшку.

– Эта смерть многих оставила безутешными, – тихо сказала Мари. – Труднее всего смириться с мыслью, что его уже не придется увидеть, что жизнь пройдет без него...

– Ты все еще любишь его... – прошептала Сильви, беря дочь за руку. – Не надо было возвращать ему его слово.

– Нет, я поступила правильно! Иначе он бы меня возненавидел.

Персеваль поспешил сменить тему, чтобы разрядить обстановку.

– Наш отъезд, видимо, нарушает твои планы? Ты собиралась пробыть здесь несколько дней?

– Нет, я только заглянула сюда ради примирения с вами, прежде чем пересечь море, которое всегда полно сюрпризов. Мадам уезжает в Англию: король посылает ее на встречу с братом, Карлом II, чтобы восстановить согласие наших королевств. Это будет нечто вроде чрезвычайного посольства. Разумеется, я еду с ней. Но путешествие продлится недолго: Месье, свирепствующий с тех пор, как был отправлен в ссылку шевалье де Лорен, не отпускает жену дальше Дувра, где мы проведем всего три дня.

– Это и жестоко, и глупо! – возмутился Персеваль. – Раз король принял решение...

– Месье не всегда склоняется перед волей короля. Он болезненно ревнует жену к ее успеху, а после смерти их сына он ее возненавидел... Где бы они ни жили – в Пале-Рояль, Сен-Клу или Виллер-Котре, согласие устанавливается редко. Но мне надо сказать вам еще кое-что. Я вынуждена принять решение, которое вы, надеюсь, тоже мне простите...

– Снова прощение? – удивленно протянула Сильви.

– Да, причем опережающее само прегрешение. Человек, который поселится здесь вместо вас, зовущийся Сен-Реми, давно в меня влюблен. Я решила выйти за него замуж.

– Что?! – дружно выкрикнули Сильви и Рагнель, не поверив своим ушам. Герцогиня побледнела, как полотно, шевалье, наоборот, сделался красный, как рак.

– Ты рехнулась? – прорычал он.

– Ничуть. Поймите же: король хочет этого брака, так как видит в нем способ снова привить к главному стволу отломившийся побег.

– Король! – фыркнул Персеваль. – Опять король!

– Да, это неизбежно. Он думает, что у нас будут дети. Если я не соглашусь, он навяжет ему другую жену. Я решила не противиться. Уверяю вас, никаких детей у нас не будет...

– Не делай этого, прислушайся ко мне! – взмолилась Сильви. – Пусть тебя не успокаивает близкий к пожилому возраст жениха. Если ты будешь отказывать ему в том, что он имеет право от тебя потребовать как супруг, то он принудит тебя к этому силой. На свое счастье, ты еще не знаешь, какую жестокость способен проявить мужчина, возжелавший женщину! – Она поежилась, припомнив былое. – Это оставляет неизгладимые...

Но Мари не захотела слушать дальше. Она порывисто обняла мать, чмокнула ее в щеку и заторопилась к своей карете.

– Пускай сперва найдет для этого время! – донесся до них ее голос. – Не беспокойтесь за меня! У меня осталась верная подруга – госпожа де Монтеспан. Мадам тоже не даст меня в обиду. Они сумеют мне помочь.

– Боже! – простонала Сильви, закрыв лицо руками. – Что она задумала? Стать женой убийцы! Делить с ним дом и постель! Это немыслимо!

Персеваль пожал плечами и снова взял Сильви под руку.

– При дворе Людовика XIV случается и не такое. Но я доверяю Мари. У нее твердый характер, и ее трудно сломить. Кому знать это лучше, чем вам? Если с ней по-прежнему дружна красавица Атенаис, то это означает, что она будет под надежной защитой. Говорят, король от госпожи де Монтеспан без ума...

Ему пришлось умолкнуть: к ним направлялся аббат Резини, сжимавший в руках требник, словно этот день не отличался от всех прочих. Ничто в его облике не говорило о подготовке к отъезду.

– Вы куда, аббат? – грубовато окликнул его шевалье де Рагнель. – На молитву в парке уже нет времени. Или вы решили не ехать с нами?

Наставник Филиппа, так и не сумевший сбросить вес, печально улыбнулся.

– Да, я так решил. Эти дни я много размышлял и молился. С вашего позволения, госпожа герцогиня, я останусь...

– Как, вы способны нас бросить? Хотите служить новому господину? – взвился Персеваль, снова залившийся краской от негодования. – Учтите, после нашего отъезда здесь многое изменится! Ламе, столь любезный вашему желудку, перебирается в Люксембургский дворец: госпожа герцогиня отсылает его в распоряжение Мадемуазель, желая отблагодарить ее таким способом за дружбу. Былой пышности не ждите. Так что вам, дружище, придется похудеть.

У коротышки-аббата внезапно выступили слезы на глазах.

– Все это мне известно. Разве вы плохо меня знаете, шевалье? Полагаю, раз Жаннета последует за своей госпожой, то Корантен Беллек останется управляющим имением?

– Вы правы. Герцогство нельзя оставлять без присмотра. Новый... владелец, – Персевалю было так трудно выговорить эти слова, что он поперхнулся, произнося их, – обязательно затребует счета. Он интересуется подобными вещами, так что Корантен остается не ради удовольствия.

– Я тоже. Он будет ведать земными угодьями, а я – душой Фонсома. Я слишком любил молодого герцога, чтобы не попробовать внушить этому человеку, что он совершает преступление и что...

– Лучше внушите это королю!

Сильви встала между спорящими, один из которых плакал, другой кричал во все горло.

– Опомнитесь, крестный! Зачем вы так обращаетесь с аббатом? Он доказывает нам свою дружбу, а вовсе не предает, как вы возомнили. Другое дело, что я отказываюсь принять его жертву: этот Сен-Реми – опасный субъект.

– Возможно, но я все равно останусь. Лучше я буду здесь вашими глазами и ушами. Кто знает, вдруг это принесет пользу?

– Почему бы и нет? Или вы, милейший крестный, уже забыли слова Мари?

– Нет, я ничего не забыл. Простите, аббат! С некоторых пор я принимаю в штыки все, что бы мне ни говорили. Наверное, я превращаюсь в старого ворчуна. А вам спасибо за преданность! Я должен был сразу смекнуть, в чем состоит ваше подлинное намерение.

Он крепко обнял аббата в знак благодарности, а потом так неожиданно разжал объятия, что бедняга рухнул бы, если бы его не поддержала госпожа де Фонсом. Наклонившись и поцеловав добряка в пухлую щеку, она сказала:

– Возможно, вы будете нам еще полезнее, чем сами можете представить. До встречи, дорогой аббат! Ваше место при мне всегда остается за вами. А вот и наши крестьяне! Пора идти прощаться...


Пока перед замком Фонсом разыгрывалась трогательная сцена, лишний раз показавшая герцогине и шевалье де Рагнелю, как велика привязанность к ним окрестных жителей, Мари катила в сторону Сен-Кантена, где ей предстояло присоединиться к выехавшему из Сен-Жермен огромному кортежу Мадам, направляющемуся в Дюнкерк. Девушка чувствовала огромное облегчение: наконец-то она преодолела отчуждение, так мучившее всех. Нежность к близким, захлестнувшая девушку, была источником ее отваги. Они слишком настрадались, и теперь, когда Филипп, ее любимый брат, исчез навсегда, она считала своим долгом о них позаботиться. Она помнила, что Фульжен де Сен-Реми покушался на жизнь брата. Ничего, она заставит поплатиться за содеянное этого человека, давно не дававшего ей покоя. Она сделает это именно тогда, когда он будет считать себя победителем!

Она машинально нащупала на груди бархатный мешочек, сжала его в ладони и нежно погладила пальцем. Его содержимое было способно избавить ее семью от кошмара.

За полтора года до этого, когда Мари боролась с отчаянием, в которое ее повергли речи Сен-Реми и необходимость отказаться от мечты, Атенаис, открыто воевавшая с Лавальер, посоветовала ей обратиться к гадалке.

– Она говорит удивительные вещи и иногда помогает их осуществлению. Вас проводит Дезейе...

Так однажды вечером, сопровождаемая служанкой прелестной маркизы, Мари оказалось в саду при домике на улице Борегар, в квартале Вильнев-сюр-Гравуа, выросшем в начале века вокруг церкви Нотр-Дам-де-Бон-Нувель. Там, в подобии кабинетика, где помещался стол и два кресла, она познакомилась с Катрин Монвуазен, по прозвищу Соседушка, красивой рыжеволосой женщиной 37–38 лет, в красной бархатной накидке с золотым шитьем и в зеленой юбке с кружевной оторочкой, вызвавшей у Мари не доверие, а приступ веселья. Тем не менее слова прорицательницы вернули ей серьезность: она услышала в общих чертах изложение своей ситуации! За речами о настоящем последовало угадывание будущего: Мари предрекалась новая любовь к человеку издалека.

– Благодаря ей вы забудете свою теперешнюю, столь обременительную страсть. Новая любовь будет сопряжена для вас с серьезным испытанием. Я не вижу, что это будет за испытание. Главное – не забывать, что существуют снадобья от любых недугов. Я знаю их уйму. Придет время, и мы с вами встретимся снова...

Мари ушла от ясновидящей, не до конца убежденная в ее способностях. Ей казалось смехотворным даже предположить, что она перестанет любить Франсуа – единственного мужчину, заставившего учащенно биться ее сердце еще в раннем детстве! Тем не менее, когда город и двор облетела весть о двойной утрате, в особенности же когда зашла речь о передаче отцовского герцогства Сен-Реми – тому самому Сен-Реми, которому она позволила втереться к ней в друзья, привязаться к ней, но которого она теперь от всей душ