Book: Демон ревности



Демон ревности

Жюльетта Бенцони

Демон ревности

Часть I

Вырванный камень

Глава 1

Гнилая весна

Флоренция никогда не видела ничего подобного. Это произошло как раз в пасхальный день 16 апреля 1478 года, когда под лучами весеннего безжалостного солнца произошло святотатство и кровопролитие в городе. Небо вдруг потемнело, и казалось, что оно никогда уже больше не будет таким голубым.

На Святках солнце заволокло темными тучами, а на следующий день – день Воскресения Христова – погода стала просто ужасной, и флорентийцы увидели в этом божий знак. Дождь был не таким, каким он бывает только весной, мягким, мелким, дающим жизнь молодой поросли, пастбищам и оливковым деревьям. Непрекращающийся проливной дождь под сильными шквалами ветра вызвал оползни и вздул реку.

Арно вышла из берегов. Селевые потоки смывали все на своем пути; и только дворцы, которые стояли на прочном фундаменте, образовывали нечто вроде плотин. Вода хлынула на улицы, затопляя их. Люди спасались в церквях и усердно молились богу. Особенно их было много в соборе Санта-Мария-дель– Фьоре, считавшемся святым местом.

Несмотря на уговоры Деметриоса, Фьора все-таки вышла из дома во Фьезоле. Ее угнетало все: и отчуждение ее давнего друга – греческого врача, и неожиданная страсть Лоренцо де Медичи. Прошло уже три недели с тех пор, как месть свершилась и Иеронима была убита ударом кинжала. Три бесконечные недели Фьора, оставаясь в доме, смотрела, как с утра до вечера лил этот непрекращающийся дождь, наводящий тоску и уныние. Однако жизнь продолжалась. Фьоре не оставалось ничего, кроме ожидания ночи, которая приведет к ней – а может быть, и нет – ее любовника. Но наступил момент, когда она решила, что не может больше оставаться в бездействии в роли женщины из гарема. Иначе можно было сойти с ума. Вдобавок ей давно хотелось посетить могилу своего отца, чтобы там помолиться. Обстоятельства сложились так, что со дня трагической гибели Франческо Бельтрами прошло уже три года, а она еще не навестила могилу горячо любимого отца. Во второй половине дня Фьора отправилась в путь под охраной Эстебана. Она обещала не задерживаться, потому что после убийства Джулиано де Медичи во время пасхальной обедни во Флоренции было неспокойно.

Церковь Святого Михаила, где покоился прах Франческо Бельтрами, походила скорее на средневековый дворец, если бы не великолепные статуи святых, произведения Донателло и Лоренцо Жильберти.

В церкви царил полумрак, но зажженные свечи позволяли видеть ее внутреннее убранство. Весь ансамбль был прекрасен, а в особенности дарохранительница в готическом стиле с мозаикой и барельефами. Это являлось главным украшением правого нефа.

Франческо Бельтрами покоился недалеко от дарохранительницы. Над надгробной плитой стояла зажженная свеча. Фьора опустилась на колени. Впервые она могла прийти сюда помолиться, ибо в то страшное время ей нельзя было проводить своего отца даже в последний путь. Сначала взятая под стражу, заточенная, потом унесенная жизненной бурей далеко от Флоренции, бурей, едва не сломившей ее, она никогда не забывала отца, думая об этой могиле со слезами на глазах. Это из-за подлой Иеронимы ее добрый благородный отец покоился в могиле.

Молодая женщина, не вытирая слез, надолго застыла на холодных камнях могилы. Она была в глубоком трауре, как и все флорентийки, по поводу смерти Джулиано Медичи. Но для нее этот траур имел двойное значение.

– Отец, – прошептала она. – Я любила тебя и буду любить всегда. Если бы мои слезы могли оживить тебя! Если бы я могла отдать тебе часть своей жизни! О, отец, за что нас так жестоко разлучили! Нам было так хорошо вдвоем!

Фьора безутешно рыдала, и, казалось, ее слезам не будет конца, но вдруг она почувствовала прикосновение к ее плечам чьих-то ласковых рук.

Она услышала тихий голос:

– Фьора, не надрывай себе сердца! Пойдем лучше со мной.

От долгого стояния на коленях у Фьоры затекли ноги. Она с трудом встала, утерла слезы и улыбнулась молодой женщине:

– Это ты, Кьяра? Неужели это ты?

Они крепко обнялись, как обнимаются подруги после долгого расставания. Толстая Коломба, бывшая гувернантка Кьяры Альбицци, сопровождающая ее повсюду, не удержалась от слез при виде этой трогательной сцены. Фьора обняла обеих женщин и, взяв их за руки, подвела к свободной скамейке.

– Боже, как я рада видеть вас! Как вы узнали, где я нахожусь? Видимо, счастливый случай привел вас сюда?

– Нет, – сказала Кьяра, – вся Флоренция знает, что ты вернулась. О тебе говорят столько же, сколько о Пацци.

– Обо мне? – удивилась Фьора. – А я-то считала, что вернулась незаметно.

– О тебе и Лоренцо! – уточнила с лукавой усмешкой Кьяра.

– Так ты и об этом знаешь?

Кьяра рассмеялась, а Коломба, которая делала вид, что усердно молится, тоже не удержалась от улыбки.

– Как и вся Флоренция! Какая ты наивная, Фьора! Ты же знаешь, что, если наш властелин соизволит чихнуть, всему городу известно, откуда дует сквозняк. Поэтому-то все знают, что ты во Фьезоле, – объяснила Кьяра.

– Тогда почему же ты не пришла прямо ко мне?

– Из деликатности и... из осторожности. После смерти брата Лоренцо сильно изменился, а ты – его тайна, которую он крепко хранит. Его можно понять: когда двое любят друг друга...

– Но я совсем не уверена в том, что мы любим друг друга! – возразила Фьора. – Наша страсть вспыхнула в ночь убийства и пока продолжается. Она будет длиться до тех пор, пока мы будем нужны друг другу. Но я не думаю, что это надолго.

– Почему?

– Потому что я должна буду скоро уехать. Во Франции у меня остался девятимесячный сын.

– У тебя есть ребенок! – радостно воскликнула Кьяра. – Боже праведный, как тебе повезло! Мне так хотелось бы иметь ребенка!

– А разве ты не замужем?

– Нет, дорогая. Тот, за кого меня прочили, умер в прошлом году в Риме от чумы.

– Бедняжка! Как я тебе сочувствую!

– Не стоит, не так уж я и любила его. Хотя это была моя единственная возможность не остаться старой девой, так как у меня не слишком большое приданое.

Несмотря на искренность тона, которым говорила ее подруга, Фьора могла бы поклясться, что по ее лицу прошло какое-то облачко. Она поцеловала ее в щеку.

– Но не будем об этом, – тряхнула головой Кьяра. – Тебе, наверное, есть что рассказать мне? Почему бы тебе не пожить у нас несколько дней? Мой дядя будет рад видеть тебя. И вообще, если говорить откровенно, то я следила за тобой, Фьора, – призналась Кьяра с улыбкой.

– Следить? За мной?

– Я была уверена, что однажды ты придешь помолиться сюда, а после того как узнала о твоем возвращении, я заплатила церковному сторожу, чтобы он предупредил меня сразу, как ты появишься. Что он и сделал! А теперь скажи, ты пойдешь со мной?

Фьора сразу же согласилась. Встреча с Кьярой возвращала ее к прежним счастливым дням юности. И кроме того, ей хотелось проявить независимость от Лоренцо. Прошлой ночью он был несколько рассеянным, а потому и менее страстным. Покидая Фьору, он объяснил это тем, что бесконечный дождь вызвал оползень в долине Мюгелло, обнаружив античную статую, и до завтра он, вероятно, не придет.

– Мне сообщили об этой статуе еще вчера вечером, – сказал Лоренцо с горящим от возбуждения взглядом, – и я пообещал прийти сегодня утром. Пойми, я останусь там, пока ее при мне не откопают.

«Пойми?» Да это означало не знать Лоренцо, поклонника всего прекрасного. Он любил редкие и древние вещи. Деметриос был прав, сравнивая Фьору с красивым цветком, сорванным в саду Лоренцо Великолепного еще до того, как тот узнал его тонкий запах, бутоном, распустившимся во всей красе. Этих любовников соединяла не только страсть, но и сознание, что один обладал прекрасной женщиной, а другая имела мужчину, достойного королевы. Им обоим нравилось предаваться любовным утехам. Их объятия могли быть воспеты в какой-нибудь поэме, но сердце Фьоры не замирало при виде Лоренцо даже тогда, когда она знала, что его ласки принесут ей высшее наслаждение. А что же творилось в загадочной душе Лоренцо?

Он сочинял для Фьоры поэмы, щедро одаривал ее, но он редко был удовлетворен своими дорогими подарками, ибо красота Фьоры была выше всего этого. Однажды он пришел не один: его сопровождал Сандро Боттичелли, державший в руке лист плотной бумаги. И сконфуженной Фьоре пришлось позировать обнаженной молодому художнику, сидя на низкой табуретке, вокруг которой Лоренцо зажег свечи для того, чтобы кожа ее была хорошо подсвечена. Как только художник ушел, Лоренцо, одолеваемый страстью, буквально набросился на нее. А когда молодая женщина сделала ему замечание, он только произнес со вздохом:

– Редкий мужчина не мечтал обладать богиней, в безумной надежде проникнуть в источник ее красоты, чтобы испить оттуда! Увы, Венера все оставляет для себя.

– Не говори, что ты сожалеешь об этом, – возразила Фьора, – тебе нет необходимости быть красивым. То, чем обладаешь ты, гораздо важнее.

Лоренцо поцеловал ее в знак благодарности и добавил:

– Я знаю, что жажда красоты никогда не иссякнет во мне.

А сейчас место женщины заняла в его сердце эта статуя. Фьору это не удивляло, но она почувствовала себя несколько задетой. А поэтому приглашение Кьяры пришлось очень кстати. Будет хорошо, если Лоренцо проведет вдали от нее несколько дней. Ей и самой хотелось прервать на некоторое время это любовное наваждение, которое полностью захватило ее. Фьора боялась слишком привязаться к Лоренцо, понимая, что это приведет к страданиям. Ведь ее ждал во Франции маленький Филипп, из которого она должна будет сделать настоящего мужчину. А жизнь фаворитки могущественного герцога мало привлекала ее.

Подруги под руку вышли из церкви, Коломба следовала за ними. Фьора поискала глазами Эстебана, который, вернувшись с покупками, должен был ее здесь ждать. Не увидев его на условленном месте, она подумала с некоторым раздражением, что он засиделся, видимо, в какой-нибудь таверне. Скорее всего он все-таки был поблизости, так как оба мула стояли привязанными на прежнем месте. Фьоре не хотелось дожидаться его, но она должна была передать ему, что пойдет к Альбицци и не возвратится с ним во Фьезоле.

Дождь внезапно кончился, однако низкие облака не предвещали хорошей погоды.

Молодые женщины уже намеревались передать устное послание Эстебану через церковного сторожа, когда увидели кастильца, спешащего им навстречу.

– Извините меня! – выдохнул он. Лицо его было бледным как мел. – Я заставил ждать вас.

– Что случилось, Эстебан? Уж не заболели ли вы? – с тревогой спросила Фьора.

– Нет, но я видел такое!.. Вы слышите эти крики?

И действительно, где-то далеко раздавались громкие вопли. Было впечатление, что кричал какой-то сумасшедший. Женщины перекрестились.

– Как будто шум идет от сеньории, – сказала Кьяра. – Что, опять кого-нибудь повесили?

– Нет. Тут совсем другое...

И Эстебан поведал, как группа мужчин и женщин разрушила в церкви Санта-Кроче могилу Джакопо Пацци, вытащив оттуда тело старика, о котором шла молва, что перед тем, как его повесили, он богохульствовал, продав душу дьяволу. Эти люди считали, что проливные дожди были вызваны тем, что тело этого нечестивого человека, воплощения сатаны, было захоронено в христианской земле.

– Что же они хотят сделать с ним? – спросила Фьора с отвращением.

– Не знаю. А пока они тащат этот смердящий труп по улицам. Прошу прощения, но я думаю, что нам надо поспешить домой, – сказал Эстебан.

– Идите без меня. А я пойду к донне Кьяре и поживу там несколько дней во дворце Альбицци. Передайте Деметриосу, чтобы он не беспокоился за меня.

Эстебан улыбнулся в ответ.

– Вам будет лучше, если вы поживете немного с женщинами. Но я все же провожу вас до дворца Альбицци. Так мне будет спокойнее.

– Взгляните! – воскликнула Коломба, указывая в небо. – Солнце!

В небе снова засветило солнце. Облака рассеялись словно под сильным порывом ветра, и робкий луч солнца осветил окрестности. Крик восторга раздался с улицы.

– Этот просвет они примут за божий знак, – проворчал кастилец. – А потом примутся выкапывать других несчастных из могил.

Когда они подходили к дому Кьяры, рядом с которым находился дворец Пацци, во Фьоре невольно проснулась жалость. Великолепное здание было немилосердно изуродовано. В окнах не было стекол. Над взломанной дверью еще красовался фамильный герб Пацци. Повсюду виднелись следы пожара, уничтожившего все внутри. Во дворе валялись обломки предметов, ценность которых не могла быть понята вандалами. Вместо здания стоял одинокий остов, покинутый вдовами с их детьми, которые, вероятнее всего, скрывались в деревне или каком-нибудь монастыре.

– Не печалься, дорогая, – сказала Кьяра, как бы читая мысли своей подруги. – Эти люди так же разрушили твой дворец. Но они хотя бы не будут преследовать женщин Пацци, как тебя. За исключением, надеюсь, этой проклятой Иеронимы. Говорят, что она вернулась.

– Она мертва, – сказала Фьора. – Один из моих друзей зарезал ее в доме Марино Бетти, когда она пыталась задушить меня.

– Вот так новость! – воскликнула Коломба, которая по праву слыла первой сплетницей Флоренции. – А почему об этом ничего не было слышно на рынках?

– Потому что так пожелал монсеньор Лоренцо, – ответила Фьора. – По его приказу разрушили дом, в котором находилось ее тело. Теперь это ее могила. Она там так и останется с ножом в спине, который, кстати, его владелец даже не пожелал забрать. Кажется, что в развалинах осталась какая-то надпись.

– Что за надпись? – спросила Коломба.

– «Здесь Флоренция совершила акт справедливости. Ступай с миром, прохожий!»

– Для такой гадины это даже слишком красиво, – заметила Кьяра. – Во всяком случае, хорошо, что ее уже нет в живых.

– Гораздо лучше, чем ты думаешь, – сказала Фьора.

Очутившись у Альбицци, где ей всегда было так хорошо, она с удовольствием почувствовала, что время остановилось и что возвращалось прошлое. Здесь ничего не изменилось, все было на своих местах. Даже запах оставался прежним. А засахаренные сливы, верх кулинарного искусства Коломбы, которыми ее угощали, были такими же вкусными.

И даже дядя Кьяры, старый Людовико, совсем не изменился. Придя вечером к ужину, он поцеловал Фьору, словно и не расставался с ней, сделал ей комплимент и удалился в свою комнату. Часы, не посвященные ботанике, бабочкам и минералам, были для него потерянным временем. Лоренцо любил чудаковатого ученого, как и его отец и дед. И благодаря ему члены семьи Альбицци, изгнанные ранее, смогли вернуться во Флоренцию. Все события проходили мимо Людовико. Уходя из дома своего старого друга Тосканелли, Людовико был поражен, когда увидел, как мужчины и женщины тащили труп Джакопо Пацци.

– Мне было трудно узнать в этом разложившемся трупе старика Пацци, так как я и не знал, что он уже умер, – с горечью сказал он.

– Мой дорогой дядюшка, что же должно произойти, чтобы оторвать тебя от твоих занятий ботаникой? После убийства Джулиано Медичи Лоренцо и сеньория взялись за то, чтобы уничтожить семью Пацци. Разве ты забыл, что их дворец сгорел несколько дней назад? – спросила Кьяра. – Уже месяц льют дожди, и все эти люди считают, что виноват в этом Пацци, сын сатаны, которого похоронили в церкви. Надеюсь, что его все-таки перезахоронят?

– Да, мне помнится, что Петруччио что-то говорил об этом. Вроде бы этого старика должны были закопать недалеко от земляного вала, рядом с воротами Святого Амброджио. Не так ли, Коломба? Я съел бы еще кусочек голубя.

Поев, он пошел искать кошку, которая дремала возле камина. Он взял ее на руки и, пожелав обеим женщинам спокойной ночи, отправился в свой рабочий кабинет.

Как и когда-то прежде, они легли в кровать Кьяры. Им надо было так много сказать друг другу. А сегодня вечером в особенности. Но для разговора им явно не хватило бы и ночи. Ночь была тихая, лунный свет освещал спальню каким-то таинственным светом. Белая акация, растущая прямо напротив спальни Кьяры, издавала тонкий, нежный запах. Ее лепестки падали прямо на подоконник. В этой атмосфере, полной нежности и теплоты, так напоминавшей прошлое, Фьора была откровенна с подругой больше, чем с Деметриосом. Ведь Кьяра была женщиной и могла лучше понять душевные порывы своей подруги.

Кьяра посоветовала Фьоре – как, впрочем, и Деметриос – оставить в тайне свое замужество с Карло Пацци.

– Подумай, ведь скоро начнется война, и Рим станет противником Флоренции. Вряд ли ты еще увидишься с этим юношей.

– Однако я – его жена, а он вел себя как настоящий друг. Я знаю, что он так любил свой дом в Треспьяно. Ах, если бы только мне удалось вернуть его ему!

– Твое желание понятно мне, но подожди немного. Кажется, что Лоренцо никак не придет в себя после всех этих событий. Ты, безусловно, помогаешь ему, но будь осторожной, ибо его поведение непредсказуемо. А что ты собираешься делать в будущем? Нельзя же тебе жить в зависимости от страсти суверена?

– Ты хочешь сказать, от его каприза, мне кажется, это было бы более точное слово. Ведь до моего возвращения у Лоренцо была любовница. А я уверена, что она у него была.



– Да, Бартоломея дель Нази. Красивая, но очень хитрая женщина. А ее родственники стоят за нее горой. Им может не понравиться, что твое присутствие уменьшит их доходы. Боюсь, что тебе даже угрожает опасность.

– Зачем им брать грех на душу? Я все же покину Лоренцо. Мне только не хочется ранить его душу.

– Будь откровенной! Неужели тебе захочется отказаться от того, что он тебе дает?

– Ты права. Мне хотелось бы, чтобы такое положение вещей продлилось еще немного. Впрочем, он хочет того же. И в знак расположения ко мне он предложил, чтобы послали в Плесси за моим сыном и Леонардой. Но я пока не решилась на это. Я не знаю почему, ведь это в интересах ребенка. Если он будет воспитан здесь, он сможет в будущем взять в руки дело моего отца.

– Ты это серьезно говоришь? – удивилась Кьяра.

– Конечно. С самого рождения мне хотелось, чтобы он пошел по пути моего отца: чтобы он был смелым, образованным, великодушным, ценящим красоту. Разве тебе это кажется невероятным?

– Откровенно говоря, да.

– Но почему?

– Но ведь ты же вышла замуж за мессира де Селонже! Ты забываешь, что твой сын – это и его сын, что в его стране его имя известно, даже если это имя человека, заплатившего за свою жизнь на эшафоте. Тебе не удастся сделать из него флорентийского буржуа.

– Тогда какая же ждет его трагедия?

– Сейчас об этом говорить бессмысленно, но однажды он поймет это. Повзрослев, Филипп начнет задавать тебе вопросы, на которые надо будет отвечать. И может, кто знает, он выберет опасную жизнь воина, как и его отец, вместо спокойной жизни, которую ты для него мечтаешь создать, но в которой ему не найдется места. Твои корни были вырваны, и ты по себе знаешь, как это больно. Не делай так, чтобы у твоего ребенка была бы такая же жизнь. Воспитай его в любви и в памяти о твоем супруге, – наставительно сказала Кьяра.

– А разве я не смогу этого сделать, если останусь с Лоренцо? – спросила Фьора.

– Может быть, у тебя и получится, но я считаю, что ты должна расстаться с Лоренцо. Наверное, тебе мои слова покажутся странными, – добавила Кьяра с улыбкой, – но если бы у меня был ребенок, я бы пошла на любые лишения ради него и вынесла бы их с радостью.

Не говоря ни слова, Фьора обняла свою подругу и поцеловала ее, скрывая слезы.

– Не плачь, дорогая моя! – сказала Кьяра. – Я уверена, что ты еще будешь счастлива! А теперь спать! Уже скоро светает.

Они проснулись от страшного крика. Кричала Коломба. Прямо босиком, в ночных рубашках, подруги бросились к открытой входной двери. Перед дверью лежала Коломба. Служанка похлопывала ее по щеке, слуга вопил благим матом, а молодой элегантный человек кричал вместе с Людовико Альбицци, стоявшим в одном халате и с котом в руке.

Присоединившись к ним, молодые женщины увидели детей, которые убегали, таща что-то на веревке.

– Что случилось, дядюшка? – с беспокойством спросила Кьяра, увидев, что старик просто стал красным от возмущения.

– Да это все этот дьявол Джакопо Пацци. Опять он болтается по улице. Мне еще не приходилось видеть покойника, который так долго не может успокоиться.

Фьора услышала всю историю из уст самой Коломбы, которой она дала выпить глоток вина. Гувернантка Кьяры готовила завтрак, когда услышала, как на улице ватага детей распевала песню. Спустя некоторое время кто-то сильно постучал в дверь молоточком. Коломба пошла открывать и закричала, взбудоражив весь дом: привязанный колокольной цепью разложившийся труп болтался на двери, а дети, смеясь, прыгали вокруг него и кричали:

– Постучи в дверь, Джакопо! Постучи! Откройте дверь Джакопо де Пацци!

Молодой элегантный человек, проезжавший на лошади, спугнул их. Они сняли с цепи свой жуткий трофей и поволокли его дальше, но отвратительный запах остался. Фьора почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Она побледнела. Превозмогая тошноту, Фьора сказала:

– Нельзя ли отвести донну Коломбу в дом?

А в этот момент Кьяра пыталась увести в дом своего дядюшку, который что-то кричал и оживленно жестикулировал.

– Конечно, – сказал молодой человек, взяв Коломбу под руку. – Я помогу.

Фьора поспешила на помощь молодому человеку, чтобы проводить в дом Коломбу, которая едва держалась на ногах. Он внимательно взглянул на Фьору и едва не выронил Коломбу:

– Святая мадонна! Это ты? Мне сказали, что ты вернулась, но я не мог в это поверить!

– Почему? Ты считал, что я умерла? Так было бы удобнее для твоего спокойствия?

Фьора смотрела без всякой злобы, а скорее с иронией на молодого человека, который когда-то ухаживал за ней. Лука Торнабуони был все так же красив, как и прежде, когда он добивался руки Фьоры, а может быть, стал только привлекательнее, так как эти три года разлуки добавили ему мужественности. Но Фьора отлично знала, какое малодушие скрывается за этим красивым лицом, достойным изваяния в бронзе. В тот страшный день, когда вся ее жизнь была загублена, Лука даже и не попытался прийти на помощь той, которую он, по его словам, так сильно любил. Он предпочел раствориться в толпе, как подлый трус.

– Ну что вы там медлите? – спросил Альбицци, который решил наконец войти в дом. – Возьмите себя в руки, черт побери! Вы же уроните эту бедную женщину! А вы что здесь делаете, девочки? – спросил он, обращаясь к племяннице и к Фьоре. – Я, может, и рассеянный человек, но не до такой же степени, чтобы не заметить, что вы в ночных рубашках. В рубашках! На улице! А ну домой!

Взявшись за руки, подруги пустились бежать вверх по лестнице. Лука крикнул вдогонку:

– Позволь мне снова увидеться с тобой, Фьора! Нам надо поговорить. Скажи, я могу прийти к тебе?

Склонившись над перилами лестницы, она бросила ему в ответ:

– Я не у себя дома. И кроме того, у меня нет ни малейшего желания видеться с тобой.

Несмотря на это заявление, Лука вернулся во второй половине дня, но Фьора вновь отказалась принять его. Ей, правда, хотелось понять, почему ее бывший кавалер, ухаживания которого она принимала в свое время, так как он был очень красив, и которому отвечала взаимностью, так старался теперь вновь встретиться с ней. Тем более ей было это непонятно, ведь Кьяра сказала ей, что Лука был женат и имел ребенка.

– Если я буду поддерживать отношения со всеми женатыми мужчинами в городе, моя репутация не будет стоить и гроша, – сказала она Кьяре. – Тем более что у меня нет никакого желания разговаривать с ним.

Вновь наступила хорошая погода. Это всех радовало, и благоразумные люди не видели никакой связи между капризами природы и трупом Джакопо Пацци, которого в конце концов сбросили в реку с моста Рюбаконте.

В этот день обе подруги с удовольствием вышли погулять по улицам Флоренции, на которых постепенно восстанавливалась прежняя жизнь. Они решили подняться на холм, где прежде собирали цветы. Фьоре и Кьяре нравилось это место, откуда открывался прекрасный вид на окрестности города. Дожди не нанесли ущерба ни церкви, ни дворцу епископов. Стройные кипарисы на вершине холма напоминали строгих и неприступных стражей.

Стоя наверху террасы, молодые женщины любовались видом города, расстилавшегося перед ними в легкой дымке, предвещающей жаркую погоду. Снизу от огородов поднимался пряный запах зелени – мяты, петрушки, укропа. Воздух был прозрачен и чист. В небе, словно пущенные кем-то стрелы, летали ласточки.

Сидя на камне и покусывая травинку, Фьора испытывала настоящее блаженство. Она вновь обретала свой любимый город, который так очаровывал ее своей красотой и изяществом. Ни Кьяре, ни ей не хотелось разговаривать. Их объединяла эта мирная красота, где можно было отдохнуть душой и телом. Коломба дремала неподалеку, опершись о дерево и уткнув лицо в колени.

Фьора хотела последовать ее примеру, как вдруг чья-то тень легла на траву. Она вздрогнула и узнала Луку Торнабуони, присевшего перед ней на колени.

Она возмутилась, и реакция ее была быстрой:

– Уйди! Я же сказала, что больше не желаю видеть тебя!

– На одну минуту! Фьора, всего лишь на одну минуту! Я знаю, ты сердита на меня.

– Сердита на тебя? Да я просто забыла о твоем существовании! И зачем тебе понадобилось напоминать о себе?

– Не будь так жестока! Я знаю, что плохо поступил с тобой, но если бы ты знала, как я страдал потом!

– Страдал?! Ты произносишь слово, смысл которого тебе неведом. Достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять, как безоблачна твоя жизнь, ты великолепно выглядишь, насколько мне известно, у тебя молодая жена, сын. От жалости к тебе ну прямо плакать хочется, – добавила она с иронией.

– Дай мне сказать хоть слово в свою защиту, Фьора. Умоляю тебя! Кьяра, – продолжил Лука, обращаясь к девушке, – оставь нас наедине на несколько минут!

Вместо ответа та растянулась на траве во весь свой рост.

– Кьяра, прошу тебя!

– Нет! Мне здесь так нравится! И потом, ты же слышал, что у Фьоры нет ни малейшего желания говорить с тобой. Она презирает трусов.

– Я не трус, и вам это хорошо известно. – Лука не мог снести подобного оскорбления. – Я храбро сражаюсь на турнирах!

– Подумаешь, – пренебрежительно сказала Фьора, – это доступно любому дураку, лишь бы у того были мускулы, хорошее оружие и послушная лошадь. Храбрость, Лука, заключается совсем не в этом.

– А что мне оставалось тогда делать? Выступить один на один против взбесившейся толпы? Это было ужасно...

– А ты думаешь, мне это было неизвестно? Ты спрашиваешь, что тебе надо было сделать? Просто прийти ко мне и протянуть руку помощи, в которой я так нуждалась. Побыть рядом со мной. Но ты удрал как трусливый заяц. Если бы не Лоренцо....

– А что мой кузен сделал особенного? Он мог спасти тебя, но даже пальцем не пошевелил, – с горечью ответил Лука.

– Он сделал больше, чем ты думаешь. И если я еще жива, так это только благодаря ему.

– Ты щедро платишь ему за это, – язвительно сказал Лука. – Я слышал, что ты стала его любовницей?

– Совершенно верно, только это не должно тебя касаться.

– Но я люблю тебя, Фьора! Я никогда не прекращал любить тебя и сожалею о том, что произошло! Ведь я хотел прийти к тебе на помощь, но мой отец запер меня, и я...

– И ты посчитал, что тебе лучше посидеть взаперти, – насмешливо произнесла Фьора. – А после ты отправился к другой, чтобы признаться ей в любви, не так ли? Может, моему другу Деметриосу приснилось, что он видел тебя с какой-то рыженькой красоткой? Давай-ка, Лука, закончим на этом. Я слушала тебя когда-то с удовольствием, но знай, что я не любила тебя. Никогда не любила тебя. Неужели ты надеешься, что теперь я заинтересуюсь тобой?

Фьора поднялась, желая подальше отодвинуться от него. Он пытался задержать ее, но его пальцы соскользнули с ее черного шелкового платья. Кьяра, вскочившая на ноги, как кошка, встала между ними. Она положила руку на плечо молодого красавца, чтобы немного успокоить его.

– Послушай меня, Лука! Забудь ее! Когда ты увидел ее, ты вновь возгорелся страстью. Но сейчас ты похож на ребенка, требующего игрушку, о которой он совсем забыл и которая вдруг понадобилась ему, когда он узнал, что ее отдали его брату. Теперь тебе не терпится вернуть ее обратно, но женское сердце нельзя завоевать силой!

– Неужели? А разве она любит Лоренцо? А ведь она принадлежит ему!

– Я не принадлежу никому! – воскликнула Фьора, теряя всякое терпение. – Может быть, я и была чем-то обязана твоему кузену, но только не тебе! Перестань приставать ко мне и уходи! Возвращайся к своей семье! Я больше не хочу ни видеть, ни слышать тебя!

Лука был взбешен. В его карих глазах появились нехорошие хищные огоньки.

– Запомни, Фьора, ты никогда не избавишься от меня. А святой Лука, мой покровитель, поможет мне увезти тебя туда, куда мне захочется! – пригрозил он.

– Твой покровитель был врачом. Попроси его лучше, чтобы он вылечил тебя от безумия! – посоветовала Фьора.

Она взяла Кьяру за руку и подошла к Коломбе, которая уже проснулась от громких голосов и следила за происходящим, словно за сюжетом интересного романа.

Поняв, что дальше говорить с Фьорой бессмысленно, Лука Торнабуони пошел к лошади, привязанной к бронзовому кольцу на епископском дворце. Он махнул рукой трем женщинам, и этот жест мог означать и прощание, и угрозу.

– Ты можешь сказать, что это с ним? – спросила Фьора, пожав плечами.

– Пойди узнай! Может, он и был искренен, говоря, что никогда не забывал тебя, хотя его жена Цецилия – просто очаровательная женщина. Мне кажется, что его нынешнее поведение можно объяснить тремя причинами: он встретил тебя вновь, знает, что Лоренцо твой любовник... и ему скучно, как и всякому богатому человеку, не знающему, куда себя девать. Однако будь осторожной: любовь избалованного ребенка может принести кучу неприятностей. В особенности если ты решишь остаться жить в этом городе.

– Посмотрим! Во всяком случае, я могу в любой момент вернуться во Францию.

Во дворце Альбицци Фьора нашла записку, принесенную ей во второй половине дня. Она содержала несколько слов, заставивших Фьору покраснеть и улыбнуться.

«Мне так не хватает тебя! Вернись! Статуя не так красива, как ты. Завтра вечером ты будешь в моих объятиях, а иначе я сам приду к тебе. Л.».

Она сложила записку и дрожащими пальцами сунула ее за корсаж. Кьяра рассмеялась:

– Он требует тебя?

– Да.

– И тебе действительно не хочется заставлять себя ждать?

– Конечно.

– Все ясно! Завтра мы с Коломбой проводим тебя до городского укрепления, а дальше тебя проводят двое моих слуг.

– А почему бы тебе не провести со мной несколько дней во Фьезоле? – предложила Фьора.

– Может быть, в следующий раз. Лоренцо будет стеснять мое присутствие, а мне бы не хотелось раздражать его.

На другой день обе подруги в сопровождении Коломбы отправились в магазин на соседней улице, чтобы купить легкой ткани, так как с каждым днем становилось все жарче. Они подошли к мулам, охраняемым двумя слугами. Вдруг улицу запрудила орущая толпа, вооруженная палками и дубинами. Толпа вопила: «Смерть Пацци! Требуем справедливости! Смерть Пацци!»

– Боже мой! Они снова начинают! Можно подумать, что они откопали новый труп, – простонала Кьяра.

Крики толпы навели ужас на лавочников. Они опустили ставни, и улица мгновенно опустела.

– Может, и нам лучше вернуться? – робко спросила Коломба. Но Фьора, сидевшая в седле, уже не слышала ее. Она поскакала прямо на толпу.

– Вернись! – в панике закричала Кьяра. – Они тебя раздавят!

Пришпорив коня, она поравнялась с Фьорой.

– Ты посмотри, кто возглавляет эту толпу! – сказала она, указав на всадника, едущего во главе и постоянно оглядывающегося. – Это же Лука! – сказала она, пораженная. – Он решил стать предводителем?!

Лука Торнабуони отдавал какие-то приказы.

– Не сейчас! Сейчас их убивать не стоит! Мы задушим их на могиле Джулиано, а головы отнесем моему кузену Лоренцо!

Толпа криком одобрила слова подстрекателя, отозвавшиеся в душе Фьоры отвращением и ужасом. Она представить себе не могла, что ее бывший поклонник прятал за наружностью греческого бога столь черную душу. Она решительно направила своего мула ему навстречу. Кьяра последовала за ней вместе со слугами, оставив бедную Коломбу, уверенную в том, что ей уже не увидеть в живых обеих женщин.

– Так вот как выглядит твоя храбрость, Лука? – с презрением спросила Фьора, приблизившись настолько, чтобы ее было слышно. – Кого же ты собираешься прикончить?

– А мне казалось, Фьора, что ты больше не желаешь разговаривать со мной, – ответил Лука с улыбкой, которая показалась Фьоре отвратительной.

– Я не с тобой говорю, а с потенциальным убийцей.

Вдруг она побледнела, узнав в несчастных жертвах мужчину и женщину, которых волокла толпа. Оборванные, окровавленные, покрытые пылью... Это были Карло Пацци и Хатун. Фьора направила своего мула прямо в толпу, нимало не заботясь о том, что он мог кого-нибудь лягнуть своим острым копытом. Толпа медленно расступилась, давая дорогу Фьоре и ее слугам. Прошел легкий шепот: «Это же сама Фьора, подруга монсеньора Лоренцо...»

Приблизившись к несчастным, которые в бессилии упали на колени, она спрыгнула с мула и обняла Хатун. Какой-то мужчина попытался воспрепятствовать ей, но она гневно бросила ему прямо в лицо:

– Попробуй только дотронуться до нее, и тебе придет конец! Эта женщина – не Пацци. Ее зовут Хатун. Она татарка и моя рабыня.

Затем в гневе она обернулась к подошедшему Луке:

– Только не лги мне, что не узнал ее. Ты сто раз видел ее в доме моего отца!

– Возможно! Но почему тогда она прятала этого жалкого ублюдка Карло? Я его сразу узнал, увидев, как он проходил по мосту с девицей.

– Так, значит, это дело твоих рук? – негодованию Фьоры не было предела.

– Конечно! Никто из семьи Пацци не должен жить на этой земле, которую они испоганили, – воскликнул Лука. – Признаюсь, что мог ошибиться относительно твоей рабыни. Я отдам ее тебе, но с этим уродцем я покончу сам!

На несчастного Карло нельзя было смотреть без сострадания. Его худые ноги подгибались, глаза были закрыты, он с трудом дышал и не падал только потому, что его мучители поддерживали его. Фьора поняла, что борьба не окончена.



– Ни ты, ни твои сообщники не могут распоряжаться его жизнью. Его участь должен решить сам монсеньор Лоренцо.

– Я уже сказал, что кузен получит его голову.

– А я не уверена, что это доставит ему удовольствие. Он запретил выносить скоропалительные приговоры, и будет лучше не вызывать его гнева.

– Его гнева? Ради этого идиота? Ты забываешь об одном: он заплатил за убийство Джулиано.

– Деньгами, которых у него не было. Он был заложником Франческо Пацци, поэтому я и говорю, что только Лоренцо может распоряжаться его судьбой. А вы что, не слышите? – сказала она, обращаясь к другим. – Сейчас мы все вместе отведем Карло Пацци во дворец на виа Ларга. И уж будьте уверены, что наш владыка будет вам благодарен за живого, а не за мертвого человека!

Возгласы недовольства, раздававшиеся после ее выступления, постепенно стали стихать. Фьора говорила от имени хозяина, и они не сомневались, что у нее есть на это право. Особенно им понравились слова Фьоры о том, что Лоренцо может их отблагодарить. Но все едва не погибло, когда Фьора сказала, чтобы Карло посадили на мула.

– До сих пор он держался, доберется и до дворца, – воскликнул человек огромного роста.

Фьора ответила, пожав плечами:

– Тогда неси его сам! У тебя хватит на это сил. Разве ты не видишь, что он еле жив? А за труп ты не получишь ничего!

Ей удалось убедить их: Карло бросили на спину осла, которого Фьора взяла сама за узду. Она понимала, как трудно выиграть эту партию. Но ни за что на свете, если даже Лоренцо разлюбит ее после этого, она не оставит на поругание толпы странного молодого человека, который протянул ей руку помощи в трудную минуту. Тут Кьяра вышла из аптеки, она сразу же поняла, что происходит. Но Фьора не дала ей времени выразить свое мнение.

– Уведи, пожалуйста, Хатун к себе, – попросила она ровным голосом. – Я скоро вернусь к вам.

– Ты не возвращаешься во Фьезоле?

– Нет. Сначала мне надо встретиться с Лоренцо.

Она продолжила путь во главе толпы, настроенной уже не так воинственно. Лука Торнабуони шел рядом с ней с мрачной миной, а мясник – по другую сторону мула. Никто не произнес ни слова до тех пор, пока они не добрались до дворца Медичи. Раньше любой мог переступить порог этого дворца, даже войти в большой квадратный двор, а сейчас он был строго охраняем. После убийства Джулиано дом утратил свою приветливость. Он стоял таким же неприступным, как и римские дворцы. Да, Флоренция очень изменилась!

Солдаты вынули оружие при виде этой пестрой, возбужденной толпы. Они не убрали его даже при виде Луки Торнабуони, но Фьора потребовала позвать Саваджилио, который не преминул тут же объявиться. Капитан гвардии был, как обычно, в мрачном настроении.

– Что здесь опять происходит? – возмутился он. – Я уже говорил, чтобы никто не собирался перед этим домом. Всем разойтись!

– Позвольте мне, однако, войти вместе с этим мулом и двумя мужчинами, – бросила Фьора. – Мне надо видеть монсеньора Лоренцо.

Взгляд Саваджилио задержался на безжизненном теле Карло:

– Для Луки не надо разрешения на вход к своему кузену, как и для тебя, донна Фьора. Но других я не знаю. А что эти остальные?

– Они подождут здесь, а мне надо увидеться с монсеньором один на один, – сказала она твердо. – Он у себя?

– Он в своем кабинете. Я провожу тебя.

– Я тоже хочу пройти к нему, – воскликнул Торнабуони, – и не понимаю почему...

– Дамам всегда отдается предпочтение! Вы разве не знаете? – спросил начальник караула, улыбка которого выражала вежливое почтение к молодому человеку. – Я уверен, что донна Фьора не задержится там надолго. А вы можете немного подождать.

Потом он обошел вокруг осла, желая разглядеть лицо человека, который был положен на него.

– Он мертв?

– Нет, просто потерял сознание. Мне кажется, что ему необходима помощь. Это Карло Пацци, мессир Саваджилио. На него напали, когда он возвращался из Рима.

– Карло Пацци! Ты слышишь, Саваджилио?

Фьора приблизилась к Луке так близко, что тот ощутил ее дыхание.

– Всем известно, что он ни в чем не виновен. И не забывай, Лука, что одна из сестер Лоренцо замужем за одним из Пацци... и что его никто не трогал до сих пор. Только Лоренцо может решить судьбу Карло, а я буду на его стороне.

Не дожидаясь ответа, она направилась быстрым шагом к лестнице, ведущей наверх в апартаменты Лоренцо. Слуга объявил о ее визите. Саваджилио остался во дворе следить за остальными людьми, не внушающими ему доверия.

Вслед за слугой Фьора прошла по великолепным комнатам, так хорошо ей знакомым. Она давно видела эти шитые золотом ковры на стене, эту мебель, расставленную с нарочитой небрежностью на толстых персидских коврах, шкафчики, на которых стояли дорогие изделия из золота или серебра с драгоценными камнями. Только богатый человек с тонким вкусом мог собрать все это. Она вошла в библиотеку, где стояли шкафы со множеством книг в кожаном, бархатном и даже в серебряном чеканном переплете. Лоренцо вышел ей навстречу с таким величественным видом, что Фьора готова была броситься перед ним на колени. Но тот удержал ее и прижал к себе:

– Это ты? Какая радость! Подожди, надо узнать, что за шум на дворе.

– Я как раз пришла поговорить с тобой по этому поводу. Это в какой-то степени из-за меня. Иди посмотри!

Фьора вывела его на галерею, откуда был виден двор, и указала на группу людей, среди которых можно было различить Луку и Саваджилио, снимающего бесчувственное тело Карло с осла.

– Я потребовала, чтобы твой кузен и его единомышленники, которые собирались убить этого несчастного на могиле Джулиано, пришли сначала к тебе.

– Мне кажется, я узнаю его, – сказал Лоренцо, прищурив свои близорукие глаза. – Это Карло Пацци?

– Да, это он. Он возвращался из Рима в сопровождении моей рабыни Хатун, возвращенной мне Катариной Сфорца. А твой кузен и эта шпана стали издеваться над ними. Я вмешалась в это, и Хатун отнесли во дворец Альбицци, к моей подруге Кьяре. Теперь тебе нужно решить судьбу Карло, но поверь мне, он непричастен к заговору.

Ничего не ответив, Лоренцо перегнулся через перила балкона и приказал капитану внести к нему пленника. Потом он взял за руку Фьору и привел ее в библиотеку, где усадил рядом со столиком, который украшала аметистовая ваза.

– Откуда ты знаешь Карло Пацци? – спросил он ледяным тоном, которого Фьора так опасалась.

– Я видела его в Риме. Он помог мне бежать. Тебе напомнить о письме, которое я тебе вручила?

– Донна Катарина была права, – кивнул Лоренцо Великолепный. – Она очень любила моего брата. Но какую выгоду Карло имел от этого?

– Ты был так добр к нему, что хотел отдать его на лечение Деметриосу. Он был уверен, что в этом городе ты был его единственным другом.

Разговор был прерван приходом Саваджилио и его двух охранников, несущих Карло. Несчастный едва дышал, на его худом лице запеклась кровь. Его положили на скамейку с подушками. Сжалившись над Карло, Фьора потребовала принести холодной воды и сердечных капель. Слуга принес все, что она попросила, и помог молодой женщине, пытавшейся привести несчастного в чувство. Лоренцо наблюдал за этой сценой с мрачным видом. Когда казалось, что уже все усилия бесполезны, Карло глубоко вздохнул и с трудом открыл голубые глаза. Искра удивления промелькнула в них, когда он узнал лицо, склонившееся над ним.

– Фьора, – выдохнул он с трудом. – Это просто чудо! Вы хорошо... себя чувствуете?

Вопрос, заданный тонким, почти детским голосом, тронул Фьору. Он был полумертв, но его первым вопросом был вопрос о ее здоровье.

– Отлично, Карло! Чудо соединило нас, но что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, какая опасность ожидает вас во Флоренции?

– Знаю, но мне нельзя было оставаться в Риме. Папа просто возмущен Медичи и... вами. Он говорит только о войне! Я же больше не оправдывал его надежд, и не будь донны Катарины, спрятавшей меня, мне бы уже не быть на этом свете. Только благодаря ей мы с Хатун могли покинуть Рим. А Хатун всей душой рвалась к вам.

– И вам не хотелось бы вновь увидеться со мной?

Он немного помолчал, робко улыбнулся.

– Нет. Я знал, что вы вряд ли обо мне скучали. Мне просто хотелось вернуться в мой сад в Треспьяно. Только там мне было хорошо. Что же касается комедии, которую нас заставили сыграть, я скажу вам, чтобы вы забыли ее и жили так, словно меня никогда и не было.

– Какую еще комедию?

Этот вопрос Лоренцо задал голосом, в котором чувствовалось едва сдерживаемое нетерпение.

Взглянув на Лоренцо, Фьора увидела скорбные складки у его рта и гневный блеск в его карих глазах. Она его слишком хорошо знала, чтобы не понять, что полуправда не удовлетворит его. Не выпуская из своей руки руку Карло, который слишком устал от разговора, она сказала, глядя прямо в глаза Лоренцо Великолепному:

– Накануне того дня, когда мне пришлось уехать из Рима, папа обвенчал нас в своей личной капелле.

В этот самый момент, словно само небо услышало сказанные слова, как бы выражая свое неодобрение, раздался сильный гром и проливной дождь обрушился на город. Толпа, собравшаяся перед дворцом, несмотря на ливень, не расходилась и продолжала вопить:

– Смерть Пацци! Выдайте нам его!

Фьора еще сильнее сжала руку раненого:

– Если ты выдашь его, Лоренцо, то тебе придется выдать и меня...

Глава 2

Праздник Святого Иоанна

То, что произошло дальше, было ужасно. Лоренцо в черных одеждах, делавших его еще выше ростом, возвышался с грозным видом над лежащим Карло и молодой женщиной, склонившейся над ним. Руки, сжатые в кулаки, и напряженное лицо говорили о том, что он был сильно разгневан и едва сдерживает себя. Фьора медленно поднялась и встала напротив него, сознавая, что она могла навлечь еще больший гнев этого вспыльчивого человека, охваченного жаждой мести. Это был совсем не тот Лоренцо Медичи, который еще недавно стонал в ее объятиях.

– Решай, – сказала она, – не медли! Ты слышишь их?

Крики становились все громче. Дождь не только не разогнал толпу, даже напротив, она все росла и росла. Казалось, что Лоренцо не слышал призывов к смерти. Он смотрел на свою возлюбленную, словно хотел вырвать правду из ее уст.

– Пацци! – произнес он наконец. – Ты – супруга Пацци, этого жалкого урода...

Возмущение Фьоры граничило с горьким разочарованием. Какая же сила, кроме примитивной ревности, непростительной для любящего человека, двигала этим всегда трезво мыслящим человеком, толкнула его на столь грубое оскорбление?

– Принудительное замужество не имеет силы в глазах бога, даже если его благословил сам папа римский, – сказала она. – Что же касается Карло, знай, он даже не дотронулся до меня.

Затем она добавила с презрением, заставившим покраснеть Лоренцо:

– Тебе следовало лучше меня знать, но я вижу, что я для тебя всего лишь женщина для наслаждений, как обычная куртизанка. Можешь без сожаления отдать меня в руки этой черни, потому что я больше не буду жить с тобой.

– Что все это значит?

– Это значит, что завтра же я уеду во Францию, конечно, при условии, если меня не растерзает эта толпа вместе с Карло.

– Не говори со мной так, Фьора, – попытался урезонить ее Медичи. – Ты от этого ничего не выиграешь.

– Вот видишь, в тебе заговорил банкир! Разве я пыталась когда-нибудь получить от тебя выгоду? То, что ты подарил мне, я не возьму с собой, будь спокоен! Но если ты не способен понять, кто твой настоящий друг, если тебе чуждо чувство сострадания, говорить нам больше не о чем!

Она оттолкнула его и направилась к двери. Он настиг ее:

– Куда ты идешь?

– Сказать правду Луке Торнабуони. Я скажу ему, что я жена Карло и что, если он хочет убить его, пусть убьет и меня, – с горечью сказала Фьора.

– Тогда скажи мне, зачем тебе нужно, чтобы Карло Пацци оставили в живых, если, как ты сама утверждаешь, тебя выдали за него насильно? Его смерть только освободит тебя от него, ты это отлично понимаешь!

– Освободит меня? Да это же он дал мне свободу, проводив меня до дворца Риарио и вернувшись к себе с Хатун, переодетой в мое платье. Если ты не веришь мне, то этим оскорбляешь меня! Вспомни о Филиппе де Селонже. Я любила и люблю его до сих пор, а ты осмеливаешься думать, что я по своей воле вышла замуж за другого!

– Нет, я этого еще не забыл!

Он почти силой подтащил ее к дорогому венецианскому зеркалу, в котором отражался великолепный зимний сад. Их лица также отразились в нем:

– Смотри внимательно! Я некрасив, Фьора, даже уродлив. Но и Карло не лучше. Однако ты позволила мне обладать тобой! Более того, ты сама отдалась мне в первый же вечер! Вспомни! Ты завлекла меня в свою спальню, сняла рубашку... Разве ты сделала это ради любви к твоему покойному мужу? Разве для этого ты обнажила свое тело, позвав меня к себе?

– Я желала тебя, и это желание не иссякло и теперь, иначе я давно бы ушла от тебя.

– Тебе нравится заниматься со мной любовью, но ты продолжаешь думать об этом бургундце. А я надеялся, что со мной ты не будешь даже вспоминать о нем.

– Есть вещи, которые нельзя забыть, Лоренцо! – воскликнула Фьора.

– Правда? Неужели мы настолько похожи, если ты принимаешь мои ласки в той самой спальне, в которой он сделал тебя женщиной? Значит, ты продолжаешь думать о нем, когда стонешь от удовольствия, лежа со мной? Однако в порыве страсти ты же произносишь мое имя!

– Значит, поэтому ты пришел ко мне в ночь после преступления? – прошептала с горечью Фьора. – Ради того, чтобы восторжествовать над мертвым? А я-то думала, что мы оба нуждаемся друг в друге. Получается, что мы соединились по недоразумению. Но что ты хотел доказать мне, сказав, что Карло уродливее тебя? Что я настолько неразборчива, что готова отдаться любому мужчине?

В этот момент раздался слабый голос:

– Лоренцо! Когда вдыхаешь аромат розы, разве ты задаешься вопросом, кто вырастил ее? Куда делась твоя философия? Решил ловить момент, не так ли? Мне кажется, что ты опоздал.

Лоренцо с удивлением взглянул на раненого. Тот слегка приподнялся, опершись на локоть, и смотрел с некоторой иронией на спорящих любовников.

– Карло! Ты ли это? А я-то думал, что ты просто идиот! – изумленно воскликнул Лоренцо.

– Я знаю. Я же всегда считал тебя умным. Надо быть таким несчастным, как я, чтобы оценить такой подарок жизни. Ты же такой богатый и могущественный, которому такая женщина подарила столько счастья, не можешь понять и оценить его.

С большим усилием Карло удалось сесть.

– Будь я на твоем месте, я бы думал только о том, как сохранить ее. Но, может быть, тебя это просто не интересует...

Он попытался подняться. Фьора поспешила к нему и села рядом. Взяв Карло за плечи, она снова уложила его и вытерла своим платком пот с его лба.

– Куда вы собрались?

– Дать пищу этим воронам, – сказал он с горьким смехом. – Им не составит труда справиться со мной, потому что я и так полуживой. Они даже окажут мне услугу в некотором смысле.

– Мы пойдем вместе, Карло! Монсеньор Лоренцо никогда не был способен восстановить порядок во Флоренции во время бунтов. Это позволяло ему думать, что он живет в республике.

Презрение, прозвучавшее в голосе Фьоры, подстегнуло Лоренцо:

– Фьора, я прощаю тебе твой сарказм! Успокойтесь оба! Действительно, пора дать людям понять, кто здесь хозяин!

Не прошло и пяти минут, как на виа Ларга восстановился порядок. Дождь внезапно прекратился, и люди, толпившиеся у дворца, разошлись по своим делам. На главных улицах закрывались лавочки, потому что наступил священный час прогулки. Женщины готовили ужин, а мужчины встречались около Дуомо, сеньории или на Меркато Веккио поговорить о делах или политике. Молодежь предпочитала встречаться на мосту Святой Троицы, на котором всегда царило оживление при заходе солнца. Довольно странно, но именно в это время от стен города исходила какая-то непонятная грусть, потому что звон колоколов был похож на голоса, раздававшиеся с небес.

Облокотившись на один из комодов, Фьора смотрела, как женщины в нарядных платьях и мужчины в камзолах совершали прогулку. Город казался действительно каким-то странным и непонятным: с одной стороны, он вобрал в себя всю цивилизацию, а с другой – именно здесь могла вдруг собраться кричащая толпа, требующая крови, оставляющая после себя трупы убитых на улицах и площадях.

Карло Пацци прикрыл глаза. Ему было плохо, и он нуждался в помощи врача. Вернувшийся Лоренцо увидел, что Фьора стояла перед Карло, держа его за руку.

– Кажется, тебе удалось разогнать их? – спросила молодая женщина. – Что ты им сказал?

– Что он умер, – ответил Лоренцо, показав на лежащее тело.

Фьора кисло улыбнулась, сказав этим все.

– Тебе этого недостаточно? – взорвался Лоренцо. – Что означает твоя улыбочка?

– Да ничего. Я только задаю себе вопрос: можешь ли ты воспротивиться когда-нибудь народному возмущению? А еще мне странно, что они не потребовали у тебя тело Карло, из которого они бы сделали чучело на могиле Джулиано.

– Почему же? Они затребовали его. Особенно старался этот самодовольный осел Лука. Я велел ему убираться и добавил, что, если еще раз увижу его во главе заговорщиков, – отправлю его в тюрьму.

– Ну а потом?

– Не изображай из себя судью, Фьора! Ты этим раздражаешь меня! Я отменил свое распоряжение прикасаться к какой-нибудь могиле. После чего сказал, что Пацци будет захоронен там, где я пожелаю... А пока я прикажу перенести его в комнату.

– Это для того, чтобы твои слуги поняли, что ты лжешь? Вспомнил бы лучше при этом о матери и жене.

– Их здесь уже нет, я отправил их на виллу Кастелло. Ну а что касается моих слуг...

– Ладно, забудем о них! Прикажи самым надежным из слуг подготовить закрытые носилки, которые будут сопровождать люди под командованием Саваджилио. Я увезу Карло к себе, во Фьезоле. Только Деметриос сможет вылечить его.

– Ты хочешь уехать сегодня вечером? Это же безумие! Народ возмутится, увидев эти плотно занавешенные носилки!

– Они не посмеют задать ни одного вопроса просто потому, что все знают, что я твоя фаворитка.

Подумав мгновение, Лоренцо подошел к ней, обнял Фьору и, несмотря на легкое сопротивление, зарылся лицом в ее волосах.

– Тогда мы сделаем лучше! – сказал он шепотом. – Саваджилио останется здесь, а я провожу тебя.

– Ты сделаешь это?

– А почему бы и нет? Все знают о наших отношениях, тогда что же мешает нам действовать открыто? По пути я могу услышать только шуточки относительно ночи, которую проведу с тобой. И не говори ничего! Вспомни о моем письме: каждая ночь без тебя мне невыносима...

Однако в эту ночь Фьора не была так счастлива, как в предыдущие. Она просто позволила любить себя, не отвечая на ласки своего любовника. Может быть, из-за того, что она не ощущала себя действительно раскованной. В соседней комнате, которая пустовала до сегодняшнего вечера, спал Карло, принявший снадобье Деметриоса. У него были сломаны ребра, не считая царапин на лице и голове. Но его присутствие стесняло Фьору, и умелые ласки Лоренцо не могли отвлечь ее от этой мысли.

Удовлетворив страсть, Лоренцо заметил, что никакие попытки снова возбудить ее не привели ни к чему, и он растянулся в кровати, упершись взглядом в балдахин, освещенный мягким светом.

– Тебе следовало сказать мне правду, – вздохнул он. – Ты не любишь меня больше.

– А я никогда и не говорила, что люблю тебя. Как, впрочем, и ты.

– Но мне кажется, что я доказываю свою любовь на деле?

– Нет. Ты доказываешь, что только желаешь меня, мое тело, но твое сердце при этом молчит, – заметила Фьора.

– Однако я ревнив, и несколько часов назад я чуть было не придушил этого несчастного.

– Неужели ты меня к нему ревнуешь? Ты же отлично знаешь, что между нами никогда ничего не было и быть не может! А может, тебя выводит из себя то, что он из рода Пацци?

– Может быть. Хотя он вызывает во мне скорее жалость. Но что ты испытываешь ко мне, Фьора?

– Честно говоря, не знаю. Но мне нравится твоя любовь. И мое тело тянется к твоему, когда ты приближаешься ко мне.

– Но не сегодня вечером, во всяком случае!

– Согласна. Но не следует сердиться на меня: день был трудным.

– А может, тебя стесняет присутствие Карло?

– Да, это так! Я испытываю какое-то странное смущение, словно мы были на самом деле женаты.

– Если бы дело заключалось только в этом! – воскликнул Лоренцо.

Вскочив с постели, он завернул Фьору в простыню вместе с несколькими подушками, несмотря на ее протесты. Выйдя из спальни, он спустился по лестнице, пересек вестибюль и побежал по саду, еще мокрому от дождя, к гроту, в котором Франческо Бельтрами нравилось когда-то уединяться в жаркие летние дни. В центре сада находился маленький фонтан с головой льва, из которого лилась вода, так успокаивавшая когда-то негоцианта. Лоренцо бросил подушки на траву и опустился на них вместе со своей драгоценной ношей.

– Вот, – весело сказал он, – никого поблизости нет! Теперь мы будем любить друг друга.

Фьора не смогла сопротивляться. Возбужденная пылкими ласками, она позволила страсти взять над собой верх.

На следующий день благодаря стараниям Лоренцо маленький грот, украшенный лилиями, атласом цвета морской волны и ковром голубых тонов, стал похожим на очаровательное любовное гнездышко. Их близость приобрела новый оттенок, и возлюбленные чувствовали себя словно в первозданном саду.

Как-то ночью, после душистой ванны, они предались любовным утехам в бассейне. Лоренцо насухо вытер Фьору и предложил ей глоток кипрского вина. Она отпила немного и протянула бокал своему любовнику.

– Мне стыдно, Лоренцо, – сказала она со вздохом. – Но я чувствую, что никогда не смогу расстаться с тобой.

– Вот и прекрасно, любимая. А зачем нам расставаться?

– Ты забываешь, что у меня есть ребенок, которого я не видела вот уже несколько месяцев. Мне так не хватает его!

– Я скоро пошлю за ним, – пообещал Лоренцо. – Я часто думаю о нас, и у меня в голове много планов. Я даже приказал, чтобы для тебя отремонтировали дворец Граццини. Ты будешь в нем жить вместе с сыном. Не говори мне нет! Я сделаю из твоего сына первого человека во Флоренции. Он будет богат, у него будет власть, и ничто не помешает ему служить со временем тому, кому он пожелает. Что же касается нас, мы будем всегда вместе, и я смогу окружать тебя заботой и любовью.

– Любовью? – недоверчиво переспросила Фьора.

– Конечно! Мне кажется, что она крепко соединила нас. Флоренцию скоро ждут мрачные времена, Фьора. А поэтому мне как никогда понадобятся эти счастливые минуты, которые ты даришь мне. Ты займешь в сердцах моих подданных место Симонетты, ибо их всегда тянет к истинной красоте. Им кажется, что Флоренция не может быть блестящим городом, если в нем нет женщины потрясающей красоты. Не тревожься ни о чем, я займусь всеми вопросами. Только вместе мы победим этого проклятого папу, который желает нашей погибели.

Сикст IV действительно начал боевые действия. В своем послании от первого июня 1478 года он отлучал от церкви Лоренцо, «рожденного в беззаконии», главной виной которого было, по его мнению, то, что он все еще был жив, а также приоров сеньории, в которых вселился дьявол, взбесившихся словно злые собаки, ибо они осмелились повесить епископа перед своими окнами.

Лоренцо воспринял эту новость не моргнув глазом. Громы и молнии, которые метал недостойный папа, не трогали его. Он просто отправил в Сьенну в сопровождении надежных людей молодого кардинала Риарио, пребывавшего в ужасном состоянии после убийства, совершенного в соборе. Это, однако, не успокоило папу римского. Флорентийцы получили приказ выдать Лоренцо де Медичи церковному суду, перед которым он должен был отчитаться в своих преступлениях. Но все это было напрасно. Народ не желал больше слушать приказов папы. Он решил единодушно объединиться вокруг своего господина, разделив с ним горе по случаю смерти его брата Джулиано, бывшего самым очаровательным человеком в городе, умевшим красиво и весело пожить.

И тогда папа начал готовиться к «священной войне». Набрав кондотьеров, усилив свой союз с Неаполем и Сьенной, он обратился ко всей Европе, признав всех христианских владык принять участие в битве.

Результат этого послания оказался противоположным. Европейские правители не видели причин для начала боевых действий против Флоренции лишь ради того, чтобы угодить папе, желавшему наказать весь город за убийство, совершенное в церкви. Послания, направленные в Ватикан, составленные в очень любезной форме, свидетельствовали о том, что никому не хочется ввязываться в эту дрязгу. Только один получатель послания не ответил – король Франции.


Как-то вечером, в середине июня, Фьора, знавшая, что Лоренцо, занятый делами, не придет сегодня ночью, прогуливалась в саду с Деметриосом и Карло. Грек быстро поставил его на ноги. Молодой человек, освободившийся от ужасной муки, терзавшей его с детских лет, возвращался к жизни. Карло привыкал к доброй атмосфере, он с радостью принимал услуги уважающих его людей, ему доставляло удовольствие общение с человеком глубокого ума и прекрасной женщиной, относившимися к нему по-родственному. Карло знал, что происходило почти каждой ночью в гроте, но, понимая, что он никогда не был настоящим супругом Фьоры, радовался тому, что после стольких испытаний его подруга обрела подобие счастья. Однако он был не настолько наивен, чтобы не понять, что этот роман недолговечен.

– Два одиноких человека, оказавшихся в одной лодке после кораблекрушения, – сказал он однажды Деметриосу. – Море стихло, небо снова стало голубым, и они надеются прибиться к какому-нибудь берегу и прожить там в вечной любви.

– Ты думаешь, что их связь недолговечна?

– Иначе и быть не может. Они очень разные люди: Фьора красива и слишком горда, чтобы считать себя фавориткой, как этого хочется Лоренцо. И потом, она не любит его по-настоящему. Ее глаза не загораются, когда она слышит, как кто-то произносит его имя. Значит, оно не отдается в ее сердце.

– Но, может быть, однажды оно и откликнется? Ведь бывает, что телесная страсть превращается в глубокое чувство.

– Наполни песком барабан и постучи по нему! Никакого звука не раздастся. Сердце Фьоры – это тот самый барабан. Память о другом занимает в нем все место.

– Но Филипп Селонже умер!

– Может быть, но это ничего не меняет. Сам Лоренцо, даже если он и не догадывается об этом, просто помогает Фьоре растрачивать с удовольствием свою жизнь в ожидании того, что в конце ее она найдет навечно руку, которую избрала.

После этого разговора Деметриос проникся чувством уважения к Карло Пацци. Когда раны его будут излечены, он поможет развиться ему в интеллектуальном смысле, ибо, по его мнению, молодой человек подавал большие надежды.

Деметриос вспоминал об этом разговоре, когда они втроем спускались по лестнице, ведущей к террасе сада. Фьора выглядела беззаботной и счастливой. Держа Карло за руку, она весело болтала с ним о тех изменениях, которые собиралась сделать в доме и вокруг него. Ее тонкий профиль с легкой голубой вуалью резко выделялся на фоне порыжевших холмов, и грек спросил себя, прав ли был Карло, веря, что ее прежняя любовь осталась неизменной? Перед ними была просто красивая молодая женщина, живущая сегодняшним днем. Словно она забыла о недавнем прошлом: о своем доме в Турени, о своей старой Леонарде и в особенности о своем сыне. Та, которую Леонарда когда-то называла своей дочерью, неужели превратилась в бездушное существо, живущее только страстью к Лоренцо и ничего больше не ожидающее от жизни?

«Да, – подумал Деметриос, – я, кажется, старею. Я больше не способен понять ее. Мой разум больше не в состоянии предвидеть будущее. Однако...»

Звук шагов по гравию дорожки прервал мысли Деметриоса. Эстебан бежал по аллее, усаженной апельсиновыми деревьями в горшках, выставленных на улицу из виллы, где они провели всю зиму.

– У меня важные новости! – прокричал он, заметив прогуливающихся. – Король Франции направил посла к монсеньору Лоренцо!

Он слегка задыхался, и последние слова уносились вечерним ветром, но Фьора услышала главное.

– Это хорошо или плохо? – спросила она, не скрывая своего беспокойства.

– Конечно, хорошо! Тем более что речь идет об одном из ваших друзей!

– Друзей? Кто это? Говори скорее, Эстебан! Мы умираем от любопытства!

– Это мессир Филипп де Коммин, донна Фьора! Разве это не ваш друг? Он будет здесь на празднике святого Иоанна.

– Кто он, этот Филипп де Коммин? – полюбопытствовал Карло.

– Лучший советник короля Людовика, несмотря на то, что он слишком молод, ибо ему нет еще и тридцати. Он долго служил покойному герцогу Бургундскому, даже понимая, что его политика была просто безумной. Я хорошо знаю его и могу сказать, как и Эстебан, что это мой очень хороший друг.

– Его приезд доставляет вам радость?

– Конечно. Я надеюсь, что он расскажет мне о моем сыне.

– Мне бы не хотелось огорчать тебя, Фьора, но что может мессир де Коммин сказать тебе о нем? – прервал Деметриос ее. – Он же не знает, что ты здесь.

Деметриос был прав, и молодая женщина помрачнела. Последние сообщения о ней могли прийти во Францию от Дугласа Мортимера, присутствовавшего в папской капелле на ее свадьбе с Карло Пацци.

Грек без труда прочел ее мысли. Он улыбнулся и взял ее за руку.

– Не печалься! Мне просто хочется, чтобы ты не разочаровывалась. Но твое похищение из Плесси-ле-Тур, видимо, наделало много шума, а наш друг Коммин, может быть, расскажет нам, что произошло дальше.

– Я не уверена в этом, – выразила сомнение Фьора. – Он был тогда выслан в Пуату за то, что резко отозвался о поведении короля Людовика. Но, однако, то, что он приезжает сюда в качестве посла, – хорошая новость. Это означает, что он вновь обрел доверие того, кому нравится называть себя «наш господин».

Войдя в комнату, где Хатун сидела и грызла фисташки, Фьора почувствовала себя слишком возбужденной. Ей было приятно, что она вновь увидит Коммина: разве этого человека не ценили больше всего во Франции? Она сможет узнать от него, как к ней относится король. Людовик, конечно, много сделал для того, чтобы помочь ей после того, как с ней так жестоко обошлись Риарио и Иеронима, но она знала его переменчивый и требовательный характер: как он воспринял ее свадьбу с Карло?

Для Флоренции эта новость была хорошей. Людовик XI, который всегда был верен союзу с Медичи и не очень уважал папу римского, постоянно оскорблявшего его, направив своего лучшего советника, хотел подтвердить этим, что флорентийцы были его друзьями.

Когда Хатун помогала ей раздеться, Фьора подумала, что у Лоренцо не будет времени встретиться с ней до дня святого Иоанна. Подготовка к этому самому важному для города празднику должна была отнять у Лоренцо много времени, особенно с учетом приезда посла дружественной страны. Она совсем не огорчилась при мысли об этом. Наоборот, почувствовала даже какое-то облегчение и решила ночью, лежа под белым покрывалом в своей большой кровати, отправить на следующий день записку Лоренцо с просьбой не приходить к ней до праздника. Ей надо было приготовиться к встрече с Коммином, который мог почувствовать жар ее чувств, что ей было невыносимо. Положение официальной фаворитки, которым она гордилась до этого времени, стало тяготить ее.

Поэтому Фьора обрадовалась, когда утром получила записку от Кьяры, которая приглашала ее приехать к ней на праздник святого Иоанна. Она чувствовала, что ее подруга поможет ей подготовиться к встрече с послом. Но не только поэтому она особенно готовилась к этому празднику – ей хотелось выглядеть самой красивой. И она даже не знала почему.

На следующий день благодаря богу погода была просто великолепной. На рассвете розы, соперничая друг с другом, расцвели яркими красками. Под лазурным небом Флоренция, вымытая и одетая как невеста, со своими белыми виллами и темными кипарисами, была похожа на открытый сундук с волшебными сокровищами.

Праздник начался с самого утра. Каждый дом, даже самый бедный, принарядился. Оливковые веточки повсюду украшали изображение святого.

Во дворце Альбицци Кьяра все приготовила: на окнах висели ветки красного и белого сандала, перевитые золотыми нитями, а внизу по обеим сторонам дверей располагались картинки, посвященные религиозному празднику, а также сцены из жизни святого Иоанна. Статуэтки из слоновой кости, изображающие святых, защитников семьи, словно восхваляли героя дня. Вокруг висели гирлянды роз и жасмина, от которых исходил сладкий запах, флаг Альбицци развевался над крышей из розовой черепицы. Повсюду царило радостное оживление.

Поэтому Кьяра и удивилась, когда, спустившись на улицу полюбоваться праздником, она встретила своего дядюшку, одетого в рабочую блузу из грубой ткани, со старой шляпой на голове, держащего в руке приспособления для ловли бабочек. Выходя из дома, Людовико вел осла под уздцы.

– Ты куда это собрался? – набросилась на него Кьяра.

– В Мюгелло, боже мой! Сегодня же самый подходящий день для ловли бабочек! Я уверен, что охота будет удачной и...

Взяв его за руку, Кьяра повернула дядю лицом к дому:

– Посмотри! Тебе это ни о чем не говорит?

– Да, дитя мое, это так красиво. Ты ждешь гостей?

– Дядюшка, это же день святого Иоанна, и тебе стоит занять свое место в празднествах.

– Ты так полагаешь? День святого Иоанна... – И вдруг до него дошло, – Господи! День святого Иоанна! О чем я только думал? Правда, я должен... Ты уверена, что мне надо идти туда?

– Абсолютно, дядюшка Людовико! Ты один из самых уважаемых людей в этом городе! Иногда тебе небесполезно вспоминать об этом!

– Да, конечно! Но жаль тратить такой прекрасный день на праздник! Но что же, пойдем наряжаться.

Он вошел во дворец в сопровождении Кьяры, решившей, что ей лучше самой присмотреть за чудаком. Но она не могла удержаться от улыбки при виде Фьоры, которую одевала Хатун.

– Боже мой! Как ты красива!

Это было платье из плотной красной тафты, шуршащее при каждом ее движении и похожее на кардинальскую сутану, если бы не его глубокое декольте. На Фьоре не было никаких украшений, кроме крупного рубина, подвешенного на лбу на повязке. Густые черные волосы, перевитые золотой нитью, спускались ниже талии молодой женщины.

Хатун, хлопоча вокруг Фьоры, восхищалась своей хозяйкой.

– Подумать только! Настоящая красная лилия Флоренции!

– Верно, Хатун, – вздохнула Кьяра, – и народу это тоже понравится. Что ты хочешь доказать, Фьора? Что город так же весь принадлежит Лоренцо, как ему принадлежишь ты?

– И да и нет. В основном я хочу поразить французского посланника. Он обладает достаточно тонким умом, чтобы понять значение этого красного платья: я – дочь Флоренции и останусь ею навсегда.

– А? Так, значит, ты уже приняла решение?

– Да. Коммин – человек, способный понять мои проблемы и передать их королю. Он поможет мне доставить моего сына и Леонарду во Флоренцию. Сегодня вечером, во время бала, я скажу об этом Лоренцо. Ведь у нас больше нет других возможностей воссоединиться.

– Ты все хорошо обдумала?

– Конечно. Видишь ли, Кьяра, я принадлежу этому городу. До самой смерти моего отца я была его частицей. Ураганный ветер разметал все и унес меня далеко-далеко. Если богу будет угодно, чтобы я снова вернулась, я не пойду против его воли.

– Тогда зачем же ты обманываешь сама себя? Ты ведь любишь Лоренцо, и этим все сказано.

– Нет, ничто не изменилось с тех пор, как мы говорили с тобой об этом. Повторяю: это мое тело жаждет его, и я уступаю его прихоти, но я не вижу причин, которые заставили бы меня отвернуться от той жизни, которая может быть и прекрасна, но которая мне не по душе.

– Значит, ты решила судьбу маленького Филиппа? – спросила Кьяра.

– Мой сын пока еще слишком мал и успеет полюбить Флоренцию, как ее люблю я.

Кьяра обняла подругу. Ее глаза радостно заблестели.

– Это лучшее, на что я рассчитывала, – сказала она. – Буду откровенна, я хотела испытать тебя. А теперь, когда я знаю, что ты остаешься с нами, сердце мое переполняется радостью. Ты и Карло оставишь подле себя?

– Конечно! Ему ведь так хорошо во Фьезоле, да к тому же он искренне привязался к Деметриосу. А то, что его считают погибшим, так это для него настоящее спасение. Но мы, кажется, заболтались. Ты будешь готовиться к процессии, а то она скоро начнется?

– Уже иду. Ничто не может мне помешать в этом. А уж как мне хочется поближе рассмотреть французского посланника!

Пока Кьяра выбирала себе наряд. Флоренция приступила к празднованию дня святого Иоанна. Торжества начались с раннего утра. Люди несли самые дорогие подношения святому своего любимого города: дорогое сукно, валансьенские кружева, шуршащие шелка и тафту, изысканную серебряную посуду. Процессия длилась до самого полудня. На праздник прибывали люди из всех областей Флоренции, представители духовенства, юноши и девушки с белыми крыльями на спине, окаймленными золотым ободком, изготовление которых стоило Сандро Боттичелли большого труда. Эти украшения составляли реликвию города. Толпы народа скопились в церкви Дуомо на праздничную мессу.

Это была первая большая церемония в храме, оскверненном убийством Джулиано Медичи. Накануне архиепископ Флорентийский провел церемонию очищения церкви святой водой и благовониями. После мессы все разошлись по домам передохнуть и набраться сил, так как впереди ожидались большие скачки. На улицах прямо с лотков раздавали булочки и сладости, а на площади Чианти, где обычно брали воду, жаждущим подавали кувшины виноградного вина.

Группы музыкантов весело играли на скрипках, флейтах и тамбуринах. Самые знатные дамы сидели на трибунах, откуда наблюдали, как проходил праздник. Фьора увидела Лоренцо, одетого по своей привычке во все черное, но с тяжелой золотой цепью, усеянной рубинами, на шее. За эту цепочку можно было отдать целое королевство. На его шляпе также сверкал крупный рубин. Рядом с ним шел молодой светловолосый человек с золотой лилией на шляпе. Это был Филипп де Коммин, а сзади него мелькал берет с огромным пером, заставивший сильнее забиться сердце Фьоры. Неужели Дуглас Мортимер тоже проделал этот долгий путь, чтобы попасть на праздник? А почему бы и нет? Разве Людовик XI не дорожил своим молодым и талантливым советником, чтобы отпустить его одного, без охраны, в эту неспокойную Италию? А кто, как не Мортимер, был лучшим телохранителем?

Ей так хотелось броситься навстречу своим друзьям, но строгие правила этикета удержали ее.

Приближался час обеда, и надо было вернуться во дворец Альбицци. Дядюшка Людовико не переставал ворчать по поводу бессмысленных светских развлечений, которые только испортили такой святой день, созданный для скромных радостей науки. Его брюзжание усиливалось еще и тем, что ему пришлось надеть вместо удобной рабочей одежды наряд из тяжелой ткани, отороченный черной куницей.

– Зимой в таком одеянии еще куда бы ни шло. Но в эту жару! Я весь вспотел и стал красный, как рак.

– Дядюшка, ты можешь разоблачиться, когда пойдешь отдохнуть после обеда, – сказала Кьяра. – Я приказала Коломбе, чтобы она принесла твоего любимого холодного вина, может, это освежит тебя, – добавила она в утешение. – И кроме того, дорогой мой, не забывай, что в тебе течет кровь Альбицци, и в такой день надо быть одетым подобающим образом, в соответствии с твоим положением.

Однако жара не помешала дядюшке Людовико воздать должное вкусным блюдам: жареным сосискам из печенки, обильно политым острым соусом и посыпанным пряными травами, душистой дыне и своему любимому кьянти. После трапезы он удалился в свой прохладный кабинет в ожидании часа, когда нужно будет вновь подняться на трибуны, с которых знатные люди города наблюдали за скачками.

После дневного праздника, в котором принимали участие различные ремесленные цеха, придававшие блеск Флоренции, в праздничное действо включились люди из разных городских кварталов, участвовавшие в скачках на лошадях без седла и без стремян по заранее определенному маршруту. Призом было «палио», прекрасный отрезок ткани, самый красивый, даримый Лоренцо Великолепным победителю.

Люди с хоругвями и свечами шли до самой Баптистерии.[1] Потом останавливались перед сеньорией, тоже богато украшенной по случаю большого праздника.

А над величественным дворцом из серого камня реяли шелковые знамена с эмблемами подчиненных городов. На вершине самой высокой башни развевалось знамя Флоренции – королевы всех городов. Вокруг площади были построены небольшие деревянные башенки городов-союзников Флоренции. Окна этих башенок были украшены флажками из тафты, шелка и других дорогих тканей. Мостовые, пестревшие нарядными праздничными одеждами горожан, походили на лужайку с яркими весенними цветами. Вдоль площади были натянуты шелковые веревки, ограждающие место для кавалькады. На площади Дуомо настежь открытые бронзовые двери Баптистерии позволяли увидеть целый лес зажженных свечей, придающих ей особенную торжественность. А немного дальше стояли разноцветные палатки наездников, державших в руках флаги с красной лилией Флоренции или голубые стяги с золотой лилией короля Франции.

Площадь наполнили стройные звуки церковного хора и органа. Затем вступили гобой, виола и тамбурин. По левую и правую руку архиепископа, чью мантию, шитую золотом, несли церковные служки, стояли дьяконы с серебряными кадилами, дым от которых доходил до самой большой красной трибуны, где сидели Фьора и Альбицци. Кресло по соседству должны были занять Лоренцо Великолепный и его почетный гость.

Дядюшка Людовико нашел еще один повод, чтобы поворчать: запах ладана вызывал у него кашель. Он так хотел бы сейчас очутиться в долине Мюгелло и подышать там свежим воздухом. Кьяра не выдержала и одернула его:

– Да хватит тебе ворчать, дядюшка Людовико! Тебе выпало счастье сопровождать самую красивую женщину нашего города, а ты только и думаешь о своих бабочках! Ведь на нас смотрят!

И действительно, все взгляды были обращены в сторону Фьоры, которая в ярко-красном платье выглядела как королева. Когда она подходила к своему креслу, возбужденная толпа бурно приветствовала ее.

Она отвечала благодарной улыбкой и грациозным наклоном головы, счастливая от того, что народ Флоренции выражал ей искреннюю сердечность и восхищение. Однако Фьора хорошо знала, что настроение народа очень переменчиво. Но сейчас тучи развеялись благодаря любви Лоренцо, и жители города были готовы преклониться перед ней, как когда-то перед красавицей Симонеттой, прозванной Звезда Генуи.

– Клянусь, – сказала Кьяра с гордостью за подругу, – что именно ты будешь вручать пальму первенства победителю.

– Ты в этом уверена?

– Уверена, иначе зачем бы нас нужно было сажать в первый ряд, по соседству с креслом Лоренцо? А этим вечером ты станешь королевой бала.

– Знаешь, Кьяра, днем куда бы ни шло. А вот вечером во дворце Медичи, в доме матери и супруги Лоренцо, подобная ситуация будет неловкой.

– Вот еще новости! Да после смерти Джулиано женщины из рода Медичи ни разу не приняли участия ни в одном празднике. А сегодня утром они слушали мессу в личной капелле, так как донна Лукреция не желает идти в Дуомо, где убили ее сына... Смотри! А вот и твой принц!

Серебряные трубы, украшенные шелковыми флажками с гербом Медичи, возвестили о приходе Лоренцо Великолепного и его французского гостя, сопровождаемых почетным кортежем. Оба синьора направились к трибуне. Все дружно поднялись, приветствуя их. Лоренцо и Коммин шли, держась за руки, подчеркивая этим согласие между обеими странами. Сзади Коммина маячила высокая фигура Мортимера, за которым следовали шотландские гвардейцы.

Было видно по всему, что король Людовик XI хотел придать своему послу как можно больше пышности в глазах флорентийцев.

Дойдя до нижней ступеньки трибуны, мужчины остановились, чтобы приветствовать всех по очереди. А когда они поднялись и уже готовы были занять свои места, Фьора почувствовала на себе их восхищенные взгляды. Ее сердце дрогнуло от радости. Взгляд Лоренцо обжег ее таким знакомым огнем. Однако едва уловимая улыбка Коммина и быстрый взгляд его голубых глаз, казалось, выражали легкую грусть.

– Он, должно быть, сожалеет о том, какую женщину потеряла Франция, – прошептала ей на ухо Кьяра.

– Но мы ведь с ним большие друзья и останемся ими навсегда, – возразила Фьора. – Я очень люблю мессира де Коммина, ты же знаешь!

– И он тебя тоже, и как мне кажется, больше, чем ты думаешь.

– Да ты с ума сошла! Придет же такое в голову!

Пока молодые женщины тихо переговаривались, Лоренцо и Коммин поднялись вверх по ступенькам, покрытым красным ковром, ведущим к почетным креслам. Но вместо того, чтобы занять свои места, они направились прямо к Фьоре, которая присела в глубоком реверансе, поочередно приветствуя одного и другого.

В голосе Лоренцо неожиданно прозвучали металлические нотки:

– Господин посол, вы сказали мне, что вас связывает давняя дружба с одной из самых красивых дам нашего города. Полагаю, видя ваше нетерпение, я угодил вам, устроив вам встречу.

– Это именно так, монсеньор, и я вам безмерно признателен. Мадам графиня де Селонже, – добавил он уже по-французски, обращаясь к Фьоре, – для меня большая радость вновь видеть и приветствовать вас от своего собственного имени и от имени короля Франции, моего господина.

Наступило неловкое молчание. Фьора, потрясенная тем, что ее назвали по имени, которое ей уже не принадлежало, не знала, что ей ответить. Она стиснула руки, чтобы хоть как-то унять дрожь, от волнения она даже забыла, что надо ответить на приветствие французского посла. Затем, собравшись с духом, она наконец вымолвила:

– Мессир Филипп, я вижу за вашей спиной сержанта Мортимера. Вероятно, он скажет вам, что у меня больше нет права называться этим именем...

– Почему же? – спросил Коммин. – Для того, чтобы не считать себя больше супругой графа де Селонже, надо быть его вдовой. А мессир Филипп де Селонже... жив.

– Что вы сказали?!

– Он жив, – повторил Коммин и, увидя состояние Фьоры, поспешно добавил: – Ну-ну, возьмите себя в руки. Может быть, новость, которую я вам принес, несколько неожиданна. Прошу простить меня, но я был уверен, что она обрадует вас.

– А вы не ошибаетесь? – Фьора боялась, что поняла что-то не так. – Но эта казнь?..

– ...Не была доведена до кровавого конца. Видите ли, губернатор Дижона отдал приказ о ее отмене в самый последний момент. Занесенный над головой меч палача даже на волосок не коснулся вашего мужа.

Пренебрегая всякими приличиями, Фьора буквально рухнула в кресло, сдерживая смех и слезы, душившие ее. Жив! Филипп жив! Значит, он где-то дышал тем же воздухом, что и она под этим благодатным небом. Значит, она вновь увидит его, дотронется до него, посмотрит ему в глаза, ответит на его улыбку, а его сильные руки обнимут ее! Глазами, полными слез, она смотрела на Коммина, который с беспокойством склонился над ней:

– Мадонна! Как вы побледнели! Да вы плачете?

– От радости! О мой друг, вы были так неосторожны! Разве вы не знаете, что слишком большое счастье тоже может убить?

– Простите меня, ради бога! Мы с вами еще поговорим. Мне надо многое вам сказать...

Оставив Фьору с ее подругой, протянувшей ей платок, смоченный душистой водой, Коммин пошел к Лоренцо, который уже сидел на своем месте. Снова заиграли трубы.

– Полагаю, что ты не упадешь в обморок, – сказала Кьяра с беспокойством. – Ведь на тебя все смотрят!

– Пусть смотрят! Не всякий же раз им представится случай увидеть счастливую женщину. Безмерно счастливую!

– Но до сих пор ты, кажется, не была несчастна? – спросила подруга с легким упреком.

– А может быть, и была! Да, мне было хорошо, я испытала радость, я удовлетворила свою гордость. Но то, что я испытываю сейчас, это совсем не то! Как бы тебе это объяснить? Такое впечатление, что в одно мгновение во мне все перевернулось...

Кьяра не отвечала. Взглядом она искала Лоренцо, и, когда их глаза встретились, она прочла в них неизъяснимую тоску. Что касается Фьоры, она никого больше не замечала, ее мысли были далеко отсюда, в сотнях лье от Флоренции, которую она любила и в которой еще несколько минут назад решила остаться навсегда. В мыслях она уже спешила навстречу человеку, которому навеки отдала свое сердце.

В этот вечер она не появилась на балу Медичи. После скачек Фьора отправилась во Фьезоле в сопровождении двух слуг Альбицци.

– Скажи мессиру де Коммину, что я жду его, – доверительно сказала она своей подруге.

– Но вы могли бы поговорить сегодня вечером на балу.

– Нет, только не на балу, – покачала головой Фьора – Мне нужно побыть одной, Кьяра. И я хочу вернуться домой.

– Что-то подсказывает мне, что ты уже вернулась...

Глава 3

Никогда не надо говорить «прощай»

– Где он?

Филипп де Коммин сидел в кресле, положив руки на его подлокотники. Фьора устроилась за столом напротив него.

– Я ничего толком не знаю, – вздохнул он. Де Коммин смотрел на Фьору своими чистыми голубыми глазами, как бы прося извинения, но Фьора была не настолько простодушна, чтобы не понять, что за ними скрывалась дипломатическая хитрость.

– Но здесь что-то не то, – сухо сказала она. – Как это вы, который в курсе всех дел, не знаете этого?

– Не приписывайте мне ни ловкости, ни какой-то особенной осведомленности. Надеюсь, вы не забыли, что я был сослан на много месяцев. Поэтому единственное, что я могу вам сказать, так это только то, что мне велел передать наш король: ваш муж был помилован в тот момент, когда его вот-вот должны были казнить.

Деметриос, присутствующий при разговоре Фьоры и де Коммина, подошел к серванту и, наполнив бокалы мальвазией, протянул один из них гостю.

– Попробуйте, – предложил он с улыбкой.

– Вы хотите сказать, – продолжала Фьора, – что, сойдя с эшафота, он просто растворился в толпе? Это так не похоже на короля Людовика.

– Нет, конечно. Сначала его препроводили в дижонскую тюрьму, а оттуда куда-то в другое место. Только не спрашивайте куда, ибо мне это действительно неизвестно. Наш господин считает нужным сам сказать вам об этом при вашей встрече, так как он, разумеется, ждет вас.

Радостная улыбка осветила лицо молодой женщины.

Значит, больше не надо было сомневаться, нужно ли ехать во Францию. Его величество решил призвать ее к себе, а это означало, что она вновь может обрести свое счастье.

– Как это чудесно, что мы поедем вместе! В беседах с вами время в дороге летит незаметно!

Дуглас Мортимер, который в этот момент опустошал корзину с медовыми коврижками с миндалем, запивая их виноградным вином, рассмеялся:

– Придется вам, донна Фьора, довольствоваться моим обществом. Это мне приказано сопровождать вас, для чего я здесь и нахожусь. А мессир де Коммин поедет дальше в Рим.

– В Рим! Боже, а что же вы там будете делать? – спросила Фьора. Потом добавила, извиняясь: – Простите мне, пожалуйста, бестактное любопытство.

– Ну что вы, что вы! Все объясняется очень просто. Я очень рад, что нашел вас здесь, и теперь спокоен за вашу судьбу. Ведь у меня был приказ найти вас в Риме и отправить первым же пароходом во Францию, чего бы это мне ни стоило. Для этого мне пришлось прихватить с собой такое многочисленное войско.

– Не хотите ли вы сказать, – вставил Деметриос, – что собирались заставить папу выдать Фьору?

– Именно так. Королю не нравится, когда его посланники исчезают бесследно или становятся жертвами нерадушного приема. Ну а пока можно сказать, что все хорошо, что хорошо кончается. Хотя с его святейшеством еще не все окончено.

– Королю Франции угодно быть посредником в улаживании конфликта между Римом и Флоренцией? – не удержался от вопроса Деметриос, который все больше входил во вкус политических игр с тех пор, как ему пришлось пожить около Людовика XI.

– Ни в коем случае. Моя миссия в Италию имеет двойную задачу: заверить Флоренцию в том, что Франция будет оказывать ей помощь и поддержку, а что касается папы римского, то я должен дать ему понять, что король гневается на него. У меня с собой есть для него письмо, которое, может быть, образумит папу.

Это письмо содержит предложение короля созвать в ближайший месяц в Орлеане представителей церкви для восстановления Прагматической Санкции,[2] установленной в свое время в Бургесе еще при царствовании Карла XII. Он требует собрать генеральный церковный совет и будет просить у него низложения Сикста IV. А в конце письма король пожелал папе, чтобы тот, ослепленный ненавистью к Флоренции, немного прозрел, ибо настоящая опасность грозит со стороны Турции.

Деметриос аж присвистнул:

– Надеюсь, вы выйдете живым и невредимым из всей этой истории?

– Это меня как раз не волнует. Даже если со мной что-нибудь случится, нашему повелителю все равно удастся восстановить это старое право наследования Королевства Неаполя, и он пошлет для этого армию в Арагон. А армия эта будет все равно проходить через Рим.

– Для суверена, который якобы не хочет войны, – вставила Фьора, – он торопится проглотить всех разом.

– Но это всего лишь пустая угроза, донна Фьора. Король слишком разумен, чтобы идти на опасные авантюры. А Италия ему интересна только как союзник Флоренции и Венеции. В данный же момент главное для него – знать, сплотятся ли вокруг монсеньора Лоренцо сеньория с духовенством против происков Сикста.

– Флорентийцы не такие трусы! – воскликнула Фьора, гордая за свой народ, который она горячо любила. – Отлучение Лоренцо и настоятелей усиливает их возмущение папой. А что до войны, так люди прекрасно понимают, что она неизбежна. И не надо обольщаться тем, что мы только и умеем беспечно веселиться во время праздников.

– Война? Согласен, но интердикт?[3]

– Надеюсь, папа не дойдет до этого? – спросил Деметриос.

– Наши осведомители в Риме передали нам как раз обратное: папа об этом серьезно подумывает. И такой человек считает себя набожным! А ведь он готов на все, чтобы только поставить Флоренцию на колени, погубить Медичи и завладеть богатством и властью. Как вы думаете, что должен делать город в такой ситуации? Сдаться?

– Ну уж нет! – воскликнул Деметриос. – Люди, воспринявшие греческую культуру и философию, уже никогда больше не вернутся к прежним варварским временам. И я даже готов предсказать вам, что произойдет, если духовенство будут принуждать исполнять то, что приказал папа: оно просто скинет его, как ненужную вещь. Во всяком случае, я был бы сильно удивлен, если архиепископ подчинился бы ему.

– До чего же приятно разговаривать с вами, Деметриос, – сказал Коммин, улыбнувшись. – Вы необычайно проницательны. Но хватит политики! После такой трапезы это даже просто неприлично!

– Тогда о чем же еще вы хотели бы поговорить? – спросила Фьора с улыбкой. – Ведь политика поглощает три четверти вашей жизни.

– Тогда поговорим о вашем будущем. Я, кажется, говорил вам, что в вашем доме, в котором вас ждут с нетерпением, все осталось по-прежнему. Полагаю, что и вы сами хотите туда вернуться как можно скорее.

– Еще как хочу! – воскликнула Фьора. – Я так скучала все эти месяцы разлуки по моим домочадцам. А мой сын даже не знает меня, ведь меня похитили сразу же после его рождения. Вдруг я не понравлюсь ему?

– Выходит, у парня плохой вкус, если он не признает такую мать, как вы, донна Фьора, – вздохнул Мортимер, вставая из-за стола после сытной еды и прохаживаясь по огромному прохладному залу. – Но мне лично кажется, что вы зря беспокоитесь, ведь сам король обожает вашего мальчика. Уж как он радуется, когда видит его. А как возвращается с охоты, так всякий раз заглянет в ваш замок, чтобы только взглянуть на дитя.

– Это правда? Он приходит навестить моего Филиппа?

– Ну да! Вы же знаете, как он заботится о наследнике престола, слабом и хрупком ребенке! А этот малыш без отца и матери очень трогает его. Он ему как родной дедушка.

– Кто бы подумал, что он такой заботливый и нежный! – прошептала в волнении Фьора. – Я не считаю себя достойной его доброты, но буду счастлива встретиться также и с ним.

– Отлично! Так когда же мы отправимся в путь? – спросил шотландец.

Они решили отправиться в путь на следующей неделе, чтобы Фьора успела как следует собраться, к тому же ей не хотелось обижать Лоренцо поспешным отъездом. Итак, Фьора и Коммин должны будут покинуть Флоренцию в один и тот же день, но в разных направлениях: один поедет сначала в Рим, а потом снова вернется во Флоренцию, так как король считал, что его посланник должен быть рядом с Медичи в эти тяжелые времена; другая направлялась во Францию, не зная, вернется ли она когда-нибудь во Флоренцию, так как теперь это зависело только от решения Филиппа.

Когда гости уехали в город, Фьора, взяв под руку Деметриоса, увела его в сад. Стояло лето, вдоль дорожек сада, посыпанных гравием, распускались розы, а лавровые деревья уже покрылись букетиками цветов. При виде этой красоты у Фьоры сжалось сердце: неужели ей придется покинуть и этот дом, и этот сад? Деметриос, наблюдающий за ней, заметил, как слеза задрожала на ее ресницах. Он крепче сжал ее руку:

– Тебе жаль уезжать отсюда?

– Ты знаешь, да... И все-таки ты не можешь себе представить, как я хочу поскорее увидеть Филиппа. Мы могли бы снова стать счастливыми. Порой мне кажется, что я сама себя плохо понимаю. Как будто во мне живут две женщины.

– Не «как будто», а так оно и есть. Одна женщина связана с Флоренцией глубокими корнями, воспоминаниями счастливого детства и юности, другая страстно любит своего мужа. Ты же страдаешь при мысли о том, что должна покинуть свой любимый город, не зная, что ждет тебя впереди. Скажешь, я не прав?

– Ты всегда прав. Ведь мы с Филиппом так мало пробыли вместе, а успели причинить друг другу столько боли.

– Не хочешь ли ты сказать, что, если бы не твой сын, ты бы не вернулась?

– О нет, ни на один миг! Какие бы испытания ни ждали меня впереди, моя жизнь – это Филипп, и я никогда не откажусь от него.

Садовая дорожка незаметно привела их к гроту. Деметриос указал на него легким кивком:

– Ну а как же этот?..

– Он забудет меня. И очень скоро. Ведь ему предстоит защищать свой город, да и флорентиек, мечтающих о нем, не так уж и мало. Взять хотя бы Бартоломею дель Нази, а уж о других я и не говорю.

– Возможно, ты и права. А ты сама-то сможешь его забыть?

– Никогда... Хотя нет, ведь я его уже начинаю забывать.

– Довольно интересный ответ, – усмехнулся Деметриос. – Я бы сказал, трудный для понимания. Даже для мужчины, который считал себя знатоком женщин!

– Безусловно, это трудно объяснить. Лоренцо исцелил мои душевные раны, которые казались мне неизлечимыми. Это он вернул мне вкус к жизни, окружил теплом, дал столько радости. Но ведь и я со своей стороны сделала все возможное, чтобы залечить его рану, нанесенную ему смертью его любимого брата.

– А если ему вздумается оставить тебя навсегда при себе и вопреки всему?

– Ты хочешь сказать, что он оставит меня насильно? – изумилась Фьора.

– Хотя бы!

– Нет, он не таков. Знаешь, он мне сказал однажды, что надо успеть быть счастливым, потому что никто не знает, что нас ожидает завтра. Я уверена, что он понял, что это «завтра» для него уже наступило.

Они помолчали, любуясь красотой оливковой рощи, которая открылась их взору, едва они зашли за ограду сада. Серебристые ветки деревьев уже сгибались под тяжестью плодов. Грек остановился возле одного дерева с узловатым стволом, сорвал маленькую веточку с зеленым плодом и протянул ее молодой женщине:

– Храни ее в память обо мне.

– Как, разве ты отпустишь меня одну? – с грустью спросила она. – А я думала, что вы с Эстебаном вернетесь во Францию.

– Нет, Фьора. Довольно мне скитаться по свету, я слишком стар. А если ты позволишь мне остаться в этом доме с моим верным Эстебаном, то мне лучшего в жизни и не надо. Да и не думаю, что Леонарда зарезала бы теленка по поводу моего приезда.

– Она так обрадуется моему приезду, что и тебя встретит с распростертыми объятиями. Ведь в душе она очень любит тебя.

– Фьора, отвыкай от привычки приписывать людям чувства, которые ты испытываешь ко мне. Леонарда никогда не любила меня и даже немного побаивалась. Возможно, не без оснований, но дело не в ней. Просто я хочу остаться здесь, потому что эта прекрасная страна напоминает мне мою родину. Я здесь обрел мир и покой.

Фьора нежно погладила веточку и произнесла с улыбкой:

– Ты подарил мне ее как символ мира?

– Да! И это намного серьезнее, чем тебе может показаться. А теперь я попрошу тебя выполнить одну мою просьбу. Обещай, что ты выполнишь ее.

– Если ты настаиваешь.

– Да, я настаиваю. Во-первых, не говори Лоренцо того, о чем ты сейчас со мной поделилась. Ведь он любит тебя намного сильнее, чем тебе кажется, и его гордость не допустит, чтобы ты считала его просто любовником.

– Но я никогда ничего подобного не говорила! – воскликнула Фьора.

– Может быть, но в каком-то смысле получается именно так. Обещай мне и еще одну вещь. Никогда не говори Филиппу Селонже, что ты была любовницей Лоренцо Медичи. Предупреждаю тебя об этом, так как хочу сохранить не только твое спокойствие, но и жизнь. Ведь Филипп в порыве гнева способен на все.

– Однако не он ли простил мне связь с Кампобассо?

– Я не верю тому, что он простил тебе это. Знай, что придет время, и он еще припомнит тебе это. Умоляю, не делай ему никаких признаний, которые вы, женщины, имеете слабость делать на подушке! Я хорошо знаю твоего мужа, он безумно любит тебя и готов забыть увлечения, которые были во время войны, но он никогда не простит матери своего сына, что она утешалась в объятиях Лоренцо Великолепного. Даже если она в этот момент считала себя вдовой. Итак, не забудь выполнить эти два обещания, – серьезно сказал грек.

– Да! Я не забуду. Ты намного благоразумнее меня.

– И еще. У меня есть к тебе вопрос деликатного свойства.

– Я слушаю.

– Ты уверена, что не беременна?

Лицо Фьоры залилось краской. Ни разу в разгар страсти ей в голову не приходила мысль об этом.

– Не... думаю. Нет.

– Ну вот видишь, ты не уверена! Слушай меня внимательно. Сейчас я дам тебе одну микстуру. При малейшем подозрении на беременность ты выпьешь ее всю залпом и запьешь медом. Сначала тебе будет так плохо, что тебе покажется, что ты умираешь. И это мучение продлится два дня. Зато потом ты смело сможешь глядеть в глаза своему мужу.

– А это не будет преступлением?

С высоты своего роста Деметриос внимательно посмотрел на молодую женщину, устремившую на него взгляд своих лучистых серых глаз, в которых застыл беспокойный вопрос. Никогда раньше она не казалась Деметриосу такой прекрасной. Одетая в простое платье из тонкой ткани, расшитое полевыми цветами, с волосами, заплетенными в толстую косу, которая спускалась по груди до самой талии, она была олицетворением самой весны. В руках она держала легкий зонтик от солнца, прикрывавший ее нежное лицо и длинную, точно выточенную из белого мрамора, шею. Безупречны были тонкая талия, округлые бедра, легкая грациозная походка, приводившие Лоренцо в такой восторг. Ее редкая красота стала истинным украшением королевства. Деметриос подумал, что Медичи едва ли сможет в объятиях других женщин, так страстно желающих его, когда-нибудь забыть Фьору. Он вспомнил, как однажды Лоренцо сделал ему признание:

– Обладание Фьорой равнозначно обладанию красотой всего мира. А держать ее в своих объятиях, познать всю прелесть ее любовной страсти, на которую не способна ни одна женщина в мире, и есть настоящее счастье.

Фьора вопросительно продолжала смотреть на Деметриоса, ушедшего в свои мысли.

– Ну? Ты так и не ответишь мне? Ведь это преступление – изгонять из своего чрева собственного ребенка!

– Согласен. А когда твой муж, узнав обо всем, из ревности убьет вас обоих, не будет ли это двойным преступлением? Стоит мне подумать об этом, у меня останавливается сердце. Так что возьми это и спрячь. Повторяю: мужу ни слова!

Они повернули назад к дому. Идя вдоль ограды сада, они увидели Карло, которому садовник помогал устанавливать ульи с пчелами. Молодой человек любил пчел и проявлял большой интерес к их разведению. Закатав рукава халата из грубой ткани, с растрепавшимися на ветру волосами, он устанавливал очередную раму с пчелиными сотами. И весь просто сиял от счастья.

Фьора пригласила его отобедать в обществе своих друзей Коммина и Мортимера. Но уговоры ее были напрасны: он стеснялся своей внешности.

– Довольно того, что шотландец уже видел меня, – сказал он Фьоре извиняющимся тоном, – но не хватало еще, чтобы на меня смотрел господин посол.

– Ну что вы такое говорите, Карло? Все знают, что наш брак недействителен, но нас с вами связывает глубокая дружба. Дорогой мой, у меня никогда не было брата, теперь я думаю, что обрела его!

– Господи! За что же мне такое счастье! Знайте, у вас никогда не будет брата нежнее меня! И все-таки не просите меня быть с вами за обедом.

Жизнь на свежем воздухе шла ему на пользу, она восстанавливала его силы, его бледные щеки даже порозовели.

– Ты не хочешь взять его с собой во Францию? – тихо спросил грек.

– Это было бы самым лучшим решением. Не забывай, что его считают умершим.

– Но мне кажется, что ему лучше остаться здесь. Пока он находится под покровительством Лоренцо, никто не осмелится тронуть его. Во Франции он будет чувствовать себя рыбой, выброшенной на сушу. К тому же климат этой страны идет ему на пользу. А я со своей стороны помогу ему удовлетворить его жажду к знаниям.

– Другими словами, – печально промолвила Фьора, – из нас двоих ты выбрал его. Я, кажется, начинаю ревновать.

– О, я польщен, – невесело улыбнулся Деметриос. – Но если говорить серьезно, Фьора, мы с Эстебаном должны остаться здесь. Потому что даже я не могу сказать, что бы нас ожидало там. Может быть, огромное счастье, которого бы я желал от всего сердца, а может быть, новые испытания, которые неизбежны в наше безжалостное время. Главное, будь уверена в том, что у тебя есть дом, что мы – твоя родная семья, которая всегда примет тебя. А пока пойдем-ка посмотрим, как там наш Карло справляется со своими любимыми пчелами.

И тут произошло неожиданное. Покой мирного летнего дня внезапно был нарушен оглушительным звоном самого большого колокола, подхваченным перезвоном соседних малых колоколов, звонящих только в случае какого-нибудь бедствия, обрушившегося на Флоренцию. Этот неумолкающий звон, смешивающийся с ревом толпы, напоминал ту страшную ночь расправы и убийств. Все померкло перед глазами Фьоры. Она уже не видела ни красивого пейзажа, ни лазурного неба, ни ласкового солнца, под лучами которого распустились душистые цветы.

Забыв о Карло, Фьора и Деметриос бросились к старой башенке, служившей когда-то укреплением города. На ее вершине грек установил подзорную трубу, в которую обычно наблюдал за звездами. Но сейчас она ему была нужна совсем для другого. Он нацелил ее на южные городские ворота в надежде увидеть приближающиеся к Флоренции войска. Однако все было тихо.

– Придется подождать прихода Эстебана, – вздохнул Деметриос. – Он нам принесет свежие новости.

А кастилец в этот день вызвался проводить французов до самого замка Медичи под предлогом, что он заодно обновит запасы свечей. На самом же деле ему нужно было увидеть хорошенькую торговку бельем из квартала Сан-Спирито, которую во время волнений он буквально вырвал из рук разъяренной толпы. С того самого момента ноги его почему-то сами вели к очаровательной Констанции. Он чувствовал, что все сильнее и сильнее привязывался к ней. Это не укрылось от Деметриоса, который, несмотря на скрытный характер Эстебана, уже обо всем догадывался, а когда тот внушал ему мысль о прибыльности торговли бельем, у Деметриоса не оставалось никаких сомнений по поводу частых отлучек своего слуги.

Поэтому для обитателей виллы Бельтрами не было ничего удивительного в том, что Эстебан не явился сразу после того, как трубы возвестили о закрытии городских ворот. По всей вероятности, кастилец остался на ночь у подружки. Рассерженный Деметриос только пожал плечами: Эстебан еще ответит за этот поступок, недостойный верного слуги.

– Жаль, что мы так ничего и не узнаем до завтрашнего дня! – вздохнула Фьора.

Большой колокол наконец-то перестал бить в набат, однако это не успокоило Фьору, так как со стороны долины поднялся страшный рев, который невозможно было перекрыть звоном малых колоколов.

С наступлением ночи все разбрелись по своим комнатам. Сидя у окна своей спальни, Фьора вдруг услышала топот копыт. Лошадь остановилась у ворот виллы. Фьора замерла в нетерпении. Она знала, что ночным гостем не мог быть никто другой, кроме Лоренцо.

Она не ошиблась, он стремительно вошел в ее комнату. При слабом свете лампы Фьора увидела его вновь таким, каким он предстал перед ней в день убийства Джулиано: черный камзол, распахнутый до самого пояса, волосы, взлохмаченные от быстрой езды, капельки пота на лбу и лицо, покрытое дорожной пылью. Но сейчас выражение его лица было совсем иным. Это был уже не тот человек, который пришел забыться в ее объятиях. Перед ней стоял мужчина, полный величия и решимости:

– Я просто приехал сказать тебе «прощай», – сказал он.

– Уже? Но ведь я уезжаю только через несколько дней.

– Я знаю. Но я уезжаю еще раньше и тебе советую не тянуть с отъездом.

– Но почему, ничто не торопит меня, да и Коммин...

– Коммин завтра отбывает в Рим, а я, разумеется, буду сопровождать его. Пошли за Деметриосом, нам надо вместе все обсудить.

Когда они втроем сели за стол, Лоренцо рассказал, что произошло и почему вся Флоренция поднялась на ноги. Оказывается, вечером прибыл гонец от папы и привез весть о том, что Сикст IV объявляет войну. В письме, адресованном настоятелям церкви, говорилось, что сам папа якобы ничего не имеет против сеньории и Флоренции. Он выступал только исключительно против Лоренцо Медичи, считая его убийцей и святотатцем, и что, мол, если Флоренция изгонит недостойного тирана, всевышний благословит этот город.

– Тогда, – сказал Лоренцо, – я предложил горожанам выдать меня, чтобы избежать войны, грозящей нашей любимой Флоренции. Но настоятели церкви наотрез отказались. Я предложил им подумать до утра, посоветовавшись со всеми жителями города.

– Мне кажется, что они уже дали тебе ответ, – сказал Деметриос. – Мы все слышали набат и рев толпы.

– Это была их первая реакция, которая, не скрою, обрадовала меня. Однако с наступлением ночи появляется страх.

– Ты не должен отдавать себя в руки папе, – возмущенно сказала Фьора. – Этому подонку, осмелившемуся убить твоего родного брата в самый разгар Пасхи! Да он просто убьет тебя и глазом не моргнет, и никакой Коммин не сможет тебе помочь.

– Я далек от мысли подвергать опасности Коммина. Его миссия в Рим тоже довольно опасная.

– Да неужели ты так наивен, полагая, что Сиксту хватит только одной твоей смерти. Да он потом пошлет сюда своего любимого племянничка и Риарио, готовых выкачать из Флоренции все золото и выпить ее кровь, а потом заставить валяться в его ногах. Ты этого желаешь своему городу? Или ты думаешь, что этот мерзавец пощадит твоих детей, твою мать и весь твой род? Да ты просто сумасшедший, Лоренцо!

– Нет, Фьора. Единственное, что я могу сделать, это поступить так, как мне велит моя совесть. А Флоренция пусть сама выбирает!

– Неужели ты думаешь, что город подчинится Риарио, выступив против тебя? Если бы у меня был бы такой вес в городе, я бы ни минуты не сомневался. А еще меньше ночью... – сказал Деметриос.

– Но они согласились на эту ночь, – сказала Фьора. – А это много!

– Нет, ставка слишком велика. Если я не сдамся, город будет под угрозой.

– Ну и что? Если сеньория не поддерживает папу, что ей до его решений? Разве Коммин не говорил тебе о планах короля Франции?

– Ты имеешь в виду церковный совет? Да, но потребуется время, чтобы собрать его. Сможем ли мы пока продержаться?

– Если только хватит денег завербовать кондотьеров. Ведь у Флоренции нет оружия, город не укреплен, ее единственную силу составляют торговцы. И все-таки город будет бороться, иначе это не Флоренция!

Страсть, с которой говорила Фьора, вызвала улыбку Лоренцо, и он нежно прижал ее к себе.

– Ты говоришь, как моя мать, – сказал он, поцеловав ее в лоб. – Но...

– Просто я говорю, как и все женщины.

– Возможно. Но ты мне так дорога, что мысль о расставании с тобой мне просто невыносима. Ты не представляешь, как мне трудно сказать: «Прощай, Фьора!»

Они смотрели друг на друга, не отрывая глаз.

– Мне тоже трудно сказать тебе: «Прощай, Лоренцо!» Лучше никогда не говорить «прощай»!

Деметриос удалился, чтобы не мешать последним минутам прощания двух возлюбленных. Он унес с собой керосиновую лампу, оставив их наедине в полной темноте. Фьора положила руку на плечо Лоренцо:

– Есть единственный способ, который может скрасить горечь расставания, – провести эту последнюю ночь вместе.

Она почувствовала, как он весь напрягся. Однако он сдержался и отступил на шаг.

– Я пришел сюда не за подачкой, Фьора. Ведь ты больше не свободная женщина.

– Да, я знаю...

– Где-то там во Франции живет человек, который любит тебя и ты его тоже любишь.

– Знаю...

– Если ты сейчас отдашься мне, ты будешь повинна в супружеской измене, впрочем, как и я.

– Я и это знаю, – прошептала Фьора. – Но как и в нашу первую ночь, я хочу и буду принадлежать тебе. Может быть, мы больше никогда не увидимся, Лоренцо, и я хочу подарить тебе эту последнюю ночь. Конечно, если ты сам хочешь того же...

– И ты еще спрашиваешь?

Он взял руку Фьоры и, перевернув ее, поцеловал в ладонь. Затем, держась за руки, они спустились в сад. Стояла лунная ночь. Они шли по аллеям сада, спускались по ступенькам лесенок, соединяющих террасы. Лоренцо вел Фьору к гроту их любви. Они остановились перед самым его входом, над которым свешивались белоснежные ветки душистого жасмина.

– Какое красивое сегодня небо! – прошептал Лоренцо, касаясь губами губ Фьоры. – Пусть этой ночью оно будет нам покрывалом.

Не заходя в грот, они сбросили с себя одежды и обнаженными опустились на траву...

Лоренцо проснулся с первыми лучами солнца. В последний раз он привлек ее к себе с неистовой страстью. Их губы слились в долгом поцелуе.

– Да храни тебя бог, моя прекрасная любовь!

Впервые в жизни он произнес это слово, и Фьора почувствовала себя такой растроганной, что захотела удержать его еще на некоторое время. Но Лоренцо начал одеваться. Сидя в траве, обхватив колени руками, Фьора смотрела вслед уходящему Лоренцо, силуэт которого вскоре поглотил утренний туман. Комок подкатил к ее горлу, и она разрыдалась. Она поняла, что никогда не сможет забыть Лоренцо. А еще у нее появилось страшное предчувствие, что ей не суждено вновь встретить Филиппа. Сердце сжалось от тоски, Фьора была уверена: даже если Лоренцо Великолепный не пожертвует собой ради спокойствия Флоренции, она его все равно больше не увидит, хотя и считала, что никогда не надо говорить «прощай».

Именно это она хотела объяснить Деметриосу, увидев его возле дома, в нетерпении прохаживающимся по аллее сада. Когда она подошла к нему, он жестом остановил ее объяснения:

– Тебе ни в чем не надо извиняться, Фьора. Ты ни перед кем не виновата!

– И ты не осуждаешь меня?

– А по какому праву? Как я могу осуждать тебя?

– Ты понимаешь, я была с ним... А вдруг он погибнет?

– Он не погибнет! Флоренция никому не отдаст своего герцога и будет сражаться за него. А что касается тебя, не опускайся до ненужных извинений и перестань обманывать себя. Ты ведь желала его, как и он желал тебя... так зачем было противиться? Пусть частица твоей души останется здесь. Значит, придет время, когда тебе захочется вернуться за ней.

Деметриос был прав. К полудню вернулся Эстебан и привез новости. Сеньория единодушно решила не подчиняться приказам папы. Что же касается тосканского духовенства во главе с прелатами, то оно лишний раз подтвердило свою решимость ни в коем случае не выполнять запрет папы и потребовало немедленного созыва Верховного церковного собора. Для охраны Лоренцо была созвана многочисленная гвардия, во главе которой выступал его личный телохранитель Саваджилио. Что же до военных действий, то весь город был к ним готов, не жалея золота, которое потекло в его казну для создания сильной армии.

– Ну вот, – вздохнула Фьора, – а я в трудную для Флоренции минуту должна уехать.

– Ты будешь молиться за нас, – сказала Кьяра, которая пришла вместе с Коломбой попрощаться с Фьорой.

– Ты сказала, молиться? – спросила Фьора. – Но я разучилась это делать после смерти отца.

– Ничего, Леонарда снова научит тебя. Ах, как мне будет не хватать тебя! Иногда мне кажется, что мы с тобой вернулись в годы нашего детства, – Кьяра с трудом сдерживала слезы.

– Зачем оглядываться назад? Мы с тобой молоды, и у нас еще все впереди. Ты ведь навестишь меня как-нибудь во Франции. Увидишь, это прекрасная страна, не такая, как наша, но, мне кажется, она понравится тебе. И потом я уверена, что там ты будешь иметь огромный успех.

– Я не против. Но вначале мне надо убедить дядюшку Людовико в том, что французские бабочки представляют для науки не меньший интерес, чем флорентийские.

Держась за руки, подруги прогуливались по длинной аллее, усаженной кипарисами, ведущей на виллу и скрывающей их от посторонних взоров. Сзади шла Коломба, приложив к лицу носовой платок и не прекращая всхлипывать. Слуга вел под уздцы мулов Кьяры и Коломбы. Подругам так много хотелось сказать друг другу на прощание, но грусть переполняла их и мешала говорить.

И вот наступил момент расставания. Кьяра со слезами на глазах бросилась на шею Фьоре. Затем, оседлав мула, она полетела вскачь. Коломба, крича ей вслед, едва поспевала за ней. Фьора осталась совсем одна на аллее.

Итак, обрывались последние нити, связывающие ее с любимой Флоренцией. Она не знала, сможет ли когда-нибудь их снова связать. Лоренцо при прощании запретил ей появляться в городе, опасаясь за ее безопасность, так что Фьоре нельзя было даже посетить могилу отца, но Кьяра обещала ей приходить туда молиться от ее имени каждую неделю.

Утро расставания было особенно тяжелым для Фьоры и тех, кто оставался в доме. Отъезд был назначен на 14 июля, праздник святого Бонавентуры, сподвижника Франсуа Ассизского. По этому случаю в маленьком монастыре во Фьезоле была служба, в том самом монастыре, где однажды зимней ночью Филипп де Селонже и Фьора были объявлены мужем и женой. Прежде чем отправиться на встречу с мужем, она захотела послушать службу именно в этом монастыре, где дала свою первую клятву верности и которую нарушила, потому что считала, что ее мужа нет в живых.

А на заре, еще до восхода солнца, Фьора пошла в часовню преклонить колени и просить прощения за свои грехи, хотя в глубине души она чувствовала, что это была только поза, а не искреннее раскаяние. Однако слова священника, отпускающего грехи, взволновали ее. Теперь молодая флорентийка, любовница Лоренцо, уступала место графине де Селонже. Твердым шагом она покинула часовню и пошла навстречу Дугласу Мортимеру, который уже ждал ее на вилле с тремя гвардейцами и телохранителями.

Она сердечно попрощалась с каждым из домочадцев. Эстебану Фьора сказала:

– Я вам их доверяю, Эстебан, потому что вы самый сильный. Следите за ними, но не забывайте и о себе, потому что вы мне очень дороги.

– У нас было мало времени получше узнать друг друга, брат мой, – обратилась она к Карло, – но и этого мне было достаточно, чтобы глубоко привязаться к вам. Я твердо верю, что мы еще встретимся с вами.

И, наконец, Фьора подошла к Деметриосу:

– Ты был мне вместо отца и останешься им навсегда. Мне особенно тяжело расставаться с тобой. Скажи мне, умоляю тебя, что это только «до свидания» и что через некоторое время мы будем снова вместе.

Едва сдерживая слезы, он крепко обнял ее:

– Мои глаза потеряли зоркость, и Книга судеб все реже и реже открывает мне свои таинственные страницы, но в одном я уверен: эта разлука не будет долгой. А теперь уезжай скорей. Греческий философ никогда не должен терять самообладания, ни при каких обстоятельствах, иначе он – не философ...

И, развернувшись, он поспешил к старой башне, служившей ему обсерваторией, и заперся в ней.

Мортимер помог Фьоре поставить ногу в стремя и подсадил в седло. Такую же услугу он оказал и ее служанке Хатун, только обошелся с ней более вольно: просто поднял ее и легко посадил в седло, сопровождая свои действия широкой улыбкой, это заставило покраснеть молодую татарку, но рассмешило Фьору. Бесстрашный сержант, безусловно, заинтересовался этим нежным и хрупким созданием, прибывшим как бы с другой планеты. Он проверил подпругу, снова улыбнулся и только потом пошел седлать свою собственную лошадь. Ему было невдомек, что Фьора, наблюдая за этой сценой, прятала улыбку под густой вуалью.

Покинув Фьезоле, группа всадников спустилась спокойно в долину Мюгонь и выехала на дорогу, ведущую на Пизу и Ливорно. Погода стояла хорошая, а легкий ветерок, дующий с моря, не предвещал жары и духоты. Глядя прямо перед собой, Фьора ехала рядом с Мортимером. Чтобы не расстраиваться, она дала себе слово ни разу не оглянуться назад, как бы ей этого ни хотелось.

Когда наездники уже приближались к деревушке Барко, Фьора вздрогнула; колокола Флоренции все разом, как по команде, стали звонить. Этот звон Флоренции, той самой, которую папа хотел поставить на колени, мирно разливался в утреннем голубом небе. Хатун поравнялась с Фьорой и сказала:

– Это он говорит тебе «прощай».

– Может быть. Но тут еще и другое. Это не только прощание, это надежда, которую воспевают все колокола города. Сама Флоренция говорит нам, что будущее ей не страшно, что ничто не заставит склониться ее. Ну а теперь можно спокойно ехать дальше.

Взволнованная Фьора не заметила, как именно в этот момент за стволами оливковых деревьев прятался человек, наблюдавший за ними. Это был Лука Торнабуони.

Спустя два дня, когда в рыболовецком порту Ливорно на каравелле, которая собиралась отправиться в Марсель, поднимали паруса, Филипп де Коммин, прибывший в Рим, шагал по мраморным плитам зала Перроке, громко стуча каблуками. В глубине, притаившись, словно животное в засаде, сидел Сикст IV и смотрел на него, как удав, прищурив глаза. Рядом с французским послом, одетый в ярко-красную мантию, неслышно шагал кардинал-камергер Гильом Детутвилль. А перед ними шлепал церемониймейстер, как никогда похожий на испуганную мышь.

После торжественного протокольного представления папа, продолжавший хранить молчание с того самого момента, когда вошел посланник Людовика XI, что не предвещало ничего хорошего, посмотрел на спокойное лицо фламандца, голубые глаза которого внимательно изучали его.

Наконец, как бы из глубины своего тройного подбородка папа проворчал:

– Чего желает от нас король Франции?

Коммин вытащил из обшлага своего рукава письмо, скрепленное королевской печатью, приблизился на два шага и, преклонив колено, подал его римскому суверену. Но, видимо, Коммина не сочли достойным того, чтобы он лично смог передать послание, ибо Детутвилль взял его и протянул Сиксту IV.

– Откройте, брат наш, и прочтите! – повелел тот.

Развернув манускрипт, кардинал стал таким же красным, как и его сутана. Латинский язык короля Людовика был весьма красноречив, и это послание оправдывало все страхи кардинала. «А не сложит ли, действительно, посол здесь свою голову?» – подумал Детутвилль, прежде чем начал читать королевское послание.

«Пусть небо вразумит ваше святейшество, – писал король, – и вы не причините никому зла с тем, чтобы не навредить своей церкви. Я знаю, вашему святейшеству известно, что скандалы, предсказанные в Апокалипсисе, разразились сегодня в церкви и что их авторы не выживут, но узнают самый страшный конец в этом и другом мире. Пусть небо сделает так, чтобы вы были неповинны в столь гнусном деянии».

Прелат чуть было не задохнулся от этих последних слов. Но произнесены они были все же внятно. Разъяренный Сикст вскочил со своего трона и разразился громкими проклятиями:

– Нечестивец! Король еще узнает всю силу моего гнева! Так осмелиться оскорбить нас! Мы отлучим его от церкви...

Тогда вмешался Коммин:

– Мой король не сделал ничего такого, чтобы навлечь такой гнев вашего святейшества! В то время как турецкие корабли медленно направляются к берегам Адриатики, ваше святейшество вместо того, чтобы объединить Италию под своей августейшей рукой и выставлять против неверного сильную армию, думает только о разрушении Флоренции.

– Потому что Флоренция заслуживает этого, – воскликнул папа. – Осмелиться так грубо и высокомерно обращаться с архиепископом Пизы, взять в заложники нашего кардинала, легата Перузы...

– Монсеньор де Медичи не взял в заложники кардинала Риарио, а как раз наоборот – он дал ему пристанище в своем дворце, чтобы того не постигла судьба Сальвиати. Флоренция – набожный город и достойно блюдет веру. Но она не может простить того, что в разгар пасхальной мессы, в святой момент поднятия просфоры, убивают ее горожан. Королю Франции совсем не по душе инцидент в церкви Санта-Мария-дель-Фьоре. И он не один во Франции, кому это не понравилось.

– А что нам до него! – пренебрежительно отмахнулся Сикст.

– Правда? Тогда пусть ваше святейшество сначала поразмыслит. Если ваше святейшество будет упорствовать в своем желании разрушить Флоренцию или же силой передать ее своему племяннику, графу Джироламо Риарио, то Флоренция обратится за помощью к Франции. Пусть ваше святейшество изволит вспомнить, что у Франции есть три владения, которые она пока передала Неаполитанскому королевству, некогда захваченному Альфонсом Арагонским. Если король пожелает вспомнить об этом маленьком государстве и пожелает вновь завоевать его, Рим может оказаться в неприятном положении. И затем, ваше святейшество, призываю вас изучить состояние... ваших финансов.

– Наших финансов? Что это означает?

– А то, что мой король должен был уже издать указ, запрещающий людям церкви посещать Рим или же направлять туда деньги, пусть за это ему и придется заплатить крупный штраф.

– Что вы говорите?

– А что я могу сказать другого? Турецкая опасность реальна, она требует срочного принятия мер, и прежде чем предать меня анафеме, стоило бы рассмотреть ее очень трезво.

– Так же, как и опасность, исходящую от короля Франции? – цепкий взгляд Сикста IV впился в лицо де Коммина.

– Безусловно, потому что Людовик прежде всего король, а потом уже человек, отец или же кто-нибудь другой, и слава господня ему дороже своей собственной.

Полагая, что ему нечего больше добавить, посол снова преклонил колено и, как требовал этого этикет, запрещающий поворачиваться спиной к папе, стал отступать спиной к двери. Вместо того чтобы проводить его, кардинал Детутвилль занял место у трона, где только что стоял Филипп, словно не замечая сильного гнева, овладевшего папой.

– У вас есть еще что-нибудь добавить? – спросил Сикст IV.

– Действительно. И я прошу извинить меня, ведь ваше преосвященство слишком справедливо и слишком заботится о добре христиан. Поэтому я отниму у него время, проинформировав его о факте, возможно, и не очень значительном, но к которому я все же хотел бы привлечь его внимание.

– Какому?

– Речь идет о донне Фьоре Бельтрами, которую ваше святейшество соединило три месяца назад по всем церковным правилам с молодым Карло дель Пацци.

Лицо Сикста побагровело.

– Мы не любим говорить на эту тему, и вам, нашему брату во Христе, это известно. Эта женщина отплатила нам самой черной неблагодарностью за ту доброту, которой мы осыпали ее. В чем она еще провинилась?

– Ни в чем, святой отец, абсолютно ни в чем, – ответил Детутвилль, – но было бы разумным довести до сведения государственной канцелярии, что ей следует аннулировать это замужество и даже совсем вычеркнуть его из регистров.

– Вычеркнуть? – Казалось, папу сейчас хватит удар. – Это почему? Брак, который мы лично освятили в нашей личной капелле и в вашем присутствии, кардинал? Если бы что-то помешало этому союзу, что бы вы тогда сказали мне?

– Я был в полном неведении, святой отец, и ваше святейшество само бы отказалось даже от мысли освятить подобный союз, если...

– Если что? Хватит ходить вокруг да около, заклинаю вас всеми святыми!

– Если бы его святейшество знало, что эта молодая женщина не являлась вдовой, как мы считали... и как она сама себя считала.

– Что?!

Коммин собрался нанести последний удар, наслаждаясь этим мгновением.

– Это абсолютная правда, святой отец. Граф Филипп де Селонже, приговоренный к смертной казни, действительно поднялся на эшафот в Дижоне, но спустился с него целым и невредимым, потому что король помиловал его в самый последний момент.

Наступило тяжелое молчание, нарушаемое только щебетанием птиц в золотом вольере соседнего зала. Папа глубоко вздохнул:

– А она? Где она находится в настоящий момент?

– Насколько мне известно, на пути во Францию, святой отец.

И откланявшись в последний раз, Коммин покинул зал.

Часть II

Дороги, ведущие в никуда

Глава 1

Разговор под вишней

Несколько недель спустя, на закате дня, Мортимер покинул Фьору и Хатун у старой дороги, обсаженной высокими, тенистыми дубами.

– Ну вот вы почти и добрались, – весело сказал Мортимер. – Вам больше не нужен проводник, чтобы разыскать свой дом.

– Вы могли бы заехать к нам освежиться, – предложила Фьора. – Ведь дорога была такая длинная, да и день стоял такой жаркий.

– Благодарю, но я найду все необходимое в Плесси. С вашего разрешения я приду к вам поприветствовать госпожу Леонарду и посмотреть, насколько подрос ваш сын.

Сердце Фьоры забилось сильнее при упоминании о любимой гувернантке и маленьком сыне.

В ее памяти Филипп остался крошечным младенцем, которого было так приятно держать на руках. И вот ему будет уже скоро год, и она не видела, как он рос это время. Она не видела его первой улыбки, а когда он заболевал, это не она склонялась над его колыбелью и проводила с ним бессонные ночи. «Конечно, он посмотрит на меня как на чужую», – подумала Фьора со страхом, приближаясь к своему дому.

Наконец они миновали монастырь, окруженный деревьями, и увидели красивый дом с прелестным садиком. Хатун даже захлопала в ладоши, очарованная открывшимся видом. Вокруг было много цветов, они поднимались до террасы, а потом снова спускались, образуя сказочный ковер. В глубине сада протекала Луара, блестя под жарким солнцем. Пахло скошенной травой и цветами.

– Как здесь красиво! – воскликнула Хатун. – Но, кажется, в доме никого нет.

Словно в ответ на ее слова, из глубины сада раздался свист. Кто-то приближался к ним, насвистывая старинное рондо. Потом из-за куста кирказона вышел молодой человек, неся на плече малыша, который смеялся и держал его за руку. Лошадь под Хатун заржала, и молодой человек посмотрел в их сторону. Он остановился как вкопанный, его глаза изумленно округлились.

– Ну что же, Флоран, – сказала с улыбкой Фьора, – вы не узнаете меня?

Когда первое удивление прошло, молодой человек закричал во все горло:

– Донна Леонарда, Перонелла! Этьен! Быстро идите сюда! Наша госпожа вернулась!

По-видимому, его никто не услышал. Тогда Флоран передал ребенка Фьоре и побежал к замку, громко крича:

– Наша хозяйка вернулась! Наша хозяйка вернулась!

Весь этот шум очень не понравился юному Филиппу, который начал протестовать. Он сморщил носик и готов был зареветь.

– Боже мой! – огорчилась Фьора. – Да он боится меня!

Она боялась прижать сына к себе, и хотя ей очень хотелось расцеловать его личико, его темные шелковистые кудряшки...

– Да нет же, – сказала Хатун, – он вовсе не боится тебя. Просто этот ненормальный парень наделал столько шума. Подожди!

Она стала строить Филиппу смешные рожицы, которые понравились малышу, и он раздумал плакать, а вскоре на его лице заиграла очаровательная улыбка.

– Вот видишь? Немного терпения и нежности, и малыш скоро поймет, что ты его мать.

Маленький Филипп с любопытством принялся рассматривать обеих женщин, улыбавшихся ему. Фьора положила его себе на руки и стала нежно убаюкивать:

– Мой малыш! Мой маленький мальчик! Какой же ты красивый!

Фьора вглядывалась в лицо Филиппа, ища в нем сходство с мужем, а малыш безмятежно улыбался ей.

– О, Хатун, как я могла так долго жить без него? – воскликнула мать, смеясь и плача одновременно.

Молодая татарка не успела ответить на этот вопрос, что, впрочем, и не требовалось: обитатели дома спешили к ним со всех ног. Леонарда с трудом поспевала за остальными. Флоран и Марселина, кормилица малыша, тактично отстали от нее, и она первая упала в объятия Фьоры. Фьора передала ребенка Хатун, которая только того и ждала, ей так не терпелось увидеть «малыша Филиппа».

Они долго обнимались, приветствуя друг друга и что-то радостно восклицая. Леонарда, со сбившимся набок чепцом, плакала от радости, прижимая к груди свою «голубку». Потом она поцеловала Хатун почти так же горячо, как и Фьору, что очень взволновало татарку, не привыкшую к таким изъявлениям радости со стороны суровой донны Леонарды.

– Бог дал нам вновь встретиться, – сказала Леонарда. – Да святится имя его, и пусть этот дом, в котором ты будешь отныне жить, принесет тебе счастье! А оно к нам обязательно вернется, раз мы вместе!

И она снова обняла свою любимицу. Этьен Ле Пюэлье и его жена Перонелла, которые служили в этом доме управляющим и кухаркой, тоже растрогались, увидев свою молодую госпожу, к которой они испытывали самые дружеские чувства. Что касается Флорана, бывшего ученика банкира Нарди в Париже, он служил теперь здесь садовником и был правой рукой Этьена. Скрестив руки, он смотрел на Фьору все теми же влюбленными глазами, не стесняясь слез.

Только кормилица Марселина, еще не видевшая матери ребенка, которого она вскармливала своим молоком, была несколько сдержанна, сказав, что она рада возвращению «мадам графини», но при этом взяла маленького Филиппа из рук Хатун, бросив на нее недобрый взгляд. Видя, что ее бывшая рабыня надулась, Фьора поняла, что здесь ее могут ждать трудности. Чтобы разрядить обстановку, она воскликнула:

– Дайте-ка я подержу Филиппа немного, Марселина. Я ведь не видела сына столько месяцев!

– Он же тяжелый, госпожа графиня, – сказала кормилица. – И потом, вы устали с дороги.

– У меня достаточно сил, – ответила Фьора. – Я так давно мечтала прижать малыша к груди.

И с гордостью держа сына на руках, она направилась к дому, в котором уже скрылась Перонелла, пообещавшая, что она приготовит потрясающий ужин. Леонарда и Хатун сопровождали Фьору, словно почетный эскорт, а Этьен и Флоран занялись уставшими лошадьми.

Леонарда не отрывала глаз от Фьоры, словно боялась, что та исчезнет, как сон, в последних лучах заходящего солнца. Было видно, что ей не терпится задать ей множество вопросов. И она не смогла выдержать долго:

– Откуда ты приехала, моя голубка?

– Вероятно, я удивлю вас, Леонарда, но я еду из Флоренции, где встретила нашего друга Коммина. А сопровождал нас Дуглас Мортимер.

– Из Флоренции? Но почему вы вернулись туда, ведь там вам грозит опасность?

– Нет, многое изменилось с тех пор. Мне так много нужно рассказать вам, что я и не знаю, с чего начать!

– Самое лучшее – с начала, с похищения!

– Конечно, но... – тут Фьора понизила голос, – ...то, что мне пришлось пережить за эти месяцы, не каждому расскажешь. Потерпите до вечера, пока мы не останемся вдвоем. Но и вы должны ответить мне на вопрос, который мучает меня со дня отъезда из Италии. Знаете ли вы, где Филипп?

– Филипп? Да он у вас на руках!

Прижавшись к кудрявой головке сына, Фьора с нежностью поцеловала его.

– Я спрашиваю не о нем, Леонарда, а о его отце.

Глаза старой девы расширились от испуга, смешанного с тревогой, и Фьора без труда поняла: ее кормилица, заменившая ей мать, подумала, не тронулась ли Фьора умом.

– Не волнуйтесь, я не сошла с ума! Просто я вижу, что вы, так же как и я совсем недавно, считаете, что моего мужа нет в живых. Я тоже так думала, пока не встретила Коммина. Это от него я узнала правду.

– Какую правду?

– Казнь моего мужа была остановлена в последнее мгновение, и Филипп живым сошел с эшафота. Но вот куда он делся потом? Этого Коммин не смог мне сказать.

Леонарда нахмурилась и, положив свою руку на руку Фьоры, словно желая уберечь ее от опасности, тихо сказала:

– Или же не хотел сказать. Будьте осторожны, дитя мое! Речь может идти о государственной тайне, известной одному королю! Может, поговорим об этом за закрытыми дверьми? Некоторые слова не должны разноситься по ветру.

– Вы правы! Поговорим об этом позже, – согласилась Фьора.

И прижимая к своей груди малыша, который что-то весело лопотал, Фьора пересекла наконец порог своего дома, увитого барвинком, и почувствовала запах жареной курицы.

Она решила, что сегодня вечером все отужинают на кухне, несмотря на возмущенные протесты Перонеллы, которой хотелось, чтобы Фьора сразу же почувствовала себя здесь хозяйкой. Но Фьора и слушать ничего не хотела.

– Я так долго мечтала вернуться в этот дом, – сказала она, – но без вас он просто пустая раковина, а мне так хочется видеть всех рядом с собой. И потом, Перонелла, я не раз обедала в знаменитых дворцах, но никто не сравнится с вашей стряпней.

Они уселись за длинный дубовый стол, натертый воском, застеленный нарядной скатертью, который Флоран украсил букетом роз и барвинком. Перонелла расстаралась, приготовив паштет из осетрины, угря и рябчиков. Затем подали сосиски в панировочных сухарях, изумительное жаркое из молодого кабанчика с красной смородиной и вкуснейшие пирожки. Трапезу довершали различные виды варенья и бланманже с карамелью и миндалем, различные сыры, нарезанные тонкими ломтиками, подавались прямо на виноградных листьях. Этьен, конечно, спустился в подвал и принес оттуда несколько кувшинчиков лучшего вина.

Фьора, конечно, говорила больше других, отвечая на многочисленные вопросы домочадцев. Всем не терпелось узнать о ее приключениях с той самой трагической ночи, когда она была похищена Монтесекко по приказу папы и увезена в Рим. Рассказчице, безусловно, пришлось опустить некоторые детали, чтобы не шокировать этих глубоко религиозных людей. Пришлось что-то сократить, что-то приукрасить. Она больше рассказывала о своем пребывании в монастыре Святого Систо, чем во дворце Борджиа. Фьора умолчала о браке с Карло, а тем более об отношениях с Лоренцо Великолепным. Конечно, она не могла не рассказать об убийстве Джулиано Медичи во Флорентийском соборе, это сообщение огорчило собравшихся за столом.

– Своим возвращением я обязана нашему королю! – сказала она в заключение. – Посланный им Филипп де Коммин помог мне осуществить давнее желание – вернуться во Францию.

Все выпили за здоровье короля Людовика XI, после чего Фьора, Леонарда и Хатун, которой постелили рядом со спальней ее хозяйки, поднялись в детскую, где маленький Филипп сладко спал под присмотром кормилицы. Если вначале Фьору несколько беспокоило, что подумают обитатели ее дома о Хатун, то теперь она была спокойна: веселый характер молодой татарки сразу же расположил к себе всех обитателей дома. Перонелла даже нашла, что она немного похожа на статую святой Сесилии из монастыря Сен-Ком. И все-таки она спросила, так как это было для нее очень важно:

– Она... христианка?

– Конечно, – ответила Фьора. – Ее крестили в церкви Святой Троицы и дали имя Доктровеи, святой покровительницы в день второго марта. Но мы всегда ее называли только Хатун. Мой отец считал, что это имя ей очень идет, потому что она походила на маленькую кошечку.

– Это верно, – подтвердил Флоран. – Она правда похожа на красивую кошечку!

Так Хатун вошла в дом, увитый барвинком, в котором она чувствовала себя просто и естественно, словно всегда жила в нем. Ее удивительная способность легко приживаться там, куда занесла ее судьба, облегчала ей жизнь.

В этот вечер Леонарда отправила Хатун спать сразу после ужина, ибо она никому бы не позволила помочь своей воспитаннице приготовиться ко сну.

– Как я давно не делала этого, – заявила она, наливая в таз теплую воду.

Тщательно растерев тело Фьоры лосьоном с помощью специальной губки, чтобы смыть с нее пыль после долгой поездки, она вытерла ее полотенцем из тонкой ткани, затем усадила перед зеркалом, расплела ее косу и, взяв щетку, принялась расчесывать волосы Фьоры.

– Теперь, когда все в доме крепко спят, – сказала она, – и мы одни, вы можете рассказать мне всю правду.

– Правду? – переспросила Фьора, не слишком умело разыгрывая удивление.

– Да. Вы развлекли всех за ужином интересным рассказом, но я слишком хорошо знаю вас. Поэтому я хочу знать, что произошло с вами на самом деле.

– Значит, вы считаете, что я говорила неправду?

– Я не думаю, я просто в этом уверена.

– А почему вы так уверены? – спросила Фьора, улыбнувшись.

– Ангел мой, вы всегда краснели, когда говорили неправду, а сегодня за столом вы краснели слишком часто. Может, это и от вина, но клянусь жизнью, что, помимо пребывания в монастыре, вашей долгой борьбы с римским папой, вашей дружбы с графиней Катариной и путешествия во Флоренцию... произошло еще что-то. Впрочем, мне кажется, что вы несколько задержались во Флоренции, – многозначительно произнесла Леонарда.

– Да, это так. Решив, что там я могу жить нормально, признаюсь, вплоть до самого приезда Коммина я мечтала послать за вами и за маленьким Филиппом. Мне хотелось начать жизнь, похожую на прежнюю, потому что... Лоренцо сохранил большую часть моего состояния.

От Леонарды не ускользнуло, что Фьора слегка запнулась, прежде чем произнести имя герцога Медичи. Фьора поняла это, перехватив ее взгляд в зеркале, и рассердилась на себя за то, что она опять покраснела.

– Лоренцо? – тихо переспросила Леонарда, пристально глядя на смущенную Фьору. – Мне кажется, что ваш голос дрожит, когда вы произносите это имя.

Фьора резко поднялась, придерживая полотенце, прикрывающее ее тело, и нервно зашагала по комнате. Леонарда продолжала молча смотреть на нее. Через минуту молодая женщина остановилась против нее:

– Я не собираюсь ничего скрывать и намереваюсь рассказать вам все без утайки. Это верно, что я задержалась, и в основном из-за... Лоренцо. В вечер убийства в соборе его брата он стал моим любовником... И даже когда я узнала, что Филипп жив, мне трудно было расстаться с ним. Дайте мне ночную рубашку, Леонарда, и сядьте со мною рядом. А теперь я расскажу вам эту историю подробно, если пожелаете.

– А вы не очень устали?

– Не хитрите, Леонарда, я-то знаю, что вы с нетерпением ждете моего рассказа.

– Признаюсь, да! – кивнула Леонарда. – Но сейчас вам надо выпить настой из липовых цветков, чтобы вам потом хорошо спалось.

Было уже за полночь, когда Фьора, выпив отвар, легла в постель, простыни которой благоухали мятой. Протягивая пустую чашку своей старой гувернантке, она спросила:

– Вы презираете меня, Леонарда?

Та, стоя около ее кровати и скрестив руки на животе, спокойно ответила:

– Нисколько. Просто, считая себя вдовой, вы позволили заговорить вашей природе в объятиях человека, о котором другие женщины могут только мечтать. Этот старый сумасшедший Деметриос наверняка сказал вам, что он об этом думает?

– Конечно. Кажется, он понимал, что, не любя Лоренцо по-настоящему, я могу быть с ним все-таки счастливой.

– Я бы не удивилась, если бы он предсказал вам мучения и монастырь, – проворчала Леонарда. – У этих греков своя мораль, но в данном случае он был прав: вы проявили храбрость, достойную мужчины, и должны быть вознаграждены. А теперь ложитесь спать и не думайте обо всем этом. Завтра начнется новый день и новая жизнь. Вот о чем надо думать.

Сказав это, Леонарда наклонилась, чтобы поцеловать Фьору:

– Я не буду зажигать свет, а то налетит мошкара.

Потом она тихо вышла из спальни и пошла к себе. Перед тем как лечь, Леонарда долго молилась на коленях перед статуэткой Святой Богоматери Клери, которую ей подарил Людовик XI. Она благодарила Святую Богоматерь за возвращение своей любимицы и не удержалась, чтобы не добавить еще одну молитву, в которой она просила избавить Фьору от новых испытаний.

Утром, войдя на кухню, Фьора увидела там Дугласа Мортимера. Удобно устроившись за столом, шотландец отдавал должное паштету из кроличьей печенки и маринованному луку, который он вылавливал из горшочка кончиком ножа. Время от времени сержант прикладывался к кувшину с вином.

Увидев вошедшую Фьору, шотландец прервал трапезу и встал, приветствуя ее.

– Король направил меня к вам, донна Фьора, – пояснил он, – а в ожидании вашего пробуждения госпожа Перонелла попотчевала меня завтраком.

– Она правильно сделала, – улыбнулась Фьора. – Я тоже голодна, а паштет так вкусно пахнет. Однако почему король послал вас в такую рань? У вас важное послание?

– Король приглашает вас сегодня на ужин, а встает он всегда очень рано, чтобы успеть все сделать за день. Да и возможность провести немного времени у вас на кухне мне очень понравилась, – добавил он просто.

– Король оказывает мне большую честь, – сказала Фьора, взяв бутерброд. – Но сегодня на ужине будут и другие приглашенные, а мне хотелось бы поговорить с ним с глазу на глаз.

– Ему тоже. Потому-то он и просил передать вам, чтобы вы прибыли к четырем часам: в это время он прогуливается пешком или верхом на лошади. Сегодня это будет пешая прогулка. Вы сможете прогуляться по саду или осмотреть конюшню.

В назначенный час Фьора, сопровождаемая Флораном, гордым от того, что на него возложена такая миссия, въехала во двор дворца Ле-Плесси. Перед выездом она тщательно обдумала свой наряд. Фьора знала, что король ценил простоту в одежде, но, с другой стороны, он настаивал на соблюдении определенного этикета. Поэтому после долгих размышлений Фьора выбрала – с одобрения Леонарды – платье из матового шелка с черно-белым рисунком и с зеленым бархатным поясом. Небольшой короткий эннен такого же веселого цвета молодой листвы, с прозрачным, тщательно накрахмаленным муслином покрывал ее голову. Только одна драгоценность виднелась в ее декольте – золотая ящерица с глазами из изумрудов, которую она надевала в день свадьбы с Филиппом де Селонже и которую Леонарде удалось спасти во время разгрома во дворце Бельтрами.

Фьора встретилась с королем на ступенях дворца. При виде ее он улыбнулся и быстрым шагом направился к ней, в то время как Фьора в глубоком реверансе присела перед ним, низко склонившись, чтобы король не заметил ее улыбку. Она старалась сдержать смех. И тому были причины. Людовик XI, одетый, как обычно в короткую тунику из простого серого сукна, перехваченную кожаным ремнем, на этот раз надел удивительный по своей нелепости головной убор. Надетый прямо на шапочку из красного шелка, он походил на черную кардинальскую шляпу, слишком широкие поля которой почти закрывали его плечи, оставляя лицо в тени. В этой шляпе Людовик был так похож на гриб, что по улыбке, которую не могла скрыть Фьора, он все понял.

– Это моя шляпа так вас веселит, донна Фьора? Так знайте, она мне очень нравится, потому что она спасает от жары, а во время дождя защищает меня лучше, чем все мои остальные головные уборы. Этот новый головной убор – идея епископа города Валенса.

– Право, сир, это отличная идея. Можно только пожалеть о том, что правила не позволяют нам, женщинам, носить подобные головные уборы.

– Вы могли бы носить похожие, если бы вы были настоятельницей аббатства. А впрочем, кто вам может помешать ввести это в моду? Разве красивая женщина не может позволить себе немного фантазии? – с улыбкой спросил Людовик.

Фьора не успела ответить. В этот момент большая белая борзая подбежала к королю и стала прыгать вокруг него, потом прижалась к его ногам, подняв свою узкую голову. Даже без богатого ошейника с золотыми наклепками и драгоценными камнями Фьора узнала бы любимую собаку Людовика XI, ее помощницу в недавней драматической истории. Король засмеялся:

– А, это ты, Милый Друг! Хочешь пройтись вместе с нами? Но учти, мы идем в сад, а ты знаешь, что там нельзя бегать по клумбам. Вы помните его, донна Фьора?

– Конечно, сир! – ответила она, поглаживая шелковистую шерсть собаки. – Товарищей по оружию не забывают, в особенности если они так красивы, как этот.

– Это верно. Вы тогда отлично справились с этим негодяем в монашеской рясе. Вы знаете, что его уже нет в живых?

– Мне сказали об этом, сир, – кивнула Фьора. – Он умер от какой-то болезни?

– Нет. Скорее всего от своей собственной злобы. В буйстве он разбил себе голову об решетку своей клетки. А похоронен он был со всеми почестями, и при этом даже произнесли три мессы за упокой его черной души.

Сказав это, Людовик XI перекрестился, дал что-то вкусное Милому Другу и двинулся дальше. Идя следом за королем по песчаным дорожкам, Фьора подумала, что садовник в замке был настоящим художником. Клумбы в саду и грядки в огороде были разбиты в строгом порядке, и каждая из них имела свою конфигурацию. Посаженные деревья были выбраны с учетом цвета их листвы. Розы и лилии в саду, овощи и ароматические травы в огороде были посажены так, что весь ансамбль радовал глаз. Вода для полива подавалась из фонтана де ля Сарр, соединенного с замком медными или глиняными трубами.

В саду работали несколько садовников. Увидев короля, они приветствовали его и вновь принимались за работу. Людовик XI останавливался около них, иногда делал им какое-нибудь замечание, но всегда любезным и спокойным тоном. Фьора даже задалась вопросом, а собственно, что она здесь делает: король, казалось, совсем забыл о ее присутствии.

Наконец они очутились в огромном фруктовом саду. Ветви деревьев просто клонились к земле от изобилия плодов. Король сорвал несколько слив и угостил Фьору, затем указал ей на каменную скамейку в тени вишневого дерева. Людовик сел и сделал знак своей гостье сесть рядом. Он снял свою шляпу и бросил ее на траву. Помолчав немного, король сказал со вздохом:

– Итак, мадам де Селонже, расскажите мне о том, что происходит в Риме и что вы там делали?

– Боюсь, что ничего особенного, сир. Моей основной заботой было сохранить жизнь.

– Конечно, конечно! Но мне хотелось бы, чтобы вы мне рассказали о папе, ведь вы встречались с ним, а я нет. Опишите мне его как можно подробнее.

Фьора обрисовала Сикста IV как могла, стараясь оставаться объективной, что было нелегко, ведь король был очень набожным христианином. Фьора не хотела рассердить его, показав, до какой степени она ненавидела папу. Было невозможно обойти молчанием невероятное честолюбие и ненасытную жадность Сикста IV. А когда она почувствовала, что эмоции берут верх, то умолкла и отвернулась, избегая проницательного взгляда короля.

– Я не знаю, что еще сказать вашему величеству, – сказала Фьора в заключение, наклонившись, чтобы сорвать веточку мяты, которую она принялась жевать.

Людовик XI хранил молчание. Только пение птиц нарушало тишину.

– Мортимер оказался разговорчивее вас, моя милая, – сказал со вздохом король. – Почему вы ничего не говорите о замужестве, к которому вас принудили?

– Мессир Филипп де Коммин сказал, что оно недействительно, и оно таким и было, сир.

– Как это?

– Вы только что сказали: меня принудили под угрозой. Кроме того, мы с ним ни разу не разделили брачного ложа.

– Не верьте в то, что принудительный брак может быть расторгнут! – покачал головой Людовик. – Многие супружеские пары жили, к сожалению, в подобных условиях. Ваш брак с Карло Пацци аннулирует тот факт, что вы не знали о спасении Филиппа Селонже, и я поручил де Коммину информировать об этом папу. Во всяком случае, я так собирался поступить, а вы можете предполагать, что я так и сделал.

Фьора почувствовала, как кровь отлила от ее лица. Она со страхом посмотрела на своего собеседника, который сидел с непроницаемым видом:

– Если король позволит спросить его, что он этим хочет сказать?

– Что мои приказы были исполнены. Они состояли в том, чтобы дать почувствовать этому упрямому бургундцу де Селонже запах смерти, а потом освободить его в тот самый момент, когда он положит голову на плаху.

– О, сир! Какая жестокость!

– Вы находите? Вы забываете, моя дорогая, что однажды я уже помиловал его по вашей просьбе. Кажется, что этот человек испытывает мое терпение.

– Можно ли упрекать его в желании оставаться верным рыцарским клятвам?

– Смерть Карла Смелого сделала эти клятвы недействительными, и я надеялся, что после этого он образумится и будет выполнять клятву, данную во время вашей свадьбы.

– Это не только его вина, сир! Может быть, если бы я была более терпелива и менее вспыльчива...

Начав говорить, Фьора должна была рассказать королю и то, что произошло в Нанси. Она ожидала строгого наставления, но Людовик искренне рассмеялся. Это обидело Фьору:

– О сир! Неужели это так смешно?

– Право слово, да. Ваше понятие о замужестве могло бы обезоружить любую вдовушку, настолько оно оригинально. Вам следует знать, что мужчина, достойный называться мужчиной, никогда не позволит держать себя на поводке. Но не сожалейте ни о чем. Даже если бы вы были покорной супругой, как того требует церковь, вам не удалось бы ничего изменить. Мессир Филипп все равно бы продолжал исполнять свои обязанности. Агенты папы разыскали бы вас в Селонже, как и здесь, и я не знаю, кто смог бы прийти вам на помощь. Не сожалейте ни о чем! Впрочем, никогда не следует ни о чем сожалеть, ибо сожаление – лучший способ ослабить дух и волю даже самых закаленных людей. А что вы собираетесь делать в настоящее время?

– Постараюсь увидеться с мужем, если король пожелает сказать мне, где он.

Людовик XI встал со скамьи и принялся прохаживаться взад и вперед, заложив руки за спину.

– С радостью, если бы только я сам это знал!

– Если вы... простите, сир, но мессир де Коммин сказал мне, что после эшафота Филиппа отправили в дижонскую тюрьму и что потом его перевезли в другое место.

– В Лион, – подтвердил Людовик. – А точнее, в замок Пьер-Сиз, в прекрасную крепость, отлично защищенную, с самыми крепкими темницами. Но только там его нет.

– Почему?

– По самой простой причине: он сбежал.

– Сбежал? И его не поймали?

– Нет!

– Но ведь у вас, сир, лучшая полиция в Европе, самая мощная армия...

– Вы совершенно правы, все это у меня есть. У меня есть также управители тюрем, имеющие глупых дочерей, способных устроить побег соблазнительному заключенному. Ваш муж, моя милая, сбежал, пользуясь напильником и веревкой, которую ему пронесли в камеру в корзине с сыром и фруктами. Вот так! Теперь вам все известно.

На какой-то момент Фьора потеряла дар речи. Самые противоречивые чувства боролись в ее душе. Конечно, она была бесконечно рада, узнав, что Филипп жив, но она была истинной женщиной, чтобы радоваться этому эпизоду с дочерью управителя тюрьмы.

– И его не разыскивали? – спросила она взволнованно.

– Конечно, разыскивали. Замок, из которого он бежал, построен на скале, возвышающейся над Роной. Поэтому сначала подумали, что Селонже мог утонуть, но потом один рыбак обнаружил, что у него украли лодку. Я приказал установить слежку за окрестностями усадьбы Селонже, предположив, что ему придет в голову вернуться домой. Все было безрезультатно, и даже в Брюгге, у герцогини Мари, он не появился. У меня там, конечно, есть кое-какие связи, но и там его никто не видел, – сказал король.

– Боже мой! А если с ним случилось несчастье? Один, без оружия, без денег. На него могли напасть и, может, даже убить?

– Только, ради бога, не начинайте плакать, – поморщился Людовик. – Я уже думал о такой возможности и поэтому распространил на всех перекрестках его описание, пообещав крупное вознаграждение тому, кто поможет его задержать. Пока все безуспешно. Тогда я придумал кое-что другое: его конюший Матье из... Прама, кажется?

– Да, последний раз, когда я его видела, он находился недалеко отсюда, в клетке. Его везли в замок Лош, – сказала Фьора с осуждением.

– Совершенно верно. Так вот, по моему приказу он был выпущен на свободу, а за ним установили тайную слежку. Он отправился прямо в Брюгге, и больше я о нем ничего не знаю, так же как и о тех двух людях, которым я поручил следить за ним. Во всяком случае, никто не пришел потребовать вознаграждения. Как видите, мадам, ваш супруг дорого обходится моему казначейству.

– Поверьте, сир, меня это очень огорчает. Но если бы вам выдали Филиппа, что ожидало бы его? Был бы он...

– ...казнен? – подхватил Людовик. – За кого вы принимаете меня? Я не меняю так легко своих решений. Я просто посадил бы его снова в клетку, и он сидел бы здесь, в тюрьме замка, в ожидании, пока вас разыщут. Ну теперь идемте. Мне хочется немного пройтись.

Фьора не сдвинулась с места. Она уставилась на носки своих туфель, выглядывающих из-под платья, нервно сжимая пальцы, как это она делала всякий раз, когда была чем-то сильно взволнована.

– Ну же? – сказал король, полный нетерпения. – В чем дело?

Она подняла на него большие серые глаза, полные отчаяния:

– А... если он скрывается где-то поблизости?

– Кто? Селонже? Я уже думал об этом. Но в таком случае его кто-нибудь мог видеть и сказал бы вам об этом, – задумчиво сказал король. – Я уверен, что он жив.

– Значит, он где-то далеко, и, возможно, очень далеко! Я знаю, что он подумывал послужить своей шпагой Венеции против турок. В этом случае он не вернется, и я больше ничего о нем не узнаю, – печально сказала Фьора.

– Венеция, говорите? Во всяком случае, мы можем узнать, уехал ли он туда. После ужина я напишу дожу. Вы, наверное, знаете, что Венеция – это город с самыми строгими порядками, и любой иностранец привлечет к себе внимание агентов Совета Десяти. Значит, скоро нам сообщат новости. А теперь оставьте этот печальный вид и давайте вернемся. Скоро протрубят в рог.

На этот раз Фьора дала себя увести.

Король и молодая женщина дошли до главного двора, где уже находились множество слуг, лошадей и экипажей. С удивлением и легким беспокойством Фьора смотрела на большой красный паланкин, на дверцах которого был изображен кардинальский герб. Она даже осмелилась взять короля за руку, чтобы остановить его.

– Сир! Прошу простить меня, но если вы принимаете сегодня одного из глав церкви, то мне лучше вернуться домой.

– Не отужинав? А как же мое приглашение? И почему, скажите на милость?

– Откровенно говоря, сир, я немного... устала от кардиналов и боюсь, что буду чувствовать себя неловко. И потом, я в таком платье.

– О чем вы? Вы великолепны и должны чувствовать себя свободно, ибо я пригласил вас специально на этот вечер, чтобы кардинал делла Ровере видел, какое значение я вам придаю.

Под пытливым взглядом Людовика ХI Фьоре не удалось скрыть своих эмоций.

– Кардинал делла Ровере? – выдохнула она с испугом. – Он не...

– Из семьи папы? Конечно, и вы, наверное, слышали о нем в Риме. Это один из его племянников, причем самый умный. А потому – и самый опасный. Но он должен понравиться вам! А пока я вас покидаю, мне надо переодеться. Я вижу мадам де Линьер, которая идет к вам, чтобы проводить вас к принцессе Жанне, моей дочери. Вы ее знаете, и она будет рада снова увидеть вас.

Приветствуемый низкими поклонами тех, кто находился на его пути, король вместе с Фьорой подошел к импозантной даме, склонившейся в низком реверансе у первой ступени лестницы. В знак особого уважения к приближающемуся королю она низко наклонила голову, и король чуть не наткнулся на острый конец ее высокого эннена.

– Слишком высокий, мадам Линьер, слишком, – воскликнул он полушутя-полусерьезно. – Что за страсть у женщин принимать себя за церковные колокольни? Удивительно, что в моем королевстве так мало одноглазых.

– Прошу прощения, – ответила дама спокойно и даже с улыбкой, показывая, что это замечание не очень впечатлило ее. – Я всегда полагала, что честь сопровождать дочь короля Франции обязывает одеваться с большей тщательностью.

Весело насвистывая легкомысленный мотивчик, Людовик XI поднялся по винтовой лестнице, оставив женщин наедине.

– Идемте, мадам, – сказала придворная дама, протянув руку Фьоре, которая не смогла удержаться от смеха. – Мадам графиня хочет увидеть вас, и вы сможете освежиться до ужина.

Привыкшая к простому быту Людовика XI, Фьора была удивлена роскошной посудой и великолепием зала, где был устроен ужин. Эта огромная комната на втором этаже составляла часть королевских апартаментов, открывавшихся только для высоких иностранных гостей и при особых обстоятельствах. Ее поистине королевская роскошь отличалась от пышности, окружавшей бургундских герцогов. Мебель, обитая бархатом, и старинные гобелены придавали ансамблю некоторую строгость, подчеркнутую цветными стеклами высоких окон. Потолки с позолоченными виньетками и деревянная мебель были затемнены, за исключением, когда там зажигались свечи в канделябрах, как сегодня вечером.

Было поставлено три стола: королевский, стол для рыцарей и для членов королевского двора, за который садились важные гости, и, наконец, стол для священников и конюших. Был еще и четвертый стол вне апартаментов королевского замка, за который садились офицеры низкого ранга, паломники, проезжие, просившие приюта на ночь.

За королевским, самым блестящим и лучше всех накрытым столом редко можно было видеть женщин, за исключением дней, когда сама королева Шарлотта Савойская посещала своего супруга.

А в этот вечер их было двое. С затаенной гордостью Фьора села слева от короля. Принцесса Жанна, милая, несмотря на ее некрасивое лицо, с высоким головным убором нежно-голубого цвета и золотыми блестками, точно такими же, как и на ее платье, сидела рядом с почетным гостем, расположившимся справа от короля.

Кардинал Джулиано делла Ровере был, несомненно, самым удачливым племянником Сикста IV. Высокого роста, хорошо сложенный, он больше походил на кондотьера, чем на служителя церкви. Мощный подбородок, глубоко посаженные зоркие глаза, которые он часто щурил, глядя на собеседника. Красная сутана подчеркивала его смуглую кожу и черные волосы, коротко подстриженные, чтобы лучше сидела на голове его яркая скуфья. На строгом, тщательно выбритом лице иногда появлялась ироническая улыбка. Его властный профиль можно было выбить на медалях.[4]

Будучи легатом папы, он отвечал за многие епископства, среди которых были епископства Лозанны, Мессины и Карпентра. 3 июля 1478 года он еще стал и епископом Менды, поэтому и приехал к Людовику XI, чтобы получить его согласие. Согласие было благосклонно дано, ибо встречались они уже не в первый раз, и король имел слабость к этому человеку, грубоватому и даже, как поговаривали, жестокому. Но у него был острый ум, и он был почти так же хитер, как и король. На этом заканчивалась их схожесть, так как, любя книги и искусство, кардинал делла Ровере вел роскошную жизнь благодаря значительному состоянию своего дяди. Эта роскошная жизнь резко отличалась от образа жизни деревенского дворянина, которую вел король Франции.

Когда король представил ему Фьору и та преклонила колено, чтобы поцеловать пасторский перстень – потрясающей красоты сапфир в форме звезды, – легат с интересом посмотрел на нее:

– Мне кажется, что вы недавно были в Риме, мадам?

– Да, монсеньор.

– Жаль, что вы не смогли оценить его красоты.

– У меня для этого было очень мало свободного времени, так как пришлось переходить из одной тюрьмы в другую, – смело ответила Фьора.

– Тюрьмы бывают разные. А когда вы выбрали Флоренцию, святой отец очень сожалел об этом, потому что тогда... как, впрочем, и сейчас, он благосклонно относился к вам. Дружба с папой позволила бы вам провести в Риме приятные дни.

– Поблагодарите его, пожалуйста, от моего имени за эти добрые чувства, но его блестящий ум не может не понять и моих чувств. Это чувства флорентийки, монсеньор, и я не могу не оплакивать драматических событий, разворачивающихся на моей родине.

– ...которые, к несчастью, обостряются. Почему бы нам не поговорить об этом в следующий раз?

– Говорить со мной о политике? Но, монсеньор, я в этом ничего не смыслю, – возразила Фьора.

– Не стоит недооценивать себя, мадам. Святой отец высоко ценит ваш ум, а ваша дружба с королем Франции только усиливает его мнение. Мы могли бы сделать вдвоем большое дело.

С этими словами делла Ровере удалился, попрощавшись с Фьорой наклоном головы. Серебряные трубы протрубили к ужину, и все стали занимать свое место за столом.

Ужин был превосходный, но длился слишком долго. Он был бы скучным, если бы не спор, разгоревшийся между королевским врачом Куактье и старшим поваром Жаком Пастурелем. Стоя за королевским креслом, они обменивались гневными взглядами и вполголоса перебрасывались резкими словами относительно того, что лежало в тарелке их короля. Врач утверждал, что куриная колбаса годилась лишь для того, чтобы отравить короля, а повар отвечал, что лекарства, которые врач прописывает королю, были попросту опасны для его здоровья, а истинное поварское искусство состоит в том, чтобы все блюда были полезными. Иногда они забывались и повышали тон, и королю пришлось вмешаться. Он отправил Куактье ужинать, сказав, что пища, принятая в компании служителя церкви, не могла повредить никому. Даже ему.

Куактье удалился, ворча, впрочем, это был чрезвычайно неприятный человек. Фьора совсем заскучала. Король был занят своим гостем, а другой сосед молодой женщины, толстый человек, личный капеллан римского прелата, все время старался погладить Фьору под столом по колену, но, получив от нее сильный пинок, успокоился и принялся за блюдо, которое ему подали. А через полчаса он так напился, что чудом не свалился на пол.

Проводив кардинала и архиепископа до их экипажей, Людовик XI вернулся к Фьоре, которая вместе с принцессой Жанной и мадам де Линьер смотрела, как разъезжаются знатные гости.

– Ну, дамы, что скажете о племяннике его святейшества?

– Кардиналы – не всегда священники, отец. А этот священник?

– Да. Почему вы задаете этот вопрос, Жанна? У вас сомнения на этот счет?

– Признаюсь, что немного сомневаюсь. Ведь он в основном говорил о политике, об охоте, о редких драгоценностях, о греческой литературе– только не о боге!

– А вы хотели, чтобы он прочитал мне проповедь? – насмешливо ответил король. – Это было бы неуместно.

– Нет, но меня беспокоит, когда служитель церкви так много говорит о войнах, об осадах и насилии, забывая о тех, кто переживает эти трагедии: о простых жителях городов и деревень, о которых вы сами так заботитесь, не будучи священником!

Людовик XI посерьезнел и, взяв свою дочь за тонкую руку, посмотрел в ее ясные глаза со смесью восхищения и угрызения совести:

– У вас светлая душа, Жанна, которой не следовало бы знать мерзостей жизни. В день моего коронования я получил святой елей, сделавший из меня помазанника божьего, и мне удалось вылечить людей от золотухи, едва прикоснувшись к ним рукой. Мне кажется, что это ценнее тонзуры. Кроме того, я поклялся защищать мой народ, особенно самых обездоленных, и служить Франции! Франции, ради славы которой я пожертвовал вами! Может быть, поэтому я кажусь не всегда учтивым?

– Разве дочери королей рождены для счастья? – спокойно спросила Жанна. – Вы поставили меня на то место, которое мне принадлежит.

– Конечно, конечно! А когда ваш супруг посещал вас в последний раз?

– Это жестокий вопрос, сир, – сказала мадам Линьер. – Монсеньор герцог Орлеанский никогда не приезжает и...

– Достаточно! – перебил король. – Я поговорю с ним. – Затем, резко сменив тон, он сказал: – Что касается кардинала делла Ровере, его семьи и даже папы, то, если вы хотите узнать о них побольше, обратитесь к мадам де Селонже! Она о них знает больше, чем я. Опасность заключается в том, что вы рискуете потерять веру!

– Нет, сир, отец мой! Никто и ничто не может поколебать моей веры! – с жаром ответила Жанна.

– И я не простила бы себе, – тихо сказала Фьора, – произнести хотя бы одно словечко, способное смутить столь чистую душу.

Неожиданно Людовик XI ущипнул молодую женщину за щеку.

– Я в этом абсолютно уверен! – воскликнул он. – Доброго вечера вам всем! Я же возвращаюсь к своим делам. Вечером мне надо написать письмо венецианскому дожу!

Женщины преклонили колени. Король отошел на несколько шагов, потом остановился:

– Сержант Мортимер проводит вас до Рабодьера, донна Фьора!

– Но, сир, я приехала не одна.

– Я знаю. Но в случае нападения ваш слуга не сможет защитить вас. Впрочем, Мортимеру нравится сопровождать вас. Кроме моей дочери Жанны, вы единственная женщина, к которой он относится с уважением.

Он пошел к лестнице, внизу которой ждал человек, чей силуэт вырисовывался в желтом свете, идущем с улицы. Фьоре показалось, что она узнала этого человека, которого встретила в Санлисе в комнате короля. Когда она повернулась, чтобы задать вопрос женщинам, они уже направлялись в капеллу, а на их месте стоял Мортимер, появившийся как по волшебству:

– К вашим услугам, донна Фьора!

– Мне жаль, что вас побеспокоили, дорогой Дуглас, но перед тем как нам отправиться, удовлетворите мое любопытство: кто этот человек, там внизу у лестницы? Мне кажется, что я его уже когда-то видела.

Шотландец пожал широкими плечами.

– Да это же цирюльник короля, Оливье ле Дем! – сказал он с явным недоброжелательством.

– Кажется, он не очень-то нравится вам? – заметила Фьора.

Мортимер согласно кивнул:

– Его никто не любит! Это плут, которому наш король, к несчастью, слишком доверяет. Однажды король даже раскаялся в том, что отправил этого типа весной в Гаи в качестве посла.

– В качестве посла? Быть не может!

– К сожалению, это так. У нашего короля, такого осторожного и умного, иногда возникают странные идеи. Горожане, как говорят, просто вышвырнули Дема за ворота. Поверьте мне, донна Фьора, вы не должны доверять ему. Его жадность ненасытна, несмотря на то, что ему уже удалось вытянуть из короля.

– Какое мне до него дело? У меня нет ничего с ним общего, и дороги наши расходятся.

– Невинное дитя! Знайте же, что ле Дем считает за личное оскорбление, если наш король делает какой-нибудь подарок другому, а не ему.

– Король очень добр ко мне, но я не могу сказать, что он осыпает меня подарками, – пожала плечами Фьора.

– Да? А Рабодьер? Я знаю, что во время вашего долгого отсутствия мэтр Оливье старался убедить короля, что вы не вернетесь больше и что, следовательно, было бы благоразумнее поселить вашего сына и прислугу здесь.

– В замке? А зачем?

– Чтобы освободить ваш дом, черт побери! – воскликнул Мортимер, удивленный ее недогадливостью. – Уже давно этот негодяй точит на него зубы, а когда он узнал, что вы хотели вернуть замок королю, то тут же решил прибрать его к рукам. А теперь ле Дем сильно разочарован.

– Так вот, – сказала Фьора с презрением, – у него есть простой способ получить вожделенный дом.

– Какой?

– Помочь мне в поисках моего супруга. Тогда я без сожаления покину Рабодьер, который очень люблю, и поеду за мужем, куда он пожелает.

Мортимер снял шляпу с султаном и почесал голову. Потом добавил со смешной гримасой:

– Может быть. Но мне кажется, что Оливье ле Дем предпочел бы еще более простой и эффективный способ. Во всяком случае, я уже давно предупреждал ваших домочадцев, и мне, может быть, удастся замолвить об этом словечко королю.

– Если он так доверяет этому человеку, едва ли вы чего-нибудь добьетесь, – возразила Фьора. – Не говорите ничего его величеству, Мортимер! Я буду осторожна, и спасибо, что предупредили меня.

Фьора и Мортимер захватили Флорана, который после ужина у своего друга, королевского садовника, заснул прямо за столом. Затем, идя пешком в особняк, они говорили уже совсем о другом. Стояла светлая, теплая ночь, небо было усеяно звездами, летний воздух был наполнен ароматами. Жаль было разрушать такую красоту разговорами о человеческих мерзостях. И Фьора, и Мортимер знали цену подобным мгновениям и умели ценить их.

Глава 2

Лошский лес

– Венеция, Венеция! – ворчала Леонарда, сильно потянув за конец простыни, которую она складывала вместе с Фьорой. – И почему именно Венеция? Почему бы не Константинополь или еще бог знает что?

– Я же вам уже говорила, Леонарда. Я думаю, что Филипп именно там. Когда я просила аннулировать наш брак, он хотел, чтобы Карл Смелый выдал мне все его имущество в оплату за приданое, которое он получил от моего отца. И добавил при этом, что, когда между Францией и Бургундией восстановится мир, он всегда может пойти на службу к венецианскому дожу, чтобы попытаться восстановить свое состояние.

– Но это было так давно! И вы ведь по-прежнему его жена, не так ли?

– Он об этом не знает. Если после своего побега Филипп был здесь, чтобы разузнать обо мне, ему могли сказать о моем исчезновении и даже, может быть, о том, что меня увезли в Рим. Так? Значит, он мог подумать, что я поехала просить у папы эту самую аннуляцию, которой я ему угрожала.

Леонарда сложила вчетверо простыню и положила ее на стопку белья, которое предстояло погладить прежде, чем убрать в шкаф, а потом пересыпать его мятой и лавандой. Она взяла из корзины еще одну простыню и бросила один ее конец Фьоре:

– Дайте же отдых вашему воображению, моя голубка! Ведь если бы Филипп приезжал сюда, нам стало бы об этом известно: у него слишком приметная внешность, чтобы остаться незамеченным. А уж узнав о рождении сына, разве он смог бы удержаться, чтобы не зайти сюда?

– Сбежавший заключенный, Леонарда, не забывай об этом. Обессиленный, без денег, без всякой поддержки и к тому же такой гордый! Я не могу представить его здесь, просящим о помощи.

– А я не могу представить Филиппа бродящим вокруг Плесси! – ответила Леонарда в тон Фьоре. – Единственно разумной вещью для него было бы попытаться уехать во Фландрию, чтобы как-то устроиться при дворе принцессы Марии. Во всяком случае, я могу только сожалеть, что не присутствовала при вашем разговоре с королем. Уж я-то задала бы вопросы, более относящиеся к делу, чем те, которые задавали вы. Да тяните же! А то эта простыня станет похожей на тряпку.

– Конечно, вам-то было бы легче? – язвительно сказала Фьора. – А каково было мне: я так была потрясена, что совсем потеряла голову. А какие вопросы задали бы вы королю на моем месте?

– Ну, сначала я попыталась бы выяснить, что стало с замком де Селонже. Не наложил ли на него лапу сир де Краон после суда или же король позаботился о том, чтобы оставить его вам? – наставительно сказала мудрая Леонарда.

– Мне ничего об этом не известно. Он только сказал мне, что отправил туда людей, чтобы те осмотрели окрестности деревни и убедились, не скрывается ли там Филипп.

– Это все-таки кое-что. Если губернатор Дижона схватил бы его, то не было бы необходимости вести наблюдение в землях Селонже в поисках законного хозяина.

– Это верно! Но теперь слишком поздно задать королю этот вопрос.

Фьоре действительно повезло в том, что она встретила Людовика после своего возвращения из Флоренции, так как король вернулся в Плесси ненадолго, а на следующий день после того памятного ужина отправился в Арту, где порядок еще не был восстановлен окончательно. Кроме того, Людовик лично хотел заняться условиями перемирия, которое должно было быть заключено между ним и супругом Марии Бургундской после пирровой победы, одержанной его капитаном Филиппом де Кревкер над Максимилианом. Его отсутствие обещало быть недолгим, а пока в Плесси-ле-Тур, охраняемом только одним полком шотландской гвардии, царила тишина.

Покончив с простынями и сложив их в большой сундук, стоящий в кладовой рядом с кухней, Леонарда подошла к Фьоре, сидевшей у очага и грызущей яблоко: час тому назад Этьен поставил на стол полную корзину яблок. Фьора, задумавшись о чем-то, смотрела на огонь.

В просторной кухне было тихо и уютно. Перонелла пошла на рынок вместе с Хатун и Флораном. А внизу Марселина успокаивала маленького Филиппа, который снова проголодался, хотя недавно она ему давала грудь. Леонарда уже подумывала, что малышу пора бы давать жидкие каши, видимо, грудного молока ему уже было недостаточно. Эта мысль приводила кормилицу в отчаяние: когда у нее кончится молоко, ей придется вернуться на свою ферму, а такая перспектива не радовала ее, потому что в этом особняке жизнь была намного приятнее.

Думая обо всем этом, Леонарда немного отвлекалась от серьезных проблем, которые мучили Фьору, но та тем не менее все время возвращалась к ним.

– Через сколько дней получим мы известие от дожа? – спросила она, бросив в огонь огрызок яблока.

– Откуда я знаю? Ведь Венеция далеко отсюда.

– Но мне надо знать! – вспылила Фьора. – Я больше не могу сидеть здесь без дела, ничего не зная о моем супруге.

– Ну а что вы собираетесь делать? Броситься искать его по белу свету? – невозмутимо спросила Леонарда. – Это было бы безумием, Фьора! Лето кончается, осень на носу. Дайте себе отдохнуть и поразмыслить.

– Если я останусь здесь, то никогда не разыщу его, потому что Филипп не приедет в страну короля, которого он презирает.

– Но который нравится вам, – резонно заметила Леонарда. – И если я не ошибаюсь, вы ему тоже очень нравитесь. Посмотрите, с каким терпением он разыскивал бунтовщика и продолжает его разыскивать, хотя вы отлично знаете, что он не должен был заботиться о нем! Все это говорит о том, что король испытывает к вам настоящую дружбу!

– Не заботится о нем? – воскликнула оскорбленная Фьора.

– Да спуститесь вы на землю! Что значит Филипп де Селонже для короля Франции? Тут огромная разница.

– А мне кажется, что вам совершенно безразлична судьба моего мужа!

– Я лишь пытаюсь сделать так, чтобы вы спустились с небес на землю. Король хочет, чтобы Бургундия снова стала французской провинцией, которую теперешняя герцогиня пытается подарить немецкой империи. Ваш супруг, очевидно, принял свое решение. Для Людовика XI – он бунтарь, тем более что Селонже пытался убить его. Людовик помиловал его дважды, посадив его, правда, в тюрьму, но когда тот совершил побег, наш король делает все возможное, чтобы разыскать его.

– Любой тюремщик делал бы то же самое, – сказала Фьора с иронией.

– Да, но любой тюремщик, поймав беглеца, поспешил бы отправить его на тот свет, чтобы быть уверенным в том, что тот больше не сбежит. А насколько я поняла, наш король хочет посадить его в темницу... в ожидании вашего возвращения.

– Он так сказал мне!

– А почему бы ему не поверить? Доверьтесь хоть раз воле божьей и подумайте немного о своем сыне! Еще не видевший отца, он имеет право иметь хотя бы мать, – укоризненно сказала Леонарда.

Фьора прекрасно понимала, что Леонарда говорила разумные вещи, но ей была невыносима мысль о том, что она не знает, где находится Филипп.

А так как Фьора выразительно молчала, Леонарда снова принялась за свое:

– Вы, я вижу, еще не убедились? Тогда я пойду дальше. Так вот, вы не знаете, где находится мессир Селонже, но он-то отлично знает, где вы, потому что в Нанси бы сообщили ему об этом. Однажды он смирил свою гордыню, чтобы встретиться с вами. Почему бы ему не смирить ее во второй раз? В противном случае он вас просто больше не любит!

Эти последние слова больно задели Фьору, и она в отчаянии взглянула на свою старую подругу.

– Он больше не любит меня? Может быть, это и так, но я не могу поверить в это!

– А у вас на это есть все причины, – безжалостно продолжила Леонарда. – Сами-то вы много о нем думали в объятиях Лоренцо де Медичи?

Наступило тягостное молчание. Фьора отвернулась, так как не хотела, чтобы видны были ее слезы.

– Как вы жестоки, Леонарда! – сказала она тихо. – Никогда бы не подумала, что...

В следующее мгновение Леонарда уже сидела рядом с ней у очага, обняв ее и положив ее голову себе на плечо:

– Прости меня, моя голубка! Я знаю, что причиняю вам боль, но я так хочу уберечь вас от новых страданий. Этот брак пока не принес вам никакого счастья. Где бы ни был ваш супруг, оставьте ему возможность все решать самому. Вы же попросили его в доказательство его любви прийти к вам? Так пусть он и придет!

– А если он на краю света?

– Это ничего не меняет: подождите его возвращения оттуда! Слышите цокот копыт? Это наши уже возвращаются с рынка. Идите стряхните с платья пепел и приведите себя немного в порядок! Вы молоды и можете позволить себе несколько недель спокойной жизни. Подождем вестей от короля... если они у него будут!

– Ладно! Будь по-вашему, – сдалась Фьора. – Я могу подождать, дорогая Леонарда, но не слишком долго.

– Что вы намерены делать потом?

– Думаю, что сначала... я поеду в Селонже. Вдруг Филипп скрывается там, а люди короля ничего не знают об этом. Затем, если его действительно там нет, я поеду к герцогине Марии. Не думаю, чтобы королевские шпионы имели возможность задать ей вопросы. Но я-то жена Филиппа, и она ответит мне.

– Иными словами, король не убедил вас!

– Конечно, нет! Согласитесь, что я, его жена, имею больше шансов разыскать Филиппа.

Леонарда пробормотала в ответ что-то, похожее на одобрение. Из кухни донеслись веселые голоса. Это Перонелла, Хатун и Флоран вернулись с рынка.

Во второй половине того же дня, когда Фьора собиралась пойти в монастырь Сен-Ком с сыном, Леонардой и Хатун, в аллее, обсаженной старыми дубами, появилась группа всадников. Они сопровождали паланкин, который Фьора узнала с первого взгляда. Что надо было здесь кардиналу делла Ровере?

Однако он прибыл с визитом, и следовало вежливо принять его. Передав малыша на руки Хатун, Фьора подошла к повозке, которая остановилась перед самым домом. Она преклонила колено перед прелатом, когда тот спустился на землю, и приложилась губами к сапфиру, выполняя обычный ритуал.

– Это очень большая честь для моего скромного дома принимать ваше высочество!

– Ваш дом очень мил, а я приехал к вам просто как сосед. Оставим излишний протокол, обращайтесь ко мне просто «монсеньор».

Тут он заметил запряженного мула, рядом с которым стоял Флоран:

– Вероятно, я появился не вовремя? Я вижу, вы собирались куда-то ехать?

– Просто мы хотели съездить в монастырь, церковь которого виднеется вон там на холме, монсеньор. Но раз церковь пришла к нам сама... Прошу вас, входите, пожалуйста.

Фьора шла впереди нежданного гостя к большому залу, а в это время Перонелла готовила угощение для кардинала. Ее супруг отвел сопровождающих в тень дубравы и пообещал принести им что-нибудь выпить.

Фьора усадила делла Ровере около камина, в котором Перонелла зимой и летом поддерживала огонь, за исключением тех дней, когда стояла сильная жара.

Она топила его, чтобы не было сырости, обычной для домов, построенных вдоль Луары. В широко распахнутые окна можно было любоваться садом со множеством цветов. Там было так много лилий и роз, что их аромат чувствовался в зале.

Острым взглядом кардинал уже осмотрел большую комнату со старинными гобеленами и изящными безделушками, стоящими на сервантах. Затем он с удовольствием принял знаки внимания, оказанные дорогому гостю Фьорой: охлажденное вино из Вуврея, марципаны с миндалем, которые удавались Перонелле, как никому. Лишь когда они остались наедине, он приступил к серьезному разговору. Он выразил это пожелание вслух, и Леонарда, как и все остальные, с сожалением была вынуждена удалиться.

Когда слуги покинули зал, наступило молчание. Кардинал смотрел через хрусталь своего бокала с вином на отблески затухающего камина, а Фьора пила вино мелкими глотками в ожидании, когда визитер сам заговорит. Но тот, казалось, не спешил. Наконец он задал ей вопрос:

– Вы подумали о том, что я вам сказал тогда на ужине у короля?

– Вы изволили сказать мне несколько приятных слов, монсеньор, и я не могу забыть их.

– Конечно! Но это была лишь преамбула. Если вы помните, я сказал вам еще, что, по моему мнению, мы бы могли с вами вместе очень многое сделать.

– Я помню, но признаюсь, не очень хорошо поняла, что ваше высочество подразумевало под этим.

– Я подразумевал и подразумеваю, что мы могли бы объединить наши усилия, чтобы вы были полезны вашему родному городу, а я послужил бы интересам церкви.

– Интересная роль, я в этом не сомневаюсь. Но как я смогла бы сыграть ее?

– Вы ведь пользуетесь милостью короля Людовика, как я успел заметить. Мир между народами – это благородная цель, которой надо достичь, и вы могли бы склонить этого трудного человека выказывать больше уважения и понимания по отношению к его святейшеству, к которому король плохо относится.

– Не хуже, чем папа относится к Флоренции, – возразила Фьора. – Его политические цели кажутся ясными даже для такой невежды, как я: благодаря войне он надеется закончить дела, которые его драчуны выполнили только наполовину. Вы что же думаете, что я помогу ему разрушить город моего детства?

– Разрушить? Да что вы! Никогда! Святой отец не хочет зла Флоренции и тем более ее жителям. Этот злосчастный заговор, который замыслили изгнанные Пацци...

– Они, может быть, никогда ничего бы и не замыслили, монсеньор, без благосклонной помощи вашего кузена, графа Риарио. Во всяком случае, невинная кровь Джулиано, пролитая во время пасхальной мессы, разделяет папу и Медичи.

– Пацци были уничтожены все до одного. Кажется, более двухсот человек? Может ли такой поток смыть кровь этого молодого человека?

– Может, это и было бы так, если бы папа не призвал к священной войне, не отлучил Флоренцию от церкви и не наложил интердикт. Монсеньор, Лоренцо всего лишь защищается.

– Он действительно защищается... он один, вопреки интересам народа, который якобы любит. Тогда почему же он не пожертвует собой? Ведь он не владыка божьей волею.

– Если он не жертвует собой, то только потому, что сам народ запрещает ему это. Флорентийцы любят Лоренцо де Медичи и готовы умереть за него, – горячо защищала Фьора Лоренцо Великолепного.

– Все? Я бы не поклялся в этом. И без него город Красной лилии мог бы иметь любезную, образованную и блестящую государыню.

– Государыню? – удивилась Фьора. – Кого же это?

– Графиню Катарину. Разве она не ваша подруга?

– Я действительно дружу с ней и очень уважаю ее.

– Тогда, может быть, вы окажете ей помощь?

Фьора внимательно посмотрела на посетителя с удивлением, смешанным с недоверием. Однако ей удалось прочитать на этом высокомерном лице в его глубоко посаженных глазах только глубокую печаль.

– Какая же помощь ей нужна, чтобы править Римом и папой?

– Возможно, именно ваша. Поймите меня правильно, донна Фьора! Я очень уважаю и ценю Катарину, и мне не хочется видеть ее несчастной.

– Она разве несчастна?

– Да, и больше, чем вы думаете, – сокрушенно сказал кардинал. – И все это из-за вас.

– Из-за меня?

Кардинал поднялся, снова наполнил вином бокал и, пододвинув поближе свое кресло к креслу хозяйки, продолжил:

– В Риме полно шпионов, мадам, и все сразу становится известно. Риарио знает, что его жена помогла вам сбежать во Флоренцию. Легко можно было догадаться, что вам поручили предупредить Медичи о том, что затевалось против него.

– Совсем не желая оскорбить вашу семью, монсеньор, я должна сказать, что ваш кузен не так уж умен, если мог вообразить себе такое.

– Вы правы: он мужлан, но хитер и изворотлив. Он знает также, что жена не любит его. У нее не очень счастливая жизнь, но она была бы гораздо хуже без покровительства святого отца, который благоволит к ней.

– Эта новость сильно огорчает меня, но чем я могла бы ей помочь? – спросила она с сомнением.

– Почему бы вам не написать Катарине письмо, в котором вы выразили бы ей свою дружбу? Вы могли бы в нем добавить также, что готовы поговорить с королем Франции в защиту Ватикана.

Фьора резко встала и посмотрела на своего гостя. От поднимавшегося в ней гнева ее лицо покраснело:

– Поговорим начистоту, монсеньор! Вы что же, хотите, чтобы я попыталась разорвать союз между Францией и Флоренцией, чтобы я предала моих самых дорогих друзей, память о моем отце, моего...

– ...любовника? – закончил фразу кардинал. – Не сердитесь! У нас есть шпионы и во Флоренции. Поймите только одно – человек смертен, и Лоренцо Медичи также. Стоит ему исчезнуть – и Флоренция, которую некому будет больше защищать, откроет папе ворота. А став ее владычицей, донна Катарина позаботилась бы о вашем имуществе, я уверен в этом.

– Довольно, монсеньор! Я люблю донну Катарину и с удовольствием помогу ей обрести счастье, но я не стану помогать ее мужу, который намерен покорить мой родной город!

– А если Риарио не будет долго царствовать в Тоскане, ведь жизнь коротка? Да ну же, донна Фьора, я прошу вас о такой малости: любезное письмо, в каком-то роде миротворческое, и, может быть, попытка предрасположить короля Людовика XI к нам, даже не отказываясь, по крайней мере открыто, от союза с Лоренцо. Его теперешнее отношение наносит Ватикану большой ущерб.

– Финансовый? Я в этом не сомневаюсь, – резко ответила Фьора. – Я всей душой готова послужить делу мира, но повторяю, что не Флоренция объявила войну. С другой стороны, для того, чтобы я поверила в добрую волю папы, надо, чтобы он начал с поступка... отцовского. Например, отменил интердикт.

– Я мог бы намекнуть ему на это. Ну так вы напишете письмо?

– Это будет лживое письмо. Король далеко, и я не знаю, когда он вернется.

– Но когда-нибудь он все же вернется, а я не тороплюсь. Я удовлетворюсь только одним письмом и вашим обещанием. Я же со своей стороны помогу вам в одном деле, интересующем вас. Но время идет. Я вынужден покинуть вас. У меня назначена встреча с архиепископом.

Кардинал встал, словно и впрямь очень спешил, что показалось Фьоре подозрительным, и направился прямо к двери.

– Мы, конечно, еще увидимся, – добавил он любезно. – Мне было очень приятно побеседовать с вами. Теперь я оставляю вас, чтобы вы все хорошенько обдумали.

– Уделите мне еще одну минутку, монсеньор! – остановила его Фьора. – Что это за дело, которое меня так интересует?

– Это всего лишь слух, дошедший до меня, – уклончиво ответил кардинал. – К сожалению, у меня больше нет времени, чтобы поговорить с вами об этом. Договорим в следующий раз, скажем, дня через два-три.

– Вы еще долго пробудете в Type?

– Увы, нет! Хотя мне там очень нравится и все настаивают на том, чтобы я там остался. Через некоторое время мне надо будет поехать в Авиньон, где расположено здание моей миссии.

Поняв, что он не был намерен что-нибудь добавить, Фьора проводила кардинала до его паланкина, откуда он благословил ее, и ей пришлось преклонить колено.

Пораженная Фьора увидела, как импозантный экипаж быстро удалялся под тенью дубов, растущих вдоль дороги, ведущей к выходу из ее владения. Когда кортеж скрылся из виду, она спустилась в сад. Присев под навесом, увитым виноградом, она глубоко задумалась. Она не сомневалась, что Леонарда с нетерпением ожидает ее в доме, что у нее куча вопросов, но Фьоре хотелось побыть немного одной, чтобы понять, какова была истинная цель этого визита. Поступок кардинала делла Ровере казался ей странным. Надо было плохо знать короля Людовика, этого скрытного и властного человека, чтобы хотя бы на мгновение допустить мысль, что тот поддастся влиянию женщины, даже если он выказывал ей свою дружбу. С другой стороны, было также бессмысленно просить ее, о которой кардинал, видимо, знал немало, попытаться способствовать разрыву давнего союза между Францией и Флоренцией, а также с теми, с кем она была дружна.

Что касается Катарины, то Фьора была сильно огорчена тем, что причинила ей неприятности, а с таким человеком, как Риарио, нельзя было предугадать, чем они закончатся. Несчастный случай всегда возможен, и тогда папе ничего не останется, как только оплакивать свою племянницу, к которой он был так привязан.

Фьора вспомнила лицо кардинала, когда он говорил о Катарине, – лицо напряженное, похожее на болезненную маску. Может, он любил ее и был готов на любые безумства, чтобы прийти ей на помощь? Ведь намекнул же он на то, что Риарио мог долго не прожить? Если делла Ровере любил свою кузину искренней и беззаветной любовью, он становился намного симпатичнее Фьоре, и она пришла к мысли, что в конце концов это письмо, которое кардинал просил ее написать, ее ни к чему не обязывает. Достаточно было его ловко составить, чтобы оно не скомпрометировало ее. А эта таинственная последняя фраза, которую делла Ровере отказался пояснить и о которой он обещал поговорить «в следующий раз»?

В эту минуту Фьора очень пожалела о том, что король отсутствовал. Если бы он был здесь, она сразу пошла бы в Плесси, чтобы рассказать ему об этих событиях и попросить у него совета. Людовик XI – тонкий дипломат, знающий все хитросплетения, умеющий лучше других составлять письма и договоры. Он-то знает, как надо было действовать, и ему, несомненно, удалось бы выяснить у римского прелата то, что тот скрывал от Фьоры. Но король был далеко отсюда, и ей надо было самой выходить из этого сложного положения.


Она вернулась в дом и, не замеченная Леонардой, которая была занята на кухне с Перонеллой, прошла в свою комнату. Фьора села за стол и уставилась на чистый лист бумаги.

Как начать письмо, она знала: надо было поблагодарить Катарину за то, что она помогла матери вернуться к своему ребенку. Но дело осложнялось, как только надо было писать о короле и о просьбах, с которыми к нему надо было обратиться. Это было настолько сложно, что Фьора прекратила писать. Она убрала письменный прибор, задула свечу и легла спать.

Она надеялась, что ответ на этот щекотливый вопрос придет к ней при пробуждении.

В этот раз Фьора проснулась поздно, потому что заснула далеко за полночь. Открыв глаза, она увидела Леонарду, стоявшую около ее кровати и с интересом читающую ее черновики.

– Вы действительно хотите написать это письмо? Вам следовало бы, однако, вспомнить, что говорил этот дьявол Деметриос: «Надо быть очень осторожным, когда что-нибудь пишешь, и самое разумное заключается в том, чтобы писать как можно короче!»

– Вы полагаете, что я забыла об этом? Но мне так хочется помочь Катарине!

– И узнать, что этот красивый кардинал держит для вас про запас! Я признаю, что он ловкий человек и что его история была рассказана мастерски! Он отлично сумел сыграть на ваших добрых чувствах и на вашей признательности молодой даме. И, наконец, вызвать у вас любопытство, столь свойственное всем женщинам.

– Но откуда вы все это знаете? Я не помню, чтобы говорила с вами об этом.

Леонарда снисходительно улыбнулась:

– Я ведь тоже женщина и дочь Евы. Я подслушивала у двери, вот и все! Пойду поглядеть, все ли готово для вашего купания.

Уход Леонарды, на которой был надет белый высокий головной убор с широкими отворотами, покачивающимися в такт ее шагам, словно крылья, явился верхом достоинства, которым Фьора просто восхитилась. Только встав с постели минуту спустя, она обнаружила, что Леонарда забрала все ее черновики.

Однако через два дня кардинал делла Ровере вновь появился в доме, увитом барвинком; письмо было готово, и Фьора протянула его кардиналу, как только тот сел у камина.

По правде говоря, она была довольна своим посланием. Долго поработав над ним вместе с Леонардой, Фьора думала, что оно должно было удовлетворить заинтересованных лиц и никому не доставить неприятностей. И действительно, после нескольких строк с выражением дружбы и признательности Фьора уверяла графиню Риарио в том, что она сильно желает восстановления мира между Римом и Францией, а также с Тосканой, которая ей была дорога.

– Может, кардиналу покажется, что вы недостаточно посвящаете себя этому делу, – заметила Леонарда, прочитав письмо в последний раз, – но вы увидите сами его реакцию, и у вас будет время подискутировать с ним.

К большому удивлению Фьоры, внимательно прочитав письмо, прелат заявил, что молодая женщина все написала правильно, и выразил ей свое удовлетворение. Это письмо сильно обрадует графиню Риарио и смягчит раны, нанесенные гордости его святейшества, ибо только материнская любовь заставила мадам де Селонже обратиться в бегство, и донна Катарина помогла ей в этом. Папа будет также рад узнать, что его бывшая пленница не держала на него зла и что, наоборот, готова содействовать всеобщему примирению.

– Вот видите, – сказал делла Ровере в заключение, – я не просил вас сделать что-то сверхъестественное, но вы мне оказываете большую услугу, и я попытаюсь отблагодарить вас за нее. Весьма скромным образом, разумеется, ибо то, что я собираюсь вам рассказать, может быть, и не представляет для вас никакого интереса.

Он помолчал немного и отвернул лицо, словно не решался говорить. Потом сказал со вздохом:

– Это глупо, но мой дядя, я хочу сказать, святой отец, часто упрекает меня в том, что я слишком много говорю и что не умею сдерживать своих чувств. И сейчас я боюсь, что сообщу вам скорее о плохом, чем о хорошем.

– То, что делается с добрыми намерениями, монсеньор, не может причинить зла. Будьте так добры, скажите хотя бы, о чем идет речь? О Флоренции? – Фьора просто сгорала от нетерпения.

– Нет. Речь идет о... вашем супруге.

– О моем супруге? Разве вам известно что-нибудь о нем?

– Возможно. Во время моего пребывания здесь я старался узнать о вас как можно больше. Когда я был в Риме, меня заинтересовала история о приговоренном к смертной казни, однако чудом спасенном в тот самый момент, когда он должен был умереть. Потом я узнал, что граф де Селонже, заключенный в замке Пьер-Сиз в Лионе, совершил побег, и никто не узнал, что с ним случилось дальше. Это верно?

– Абсолютно, монсеньор. – Голос Фьоры дрожал от волнения. – Известно только, что он уплыл на лодке, и я не скрою от вас, что это обстоятельство приводит меня в ужас. Говорят, что река, по которой он уплыл, кажется, Рона, очень опасна. Я боюсь, что он утонул.

– Это действительно возможно, – кивнул кардинал. – Однако, когда я услышал эту историю, она напомнила мне об одном событии. Событии, внешне незначительном, но которое может иметь для вас некоторое значение.

– Говорите же, монсеньор, умоляю вас! Самый маленький след может иметь значение.

– Ну так вот. Как я вам уже сказал, в прошлом году монахи обители Валь-де-Бенедиксьон, находящейся в Вильнев-Сен-Андре, как раз напротив моей епископской штаб-квартиры, обнаружили на дне лодки, застрявшей в камышах, раненого человека в бессознательном состоянии, который, по-видимому, вынес тяжелые испытания. Они отнесли его к себе, подлечили, но не смогли добиться, чтобы он назвал свое имя. Он сам ничего не знает о себе, и особенно откуда он и что ему пришлось пережить.

– Он потерял память?

– Именно к такому выводу пришел аббат.

Сердце Фьоры бешено забилось, кровь прилила к лицу, задрожали руки.

– Но как он выглядел? Лицо, рост? Вы видели его?

– К сожалению, нет. Я знаю о нем только то, что рассказал настоятель моему капеллану. Но верно одно: этот человек не крестьянского происхождения. Он высокого роста, а шрамы на его теле говорят о том, что это воин. Кстати, лодка, на которой он был подобран, отличалась от тех, которые были в этой местности. Я вижу, что вы крайне взволнованы, но повторяю: вполне возможно, что этот человек не имеет никакого отношения к...

– А я почти уверена, что имеет, – прервала его Фьора. – Этот человек все еще там?

– Конечно. Куда ему идти, если он ничего не знает ни о себе, ни о других? Такое состояние вызвано, безусловно, травмой головы. Но успокойтесь, его выходили, и он не чувствует себя несчастным. Монахи обители оказались добрыми, великодушными и гостеприимными людьми. И кроме того, для заключенного, совершившего побег, если только это он, монастырь является самым лучшим пристанищем.

– Я ни на минуту не сомневаюсь в этом, но как все выяснить, как убедиться?

Фьора встала и принялась нервно расхаживать по большому залу, пытаясь успокоиться, замедлить ритм биения сердца, которое готово было выскочить из груди. Видя, как она побледнела, делла Ровере поспешил к ней, поддержал под руку и заставил улечься на длинную скамью, покрытую подушечками. Это было сделано вовремя, потому что ноги ее не слушались. Кардинал позвал на помощь Леонарду, которая, безусловно, подслушивала под дверью. Та мгновенно вбежала, держа в руке флакон с уксусом и салфетку. Подойдя к Фьоре, она стала приводить ее в чувство.

Вскоре Фьора пришла в себя. Она принялась извиняться перед гостем, который выглядел искренне обеспокоенным.

– Боюсь, что слишком утомил вас, – сказал он. – Сейчас мне лучше удалиться, а завтра я приду опять. Я как раз хотел это сделать, чтобы попрощаться с вами.

– Ваше высочество уже покидает нас? – спросила Леонарда.

– Да, я должен вернуться в Авиньон, где у меня так много дел. Я покидаю Тур послезавтра.

Кардинал уже собрался уходить, как Фьора удержала его:

– Умоляю, монсеньор, еще минуточку! Уверяю вас, что мне уже лучше. Расскажите мне еще об этом спасенном.

– Что я могу сказать вам еще? Теперь вы знаете столько же, сколько и я. Послушайте, раз я возвращаюсь туда, хотите, я побываю в обители прямо после прибытия, чтобы увидеть этого человека?

– Вы же никогда не видели Филиппа де Селонже, монсеньор. Как вы его узнаете?

– Вы можете описать его мне? Конечно, если бы вы не были больны, то можно было бы найти решение очень простое, но... утомительное.

– Какое? – спросила Леонарда с недоверием. Но Фьора сразу поняла:

– Я могла бы поехать с вами? Безо всякого сомнения, ведь только я смогу выяснить все. И если это мой муж, то кто же лучше меня сможет ухаживать за ним?

– Фьора! – запротестовала Леонарда. – Вы что, сошли с ума? Вы опять хотите отправиться на край света?

– Авиньон не на краю света, мадам, и я не вижу никаких опасностей, которые могли бы подстерегать донну Фьору под моим покровительством. Я могу даже предложить донне Фьоре удобный паланкин.

Фьора на глазах возрождалась. Цвет ее лица стал прежним, в глазах засветились искорки надежды. Она поднялась:

– Я не могу отказаться от такой возможности, дорогая Леонарда. Не беспокойся, я не буду отсутствовать долго. Если это Филипп, я привезу его с собой, а затем примирю с королем. О, монсеньор, вы не можете даже вообразить себе, какая это радость для меня!

Кардинал рассмеялся, отчего лицо его помолодело. Казалось, он был так же счастлив, как и молодая женщина.

– Так, значит, мы договорились? Завтра вечером я пришлю за вами паланкин. Слуги получат указания, и вы встретитесь со мной в конце первой половины дня, в базилике Сен-Мартен, где я хочу помолиться перед отъездом. Таким образом, у вас будет достаточно времени подготовиться к отъезду.

В сопровождении Фьоры он направился в сад, где его ждал экипаж, и передал своему секретарю письмо, написанное Фьорой. Перед тем как уехать, он понизил голос и добавил:

– Для моих людей вы будете паломницей, желающей помолиться в Компостелле или в Риме.

– Если это не обидит монсеньора, я предпочла бы Компостелу. От Рима у меня не осталось хороших воспоминаний.

– Я только добавлю, монсеньор, – сказала Леонарда, которая следовала за ними, – что под охраной вашего высочества будут две паломницы. Я тоже намерена поехать помолиться. Надеюсь, что никто не будет возражать?

Ее голубые глаза, сохранившие свою ясность, говорили, что она бросила бы вызов любому, кто попытался бы воспротивиться ее намерению. Но никто и не думал возражать. Делла Ровере улыбнулся ей, и Фьора взяла ее под руку.

– Раз мы поедем в крытой коляске, то я счастлива, что вы будете со мной.

Было труднее убедить Хатун, что не могло быть и речи о том, чтобы и она поехала с ними. Присутствие азиатки в кортеже одного из глав церкви, да еще с другими женщинами, могло придать всему вид гарема, а не группы паломников.

– Мы отлучимся ненадолго, – сказала ей Фьора, – и надо, чтобы кто-то присмотрел за моим маленьким Филиппом.

Марселина действительно покидала Рабодьер. У нее кончилось молоко, да вдобавок ее муж и другие родственники требовали ее возвращения. Она уехала этим утром в свою деревню Савонньер, вздыхая и плача, потому что после приятной и легкой жизни ей надо было возвращаться на ферму, где работа была очень тяжелой. Но Фьора немного утешила ее. Кормилица возвращалась богаче, чем она была до приезда, увозя с собой не только одежду, которую ей дарили в течение года, но также и белье, продукты, золотой крестик, который она с гордостью носила, и приличную сумму денег.

Хатун восприняла этот отъезд с облегчением. Они с кормилицей возненавидели друг друга с первого взгляда, и борьба за ребенка между ними велась постоянно. Природа решила в пользу молодой татарки, и Марселина сразу же заявила, что «желтая колдунья» сглазила ее и поэтому у нее свернулось молоко. Фьора резко возразила против такого обвинения.

– Если подобные слухи дойдут до меня, – строго сказала Фьора, – я буду знать, от кого они исходят, и не в ваших интересах делать меня своим врагом. Хатун была моей рабыней, но в нашем доме с ней всегда обращались как с равной. Мы были воспитаны вместе, и она дважды спасала меня. Я ей многим обязана и свои долги никогда не забываю. И кроме того, я люблю се.

Понимая, что не в ее интересах было проявлять упрямство, Марселина поклялась на Святой книге, открытой на той странице, где было изображено Распятие, что больше не повторит своего обвинения. Эту книгу Леонарда положила ей под руку, не сказав ни слова, но ее взгляд был красноречив. Во всяком случае, все расстались с миром и лучшими друзьями.

– Когда мадам графиня подарит сестренку мессиру Филиппу, надеюсь, она позовет меня! – сказала Марселина при расставании.

– Вы хотите иметь еще детей? – спросила Фьора. – Но, как мне кажется, у вас их уже трое?

– Да, но у моей матери их было двенадцать, а мой муж хочет иметь много сыновей, чтобы они помогали ему на ферме.

Став хозяйкой положения, Хатун поняла наконец, что, доверяя ей и Перонелле своего сына, Фьора выразила этим большое доверие к ней. И она прекратила свои протесты.

Затем настала очередь Флорана. Мысль о том, что его любимая хозяйка вновь покидает дом, уезжая далеко и надолго, была ему невыносима. Он вызвался сопровождать ее как конюший. Но тут вмешалась Леонарда:

– Зачем ей конюший, если она поедет в паланкине?

– Но я буду защищать донну Фьору в случае нападения!

– Нападения? Мы же будем вместе с папским легатом. И не мечтайте, друг мой! Вы же знаете, что я еду с единственной целью – защищать донну Фьору. А вам хорошо известно, что наступает время сбора винограда, во время которого вы понадобитесь Этьену.

– Он отлично обходился без меня, когда я отсутствовал, – недовольно проворчал юноша.

Леонарда ответила ему весело, но не без иронии:

– Вот что получают, когда становятся необходимыми!

В среду утром, 8 сентября, в день Рождества Святой Богородицы, Фьора и Леонарда покинули дом, увитый барвинком, в большой повозке со множеством подушечек, с занавесками, кожаными накидками, короче, со всем необходимым для долгого путешествия даже при очень плохой погоде. Две сильные лошади, которых погонял здоровенный усатый мужик по имени Помпео, были запряжены в повозку. Было немного прохладно, но день обещал быть солнечным и благоприятным для поездки. Когда тяжелая повозка тронулась с места, Леонарда, нахмурив лоб, проворчала:

– Я спрашиваю себя, а не совершаем ли мы глупость?

– Как это глупость? – возмущенно возразила Фьора. – Может быть, нам удастся найти Филиппа и помочь ему вновь обрести память. Только представьте себе его заключенным в этом монастыре, не помнящим ни кто он, ни откуда. Отданным в руки монахам, среди которых, возможно, не все люди святые.

– Но мы же не уверены, что это именно он, – резонно возразила Леонарда.

– Согласна. Но вы должны знать, что на свете бывает столько совпадений. Я понимаю, вы боитесь, что в противном случае я буду страшно разочарована?

– Может быть, – сухо ответила Леонарда.

– Так вот, успокойтесь, моя дорогая! Я уже приготовилась к этому и думаю, что лучше совершить эту поездку, даже если она и окажется бесполезной, чем сидеть здесь сложа руки, зная, что Филипп брошен на произвол судьбы, – твердо ответила Фьора.

Видя решимость молодой женщины, Леонарда решила не противоречить ей, а лучше сидеть и помалкивать. Однако в душе она все-таки не могла успокоиться. Особенно ее беспокоил кардинал делла Ровере: инстинктивно она не доверяла ему. И как Леонарда ни упрекала себя в этом, она ничего не могла с собой поделать. Она говорила себе, что делла Ровере – племянник святого отца, но рассказ о том, что пережила Фьора в Риме, ее глубоко шокировал. Ее глубокая набожность, ее безоглядная вера в господа бога были непоколебимы. И все-таки в глубине души она сожалела о том, что Рим и его папа были не способны вызвать к себе уважение.

Она, конечно, знала, что за много веков были папы, достоинство которых можно было так или иначе оспаривать, но этот бывший монах, надев тройную корону, увидел в этом лишь возможность обогатить свою многочисленную родню. Он безо всякого колебания объявил войну, чтобы уничтожить Лоренцо де Медичи. Отныне все, что касалось Рима, вызывало в Леонарде недоверие, а любезный вид кардинала не только не развеял его, а даже усилил.

Как и было условлено, они встретились с ним на паперти церкви Сен-Мартен, где его роскошная свита занимала всю площадь. Обе женщины вышли, чтобы послушать мессу, помолиться перед могилой святого, после чего все приготовились к отъезду из Тура. Горожане собрались на площади, чтобы поприветствовать знаменитого иностранца. Гордо восседая на черном коне, круп которого прикрывали полы его пурпурной симары, Джулиано делла Ровере давал всем благословение, а слуги кардинала расточали милости от его имени.

Вместе с экипажем, секретарями, слугами, лошадьми и мулами, с охраной и повозками с багажом свита легата была весьма внушительной и растянулась аж до стен города, в то время как последние экипажи еще только отъезжали от паперти церкви. Повозка с двумя женщинами находилась в конце, чуть впереди слуг и телег с мебелью и багажом, потому что женщины не могли находиться среди духовных лиц. Рядом с ними двигалась группа паломников, направляющихся в Прованс, которым было позволено воспользоваться этой августейшей компанией. Они тоже тронулись в путь, кто на лошади, кто на осле, а кто и пешком.

Миновав монастырь августинов и монастырь кордельеров, монахи которых стояли на коленях в пыли в ожидании благословения, процессия добралась до местечка Арси и до ворот Сен-Этьен, защищенных с южной стороны мощным укреплением.

Проехав пригород, носящий такое же название, «Длинные мосты», перекинутые через реку Шер, и многочисленные болота, образованные из старых рукавов рек, длинная кавалькада добралась до Сен-Авертена и начала подниматься по склонам, покрытым виноградниками, где сбор винограда был уже в самом разгаре. После теплого лета виноград уже был совсем зрелым: полная корзина винограда была подарена кардиналу молодыми босоногими крестьянками. Он поблагодарил их, дав им несколько серебряных монет, и они приветствовали его.

– Если мы будем останавливаться каждые пять минут, то никогда не доберемся до места, – проворчала Леонарда. – А сколько лье мы должны проехать? Сто семьдесят – сто восемьдесят?

– Если нам удастся проезжать около десяти лье в день, то мы будем в дороге всего три недели. Конечно, мы быстрее бы добрались верхом, но мне кажется, что у вас не очень приятные воспоминания от такого способа путешествия, – сказала Фьора с улыбкой. – И чтобы утешиться, лучше думайте о всех тех аббатствах, где мы будем делать остановки. Вы сможете помолиться всем святым Франции!

Однако к середине дня, когда она увидела высокие крыши аббатства Кормери, где приор в праздничной одежде и с посохом в руке ожидал кардинала в окружении большой группы бенедиктинцев, она не смогла удержаться от тяжелого вздоха. Ей нравилось останавливаться каждый вечер в каком-нибудь монастыре, но если придется еще посещать все религиозные дома, которые встретятся на их пути, то путешествие могло бы продлиться не три недели, а два или три месяца. Леонарда же вся горела от нетерпения.

В то время как перед порталом церкви происходил обычный ритуал приветствия, она спросила кучера, не знает ли он, где кардинал намеревался остановиться этим вечером? Кучер ответил, что в Лоше. Значит, днем они даже не проедут и десяти лье, и к тому же они туда приедут ночью, ибо остановка в Кормери могла затянуться.

И действительно, уже наступал вечер, когда они добрались до Лошского леса, за которым видны были очертания королевского города и сильно укрепленного замка, внушающего столько страха врагам короля. Для Фьоры это название напомнило монаха Игнасио Ортегу, преследовавшего ее с необъяснимой ненавистью и умершего там, а также друга Филиппа, конюшего Матье де Прама, которому повезло выйти оттуда живым. Интересно, куда он делся потом?

Смирившись, Фьора дремала в гнездышке, которое соорудила себе из подушек, в то время как Леонарда читала молитвы, перебирая четки. Дорога через лес была почти без рытвин, и поэтому их не очень трясло. Сзади было слышно, как пели паломники, может быть, для храбрости, потому что в лесу становилось все темнее, тени сгущались, так же как и заросли по мере их продвижения вперед. Птицы уже смолкли. Всех, кто ехал в этом кортеже, охватывал страх, как и всякого, кто путешествует ночью по лесу.

И вдруг на повороте дороги резкий толчок заставил двух женщин столкнуться, а крытая повозка начала набирать скорость. Дорога, однако, здесь не была столь ровной, и колеса повозки попадали из одной рытвины в другую. Недоумевающая Леонарда выглянула наружу.

– Что происходит? – крикнула она кучеру.

Но тот ничего не ответил и принялся еще сильнее хлестать своих лошадей, чтобы они скакали как можно быстрее.

– Он перевернет повозку! – крикнула Леонарда. – Но это еще не самое худшее. Мы оторвались от кортежа.

Фьора тоже выглянула наружу. Действительно, ни впереди, ни сзади не было больше никого. Повозка летела на огромной скорости по узкой тропинке, извивающейся между черной стеной деревьев. Обе женщины взглянули со страхом друг на друга, подумав об одном и том же: их заманили в ловушку.

Фьора громко приказала на итальянском Помпео остановиться, но в ответ кучер даже не повернул головы и принялся снова хлестать лошадей. Молодая женщина хотела открыть дверцу и выпрыгнуть на ходу, но повозка летела на большой скорости, да и Леонарда не смогла бы сделать то же самое, не свернув себе шею. В это время заросли по обеим сторонам тропинки вроде бы зашевелились. Вскоре из-за кустов появились четыре всадника с масками на лицах, окружили экипаж, который, однако, ехал, не сбавляя скорости.

– Боже, помоги нам! – простонала Леонарда. – Я боюсь, что пришел наш смертный час.

Фьора не ответила. Сильный гнев подавил в ней страх. Как могла она оказаться такой глупой, такой безумной, чтобы поверить словам племянника Сикста IV? Как она могла поверить, что он хотел ей помочь?

Кучер резко остановил лошадей, и обе женщины оказались на полу повозки. Почти одновременно дверца открылась, и грубые руки схватили Фьору и Леонарду, вытащили их наружу. Они увидели, что находятся на поляне, потому что ночь еще не наступила окончательно. На ней находилось пять или шесть человек, одетых во все темное, и было невозможно различить их черты в сгущающихся сумерках; двое из них, опершись о лопаты, стояли на краю большой ямы, которую они, видимо, только что выкопали. Двух несчастных женщин подтащили к этой яме, и они сразу же поняли, что она была вырыта специально для них. Эти люди были здесь, чтобы убить их.

– Кто вы? Что вам от нас надо? – воскликнула Фьора.

Тот, который, по-видимому, был старшим, не удостоил ее ответом. Продвигаясь вперед в пляшущем свете факела, зажженного одним из его подручных, он бросил кошелек кучеру, который поймал его на лету, и указал ему на едва различимую тропинку:

– Отличная работа, друг! Поезжай по этой тропинке, ты догонишь кортеж еще до Лоша.

Помпео подстегнул лошадей, и повозка сразу скрылась из глаз, поглощенная ночью и стеной деревьев. Человек подождал, пока шум колес утихнет, затем повернулся к женщинам, ожидавшим своей участи. Фьора отчаянно сопротивлялась, но Леонарда, потрясенная столь неожиданным ударом, упала на колени на влажную землю и молилась в ожидании фатального исхода.

Главарь грубо сорвал вуаль, покрывавшую голову Фьоры.

– Я сначала хотел закопать вас живыми, но я не жестокий человек. Сначала вас зарежут, и эта вуаль, окрашенная вашей кровью, будет хорошим доказательством того, что я отлично проделал свою работу.

– Кому вы служите? – воскликнула Фьора. – Король заставит вас дорого заплатить, когда узнает...

– Но он ничего не узнает. Вы исчезнете бесследно.

– Перед смертью я все же хотела бы узнать, кто убивает меня. Папа? Это кардинал вам платит?

– Он? Он знает об этом не больше. Он просто думал, что долгой дороги будет достаточно, чтобы избавить страну от вашего присутствия. Единственное, о чем его попросили, так это взять вас с собой.

– Кто попросил? – настаивала Фьора.

– Я не понимаю, почему вас это интересует? – пожал плечами разбойник. – Вам лучше бы поступить, как ваша спутница, и помолиться перед смертью. Я даю вам на это несколько минут.

Один из разбойников подал голос:

– А если мы отправим за это время на тот свет вторую?

– Отличная мысль! Она должна быть уже готова. Она достаточно помолилась.

– Дайте мне ее хотя бы обнять! – прокричала в отчаянии Фьора.

– Мне кажется, это лишнее. В этой яме вы сможете обниматься сколько вам угодно.

Глава 3

След тени

– Леонарда! – закричала Фьора. – Простите меня!

В ответ она услышала вопль боли. Человек, предложивший убить Леонарду первой, сорвал с нее головной убор, схватил за волосы, с силой рванул за них, чтобы она подняла голову и обнажила шею.

Но он не успел поднести нож к ее горлу. В этот самый момент несколько всадников внезапно появились на поляне. В колеблющемся свете факела заблестели кольчуги, поверх которых были надеты кирасы, железные шлемы на головах. Раздался громкий и грозный голос:

– Именем короля! Схватить этих людей и повесить на этом дереве!

– Оставьте хотя бы двоих, мессир прево! Было бы интересно послушать, что они нам скажут.

Не ожидая ответа, Дуглас Мортимер соскочил с лошади и подбежал к Фьоре, у которой подкосились ноги, и она упала на колени, когда руки разбойника, державшего ее, разжались. Мортимер поднял ее своей сильной рукой. Она смотрела на него, не веря своим глазам, с таким выражением, словно перед ней стоял не столь знакомый ей шотландец, а какой-то ангел.

– Все в порядке? – спросил он, поставив ее на ноги.

– Кажется, да. О, Мортимер! Я начинаю думать, что вы – мой ангел-хранитель. Но что же все это значит?

– Я вам все объясню, но прежде хочу сказать, что никогда еще я так не спешил. Я боялся, что мы не поспеем вовремя.

Затем, оставив ее, он повернулся к Леонарде, которой один из стражников помогал высвободиться из-под тела разбойника, упавшего на нее. Фьора бросилась к своей подруге, не в силах сдержать крик ужаса. Вся в крови, бедная женщина выглядела ужасно. Но уже несколько придя в себя, она попросила:

– Где можно найти воды? Не могу же я оставаться в таком виде. Эта липкая кровь...

– Все же лучше, что она не ваша, – заметил Мортимер. – Идемте, здесь неподалеку есть ручей.

Стражники зажгли факелы, и поляна была освещена так, что все смогли увидеть драматическую картину. Разбойники, с которых по очереди срывали маски, были поставлены на колени перед человеком, к которому шотландец обратился, называя его «великий прево».

Это был довольно пожилой человек с суровым лицом, с усами и короткой седой бородой. Казалось, что годы не ослабили силу его худой фигуры: она с легкостью несла тяжелые доспехи. Правда, вместо каски на голове у него была черная шляпа, на которой блестела серебряная бляха. Из-за своего слишком большого роста он сидел на лошади, немного ссутулившись, но управлял ею с большой ловкостью. Состоя на службе у Людовика XI с юношеских лет, когда тот был еще только наследником престола, Тристан Лермит был в глазах подданных короля воплощением строгого правосудия, зачастую творимого им прямо на месте, но всегда строго в соответствии с законом, и вызывавшего у проходимцев всех мастей панический страх. Преданный королю, как собака-ищейка своему хозяину, этот молчаливый мрачный человек не знал усталости и не испытывал никакой жалости, и каждый преступник знал, что он будет преследовать его и заставит искупить свою вину. Он смотрел на людей серыми, глубоко посаженными глазами, сверкающими из-под густых бровей, твердым, словно гранит, взглядом.

Стражники слушались Тристана Лермита беспрекословно, и через минуту полдюжины разбойников, которых он, кстати, узнал и назвал каждого по имени, болтались на ветках старого дуба. Бесстрастный поборник справедливости даже глазом не моргнул, слушая их крики и мольбы о пощаде. Оставался в живых только их главарь по имени Тордгуль. Он ожидал своей участи, стоя на коленях около лошади Лермита. Один из солдат стоял рядом с ним, держа в руках конец веревки, петля которой была накинута на шею главаря.

Помогая Леонарде умыться в ручейке, Фьора поглядывала с некоторым опасением на человека, сидевшего на коне, словно железная статуя, который, отдав приказ, не произнес больше ни слова.

А когда последнее тело было сброшено в яму, прево медленно повернул коня так, чтобы видеть Тордгуля.

– Теперь твоя очередь! Кто дал тебе приказ убить этих женщин?

– Я не знаю, монсеньор! Я его не знаю, клянусь вам!

– Неужели?!

По первому знаку прево один из его людей приблизился с факелом, а двое других схватили мерзавца и повалили на траву. Пламя факела обожгло его босые ноги, и он страшно завопил:

– Не-е-е-ет!

– Тогда говори!

– Клянусь вечным спасением, что говорю правду. Человек в маске пришел ко мне... позавчера... в таверну.

Еще один страшный вопль прорезал ночь, и Фьора, вздрогнув, заткнула уши.

– Обязательно ли это делать? – спросила она.

– Этот человек только что хотел зарезать вас и госпожу Леонарду, – сказал Мортимер, пожав плечами с некоторым презрением. – И он бы не пощадил вас. Я нахожу, что вы слишком жалостливы.

Тордгуль пытался смягчить своего палача, взывая ко всем святым. Он клялся, что больше ничего не может добавить к тому, что уже сказал: человек в маске дал, мол, ему приличную сумму золотом и обещал дать столько же, когда все будет сделано. Они должны были ждать на этой поляне какую-то повозку с двумя женщинами, которая появится здесь к концу дня. А еще надо было вырыть глубокую яму, в которой они обязаны были закопать тела обеих женщин. Тордгуль должен был вручить кучеру кошелек и вернуться в Тур для получения остатка оговоренной суммы.

Треск ветвей и топот копыт, раздавшиеся из подлеска, прервали признания разбойника: охранники прево возвращали повозку, которую они остановили перед дорогой на Лош, когда она еще не успела догнать кортеж легата. Лошадьми правил солдат, а крепко связанного Помпео без церемоний вытащили из повозки и бросили на землю перед прево. Кошелек, полученный им некоторое время назад, был брошен на траву.

Так как Помпео делал вид, что не понимает вопросов, задаваемых ему Лермитом, Тордгуль сам взялся переводить, не ожидая, чтобы к этому привлекли одну из женщин.

– Мне приказали познакомиться с одним из конюхов или кучеров кардинала и договориться с ним, но этого я уже знал. Идея подзаработать немного золота сразу же понравилась ему. Тем более что это не представляло никакой опасности. Достаточно было сделать крюк и вернуться в эскорт. Никто бы ничего не заметил.

– Хватит делать из нас дураков! – вмешался Мортимер. – Разве легату не показалось бы подозрительным, что по прибытии в Лош повозка с двумя женщинами оказалась бы пустой?

Он обнажил свою шпагу и прижал ее острие к горлу Помпео, который понял, что этот здоровяк шутить не будет и просто его заколет. Поэтому, слегка поколебавшись, он ответил:

– Это было просто. Я должен был сказать, что дамы встретили друзей в Кормери и решили остаться с ними. Я должен был поблагодарить и...

– ...оставить себе содержимое повозки? Либо твой хозяин сообщник этого преступления, либо полный дурак, в чем я очень сомневаюсь.

– Клянусь, что он ничего не знает, – ответил кучер. – Это божий человек, один из глав церкви.

– Вот это надо бы выяснить, мессир Тристан, – сказал шотландец, убирая шпагу в ножны и дав знак отодвинуть пленника. – Кардинал сейчас в Лоше. Вам следовало бы поехать туда и задать ему несколько вопросов.

– Таково и мое намерение. Я думаю, что вы отвезете этих дам домой?

– Если они сейчас в состоянии двинуться в путь. Если же нет, то они могут попросить убежища на ночь в аббатстве Кормери. Король щедро одаривает аббатство, и его друзья будут там хорошо приняты.

– Я думаю, – ответила Фьора, – что мы выберем Кормери. Моя дорогая Леонарда в полном изнеможении, и признаюсь, я тоже хотела бы немного отдохнуть.

Подойдя к лошади прево, она протянула ему все еще слегка дрожавшую руку:

– Огромное вам спасибо, мессир! Я еще не знаю, каким чудом вам удалось спасти нас, но будьте уверены, что этого я никогда не забуду и скажу королю...

– Вы ничего не скажете, мадам! – сурово оборвал ее Лермит.

С быстротой и ловкостью, удивительными для человека его возраста, Тристан Лермит соскочил с лошади, чтобы попрощаться с молодой женщиной.

– Почему? – спросила Фьора.

– Если я получил какое-то право на вашу признательность, мадам, я милостиво прошу, скорее ради вас, чем ради нас, ничего не говорить нашему королю о том, что произошло этой ночью.

– Но почему? – никак не могла понять Фьора.

Тут в разговор вмешался Мортимер:

– Тристан прав, не всю правду стоит говорить. Если человек, на которого мы думаем, действительно организовал все это, то король не станет нас слушать, потому что не поверит нам.

– Да, – кивнул прево, – нам надо будет представить веские доказательства.

– Какие доказательства? – возразила Фьора, которая чуть не задохнулась от гнева. – Разве их мало на этой поляне? А эти двое? Может, кардинал скажет вам что-нибудь. Наконец, есть я и Леонарда.

– Вы были правы, упомянув о себе в последнюю очередь, – кисло сказал Мортимер. – Ваше слово практически не будет ничего стоить. Для короля Людовика женщины – это болтуньи с дьявольским воображением, а человека, которого мы подозреваем, он знает очень хорошо и верит ему.

– Вы думаете, что это... – начала Фьора, которой в голову пришла какая-то мысль.

Но прево остановил ее жестом:

– Не называйте никаких имен, мадам! И позвольте мне вести это дело так, как я считаю нужным. Разрешите проститься, мадам. Вам нужен для сопровождения кто-нибудь из моих людей?

– В этом нет необходимости! – сказал Мортимер. – Я беру это на себя и благодарю вас, мессир, за то, что вы поверили мне! И за то, что вовремя помогли.

Подобие улыбки осветило на мгновение суровое лицо Тристана Лермита.

– Я лишь выполняю обязанности, возложенные на меня, молодой человек, но признаюсь, что я чувствителен к дружеским отношениям. Когда-то, очень давно, я преданно служил, как и вы, одной даме... очень красивой!

– Вы, мессир? Даме? – воскликнул искренне удивленный Мортимер.

– А что вас это удивляет? Рьяный поборник справедливости, глава тюремщиков, людей из полиции, палачей и вдруг? Тем не менее это так. Ее звали Катрин де... но неважно! Она любила не меня. А теперь отправляйтесь в путь! Я увижусь с вами в Плесси.

Дуглас Мортимер помог Фьоре и Леонарде сесть в повозку, затем, привязав свою лошадь сзади, он занял место кучера. В то время, как он разворачивал тяжелую повозку, Фьора посмотрела в последний раз на мрачную поляну, на которой вырытая яма хранила следы недавнего ужаса, пережитого ею и Леонардой. Двое солдат уже принялись ее закапывать. Посреди двойного круга факелов Тристан Лермит, уже снова сидя в седле, наблюдал за ними, неподвижный, как конная статуя. Лежа перед копытами его лошади, Помпео и второй разбойник молили о пощаде, но Фьора уже не испытывала к ним больше никакой жалости. Все в ней словно застыло. Она даже забыла о страхе, который ей пришлось только что пережить. Она испытывала одно лишь разочарование. Мечта, которую она лелеяла в течение трех дней, надежда увидеть Филиппа, пусть даже больного, пусть в бессознательном состоянии, и привезти его к сыну, лопнула как мыльный пузырь. С ней сыграли мрачную шутку, и она возвращалась домой с пустыми руками и с горечью в душе.

– Неужели я так глупа, что меня можно было легко обвести вокруг пальца? – прошептала она, не давая себе отчета в том, что она размышляла вслух.

– Конечно, нет, – ответила Леонарда, сжимая ее руку, – но тот, кто обращается к вашему сердцу, всегда достигает своей цели. Неужели вам действительно так хочется разыскать мессира Филиппа?

– Вы упрекаете меня в этом?

– Я? Да упаси меня боже! Вы отлично знаете, что мое самое большое желание – это увидеть вас наконец счастливой. Но я никак не могу понять, как этому человеку удалось узнать, что ваш супруг совершил побег из лионской крепости?

– Этому человеку? – переспросила Фьора. – Вы хотите сказать, кардиналу?

– Увы, да! – сказала со вздохом старая дева. – Я не могу понять, какое участие принял он в организации этой гнусной ловушки.

– По словам его сообщников, он здесь ни при чем. Хотя в это трудно поверить.

– Во всяком случае, у нас нет вразумительного ответа на этот вопрос, а также и на некоторые другие. Сержант Мортимер, может быть, ответит нам на некоторые из них, и, возможно, Тристану Лермиту удастся вызвать на откровенный разговор мессира делла Ровере?

– Вы так думаете?

– Это вполне возможно. Мне кажется, что это страшный человек. И кроме того, у него должны иметься в Лоше все способы заставить кардинала заговорить.

– Вы теряете голову, Леонарда, – сказала ошеломленная Фьора. – Вы, надеюсь, не думаете, что прево может угрожать тюрьмой одному из глав церкви или даже...

Лицо Леонарды расплылось в улыбке:

– Пытать его? А почему бы нет? Отношения между королем и папой, и без того плохие, не потеряют от этого почти ничего. Хотите верьте, хотите нет, но я считаю, что он на это вполне способен, – добавила она со вздохом, в котором чувствовалось удовлетворение.

– И... вы так спокойно говорите об этом? – изумилась Фьора.

– А почему бы и нет?

Однако старая дева, после того, как монах, занимающийся приемом гостей, дал путешественницам комнату, сразу же встала на колени перед своей кроватью и углубилась в долгую молитву. У нее было простое сердце, и она допускала, что паршивые овцы могли проникнуть в святое стадо церкви, но господь бог – надо быть справедливым – не мог отвечать за преступления слуг своих.

Единственным утешением в этой печальной истории было то, что их возвращение домой было воспринято с огромной радостью, отчего сердце Фьоры оттаяло.

Однако вся правда стала очевидной только после того, как Дуглас Мортимер, возвратившись в королевский замок, пришел на следующий день к обеду в Рабодьер.

Поглощая с аппетитом все подаваемые блюда, шотландец рассказал, как ему удалось оказаться в нужный момент в Лошском лесу, чтобы спасти женщин от неминуемой смерти:

– Вечером, после известного вам ужина, я увидел мэтра Оливье ле Дема, разговаривающего с кардиналом. Этот разговор мог быть абсолютно невинным, но он кланялся, крестился, вел себя как-то неестественно. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да, – кивнула Фьора.

– Только что касается меня, то я не верю, что мэтр Оливье может вести пустячные разговоры. Проводив вас, я решил разыскать его. Найти его было нетрудно, ибо он располагает свободным временем только после того, как король ложится спать. У меня даже хватило времени на то, чтобы натянуть на себя темную одежду перед тем, как устроить засаду за стенами замка. И тут я увидел, как он выехал на муле через потайную дверь в направлении к Туру. Я последовал за ним до таверны, стоящей на берегу реки. Надо было знать, что это был именно он, ибо он оделся на этот раз в широкое пальто, надвинул шапку до бровей, а на лицо надел маску. Но я-то эту тухлую дичь учую в любом обличье, даже если бы мэтр Оливье выехал в одежде каноника, как он это делает время от времени. На этот раз ему нельзя было изображать из себя церковника с учетом цели его прогулки. Я с удовольствием выпил бы еще немного вина, мадам Перонелла! Удивительно, как хочется пить, когда много говоришь.

Утолив жажду, Мортимер возобновил свой рассказ:

– Следуя за ним, я увидел, как он вошел в какую-то таверну, находящуюся на берегу реки, где собирается самая отборная шпана со всего города, и стал разговаривать с этим Тордгулем, о котором я вам не сообщу ничего нового, скажу лишь, что, по всей видимости, он не знал, с кем имеет дело.

– Почему вы так решили?

– По некоторым моментам. Проходимец проявил такое недоверие, что ле Дему пришлось вынуть из кармана золото, чтобы убедить его, а показывать блеск желтого металла в подобных местах всегда опасно. Они вышли вместе и растворились в ночи. Найти я их не смог. Тогда я пошел к прево, чтобы рассказать о том, что видел.

– Глубокой ночью? – удивилась Фьора.

– Этот человек, по-моему, никогда не спит! Я сказал ему, что хочу сообщить об этом королю, но он отговорил меня. Во-первых, потому что у меня не было серьезных доказательств, которые я мог бы ему представить. А во-вторых, из-за этого слепого доверия нашего короля к своему брадобрею, который должен был, конечно, уехать из Плесси вместе с королем. Так как в замке должен был оставаться полк гвардии, я попросил оставить меня под тем предлогом, что чувствовал себя неважно. Это очень рассмешило короля.

– Рассмешило?

– До такой степени, что вы и вообразить себе не можете. Он чуть не задохнулся от смеха.

– А по какому поводу такое веселье?

– Ну... он думал, что моя болезнь была не очень серьезной и что вы... были, как бы это сказать, тому причиной. Перестав смеяться, он сказал: «Бог мой, Мортимер, ну и повеселили же вы меня! Но не делайте больше этого! Я буду отсутствовать недолго, поэтому я могу вас оставить здесь на этот раз... Вы у меня на службе, а не у женщин!»

Изрядно смутившись, Мортимер не осмеливался больше смотреть Фьоре в лицо и выпил для храбрости.

– Тристан Лермит сказал, что поручил кому следует наблюдение за Тордгулем, а я взялся за кардинала. Когда я увидел, что он послал за вами повозку, я понял, что происходит что-то неладное. Я провел ночь в вашем саду и после вашего отъезда пришел сюда порасспросить мадемуазель Хатун и мадам Перонеллу.

Фьора вскочила как ужаленная, чуть не перевернув стол:

– Что за методы! Почему вместо того, чтобы спрятаться, вы не пришли прямо ко мне? Я сказала бы вам, что намерена делать.

– Я не сомневаюсь в этом ни на минуту, но разве вы послушались бы меня, если бы я посоветовал вам никуда не ехать?

– Конечно, нет! – сказала Леонарда, не произнесшая и трех слов с начала трапезы. – Ничто не могло бы остановить ее. Почему вы думаете, – добавила она, – я пустилась в путь с моим ревматизмом по плохим дорогам Французского королевства!

– Я все поняла, не будем больше об этом, – сказала Фьора, сев на свое место. – А что случилось потом?

– Все очень просто. Я догнал вас при выезде из Тура и следовал на некотором расстоянии. Никогда мне не было так тоскливо путешествовать! Ехать так медленно! Это напоминало мне...

Он замолчал и посмотрел на Леонарду со смущением, отчего та рассмеялась:

– Говорите уж все, что думаете! Вам это напоминало ту великолепную поездку, которую мы совершили вместе в Нанси, когда вы сопровождали меня к герцогу Бургундскому!

– Немного напоминало, верно! Но вернемся к этому проклятому четвергу. Все едва не сорвалось, потому что Великий прево опаздывал на встречу, и мне пришлось ждать его.

– Вы предполагали долго следовать за нами? – спросила Фьора.

– Мы были уверены, что в этом не будет необходимости. Тордгуль не любит работать вдали от Тура, где он живет относительно спокойно, тогда как по всему королевству он оставил о себе неприятные воспоминания. Ему надо было действовать быстро.

– Но было бы проще, – сказала Леонарда, – арестовать этих людей до того, как они займутся нами?

– Великий прево – строгий поборник справедливости, и ему надо иметь хоть малейшее доказательство. Он хотел застать разбойников на месте преступления. Добавлю, что, пытая разбойников, он надеялся получить их показания, добраться до Оливье ле Дема, которого презирает. Лермит хочет иметь возможность открыто обвинить его в преступлении перед королем, но я не знаю, удастся ли это ему когда-нибудь. Даже на дыбе Тордгуль не смог раскрыть имя заказчика по той простой причине, что не знал его. Он был повешен, а мы так ничего и не узнали. Что же касается кучера Помпео, кардинал приказал убить его на глазах мессира Тристана.

– Как это удобно! – сказала Фьора со смешком. – Монсеньор нашел самый лучший способ заставить его умолкнуть навеки! Мне хотелось бы узнать, какое объяснение он дал Великому прево.

– Никакого! Ни один иерарх церкви не опускается до того, чтобы давать объяснения жандарму. Но он, возможно, дает их вот здесь.

Расстегнув свой камзол, Мортимер вынул письмо с большой красной печатью и протянул его Фьоре через стол.

– Это мне? – спросила она.

– Конечно. Кардинал вручил его мессиру Тристану, который передал его мне сегодня вечером.

Фьора сорвала печать и развернула большой лист, на котором было написано что-то красивым размашистым почерком. Письмо было коротким. Джулиано делла Ровере подтверждал свое полное неведение о западне, в которую, не желая этого, он вовлек Фьору и ее спутницу. С другой стороны, он не солгал, рассказав о человеке, найденном в Роне. Фьора могла убедиться в этом, написав письмо настоятелю обители, ссылаясь на него. Сам же он связал этот факт с тем, что он узнал в Плесси относительно графа де Селонже, о котором, естественно, много говорили в окружении папы. Он заканчивал письмо тем, что был готов помочь по мере его возможностей молодой женщине, очарование и благородство которой он смог оценить.

– Он все же не осмелился дать вам свое благословение, – проворчала Леонарда, которая завладела кардинальским посланием, когда Фьора выронила его из рук на стол.

Фьора не замечала ничего вокруг. Глядя в сад, похожий в раме окна на богатый гобелен, она забыла о своем госте, о месте и о времени. В ее голове билась единственная мысль: история человека, подобранного в камышах монахами обители, не была придумана, и если бы не ненависть жадного брадобрея, которого она видела только мельком, она сейчас была бы уже далеко отсюда, на дороге, ведущей в Прованс.

Она не заметила, что в глазах Леонарды появились слезы. Один Мортимер увидел это и, накрыв своей широкой ладонью худые пальцы старой девы, нежно сжал их, не говоря ни слова, и ободряюще улыбнулся.

Некоторое время спустя шотландец покинул дом. Казалось, что Фьора забыла о его присутствии, но когда на пороге он помахал ей на прощание, она улыбнулась ему такой теплой улыбкой, что легкая обида на странное поведение хозяйки дома сразу растаяла в его душе.

– Вы скоро увидите короля? – спросила она.

– Нет, он будет в Плесси через месяц. Мне предстоит тихая жизнь в гарнизоне, что позволит мне часто видеться с вами. Если вы пожелаете поохотиться, то я могу устроить это.

– Охотиться? О нет! – воскликнула Фьора. – С тех пор как я убила человека собственной рукой, мысль о смерти мне стала просто невыносима.

– Какая лицемерка! – покачала головой Леонарда. – Я ни разу не видела, чтобы вы отказывались от кролика или куропатки, приготовленных Перонеллой. Для вкусного жаркого надо убить дичь!

– Конечно, но это буду не я. Кровь вызывает во мне ужас. Я видела ее предостаточно.

Когда Мортимер ушел, Фьора поблагодарила Перонеллу за отличные блюда и быстро поднялась в свою комнату, попросив Леонарду прислать к ней Флорана.

– В такой час? – запротестовала она. – Что вы хотите от него?

– Мне надо поговорить с ним, позовите его.

Неодобрительно поджав губы, Леонарда быстро ушла, насколько ей позволяли ее больные ноги. Когда она вернулась вместе с молодым человеком в комнату Фьоры, она поняла, что не ошиблась относительно ее намерений.

При помощи Хатун, которая с неохотой помогала ей, молодая женщина складывала какую-то одежду и предметы первой необходимости в дорожные сумки. На столе, рядом со шкатулкой, в которой она хранила свои драгоценности и деньги, лежал набитый кошель.

– Я была в этом уверена! – воскликнула возмущенная Леонарда. – Вы снова хотите ехать!

Фьора повернулась к ней и посмотрела на нее так, что бедная женщина поняла, что она ничего не добьется и что ее «голубка» приняла твердое решение.

– Да, я еду. И на этот раз верхом, чтобы добраться быстрее.

– Вы хотите догнать свиту кардинала? Но это же безумие! Вам недостаточно было засады?

– Я не собираюсь присоединяться к нему, – возразила Фьора. – Я, без сомнения, хочу его догнать, а также обогнать так, чтобы меня не увидели. Я доверяю ему только наполовину.

– И добрая половина – это история про Вильнев-Сен-Андре? Незачем ехать туда, когда достаточно написать письмо.

– Аббат, без сомнения, подтвердит рассказ кардинала, но он не сможет описать мне человека, потерявшего память. Я должна поехать туда, вы понимаете? Флоран будет сопровождать меня, если согласится.

– Если я соглашусь? – воскликнул молодой человек, лицо которого просветлело, словно солнце появилось ночью и направило на него свои лучи. – Отдавайте приказания, донна Фьора! Все будет готово на рассвете.

– Они просты: две выносливые лошади, способные проскакать много километров.

– Вам не нужна лошадь для багажа?

– Нет. Мы не должны перегружать себя вещами. А сейчас ложитесь спать. Мы отправляемся с рассветом.

Фьора не осмеливалась смотреть на Леонарду. Та ничего не говорила. Фьора подумала, что старая дева сильно огорчилась и что ей придется выдержать ее слезы, но когда она наконец взглянула на нее, чтобы хоть чем-то утешить, Леонарда и не собиралась плакать. Она бросила на нее разъяренный взгляд и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Услышав стук другой двери, раздавшийся сразу же, Фьора поняла, что она вернулась к себе. Хатун хотела побежать за ней, чтобы успокоить, но Фьора удержала ее:

– Пусть она подуется или даже поплачет! Завтра ее настроение поднимется, и, во всяком случае, я слишком устала, чтобы дискутировать всю ночь. Покончим с этим и – спать!

Так они и сделали. Но рано утром, когда рассвет только забрезжил, Фьора, одетая в костюм пажа, привезенный из Нанси, открыла дверь кухни, чтобы позавтракать. Первое, что она увидела, так это длинные ноги в сапогах, положенные на камень у очага. Затем кожаную тунику и лишь потом недовольное лицо Дугласа Мортимера, Леонарда стояла в нескольких шагах от него, скрестив руки на груди, в ожидании эффекта, который эта картина может произвести на ее воспитанницу.

Флоран, уткнувшись носом в кружку, не произнес ни слова, но по его глазам было видно, что он с удовольствием задушил бы шотландца. Однако первые слова Фьоры были обращены к Леонарде.

– Я должна была об этом догадаться! – сказала она. – Вам было так необходимо посылать за ним?

– Конечно! Не думаете ли вы, что я позволила бы вам отправиться в столь долгий путь под охраной этого мальчишки?

– Я не мальчишка! – запротестовал разгневанный Флоран. – И я могу защитить донну Фьору при любых обстоятельствах.

– Я уверена в этом, Флоран, – сказала молодая женщина. – Вот почему, мой дорогой Мортимер, я не информировала вас об этом плане, когда мне в голову пришла эта идея. Леонарда напрасно побеспокоила вас. Я хочу ехать, и вам не удастся помешать мне в этом.

Мортимер встал, потянулся, коснувшись рукой балок потолка, на которых были подвешены ветчина, связки лука и сухие травы.

– Кто говорит о том, чтобы вам помешать? – возмутился он. – Вы же так упрямы, и мне это давно известно. Просто я еду с вами.

– Это невозможно! Вы прекрасно знаете, что не можете никуда уехать без разрешения короля. Вот поэтому вчера я вам ничего не сказала.

Шотландец наклонился, чтобы взглянуть Фьоре прямо в лицо, и в его суженных глазах сверкнул гнев:

– Спасибо за беспокойство обо мне, мадам, но вы забываете только одну вещь: узнав о том, что вы тайком решились на поездку с вашим кардиналом, я твердо решил следовать за вами, даже если бы надо было поехать опять в Рим.

– В Рим? Об этом никогда не шла речь и...

– ...и не могли бы вы мне сказать, что помешало бы делла Ровере вернуть вас с эскортом к своему дядюшке? Вы забыли замок Святого Ангела?

– Все изменилось...

– Я верю, что они изменились, – возразил Мортимер. – Сейчас Рим воюет с Флоренцией. Вам решительно нравится роль заложницы. Бесполезно спорить, иначе только бог знает, когда мы отправимся в путь. Перекусите, и в дорогу!

– Я уже готов! – воскликнул Флоран, вскочив со стула и бросив взглядом вызов шотландцу. Тот тяжело вздохнул и, нажав на плечо юноши своей мускулистой рукой, усадил его на место:

– А ты останешься здесь!

– Ни в коем случае! – запротестовала Фьора. – Вчера вечером я попросила Флорана сопровождать меня.

– А теперь попросите его остаться дома, – сказал Мортимер. – Мне кажется, что вы намерены ехать быстро?

– Конечно, но...

– Но мне кажется, что этот мальчик не центурион. Сколько времени ты можешь скакать галопом, малыш?

– Какое-то время. Я много проскакал от Парижа до этих мест.

– От Парижа до наших мест примерно шестьдесят лье. Нам же надо будет покрыть примерно двести. Я знаю, что донна Фьора может выдержать темп, который я ей задам. В тебе же я не так уверен, и если нам придется устраивать для тебя привалы или оставлять измотанным в каком-нибудь постоялом дворе, от тебя будет мало толку.

– Я все понял! – сказал Флоран со злобой. – Вы хотите убить ее?

– Нет, но донна Фьора хочет добраться как можно быстрее, и она поедет быстро. И потом, поверь мне, от меня ей будет больше пользы, потому что никто не знает лучше меня дороги во Франции. И, наконец, я сержант шотландской гвардии.

– Об этом узнают!

– Да, но ты не знаешь, что Авиньон, принадлежащий папе, Вильнев-Сен-Андре, расположенный как раз на противоположной стороне моста, и является владением короля Франции со времен Филиппа Красивого! Если авиньонский легат захочет затеять ссору с нами, я смогу привлечь войска форта.

Разгневанный и огорченный Флоран уже собирался броситься к двери, чтобы где-нибудь в полях найти утешение, но Мортимер настиг его и за руку подвел к лошадям, стоявшим в упряжке:

– Послушай! Тебе надо обязательно остаться здесь! Оливье ле Дему так хочется завладеть этим домом, что он может навредить маленькому Филиппу. Нужно, чтобы кто-то охранял его.

– Но для этого есть Этьен! Он же не калека!

– Нет, но он не может бегать так быстро, как ты. В случае каких-либо подозрительных действий потребуется человек, который мог бы быстро добраться до Плесси. Ты поедешь к Арчи Эрли! Он знает тебя и обязательно поможет. К тому же двое людей будут незаметно вести наблюдение за особняком.

– Почему вы об этом не сказали несколько минут тому назад?

– В присутствии донны Фьоры? Чтобы ее растревожить? Может, ничего и не произойдет, но так мне будет спокойнее. Ты все понял?

Флоран кивнул в знак согласия и взял свою лошадь под уздцы, чтобы отвести ее в конюшню. Мортимер снова остановил его:

– Садись на лошадь и поезжай к Арчи. Кстати, он научит тебя, как следует сидеть в седле. Я не всегда буду здесь, а донна Фьора весьма непоседливая особа, так что это может оказаться тебе полезным в будущем.

Флоран уже успокоился и, сев на лошадь, медленной рысью поскакал по дороге, ведущей к королевскому замку. Мортимер проводил его взглядом. В этот момент к нему подошла Фьора:

– Куда это он отправился?

– Учиться правильно ездить на лошади. Это будет ему нелегко! Посмотрите на него! Да это же просто мешок с мукой!

Несмотря на то, что Мортимер сказал Флорану, Фьоре никогда не приходилось скакать так быстро. Несколько раз она стискивала зубы, чтобы не признаться в своем поражении и не попросить пощады. Замечая усталость на лице спутницы, Мортимер использовал свой собственный способ подбодрить ее.

– То, что могут делать лошади, несущие вас, можете делать и вы! – заявлял он, и Фьора, забыв о ноющем теле, кивала головой в знак согласия, продолжая адскую гонку, которая, впрочем, была пустячным делом для шотландца.

Этот человек был словно отлит из стали. Он знал, как никто, дороги и даже тропинки. Благодаря этому путешественникам не пришлось прятаться от кардинала делла Ровере: когда он медленным шагом спускался по дорогам на Шатору, Ля-Шатр, Монлюсен, чтобы добраться до Роанна и Лиона, в неторопливом ритме движения его длинного кортежа, двое всадников добрались до Роанна немного раньше, чем прелат.

Было очень тяжело: они покрывали около пятнадцати лье в день. На каждой остановке происходило одно и то же. Пока вымотанная вконец Фьора добиралась до своей комнаты на постоялом дворе, мылась и, обессиленная, кидалась в постель, куда ей приносили еду, Дуглас осматривал лошадей, обмывал вином их уставшие ноги, затем давал двойной рацион овса, качество которого он проверял лично, и лишь потом занимался собой. Он сам выбрал в королевской конюшне лошадь для Фьоры, а уж его-то была сверх всякой похвалы. Людовик XI мало заботился о своем собственном внешнем виде, зато покупал только лучших лошадей, даже если они стоили целое состояние. Мортимер знал, что король простит ему все, что угодно, даже опоздание, обычно приравниваемое к дезертирству, лишь бы он возвращал ему лошадей в хорошем состоянии. Мортимер и сам очень любил этих животных, поэтому он и обращался с ними так заботливо.

За одиннадцать дней путешествия они не сказали друг другу больше ста слов. Каждое утро Мортимер сначала убеждался, что Фьора хорошо выспалась, следил за ее питанием, и если он спрашивал ее, как она себя чувствовала, так это было просто из вежливости: его манера осматривать ее строгим взглядом напоминала манеру осматривать лошадей, и Фьора все время ждала, что он заставит ее открыть рот, чтобы убедиться, что у нее было столько зубов, сколько положено. Затем он называл места, через которые они должны были проехать до следующей остановки вечером.

В течение первых четырех дней Фьора испытывала муки ада, а потом постепенно приспособилась к кочевой жизни, и к концу перегона чувствовала себя почти отлично. В этой бешеной гонке по порыжевшим осенним полям, под теплым небом, голубой цвет которого стал немного ярче, чем во время летней жары, было даже своеобразное очарование. Дождей не было, и дороги не успели раскиснуть, так что ничто не затрудняло их путь. Когда они добрались до земель, поросших оливковыми деревьями и кипарисами, где воздух был наполнен стрекотанием цикад, Фьора испытала истинную радость, и в ее улыбке, подаренной Мортимеру, светилась надежда, царившая в ее душе.

Спустя одиннадцать дней после их отъезда, за которые они преодолели сто семидесят лье, перед всадниками открылся город, раскинувшийся по обоим берегам широкой реки. На одном берегу, освещенном солнцем, возвышался дворец с башенками и колокольней римской церкви. Другой был почти так же красив, но выглядел более грозным со своей высокой центральной башней, укреплениями вокруг нижней части города, окруженного стенами с бойницами.

Оба берега соединялись мостом, построенным рядом с небольшим укрепленным замком с массивной центральной башней, названной в честь Филиппа Красивого, стоящей прямо на голой скале. Этот мост, перекинутый через маленькие островки, видимо, знал лучшие дни: около папского города его каменные арки были еще красивы, и здесь стояла даже маленькая капелла, а центральная часть состояла из толстых брусов, подтачиваемых сильным течением. Ближе к Вильневу было только две арки, и Фьора подумала о том, что между папой и королем Франции, хозяином Вильнева, согласия не было в течение нескольких веков. Город и мост, стены и колокольни были построены из белого камня, в котором отражалась вся палитра заходящего солнца. Почти всюду росли тисы, эти темные воины, вырисовывающиеся на голубом фоне неба.

– Как красиво! – сказала Фьора, остановившая свою лошадь, чтобы полюбоваться открывшимся видом.

– Да, но забудьте на минутку поэзию, иначе ворота закроются перед нашим носом, – вернул ее с небес на землю Мортимер. – Вперед! Нам осталось всего четверть лье.

По мере их продвижения вперед сердце Фьоры наполнялось радостью, она не могла представить себе, что такая красота была создана не только для того, чтобы радоваться жизни. Дуглас Мортимер решил поехать на правый берег Роны, чтобы не входить в сам Авиньон. Несмотря на сильную усталость, молодая женщина забыла о своих страданиях, восхищаясь окружающей красотой и открывая для себя все новые и новые вещи, словно она попала в другой мир. Здесь было еще лето, и кусты лаванды, розмарина и сои, растущие повсюду, благоухая в вечернем воздухе, резко выделялись на фоне обнаженных скал. Крестьянка с загоревшими руками, несущая плоскую корзину с инжиром, повстречавшаяся на их пути, весело поприветствовала их. А вдали виднелся перелесок, ряд кедров и кипарисов, посаженных для защиты виноградников, заросли тростника шуршали под теплым вечерним ветерком, идущим с реки. Они уже приближались к цели, и Мортимер перевел лошадей на легкую рысь. А может быть, он сделал это и для того, чтобы полюбоваться сборщицами лаванды, которые шли по дороге им навстречу.

– Давно я не бывал здесь, – сказал он вдруг с сожалением. – Это был действительно красивый край! Идеальное место для восстановления сил после трудных испытаний, если вашему супругу и впрямь удалось достигнуть этих мест...

– Если это действительно он, то сюда его привел слепой случай. Мне сказали, что он находился в лодке, а когда монахи обнаружили его, Филипп был в бессознательном состоянии. Но ведь это далеко от Лиона, а река здесь очень быстрая.

На Роне, частично пересохшей летом, виднелись многочисленные песчаные отмели, но посередине река текла быстро, и плыть по ней сейчас практически было невозможно.

– Нам не следует терять надежду сейчас, когда мы почти у цели. Видите там, за башнями, около входных ворот, церковь и здания обители?

И действительно, через какие-то полчаса путники, сдерживая коней, уже поднимались вверх по улочке, усаженной тутовыми деревьями и ведущей к зданиям обители. Там находились кузни, риги, склады, конюшни, курятник и вход в огород. На территории им встретилась небольшая группа паломников. Некоторые из них, решив отдохнуть, присели под деревом, а послушник раздавал им хлеб и наливал холодной воды. Позже, после службы, их проводят в большой зал гостиничного двора, где они смогут провести ночь.

По прибытии в обитель Мортимер попросил принять его юного товарища и его самого. Он сказал, что является офицером на службе у короля, и попросил разрешения поговорить с настоятелем наедине. Это разрешение он получил именно потому, что состоял на службе у короля. Мортимер объяснил Фьоре, несколько стесненной тем, что на ней была мужская одежда, что это как раз облегчало ситуацию, иначе ей пришлось бы ночевать с паломниками, а в этом виде ей легче войти в монастырь.

– Вы будете не мадам де Селонже, а братом мессира Филиппа... ну, скажем, рыцарем Антуаном.

– У вас прекрасное воображение, но не совершим ли мы ошибки, ведь если король узнает...

– Конечно, он этого не потерпит, будучи таким набожным, но скажите, как он может узнать о кратком посещении двумя путешественниками обители, находящейся на самом краю королевства?

– А если это Филипп? – с волнением спросила Фьора. – Если он узнает меня?

– Нам придется просто исповедоваться и просить прощения. Мы рискуем лишь тем, что нам назначат паломничество в Компостелу в качестве наказания, – успокоил ее Мортимер.

Несмотря на свою крайнюю усталость, Фьоре, которую, к счастью, поместили в отдельной комнатке гостиничного двора, которая сейчас пустовала, никак не удавалось заснуть. Вокруг царили тишина и спокойствие, а ночное небо, видимое в узкое окошко, казалось, было из темно-синего бархата с серебряными блестками. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к малейшему шороху, отсчитывая время по звукам, доносившимся из церкви во время ночных служб. Мысль о том, что Филипп, может быть, был здесь где-то рядом, будоражила ее, и ей казалось, что эта ночь будет длиться вечно. К тому же в комнате было душно. Гостиничный двор находился рядом с кухнями и пекарней, жар от которых проникал через стены. Впервые Фьора пожалела о том, что решила переночевать в этом монастыре. Было бы в сто раз лучше провести ночь под открытым небом, под деревом или под скалой, чем в этой удушающей атмосфере.

А когда под утро она задремала, Мортимер уже пришел будить ее. Увидев, что глаза у нее покраснели от бессонницы, он высказал свое неудовольствие.

– Я же не виновата в том, что мне никак не удавалось заснуть! – сказала Фьора, оправдываясь.

– Да я не сержусь на вас. Это я виноват. Мне надо было бы оставить вас в какой-нибудь гостинице, а сюда прийти одному. Я попрошу, чтобы вам принесли воды умыться, затем мы встретимся в трапезной, где вы должны поесть. У вас есть еще время! Преподобный аббат примет нас после мессы.

Час спустя Фьора, умытая, причесанная – ни один волосок не выбивался из-под ее капюшона, – следовала вместе с шотландцем за послушником, которому было поручено проводить их до дома настоятеля, выходившего окнами на церковную площадь. По дороге она оглядывалась вокруг, всматриваясь в каждого, кто встречался на пути, но никто из них не был похож на человека, которого она искала.

Преклонив колено перед настоятелем обители, ей снова стало стыдно от того, что по решению Мортимера она осталась в мужской одежде. Настоятель в сутане из грубой белой ткани, подпоясанный веревкой, с тонзурой, вокруг которой седые волосы образовывали что-то вроде нимба, с худым обветренным лицом, словно выточенным из старого оливкового дерева, напоминал одного из святых или пророков, статуи которых стояли в каждой церкви. Молодая женщина почувствовала себя не в своей тарелке, особенно после того, когда он стрельнул на нее из-под бровей голубыми глазами, пронизывающими ее насквозь.

Она молча села на табуретку, указанную ей, позволив Мортимеру объяснить, что привело их сюда. После его рассказа настоятель не сказал ни слова, молчание воцарилось в зале, в котором он их принимал, и он снова взглянул своими голубыми глазами на Фьору, которая сразу же покраснела. Непонятная тревога сдавливала ей горло, и слезы были готовы вот-вот хлынуть из глаз, ибо история, рассказанная шотландцем о спасении человека, потерявшего память, начала казаться ей абсурдной.

– Речь, видимо, идет, конечно, о... легенде, – сказала она хриплым голосом, – об одной из историй, о которых так любят болтать кумушки?

– Вы не доверяете монсеньору делла Ровере, сын мой? Зря, он сказал правду.

– Правду?

– Конечно! В прошлом году, накануне Рождества, наши братья действительно привели сюда человека, обнаруженного в лодке, застрявшей в камышах. Его так лихорадило, что казалось, ему не помогут никакие лекарства. Мы вернули его к жизни после многочисленных усилий, но когда он пришел в себя, стало ясно, что несчастный ничего не помнит о своем прошлом. То, что он испытал, видимо, оказалось сверх его сил.

– Извините меня, ваше преподобие, – сказал Мортимер, – но он что-нибудь говорил о себе?

– Говорил, но очень мало, всего несколько слов. И когда мы стали задавать ему вопросы, он не смог на них ответить.

– Можно ли нам увидеть его? – спросила Фьора, которая больше не могла выдержать. Она снова почувствовала на себе взгляд голубых глаз, в которых прочла сострадание.

– Нет. Это невозможно.

– Он... умер? – Сердце ее тоскливо сжалось.

– Нет. Он уехал.

– Уехал? Как? Когда?

Она почувствовала, как Мортимер сжал ее руку, призывая к осторожности, но своим тоном приор дал понять, что его не раздражают задаваемые гостями вопросы.

– В мае месяце этого года в город стеклось большое количество народа помолиться перед праздником Вознесения, и поэтому наш гостиничный двор, а также соседний монастырь Сен-Андре были переполнены. Эта волна паломников схлынула и унесла с собой брата, которого мы называли Иннокентий. И мы не знаем, что с ним стало.

– Ушел!

На лице Фьоры выразилась такая боль, что настоятель, наклонившись к ней, дотронулся до ее руки кончиками своих пальцев.

– Не поддавайтесь отчаянию! Ведь трудно утверждать, что человек, которого вы ищете, именно он.

– Не можете ли вы, ваше преосвященство, описать его? – спросил Мортимер, желая прийти на помощь Фьоре.

– Мы мало обращаем внимания на внешность людей, сын мой. Что я могу вам сказать? Он был высокого роста, брюнет, в возрасте примерно тридцати пяти лет. Мы решили, что он был военным, потому что на его теле было много шрамов, как мне сказали. Но я могу позвать послушника, который ухаживал за ним. Может быть, он даст вам больше сведений?

Как и другие послушники, он не был обязан сохранять обет молчания, к тому же молодой человек оказался словоохотливым от природы. Кроме того, ему, видимо, пришелся по душе незнакомец. Если бы страх перед настоятелем не сдерживал его, послушник бы без конца говорил о «брате Иннокентии». С его слов незнакомец был красивым молодым человеком, только мрачным и молчаливым. Однако послушник не мог сказать в точности, какого цвета были его глаза.

– Ну что я могу сказать вам еще? Он в бреду что-то говорил, но я не мог понять что.

– Его преосвященство упоминал, что у него были следы ран на теле, – сказал шотландец.

– Шрамы? О да! Я никогда не видел столько! Я даже не могу вам уточнить, где именно!

На мгновение вернувшаяся надежда покинула сердце Фьоры. Филипп был, без сомнения, ранен неоднократно, но не настолько, как утверждал этот монах. Видя, что настоятель молчит, не вмешиваясь в его рассказ, послушник начал давать новые описания, после которых молодая женщина совсем сникла: брат Иннокентий был очень набожным человеком, скорее робким, любил работать в поле. Он был также...

– Достаточно, брат мой! – прервал его настоятель. – Мне кажется, что ваш рассказ не слишком интересует наших гостей. Такое поведение не соответствует поведению человека, которого вы разыскиваете, не так ли?

– Это правда, – согласилась Фьора, которой вдруг пришла в голову мысль, достойная жительницы Флоренции, где на каждом шагу встречался художник или скульптор, делающий быстрые наброски. – Есть ли в обители хоть один монах, способный нарисовать по памяти портрет этого человека?

– Нет, никто из наших послушников не обладает подобным талантом. Единственный брат, который умеет хорошо рисовать, никогда не встречался с нашим гостем.

Фьоре и Мортимеру не оставалось ничего больше, как поблагодарить служителей церкви и попрощаться с ними. Молодая женщина с трудом сдерживала слезы, ибо она так надеялась, что выяснится наконец, не ее ли супруга подобрали и выходили монахи.

Они уже собирались пройти в ворота, когда послушник, казавшийся таким огорченным из-за того, что ничем не смог помочь гостям, робко поднял палец, чтобы попросить разрешения добавить еще несколько слов.

– Что еще? – спросил настоятель с некоторым раздражением. – Мне кажется, что вы уже все сказали, брат мой?

Тот покраснел и направился к двери, опустив голову.

– И все же скажите, если вы что-то вспомнили, – окликнул его Мортимер. – Вдруг всплыло что-то важное.

– Не знаю, стоит ли это вашего внимания, но этот человек, как мне кажется, любил цветы. Но он не хотел признаться в этом.

– Почему? Разве стыдно любить цветы?

– Я так же думал, но когда он выздоровел... ну, скажем, почти выздоровел, он сказал мне, что цветы не говорят ему ни о чем. Однако в бреду он повторял одно и то же слово, похожее на «цветок». Он произносил его, конечно, плохо и с акцентом. Это было похоже на что-то вроде «фиоре, фиуре...».

Мортимер схватил брата за плечи:

– Фьора?

Наступила минута молчания, и все затаили дыхание. И тут монах сказал с улыбкой:

– Да, да, я думаю, что это было именно так! Теперь, когда вы мне сказали, почти уверен, что он произносил «фьора». Что это значит? Ведь это же название цветка, не так ли?

– Это имя его жены! Спасибо, брат мой! Вы оказали нам неоценимую услугу, и мы вам бесконечно признательны за это.

Фьора не могла произнести ни слова. Едва не падая с ног от усталости и пережитого волнения, она рыдала, сжав голову руками, забыв о том, где она находится. Почувствовав чью-то руку на своем плече, она подняла заплаканное лицо и увидела ясные голубые глаза, полные сострадания.

– Господь бог уже позаботился о нем. Он будет заботиться о нем и дальше, я в этом уверен. Не плачьте, дочь моя!

– Значит, вы догадались?

– Скажем так, что я вас распознал в тот момент, когда вы преклонили предо мною колени. Добавлю, что прощаю вам этот... маскарад. Ведь вы были вынуждены прибегнуть к нему, чтобы побольше разузнать о человеке, которого мы спасли. Но вам, как вы понимаете, придется покинуть нашу обитель как можно скорее, пока кто-то еще не узнал об этом обмане. Я надеюсь, что в скором времени вы встретитесь с графом де Селонже.

– Спасибо! Огромное спасибо!

Она опустилась перед настоятелем на колени, взяла его руку, чтобы поцеловать ее, но не успела этого сделать, потому что тот мягко вырвал ее:

– А теперь идите, и пусть господь бог хранит вас! Я попрошу его благословить ваши поиски, как и благословляю вас.

Мортимер преклонил колени так же, как и Фьора. Настоятель хлопнул в ладони, подзывая послушника, который должен был проводить посетителей к выходу. Прежде чем уйти, Фьора спросила:

– Я хотела бы кое-что оставить в дар этому дому в знак благодарности. Примете ли вы, ваше преосвященство...

– Спасибо за ваше намерение, но передайте свой дар лучше нашей больнице. Пусть он поможет облегчить страдания несчастных больных.

Несколько минут спустя Мортимер и Фьора покинули обитель и оказались на широкой улице, проходящей через весь город.

– Что теперь? – спросил шотландец. – Мне кажется, что вы не хотите сразу же возвращаться домой, я не ошибся?

– Верно. Мне надо немного отдохнуть... и потом, мне кажется, что нам нужно поговорить. Попытаемся вообразить себе, что сделал Филипп, покидая этот город.

– Для телесного и душевного отдыха нет ничего лучше, чем хороший постоялый двор! Следуйте за мной!

Глава 4

Сложная ситуация

Вильнев-Сен-Андре не был похож на другие города, и Фьора смогла в этом убедиться, когда рядом с Мортимером поднималась вверх по улице, которую накануне едва смогла рассмотреть, поскольку монастырь находился у самой городской стены. С двух ее сторон стояли великолепные дворцы в окружении садов, некоторые из них были в прекрасном состоянии, другие – близки к полному разрушению.

– Это – «ливреи» кардиналов папского двора, который пребывал в Авиньоне до начала нашего века, – объяснил Мортимер. – Это что-то вроде их загородных домов.

– «Ливреи»? Странное название! Во Флоренции сказали бы – виллы...

– Это потому, – продолжил шотландец, который решительно все знал, – что каждый из этих домов строился за счет денег, полученных их хозяевами за то, что они были вынуждены уступать свои дома членам священной коллегии, уступая, конечно, и звонкую монету, за многие и многие ливры.

Некоторые из этих строений отличались строгостью линий и походили на римские дворцы, но это не были простые копии. Достаточно чуть изменить форму окна, вставить в цветные витражи изящно выделанный камень, посадить вьющуюся розу, которая как бы задалась целью закрыть старые раны обшарпанных стен, миртовый куст, виноград или акации с опьяняющим запахом, как классическая строгость тут же смягчалась. Апельсиновые и лимонные деревья распространяли дивный аромат. Над воротами висели каменные родовые гербы с сохранившимися следами позолоты, которая сверкала на них в былые годы. Крыши были уложены римской черепицей нежного розового цвета, напоминавшего нежно-розовую лужайку, раскинувшуюся под пронзительно голубым небом.

Был торговый день. На небольшой площади, усаженной по краям платанами, резные листья которых давали желанную прохладу, в высоких головных уборах, гордо выпрямившись, сидели крестьянки, похожие на древнегреческие статуи, карауля плоские корзины с птицей и лукошки, в которых, кроме сочных оливок, были представлены все богатства окрестных полей и садов. Привязанные под деревьями ослики мирно ждали того часа, когда надо будет снова возвращаться домой. Веселые голоса обменивались шутками, оттуда доносились звуки песни и мелодия флейты.

Охваченная внезапным голодом, Фьора купила кусок козьего сыра, который ей подали на виноградном листе, и гроздь сладкого винограда, которую она великодушно разделила с Мортимером.

– Вы боитесь, что вас не покормят в трактире? – с улыбкой спросил он. – Если на кухне осталось все то, что там было во время моего прошлого приезда, вам, думаю, не придется жаловаться!

– Не знаю почему, но я умираю от голода! А кстати, что вы здесь делали? – с любопытством спросила Фьора.

– О, ничего особенного! – уклончиво ответил Мортимер. – Небольшое поручение от короля. Я провел здесь месяц, но не сказал бы, что это было самое неприятное время в моей жизни.

Дальше Фьора спрашивать не стала. Внезапно под влиянием атмосферы этой провансальской земли, которая так напоминала ей ее родную Флоренцию, изнурительное бегство в поисках покоя стало превращаться в приятный отдых, во что-то, напоминающее познавательную поездку, где о времени не думаешь, а видишь лишь то, что доставляет удовольствие. Отчаянная тоска уступила место уверенности: Филипп жив! С этого времени Фьора могла позволить себе передышку.

Под сенью собора, квадратные башни и колокольни которого, казалось, охраняли город, как наседка своих цыплят, трактир «Великий приор» смотрел на главную площадь окнами всех своих комнат, которые благоухали вербеной и другими душистыми травами. Позади дома раскинулся сад с изобилием цветущих олеандров, апельсиновых и миртовых деревьев, там росли кипарисы, сосны, кусты роз, жасмина и множество других растений, а сам сад незаметно переходил во владения аббатов из Сен-Андре. Там на холме Монто были видны руины древнего дворца кардинала Пьера Бертрана, епископа Отунского, который основал в Париже колледж с таким же названием. Этот ансамбль представлял собой одно из тех исключительных по своему воздействию на окружающих зрелищ, при которых картина природы возвышает и подчеркивает очарование произведения человеческих рук и где все соединяется, чтобы усладить зрение и привнести в душу покой.

Пока в своем дворце кардинал принимал сильных мира сего, в трактире принимали тех, кто их сопровождал, а также делали все зависящее, чтобы как-то пополнить кухонные запасы своих соседей, князей церкви. С другой стороны, жители Авиньона охотно переходили мост Сен-Бенезет, чтобы насладиться тенью местного сада и, самое главное, деликатесами кухни, известной на двадцать лье в округе.

Отъезд папского двора мог бы нанести непоправимый ущерб благосостоянию «Великого приора», но ничего похожего не произошло. Деловая жизнь в Авиньоне не замирала, банки и торговые дома имели здесь свои отделения, которых еще не было даже в Марселе. Авиньон оставался основным связующим звеном между морскими портами и крупнейшими ярмарками Лиона и Женевы, а Вильнев, хотя и принадлежал французскому королю, по-прежнему пользовался своим исключительным положением, что позволяло и «Великому приору» сохранить свою репутацию. Она даже выросла, потому что его владельцы, мэтр Жак и его жена Франсуаза, в совершенстве владели сложнейшим искусством принять любого человека, откуда бы он ни явился, да так, что лучше их это не сделал бы никто. Улыбка Франсуазы обезоружила бы даже капризную богатую вдову и вызвала бы чувство довольства у самого заядлого отшельника.

Войдя в этот дом, Фьора почувствовала, как невидимая рука сняла с ее плеч гнет усталости и тревоги, который тяготил ее в последнее время, и в то время, пока Мортимер зашел на кухню, она в сопровождении слуги прошла в комнату, пол которой был выложен розовым песчаником, а белые стены выгодно подчеркивали натертую до блеска мебель и букет из пестрых цветов, поставленный у статуи Девы Марии. Умиротворяющий шум льющейся из фонтана воды проникал в открытое окно.

Фьора сняла только обувь и плащ и тут же улеглась на застланную простынями нежно-голубого цвета постель, от которой приятно пахло хвоей и лавандой. Уснула она сразу и спала крепко.

Так она проспала часть дня, а уже к вечеру, когда на город опустились сиреневые сумерки, она встретилась с Мортимером в большом сводчатом зале, где совершались ежедневные трапезы. Сидя рядом с огромным камином, в котором жарилась четверть барана, Мортимер пил белое вино, закусывая черными оливками, сладким перцем и анчоусами. На другом конце длинного дубового стола мэтр Жак сбивал яйца, сидя у стены, на которой висели гроздья прошлогоднего винограда, копченые колбасы и связки фиолетовых луковиц.

– Ну что, – начала Фьора, – узнали вы что-нибудь?

– Абсолютно ничего! Я думаю, что мессир Филипп отбыл с паломниками, а если это так, то как мы отличим его среди остальных? Пока вы спали, я прошелся по городу, поговорил с солдатами из тюремной охраны и задал им кое-какие вопросы. Все, конечно, слыхали эту историю про человека, которого приняли в монастырь, но, к нашему счастью, ни один из них не предполагал, что он прибыл из Лиона. К тому же никто его и не видел в лицо, поэтому и не смог узнать при отъезде... Попробуйте вот это! – Мортимер положил анчоусы на ломоть хлеба и протянул Фьоре.

– Нет, спасибо. Мне это не нравится!

– Из-за масла? Но ведь это так вкусно!

Он взял свой бутерброд и протянул ей тарелку с остальными закусками. Заметив это, мэтр Жак оставил свое занятие, взял белую салфетку и подал молодой женщине.

– Приятного аппетита! – пожелал он. Было и на самом деле очень вкусно, и Фьора опять почувствовала, что сильно проголодалась, и тут же попросила еще добавки. В ответ она услышала, что скоро время ужина и ей придется немного подождать. В отместку она отпила хороший глоток из кувшина Мортимера, но при этом не переставала думать о том, что ее занимало.

– Что мы будем теперь делать? У вас есть идеи?

– Я понимаю, что на три-четыре дня мы можем здесь остаться и осмотреть окрестности. Если только графу де Селонже не пришло в голову дойти до Компостелы, он наверняка отделился от паломников. Кто-нибудь из них обязательно это заметил и сможет указать нам дальнейшее направление поисков.

Заметив, что лицо его спутницы омрачилось, Мортимер дружески похлопал ее по руке.

– Постарайтесь не предаваться мрачным мыслям. Отдохните немного! Главное, мы уже знаем, что он жив!

– А вы в этом уверены? Может быть, он болен, без денег и без оружия? Если Филипп захотел уехать из Франции, ему нечем оплатить проезд на судне, а думать, что он скитается по дорогам без гроша в кармане, просто невыносимо!

– Но он ведь не слабая женщина! – возразил Мортимер. – То, что мне удалось узнать, внушает уверенность: такой человек, как граф де Селонже, не позволит себе погибнуть за просто так. Я точно знаю, что рано или поздно вы его найдете! Мы сделаем, как я вам сказал, а на обратном пути можем попросить помощи у короля. У него достаточно власти, чтобы найти Селонже, где бы он ни был.

– Если он еще позволит приблизиться к себе. Увидев солдата или другого посланца короля, он может или броситься в бегство, или начать защищаться! Откуда ему знать, что король Людовик XI не желает причинить зла?

– Придет время – увидим! А пока подумайте о себе!

Вопреки обыкновению посетителей в этот вечер было мало, и мэтр Жак подсел к ним немного поболтать, пока его супруга спорила с одной испанской дамой, которая желала, чтобы все прислуживали ей одной, всем была недовольна и обсуждала каждый поданный счет с мелочностью старой ростовщицы.

Ее ворчливый голос можно было услышать на самом авиньонском мосту.

– А вам не надо пойти помочь своей жене? – насмешливо спросил Мортимер. – Такая милая молодая дама один на один разбирается с этой старой ведьмой!

– Она сделает это намного лучше без моей помощи. Если я вмешаюсь, то выведу эту мегеру из себя, да так, что никто уже ничего сделать не сможет. А Франсуаза прошла хорошую школу, ведь времена настали такие трудные...

И правда, война между Флоренцией и папой отразилась на жизни Авиньона. Большая часть банков и текстильных лавок были флорентийскими. Только Пацци было предложено остаться, другие же покидали город в страшной спешке, потому что знали, что у кардинала делла Ровере тяжелая и длинная рука. Представителей Медичи просто прогнали и при этом заявили, чтобы те никогда в жизни не смели появляться в папском городе. Их имущество, естественно, было арестовано, а все они едва успели перейти через мост и не попасть под стрелы лучников.

– К счастью, они нашли здесь свое убежище, – пояснил Жак. – Правитель поселил их в одной из этих покинутых ливрей, и они будут там жить, пока все уляжется.

– Невозможно поверить, – с грустью сказала Фьора, – что война дошла и до этой чудной страны. Флоренция так далеко, Рим еще дальше, и все же...

Ночь постепенно окутывала сад – светлая и прозрачная. Испанская дама наконец отправилась к себе, мэтр Жак пожелал доброй ночи постояльцам и отправился помогать своей жене. Фьора и шотландец медленно направились в сторону трактира, а чтобы помочь молодой женщине идти в темноте, Мортимер взял Фьору под руку. Он впервые позволил себе такой жест, и она не остановила его. Ей было приятно ощущать рядом спокойную мужскую силу.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он изменившимся голосом.

– Прекрасно. Ночь просто изумительна! Я бы так хотела побыть здесь еще немного!

– Тогда вы можете пойти навестить своих соотечественников...

– У меня нет никакого желания это делать, – покачала головой Фьора. – Я ничего не знаю о том, как они все жили в Авиньоне. Кроме того, мне хочется забыть Флоренцию и думать только о Франции! Здесь мой сын, здесь мой супруг и здесь, мне кажется, моя жизнь!

– Франция может только гордиться этим, – тихо ответил Мортимер.

Он на мгновение прижался губами к ее губам, затем скрылся в своей комнате и закрылся на ключ. Это так походило на бегство, что Фьора улыбнулась. Смелый вояка, неужели он стал сентиментальным? А виноваты в этом были, конечно, очарование дома и красота этой ночи, а возможно, и предательское действие белого вина «Шатонеф», которое предложил им мэтр Жак.

Проспав половину дня, Фьора не хотела ложиться и долго стояла, облокотившись о перила балюстрады, чтобы еще немного насладиться прелестью этой колдовской ночи.

А Мортимер сразу же заснул, и ему снились приятные сны. Было приятно вернуться в эти края, и еще более приятно провести время в обществе прекрасной донны Фьоры.

Мортимер был поражен, когда на следующее утро Фьора – бледная и перепуганная – разбудила его. Она собиралась ехать в Рабодьер сию же минуту и не желала ничего объяснять... Что же случилось? Он не мог ничего придумать, а спрашивать не осмеливался и уже через несколько минут помогал молодой женщине сесть в седло. Ее замкнутый вид, жесткое выражение глаз и решительно сжатые губы не располагали к расспросам. И несчастный Мортимер начал спрашивать себя, не явилось ли это мрачное настроение следствием его, может быть, несколько вольного поведения?

Не в состоянии больше выносить ее молчания и отчужденного вида, он во время очередной остановки кинулся головой в омут:

– Ради бога, донна Фьора, скажите мне, в чем я провинился перед вами? Мне не хотелось бы, чтобы вы плохо думали обо мне из-за вчерашнего...

Несмотря на то, что ее что-то явно мучило, Фьора невольно улыбнулась:

– Не надо так переживать, милый Мортимер! Вы совершенно ни при чем в моем решении уехать как можно быстрее, и прошу у вас прощения, если дала вам повод для обиды! Мы с вами слишком старые друзья и не можем себе позволить, чтобы между нами было недосказанное, и во имя этой дружбы прошу вас отвезти меня домой как можно скорее.

– Сюда мы добрались очень быстро. Не думаю, что можно ехать еще быстрее, разве что загнать насмерть лошадей, чего мне совершенно не хотелось бы. Но даже и это нам ничего не даст, потому что те лошади, которых мы найдем взамен, будут значительно хуже.

Мортимер не стал добавлять, что король никогда не простит ему, если он погубит двух превосходных лошадей с его конюшни, но Фьору ничто не могло удержать. Они не остановились в Валенсии, так как, приехав туда, увидели, что город празднично украшен, а его жители пребывают в сильном волнении: через северные ворота входил кардинал делла Ровере вместе со своей пышной свитой. Поэтому, несмотря на усталость, Фьора и ее спутник решили проехать еще одно лье во избежание неприятных встреч: хотя племянник Сикста IV и уверял ее в своей невиновности, Фьора не могла ему вполне доверять. Она предпочитала с ним не встречаться.

К счастью, погода стояла по-прежнему великолепная, и у них не возникло никаких трудностей. Таким образом, через десять дней после отъезда из Вильнев-Сен-Андре Фьора увидела башни Плесси и синюю черепицу своего дома, возвышавшегося над пожелтевшими кронами деревьев.

– Вот вы и у себя дома, донна Фьора! – огорченно проговорил Мортимер, для которого путешествие неожиданно завершилось так быстро.

– Это благодаря вам, мой друг, и я никогда не смогу вас отблагодарить! Надеюсь, что у вас не будет неприятностей.

И действительно, над замком развевалось украшенное цветами лилии королевское знамя, и это означало, что король находится там. Мортимер пожал плечами.

– Конечно, не будет, потому что наш господин знал, по какой причине я сопровождал вас.

Сразу же после того, как она переступила порог родного дома и обняла всех его обитателей, Фьора поспешила в свою комнату, открыла дорожный сундук и принялась в нем судорожно копаться.

– Что такое? Что вы ищете? – спросила Леонарда, которая, естественно, пошла за нею следом в сопровождении Хатун с маленьким Филиппом на руках.

– Кошелек из красного марокена, который был со мной, когда я уезжала из Флоренции. А, вот он!

Фьора лихорадочно ощупывала тонкую кожу, а затем вынула маленькую оливковую ветку и флакончик, который сразу же открыла. Ее ждал неприятный сюрприз – флакон был пуст. С горестным возгласом Фьора села на пол, а флакон выпал из ее пальцев и покатился по плиткам пола.

– Как это могло произойти, – бормотала она, – почему в нем ничего нет?

– Скажите же, наконец, что там было? – спросила Леонарда, испуганная внезапной бледностью молодой женщины и ее странным поведением.

– Ну... лекарство, которое мне дал Деметриос перед моим отъездом на случай, если... – Фьора не закончила фразу.

– Лекарство? Так это было лекарство? – произнес дрожащий голос Хатун. – Боже мой, а я-то думала, что это был яд!

Захлебываясь в рыданиях, молодая татарка поведала, как, укладывая вещи своей госпожи, она обнаружила флакон и решила узнать, что в нем. Запах показался ей подозрительным, и она дала оттуда несколько капель кошке. Та почти сразу сдохла, поэтому Хатун подумала, что Фьора приобрела флакончик в тяжелый для себя час, чтобы держать его при себе, а при необходимости быстро покончить с жизнью, и она вылила содержимое в отхожее место...

– Я не могла смириться с мыслью, что ты захочешь умереть, – повторяла она, бессознательно прижимая к себе ребенка, который начал громко плакать.

У Фьоры не было сил на гнев, и она просто молча смотрела перед собой. Да и к чему сердиться? Бедная Хатун, такая преданная, действовала из лучших побуждений! Но реакция Леонарды была весьма бурной. Она взяла мальчика из рук Хатун и передала его на руки подошедшей на шум Перонеллы, затем закрыла дверь, подошла к Фьоре и помогла встать.

– Я хочу знать, – строго спросила она, – что было в этом чертовом флаконе, и почему вы сразу же бросились на его поиски, даже не сняв ботинок?

Фьора подняла на нее лишенный всякого выражения взгляд.

– То, что мне надо было выпить немедленно, если я почувствую определенные симптомы. Деметриос говорил, что медлить нельзя...

– Но какие такие симптомы?

– Беременности. Я беременна, Леонарда. Беременна от Лоренцо! А Филипп может приехать сюда со дня на день!

– Вы в этом уверены? – прошептала Леонарда, не обращая внимания на всхлипывания Хатун, с испугом глядящей на молодую госпожу.

– К сожалению, никаких сомнений быть не может. Это началось с нашей последней встречи, в июле. Немного больше двух месяцев.

И Фьора рассказала, как в последнюю ночь, проведенную ею в «Великом приоре», она встала, чтобы выпить воды, но внезапно приступ тошноты вынудил ее снова лечь, сердце сильно билось, а на лбу выступил холодный пот. Тогда она подумала, что уделила слишком большое внимание яствам мэтра Жака, и не стала больше беспокоиться, а когда неприятные ощущения прошли, она снова заснула. Но рано утром все началось снова, и это заставило ее вспомнить свои дни, за чем, надо сказать, она в последнее время совсем не следила. И тут все стало ясно. Она заспешила домой, к великому удивлению Дугласа Мортимера, они скакали почти без остановок, несмотря на то, что тошнота не прекращалась все время пути. Ее единственной надеждой оставался флакон со снадобьем, подаренный Деметриосом.

– Не знаю, стоит ли жалеть, что Хатун все из него вылила! – проворчала Леонарда. – В конце концов, кошка-то сдохла от этого снадобья!

– Уж не предполагаете ли вы, что Деметриос задумал меня отравить? – запротестовала Фьора. – Он предупредил меня: два дня я буду страшно мучиться, но затем все наладится.

– Старый колдун мог и ошибиться! – возразила Леонарда. – А я считаю, что надо поблагодарить господа. К тому же вполне возможно, что лекарство вам и не понадобится.

– Не понимаю, о чем вы?

– Вы проделали трудное путешествие верхом. Такая скачка может подействовать на ваше состояние, и все разрешится естественным путем. Подождем несколько дней, – успокаивающим тоном произнесла Леонарда.


Но прошла неделя, и ничего в состоянии Фьоры не изменилось. По утрам ее тошнило, и целый день она не могла взять в рот ни крошки. Леонарда хлопотала вокруг нее, стараясь облегчить состояние своей любимицы. Старая дева и не собиралась прибегать к каким-то способам прерывания беременности, а видела в поступке Хатун перст божий. Если этот ребенок перенес такое путешествие, то он выдержит все, что угодно! А любая попытка избавиться от него может привести к тому, что на свет появится урод. А этого нельзя допустить, потому что в жилах ребенка течет благородная кровь Медичи!

– Я уверена, что его отец позаботится о нем в свое время и обеспечит его будущее, – добавила Леонарда.

– Но меня беспокоит отнюдь не будущее, а настоящее... Я не смогу долго скрывать свое состояние, – возразила Фьора. – Меня больше всего волнует, что будет, если Филипп вернется и найдет меня беременной? Он может меня просто убить, но то, что я потеряю его навсегда, так это точно!

Надо было все как следует обдумать, скрывать положение Фьоры предстояло в течение нескольких месяцев. А после родов Леонарда уже нашла выход: добрые Нарди, Агнелла и Агноло, конечно, не откажутся принять в своем доме Фьору в такой критический момент, а возможно, будучи бездетными, и оставят себе дитя.

– Правду об отце ребенка мы расскажем только им двоим, но для всех остальных в округе и для мессира Филиппа, если он приедет, надо будет придумать что-нибудь другое!

– А что именно?

– Постараюсь придумать. Надо сделать так, чтобы это выглядело скорее как несчастье, а не позор...

Хатун, казалось, придумала разумное объяснение:

– После того, что ты выстрадала там, в Италии, просто чудо, что тебя не изнасиловали!..

– Именно так! – с торжеством воскликнула Леонарда. – Во время той неразберихи, что творилась во Флоренции, когда весь город, казалось, сошел с ума, тебя похитил мужчина и принудил к сожительству...

Фьора не согласилась:

– Как будто вы не знаете, как у нас работают языки! Меня здесь не было около года, а три недели назад я снова отсюда уехала. Если узнают, что я беременна, то отцом моего ребенка будут считать Мортимера. Не забывайте и о том, что именно с ним я вернулась из Италии, а он мне слишком дорог для того, чтобы вешать на него такой груз! Филипп сразу же вызовет его на поединок... а смерть одного из них будет мучить меня всю оставшуюся жизнь...

– А что вы сами предлагаете? – огорченно спросила Леонарда.

– Уехать еще до наступления зимы в Париж и задержаться там надолго, поговорить серьезно обо всем с Агноло. В Париже я могу и заболеть, зимы там такие суровые...

– А если приедет мессир Филипп?

– Тогда... скажите ему, где меня можно найти, и пусть будет воля божия. Но в этом случае мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь быстро предупредил меня. Например, Флоран, если он хорошо воспринял уроки верховой езды своего шотландского наставника.

– О, он прекрасный ученик, – воскликнула Хатун. – Флоран сидит в седле, как настоящий рыцарь! А ваше новое путешествие не покажется всем странным? Чтобы женщина, которая так давно не видела своего ребенка и не грелась у родного очага...

– Еще больше они удивятся, если увидят, как у меня растет живот! – одернула ее Фьора. – Решено. На один месяц я остаюсь здесь, а потом еду в Париж! Можете вы что-нибудь добавить?

– Ничего, – покачала головой Леонарда. – Кажется, все отлично задумано, только...

– В чем дело? – насторожилась Фьора.

– Я поеду с вами, – твердо сказала Леонарда. – Я не оставлю вас в таком положении. К тому же вам понадобится кто-то, кто ухаживал бы за вами во время родов, а у меня есть опыт.

– А я! – с отчаянием в голосе воскликнула Хатун. – Я что, остаюсь здесь?

– Я думаю, что маленький Филипп не даст тебе скучать. Или ты больше не хочешь с ним заниматься? – с излишней резкостью спросила Фьора. – Я не могу брать с собой в Париж всех, да еще в сложившихся обстоятельствах. А то, что Леонарда едет со мной, вполне обычная вещь!

Как в те прежние годы, когда она была рабыней, Хатун встала перед Фьорой на колени, а затем упала ниц.

– Прости меня! Я так люблю тебя и не хочу расставаться с тобой ни на минуту, и только поэтому вызвала твой гнев. Будь ко мне снисходительной! Ты знаешь, как я к тебе привязана...

– Знаю, – ответила Фьора более мягко. Она понимала, что не в состоянии взять с собой полдюжины человек и поселить их всех у Нарди. – Официально я еду по делам, а в этом случае никто не берет с собой всех домочадцев. А если ты не хочешь нянчить моего сына, я снова вызову Марселину. Поверь, здесь ты принесешь больше пользы!

Хатун подняла на нее полные слез глаза:

– Ты права. Но мне так хотелось посмотреть на того ребенка, который родится!

– Ну нет! – вмешалась Леонарда. – Твоя страсть к детям может доставить нам много неприятностей. Дурочка, разве тебе не хватает Филиппа?

– Он, – вздохнула татарка, – уже подрос, а совсем маленький...

Фьора взяла ее за плечи и заставила смотреть себе прямо в глаза.

– Ты должна хорошо запомнить: о другом ребенке не может быть и речи, иначе зачем бы мне уезжать? Ты должна забыть об этом! Поняла? Если все произойдет так, как я задумала, ты его никогда не увидишь!

– Никогда?

– Никогда, – твердо ответила Фьора. – Мне не надо будет выбирать между ним и моим супругом, а от Филиппа я не откажусь ни за что на свете! Если ты не способна выполнить то, что я от тебя требую, скажи мне это немедленно!

– Что ты тогда сделаешь? – забеспокоилась татарка.

– Я отошлю тебя к Деметриосу. Ты вернешься на виллу во Фьезоле, а Перонелла займется моим сыном. Да и вообще, это, по-моему, наилучшее решение. Отныне ты свободна, совершенно свободна, можешь выходить замуж и иметь своих собственных детей! Хочешь вернуться во Флоренцию?

В черных глазах татарки промелькнуло нечто, похожее на ужас.

– Нет, нет! Я не хочу с тобой расставаться! Не думай, я останусь здесь! Но, прошу тебя, не уезжай слишком надолго!

– Хатун так и останется навсегда ребенком, – заметила немного позже Леонарда, когда они остались с Фьорой наедине. – Жизнь баловала ее и не подготовила к трудностям...

– Не говори так! И у нее были трудные времена!

– Но они так быстро прошли! Удача идет рядом с нею, но Хатун не отдает себе в этом отчета. Счастливые годы во дворце Бельтрами, а прямо оттуда – в объятия мужа, который ее нежно любил. Правда, после его смерти ее продали, но опять же, кому? Благородной даме, у которой ей жилось почти так же привольно, как и в нашем доме, а затем она нашла вас и приехала сюда. Здесь Перонелла балует ее как собственную дочь, а малыш привязан к ней, как к старшей сестре. А сейчас вы слышали? Наш Филипп, которого, по вашим словам, она так мечтала увидеть, стал для нее слишком взрослым, и она хочет нового ребенка! Младенцы и котята – вот что ей нравится больше всего! Она теряет голову при мысли об этом будущем ребенке и готова испортить все то, что мы с таким трудом выстроили!

– И что вы предлагаете? Не убивать же мне ее? – устало спросила Фьора.

– Конечно, нет, но, если вы согласитесь, я смогу внушить ей такой страх, что она замолчит навсегда. Только советую мне не мешать.

– Если она скажет хотя бы одно слово, то немедленно уедет во Флоренцию, я ей это обещала!

– Но вы ничего не потеряете, если это повторите! Ее надо будет убедить в том, что, как только она распустит язык, ее сразу же прогонят. Здесь вокруг Хатун крутятся двое или трое парней, и ей это доставляет удовольствие. Стоит одному из них соблазнить эту дурочку – неизвестно, что она выболтает ему ночью! У нее такой темперамент, что вам и не снилось!

Фьора не стала говорить, что ей было на этот счет известно. Она вспомнила Хатун в заведении у Пиппы, стоящую на коленях и извивающуюся под ласками этой сводни, а утром эта же Хатун сбежала с человеком, с которым провела ночь.

– Надо приказать Флорану и Этьену повнимательней за нею присматривать, – заключила Леонарда. – Она знает слишком важные вещи, чтобы испортить наш план.

Фьора ничего не ответила. Она любила Хатун и полностью ей доверяла, в чем ей еще никогда не пришлось раскаиваться. Но Леонарда знала ее почти так же хорошо, и, помимо всего, она обладала житейской мудростью, которая подсказывала ей, что у всякого человеческого существа есть предел возможностей.

Однако Леонарда не догадывалась о том, что происходило этой ночью в доме, увитом барвинком. Уложив в постель маленького Филиппа, Хатун отказалась идти ужинать, ссылаясь на то, что неважно себя чувствует. Она сидела на кровати и горько плакала до тех пор, пока в доме все не стихло... Тогда она встала, сняла платье, оставив нижнюю рубашку, и вышла из комнаты, не зажигая света. Она, как кошка, могла видеть ночью в темноте без всякого света.

Бесшумно ступая босыми ногами по лестнице, она поднялась на третий этаж, где спал Флоран. Из-под двери виднелась полоска света, но когда Хатун ее открыла, то обнаружила, что хозяин комнаты спал, накрыв лицо книгой. Она осторожно подошла к нему и убрала книгу, затем сняла рубашку и некоторое время смотрела на спящего. Он улыбался во сне. Хатун вспомнила о собственных невзгодах.

Слезы заструились по ее щекам, и, откинув простыню, она скользнула в кровать и прижалась к обнаженному телу Флорана, крепко обняла его и принялась жарко целовать его шею и лицо. Разбуженный этим внезапным натиском, Флоран с недоумением смотрел на ночную гостью.

– Почему ты мне не сказала, что придешь сегодня? Я тебя совсем не ждал...

– Молчи! Прошу тебя, молчи и люби меня! Приласкай меня! Возьми меня!

Флоран коснулся ее мокрой щеки.

– Что тебя огорчило? Почему ты плачешь?

– Она... она снова хочет уехать! Она снова бросает меня!

– Кто?

– Кто же еще! Фьора, моя любимая хозяйка! Она хочет меня оставить, а сама обещала больше никогда со мной не расставаться. И берет с собой эту ужасную Леонарду!

– Куда она собирается ехать, ведь скоро осень?

– В Париж, к каким-то людям, которых я не знаю. И надолго...

– Я их знаю, это ее самые лучшие друзья! Кроме того, Агноло Нарди занимается ее делами. Но зачем донна Фьора едет в Париж?

Молодая женщина заколебалась, не зная, стоит ли переступать последнюю черту.

– Я не могу этого сказать, потому что это грозит мне смертью, а сейчас люби меня! Дай мне немного радости, потому что моя прекрасная Фьора больше не любит свою рабыню!

– Откуда ты все это знаешь? – возмутился Флоран. – Донна Фьора уезжает в Париж, но с чего ты взяла, что она расстается с тобой навсегда? Ты останешься здесь и будешь заниматься маленьким Филиппом, и что в этом плохого? Не так ты и несчастна!

И Флоран принялся доказывать на деле, как дорога ему Хатун. Вскоре ее слезы почти высохли, и небольшая комнатка наполнилась стонами и вздохами, к которым ее стены уже давно привыкли.

А началось это через три дня после первого отъезда Фьоры и Мортимера. Флоран, который в тот день складывал сено в сарае, увидел, что к нему направляется Хатун. Это был один из тех погожих осенних дней, когда от еще по-летнему жаркого солнца на коже выступает легкая испарина и не хочется ничего делать. Укладывая пахучие копны, юноша подумал, может быть, потому, что выпил немного больше, чем обычно, вина за завтраком, что было бы неплохо повалиться в сено вместе с девушкой, у которой ладное и свежее тело.

На Хатун было голубое платье, ленты которого неплотно стягивали лиф, что позволяло видеть ее приятные округлости. Она несла кувшин с водой, которую только что набрала из колодца, и двигалась плавно и грациозно. Ни слова не говоря, она дала юноше напиться, а затем взяла его за руку и прижала ее к своей крепкой груди.

– Хатун может освежить тебя и по-другому, – прошептала она. – Это так приятно – заниматься любовью в такую жару! А как пахнет сено!

Не прошло и минуты, как они, оба обнаженные, погрузились в мягкое душистое сено. Кожа маленькой татарки цвета слоновой кости была нежной, как шелк, к тому же она воспользовалась капелькой духов своей хозяйки, и поэтому бывший ученик банкира, если закрывал глаза, мог представить себе, что обладал прекрасной Фьорой, в которую был так глубоко и безнадежно влюблен. Это мгновение ему показалось восхитительным.

С тех пор, почти каждую ночь, когда маленькому Филиппу не нужны были заботы Хатун, молодая пара уединялась в комнатке юноши, где предавалась любовным утехам, в которых с каждым разом находила все большее удовольствие. Хатун знала, что Флоран не любил ее по-настоящему, он также знал, что не может идти речи о взаимности к нему со стороны Фьоры, но сама по себе любовь их обоих к ней объединяла юношу и девушку. Флоран был молод, хорошо сложен и от природы страстен. У Хатун любовь была своего рода инстинктом, как и у большинства азиатских женщин. Она могла доставить полное удовлетворение мужчине, но и сама получала не меньшее наслаждение, поскольку восприняла от своего мужа, римского врача, хорошие уроки любви. Молодой парижанин потерял невинность у проститутки в квартале Сен-Мерри, потом было несколько случайных связей с деревенскими девушками теплыми вечерами на берегу Луары, а с маленькой татаркой он открыл для себя целый мир новых и острых ощущений. Он делал с ней то, на что раньше считал себя неспособным, и поэтому испытывал по отношению к ней наивную признательность. Благодаря Хатун Флоран считал себя одним из тех мужчин, щедро одаренных природой, которые могли бы стать любовниками королевы.

– Ты настоящая чертовка, – иногда говорил он ей, – но тебя так приятно любить!

После особенно бурной ночи самым главным было не выдать себя мадам Леонарде и постараться не попадаться на глаза папаши Этьена. В этом случае с самого раннего утра Флоран шел купаться в Луару, но понимал, что с наступлением зимы надо было придумать что-то другое. Правда, тогда ночи будут значительно длиннее, а работа по дому и в поле не потребует так много сил.

Хатун, не переставая, продолжала плакать, склонив голову на плечо Флорана, который не знал, чем еще он может утешить свою подругу. Он и сам был огорчен и обескуражен. Зачем Фьора и Леонарда едут к Нарди, особенно если собираются остаться там на несколько недель или даже месяцев? Однако одновременно в нем зародилась слабая надежда: у этого проклятого шотландца не будет времени для того, чтобы сопровождать даму, и это давало Флорану шанс занять его место. Под руководством Арчи Эрли он делал быстрые успехи в верховой езде, и поэтому больше не было никаких причин оставлять его дома.

Он осторожно стал будить задремавшую Хатун, чтобы отослать ее, испытывая угрызения совести из-за того, что не будет слишком огорчаться, если не увидит свою подругу в течение многих и многих дней. Увидев на ее глазах слезы, он бросил раздраженно:

– Ты что, собираешься рыдать до самого Нового года? Конечно, неприятно, что донна Фьора уезжает, значит, у нее есть причина! Не надо усложнять жизнь! Она вернется!

– Да... Ты прав, конечно...

Подняв с полу рубашку, Хатун надела ее и выскользнула за дверь. Флоран сразу же лег и попытался заснуть, так как ночь подходила к концу.

Но заснуть ему мешали слова Хатун, и он старался найти объяснение их смыслу. Из этого у него ничего не получилось, и он так крепко заснул, что не слышал пения петухов и проспал все утро. Этьену пришлось долго будить его.

В доме царила гнетущая атмосфера. У Фьоры был мрачный вид, она ни с кем не разговаривала. Она была бледна и выглядела усталой. Кроме того, все время шел дождь, день выдался пасмурный и серый. А когда сразу после полудня пришел паж и сообщил, что король желает ее видеть, она встретила это приглашение без малейшей радости. Флоран, напротив, был просто счастлив, потому что она велела ему сопровождать ее. Он оседлал мулов и ждал, пока она сменит платье.

Фьора встретилась с Людовиком XI в его просторной комнате, обтянутой обоями с изображением сцен охоты, где находилось два десятка собак различной масти. Король Франции сидел на высоком резном стуле, придвинутом к массивному камину из белого камня, в котором горел целый ствол дерева, и казался чем-то озабоченным. Поскольку он всегда мерз, одет был Людовик очень тепло, как во время настоящей зимы, в драповый плащ, подбитый бобровым мехом, на голове его была шапка из такого же меха, надвинутая на самые уши. Его любимая борзая Милый Друг сидела рядом с ним и протягивала изящную морду к кусочкам бисквита, которые ей крошили тонкие, истинно королевские пальцы. Руки, возможно, единственное, что было по-настоящему красиво в этом человеке. В пламени камина рубины на ошейнике собаки сверкали как горящие угли.

Около королевского стула стоял человек и, наклонившись вперед, внимательно слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Фьора посмотрела на него внимательно и вздрогнула. Она видела только раз в жизни это неприятное лицо, прямые, коротко постриженные волосы и холодные, цепкие глаза, но она сразу узнала их владельца. Именно он ни за что ни про что нанял убийц и подослал их в лес Лош. Его звали Оливье ле Дем, он был цирюльником и доверенным лицом короля, по крайней мере до такой степени, в какой можно доверять человеку, подходящему к вашему горлу ежедневно с бритвой в руке. Одно было совершенно ясно: он был в сильном фаворе, и Фьора при всем своем желании не могла открыто обвинить его в покушении на убийство.

Чтобы не встречаться с этим пронзительным взглядом из-под тяжелых век, она наклонилась глубоко и присела, дожидаясь, чтобы король помог ей подняться, что он не замедлил сделать.

– Идите-ка сюда, мадам де Селонже! Нам есть о чем поговорить. Оставьте нас, Оливье!

Цирюльник вышел с недовольным выражением, а Фьора направилась к другому креслу у камина, на которое ей указал король. Она могла бы поклясться, что Оливье остался под дверью подслушивать, но решила больше об этом не думать и молча села, потому что первым должен был говорить король. Тот не спешил начать разговор, и она стала потихоньку наблюдать за ним, найдя, что выглядит он довольно плохо. Длинный, заострившийся нос стал более тонким, тяжелое лицо с сильно развитыми челюстями покрылось желтой, как старый пергамент, кожей, а нервный тик в углах рта придавал ему презрительное выражение.

Фьора знала, что Людовик страдал от плохой циркуляции крови и сужения сосудов, и подумала, что недавний кризис – возможный виновник столь явных изменений его лица. Он изменил позу, и ей показалось, что даже малейшее движение причиняет ему боль.

– Клянусь святой пятницей, где же эта скотина? – раздраженно произнес Людовик XI.

– Кто, сир?

– Византийский врач... Как его там зовут? Ах, да: Ласкарис! Деметриос Ласкарис! Вы с ним как будто близкие друзья?

– Это так, сир.

– Тогда вы должны знать, где он! Я так и не понял, почему он не вернулся ко мне после падения Нанси. Раз герцог Карл умер, ему уже некому мстить, а Рене Лотарингскому он не нужен. Не понимаю! Ему что, не подходит служба у меня?

– Я полагаю, что король так не думает, – вступилась за друга Фьора. – Деметриосу нравилась служба, но... мы поссорились, и он предпочел вернуться во Флоренцию. Сейчас он там.

– А что же я?

– Он искренне думал, что больше не нужен королю. Деметриос слишком скромен.

– Он? – усмехнулся Людовик XI. – Он горд, как павлин! В любом случае он поступил неправильно. Ведь болен я, а не он. Если вы знаете, где он находится, напишите ему, чтобы вернулся! Письмо будет доставлено с моей почтой.

– Сир, я просила его ехать вместе со мной, но он уже стар, и долгое путешествие страшит его! Может быть, потому что он слишком многое повидал. К тому же Флоренции грозит война... В его возрасте...

– Ничего себе! Король Франции пусть умирает или страдает, а он в это время греется на солнышке! – капризно сказал Людовик. – Ну хорошо, напишите ему, пусть он пришлет мне свою чудесную мазь! Я пошлю за ним весной. А теперь давайте поговорим о вас! Ну как вы прогулялись с моим шотландцем?

– Король действительно думает, что слово «прогулялись» вполне подходит? Мы вместе совершили долгое и утомительное путешествие и...

– Хорошо, хорошо! Я беру назад свои слова! Простите, донна Фьора! У меня просто плохое настроение.

Не дожидаясь от нее вопросов, он объяснил, что между Марией Бургундской и Максимилианом Австрийским и им сложились довольно запутанные отношения, потому что король Эдуард, которого так здорово обманули в Пикиньи, но которому, правда, так же здорово и заплатили, теперь требует, чтобы был выполнен один из пунктов договора: заключение брака между наследником французского престола и его дочерью Елизаветой.

– Эта крыса хочет немедленно послать к нам свою дочь для заключения брака, а заодно и получить шестьдесят тысяч ливров, которые я обязан заплатить в течение года за руку этой принцессы! А мне она не нужна! Кроме того, моему сыну всего восемь лет, и он слишком молод для женитьбы. Мне надо как-то успокоить короля Эдуарда.

– И... король нашел способ?

– Время! Только время! Кроме этого, у меня в Лондоне есть посол, Мариньи, очень ловкий малый. Если мы вдвоем с ним захотим обмануть короля Эдуарда, то помешать нам в этом может только дьявол! Вдобавок он женился на девушке не очень высокого происхождения, а под его трон подкапывается его брат, Глочестер,[5] поэтому трон не так крепко стоит, как он думает... Однако как получилось, что мы заговорили о политике? Кажется, мы говорили о вашей поездке в Вильнев-Сен-Андре? Ходили слухи, что граф де Селонже сбежал из замка Пьер-Сиз и нашел приют в монастыре Валь-де-Бенедиксьон?

– Да, сир. Мортимер должен был вам об этом рассказать.

– Так. И Филипп воспользовался наплывом паломников, чтобы улизнуть от святых отцов? Это, по моему мнению, доказывает, что он потерял память отнюдь не до такой степени, как все думали.

– Сир! – возмутилась Фьора. – Мой супруг не мог оказаться в такой роли!

– А почему нет? Вильнев принадлежит нам, и поэтому он не мог считать там себя в безопасности!

– Но монастырь – это же место, где люди находят убежище! – возразила Фьора.

– Это так, но вы еще совсем дитя и не знаете, насколько ненадежны такие убежища, когда речь идет об определенных интересах! Ваш супруг – человек умный и должен понимать это. – Людовик взглянул на нее и неожиданно спросил: – Но зато мне непонятно, как пребывание в Риме могло оставить вас настолько невинной?

Фьора почувствовала, что начала краснеть, и принялась теребить носовой платок, который достала из рукава платья. Король не делал никакого намека на кардинала делла Ровере и, видимо, не знал, в какую трагическую историю он ее вовлек.

Наступило молчание, изредка прерываемое треском дров в камине. Людовик XI гладил голову своей любимой собаки и искал на столе какое-нибудь лакомство для одного из спаниелей, приблизившегося к нему.

– Собаки – это самые лучшие друзья, самые надежные и верные, которые только могут быть у человека. Тем более у короля, – вздохнул он. – Скажите, а куда, по-вашему, мог деваться мессир де Селонже? По-моему, вы не слишком долго искали в окрестностях Вильнева?

– Я решила, что это бесполезно, и надеялась... надеюсь и сейчас, что он вспомнит, что я нахожусь рядом с королем. Если только он не решил находиться сейчас очень далеко.

Повернувшись, Людовик XI взял со стоящего рядом с креслом стола какое-то письмо. По сломанной печати было ясно, что он его уже прочитал.

– Одно ясно: в Венеции его не было. Дож пишет, что никого, похожего на мессира де Селонже, в городе не замечено. Среди тех, кто отправился сражаться с турками, его тоже нет, да и сам список очень короткий.

– Благодарю вас за то, что вы сообщили мне эти новости, благодарю короля за то, что он изволил...

– Дорогая, оставьте эти пустые слова! Мне так же важно найти этого возмутителя покоя, который с таким трудом Карл Амбуазский наводит в Бургундии...

– А что, сир Краон больше не управляет Дижоном? – удивилась Фьора.

– Это хороший слуга, но он глуп, а мне нужны умные люди. Короче, мы снова займемся поисками вашего супруга!

– Пожалуйста, сир... не надо ничего делать!

Король, который сидел, полуприкрыв глаза, встрепенулся.

– Вы не хотите его найти?

– Нет, сир. Если ваши люди будут продолжать его поиски, он попробует сбежать, и его ничто не остановит... Я хочу... я надеюсь, что он сам придет ко мне, а не появится из-за того, что мы пустим по его следам всех ищеек королевства.

– В таком случае он должен был уже вернуться, разве не так?

– Необязательно. Мне в голову пришла мысль, что, покинув Вильнев, он остался вместе с паломниками, которые тогда помогли ему, сами того не зная.

– Вы считаете, что он дошел с ними до Галисии?

– Вполне возможно. Плащ паломника – лучшая защита для беглеца! Да и дорога довольно длинная. А за такое время все как-то само устраивается. А потом, ему надо на что-то жить, как я понимаю, у него не осталось ни одного су!

Казалось, что король перестал ее слушать. Глазами он следил за фантастической пляской пламени, рассуждая сам с собой:

– Если он уехал из Вильнева в мае, то должен уже вернуться, при условии, что ничего не случилось...

– А что могло случиться? – со страхом спросила Фьора.

– Дорога на Сен-Жак долгая, трудная и опасная. Не каждый, кто выбрал ее, возвращался живым и здоровым. Я думаю, что мы можем прекратить поиски. Мы возобновим их, если в течение зимы мессир Селонже не вернется. Но молите господа и Деву Марию, чтобы он внял голосу разума и с миром вернулся к вам!

В голосе короля прозвучали угрожающие нотки, и это так напугало Фьору, что та едва осмелилась спросить:

– А если нет? Что тогда, сир?

– А если нет, то я буду помнить только одно: граф де Селонже – бунтовщик, и по-другому я не могу смотреть на него. А теперь, дорогая, оставьте меня. Я устал и хотел бы немного вздремнуть. Вы не забудете про письмо?

– К Деметриосу? Я напишу его, как только вернусь к себе, и велю доставить его сейчас же сюда.

– Спасибо... В сегодняшней своей молитве я буду просить Божью Матерь дать вам немного мира, а то он так долго не приходит к вам! Я не осмелюсь произнести слова «счастье», потому что счастье так хрупко, и никто не сможет с уверенностью сказать... в чем оно состоит...

Вернувшись к себе, Фьора написала письмо Деметриосу и изложила ему просьбу короля. Закончив писать, она посыпала письмо песком, запечатала и позвала Флорана, чтобы тот отнес его в Плесси. Закончив одно, она принялась писать другое письмо, адресованное мессиру Агноло Нарди, улица Ломбардцев, Париж. Времени терять было уже нельзя.

Глава 5

Обстановка в Божанси

К своему сожалению, Фьора не смогла проститься с Дугласом Мортимером. Шотландец, услуги которого король начинал ценить все больше, выполнял новое поручение. Поэтому никто, кроме короля, не знал, где он находится. А королю молодая женщина отправила накануне отъезда письмо, в котором сообщала, что уезжает на несколько дней по делам. Она знала подозрительность Людовика и не могла уехать, не предупредив его.

Обеспечив свои тылы, Фьора с легким сердцем отправилась в Париж через Тур, Амбуаз, Божанси и Орлеан. Путешествие было весьма приятным, потому что из-за Леонарды ехали довольно медленно.

Стояла мягкая осенняя погода, хотя по ночам иногда было прохладно и шел дождь, днем пригревало солнце.

Подъезжая к большим городам, Фьора обнаружила, что испытывает совсем иные ощущения, чем три с половиной года назад, когда она ехала по этой же дороге с Леонардой, Деметриосом и Эстебаном. После трагической гибели отца и тяжких испытаний, последовавших за нею, ей было необходимо лишь убежище, место, где ее никто не знал и где она смогла собрать силы для будущей борьбы. Теперь у нее уже была возможность внимательнее присматриваться к окрестностям Парижа, которые оказались ничуть не хуже, чем природа Луары: равнины с обработанными полями, холмы с виноградниками и фруктовыми садами, долины, радующие глаз зеленой травой пастбищ, рощи и леса, замки и крепости, мирные деревни и богатые аббатства.

В Париже, над которым больше не висела угроза со стороны англичан, на улицах кипела бурная жизнь, не было слышно стука кованых солдатских сапог, а все выглядело ярким и оживленным. Кроме часовых у ворот Сен-Жак и стражи у моста Менял, путешественники не встретили ни одного военного.

– Как прекрасно, когда нет войны! – заметил Флоран, свирепо посмотрев на компанию студентов, которые при виде Фьоры начали свистеть и посылать ей воздушные поцелуи.

– Тогда не надо ее начинать, и перестаньте обращать внимание на этих молодых людей! И сделайте так, чтобы мы ехали побыстрее! Мне так не терпится увидеть те три башенки на доме мессира Нарви!

Они проехали через Большой мост с его грохочущими мельничными колесами и оставили позади чудовищный запах боен. Наконец путешественники достигли конечной цели. Здесь ничего не изменилось: та же красивая вывеска покачивалась на ветру, на крыше по-прежнему поскрипывали красные флюгеры. Вымытые до блеска стекла окон позволяли видеть просторные уютные комнаты, а в магазине на первом этаже над толстыми книгами склонялись с пером в руке прилежные служащие. Но когда по зову Флорана на улице появился Агноло Нарди, у Фьоры сжалось сердце. Все такой же полный и загорелый, но уже поседевший, он шел, опираясь на палку, и глаза молодой женщины наполнились слезами. Ведь эта палка, даже и украшенная резным серебряным набалдашником, была все же горьким следствием тех мучений, которые Агноло Нарди испытал из-за Фьоры: пытка огнем, которой его подвергнул безжалостный Монтесекко с целью получить адрес молодой женщины. Ему еще повезло, что он мог ходить! Поэтому, когда Фьора подбежала, чтобы поцеловать его, щеки молодой женщины были мокры от слез.

– Ты плачешь, донна Фьора? – воскликнул он. – Вот так гостья! А мы-то так счастливы, что ты к нам приехала!

– Я плачу от стыда, мой друг, и от жалости, потому что ты так пострадал из-за меня и...

– Замолчи! Не таким я оказался храбрецом, потому что, когда эти негодяи принялись за мою Агнеллу, я им все рассказал... Если кто-то и должен просить прощения, то это я.

– Тогда не будем больше об этом говорить! Хвала господу, Монтесекко заплатил за свои преступления. Или скорее за то преступление, которое он отказался совершить!

– Не пойму, о чем ты? – удивленно посмотрел на Фьору Агноло.

– Когда был последний заговор Пацци, он отказался убить Медичи, но все равно его арестовали и отрубили голову.

– В этом проявилась божественная справедливость! А теперь входите в дом, – пригласил Агноло Нарди. – Флоран поставит лошадей в конюшню, надеюсь, он помнит, где что находится и...

Тут его прервал крик радости. Все такая же полненькая и белокурая, Агнелла выскочила из дверей дома и сразу же принялась целовать Фьору, а затем стала обнимать Леонарду.

– Ты хотела приехать, не поднимая лишнего шума, считай, что тебе это удалось, – пробормотал Агноло Нарди, глядя на открытые окна, из которых выглядывали соседи.

– А кто об этом говорил? – запротестовала его жена. – И к чему скрывать приезд донны Фьоры, которую мы любим как родную дочь!

Тем не менее она и все вошли в дом, где тут же принялись хлопотать служанки, на которых было возложено задание приготовить комнаты для гостей и праздничный ужин. Фьора и Леонарда прошли в те комнаты, что уже занимали прежде, а Флоран направился в контору похвастать новым положением при знатной даме, элегантным костюмом из тонкого серого сукна и плащом, отделанным мехом белки. После этого он собирался отправиться к своему отцу, меняле Кошеле Гошуа, обнять мать и сестер и, возможно, провести вечер в кругу семьи.

Его не было в доме, когда после ужина, в отсутствие слуг, Фьора чистосердечно рассказала своим друзьям обо всем, не пытаясь приводить никаких доводов в свое оправдание.

– Из моих писем вы поняли, в какую бессмысленную авантюру я позволила себя вовлечь перед тем, как оказалась во Флоренции. Там я наконец-то вздохнула полной грудью, обрела мир и покой, стала почти счастливой, но там... я полюбила Лоренцо Медичи, и он полюбил меня. Не буду скрывать, у меня появилось искушение остаться там, вызвать к себе Леонарду и сына. Конечно, я считала себя вдовой, но пусть я умру здесь перед вами от стыда, но, даже если бы я знала, что мой супруг жив, ничего бы не изменилось.

На минуту Фьора замолчала. Прежде чем снова заговорить, она отодвинулась поглубже в тень. Она отдавала отчет в странности своих слов и испытывала неловкость перед преданными и верными супругами. Агноло и Агнелла искренне и глубоко любили друг друга, и Агнелла никогда не помышляла ни о каком другом мужчине, кроме своего мужа. Но на их лицах не было и намека на осуждение. Наоборот, Агнелла ободряюще улыбнулась ей:

– Вы ведь всю жизнь знаете монсеньора Лоренцо?

– Да, всю жизнь...

– Тогда вы, наверное, всегда восхищались им, не отдавая себе в том отчета? Агноло мне все время повторяет, что это исключительный человек своего времени, что его обаяние безгранично!

– Это так на вас похоже, дорогая Агнелла, что вы пытаетесь найти оправдание моей ошибки, но я раньше не любила Лоренцо Медичи. Я была влюблена в его брата, Джулиано. Но я сразу же забыла его, как только встретила Филиппа де Селонже. И вам будет трудно понять меня, но и рядом с Лоренцо я продолжала любить Филиппа де Селонже, а когда от мессира Коммина я узнала, что король помиловал его и что он жив, моей единственной мыслью стало найти его...

С другого конца стола раздался голос Агноло, спокойный и слегка глуховатый:

– Кто из нас может похвастать, что прожил всю жизнь, ни разу не проявив слабости? Я думаю, ты забудешь монсеньора Лоренцо так же, как забыла и его брата.

– Нет. Это уже невозможно, поэтому я и приехала просить вашей помощи... если вы не слишком меня презираете.

Последовало короткое молчание. Агнелла поднялась, подошла сзади к Фьоре и, обняв ее за плечи, сказала мужу:

– Мне кажется, Агнола, что тебе стоит пойти и посмотреть, все ли двери заперты.

Он ничего не сказал, встал и вышел. Постепенно звук его шагов затих. А Агнелла, не снимая рук с плеч Фьоры, прошептала ей на ухо:

– Когда должен родиться ребенок?

– Я думаю, в апреле, но, Агнелла, мне не хочется доставлять вам неприятностей.

– Никаких неприятностей и не будет. Раз ваш супруг жив, никто не должен знать о рождении ребенка!

– Я тоже этого хочу, поэтому и уехала, пока никто не догадался о моем положении.

– Вы совершенно правильно поступили. Дом у нас большой...

– Нет, – вмешалась в разговор молчавшая дотоле Леонарда. – Здесь это невозможно. Разве вы забыли тот шум, который поднялся при нашем приезде? Кроме этого, здесь ваши слуги, работники в конторе. Нам не удастся сохранить все в тайне. Мы хотели бы поселиться на это время в вашем доме в Сюрене, где когда-то я лечила сломанную ногу.

Агнелла подошла к камину и остановилась, молча глядя на огонь.

– Это вам не по душе? – спросила Фьора, смущенная ее молчанием.

– Я опасаюсь за вас. В том доме мы живем только летом, а вы собираетесь провести в нем зиму, а рядом Сена...

– В каминах хорошая тяга, и я довольно хорошо знаю дом и все его особенности. Лучшего убежища для нас трудно найти. Естественно, появиться там мы должны безо всякого шума. Фьора сойдет за итальянскую кузину вашего мужа или за его племянницу, с которой случилось несчастье, а я буду ее дуэньей. Кроме этого, я не боюсь ни работы по дому, ни предстоящих родов.

– Вы хотите жить там одни?

– Конечно, – ответила Фьора. – Юный Флоран мне предан, но он ничего не знает, и будет лучше отослать его в Рабодьер.

– Это невозможно! – решительно ответила Агнелла. – Как вам известно, дом стоит на отшибе. Там обязательно нужен мужчина, чтобы приносить воду, дрова и выполнять другую тяжелую работу. Флоран работал там в саду, знает окрестности и живущих поблизости. Если мы будем выдавать Фьору за племянницу мужа, то его появление никого не удивит. Почему бы ему все не рассказать? Разве он не заслуживает доверия?

Фьора покраснела и ничего не ответила. Леонарда взялась все объяснить:

– Вполне заслуживает, но Фьору стесняет то, – и вы должны это также знать, – что Флоран в нее влюблен с того момента, как познакомился с ней здесь, у вас. Она опасается... что это слишком сильно заденет его, возможно, ранит...

– Вы плохо его знаете, – возразила Агнелла. – Он будет горд оказанным доверием и тем, что ему будет поручено охранять ту, которую он любит. А теперь нам надо поговорить о более важном: о ребенке. Что вы собираетесь с ним делать? С собой вы не можете его взять?..

– Знаю, – кивнула Фьора, – и поймите, как тяжело для меня принять подобное решение. Я не могу представить, что больше никогда его не увижу! Видимо, придется найти приемных родителей, которым можно было бы доверять...

– И вы не подумали о нас! – воскликнула Агнелла с искренним возмущением. – Где вы найдете лучших родителей, чем я и Агноло? И где еще вам будет удобнее его увидеть в любой момент, как только вы захотите? Послушайте! Да вы можете быть его крестной матерью!

При этих словах Фьора встала и обняла эту великодушную женщину.

– Признаюсь: я так и думала, что вы это предложите.

– И все-таки не были в этом уверены? Почему?

– Я была в вас уверена как в женщине. Но у вас есть муж, а он мог воспротивиться, я хорошо знаю его взгляды на жизнь!

– Просто вы не знаете, какое у него сердце! Решительно, дорогая, вы плохо знаете мужчин! Воспитывать, как своего собственного, ребенка монсеньора Лоренцо и своей дорогой донны Фьоры? От счастья мой Агноло будет на седьмом небе!

Так оно и произошло. Банкир со слезами на глазах благодарил молодую женщину за такое доказательство хорошего к ним отношения, которое она предоставила.

– Я сделаю из него человека, достойного вашего дорогого отца, – пообещал он.

– А если это будет девочка? – спросила растроганная Фьора.

– Тогда она станет любимицей этого дома!

Оказалось, что Агнелла знала лучше и Флорана и прекрасно все рассудила. Узнав, что от него ожидают, он стал на колено перед молодой женщиной, как рыцарь перед своей дамой, и поклялся охранять ее и будущего ребенка и, если будет надо, то отдать за них жизнь. Став обладателем тайны, от которой зависело будущее горячо любимой женщины, он был невероятно горд и к тому же полон восторга: его восхищала перспектива долгого совместного пребывания под одной крышей с Фьорой. Флоран, конечно, испытывал и беспокойство при мысли о Хатун и о том, как она воспримет его столь длительное отсутствие, но даже если по возвращении его и ожидал бы настоящий ураган, то и тогда игра стоила свеч.

В последующие три дня Фьора и Леонарда вели себя как иностранки, приехавшие с визитом к родственнику. Вместе с Агнеллой они сходили в собор Парижской Богоматери, в Сен-Шапелль, посетили кладбище. Там они подали милостыню и почтили блаженную Агнессу дю Роше, замурованную в возрасте восемнадцати лет в каменной келье с маленьким окошком, в которой она прожила до девяноста восьми лет. Там было постоянно много молящихся женщин, которые заглядывали в это окошко, но ничего не видели, кроме кучи грязных тряпок, среди которых было невозможно различить человеческое лицо. Фьора бросила в темный провал две золотые монеты.

– Она их не сохранит, – тихо сказала Агнелла, – вечером придет какой-нибудь несчастный, и она их ему отдаст. Но вы все равно сделали доброе дело.

И действительно, изнутри послышался слабый голос, который, казалось, больше не принадлежал этому миру. Агнесса поблагодарила ее от имени Всевышнего и благословила.

– Как могла молодая девушка приговорить себя к такой пытке? – удивилась Леонарда. – Лучше бы пошла в монастырь!

– Возможно, ей надо было раскаяться в тяжком грехе. Говорят, что Агнесса была из благородной семьи, но полюбила человека ниже ее по происхождению и родила от него ребенка. Ее отец собственными руками убил возлюбленного дочери и новорожденного. Едва оправившись после родов, Агнесса отправилась к парижскому епископу и просила благословить ее на добровольное заточение. Таких келий несколько. Я могу показать вам могилу Алике де Бурготт, которая умерла в 1466 году.

Но Фьора не захотела идти к могиле еще одной добровольной затворницы. Такое непомерное раскаяние отталкивало ее, и если она и понимала, что отчаяние может толкнуть женщину пойти в монастырь, где она сохраняла жизнь, этот божий дар, то она считала слишком ужасной идею такого рода самоубийства, которое, впрочем, им и не было, поскольку все эти люди, живущие в постоянной сырости и холоде, долгие и долгие годы цеплялись за жизнь. В тысячу раз лучше умереть от солнечного удара на знойных дорогах, ведущих к Компостелу, или утонуть в море, направляясь к Гробу Господню, в Святую землю!

Грех ее любви был несравненно более тяжким, чем у этой Агнессы, но Фьора содрогнулась, представив себя на месте этой несчастной, томящейся долгие годы в этой промозглой могиле. Леонарда это поняла и увела ее прочь.

– Это неподходящее зрелище для будущей матери, – шепнула она. – И если господь так строг к людям, то после Страшного суда у него в раю будет совсем пусто!

Фьора благодарно улыбнулась ей, а под плащом положила руку на живот, как бы защищая будущего ребенка. Шли дни, и она все больше привязывалась к этому пока незнакомому существу, которое развивалось в ней, и начинала задумываться о том, что предстоящее расставание может обернуться совсем не освобождением, а жестоким испытанием.

Пока обе женщины гуляли по Парижу, Флоран, по приказанию Агноло, сделал несколько поездок в Сюрен для того, чтобы как можно лучше подготовиться к предстоящей зиме. Благодаря заботам Флорана и предусмотрительности Агнеллы все было своевременно подготовлено, и когда на четвертый день Фьора и Леонарда попрощались со своими друзьями так же весело и шумно, как здоровались по приезде, они знали, что могут смотреть в будущее более или менее спокойно. Добрые люди с улицы Ломбардцев вряд ли смогут сопоставить благородную и элегантную даму, которая будет приезжать к Нарди после рождения ребенка, с той молодой итальянской девушкой, которая была у них в октябре.

Эти соседи были бы сильно удивлены, если бы спустя час могли увидеть в заброшенной хижине дровосека в лесу Рувре удивительную сцену: знатная дама и ее попутчица меняли свои богатые дорожные костюмы на плотные плащи с капюшоном и густой вуалью, которые набросили на лица, чтобы не привлекать внимание случайных прохожих. После этого все снова тронулись в путь и к концу дня прибыли в Сюрен.

Владение Агноло Нарди располагалось между горой Валерьен и Сеной, к которой спускался огород, и состояло, кроме упомянутого огорода, из виноградника, который полого поднимался в гору, и фруктового сада, окружавшего дом, построенный из деревянных бревен, но оштукатуренный и стоящий на каменном фундаменте, с подвалами и погребами. Прямо с улицы лестница вела на второй этаж, увенчанный остроконечной крышей. Было еще несколько пристроек, в том числе и конюшня, которые все вместе образовывали внутренний дворик с вырытым посередине прудом, в котором плавали утки и гуси. Старый, весь узловатый, как куст винограда, и почти такой же разговорчивый, папаша Анисе ухаживал за виноградником, а при уборке ему помогали два брата-холостяка из деревни. Сам он жил в маленьком домике на берегу реки, что позволяло ему отдаваться полностью тому, что он больше всего любил на свете после местного вина, – рыбалке.

Жилище состояло из кухни, которая служила местом постоянного пребывания всех домочадцев, четырех спален и чуланчика для справления нужды. Мебель была простой, но прочной и приятной на вид, так же как и обивка на стенах, от которой делалось как будто теплее. Хозяйская рука Агнеллы чувствовалась в обилии постельного белья и многочисленных предметов домашнего обихода. Конечно, не было особой роскоши, но имелось все, чтобы без каких-то трудностей провести зиму.

– Если паводок не будет сильным, – со знанием дела заявил Флоран, – нам и наводнение не страшно. Случалось, что вода подходила прямо к дверям погреба, но всегда можно выйти через заднюю дверь – ведь дом расположен на склоне холма. Вам здесь нравится, донна Фьора?

Та только улыбнулась в ответ:

– Здесь очень хорошо. Да я и не сомневалась в этом, выслушав рассказы Леонарды. Посмотрите на нее, Флоран, кажется, что она у себя дома!

Жизнь очень быстро вошла в нормальную колею, подчиняясь звону колоколов на башне Сен-Леффруа. Обе женщины погрузились в домашние дела, они готовили еду, вышивали или шили у камина, где обычно собирались все трое. Флоран следил за садом, запасал дрова и следил за тем, чтобы продукты не иссякали. Фьора чувствовала себя намного бодрее, чем в начале беременности, и охотно ходила на прогулку по имению Нарди, но появляться в деревне опасалась из боязни вызвать излишнее любопытство. Однако, пользуясь тем, что наступило бабье лето, она упросила Флорана проводить их вместе с Леонардой на вершину горы Валерьен, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Ей казалось, что живописная природа помогает ей переносить свое положение.

Сверху вид был замечательный. Париж, обнесенный стенами и разделенный длинной и широкой лентой Сены, c его позолоченными башенками церквей, был прекрасен и походил на большую серебряную чашу, оправленную в золото и медь осенней листвы.

Среди этого моря деревьев, окрашенных осенью в красный, золотой и коричневый цвета, столица нежилась под теплыми лучами солнца и жила своей собственной жизнью. Над нею поднимался легкий туман, который постепенно рассеивался в ярко-синем небе. И Фьора, которая так часто вспоминала свой родной городок Фьезоле и Флоренцию и думала, что ни один другой город в мире не сравнится с ним, а также наблюдала роскошные закаты над Римом, где солнце являло себя во всей своей красе, теперь стояла, замерев и онемев от восторга перед этим величественным и сознающим свою собственную красоту городом, который король Людовик так не любил.

– Почему, – проговорила она, обращаясь не зная к кому, – почему король Людовик так редко бывает здесь? Париж достоин его!

– Да, но Париж так долго был английским, и король никак не может этого забыть, – сказала Леонарда. – Воспоминания об этом еще слишком ярки, и потребуется, возможно, приход нового поколения для того, чтобы Париж снова стал любимой столицей. Король заботится о нем, а это уже не так и мало. А для нас и вовсе хорошо: мы не рискуем встретить его здесь!

С приходом зимы наступили холода, и пошел снег. Ночью было слышно, как поблизости воют волки. Флоран и папаша Анисе внимательнейшим образом следили за состоянием ограды. Поговаривали также, что в соседнем лесу Рувре живет целая шайка разбойников, но все же никто не осмеливался приблизиться к тем домам, которые находились под защитой всесильного аббатства. Фьора чувствовала себя хорошо, но ее начала одолевать скука. Новости из Турени приходили редко. Леонарда написала Этьену письмо, в котором сообщила, что Фьора сильно заболела, и врачи запретили ей поездку к берегам Луары, особенно в зимнее время. Вернуться она сможет лишь к весне, да и то если все пойдет хорошо. В ответ они получили несколько писем, написанных корявым почерком, которые доставили один раз Агнелла, а другой – Агноло. Папаша Этьен умел читать, но писать – не очень. Хатун, которой Фьора отправила короткое письмо, не ответила, что сильно беспокоило ее, поскольку та прекрасно умела и читать, и писать. Флоран решил, что маленькая татарка обижена, но заметил только, что отсутствие новостей может означать то, что все идет хорошо. А в письме Этьена говорилось, что маленький Филипп здоров и растет прямо на глазах, поэтому никто особенно не волновался.

– Мне все-таки хотелось бы, чтобы вы туда съездили, – сказала однажды Фьора молодому человеку. – Это молчание мне не нравится. Зная, что я больна, они могли бы справиться о моем состоянии.

– Но кто? Никто из обитателей Рабодьера не поедет так далеко в такой холод! А маленькому мессиру Филиппу нужен постоянный уход.

Все это было так. Но Фьора не могла не думать, что Дуглас Мортимер, который не боялся ни холода, ни жары, ни вообще ничего на свете, мог бы приехать в Париж. И она страдала от этого безразличия. Было похоже, что, уехав с берегов Луары, она вообще исчезла из памяти окружающих. Фьора как никогда стремилась вернуться домой, и ей казалось, что время остановилось.

Прошел Новый год и остальные праздники, и дни потянулись еще более медленные и скучные. Леонарда в это холодное время года страдала от приступов ревматизма. К счастью, мороз стоял не очень сильный, но, когда начал таять снег, уровень воды в Сене стал подниматься. Из окна своей комнаты женщины наблюдали, как река заливает огород, затем медленно затопляет сад и постепенно приближается к дверям дома. Одна ступенька, затем – другая... Погреб наполнился водой, необходимо было спасать провизию, и Флоран целую ночь перетаскивал соленья, окорока, яблоки и груши. Он даже предложил вынести мебель на вершину холма, а женщин отправить на время в хижину к отшельнику на горе Валерьен, но как-то утром, будто по мановению волшебной палочки, вода стала быстро отступать, и скоро Сена вернулась в обычное русло.

Были и другие поводы для тревог, но ничего не нарушало размеренного хода жизни Фьоры, Леонарды и Флорана. Фьора, беременность которой подходила к концу, жила в своем собственном мире, и теперь ее философия сводилась к древнему правилу, которое гласило, что то, чего ты не хочешь, просто не существует. Но не замечать страданий бедной Леонарды было невозможно, и поэтому Фьора, о которой и должна была заботиться Леонарда, как могла ухаживала за ней.

Весна все вокруг возродила к новой жизни. Почки на фруктовых деревьях сразу превратились в бутоны, а из еще не просохшей земли стала пробиваться трава. Фьора почувствовала, что ребенок очень скоро появится на свет. И правда, в ночь с 4-го на 5-е у нее начались боли. Она позвала Леонарду, та разбудила Флорана, который разжег огонь и поставил кипятиться воду, а сама в это время не торопясь готовила все необходимое. Для колыбели уже давно была припасена плетеная корзина.

Все произошло гораздо быстрее, чем они могли предположить. Уже через полчаса после первой схватки Фьора, без боли и мучений, произвела на свет девочку. Она чувствовала себя настолько хорошо, что сразу начала помогать Леонарде заниматься с новорожденной.

– Я так намучилась с Филиппом! – припомнила она. – Неужели это возможно: так легко и быстро родить ребенка?

– Сами видите! – рассмеялась Леонарда. – С первым ребенком всегда труднее, а наша маленькая мадемуазель, наверное, слишком торопилась увидеть этот мир! Ах, моя дорогая, она так на вас похожа!

И Леонарда, которая закончила пеленать ребенка, расплакалась от радости и умиления. Флоран, который прибежал с дровами для печи, от неожиданности уронил свою ношу.

– Почему вы плачете, госпожа Леонарда? Ребенок ведь не...

– Нет, нет, малышка совершенно здорова, но я сразу столько вспомнила! Вам было не больше, чем ей, Фьора, когда я взяла вас на руки в первый раз, и сейчас мне кажется, что все начинается снова!

– Слава богу, сейчас все совершенно иначе, – тихо сказала Фьора.

– Конечно, все не так страшно, как тогда, но почти так же печально. Этот ребенок не назовет вас своей матерью, как и вы в свое время вашу.

Теперь уже глаза Фьоры наполнились слезами. Она подумала, что до самого своего появления на свет этот ребенок был ей скорее в тягость, чем-то вроде наказания или даже представлял для нее опасность, потому что с его появлением между нею и тем человеком, которого она любила, могла вырасти непреодолимая стена. Она ждала рождения этого ребенка, не испытывая той радости и надежды, которые сопровождали появление на свет Филиппа. Но сейчас это была уже не отвлеченная идея: это было маленькое живое существо, плоть от плоти ее и кровь от крови, и когда Леонарда положила девочку к ней на руки, Фьора приняла ребенка с нежностью и любовью и поцеловала головку дочери, покрытую тоненькими темными волосиками.

– Леонарда, – испуганно проговорила она, – что же с нами будет? И как я могла только подумать, что смогу с нею расстаться? Я уже люблю ее...

– Я тоже. Прошу у вас прощения за то, что позволила себе в такое время выразить те чувства, которые старалась от всех скрыть. Когда я увидела эту малышку, воспоминания нахлынули на меня.

– Вы подумали о моей матери? Я тоже сейчас о ней думаю. Как она должна была страдать, зная, что сама умрет, а я останусь одна во всем мире!

– Не надо сравнивать. Девочка будет вас знать, и даже если она не будет считать вас своей матерью, вы можете быть уверены, что она вас полюбит! А как вы ее назовете? Ей нужно дать флорентийское имя, потому что она все-таки внучатая племянница этого доброго Агноло.

– Так и назовем: Лоренца... Лоренца-Мария, в память о моей матери.

Несмотря на все уговоры Леонарды, Фьора отказалась расстаться со своей дочерью. Она до утра не отпускала ее с рук, шептала ей на ухо нежные слова, осторожно гладила крошечные ручки и кругленькие щечки, нежные, как персик. Ее сердце было переполнено любовью, смешанной с печалью. А когда утром Леонарда пришла и забрала ребенка, чтобы помыть его и попоить водой, смешанной с медом, Фьора ощутила, что у нее отняли частицу ее самой.

– Сразу же принесите мне ее обратно, – попросила она.

– Нет, Фьора, вам необходим отдых. Лоренца поспит в своей колыбели... но я ее поставлю рядом с вашей кроватью, это я обещаю.

– Но вы... не сообщите о ее рождении сегодня же Агнелле и Агноло? Пусть она хоть недолго побудет со мной...

В ее голосе было столько тоски, что Леонарда почувствовала, как у нее сжалось сердце. С самого первого дня она опасалась именно этого и сейчас содрогалась от жалости при виде изможденного бессонницей лица, на котором оставались следы пролитых ночью слез.

– Это неразумно. Чем дольше вы будете тянуть, тем труднее вам будет расстаться. Кроме этого, Агнелла уже нашла кормилицу.

– Но почему я не могу сама кормить своего ребенка какое-то время? Ведь нас ничто не заставляет торопиться? Нам так здесь спокойно...

– Не забывайте о своем сыне! – напомнила Леонарда, у которой не было других доводов. – Вот уже шесть месяцев, как вы его оставили, но и до этого вы не так много видели его! Разве вы не скучаете о своем первенце?

– Да, конечно... но мне кажется, что я больше люблю этого маленького ангела. У того есть все...

– Кроме отца! – строго ответила Леонарда. – У Лоренцы будут и отец и мать, не считая вас, потому что вы ее не оставите. Потом, не забывайте, что Лоренца принадлежит к благородному роду. Она – настоящая флорентийка!

– Да, она флорентийка гораздо больше, чем я сама! Но признаюсь вам, что я не думала о ее отце, пока носила ее... не думаю о нем и сейчас. Это говорит о том, что я не любила Лоренцо по-настоящему. А она, возможно, его не увидит никогда.

– Вы об этом не можете ничего знать, – покачала головой Леонарда. – А теперь я должна послать папашу Анисе в Париж и передать с ним письмо. Флорана слишком хорошо знают все соседи, и ему не стоит показываться там.

Фьора плакала и умоляла Леонарду, но та оставалась твердой, хотя в глубине души была полна жалости и смятения. Она туго перевязала Фьоре грудь, чтобы остановить молоко, правда, она помнила, что при рождении Филиппа молока у Фьоры практически не было. Фьора никак не успокаивалась, переходила от слез и жалоб к угрозам, и Леонарда не выдержала:

– Прекратите! Вы ведете себя как ребенок. Подумайте о дочери, ей нужна хорошая кормилица, а у вас мало молока.

Фьоре пришлось смириться. А на другое утро появились взволнованные супруги Нарди, которые не осмеливались проявить радость при виде скорбного выражения лица молодой женщины. Они прибыли на удобной повозке, чтобы малышка проделала это короткое путешествие со всеми удобствами. На улице Ломбардцев уже ожидала тщательно выбранная кормилица. Сами они приехали с подарками, словно надеясь, что изящные кружева и духи смогут хоть немного смягчить горе Фьоры.

Когда Фьора, которая ничего не видела от слез, передавала дочь на руки Агнелле, та ее пылко обняла:

– Мне известно, чего вам это стоит, дорогая, но будьте уверены, что у девочки будет все самое лучшее, а мы с Агноло полюбим ее всей душой. А если вы не сможете приехать и навестить вашу дочь в ближайшее время, обещаю вам, что летом мы сами привезем ее к вам!

– Не знаю, правильно ли это, – вздохнула Леонарда, – уже сейчас видно, что Лоренца-Мария будет копией своей матери!

– Это будет для нее большим счастьем, потому что мне не хотелось бы, чтобы она походила на своего благородного отца, который очень некрасив! Посмотрим, что скажет природа.

– Лоренца-Мария! – приговаривала Агнелла, со счастливой улыбкой покачивая на руках белый сверток, на который Фьора смотрела с полным отчаянием. – Как красиво! Ей дадут это имя сегодня вечером при крещении в церкви Сен-Мерри.

– Уже сегодня вечером! – удивилась Леонарда. – А кого же вы укажете в качестве отца и матери?

– Здесь долго думать не надо, – ответил Агноло. – Мы скажем, что ее родители неизвестны, а мы с Агнеллой будем приемными родителями. Двое наших соседей подпишутся как свидетели.

– Значит, у нее не будет настоящего имени? – горестно прошептала Фьора. – А ведь она могла бы носить фамилию Медичи или хотя бы Бельтрами...

– Разве вы так плохо меня знаете? – не удержался Агноло. – Я дам священнику золота, и он запишет меня ее отцом!

– А кем останусь я? – спросила Агнелла. – Тем более что она, по идее, дочь твоей племянницы?

– Не бойся! – рассмеялся торговец. – Как только им заплатят, приходские чиновники перестанут быть такими уж щепетильными, и у нашего маленького ангела будет имя: Лоренца-Мария де Нарди! Разве это плохо?

– Конечно же, здорово! Ты все так замечательно придумал!

Когда они уехали, дом сразу опустел. Казалось, супруги Нарди забрали с собой все тепло и свет. Фьора лежала на подушках, скрытых под ее распущенными волосами, и молчала. Она смотрела на свои руки, которые совсем недавно обнимали дорогую дочурку. Невыносимая тяжесть сковала ее. Подняв глаза, она посмотрела на заплаканную Леонарду, перевела взгляд на Флорана, который прислонился к камину и уставился в потухающее пламя. Все словно бы и не смели нарушить воцарившееся тяжелое молчание. Похоже было, что и их жизнь отправилась вслед той повозке, которая направлялась к Парижу.

Внезапный приступ гнева вывел молодую женщину из горькой задумчивости. Она не будет больше лежать вот так и предаваться отчаянию. В тишине комнаты прозвучал ее повелительный голос, при звуке которого Леонарда и Флоран вздрогнули.

– Подайте мне халат, дорогая Леонарда! Я хочу встать.

Старая подруга тут же подбежала к ней, обеспокоенная и одновременно рассерженная.

– Вы не думаете, что говорите! Прошло всего два дня...

– Ну и что? – возразила Фьора. – Перонелла мне рассказывала про одну из своих подруг из крестьян, которая почувствовала боли прямо в саду, когда собирала вишни. В тот же день она родила, а через два дня поехала продавать вишни на рынок. Не думаю, что я менее здорова, чем она.

– Подождите еще немного, два-три дня!

– Больше ни одного! Поймите, что я не могу выносить этот дом, когда... ее здесь нет. Завтра утром мы тоже едем! Единственное, что я у вас прошу, так это навести во всем доме порядок и приготовиться к отъезду.

– Это не займет много времени, – ответила Леонарда. – Нам здесь почти ничего не принадлежит.

– Вы и вправду хотите уехать, донна Фьора? – недоверчиво спросил Флоран, который с состраданием вглядывался в осунувшееся и побледневшее лицо с запавшими глазами и темными тенями вокруг них.

– Я плохо выгляжу? – горько усмехнулась Фьора. – Я думаю, что это нам на руку, потому что все знают, что я перенесла неизвестную болезнь. Было бы странно, если б я вернулась домой цветущей после тяжкого недуга. Дома я почувствую себя гораздо лучше!

Заранее все продумав, Фьора решила, что они поедут рано утром, чтобы не попадаться никому на глаза, так как она не хотела снова переодеваться в лесу. За эти полгода ее никто не видел, и будет лучше, если так все и останется. Пока Флоран навьючивал на мулов их скромный багаж, она попросила Леонарду найти папашу Анисе.

Этот добрый человек проявлял во время пребывания в доме гостей исключительную деликатность, и Фьора хотела попрощаться с ним. Она спустилась в сад и с чувством произнесла:

– Я покидаю этот дом и никогда больше не вернусь сюда. Мы никогда не увидимся, но перед этим я хочу отблагодарить вас за все.

Папаша Анисе посмотрел на тонкую фигуру женщины в черном плаще с капюшоном, который наполовину скрывал ее лицо, потом на пять золотых монет, что она вложила в его ладонь. Его тонкие, как у черепахи, веки вздрогнули и приподнялись, открыв живые и совсем молодые глаза.

– Будем считать, что я вас никогда не видел, – сказал он наконец. – Ведь вам не хочется, чтобы я помнил, что здесь кто-то жил?

– Нет. Будет лучше, если вы это забудете, но немного золота еще никому не приносило вреда.

– Действительно. Я сейчас отправлюсь к святому Леффруа и поставлю свечу за то, что он помог мне найти в этом пустом доме такое сокровище.

Затем он неловко поклонился и вышел, крепко сжимая в кулаке монеты.

Через четверть часа трое путешественников тоже отправились в путь по узкой дороге, идущей по берегу Сены, чтобы затем через Медон, минуя Париж, выбраться на основную дорогу и ехать на Орлеан. За густыми кронами деревьев уже исчезли кресты, стоящие на горе Валерьен, а также колокольня Сен-Леффруа, когда из-за горизонта показался красный шар солнца и выкатился на серо-розовое небо, которое по приметам предвещало сильный ветер.

Единственное, в чем Фьора согласилась уступить, это ехать не так быстро, чтобы облегчить путешествие Леонарде. Та ссылалась на ревматизм, который вновь разыгрался под влиянием здешней сырости, и просила делать остановки при первой же возможности. День уже был в полном разгаре, когда путники увидели впереди массивную квадратную башню и колокольню Божанси.

Проехав укрепленную ограду, а затем и городские ворота, они заметили, что в городе царит волнение, особенно это было заметно по сутолоке на площади Мартруа, на которой скопилось множество народа, лошадей и груженых повозок. Самая большая суета была возле дверей трактира «Экю Франции», в котором Фьора собиралась остановиться. Было ясно, что там же намеревался остановиться какой-то важный сеньор.

– Что будем делать? – спросила Фьора. – Дальше ехать мы сегодня просто не сможем.

– Возможны только два решения, – вздохнула в ответ Леонарда. – Искать другое, менее удобное место или проситься на ночлег у монахов в аббатстве. Займитесь этим, Флоран, а мы пока пойдем помолимся вон в той маленькой церкви. У меня все слишком болит, чтобы идти вместе с вами. Вы как, Фьора?

Та ничего не ответила. Она с интересом наблюдала за одним из пажей, который в сопровождении двух слуг, несших за ним дорожный сундук, шел в сторону «Экю». На их одежде был герб хозяина, хорошо знакомый Фьоре по тем временам, когда она была в свите Карла Смелого: с левой стороны поле герба было пересечено полосой, обозначающей незаконное происхождение, а сам герб обозначал правящий дом Бургундии. Она не успела решить, что ей делать: на пороге церкви, держа в руке шляпу, появился высокого роста элегантный мужчина, которому уже давно минуло пятьдесят лет. Позади него с подобострастным видом толпились местные священники. Он почти не изменился за два прошедших года, и Фьора машинально вышла из повозки, чтобы приветствовать его: вся Европа называла этого человека Великий Бастард Антуан Бургундский. В былые времена это был самый лучший и самый храбрый военачальник Карла Смелого, его сводный брат, ради которого он бился до самого конца. После трагического сражения при Нанси Великий Бастард скоро обрел свободу, и теперь его считали одним из самых ярых сторонников присоединения Бургундии к Франции.

Он сразу узнал Фьору, приветливо улыбнулся и устремился ей навстречу.

– Мадам де Селонже? Чем мне благодарить судьбу за счастье снова вас видеть?

– Удача больших дорог, монсеньор. Я возвращаюсь к себе в Турень, а была в Париже.

– В Турень? Вы? – удивился Антуан. – А разве вы не в Бургундии? Тогда к кому же наконец присоединился ваш супруг?

– Вот уже более двух лет, как я не видела Филиппа, монсеньор. Судьбе понравилось разлучать нас...

– Как это получилось? – участливо спросил он.

– Это длинная и печальная история, которую не расскажешь на людях.

– Конечно. Но это можно сделать за столом. Я полагаю, что вы окажете мне честь и поужинаете со мной? Нам ведь надо так много рассказать друг другу!

– Я бы это сделала с большим удовольствием, но мы только что приехали: госпожа Леонарда и мой слуга, а сейчас мы ищем, где бы нам остановиться.

– А все лучшее занял я? – спросил Антуан с улыбкой. – Все устроится очень просто. Один из моих офицеров будет в восторге уступить свою комнату дамам. А ваш слуга поступит так же, как и мои: он ляжет спать в конюшне. Нет, нет! Вам от меня не ускользнуть! Вы попались мне в руки, и я вас не выпущу!

Одному из конюхов было дано приказание дожидаться появления Флорана, а Фьора и Леонарда прошли в гостиницу, где им была предоставлена одна из лучших комнат.

– Как полезно иметь такие высокие знакомства! – прокомментировала это событие Леонарда. – Они делают приятным любое путешествие!

– Все зависит от отношений. Нам не стоит гордиться знакомством с кардиналом Ровере... а вы еще не видели папу!

– Не думайте, что я сожалею об этом! Но я спрашиваю себя, что здесь делает этот бургундский сеньор?

Фьора узнала об этом, сидя за столом и отведывая паштет из щуки, одно из ее любимых блюд. Они ужинали вдвоем, а кушанья им приносил паж, который получал их одно за другим от трактирщика. Догадываясь, что Фьоре есть о чем с ним поговорить, Антуан Бургундский специально выбрал этот вечер, когда никого не ожидал, и она была ему за это очень признательна. Чтобы немного развлечь ее, он вначале рассказал о том, что его сюда привело: он ехал в замок Плесси-ле-Тур, чтобы высказать королю свою благодарность за то, что тот подтвердил его права на владение землями Бургундии и собирался добавить к ним новые.

– Я не думаю, – добавил он, – что ошибся, признав зависимость от французского короля. Если бы моя племянница решила сама править в Бургундии, то я бы, не задумываясь, вручил ей свою шпагу, но мне невыносимо видеть свою страну в составе Германской империи. Бургундия отделилась от Франции, но ее правители происходят от Людовика Святого, и над цветами лилии не должны летать немецкие орлы. Кроме этого, Максимилиан – это просто ширма, а настоящие государи – Валуа. Настало время, чтобы и Селонже это понял.

– Я не уверена, что он когда-нибудь это поймет, монсеньор, и боюсь, что отчасти разделяю его взгляды, – призналась Фьора.

– Вы сказали мне, что не виделись с ним около двух лет? Что же случилось? Сейчас у вас достаточно времени, чтобы рассказать мне вашу длинную историю, и я весь обратился в слух. Поверьте, что мною движет отнюдь не праздное любопытство, а самые дружеские чувства, которые я испытывал к вашему супругу, а также глубокое уважение, которое в течение этих страшных лет вызывало во мне ваше мужество. Сколько вам лет, донна Фьора? – неожиданно спросил Антуан Бургундский.

– Двадцать один год, монсеньор.

– Мне пятьдесят восемь. Я мог бы быть вашим дедом, и если я это подчеркиваю, то для того, чтобы вы знали, что можете ждать от меня понимания... и снисхождения.

– Мне это очень понадобится, монсеньор, потому что, когда мы с Филиппом расстались в Нанси, я была перед ним виновата. Я в это время думала, что с нашей долгой разлукой покончено, а он мечтал только о том, чтобы запереть меня в Селонже, а самому продолжать сражаться за мадам Марию. Я не могла этого вынести и...

– ...и разлука продолжилась. Я обещал вам свое снисхождение, дитя мое, но женщина – это прежде всего хранительница очага. Мадам Жанна-Мария, моя супруга, все эти трудные годы ни разу не покинула наш замок Турнегем. Она воспитала в нем наших детей, но... прошу меня простить: говорить должны вы, и какое вам дело до истории жизни такого старого человека, как я.

В этой атмосфере доверительности Фьора говорила очень долго и при этом не делала попыток уменьшить тяжесть своей вины по отношению к мужу, но ни слова не сказала о любовном приключении с Лоренцо Медичи и его недавних последствиях. Ее история остановилась на том, как она попала в аббатство Валь-де-Бенедиксьон...

– Следы Филиппа оборвались на пороге этого монастыря, и никто не смог мне сказать, что с ним стало. Признаюсь вам: мне приходила в голову мысль о том, что он потерян для меня навсегда. Возможно, что он так и остался с паломниками. Вернулся ли он вместе с ними? А оттуда куда он мог пойти? Сжалился ли кто-нибудь над человеком, потерявшим память? Мысль о том, что он мог погибнуть в полной нищете на одной из дорог, долго преследовала меня... но где мне его теперь искать?

Поскольку пажа уже давно отослали, Бастард сам наполнил кубок Фьоры, затем налил себе, глубоко посмотрел в ее огромные серые глаза и с улыбкой спросил:

– А почему бы не в Брюгге?

– В Брюгге? Но он ведь давно уехал оттуда!

– Туда всегда можно вернуться. Город очень красивый, он должен вам понравиться, и я полагаю...

Фьора не понимала – шутит ли он или говорит всерьез.

– Монсеньор, нехорошо смеяться надо мной.

– Но я совершенно серьезен. Я считаю, что наша встреча – это знак свыше: сам господь свел нас. Я могу вас уверить, что я абсолютно точно знаю, что мессир Селонже находился в Брюгге во время новогодних праздников.

– Это невозможно!

– Почему вы так думаете? Один из близких мне людей видел его при дворе герцогини и даже с ним разговаривал. Уверяю вас, что он полностью владел своей памятью и был к тому же слишком склонен к логическим рассуждениям, как мне рассказывали.

– А кто его видел? – спросила Фьора, которая все еще боялась поверить в такое счастливое совпадение. – Этот человек мог ошибиться?

– Чтобы ошибиться, надо было вообще его не знать, – улыбнулся Антуан Бургундский и продолжил, видя нетерпение Фьоры: – Мадам де Шулембург, свекровь моей дочери Жанны и лучшая подруга моей жены, знает Селонже с самого детства. Она нашла его похудевшим и несколько угрюмым, и, по правде сказать, он не склонен был вступать с нею в беседу. Эта дама несколько болтлива, но могу вас уверить, что это был именно он.

– Филипп в Брюгге! – в замешательстве проговорила Фьора. – Этого не может быть!

– Как хотите, но это так. Мадам де Шулембург была так потрясена этой встречей, что немедленно отправилась в Турнегем и рассказала обо всем моей супруге. Вы, наверное, знаете, что сейчас существуют некоторые трения между парой Мария—Максимилиан и королем Франции? Появилась какая-то возможность для переговоров... Но что с вами?

Фьора, побледневшая и изменившаяся в лице, казалось, не слушала собеседника. В ней боролись два противоположных чувства: радость и гнев. Радость она испытала от того, что Филипп жив и здоров, а гнев – что, едва восстановив силы от пережитого кошмара, он сразу же поспешил к своей драгоценной герцогине! И это означало, что он никогда не вернется к ней, что он окончательно перевернул ту страницу, на которой было написано ее имя! Она закрыла глаза, чтобы скорее обуздать свои чувства.

Прикосновение холодной мокрой ткани к лицу заставило ее открыть глаза. Антуан Бургундский прикладывал мокрую салфетку ей к вискам и был настолько обеспокоен ее состоянием, что Фьора невольно улыбнулась:

– Большое спасибо, монсеньор, но ничего страшного... Это от радости! Сам господь устроил нашу с вами встречу!

– Я тоже так думаю, но выпейте немного испанского вина, которое я всегда беру с собой в поездки. Оно вам принесет только пользу.

Фьора послушно выпила вина, но от этого гнев ее еще больше увеличился, и она попросила разрешения удалиться, ссылаясь на естественную в этом случае усталость. Принц с придворной вежливостью проводил ее до двери, поддерживая под руку.

– Вероятно, мы завтра поедем вместе, потому что оба направляемся в Плесси?

Этот простой вопрос мгновенно изменил все планы Фьоры, которая и без того не очень хорошо представляла себе, что собирается предпринимать в самое ближайшее время.

– Нет, монсеньор, весьма жаль, но мне хотелось бы поехать в Брюгге. Но... если ваше высочество согласится взять с собой до Рабодьера госпожу Леонарду, я буду вам несказанно благодарна. Она неважно чувствует себя, и новое путешествие ей будет просто не по силам.

– С удовольствием, но разумно ли будет с вашей стороны пуститься в такое трудное путешествие?

– Мой слуга будет мне вместо телохранителя, да и само путешествие не столь уж опасное, – возразила Фьора.

Гораздо труднее было договориться обо всем с Леонардой. Пожилая дама метала громы и молнии, упрашивала Фьору отказаться от этой бессмысленной затеи, но она слишком хорошо знала молодую женщину и понимала, что ничто не в состоянии заставить ту изменить принятое решение.

– Теперь вы довольны, хотя и злитесь, ведь так? – спросила она.

– Совершенно верно! К Филиппу уже давно вернулась память, и он знает, что я существую на свете, и ему придется без промедления выбирать между мною и герцогиней!

– Никогда нельзя ставить мужчине ультиматум, особенно такого свойства, – сказала мудрая Леонарда. – Вы должны и так жалеть, что поступили необдуманно в прошлый раз!

– Да, но тогда я еще верила в его любовь!

– А вспомните, что вы сами мне рассказывали? Что он говорил тогда в бреду?

Фьора печально улыбнулась, но улыбка быстро уступила место выражению гнева:

– Кажется, что воспоминания обо мне годятся только для того, чтобы оживлять его кошмары! Только теперь у меня есть маленькая дочь, с которой мне пришлось расстаться! И я требую, чтобы моя жертва не была напрасной! Уже давно настало время все выяснить с Филиппом окончательно.

– Так уж и окончательно? – попыталась остудить ее пыл Леонарда. – Лучше скажите ему, что у вас есть сын! Я буду очень удивлена, если эта новость не изменит его взгляд на вещи. Но если предположить самое плохое: что вы будете делать в том случае, если супруг вас не примет?

Фьора ответила не сразу. Вопрос был довольно жесток и поставлен ребром. Фьора почувствовала такую боль, что поняла, она никогда не сможет изгнать образ Филиппа из своего сердца. Но в этот момент она скорее согласилась бы умереть, чем это признать. С неожиданной решимостью она выпалила:

– Тогда меня ничто больше здесь не удерживает! Я возьму с собой обоих своих детей, и мы уедем во Флоренцию! По крайней мере, там вокруг будут люди, которые меня любят!

На другой день, отправив Леонарду в компании с духовником Антуана Бургундского по направлению к Рабодьеру, сама Фьора в сопровождении счастливого Флорана повернула в сторону Парижа, мимо которого собиралась проехать, чтобы добраться до своей главной цели – Фландрии.

Глава 6

В Брюгге

Если по возвращении домой Леонарда думала, что тяжелая дорога по всей северной Фландрии немного утихомирит воинственный дух Фьоры, то она сильно ошибалась. Пока лошадь, а она сменила в Божанси своих мулов на хороших скакунов, несла ее ко дворцу Марии Бургундской, молодая женщина без конца терзала себя все теми же неприятными мыслями. На этот раз ничто не смогло бы оправдать странного поведения ее супруга. И перед ней открылась горькая истина: Филипп никогда ее не любил по-настоящему.

Да, он желал ее, в этом Фьора была уверена. Ведь чего потребовал супруг после заключения их брака: одну-единственную ночь! Правда, когда он увидел Фьору пленницей Карла Смелого, то в нем проснулась ревность, вызванная ее быстротечной, но бурной любовной связью, и после падения Нанси он любил ее... три ночи! А потом? А потом у него не было иного желания, кроме как сражаться за Марию Бургундскую, находиться при герцогине Марии, быть рыцарем герцогини Марии... этой несносной герцогини Марии, к которой он сразу поспешил, как только смог сбежать из монастыря! Да и сейчас, как оказалось, его можно найти в числе мужчин, окружавших эту даму! Она ведь настоящая принцесса и родилась в роскошном дворце, а не в тюрьме, на куче соломы, как Фьора. Кроме того, говорили, что она восхитительна и, как будто этого было еще мало, над нею витал несравнимый ореол: она была дочерью Карла Смелого, этого, уже ставшего легендой герцога, которого Филипп почитал наравне (а возможно, и больше!) со своим родным отцом.

По мере того как проходило время и под копытами лошади пролетали многие лье, эта мысль все сильнее укоренялась в душе Фьоры, постепенно наполняя ее гневом и обидой.

А Флоран, после того как улеглась первая радость, начал ощущать беспокойство, которое постоянно росло. Эта женщина с застывшим лицом и жестким выражением глаз, которая ехала рядом с ним, за целый день не произнесла ни слова, а вечером закрылась так же молча в своей комнате, не была, не могла быть той донной Фьорой, которой он преклонялся и которую обожал. Ничего не зная о причинах, по которым она, едва оправившись от родов, пустилась в такое трудное путешествие, Флоран подозревал, что это должно было быть что-то очень важное. Поэтому он испытал одновременно страх и надежду, когда увидел на горизонте башни города Брюгге, который он немного знал, побывав там однажды вместе с Агноло Нарди по делам. Только одно ему было ясно: Фьора направлялась в этот город как в стан врага.

Когда на равнине, пересеченной многими каналами с мельницами по их берегам, показался Брюгге, Фьора остановила лошадь и принялась рассматривать город. Она была вынуждена признать, что он очень красив, и от этого ее злость только возросла.

Построенная на берегах реки и озера, как и Венеция на берегу лагуны, столица Фландрии, устремленная в небо кружевом из белого и розового камня, поражала взор башенкой, которая венчала дозорную башню, часовые находились так далеко от земли, что могли считать себя на полпути к небу, вознесясь над крышами домов, крытых красной черепицей. Водная защитная преграда города была обсажена серебристыми ивами и цветущим кустарником. В сущности, Брюгге был со всех сторон окружен водой, и ему не нужны были никакие крепостные стены и оборонительные сооружения.

При свете заходящего солнца город выглядел просто сказочно. Фьоре красота его показалась чрезмерной, словно бы выставленной напоказ. Город, который и без того был одним из самых богатых городов в мире, позволил себе еще и быть просто великолепным, как отблеск величия древних герцогов Бургундских. Казалось, что легенда превратилась в камень...

– Красиво, – осмелился произнести Флоран.

– И даже слишком! Я понимаю желание человека вернуться сюда, но этого все же недостаточно...

На этой туманной фразе, которая окончательно сбила с толку бедного парня, Фьора пришпорила коня и поскакала в сторону Брюгге с таким видом, будто хотела взять его приступом. Скоро они доехали до ворот Куртре, и, миновав их, Фьора резко остановилась и повернулась к своему спутнику:

– Куда мы теперь направимся?

– Но, донна Фьора, ведь вы должны мне это сказать. Я ничего не знаю о ваших планах!

– Правильно, но я слышала, что этот город вам знаком? Пока на сегодня нам нужно какое-то пристанище: трактир или гостиница. Думаю, что здесь есть что-нибудь в таком роде?

– Конечно, и очень неплохие! Мэтр Агноло любил «Старую мельницу», которая находится на Воллестраат. Я думаю, что лучше ее просто нет.

– Пусть будет «Старая мельница»! Иди вперед, Флоран, а я – следом!

Услышав этот решительный приказ, Флоран тронул коня. Он без всякого труда нашел дорогу. Гораздо труднее оказалось добиться от последнего представителя славной династии Корнелисов, которые владели этим трактиром последние сто лет, чтобы тот предоставил комнаты, достойные мадам де Селонже, и ночлег для ее слуги. Дело было в том, что на второе мая была назначена знаменитая в этих местах процессия, посвященная Святой крови господней, из-за которой в Брюгге собралось множество приезжих.

– Я могу предоставить комнаты графине только на два дня, – уточнил Корнелис, – а потом я буду вынужден просить ее освободить их для клиента, который заказал их заранее.

– Мне кажется, что этот вопрос можно решить с помощью денег, – презрительно произнесла Фьора, – но думаю, что двух дней мне хватит. А теперь ответьте мне на два вопроса: где живет герцогиня Мария?

Глаза трактирщика широко раскрылись от удивления:

– В Принценхофе! Это известно всем!

– Кроме меня, иначе зачем бы я стала задавать вам этот вопрос? А где находится этот... Принценхоф?

– Недалеко отсюда. Рядом с гостиницей Моннэ.

– Буду знать! Перейдем к моему второму вопросу: кто здесь руководит отделением банка Медичи?

– Это тоже очень просто: мессир Томмазо Портинари. Он живет на Наальденстраат в бывшем доме мессира Бладелина.

– Узнайте у моего слуги, знает ли он туда дорогу! – сказала Фьора. – Сначала я собираюсь отдохнуть, а перед ужином зайду к мессиру Портинари.

– Позвольте, благородная дама, дать вам совет: с тех пор как герцог Карл умер, дела мессира Портинари идут из рук вон плохо, ведь он одолжил герцогу очень много денег. Не лучше ли обратиться к любому другому флорентийскому банкиру?

– Кто вам сказал, что мне нужен любой флорентийский банкир? Мне подходит только тот, кто работает с Медичи.

Поставленный таким образом на свое место, Корнелис поклонился и сам проводил несговорчивую клиентку в ее комнату. Скоро Фьора, смыв дорожную пыль и одевшись в скромное серое пальто с красной лисой, велела отправляться к банкиру и объявить, что к нему пожаловала Фьора Бельтрами.

По тому, как ее приняли, она вначале подумала, что имя ее покойного отца здесь все еще помнят, но быстро поняла свою ошибку, а заодно и то, что новости о событиях во Флоренции дошли и до этого города. Было ясно, что уважительный прием относился прежде всего к последней фаворитке Лоренцо Медичи, но не к дочери Франческо Бельтрами.

В большой комнате, главное место в которой занимал огромный, обитый железом сундук, Фьора увидела склонившегося перед нею в поклоне загорелого высокого человека с редкими волосами и двойным подбородком; на его большом животе с трудом сходился камзол из тонкого сукна, отороченный мехом.

– Отчего вы заранее не сообщили мне о вашем визите, донна Фьора? – с упреком произнес он и придвинул ей кресло с подушками из синего бархата. – У меня было бы тогда время для подготовки достойной встречи Звезды Флоренции!

– Новости долго доходят до вас, – ответила Фьора с легкой улыбкой. – Я уже год, как покинула наш прекрасный город, и сейчас нахожусь во Франции, где у меня есть важные дела.

– Я надеюсь, что это произошло с согласия нашего великолепного сеньора Лоренцо?

– С его полного согласия, не волнуйтесь! Эти же дела привели меня и сюда, правда, несколько неожиданно. Я не собираюсь задерживаться здесь надолго и не претендую на ваше гостеприимство. Но кое-чем вы мне все-таки можете помочь.

– О! – произнес он и бросил на свой сундук взгляд, который говорил больше, чем слова. – У меня сегодня очень мало наличности. И еще мне кажется, – продолжал он с неохотой, – что монсеньор Лоренцо недоволен нами, потому что, несмотря на его приказ, мы снабжали деньгами покойного Карла Бургундского. Но нас можно понять, потому что мы живем в Брюгге, и трудно было не принимать участия в военных приготовлениях герцога...

– Но вы не слишком усердствовали, как и остальные фламандские города! Случилось так, что в последние месяцы я находилась в окружении герцога Карла, и мне все известно!

Портинари побагровел и не сразу нашелся что ответить.

– Но я-то не смог отказаться, потому что герцог относился ко мне как к другу! Кроме того, я знал, что и ваш отец дал ему значительную сумму – поговаривали о ста тысячах золотых флоринов!

– Это было мое приданое, – сухо отрезала Фьора, – которое мой супруг, граф де Селонже, предложил своему сюзерену! Хотя вы в настоящий момент и стеснены в средствах, мессир Портинари, я полагаю, что по этому векселю вы сможете заплатить? – И она достала из своего дорожного мешочка сложенную бумагу.

После рождения Лоренцы-Марии Агноло Нарди составил для нее две такие бумаги, потому что полагал, что в дорогу опасно брать с собой много золота.

Банкир взял письмо и быстро прочитал его, после чего его лицо моментально прояснилось.

– Сто дукатов? Ну, конечно! Такой суммой мы располагаем в любое время!

– Прекрасно, но это не все. Мне еще нужно платье.

– Платье? – переспросил тот, не скрывая удивления. – Но я не портной!

– Согласна, но вы хорошо знаете всех в городе и сможете убедить любую портниху поработать для меня эту ночь! Что касается материала, то вы, как настоящий флорентиец, должны иметь у себя достаточный выбор...

Для богатых флорентийцев стало почти традицией наряду с драгоценными камнями собирать редкие ткани, которые обычно хранили в сундуках из сандалового или кедрового дерева, а по праздничным дням украшали ими дом или при случае заказывали из них парадную одежду.

– Конечно, конечно, но почему именно в эту ночь? – не понял удивленный Портинари.

– Потому что я не хочу здесь задерживаться надолго и прямо завтра собираюсь получить аудиенцию у герцогини Марии.

– У герцогини? – произнес банкир с чуть презрительной улыбкой на лице. – Не понимаю, что вам может дать эта аудиенция? Здесь ее власть практически равна нулю, а городской совет только и мечтает о получении вольностей, как Ганд и Ипр, да и другие фламандские города! Мадам Марии и ее супругу нравится бывать в этом городе и устраивать здесь балы и приемы. Они оба очень приветливы и поддерживают здесь праздничную атмосферу, поэтому людям нравится, когда они находятся в столице. Однако многие не могут забыть жестокого правления Карла Смелого и даже деспотичности его отца, герцога Филиппа, который подавлял все последние бунты. Сейчас вся власть принадлежит городу.

Портинари, определенно, любил герцогиню не больше, чем сама Фьора. Но сильнее всего его разбирало любопытство, и он произнес эту длинную речь только для того, чтобы вызвать посетительницу на ответную откровенность. Напрасно.

– Мне надо ее увидеть по личному делу, которое к вопросу власти отношения не имеет, но для меня очень важно. А в таком виде я не могу предстать при дворе, – коротко объяснила Фьора.

– Но вам трудно увидеть герцогиню. Однако, если вы изволите пойти со мною, то, возможно, нам удастся удовлетворить ваше желание, если...

– Существует еще какое-то «если»?

– Поверьте, ничего особенного! Не согласитесь ли вы поговорить обо мне с монсеньором Лоренцо? У меня складывается такое впечатление, что он очень недоволен моим поведением в эти последние три года, пока шла война. И потом... это несчастное дело о «Страшном суде», из-за которого я, будучи совершенно ни при чем, подвергаюсь его гневу.

– «Страшный суд»? – переспросила Фьора. – А что это такое?

– Триптих великого фламандского художника Уго ван дер Гоэса, который Анджело Танти, мой предшественник, купил в подарок для украшения церкви Сан-Лоренцо во Флоренции. Дело было шесть лет назад, и мне надо было упаковать и отослать картину, но она так никогда туда и не была доставлена.

– А что могло случиться?

– То судно было захвачено почти сразу по отбытии из гавани двумя пиратскими кораблями из Ганзы, и сейчас «Страшный суд» украшает церковь Нотр-Дам в Данциге. Меня же посчитали виновным и даже...

– Подумали, что кое-кто знал о готовящемся нападении, а картину вы сами продали уже потом?

– Вы все сразу поняли. Как я могу отвечать на подобное обвинение? Вот почему мне так необходимо, чтобы кто-то замолвил за меня слово Лоренцо Великолепному, потому что иначе я никогда не смогу вернуться во Флоренцию! А это так меня мучит!

– Я вас понимаю лучше, чем вам кажется. Боюсь, я ничего не смогу сделать в этом деле об украденной картине, но могу сообщить монсеньору Лоренцо о том, что вы оказали мне огромную помощь. И это будет чистая правда!

– Больше мне и не надо! Вы получите красивое платье, и могу ли я надеяться, что вы позволите его вам подарить?

Фьора нахмурилась. Предложение было слишком похоже на подкуп, а у нее не было никакой возможности узнать, честный ли человек перед нею, некогда преданный герцогу Карлу, или негодяй, который надеялся только извлечь собственную выгоду из его победы. В любом случае Фьора не хотела принимать от него никаких подарков. Она напишет Лоренцо, но сначала поговорит с Агноло Нарди.

– Конечно же, нет, – сухо ответила она. – Если вы хотите оказать мне помощь, то сделайте то, что я прошу, но я не хочу быть вам чем-то обязанной. По крайней мере, настолько.

– Все будет так, как вы хотите.

На другое утро две молоденькие девушки принесли от лучшей портнихи Брюгге именно то, что было нужно Фьоре, чтобы достойно предстать перед герцогиней Марией, а Флоран в это время бегал по городу в поисках подходящего костюма для себя. После завтрака Фьора, одетая в бархатное платье цвета спелой сливы с отделкой из серебра и белого атласа и в эннене из той же ткани, украшенном вуалью из тонкого муслина, в сопровождении своего слуги ехала на лошади во дворец к той, которую считала своей соперницей. Она была совершенно спокойна и чувствовала уверенность в себе. Отражение в зеркале и искренний восторг двух девушек, помогавших ей одеваться, вселили в нее именно это ощущение. Фьора могла выдержать сравнение с любой другой женщиной, даже если ее голову венчала корона, а случись ей встретить Филиппа, она будет полностью во всеоружии. А это было самым главным для нее.

По дороге во дворец у нее было время полюбоваться Брюгге. Город был удачно спланирован, с красивыми мощеными улицами и многочисленными садами, которые почти все выходили на набережную, откуда по нескольким каменным ступенькам можно было спуститься к самой воде, где отражались серебристая листва растущих по берегам ив, тонкие стволы берез и зелень кустарников. Из-под низких мостов неожиданно появлялись баржи, неторопливо рассекавшие темную спокойную воду. Эта запутанная сеть каналов очаровывала флорентийку. Муаровые отблески от них ложились на серые стены старинных зданий и монастырей. Один был похож на ступившую в воду ногу, на которой уснула кошка, другой чем-то напоминал плывущую по течению барку, а тот, казалось, отдыхал среди цветов. Все здесь говорило о мире и покое, но Брюгге просто кипел жизнью, и его каждый день мог быть сравним с жизнью мятежной Флоренции.

Принценхоф, или Двор принца, представлял собой большой прямоугольник, в который входили собственно дворец, часовня с высокой колокольней, сады и, конечно, всевозможные пристройки. Через вход, увенчанный статуей Девы Марии в окружении ангелов, попадали прямо в главный двор, окруженный галереями, позади которых располагалось жилье принца, построенное из красного кирпича с отделкой из белого камня, так же как и дом Фьоры в Рабодьере.

Это сходство подбодрило Фьору. Она остановилась в караульном помещении, откуда сержант, пораженный очарованием посетительницы, со всех ног побежал доложить о ней главному распорядителю, а Фьора тем временем принялась наблюдать за тем, что происходило во дворе. А туда постоянно прибывали все новые экипажи. Грумы уводили богато убранных лошадей, повсюду прогуливались сеньоры и знатные дамы в охотничьих костюмах, а сокольничьи несли на вытянутых руках своих питомцев, накрытых бархатными колпаками, расшитыми золотом и серебром. Все перекликались, дружески здоровались, повсюду слышались смех и громкие разговоры, что создавало обстановку радостного и шумного ожидания.

– Мы, кажется, явились не вовремя, – заметил Флоран. – Принц собирается отправиться на охоту.

– Без сомнения, но мне нужен не принц, а принцесса! – возразила Фьора.

– А она не собирается принять участие в охоте?

– Вполне возможно.

Возвратился сержант в сопровождении старшего распорядителя.

– Этот человек правильно понял? Вы действительно графиня де Селонже? – спросил он.

– Да. А что в этом особенного?

– Нет, ничего. Просто ваше появление так неожиданно. Герцогиня собирается ехать на охоту и...

– И не сможет меня принять? Передайте ей мои извинения и глубокое сожаление, но я не задержу ее надолго. Я только хотела бы с нею коротко переговорить.

– А нельзя ли... отложить разговор?

– Сожалею, но я в Брюгге проездом на несколько часов, а еду издалека...

Распорядитель растерялся и явно не знал, что ему делать. Он бы, наверное, тянул бы и дальше, если бы в этот момент на пороге не появилась средних лет женщина и не направилась к ним так быстро, как только ей позволяли юбки из темно-зеленой, расшитой серым шелком и золотом тафты, которые она придерживала обеими руками. Ее появление, казалось, успокоило распорядителя.

– О! Мадам де Гальвин! Вас послало ее высочество?

– Конечно! Она подумала, что недостойно заставлять ждать такую даму, как какую-то посыльную из модной лавки, если... Здесь нет ошибки?

– Вы так думаете? – высокомерно спросила Фьора, что вызвало улыбку на губах фрейлины. Она уже оценила красоту и изящное платье своей собеседницы и гордый вид, который безошибочно указывал на ее благородное происхождение.

– Никакого сомнения быть не может. Только такая красавица, как вы, могла уговорить мессира Филиппа жениться на себе! Пройдемте, мадам де Селонже. Герцогиня ждет вас.

Следуя за своей провожатой, Фьора удивлялась, как та находила дорогу в этом огромном дворце. Они поднимались и спускались по лестницам, проходили по галереям и залам, красивее которых Фьора еще никогда не видела. Женщины миновали сад, где над огромным розарием возвышался единственный, но необыкновенно высокий кипарис. Они шли мимо вольеров с диковинными птицами и, наконец, остановились у стоящего поодаль строения, отделенного от остального сада высокой стеной. Над его зеленой черепичной крышей развевались разноцветные флажки. Двор, сад и окружающие их постройки кипели бурной жизнью.

– Какой огромный дворец, – заметила Фьора, – он гораздо больше, чем кажется с первого взгляда!

– Это все из-за скромного фасада, – пояснила мадам Гальвин. – Вот мы и пришли: это – Зеленый дворец, названный так из-за своей крыши. Мадам Мария считает, что дворец слишком велик, и предпочитает проводить время в этом, более скромном доме.

Может быть, он и был более «скромным», но в роскоши ему нельзя было отказать. Если войны, которые вел Карл Смелый, и разорили его самого вместе с Бургундией, это жилище полностью сохранило былую красоту. Мадам Гальвин была довольна впечатлением, которое произвел на ее спутницу дворец.

– Вы еще не видели здешних купален! Они просто уникальны, в них, кроме самих ванн, проведены трубы с горячим паром, есть комнаты для отдыха, прекраснее которых вряд ли вы где найдете. Но вот мы и пришли!

Через несколько минут они вошли в галерею, куда свет проникал через высокие стрельчатые окна с яркими разноцветными витражами, и Фьора низко склонилась перед молодой, довольно высокого роста женщиной примерно ее возраста. Хотя ей это и не доставляло никакого удовольствия, Фьора должна была признать, что принцесса оказалась просто очаровательной: Мария Бургундская была тонкой и грациозной, у нее были ослепительно белая кожа, маленький нос, живые светло-карие глаза и густые золотисто-каштанового цвета волосы, которые с трудом сдерживались шапочкой из зеленого бархата с отделкой из белого муслина. Она была похожа на свою мать, Изабеллу де Бурбон, которая умерла, когда она была еще ребенком, но на всю жизнь оставалась единственной любовью Карла Смелого. От него она унаследовала рот с полными губами и закругленный подбородок, который придавал ее лицу форму сердца.

Она некоторое время рассматривала склонившуюся перед нею женщину, не пытаясь скрыть своего интереса.

– Я часто спрашивала себя, увижу ли я вас когда-нибудь, мадам, – произнесла она. – Так, значит, вы та самая Фьора де Селонже, которая долго была другом моего отца?

– Более верно было бы назвать меня заложницей, ваше высочество. Я следовала за вашим отцом не по своей воле!

– Встаньте! Правда, мне об этом тоже говорили, но вы... находились рядом с ним до самого конца?

– Ваше высочество не ошибется, если скажет: до последней минуты. Накануне битвы при Нанси я видела, как герцог садился на свою лошадь Моро ранним утром, а затем исчез в дымке тумана. Я имела также честь присутствовать на его похоронах...

Пока она говорила, лицо Марии, которое вначале было застывшим, оживилось и порозовело.

– Почему вы не приехали раньше? – воскликнула она. – У меня столько вопросов, мне надо столько вам рассказать! Отец, и это мне хорошо известно, уважал вас за вашу храбрость.

– Мой супруг никогда не высказывал желания представить меня вашему высочеству, и не буду от вас скрывать, что между нами возникли серьезные разногласия! Но теперь это уже неважно, поскольку я не хочу дольше задерживать всю охоту...

– Боже, я совсем забыла про охоту! – прервала ее Мария. – Мадам де Гальвин, скажите моему супругу, чтобы он отправлялся без меня! Я сегодня не еду.

– Но, – вмешалась Фьора, – совершенно ни к чему вашему высочеству отказываться...

– Если мне захочется, я смогу поохотиться в любой день. Я хочу обстоятельно побеседовать с вами, если только вы согласитесь остановиться на несколько дней в нашем дворце.

– Нет, мадам герцогиня. Я вам глубоко признательна, но если мой супруг сейчас не в Брюгге, то я немедленно покидаю город.

Мария Бургундская внимательно посмотрела в лицо посетительницы в надежде найти на нем следы душевных переживаний.

– Пойдемте со мной. Нам надо поговорить.

Следом за герцогиней Фьора прошла через роскошно обставленную комнату, где две придворные дамы склонились перед ними в глубоком реверансе, а затем попала в небольшую комнату с обоями из красного бархата с золотыми разводами, напоминавшую Фьоре походный шатер Карла Смелого. Обстановку составляли в основном шкафы с книгами и массивный письменный стол, а перед камином стояла широкая банкетка с массой подушек, на которую села Мария, увлекая за собой Фьору.

– Филипп де Селонже очень немногословен, – вздохнула она, – и я так ничего и не поняла в вашей истории, но, поскольку я не могу рассчитывать на ваше доверие, скажите только, сколько же вы с ним не виделись?

– Два года, ваше высочество. Судьбе угодно разлучить нас, и я очень страдаю. Мне так хочется его найти!

– Что заставило вас думать, что он здесь?

– Монсеньор Антуан Бургундский, которого я случайно встретила.

Тень гнева промелькнула в карих глазах, а красивые губы сжались:

– Мой двоюродный дядя еще не успел похоронить отца, как немедленно стал искать союзника в лице моего крестного, короля Людовика! Мы действительно представляем удивительную семью, в которой крестный грабит свою крестницу, а лучшие друзья ее отца ему в этом помогают!

– Монсеньор Антуан считает, что то, что было когда-то французской землей, должно отойти к Франции! Как жаль, что ваше высочество не вышли замуж за наследника Карла! Вы бы могли стать великой королевой! – сказала Фьора.

– Вы считаете, что я могла бы выйти замуж за восьмилетнего ребенка? – воскликнула со смехом Мария. – Он, конечно, претендент на корону Франции, но я смогу быть неплохой императрицей Германии! Но закончим с этим. Вам совершенно верно сказали: Филипп был здесь в начале года. Я предполагаю, что Великий Бастард узнал эту новость от мадам де Шулембург. Она близкая подруга его жены...

– Да, от нее. Могу я теперь спросить, где находится мой супруг?

Герцогиня встала и несколько раз прошлась по комнате, прежде чем остановиться против Фьоры.

– Откуда мне знать? Он пробыл здесь два или три дня. Вы, Селонже, как будто не в состоянии долго оставаться на одном месте.

– Куда он мог поехать, как вы думаете? – Фьора с надеждой посмотрела на Марию.

– Не знаю. Я даже не поняла, зачем он приехал. Мы все могли наблюдать только его мрачное лицо. И это в самые веселые праздники!

Фьора с трудом сдержала презрительную улыбку. Напрасно в жилах этой принцессы бежала бурная кровь Карла Смелого, никто бы в это не поверил! Со своим нежным цветом лица и мечтательными глазами, в платьях, скроенных на немецкий манер, которые делали грудь совершенно плоской, и в этих золотых кружевах, которые так тяжело на нее давили, она ничем не напоминала великую и трагическую легенду, которая создалась вокруг последнего из герцогов Бургундских! Мрачное лицо? Уж не думала ли она, что человек, который столько выстрадал, столько перенес, заявится к ней с улыбкой на лице и начнет танцевать на балах круглые сутки?

– Я полагаю, мадам, что он искал здесь чего-то невозможного, – сухо сказала она. – Того, что вы не смогли бы ему дать!

– Чего же именно?

– Любви. Мне кажется, что он любит ваше высочество, что он всегда вас любил, и ему невыносимо, что вы замужем и счастливы, а ведь вы счастливы, не так ли, мадам?

– Бесконечно! Я имела счастье дать своему любимому супругу сына, и не исключено, что скоро подарю и второго!

– Это так естественно. А он, который в прошлые годы отдавал все, что у него было, для служения вашему отцу, думал, что он имеет право на нечто большее, и, видимо, понял, что его мечтам больше здесь нет места! Признаюсь, я была введена в заблуждение, мадам. Я надеялась, что, по крайней мере, вы его послали с каким-то поручением.

– Ничего подобного! Мы в ссоре с французским королем. Какое же поручение я могла бы ему дать?

– Я думаю, – холодно ответила Фьора, – что монсеньор Карл, да будет земля ему пухом, знал бы, как можно использовать такого человека, который ради служения вашему высочеству рисковал собственной головой! Бургундия ушла от вас, не так ли? Мне кажется, что вы не сохраните ничего из того, что досталось вам в наследство, если не умеете ценить преданных слуг. Человек обладает тем, чего заслужил.

Молодая герцогиня, лицо которой сильно покраснело, не успела ничего на это ответить: к ней стремительно приближался молодой человек, с грубым лицом под копной белокурых волос, постриженных коротко на немецкий манер.

– Что мне сказали, сердце мое? Вы отказываетесь ехать на охоту? Вы хотите лишить меня вашего общества? Что это за каприз?

– Это вовсе не каприз, мой повелитель! Мне хотелось принять эту даму, которую вы сейчас видите. Это супруга графа де Селонже.

Фьора уже поняла, кто это появился, и низко склонилась перед сыном императора Фридриха. Тот оценивающе посмотрел на нее и улыбнулся:

– Здравствуйте, мадам! Вашему супругу крупно повезло, вы очень красивы! Но все же, с вашего согласия, я заберу у вас герцогиню, потому что без нее охота мне не в радость. У вас будет достаточно времени для беседы после нашего возвращения.

– Не смею вам препятствовать, монсеньор, – ответила Фьора. – К тому же мадам герцогиня рассказала мне все, что я ждала от нее услышать!

Улыбка Максимилиана стала бы еще шире, если это было возможно. Взяв жену за руку, он направился с нею к дверям.

– Вот и прекрасно! Послезавтра мы устраиваем бал. Приходите вечером и танцуйте в свое удовольствие! Я желаю вам доброго вечера, мадам!

Супруги ушли, и Фьора осталась одна в компании с мадам Гальвин, которая появилась в комнате одновременно с принцем. Несмотря на то, что в этой удобной и уютной комнате было тепло, Фьора чувствовала пронизывающую душу сырость и холод и вся как бы застыла, наблюдая языки пламени, танцующие на дубовых поленьях и иногда выглядывающие из решетки камина. В это время фрейлина слегка кашлянула:

– Позвольте вас проводить в сад, мадам.

– А почему в сад? – удивилась Фьора. – Почему не до выхода?

– Потому что в саду находится один человек, который очень хочет поговорить с вами... и который потом проводит вас.

– Кто это?

– Мадам де Шулембург. Она видела, как вы подъехали.

Фьора сделала знак, что все поняла. Она сама хотела разыскать эту даму по приезде, но посчитала, что свидание с герцогиней было более важным и срочным. Результат недавней беседы оказался слишком ничтожным, и ей хотелось узнать как можно больше о своем супруге. Пока она вслед за мадам Гальвин спускалась вниз, до нее доносился шум отъезжающего на охоту двора: пение рожков, лай собак и крики егерей, но все это постепенно растворялось в городском шуме. Ей пришла в голову мысль, что веселее еще никто не терял целую империю. Этой влюбленной паре, которой предстояло надеть на себя корону Карла Великого, никогда не испытать страстного стремления сражаться за мечту...

– Вы что-нибудь узнали? – произнес боязливый голос, и тут Фьора заметила, что за это время у нее изменилась попутчица, и сейчас она находилась в компании уже довольно пожилой женщины, закутанной, как зимой, в бархат и лисьи меха, которая опиралась на палку, глядя на нее светлыми, полными сочувствия глазами.

Она попыталась улыбнуться в ответ, но безрезультатно.

– Ничего нового, монсеньор Антуан мне уже все это рассказал: мой супруг был здесь в конце года; ах, нет, кое-что все-таки есть! Герцогиня была так любезна и сообщила мне, что он оставался здесь недолго, у него был мрачный вид, который всех шокировал в праздничные дни, и что он уехал, не объяснив куда.

– Бедное дитя! Да, это немного... Давайте пройдемся! И дайте мне вашу руку!

Они прошли несколько шагов по длинной аллее, усыпанной великолепным песком, миновали садовника, который подстригал поблизости кусты.

– Вам ничего не рассказали о споре? – поинтересовалась мадам де Шулембург.

– Споре? Между Филиппом и...

– И герцогом Максимилианом! Тот застал вашего мужа коленопреклоненным перед Марией. Герцог чрезвычайно разгневался и потребовал его немедленного отъезда, не пожелав слушать никаких объяснений. Но граф не из тех людей, которых можно так просто выгнать. Прежде чем уйти, хлопнув дверью, он высказал герцогу, что тот недостоин называться зятем покойного герцога Карла и что он сам готов скорее умереть, чем служить такому господину. Граф де Селонже едва успел уехать, и если его не арестовали, то в этом заслуга только одной герцогини.

Но Фьора обратила внимание только на первые слова мадам де Шулембург, которые полностью подтверждали то, о чем она постоянно думала: Филипп любил Марию Бургундскую и осмелился ей об этом сказать. К тому же она не особенно отрицала это, когда Фьора в их беседе упомянула о тех же чувствах.

Внезапно она поняла, что в разговоре наступила тягостная пауза, и постаралась скрыть подступившие слезы.

– Как все это странно! – произнесла она с нарочитым безразличием. – Я виделась с Максимилианом, и он был... весьма любезен! Он даже пригласил меня на ближайший бал!

Пожилая дама рассмеялась:

– Не удивляйтесь этому! Это так на него похоже! Он никогда не умел мыслить последовательно. Кроме того, хотя он и кажется влюбленным в свою маленькую герцогиню, он все же не совсем равнодушен к женским чарам! Ему даже пришлась по душе идея танцевать с женой своего предполагаемого врага! Добавьте к этому, что он обожает веселье и любит устраивать праздники!

– Допустим, но почему мадам Мария ничего не сказала мне?

– Она, видимо, испугалась, что вы потребуете других объяснений, а ей это ни к чему. К тому же это могло бы вызвать недовольство ее супруга, которого она искренне любит... Ее единственное желание – это видеть, как он счастлив рядом с нею и маленьким Филиппом. А все, что может помешать этому спокойному счастью... Не забудьте, что она никогда не знала настоящей семейной жизни. Не так просто быть самой богатой в Европе наследницей!

– Наследство уже растаяло, – сухо сказала Фьора, – и ее это совсем не заботит. Но я спрашиваю себя: по какой причине она меня приняла?

– А как же любопытство? Как удержаться от желания встретить таинственную мадам де Селонже, эту флорентийку, о которой рассказывают чудеса и которую Карл Смелый возил за собой в каждый поход, как какую-то пленную королеву? Я совершенно уверена, что у вас от таких разговоров звенит в ушах!

– Да нет... И меня это не волнует.

– А что же тогда волнует? – с любопытством посмотрела на нее мадам де Шулембург.

– Судьба Филиппа. То, что с ним стало. Я ищу его уже несколько месяцев, а он постоянно ускользает от меня! Вот вы с ним разговаривали: можете вы мне сказать, куда он мог отправиться?

Мадам де Шулембург посмотрела на Фьору с глубоким сожалением. Симпатия к этой прекрасной молодой женщине росла в ней с каждой минутой все больше.

– Если бы мне было это известно, я бы вам давно все сказала. Но коль скоро вы хотите продолжать ваши поиски, то вам следует направиться в Бургундию.

– Вы думаете, что он мог туда вернуться? – удивилась Фьора. – Это было бы безумием, потому что он только чудом избежал эшафота, а, насколько мне известно, сейчас там все принадлежит королю Людовику. Говорят, что Франш-Конте, этот последний бастион, тоже пал?

– Без сомнения, но Бургундия, в которой стоят французские солдаты, это для графа де Селонже как плевок в лицо, как рана, которая постоянно ноет!

Хотя обе женщины шли довольно медленно, они все же скоро оказались у крытого входа в галереи, где к этому времени практически никого не было.

– Могу ли я попросить у вас совета? Что бы вы сделали на моем месте?

– Если вы хотите и вправду его найти или хотя бы его следы, то поезжайте в Селонже! В отчаянии всякий человек стремится к своим корням, к родному дому...

– Я, конечно, об этом думала, – кивнула головой Фьора, – но мессир де Латремойль поставлен наблюдать за замком!

– Городом правит теперь не он, а мессир д'Амбуаз, который настроен гораздо более миролюбиво! А где вы сами живете?

– В Турени. Если он приедет туда, мне дадут знать. С Нового года прошло уже достаточно времени!

– Тогда отправляйтесь в Бургундию и начните с Селонже! – посоветовала мадам де Шулембург. – Будьте готовы к тому, что ваш супруг пока вынужден скрываться. И вы сами подвергнетесь многочисленным и, может быть, тяжелым испытаниям! Короче, лучше всего возвратиться домой и там ждать!

– Чего? Его возвращения? Он никогда не вернется!

– Если так, то перестаньте упрямиться! Вот были бы у вас дети!

– У нас есть сын! – ответила Фьора и с горечью добавила: – Один только бог знает, сколько времени мы провели вместе, но этот брак закончился рождением ребенка. Только Филиппу об этом ничего не известно.

– Тогда надо поехать и сказать ему об этом! Ищите и найдите его, но если ваши поиски останутся напрасными, то вернитесь к своему ребенку: пусть он не будет сиротой! Храни вас господь, моя дорогая! Я буду молиться за вас!

Мадам де Шулембург обняла Фьору, перекрестила ее, а затем, закутавшись в пальто, прихрамывая, продолжила свой путь по аллее сада. Фьора проводила ее взглядом, в последний раз посмотрела на великолепный дворец, построенный Карлом Смелым, который теперь представлял собой пустую декорацию, лишенную былого величия, а потом направилась к Флорану, который уже давно прогуливал лошадей.

За совместную дорогу молодой человек привык к тому, что Фьора постоянно молчит. Поэтому юноша не осмелился ничего спросить, когда увидел ее со слезами на глазах, но понял, что ей не терпится уехать из этого дворца, куда она стремилась с такой надеждой. Он торопливо помог ей сесть в седло и осторожно вложил в ее холодные пальцы поводья. Затем он проехал вперед, чтобы придержать ворота, посторонился и дал Фьоре проехать первой, после чего занял свое обычное место позади хозяйки. Когда они подъехали к постоялому двору, Флоран увидел, что по ее застывшему лицу тихо скатываются крупные слезы. Этого он уже не мог вынести.

– Этому надо положить конец! – пробурчал он. Он помог Фьоре спешиться, позвал конюхов, приказал им заняться лошадьми и взял руку молодой женщины, которая выглядела отрешенной и словно бы ничего не замечала вокруг. Флоран проводил свою госпожу в комнату, вошел вместе с нею, усадил ее в кресло и стал перед нею на колени, сжимая в своих руках ее пальцы, которые показались ему холодными, как лед.

– Донна Фьора, я всегда думал, что вы мне доверяете...

Она с недоумением посмотрела на молодого человека, словно не понимая, что он от нее хочет.

– Это так, Флоран, – произнесла она бесцветным голосом, – но почему вы в этом сомневаетесь?

– Потому что я стал для вас чем-то вроде мебели. С тех пор как мы уехали из Божанси, вы меня не замечаете! Мы мчались как бешеные, но вы даже не соизволили объяснить мне ваши намерения!

– А вам это действительно нужно?

– Нет, если я для вас только слуга, но вы должны знать, как я вам предан, и поэтому я не хочу больше видеть, как вы мучаетесь и страдаете в одиночестве! Если бы здесь была госпожа Леонарда, разве вы молчали бы так и с нею? Ведь нет? Вы бы доверились ей! О, я, конечно, не смогу ее заменить, но скажите мне, как вам помочь, что сделать, чтобы вы не были такой несчастной, а то, что вы несчастны, написано у вас на лице!

Фьора покачала головой и легко коснулась щеки молодого человека.

– Что я могу вам сказать, когда я и сама не знаю, что делать? Встаньте, Флоран, и принесите нам что-нибудь выпить, но только не пива! Принесите вина, а потом мы вместе составим план и постараемся принять какое-нибудь решение.

– А разве мы не собираемся возвращаться?

– Нет, – покачала головой Фьора. – По крайней мере, не теперь.

– А куда мы направимся?

– В Бургундию. Вероятно, пришло время побывать в Селонже. Я была там... совсем недолго, когда только что приехала из Флоренции, четыре года назад.

– И больше никогда там не были? – спросил Флоран.

– Нет. Странно, не правда ли, носить имя и обладать титулом, но совершенно ничего не знать, что за ними скрывается?

Через час под влиянием отличного вина Фьора и Флоран решили, что им необходимо ехать в Селонже.

– Это единственное место, куда стоит ехать! – утверждал молодой человек. – Ведь оно наверняка последнее убежище вашего супруга.

– Но за замком следят люди короля!

– Может быть, но есть еще и деревни, соседи... Если мессира Филиппа там любят...

– Я думаю, что да... По крайней мере, так мне говорила Леонарда, а она сама оттуда.

– Тогда что мы здесь делаем? Признаюсь, что я не могу понять, почему мы уже не в дороге? А чем вы так расстроены?

– Это трудно объяснить, Флоран, но у меня такое впечатление, что я гоняюсь за тенью! – с горечью призналась Фьора.

Она не добавила, что устала от дорог, по которым пускаешься в путь с надеждой в сердце, но которые ничего не приносят, кроме очередной неудачи и новых печалей; эти бесцельные дороги проходят через всю ее жизнь. Сейчас она собирается в очередной путь, но что ждет ее в его конце? Осознание того, что Филипп никогда ее не любил и что ее жизнь как жизнь женщины закончилась, едва успев начаться?

Часть III

Королевское правосудие

Глава 1

Могила Карла Смелого

В Сен-Дизье Фьора решила изменить маршрут своего путешествия.

Они с Флораном остановились в одном из придорожных трактиров и теперь сидели на большой кухне вместе с другими постояльцами за общим ужином, так как за это время Фьора решила переодеться в мужской костюм. Она с интересом прислушивалась к разговору двух лотарингских купцов, которые направлялись в Труа. Эти двое после того, как утолили свой аппетит, принялись воздавать похвалы герцогу Рене II, который после решающей битвы, когда погиб Карл Смелый, всерьез принялся за восстановление Нанси, развитие торговли, а также принял несколько законов, которые непосредственно способствовали заживлению ран, нанесенных городу войной. Ему хотелось вернуть его обитателям вкус к работе и радостям жизни.

– Еще ни один герцог, – говорил первый, – не раздавал столько милостыни и не тратил с большим великодушием свою казну, хотя сам со своей семьей живет в полуразрушенном дворце. Но у него на первом месте всегда стоит город! Монастырям, которые в войну были разрушены или так или иначе пострадали, он оказывает помощь в первую очередь.

– О монахах из церкви Святого Георгия ему не придется сильно заботиться, они сейчас такие же жирные, как и до войны, – заметил его собеседник.

– Пока он больше помогает бенедиктинцам. Они молятся за всех погибших в войнах с Бургундией, а это им не приносит никакого дохода.

– Они еще молятся за упокоение души Карла Смелого, который принес людям много горя и поэтому очень нуждается в молитве! Говорят, что сам господин Рене часто ходит помолиться на его могилу, где день и ночь горят свечи. Кажется, что герцог собирается основать новый монастырь кордельеров, а в его главной церкви устроить усыпальницу для себя и своих потомков. Он не хочет, чтобы его похоронили рядом со смертельным врагом.

– Это ясно, но не проще было бы перезахоронить бургундца в Дижоне?

– Это же сыграет на руку его сторонникам! Все же удачно получилось, что Карл и после смерти остается здесь пленником!

– Не думаю, что это удачный выход! На его могилу уже приезжают люди отовсюду. Скоро она превратится в настоящую святыню!

Тут торговцы встали из-за стола и покинули трактир. Фьора посмотрела им вслед, а затем жестом подозвала трактирщика:

– Далеко ли отсюда до Нанси?

– Около двадцати лье. Для такой хорошей лошади, как у вас, это совсем немного, молодой господин. Вам тоже захотелось посмотреть могилу герцога Карла?

– Может быть...

И она улыбнулась Флорану, который вопросительно смотрел на нее.

– Я думаю, что мы можем завернуть в Нанси. Время у нас есть!

– Вы и вправду хотите туда поехать? – спросил пораженный юноша. – Вы были там не так уж и счастливы!

И он напомнил, что когда они с Леонардой в сопровождении Мортимера приехали в этот город, то нашли Фьору не только пленницей Карла Смелого, но к тому же раненой и в очень тяжелом состоянии.

– Когда вы туда приехали, да, но зато потом, после смерти Карла, у меня было три счастливейших дня, – неожиданно для себя призналась она. – Три дня – это очень немного, но для меня они не имеют цены! Кроме того, там находится один человек, о котором мне говорили в Риме. Признаться, я об этом забыла, но было бы непростительно приехать в Нанси и не выполнить поручение.

Она смолкла. Флоран понял, что больше ничего не услышит, а вопросы задавать не стал, потому что заранее знал, что отвечать на них она не станет. Он просто проводил молодую женщину до дверей ее комнаты и пожелал ей доброй ночи.

Назавтра, вместо того чтобы направиться в сторону Жуанвилля и Шомона, путешественники свернули на восток, по направлению к Нанси.

Для герцога Лотарингского срок в два года был слишком мал, чтобы полностью залечить раны, нанесенные войной, следы которой можно было видеть повсюду: сожженные деревни, на пепелищах которых храбро вырастали новые, восстановленные дома, полуразрушенные крепости и замки, монастыри и аббатства, превращенные в строительные площадки, на которых монахи, взобравшись на лестницы, дружно работали молотками и пилами. Дороги были настолько испорчены колесами тяжелых военных повозок, что теперь на них не росла трава, а на полях взамен навсегда ушедших мужчин работали почти только женщины. На кладбищах и по обочинам дорог появилось много новых крестов, отмечавших могилы бывших врагов, похороненных вместе. Однако, озаренные лучами весеннего солнца, эти края будили в сердцах надежду и доказывали мужественный характер здешнего народа.

Картина, представившаяся им в Нанси, тоже свидетельствовала о возрождении: рвы, прорытые бургундцами, были засыпаны, а на особо пострадавших от войны улицах трудилось множество народа. Город, который сражался из последних сил и в конце концов победил, был сильно разрушен, но тем приятнее было видеть на месте пробитых ядрами пушек и обгоревших крыш новые кровли из разноцветной черепицы. На городских стенах часовые несли дозор, и их начищенное до блеска оружие отражало веселые солнечные зайчики. Мирный вид горожан свидетельствовал о том, что теперь бояться нечего: ни один враг не спустится больше с окрестных холмов, никогда больше не раскинется вокруг огромный военный лагерь под черно-лиловым знаменем, вышитым серебром. Стада овец могли спокойно пастись у озера Сен-Жак, поскольку с окружающих его лугов были убраны и похоронены тела погибших.

Город хорошо охранялся. Путешественники поняли это, когда они через ворота ла Крафф въехали на главную улицу Нанси и их остановила стража. Здоровый детина, одетый в железо с ног до головы и в полном вооружении, принялся у них спрашивать, кто они и зачем сюда явились.

– Мы совершаем паломничество, – ответила Фьора, – и приехали помолиться на могиле последнего герцога Бургундского. Это не запрещено?

– Конечно, нет. Сейчас таких, как вы, приезжает все больше. Вы сами из Бургундии?

– Почти. Я – графиня де Селонже, и монсеньор Рене очень хорошо знает моего мужа. Впрочем, и меня тоже, но я не собираюсь надоедать ему, а хочу просто помолиться на могиле.

– Где вы намереваетесь остановиться? – продолжал расспросы стражник.

– Пока не знаю. Сразу после войны здесь не оставалось ни одного трактира, но теперь, наверное, какой-нибудь открылся?

– Да. Но если вы жили в городе после осады, вы должны кого-то знать?

Этот допрос начал раздражать Фьору, которая сильно устала в дороге. Тем более что за это время она успела заметить, что в город пропустили нескольких всадников, которые, по всем приметам, проделали долгий путь, но их никто ни о чем не спрашивал.

– Что означают эти вопросы? – надменно спросила Фьора. – Пошлите кого-нибудь из стражников во дворец и узнайте, могу ли я проехать в монастырь Святого Георгия? Свое имя я вам назвала: считайте, что это большая любезность с моей стороны.

– Дело в том, что вы говорите странные вещи. Вы похожи на юношу, а называете себя...

– Графиня де Селонже. Я путешествую в таком платье, потому что так удобнее, но если вы мне не верите...

Фьора сняла с головы шляпу, и ей на плечи упали густые блестящие волосы.

– Вам этого достаточно? – спросила Фьора. – Немного найдется мужчин с такими длинными волосами.

– Верно, – кивнул солдат, – но все это очень странно. Женщина, переодетая в мужчину! Виданное ли это дело?

– Это происходит чаще, чем вы думаете. Вы разве никогда не слышали про Орлеанскую Деву? Ее не так часто видели в юбках!

– Это правда! – ответил стражник, которому, должно быть, нравился такой разговор. – Но она-то воевала, а вы вполне можете быть шпионкой!

– Так мы никогда не закончим, – шепнул ей Флоран, которому тоже не терпелось оказаться в городе.

Фьора не собиралась поддаваться этому солдафону. Войдя в кордегардию, она нашла бумагу и перо и, положив все это перед собой, села верхом на табурет и написала на листе несколько строк, поставив внизу свою подпись, а затем передала бумагу стоящему рядом стражнику.

– Не окажете ли вы мне любезность, – сказала она, – отнести это письмо во дворец, который находится совсем рядом? Я это знаю, потому что там жила. А ответ я подожду здесь.

Стражник нерешительно крутил письмо в руке, когда в помещение вошел мужчина, уже довольно пожилой, но элегантно одетый в костюм из тонкого сукна красного цвета и небрежно наброшенный поверх этого костюма плащ.

– Сержант Гаше, – резко сказал он, – я пришел вас предупредить, что ожидаю прибытия груза пряностей, который я заказал на равных паях с мессиром Жербевилле, лотарингским бальи, и надеюсь, что вы не будете чинить мне препятствия, как это было в прошлый раз, когда я провозил муку.

– Конечно, мессир Маркез, конечно! – стал уверять сержант, и если бы не металлические доспехи, то он бы сложился в поклоне пополам. – Вы должны знать, что я вам искренне предан и всегда рад служить!

Но торговец не слушал его. Он вглядывался в сидящего перед ним красивого молодого человека, и улыбка появилась на его лице, изрезанном мелкими морщинками. Протянув руки в дружеском приветствии, он направился к сидящему.

– Донна Фьора! Ведь это вы, я не ошибся? – воскликнул торговец.

– Конечно, я, мессир Маркез! – ответила она, приветливо улыбаясь. – Я так рада видеть вас!

– Надеюсь, что вы остановитесь у нас?

– Я бы не осмелилась. В прошлый раз я доставила вам столько хлопот, вам и вашей супруге!

Именно в дом Маркеза и его жены перенесли тогда раненую Фьору, после дуэли между Кампобассо и де Селонже. Там ее приняли со всем возможным вниманием и гостеприимством, и именно в их доме спустя год она провела те три дня вместе с Филиппом де Селонже, которые навечно остались в ее памяти. В те дни Маркез дал приют в своем доме останкам наполовину объеденного волками Карла Смелого, найденного на льду озера.

– Только не говорите этого при Николь! – воскликнул тот. – Безо всяких разговоров я беру вас с собой! Не забудьте о моем грузе, сержант!

– Слушаюсь, мессир Маркез! Все будет сделано!

Скоро Фьора, поддерживаемая под руку своим старым другом, вместе с Флораном, который вел на поводу лошадей, поднимались вверх по Новой улице. Она предпочла бы появиться в этом городе незамеченной, но встреча с Маркезом пришлась как нельзя более кстати после того, как она узнала о том, что герцога Рене в городе нет. Ее письмо не нашло адресата, и тогда неизвестно чем бы кончилось ее разбирательство с сержантом Гаше.

Дом Маркезов почти не пострадал от войны, и вид его пробудил во Фьоре множество отрадных и горьких воспоминаний. Она сама не могла толком разобраться, какие же из них были для нее важнее. В этом доме она лежала с глубокой раной на плече, но здесь же она после долгой разлуки встретилась с Леонардой, которая прошла огни и воды, чтобы увидеть свою любимицу. Здесь она провела радостные дни встречи с Филиппом, но в этом же доме случился и разрыв с ним, в котором Фьора не переставала себя упрекать, считая свой поступок самой большой из всех ошибок.

Николь Маркез приняла ее так, как будто они расстались только вчера. Эта крупная и обычно довольно сдержанная в своих чувствах женщина обняла ее как родную сестру, и Фьора поняла, что ее действительно рады видеть. Но когда хозяйка открыла дверь в ту комнату, откуда она ранним январским утром, завернувшись в покрывало, гордо, как королева, ушла, Фьора не выдержала и разрыдалась.

В недоумении Николь Маркез обняла ее за плечи.

– Простите! – прошептала она. – Я отведу вас в другую комнату!

– Нет, нет... умоляю вас... Не обращайте внимания, – Фьора вытерла слезы. – Это ничего... Мне необходимо возвратиться в прошлое, даже если это так тяжело! Ведь меня привело сюда именно паломничество в прошлое!

– Я никогда не поверю, что и вас привело сюда желание поклониться праху покойного герцога Карла! – покачала головой Николь.

– Да, это не совсем так. Вы не помните молодого Баттисту Колонна, которому поручили меня охранять?

– И который так вас полюбил? Я его хорошо помню. Он и не уезжал из нашего города, а ушел в монастырь Пресвятой Богородицы.

– Он уже успел дать обет? – спросила Фьора.

– Трудно сказать, что на самом деле происходит в монастыре бенедиктинцев, но, судя по всему, нет. Сейчас, безусловно, монахов гораздо меньше, чем до войны, но если этот мальчик дал обеты, от которых уже нельзя отказаться, то тогда ему было бы невозможно покинуть стены монастыря. Однако он каждое утро приходит сюда молиться вместе с несколькими монахами и следит за могилой Карла Смелого. Священники церкви делать этого не хотят и ужасно довольны, что могут переложить такой тяжелый труд на кого-то другого. Если желаете, то можете пойти взглянуть на него во время утренней мессы. Вы его точно там увидите.

На другое утро, накинув темную вуаль, Фьора отправилась к ранней мессе. Прежде чем опуститься на колени перед главным алтарем, она поискала глазами могилу герцога и без труда нашла ее там, где ей указала Николь. Вокруг нее, как почетная стража, стояло несколько зажженных свечей, а на самой могильной плите горела красноватым светом масляная лампада. В храме никого не было, но когда по окончании службы Фьора повернулась и посмотрела на могилу еще раз, то заметила коленопреклоненную фигуру человека в белом монашеском плаще, которая, спрятав лицо в ладони, погрузилась в глубокую молитву.

Фьора бесшумно приблизилась. Она не сомневалась, что это точно Баттиста Колонна.

Опустив руки, он наклонился, чтобы коснуться губами мраморной плиты, а когда поднялся, Фьора легонько коснулась его плеча.

– Баттиста! – позвала она. – Не хотите ли поговорить со мной?

Он вздрогнул и выпрямился так быстро, что наступил на край плаща и чуть не упал. Фьора поддержала его и с замершим сердцем смотрела на его юное лицо, которое привыкла видеть таким веселым и беззаботным. Посты и воздержания оставили на нем свои печальные следы. Даже голос юноши показался ей другим, когда она услышала его:

– Донна Фьора!.. Что вы здесь делаете?

– Этот вопрос я хотела бы задать вам, мой друг. Что могло заставить вас похоронить себя здесь заживо, вместо того чтобы вернуться к семье в Рим?

– Я поклялся посвятить свою жизнь служению герцогу Карлу и исполняю свою клятву.

– Там, где он сейчас находится, ваши заботы ему не нужны! – возразила Фьора.

– Откуда вы можете знать... Впрочем, я не один: посмотрите на соседнюю могилу! В ней лежит Жан де Рюбампре, который тогда правил в Нанси, – его тело нашли рядом с телом герцога. Милосердному герцогу Рене – настоящему рыцарю – было угодно окружить моего господина после смерти друзьями.

– Тем более я права. Тени охраняют тень, и ей не нужны живые, а в Риме...

– Рим – это просто клоака! – резко ответил молодой человек. – А теперь, донна Фьора, я пойду. У меня много дел!

– Но...

Она не успела ничего добавить, как Баттиста, придерживая полы плаща, чуть ли не бегом направился к выходу из церкви. Фьора с недоумением проводила его взглядом и уже собралась отправиться за ним следом, но передумала. Вместо этого она встала на колени перед могилой и обратилась к богу с молитвой о даровании мира и покоя душе тому, кого она так ненавидела, но притягательную силу которого ощутила на себе и даже стала его другом и искренне оплакивала его смерть, не оставив на сердце никакого зла. Она всегда будет помнить Карла Смелого таким, каким видела при их последней встрече, утром, перед решающим боем: рыцарь в золотых доспехах, шлем которого венчал грозный лев, медленно уходящий в ледяной туман с поднятой в прощальном жесте рукой. Туман так и не расступился перед ним до самой смерти...

Часто она спрашивала себя, каким бы было их будущее, если бы герцог Карл остался жив. Нашел бы он способ продолжать свои безумные войны, которые обескровили Бургундию и несли смуту во Фландрию? Конечно же, нет. Но он из последних сил продолжал бы сражаться и гнаться за своей мечтой о создании великой империи до тех пор, пока смерть не забрала бы с собой его самого и всех его верных соратников. В конечном итоге все получилось бы так, как он того хотел, и само гордое величие его смерти утешило бы и его гордость. Но было несправедливо, что этот юноша целиком захвачен уже закончившейся драмой и ослеплен ореолом, который успели создать вокруг его господина.

Фьора решила, что с Баттистой они еще обязательно встретятся. Из церкви она вышла на рыночную площадь, где остановила прохожего, чтобы узнать, как пройти к монастырю Пресвятой Богородицы. Человек показал ей на виднеющуюся в глубине улицы верхушку колокольни, наполовину срезанную выстрелом пушки.

Подойдя к воротам, Фьора потянула за веревку колокола, висевшего рядом со старой, но тщательно обитой железными полосами дверью с зарешеченным окошком, которое напоминало тюремное. В окошке показалось полное лицо какого-то человека, которому она объяснила, что просит настоятеля этого святого дома уделить ей немного времени для короткого разговора наедине. Окно вновь закрылось, и ей пришлось довольно долго ждать, пока дверь опять не приоткрылась, давая ей проход. По другую сторону двери привратник с не менее дородной, чем его лицо, фигурой молча сделал ей знак следовать за собой и провел в небольшой, с низким потолком зал, сырой и почти без мебели. Но та комната, в которую они спустились по нескольким ступенькам, производила просто гнетущее впечатление. Сердце молодой женщины горестно сжалось. Юный Баттиста, похороненный в этой могиле в течение двух лет, – какая жуткая бессмыслица! Неужели надо было так любить Карла Смелого, чтобы приговорить себя к этому медленному угасанию!

Бесшумно вошел монах, и Фьора изложила ему свою просьбу: она хотела бы поговорить с молодым послушником, которого в миру звали Баттиста Колонна.

– Я приехала из Рима, – добавила она, – и у меня для него новости из дома.

Эта ложь вырвалась у нее вполне естественно по той причине, что она была готова использовать любые средства, чтобы вырвать юношу из этой мрачной, гнетущей обстановки, для которой он, конечно, не был создан. Да и не так уж она и солгала. Антония, которая и послала ее сюда, была двоюродной сестрой Баттисты и очень его любила.

– Вы не могли бы передать ваше послание мне? – промолвил настоятель, бросив на просительницу изучающий взгляд, который очень не понравился Фьоре.

– Это не письмо, меня просили кое-что передать ему на словах, смысл которых он не поймет, если это передадите ему вы, ваше преподобие. Простите мне мою откровенность.

Но монах решил не сдаваться так просто.

– Семья – это очень расплывчатое понятие. Я думаю, что в данном случае речь идет об одном из ее членов. Можете вы мне сказать, кто это? Поймите, дочь моя, я отвечаю за душу этого юноши и не могу позволить вам нарушить мир, который он с таким трудом наконец обрел, – поспешно добавил он, увидев нахмуренные брови молодой женщины.

– Вы так боитесь, что этот мир легко нарушить? Если это – настоящий мир, то никакие события извне не смогут его коснуться! Я могу вам сказать вот что: никто из семьи Колонна – а семья действительно большая, я с вами вполне согласна – не в состоянии понять, почему пятнадцатилетний мальчик решил остаться здесь, так далеко от своих родных?

– Нам это давно известно, мадам. Сюда приезжал его отец, и Баттиста отказался с ним встретиться. Вам это должно быть известно.

– Меня послал не он.

– Тогда кто?

– С позволения вашего преподобия я скажу это самому Баттисте, – ответила Фьора, которая начинала терять терпение. – Я хочу с ним поговорить, и ему не удастся спрятаться от меня за этими стенами или сбежать, как он это недавно сделал. Тогда это совсем не тот человек, которого я когда-то знала, а абсолютно другой: тот, кто потерял мужество и боится посмотреть в лицо правде!

Ей показалось, что внушительные очертания фигуры настоятеля каким-то странным образом начали раздваиваться, и появилась еще одна тень, одетая тоже в белое: Баттиста вошел так, что она этого не заметила.

– Вы правы, донна Фьора, я больше не тот, что был прежде. Но не обвиняйте меня понапрасну в отсутствии мужества!

Несмотря на гнетущую атмосферу этого дома, Фьора едва не рассмеялась. Уже то, что молодой Колонна сохранил здоровую привычку подслушивать у дверей, говорило о том, что не так уж он и изменился, как говорил.

– Отчего же вы тогда убежали от меня там, в церкви? Когда-то ведь мы были друзьями...

– Мне кажется, что это было очень-очень давно...

– Прошло всего два года, Баттиста, – возразила молодая женщина. – Это не так уж много!

Она замолчала и стала выразительно смотреть на настоятеля. Он понял, что в его присутствии она больше ничего не скажет, и решил с достоинством уйти.

– Вы найдете меня в часовне, сын мой, – тихо проговорил он. – Я буду молиться о том, чтобы господь избавил вас от козней грешного мира.

– Благодарю вас, отец, но надеюсь, что с божьей помощью найду силы, чтобы самому справиться с ними! – откликнулся Баттиста.

– Странно слышать это, – резко заметила Фьора, – не помню, чтобы когда-нибудь я вам расставляла ловушки!

– Знаю, донна Фьора, и прошу прощения, если я вас обидел... но прежде я никогда не слышал от вас ни слова лжи!

– А в чем я солгала? Когда?

– Только что, упомянув в разговоре одно лицо... Разве вы не сказали, что приехали из Рима? Вы – из Рима? Что вы там могли делать?

– Вам придется еще раз извиняться, Баттиста! Я, правда, еду не прямо из Рима, но мне пришлось там пробыть не по своей воле в течение нескольких месяцев. Иначе где бы я могла встретить вашу кузину Антонию?

Внезапно прихлынувшая к щекам кровь на какое-то время превратила молодого послушника в прежнего милого юношу, его черные глаза засияли, но это продолжалось недолго.

– Антония! – вздохнул Баттиста. – Она все еще помнит обо мне?

– И гораздо сильнее, чем вы предполагаете.

– В это так трудно поверить! Я узнал, что ее хотят выдать замуж...

– Ваши сведения сильно устарели. Сейчас Антония носит имя сестры Стефании и находится в монастыре Святого Сикста, где мы встретились и подружились.

– Антония – в монастыре? Это немыслимо! – воскликнул изумленный юноша.

– А мыслимо ли видеть вас в этой одежде? Могу добавить, что в монастырь она ушла не по своей воле. Папа римский хотел выдать ее за одного из своих племянников, Леонардо, самого гнусного типа из этой семейки. Она выбрала монастырь. А отец Антонии, для того чтобы смягчить гнев папы, был вынужден расстаться с большей частью ее приданого. Скажу еще, что она до сих пор не приняла монашеский постриг, и только от вас зависит, согласится ли она на это когда-нибудь... Сюда я приехала по ее просьбе!

Отойдя от Фьоры на несколько шагов, Баттиста прислонился к невысокой ограде вокруг креста, как бы ища защиты под его сенью. Он еще сильнее побледнел, и молодая женщина ощутила безграничную жалость к этому вконец запутавшемуся мальчику.

– Вы ей писали прежде? – осторожно спросила она. – Отчего же перестали?

– Я перестал писать, когда узнал, что она собирается замуж! Я ее... очень любил и не захотел, чтобы между нами что-то сохранилось. Мне казалось, что так будет намного легче, и какое-то время так и было. Пока был жив монсеньор Карл, все шло по-другому, рядом с ним все было проще, особенно прекрасные мечты о рыцарстве. Та жизнь была как раз для меня, и я был почти счастлив. Затем появились вы, и наступили совсем прекрасные дни...

– Вы ей писали в то время и сообщили про меня? – спросила Фьора.

– Да, – кивнул Баттиста. – Я перестал ей писать почти сразу после вашего появления. От Антонии больше ничего не было, и я решил, что она вышла замуж. Почему же она мне ничего не сообщила?

– Может быть, потому, что вы слишком горячо воздавали мне похвалы? Какая же это непростительная глупость, мой дорогой!

– Но я совершенно искренне верил в то, о чем писал! Вы завладели моими помыслами и... моим сердцем! На какое-то время... – признался юноша.

– А Антония подумала, что это серьезно, в этом-то и состоит ваша глупость: ведь она вас любит, любит всей душой, а она из тех, кто любит только один раз в жизни!

Уже не пытаясь скрыть своих чувств, молодой человек зарылся лицом в ладони. По вздрагивающим плечам Баттисты Фьора догадалась, что он плакал, и подошла к нему. У нее появилось желание обнять его и успокоить, как несчастного ребенка, но она не посмела: Баттиста сильно изменился, и такой жест мог его обидеть.

– Если я правильно поняла, – прошептала она, – вас привело сюда ужасное недоразумение. Ведь вы тоже ее любите?

– Я уже ничего не понимаю. Знаю только, что в том проклятом январе я потерял моего господина, а сам остался жив, и вас тоже потерял... Для меня это было слишком, а поездка в Рим очень пугала меня.

– Почему вы не захотели увидеться с вашим отцом?

– Все из-за того же. Вернуться в этот отвратительный город... А что бы я там стал делать?

– Вы могли бы сражаться, как и остальные, – напрямую ответила Фьора, решив не щадить чувств юноши. – Вечная война между Колонна и Орсини стала тем более опасной, что Орсини пользуются полной поддержкой папы! Ваш дворец дель Вазо был отдан вопреки всем законам одному из племянников Сикста IV, и я слышала, что сам он решил разделаться с вашим дядей, который чем-то не угодил ему.

– Боже! – Баттиста был искренне поражен. – Я ничего этого не знал!

– Вы бы все узнали, если бы согласились принять своего отца. Неужели вы так любите бога, что согласны навечно остаться в этой крысиной норе? Отсюда вам не будет выхода, если вы примете монашество, а когда-нибудь вам придется это сделать. Тогда закончатся ваши романтические молитвы над прахом Карла Смелого! Да и оставят ли его здесь?

– Вам что-нибудь об этом известно? – пробормотал Баттиста и побледнел как смерть.

– Мне известно только то, что болтают на улицах и в трактирах Брюгге, откуда я сейчас приехала. Герцогиня Мария делает все возможное, чтобы получить у герцога Рене тело своего отца и похоронить его в монастыре Шапмоль, рядом с Дижоном.[6]

– Вы были в Брюгге? Значит, донна Фьора, вы много путешествуете?

– Гораздо больше, чем хотелось бы! Я действительно была в Брюгге, потому что встретила Великого Бастарда Антуана, который сообщил мне, что видел моего супруга в Новый год у герцогини. Я ищу Филиппа уже несколько месяцев! Я была и в Авиньоне, а теперь просто не знаю, что делать, и еду наудачу в Селонже, чтобы попытаться найти хотя бы какой-то след... Но оставим этот разговор! Я приехала поговорить о вас, а не о себе. Вы хорошо поняли все, что я вам говорила? Колонна нужны силы, а Антонии нужны вы! И я не перестану повторять, что она вас любит!

Баттиста поднял на Фьору глаза, в которых застыло страдание, но в молодой женщине опять проснулась надежда, особенно когда он спросил:

– А она... все еще поет?

– Только похвалы господу. Ее голос – это украшение монастырского хора, но мне кажется, что она с большим удовольствием стала бы напевать колыбельные песни вашим детям.

На этот раз послушник покраснел, как мак, и отвернулся.

– Благодарю вас, донна Фьора, за то, что вы взяли на себя труд приехать сюда. А сейчас не могли бы вы оставить меня одного? Я хотел бы помолиться, подумать.

– Это так естественно, а я буду тоже молиться, чтобы господь вразумил вас и направил на верный путь. Может так случиться, что мы больше никогда не увидимся, и я хочу сказать, что очень люблю вас, Баттиста Колонна!

– Я начинаю в это верить. Чуть не забыл! А где вы остановились в этом городе?

– Все там же. В доме Жоржа Маркеза. И собираюсь пробыть там еще пару дней.

– Хорошо.

Ничего не добавив, Баттиста опустился на колени перед распятием и, спрятав лицо в ладонях, погрузился в глубокую молитву. Фьора смотрела на него несколько секунд, а затем бесшумно вышла из мрачной комнаты.

Вечером, когда все обитатели дома Маркеза сидели за столом и ужинали, слуга принес Фьоре записку.

«Сегодня утром вы были на мессе, – писал Баттиста. – Не будете ли вы так добры прийти на то же место и поговорить со мной? Я буду вам бесконечно признателен...»

Ничего больше, но Фьора в эту ночь так и не смогла заснуть из-за того, что боялась пропустить свидание со своим юным другом. Небо едва начало светлеть на востоке, а Фьора уже спешила по пустым городским улицам в сопровождении Флорана, который не согласился отпустить ее одну в такое раннее время. Скоро она поднималась по ступенькам лестницы, ведущей в церковь Святого Георгия. В воздухе было свежо, под мелким и частым дождем мостовая блестела в свете фонаря. Ей пришлось ждать, пока заспанный служка, ворча что-то себе под нос, откроет входные двери.

Войдя в храм, Фьора сразу посмотрела на могилу герцога Карла. Свечи были потушены, и ее освещала лишь негасимая лампада.

– Что теперь? – прошептал Флоран, на которого вопреки его воле сильно подействовало величие этого места.

– Мы пришли на мессу, – так же тихо ответила Фьора, – и вы не стронетесь со своего места до тех пор, пока я вас не позову. Понятно?

– Что тут непонятного? – отозвался он. – Не двигаться с места, пока не позовете...

Легкий звук серебряного колокольчика возвестил о приходе священника, который направился в слабо освещенный алтарь, где на престоле лежали Святые дары, накрытые расшитым золотом покровом. Не сговариваясь, Фьора и Флоран одновременно встали на колени, и месса началась.

К середине службы Фьора почувствовала чье-то присутствие позади себя. Слегка повернув голову, она увидела Баттисту, которого с трудом узнала, потому что на нем больше не было белого плаща, а вместе с ним исчез и его облик послушника. Сзади нее стоял просто одетый молодой человек, в сером коротком плаще, подпоясанный кожаным ремнем, но ей в этой скромной одежде он показался сказочным принцем, поскольку и на самом деле был принцем по рождению. Фьора была вынуждена собрать все свое самообладание, чтобы тут же не броситься ему на шею. Она победила! Баттиста ушел из монастыря, и, возможно, скоро двери монастыря Святого Сикста откроются перед сияющей от счастья юной Антонией. И их счастье будет делом ее рук.

После мессы Фьора, как будто это было для них обычным делом, взяла молодого человека под руку и пошла с ним к выходу.

– Вы принесли мне огромную радость, Баттиста, но мне кажется, что вы недостаточно хорошо подготовились к трудной дороге. Надеюсь, вы позволите вашей старшей сестре заняться этим? Затем я хочу проехать с вами вместе часть пути, по крайней мере, до Бургундии.

– Я охотно на это соглашусь, донна Фьора, потому что пока у меня нет денег, но я никак не могу поверить, что вы поедете в Бургундию.

– Почему же?

– Сейчас скажу. А пока согласитесь, пожалуйста, помолиться вместе со мной в последний раз на могиле монсеньора Карла.

Она охотно согласилась, и они в сопровождении все того же Флорана направились к часовне. Свечи уже горели, начищенная лампада сияла, а рядом стоял другой послушник как раз на том же самом месте, где Фьора встретилась с Баттистой. Это был уже взрослый сильный мужчина. Грубый плащ обтягивал широкие его плечи, волосы были коротко острижены, и весь его облик заставил сердце Фьоры сильно забиться, хотя она сама еще не понимала, в чем дело. Остальное произошло очень быстро.

Оставив ее в одиночестве, Баттиста подошел к своему бывшему товарищу и тронул его за плечо. Тот медленно повернул голову, и Фьора стала искать опоры, чтобы не упасть. Это был Филипп...

Он стоял прямо перед ней в монашеской одежде, еще более подчеркивавшей смелые черты его лица и загар, который мрак монастыря так и не смог уничтожить, и он тоже смотрел на нее, но в его глазах орехового цвета, где отражались огни горящих свечей, Фьора не находила и следа былой страсти. А когда она, забыв о святости церкви, хотела в порыве любви броситься ему навстречу, он движением руки остановил ее.

– Нет, Фьора, ты не должна ко мне приближаться!

Она остановилась и почувствовала, как ледяной страх сковывает ее.

– Но почему? Почему?.. – начала она дрожащим голосом, в котором чувствовались слезы.

Филипп по-прежнему не отводил взгляда от ее лица.

– Мне кажется, что все ясно и без слов. Ни место, ни моя одежда не должны способствовать излишнему проявлению эмоций.

– Ты не всегда так говорил, – возразила Фьора. – Разве ты забыл церковь Святой Троицы? Тебя не очень волновала святость места в то утро, когда ты показал мне, что такое настоящий поцелуй!

– Нет, не забыл, но тогда на мне было не такое платье, и церковь была обычной, а эта часовня – святыня, потому что в ней находится...

– Неужели, – пробормотала Фьора, – Карл Смелый так и будет до конца жизни стоять между нами? Филипп, он же умер, никто и ничто не в силах оживить его!

– Для меня он более живой, чем мы все, – мрачно ответил Селонже. – Только рядом с ним я могу спокойно дышать!

– Какое безумие! Баттиста понял, что он нужен другим!..

Обернувшись, она поискала глазами Баттисту, но тот вместе с Флораном отошел на несколько шагов в сторону, понимая, что сейчас его присутствие будет только мешать супругам.

– Баттиста теперь знает, что нужен кому-то еще...

– А мне ты разве не нужен?! – горячо возразила Фьора.

– Нет!

– А твоему сыну? У тебя есть сын, Филипп. Ты считаешь, что ему не нужен отец?

Впервые за все время беседы в холодных глазах де Селонже мелькнуло что-то похожее на чувство, а жесткий голос несколько смягчился:

– В дижонской тюрьме накануне дня моей предполагаемой казни мне уже было известно, что ты ожидаешь ребенка, только я не знал, что родился мальчик! Я так счастлив! Но там, где он находится, я ему не нужен. Я не могу быть счастлив оттого, что я – отец будущего флорентийского купца.

– Будущего флорентийского купца? – Фьора не сразу поняла, что он имеет в виду. – А где он, по-твоему, находится?

– Конечно, во Флоренции! Там, куда ты его отвезла в прошлом году!

– Я отвезла моего маленького Филиппа в Тоскану? Клянусь на этой могиле, которую ты, по-моему, по-настоящему чтишь, что наш ребенок находится сейчас в моем доме в Рабодьере, рядом с Туром, где добрая Леонарда, моя старая служанка Хатун и двое преданных мне слуг заботятся о нем!

Совсем как прежде, ироническая улыбка скривила рот Филиппа:

– В Туре! Это ничуть не лучше! Ты ошибаешься, Фьора, когда говоришь о том, что монсеньор Карл постоянно стоит между нами. Между нами встает король Франции! Ты понимаешь, что я никогда не соглашусь служить ему, а сама воспитываешь моего сына при его дворе!

– Я воспитываю моего сына при мне, в доме, который мне был подарен....

– ...в благодарность за твои заслуги в постели Кампобассо! – закончил фразу Филипп с презрительной усмешкой.

– Боже мой! Неужели ты никогда не забудешь эту историю?

Фьора подошла на шаг к могиле и упала на колени рядом с бронзовой лампадой.

– Король перенес на меня часть того уважения, которое он питал к моему отцу. Он подарил мне этот дом, потому что знал, что больше ничего у меня не было!

– У тебя был Селонже, – возразил Филипп. – Именно там должен был появиться на свет мой ребенок. Но ты не пожелала жить вдалеке от придворного блеска и роскоши, к которой привыкла.

– Если бы я согласилась поехать туда с тобой, то теперь я бы скиталась по миру без гроша в кармане. Ты забыл о том, что был приговорен к смерти, потому что мечтал о продолжении войны и о том, чтобы служить своей любимой герцогине Марии? Я не шла в счет, и ты хотел оставить меня в Селонже, как обременительный багаж. А теперь я хочу сказать, что очень сожалею о нашем разрыве, потому что – бог мне свидетель и вы, монсеньор, который спит под этой плитой, – я тебя люблю и никогда, кроме тебя, никого не любила, Филипп. Вот уже много месяцев я тебя ищу!

– Месяцев? А почему не лет? Я полагаю, что ты, как настоящая флорентийка, несколько все преувеличиваешь! Ты не искала меня в сентябре прошлого года, когда я был во Флоренции с поручением к Медичи, твоему любовнику, к которому ты привезла моего ребенка и весь дом!

– Я была в прошлом сентябре во Флоренции? – поразилась Фьора. – Но кто мог тебе такое сказать?

– Один человек, которого я встретил в двух шагах от твоего дома, который называют домом с барвинками.

– Ты приезжал ко мне... в сентябре? Невозможно.

– Правда? Тогда слушай. Когда я сбежал из замка Пьер-Сиз, куда меня упрятал твой король...

– Благодаря покровительству дочери тюремщика, – уточнила Фьора.

– Кажется, тебе много известно?

– Больше, чем ты думаешь. Я хочу знать, что ты делал, когда покинул монастырь? Мне говорили, что тебя лечили, потому что ты потерял память?

– Ты и вправду там была?

– Со мною был Дуглас Мортимер. Ты должен его помнить. Отец-настоятель рассказал нам то немногое, что знал, но ведь ты им солгал. Ты никогда не терял памяти?

– Нет, но все эти монахи не заслуживают доверия, а для беглеца из королевской тюрьмы другого поведения нельзя было придумать. Что тебе еще известно?

– Что ты воспользовался удобным случаем и вместе с паломниками ушел из монастыря.

Она замолчала. Взгляд Филиппа скользнул над ее головой и остановился на чем-то, чего она не видела. Она повернулась и увидела группу людей, которые со шляпами в руке направлялись к могиле.

– Пошли! – шепнул Филипп. – Уйдем отсюда, вся остальная церковь пуста!

Ответив кивком головы на вежливое приветствие вновь пришедших, он прошел на галерею, окружающую хоры, и там подождал молодую женщину. Затем они медленно пошли бок о бок, и Филипп рассказал ей, как он присоединился к паломникам, которые направлялись в далекую Галисию.

– Я дошел с ними до Тулузы. Это была единственная возможность выжить, потому что у меня не было ни сантима, и мы жили подаянием. Я уже подумывал, чтобы дойти с ними до конца, но меня остановило что-то, что было сильнее меня, и я остался на этой земле, где жила ты. Я столько выстрадал, что позабыл свою ненависть к Людовику. Я хотел только одного: видеть тебя.

– Филипп! – Ей столько всего хотелось сказать ему.

– Молчи! Дай мне закончить! В Тулузе я притворился, что у меня заболела нога, и отстал от своих попутчиков. Меня оставили в больнице Святого Иакова, где я зарабатывал на еду мелкой работой. Там я ждал, пока мимо не пойдет очередная группа паломников куда-нибудь к северу. Когда я наконец их дождался, то вместе с ними добрался до... логова этого паука! – зашипел он с такой ненавистью, которая напугала Фьору.

– Разве твое платье не призывает тебя к прощению и милосердию? – мягко упрекнула она.

– Конечно!.. Но я не совсем уверен, что меня коснулась благодать божия, – горько улыбнулся Филипп. – Но я все же подошел к странникам. Я хотел поговорить с тем шотландцем, про которого ты только что говорила, потому что я помню его как храброго и достойного человека, но мне ответили, что его нет. Вот тогда-то ко мне и подошел один человек и спросил, что мне надо. Я ему объяснил, и он согласился проводить меня до дома, а по дороге рассказал, что тебя там больше нет, что ты уехала во Флоренцию несколько месяцев назад вместе с сыном и всеми домочадцами и, по-видимому, не собираешься возвращаться. А так как я удивился, что ты могла поехать в тот город, где с тобою так жестоко обращались в свое время, он рассмеялся: «Нет ничего, чего бы такая красивая женщина, как донна Фьора, не смогла бы добиться от всемогущего Лоренцо Медичи! Он уже давно ее любовник...»

– Боже мой! – испуганно проговорила Фьора, – кто же мог тебе такое сказать?

– Человек, который, похоже, тебя хорошо знает, советник короля и, кажется, его цирюльник.

– Оливье ле Дем! Этот негодяй, который ненавидит меня и даже хотел убить нас с Леонардой. Он осмелился это сказать?! И ты мог поверить?

– Я чуть не удавил его, но он поклялся всеми святыми рая, что говорит чистую правду, а затем добавил, что твой бывший дом теперь принадлежит ему, и даже предложил мне свое гостеприимство, если я, конечно, пожелаю, но я повернулся и ушел. Если бы я остался, то наверняка убил бы его и поджег бы этот чертов дом!

– Лучше бы ты побывал там, – с горечью сказала Фьора. – Это избавило бы нас обоих от многих страданий. Ведь, подойдя к Рабодьеру, ты увидел бы открытые окна, а в саду нашего ребенка вместе с Леонардой. Клянусь, что я там была! Но если не веришь, идем со мной: мой слуга ответит на все твои вопросы, я не промолвлю ни единого слова! Идем, прошу тебя!

– Нет... Я не опущусь до того, чтобы допрашивать слугу. Лучше я поверю тебе!

Фьора с отчаянием смотрела на его бесстрастное лицо, такое отчужденное в этот момент. Ее сердце билось так, что готово было разорваться, и она чувствовала, что каждое из произнесенных ими слов не сближало их, а все больше разделяло. Чтобы хоть немного прийти в себя, она глухим голосом спросила:

– А что ты делал потом?

– Я снова взял в руку палку и пустился в дорогу, но желания жить дальше у меня не было. Рядом текла река, но рыцарь, даже потерявший все на свете, не имеет права лишать себя жизни. Я мог еще кому-то пригодиться и вспомнил об одном родственнике своей матери, замок которого находится недалеко от Вандома. Если он еще жив, то, может быть, он даст мне то, в чем я так нуждался: лошадь, шпагу и возможность вернуться во Фландрию, чтобы снова сражаться за герцогиню Марию.

– Я полагаю, что твое желание осуществилось, ведь в Новый год мадам де Шулембург видела тебя в Брюгге, – ответила Фьора. – Я тоже разговаривала с ней, и она мне рассказала, что там произошло. Я думаю, что ты уже давно любишь мадам Марию....

На этот раз удивился Филипп.

– Я? Люблю герцогиню? Да, правда, – добавил он с презрительным смешком, – я стоял перед нею на коленях, когда вошел этот немецкий болван, за которого она вышла замуж, но я говорил ей не о любви!

– Правда?

– О своей чести! Я умолял ее начать войну за нашу Бургундию, захваченную солдатами короля. Я умолял дать мне войско и хорошо вооружить его. С ним я поднял бы весь Селонже, а за ним, я в этом уверен, поднялись бы еще многие!

Когда он говорил о своей мечте, то в его глазах загорелся огонь, которого не могла зажечь в них женщина. Это вызвало не только ревность, но и гнев Фьоры:

– Безумие! У тебя никогда ничего не получится. Братья де Бодрей, которые так долго защищали Франш-Конте, в конце концов сдались! Тебе бы тоже пришлось сдаться, но в этот раз ты бы не ушел живым с эшафота!

– И что из того? – грубо ответил Филипп. – Ты не можешь себе представить, как я об этом жалею! Однако герцогиня не захотела меня слушать, потому что она только и мечтает о своем супруге, думает только о нем и дышит только им, этим завитым блондином, этим немцем, которого интересуют лишь Фландрия и Артуа!

– Ты мыслишь не очень последовательно, – спокойно сказала Фьора. – Если бы у тебя что-нибудь получилось, то сражался бы ты именно за этого немца. И именно ему ты бы преподнес свою дорогую Бургундию. Великий Бастард не смог вынести, что черные орлы станут топтать цветы лилий. А твои знаменитые принцы, включая и того, который покоится здесь, все были из рода Валуа, как и король Людовик, а мать герцогини Марии тоже была француженкой. Ты не сможешь переделать историю по своему желанию, Филипп де Селонже, и сейчас тебе надо думать о своем сыне, которому нужен отец!

На этот раз Филипп молчал, и Фьора поняла, что ей удалось задеть чувствительную струну, а потому продолжала:

– Неужели ты думаешь, что брат Карла Смелого и его лучший военачальник, и такие люди, как Филипп де Кревкер, Крои и многие другие, они присоединились бы к королю Людовику, если бы не видели в нем достойного господина? Я не прошу этого у тебя, но вернись к нам, Филипп! Тебя никто не заставляет жить в Турени. Мы вместе уедем в Селонже и проведем там все оставшиеся нам годы жизни!

Они обошли всю церковь и снова оказались у могилы, рядом с которой на этот раз никого не было. Филипп машинально зажег погасшую свечу.

– Мне хорошо рядом с ним, Фьора! Когда я уехал из Брюгге от этой ужасной четы, которая думает лишь об охоте и праздниках, мне захотелось побыть у могилы и попросить монсеньора указать мне правильную дорогу. И здесь я увидел Баттисту в рясе послушника. И я понял, что это и есть ответ, которого я искал! Я остался....

– Ты не любил меня.... Ты никогда меня не любил! – воскликнула Фьора, и слезы снова заструились по ее щекам. – Если бы ты любил меня...

Тут впервые за все это время он посмотрел на нее, и Фьора поняла, что она ошибалась, она с замиранием сердца почувствовала, что любовь жива. Филипп торжественно положил на каменную плиту свою большую сильную руку.

– Именем того, кто покоится здесь, клянусь, что всегда я любил только тебя одну.

– Тогда возвращайся, умоляю! Едем со мной! Я собиралась в Селонже, поедем туда вместе, а за нашим сыном кого-нибудь пошлем! Я не вернусь в Рабодьер, но ты вернись ко мне, молю тебя! Мы сможем еще быть такими счастливыми!

– Ты думаешь?

– Я уверена в этом, любовь моя!

Наступило такое молчание, которое красноречивее всяких слов, потому что именно оно лечит старые и еще открытые раны, оно возрождает надежду. Фьора не решалась сдвинуться с места, а ждала от своего супруга знака, улыбки, чтобы броситься к нему.

– Тогда поклянись и ты, – наконец произнес Филипп. – Поклянись на этой могиле перед лицом бога, что никогда не была любовницей Лоренцо Медичи!

Удар был таким жестоким, что Фьора покачнулась, а вся кровь отлила к сердцу. Слабый огонек надежды погас... Ложная клятва – такое даже не приходило ей в голову: она хорошо понимала, что тайна рождения Лоренцы может однажды раскрыться, а отдаленные слухи из Флоренции когда-нибудь достигнуть ушей ее супруга.

– Ну, что же? – нетерпеливо спросил Филипп.

Она не ответила и отвернулась, чтобы не смотреть в его глаза, в которых в этот раз горело негодование и вместе с тем печаль.

– Я... я не могу... но...

– Никаких «но», Фьора, прощай!

– Нет!

Этот крик терзал душу, но Филипп не хотел ничего слышать. Он стремительно повернулся и вышел, а дверь церкви захлопнулась следом за ним, как надгробная плита.

Оставшись одна, Фьора опустилась сначала на колени, а затем, раскинув руки, упала на каменный пол. Она хотела уйти вся в этот ледяной камень могилы, на которой разбилась ее жизнь.

Там ее нашли Флоран и Баттиста.

Глава 2

Опустевший дом

Фьора никогда не думала, что можно так страдать. Она лежала на постели без движения, а слезы не переставая лились из ее глаз и стекали на волосы и подушку; она не могла ни есть, ни спать, в ней жила только одна лихорадочная мысль, которая ее медленно убивала; Филипп бросил ее, и навсегда. Он предпочел ей жалкий монастырь и могилу, рядом с которой он хотел закончить свои дни. Роковая связь с Лоренцо закончилась для нее страшным наказанием, навсегда разлучив ее с единственным человеком, которого она любила.

Замкнувшись в своем унижении, она ни одного мгновения не хотела думать о том, что Филипп, возможно, борется сейчас со всеми демонами ревности, не желала слушать утешительных слов, которые говорили ей все окружающие, и отказывалась уехать из этого города, где он, как она знала, живет в нескольких шагах от нее и находится в смертельной агонии.

С тех пор как ее подобрали на полу церкви в почти бессознательном состоянии, Флоран и Баттиста не знали, что им предпринять, а еще больше волновалась Николь Маркез, которой они кое-что рассказали. Как только Фьору поместили в ее комнату, молодой Колонна тут же поспешил в монастырь, чтобы сообщить обо всем де Селонже и попытаться смягчить его, но натолкнулся на настоящую стену.

– Для меня эта женщина умерла, – бросил Филипп с яростью, которая удивила молодого человека. – Она совершила непоправимое. Один раз я простил, больше – не прощу!

– Она считала вас умершим, и, как я понял, ей пришлось пережить серьезные испытания.

– Когда она отдавалась Кампобассо, то знала, что я жив! То, что она считала себя вдовой, не может быть ей оправданием. Допустим, я соглашусь жить с нею: сколько времени она останется мне верна? Ее красота привлекает мужчин, а она позволяет увлечь себя любовью.

– Она любит только вас! – горячо воскликнул Баттиста.

– Может быть, а может, она и заблуждается, – покачал головой Филипп. – Что будет, когда наступит однообразие повседневной жизни? Кому она позволит развлечь себя? Какого мужчину мне придется убить, если... я не убью ее саму? Нет, Колонна! Я отказываюсь! Я не желаю сходить с ума.

– А здесь с вами этого не случится? Вы не созданы для монашеской жизни... так же, как и я, но теперь я сам знаю, что ошибался!

– Вы выбрали единственное убежище, достойное рыцаря, но теперь у вас есть другие причины, чтобы продолжать жить! А я буду по-прежнему нести караул у могилы того единственного хозяина, которому я был согласен служить. Если мир не придет в мою душу, то я пойду, как уже однажды собирался, воевать с турками.

– А... ваш сын? Вы не хотите даже его увидеть?

Взгляд Филиппа блеснул, но он сразу прикрыл глаза веками.

– Я безумно хочу его видеть! – взорвался он. – Но если я его увижу или дотронусь до него, то у меня не хватит мужества расстаться с ним! Или придется лишить его матери. Лучше я не стану пробовать... Уходите, Колонна! Идите вашей дорогой, а мне оставьте мое одиночество!

– Не позволите ли вы мне передать ей от вас хотя бы одно слово привета? – проговорил расстроенный Баттиста. – Она совсем разбита, уничтожена, может случиться, что она и не поправится.

– Скажите, что я поручаю ей своего сына и надеюсь, что она вырастит из него человека, достойного его предков! Я знаю, что у нее благородное и мужественное сердце. И не так уж она виновата в том, что ее тело слабо. И скажите еще, что я буду молиться за нее, за них...

После этого Филипп де Селонже открыл дверь монастыря и исчез за ней. Расстроенный Баттиста вернулся к Фьоре, но не смог передать ей полученное им послание.

На другой день уже Флоран в пылу яростного гнева направился в монастырь, чтобы заставить этого упрямца внять голосу рассудка, а заодно и высказать, что он о нем думает. Но его не приняли, и он вернулся ни с чем. Жорж Маркез, который из дружеских чувств к Фьоре предпринял схожую попытку, также потерпел неудачу. Было очевидно, что Филипп решил замкнуться в своем молчании.

Наутро четвертого дня страданий Фьоры мадам Николь, Баттиста и Флоран сообща решили, что пора вмешаться. Стало очевидно, что молодая женщина решила уморить себя голодом.

– Я отказываюсь, – заявила супруга каноника, – видеть, как она умирает в моем собственном доме. Идите оба со мной и не обижайтесь, если мои слова покажутся вам слишком грубыми.

Держа в руке поднос с легкой едой и бутылкой вина, она в сопровождении обоих молодых людей двинулась вверх по лестнице, которая вела в комнату затворницы.

Несмотря на то, что в камине горел огонь, с помощью которого здесь боролись с сыростью, вызванной проливными дождями, помещение выглядело довольно мрачным. Мадам Николь сделала Флорану знак раздвинуть тяжелые шторы. В комнату проник серый печальный свет с улицы, и он нисколько не развеял царящую тоску. Но все же стала видна кровать и распростертая на ней Фьора. Казалось, что жизнь едва теплится в ней. С обострившимися от бесконечных слез чертами лица она выглядела настолько постаревшей, что у обоих молодых людей защемило сердце.

– Я бы собственными руками задушил этого палача! – проворчал Флоран. – Подумать только, за четыре дня она согласилась выпить лишь несколько глотков воды! Хоть бейся головой о стену!

– Это не поможет. Так же, как и убить мессира Филиппа, – заметил Баттиста. – Счастливей от этого она не станет.

В это время Николь старалась приподнять Фьору на подушках.

– Вы уже достаточно плакали! – заявила она. – Вам надо поесть, даже если мне придется для этого кормить вас из рожка, как ребенка.

Раздался голос Фьоры. Он был слабым, но, однако, в нем чувствовалось упрямство:

– Оставьте меня, Николь. Я не хочу есть! Я... больше никогда не буду есть!

– На самом деле? Тогда послушайте, что я вам скажу! Вы хотите умереть, не так ли? А вот я не хочу иметь здесь завтра ваш труп! Идите и умирайте где хотите, но не в моем доме!

Несмотря на слабость, Фьора широко открыла глаза, в которых отражались боль и удивление:

– Что вы имеете в виду?

– По-моему, это ясно! Несколько дней назад я приютила у себя любимую подругу и была этим счастлива. Теперь же эта подруга желает умереть под моей крышей, а я не могу с этим согласиться! Хотя я и горжусь до какой-то степени своим гостеприимством, но оно тоже имеет свои пределы. Существует множество способов покончить с жизнью, но дом господина Маркеза не подходит ни для одного из них! Раз уж вам так хочется умереть из-за мужского упрямства, претворяйте ваше решение где-нибудь в другом месте!

– Вы хотите, чтобы я уехала? О, Николь...

– Послушайте, Фьора, все очень просто: или вы соглашаетесь принимать пищу, и я даю вам время, необходимое для того, чтобы вы могли собраться с силами, или я вместе с этими молодыми людьми кормлю вас силой, чтобы вы смогли перенести дорогу в несколько лье!

– Как вы можете быть такой жестокой! – прошептала Фьора.

– Это я-то жестокая! Посмотрите на себя!

Мадам Николь стремительно поднесла к лицу молодой женщины маленькое зеркало:

– Посмотрите, на что вы стали похожи после этих четырех дней беспрерывных слез! Кто из мужчин заслуживает такой жертвы? Одна из самых красивых женщин, которых я знаю, вы превратились в настоящую развалину! Подумайте о вашем сыне. У него теперь нет отца, а вы хотите лишить его и матери?

– Отец ему намного нужнее, чем я!

– Вы можете думать как вам угодно, – продолжала мадам Николь. – Лично я считаю, что вы уже достаточно оплакали мессира де Селонже. Если ему нравится нести почетный караул у могилы Карла, смерть которого многие считают для себя избавлением, – это его дело. Но вы-то молоды, красивы... если, конечно, прекратите делать глупости, и перед вами – вся жизнь! Послушайте, что скажет вам Баттиста.

– Вы разговаривали с ним, Баттиста? – встрепенулась Фьора. – Вы его видели?

– Видел. И разговаривал... но вам я ничего не скажу до тех пор, пока вы не съедите чего-нибудь существенного! – заявил паж, который твердо решил следовать по пути, намеченному мадам Николь.

– Вы действительно хотите заставить меня жить?

– Вот именно! Ешьте! Говорить будем потом.

Поддерживаемая переполненным жалостью Флораном, Фьора съела несколько ложек сбитых с медом желтков, выпила глоток вина, пожевала две дольки сушеных абрикосов и без сил откинулась на подушки. Ее щеки слегка порозовели.

– Я сделала то, что вы хотели. А теперь говорите, Баттиста!

Стараясь по возможности смягчить слова Филиппа, молодой человек рассказал в общих деталях о своей последней встрече с Селонже и закончил так:

– Надо подчиниться ему, донна Фьора, но особенно следует подумать о вас и о ребенке! Бог мне свидетель в том, что я сохраняю к вашему супругу все мое уважение и полное восхищение, но этот человек остался в прошлом, а вы молоды, вам надо жить дальше. Вы можете принести в мир еще столько радости!

Некоторое время Фьора хранила молчание, оценивая мудрые слова бывшего пажа. Затем она решилась:

– Скажите, что вы мне посоветуете?

– Прежде всего вернитесь домой. Здесь вы не поправитесь окончательно. Вы здесь слишком близко к... нему. Уезжайте. Дома вы постепенно обретете самое себя, а нам надо только это, нам, вашим верным и искренним друзьям.

В первый раз слабая улыбка тронула побелевшие губы:

– А вы, Баттиста, должны быть уже далеко! Ведь не для того, чтобы вы занимались мною, я уговорила вас покинуть ваш монастырь!

– Я знаю, но не могу вас оставить до тех пор, пока не увижу, как вы едете по дороге в сторону Турени.

Молодая женщина взглядом поблагодарила всех, кто стоял вокруг ее постели, а затем нашла руку мадам Николь и сжала ее.

– Вы все прекрасные друзья! – прошептала она. – И я никогда не смогу отблагодарить небо за то, что оно мне вас послало.


Через два дня, горячо поблагодарив чету Маркез за гостеприимство и дружеские чувства, Фьора и оба ее попутчика покинули Нанси. Молодые люди решительно воспротивились тому, чтобы их дама в последний раз посетила церковь Святого Георгия. Фьора изо всех сил сдерживалась, чтобы не повернуть голову в сторону стен монастыря Пресвятой Богородицы, когда они проезжали по мосту Фоссе-о-Шво. Ей надо было забыть Филиппа, даже если она знала, что это невозможно, но Фьора надеялась, что со временем его образ постепенно отступит в прошлое.

Жорж Маркез, который много путешествовал и хорошо знал дороги, объяснил им, что они могут проехать все вместе до Жуанвилля, где их пути разойдутся. Баттиста, уже хорошо одетый и с достаточной для долгого путешествия в Рим суммой денег, должен повернуть на юг и направиться в Марсель, где ему предстояло сесть на судно, а Фьора и Флоран собирались отправиться на запад, чтобы оказаться на большой дороге, ведущей к Луаре, которую они оба хорошо знали.

Поначалу они не хотели слишком утомлять Фьору, которая еще не вполне оправилась от своего добровольного поста, и поэтому потратили целых два дня на то, чтобы проделать расстояние от столицы Лотарингии до пригородов Жуанвилля. Сильные дожди кончились, и погода была если и не замечательной, то достаточно сносной.

– Вы скоро увидите синее море и солнце над Римом, – вздохнула Фьора, когда они прощались у стен замка Водемон в надежде, что их расставание не будет слишком продолжительным.

– Я так давно не видел родину, – ответил молодой человек, – что и не представляю, как она прекрасна.

– Не забудьте, что у вас во Франции есть друзья, и если после свадьбы с Антонией вы захотите отправиться туда, где немного прохладней, или вам понадобится скрыться от папских напастей, приезжайте прямо к нам!

– Будьте уверены, что я этого никогда не забуду. Разрешите мне обнять вас за Антонию и за себя. Благослови вас бог, донна Фьора, и пусть он даст вам наконец такое счастье, которого вы заслуживаете!

– Ему для этого придется сильно потрудиться! – грустно улыбнулась Фьора. – Понимаете, мне кажется, что я для этого не создана. Но все же постараюсь как-нибудь устроиться...

Она стояла на перекрестке дорог и смотрела, как Баттиста галопом мчится в сторону Марны, в спокойной воде которой отражалось небо, покрытое мелкими облачками. Она думала о том, что пути господа и вправду неисповедимы, потому что Баттисте удалось снова почувствовать вкус к жизни, а ее собственная жизнь оказалась непоправимо сломанной.

– Ну как? – спросил Флоран, который отошел в сторону, чтобы не мешать их прощанию. – Что мы теперь будем делать?

– Но... мы ведь возвращаемся домой?

– Это я понимаю, а что потом?

– Потом? – Фьора помолчала. – Не знаю. Правда, не знаю. Мне надо подумать, а больше всего отдохнуть и собраться с силами. Я еще никогда не ощущала такой усталости...

– Это естественно. Тогда поедем не торопясь, с остановками, – рассудил Флоран.

Фьора совершенно искренне говорила, что не знает, как будет дальше жить. Боль сейчас смешивалась с гневом на того, кто бросил ее безо всякой помощи, да еще и с условием: сделать из их ребенка человека, достойного его предков, что исключало всякое упоминание о Франческо Бельтрами, у которого никогда не было благородных титулов. Но после некоторых рассуждений Фьора вдруг поняла, что не имела представления о том, кем были предки Селонже, но она страстно полюбила одного представителя этого рода, который был далеко не образцом христианского милосердия, ни даже просто человечности и который понимал слишком буквально долг рыцаря. Ее же собственные предки, Бреваи, характерным представителем которых можно было считать ее деда, тоже не представляли из себя ничего достойного подражания.

Кроме того, в планы Филиппа, безусловно, не входило, чтобы его сын служил королю Франции. Что же тогда делать? Как все решить? Что выбирать?

Во время длинной дороги домой Фьора потихоньку начала строить планы своей будущей жизни. Ей было неважно, что думал Филипп о ее флорентийских родственниках, и ее не трогала его плохо скрытая неприязнь к тем людям, которые считали торговлю делом своей жизни. В ней снова просыпалась флорентийка, и ей пришла в голову мысль, что было бы неплохо, если Лоренцо Медичи выиграет войну с папой, и она сможет туда вернуться вместе с детьми и Леонардой. Возможность забрать маленькую Лоренцу наполняла ее радостью. Тайный голос шептал ей, что отнять сейчас у Нарди малышку будет величайшей жестокостью, но она заставила его замолчать, предположив, что Агноло сам захочет дожить последние дни в своем родном городе, а Агнелле там может понравиться. Надо будет всесторонне изучить эту возможность.

Так думала Фьора, пока ее лошадь скользила копытами по мокрой дороге, но по мере того, как они приближались к окрестностям Луары, ее охватило сильнейшее желание поскорее увидеть свой дом, сад вокруг которого уже расцвел и был наполнен весенними ароматами, укрыться в своем маленьком раю и, самое главное, больше никуда оттуда не двигаться и пробыть так долго-долго...

И вот, въехав в восточные ворота Тура, миновав дорогу, которая вела к королевскому замку Плесси-ле Тур, Фьора, как будто скинув с плеч огромный груз, испустила громкий крик радости, который вспугнул всех окрестных ворон, и пустила лошадь в галоп. Сквозь молодую листву деревьев она увидела черепичную крышу своего дома. Не замедляя хода, она пронеслась по аллее, обсаженной дубами, и только тогда придержала лошадь.

– Леонарда! Перонелла! Хатун! Этьен! Мы приехали!

Ответа не было...

Вдруг из кухни показалась Перонелла и вся в слезах бросилась к прибывшим с криком:

– Спасайтесь! Ради всего святого, спасайтесь!

Ни Фьора, ни Флоран не успели задать ей ни одного вопроса: сразу следом за ней появились стражники и пытались остановить старую служанку. Они подняли крик, и появились еще два стражника, которые вышли из-за дома. Все они бросились к лошадям и стали хватать их за уздечки, несмотря на сопротивление всадников.

– Что все это значит? – возмущенно спросила Фьора. – Что вы от меня хотите?

Солдатам удалось схватить Перонеллу, и они снова увели ее в дом.

– Это значит, что вы арестованы, – произнес знакомый голос, в котором Фьоре послышались радость и торжество.

Это был Оливье ле Дем, который в сопровождении сержанта появился на пороге дома и не спеша направился к Фьоре. Двое стражников, которые довольно бесцеремонно сняли ее с седла, стояли теперь по обе стороны от Фьоры.

– Арестована? Я? На каком основании? – воскликнула молодая женщина.

– Наш король вам это объяснит... может быть. Я только могу вам сказать, что вы обвиняетесь в серьезном преступлении и что речь идет о предательстве.

– Где мой сын? Где госпожа Леонарда и Хатун? – спрашивала Фьора, все еще не веря в серьезность происходящего.

– В надежном месте, не беспокойтесь. К ним хорошо относятся...

– А я, – крикнул Флоран, который делал тщетные попытки освободиться, – что, я тоже арестован?

– Ты? – презрительно произнес королевский цирюльник. – Ты всего-навсего слуга. Пусть тебя повесят в другом месте!

– Никогда! Я никогда не расстанусь с донной Фьорой, и пусть меня арестуют вместе с ней!

– Сержант! – приказал ле Дем с видом большого господина, которому надоедают. – Освободите нас от этого мальчишки! Уведите его в конюшню и свяжите там, а мы пока подумаем, что с ним делать.

В то время как отчаянно сопротивляющегося молодого человека волокли в конюшню, Фьора со связанными руками оказалась в окружении стражников. Все происшедшее было так неожиданно, что она и не подумала о сопротивлении, но все же доставила себе маленькое удовольствие, смерив презрительным взглядом тщедушного человечка в черном, который бесстыдно и на глазах у всех в открытую ликовал.

– Вы получили то, что хотели, не правда ли? Если я вас правильно поняла, вы теперь хозяин в моем доме?

– В вашем доме? Король всегда имеет право отобрать свой дар у того, кто обманул его доверие!

– Но вы сами его, конечно, не обманываете? – язвительно спросила она.

– Нет! Если вас это может порадовать, то я здесь еще не устроился, о чем очень сожалею, потому что дом прекрасен. И с таким вкусом обставлен! Я зашел только его осмотреть, но не сомневайтесь, скоро я перееду сюда.

– Не радуйтесь раньше времени! – посоветовала Фьора. – Плохой обычай делить шкуру неубитого медведя. Ну, куда же меня поведут? В Лош?

– Увы, нет! Мне бы это больше понравилось, но король приказал, чтобы вас по прибытии отвели в его тюрьму в Плесси. Он хочет, чтобы вы были у него под рукой.

Внезапная тоска сжала сердце Фьоры и несколько уменьшила ее гордыню:

– Поскольку вы считаете, что победили, можете вы проявить, нет, не великодушие, а немного простой человечности и сказать мне, где мой сын? Вы должны понимать, что я сильно беспокоюсь.

– Правда? – Оливье ле Дем насмешливо вскинул брови. – Не очень-то вы им занимались. Как, впрочем, и своей дочерью...

Фьора попыталась сделать вид, что удар прошел мимо цели, но это было далеко не так. Откуда этот дьявол мог знать о Лоренце? Может быть, за нею следили с самого отъезда из Рабодьера и все остальное время? Это было почти невозможно, но она давно уже знала, что Людовик XI вычеркнул слово «невозможно» из своего словаря. Больше никаких вопросов этому негодяю она не стала задавать, чтобы не доставлять ему новую радость, а обратилась к сержанту:

– Поскольку меня отправляют в тюрьму, не проводите ли вы меня туда? Здесь мне больше нечего делать.

И они пустились в дорогу, сопровождаемые яростными криками Флорана, которого связали и заперли в конюшне.

Через полчаса Фьора и ее эскорт оказались во внутреннем дворе замка. Молодая женщина думала, что ее заключат в изолированной башне первого двора, которую называли «Королевская милость», но ее провели дальше. Они пересекли сооружение, напоминающее эспланаду, вокруг которой помещались казармы для шотландских гвардейцев, которые в это время упражнялись в фехтовании, разбившись на пары. Фьора безрезультатно пыталась найти среди них высокую фигуру своего друга, но, ничего подобного не обнаружив, перестала обращать внимание на то, что происходило вокруг нее.

Другая, гораздо меньшая по размерам тюрьма находилась в углу двора прямо в стене, которая окружала королевское жилище. Она предназначалась для более благородных пленников, и Фьора, которая ожидала увидеть перед собой обычный каземат, была приятно удивлена. В комнате, куда ее провели, не было ничего лишнего; но это все же была комната с настоящей постелью, с простынями и одеялами; туалетный столик, другой стол – для приема пищи, сундук для одежды и два кресла. Тюремщик, который встретил ее, был похож на человека, а не на сторожевого пса: когда он открыл перед нею дверь, то предложил руку и обратил ее внимание на «порожек». Фьора с улыбкой поблагодарила его, затем направилась к кровати и легла в надежде уснуть, как затравленное животное, сразу и глубоким сном. Это было для нее спасением в настоящую минуту, ибо все испытания, выпавшие на ее долю за последнее время, могли бы подвести ее к грани безумия.

Она проснулась только утром от шума отодвигаемого засова: это пришел тюремщик и принес ей еду.

– Вы, должно быть, проголодались, – сказал он на приятном наречии, так свойственном жителям Турени. – Я и вчера приносил ужин, но вижу, вы к нему и не прикоснулись. Вы крепко спали...

– Правда, я очень проголодалась, но если вы принесете мне воды, чтобы я смогла умыться, я буду вам весьма признательна.

Покопавшись в сумочке, она достала серебряную монету и протянула ее тюремщику, но тот отказался:

– Нет, благодарю вас, мадам! Король приказал, чтобы у вас было все, что нужно. Прислуживая вам, я только выполняю свой долг!

– Все, что нужно? Боюсь, что вы не сможете дать мне то, в чем я больше всего нуждаюсь: моего сына.

Тот лишь расстроенно развел руками:

– К сожалению, нет. Я могу дать вам только то, что позволено. Поверьте, я очень сожалею... Сейчас я принесу горячую воду, мыло и полотенца. А пока советую вам поесть, иначе все остынет.

Еда состояла из горячего молока, еще теплого хлеба, меда и кусочка масла, завернутого в виноградный лист.

– Вы что, кормите так всех? Немного найдется хороших трактиров, где с постояльцами обращались бы подобным образом!

– Дело в том, что, кроме вас, здесь никого нет, и моей жене разрешили брать для вас еду на королевской кухне. К тому же это не просто темница, она очень сильно отличается от тюрьмы в первом дворе. И могу повторить, мне было так приказано.

– Можно ли мне принимать посетителей? – поинтересовалась Фьора. – Я бы хотела видеть сержанта Мортимера из шотландской гвардии.

– Сержанта Шквала? – переспросил с улыбкой тюремщик. – Его здесь все хорошо знают. К сожалению, ничего сделать не могу. Прежде всего потому, что вы, мадам графиня, секретная узница. И потом, сержанта сейчас нет в Плесси. Я пойду за водой, а вы ешьте.

– Еще только одно слово! Скажите мне, как вас зовут?

– Грегуар, мадам. Грегуар Лебре, но с меня достаточно просто – Грегуар. И я весь к вашим услугам!

С легким поклоном этот странный тюремщик оставил Фьору. Во время еды она пыталась навести порядок в мыслях. С нею обращались с уважением, но в то же время отняли ребенка, ее дорогую Леонарду и дом. Затем она вспомнила вчерашнюю грубость солдат в обращении с Перонеллой, то, что они всеми силами старались помешать их встрече, тон этого отвратительного ле Дема и поняла, что король дал точные указания, как с нею обращаться, и цирюльник не посмел эти указания нарушить. Она задала себе вопрос: почему? Какое преступление она совершила? Ле Дем произнес слово «предательство» и добавил, что ее преступление очень серьезное.

Но как и в чем она могла предать короля и даже саму Францию? Этот негодяй упомянул Лоренцу, и тут Фьора внутренне содрогнулась. Но ведь рождение ребенка, которое она хотела сохранить в тайне, не могло до такой степени оскорбить короля, чтобы вынудить его на подобные суровые меры! Речь могла идти только о каком-то недоразумении, которым ловко воспользовался Оливер ле Дем или кто-то другой, кто желал Фьоре зла. Или, возможно, ее оговорили. Фьора знала, что король отличался чрезвычайной недоверчивостью и был способен, если полагал, что его обманывают, разорвать былые дружеские связи и проявить жестокость. Если это было так, следовало поговорить с ним как можно скорее.

Когда Грегуар вернулся с обещанными предметами, Фьора попросила его сообщить королю, что она умоляет дать ей возможность объясниться немедленно. Но тюремщик не мог ей ни в чем помочь: короля не было в Плесси, он находился с ее величеством в Амбуазе, и оба были обеспокоены состоянием здоровья наследника.

– Вы думаете, что он пробудет там долго?

– Обычно он задерживается там, но кто знает, не ухудшилось ли состояние маленького принца? Потерпите, мадам графиня! Я буду очень удивлен, если по своем прибытии король сразу не пошлет за вами.

Терпеть! Этой добродетелью, которую так прославлял Деметриос, Фьора не обладала, особенно когда находилась в такой ситуации. Она предпочитала сразу принимать решение, а дальше она как могла торопила события. Те девять месяцев, в течение которых она ждала ребенка, всегда казались ей девятью веками! И на этот раз набраться терпения означало для нее подвергнуться новому испытанию. Какая мать согласится долго ждать, когда ей скажут, где находится ее ребенок?

Но приходилось ждать. Для молодой и вынужденной к полному безделью женщины каждый час тянулся невероятно долго, Грегуар не мог даже достать ей книг, что хоть как-то сократило бы это бесконечное ожидание. Фьора находилась в таком положении не впервые, но еще никогда так не страдала, потому что раньше все эти неприятности касались только ее одной, а не близких. Где могли быть Леонарда, Хатун и маленький Филипп? Король знал, что, удалив от нее этих людей и не сообщив ей их место пребывания, он подвергал Фьору исключительно жестокой пытке, которая не искупалась внешними удобствами комнаты, хорошей пищей и одеждой, той, которую она оставила в Рабодьере и нашла здесь в сундуке. Ее утешало только одно: Людовик любил детей и не мог сделать зла ее ребенку. Но как долго тянулись эти несколько дней, которые она провела в компании тюремщика!

Фьора старалась хоть чем-то занять себя, каждый день подолгу проводила за туалетом, меняла белье и платье. К тому же это был один из способов укрепиться в своей гордости; вдобавок она не хотела быть захваченной врасплох и выглядеть неопрятной, когда за ней придут и поведут к судье... или судьям.

Вечером на девятый день ее заключения в комнату, задыхаясь, вбежал Грегуар:

– Мадам графиня! Король! Приехал...

Фьоре это было уже известно. Она слышала грохот барабанов, звук труб и другой шум, который обычно производит свита. И ее сердце тревожно забилось. Скоро она узнает, в чем ее обвиняют!

Однако прошло еще два нескончаемых дня, в течение которых Фьора беспрестанно задавала себе вопрос, не забыли ли о ней и не оставят ли ее до конца жизни в этой тюрьме!

Наступил вечер, и она легла сразу же после того, как помолилась, но на сердце было страшно тяжело. Мысли не давали ей уснуть. Фьора лежала в кровати и нервно перебирала заплетенные в косу волосы, прислушиваясь к ударам колокола на башне. Как и все остальные пленники, она жила тем, что могла услышать...

Вдруг она услышала, как кто-то открывает ее дверь, а ведь была уже полночь! Фьора вскочила.

Появился Грегуар с фонарем в руке, а позади него Фьора заметила двух солдат, вооруженных алебардами.

– Быстрее, быстрее! – позвал Грегуар. – Скорее одевайтесь, король ждет вас!

– В такое время? – спросила она.

– Да. Слава богу, что вы не спали! Но умоляю вас, поторопитесь!

Фьора торопливо оделась, обулась и не стала причесываться, а просто обвязала голову вуалью. На все потребовалось не более двух минут, и вот она уже направилась к двери, где ее ожидала охрана. Двое шли впереди нее, а еще двое сзади: так они миновали лестницу и вышли во двор, который в это время суток был тих и пуст. Были слышны лишь шаги часовых на вышке и шум из близко расположенной деревни. Ночь была прекрасной, на небе сияли звезды, и Фьора после стольких дней заточения вдыхала свежий воздух с явным наслаждением. Как чудесно пахло жимолостью!

Плесси был весь погружен в полную темноту, горели только свечи в комнате короля и один фонарь над входом в восьмиугольную башню, из которой начиналась лестница к покоям короля. На том берегу Луары залаяла собака, и в замке ей ответила сначала одна, затем присоединились другие.

Перед покоями короля стояли шотландские гвардейцы, но дверь открыл личный слуга короля и пригласил Фьору войти, после чего немедленно удалился, плотно прикрыв за собой резную дубовую створку.

Хотя в комнате было душно, король был тепло одет – в плотную накидку на куньем меху и надвинутый на самые уши колпак; он сидел в широком кресле с множеством подушек рядом с камином, где горел яркий огонь. Рядом с креслом стоял канделябр на пять свечей, которые не могли как следует осветить огромную комнату.

Король даже не взглянул на Фьору. Он смотрел на огонь, и его профиль с длинным и острым носом, массивным и упрямым подбородком и презрительно сжатым ртом четко выделялся на фоне горящего пламени. Он протягивал к огню руки, которых чудесным образом не коснулось время, и время от времени потирал их.

Поскольку он не поворачивал к ней головы, Фьора прошла несколько шагов по ковру, на котором растянулись собаки. Все они сразу подняли головы и настороженно следили за ней.

Фьора знала, что гнев короля может быть страшен, и не нарушала молчания, которое становилось гнетущим. Она склонилась в глубоком приветствии и ждала приказа подняться, но король все молчал. Тогда, совершенно растерявшись от столь холодного приема, она первой нарушила гнетущее молчание, несмотря на грозу, которую это могло бы вызвать на ее же голову:

– Сир!.. Я не знаю, почему король отворачивает от меня свой взгляд и что я могла совершить, чтобы заслужить его гнев, но я умоляю сказать мне хотя бы одно: что стало с моим сыном?

Последовало такое же пугающее молчание. Фьора почувствовала, как у нее сжалось горло, а на глазах невольно выступили слезы. Неожиданно король повернулся к ней, и она увидела его острый взгляд, в котором горела с трудом сдерживаемая ярость.

– Ваш сын? – презрительно спросил он. – Вы решили побеспокоиться о нем? За два года, прошедшие со дня его рождения, сколько времени вы с ним провели?

– Очень мало, но королю должно быть известно...

– Мне ничего не известно! – резко оборвал ее Людовик. – И встаньте! Вы слишком похожи на приговоренную, но... решения пока нет.

– Так меня ожидает приговор? Но чем я могла оскорбить короля?

Он опять отвернулся к огню, не желая видеть этих больших серых глаз, в которых блестели слезы.

– Оскорбить? Мягко сказано, мадам! Вы меня унизили, предали, и не исключено, что покушались на мою жизнь!

– Я?

Громкий возглас Фьоры прозвучал так внезапно, что король вздрогнул. Рот его исказился нервным тиком, а ноздри задрожали, как это бывает с чрезмерно чувствительными людьми.

– Да, вы! Я вас принял, когда Флоренция выбросила вас вон, я ввел вас в мой дом и поселил рядом с собой, и к вам, да простит мне бог, я испытывал дружеские чувства! Как будто мужчина в здравом рассудке может питать хотя бы что-то похожее на дружбу к женщине!

Он произнес это слово с таким выражением, что Фьора ощутила, как нарастающий в ней гнев высушил слезы.

– Сир! Чрево, носившее короля, разве оно не принадлежало женщине?

В его взгляде она прочитала негодование.

– Королева, моя мать, была святой и благородной женщиной, и ей не довелось знать того счастья, к которому вы все стремитесь по одной простой причине: она была некрасивой. Зато моя бабка, Изабо Баварская, была тем, что вы на своем итальянском языке называете «путана», но ей мало было этого, и она в итоге продала Францию англичанам. Но я никогда не мог терпеть женщин в своем окружении и, вероятно, сошел с ума, когда приблизил вас к себе! Поэтому я отнял у вас Рабодьер....

– А мой сын, что с моим сыном? – снова спросила Фьора.

– Его воспитают как положено и согласно его рождению. Я поручу это Великому Бастарду Антуану, который сделает из него человека.

– Я глубоко уважаю монсеньора Антуана, но не признаю за ним права, пока жива, заниматься моим ребенком!

– Пока вы живы? А вы уверены, что это надолго?

– Король намерен приговорить меня... к смерти?

– Вы замышляли то же сделать со мной! – резко бросил Людовик.

– Никогда! Клянусь спасением моей души, я никогда не желала вашей смерти! Для этого мне надо было потерять рассудок!

– Или быть очень ловкой. Вы не урожденная флорентийка, мадам, но вы ею стали, и кажется, что в деле интриги для вас нет никаких секретов! Не будете же вы отрицать, что прошлым летом написали письмо, которое передали папскому легату в Авиньоне?

– Кардиналу делла Ровере? Конечно, сир, и я не собираюсь это отрицать.

– К кому было написано это письмо?

– К любимой подруге, которая помогла мне выйти живой из Рима, добраться до Флоренции и некоторым образом спасти жизнь монсеньору Лоренцо: сеньоре Катарине Сфорца, графине Риарио...

– Что такого срочного хотели вы ей сообщить?

– Передать мои запоздалые слова благодарности. Впрочем, я написала это письмо по настоятельной просьбе кардинала.

– Как все естественно! – произнес король, пожав плечами. – А почему делла Ровере попросил вас об этом?

– Все довольно просто. Он очень любит свою кузину, и ему показалось, что на нее обрушились большие неприятности из-за той помощи, которую она мне оказала. И кардинал захотел, чтобы я заверила донну Катарину в своей признательности и пообещала поговорить с королем о том, чтобы он вмешался и прекратил войну между Римом и Флоренцией.

– Поговорить очень просто: убив «старого черта» – а именно так написано в вашем письме, – что это лишит Флоренцию ценной помощи пушками и золотом...

– Я никогда не писала ничего подобного! – воскликнула Фьора. – И с какой стати мне это нужно?

– В надежде, что папа даст вам больше того, что вы потеряли со смертью Бельтрами! Смотрите!

И король вынул из широкого рукава лист бумаги, который, видимо, много путешествовал, потому что его сгибы обтерлись и почернели, а зеленая печать совсем раскрошилась. Он протянул бумагу Фьоре.

– Ведь это ваше письмо? Это же ваш почерк? И печать тоже ваша: зеленый воск с тремя незабудками, которые вы сами выбрали, как вашу личную эмблему?

Письмо и вправду как две капли воды было похоже на то, которое она отдала Джулиано делла Ровере. Это был ее собственный почерк, ее маленькая зеленая печать, но текст был совершенно другой, и Фьора побледнела, когда начала читать, потому что она держала в руках свой смертный приговор. Она читала и перечитывала это письмо, чтобы убедиться, что глаза не обманывают ее и что она не сходит с ума:

«... и я заверяю его святейшество и ваше преосвященство в моей глубокой преданности, на которую вы всегда можете рассчитывать. Через несколько месяцев, потому что мне надо связаться с рядом мятежников на нашей бургундской территории, занятой врагом, я сделаю так, что старый черт, который и так давно заслуживает адского огня, перестанет вредить великому делу святейшего отца. Франция, которой будет править ребенок, перестанет наконец-то надоедать принцам, жалкой копией которых является ее теперешний король».

Дальше следовала, как и надо было ожидать, просьба о плате за услугу. Фьора подняла на короля испуганный взгляд, но ее глаза были при этом ясны, и рука не дрожала.

– Король на самом деле считает меня способной написать такую мерзость? Меня, которая ненавидит все окружение папы, за единственным исключением в лице донны Катарины?

– Вы – женщина, и женщина красивая. Такие, как вы, способны на все, чтобы заиметь много денег, что даст возможность заниматься только своей красотой, которая, впрочем, скоро проходит, и создавать ей достойное обрамление.

– Я богата и не нуждаюсь в подачках от папы. Монсеньор Лоренцо отдал мне почти все, чем я владела раньше. И после этого я почему-то присоединилась к тем, кто хочет его гибели? – Фьора понимала, что столь слабый довод вряд ли убедит Людовика в ее невиновности.

– Война между Флоренцией и папой далеко не закончена. Происходит много сражений, и город Красной лилии теряет силы, а Рим их приобретает. С самого начала силы были слишком неравны, и я очень опасаюсь...

– Тогда, – пылко сказала Фьора, – чего же вы ждете и не поможете им? Пошлите солдат, золота, но не дайте Флоренции погибнуть!

Подобие улыбки появилось на тонких губах Людовика XI, и он несколько раз хлопнул в ладоши:

– Браво! В вас пропадает отличная актриса, донна Фьора! Даже я мог бы попасться на это. Все это так подкупает!

Эта презрительная улыбка подействовала на Фьору сильнее, чем любой приступ гнева. Она опустилась на колени:

– Тогда казните меня, сир! Лишите жизни, но не оскорбляйте! Клянусь моим ребенком, что я не писала этого письма!

– Вы забываете, что однажды уже писали мне, сравнить очень просто...

– А разве это не может быть подлогом? Папа и его клика готовы на все, и у него есть много людей, способных подделать все, что угодно! Как... какими словами и какую клятву мне вам дать в том, что я не писала этой гнусности!

Неожиданно из глубины памяти к ней пришло решение.

– Сир! Один человек был рядом со мною, когда я писала свое письмо.

– Кто же?

– Госпожа Леонарда. Признаюсь, я потратила много сил на то, чтобы составить это письмо, отнюдь не из-за высказанных в нем дружеских чувств и признательности, а потому, что я осмеливалась вмешиваться в вашу политику и обещала просить вас положить конец этой войне, на что я не имела никакого права.

– Хорошо хоть, что вы осознаете это, – с осуждением произнес Людовик. – Вы говорите, госпожа Леонарда?

– Да, сир!

Король хлопнул в ладоши, и на пороге появился тот слуга, который привел Фьору. Подозвав его повелительным жестом, Людовик что-то тихо прошептал ему на ухо. Слуга кивнул в знак того, что все понял, и так же быстро покинул комнату. Король, казалось, несколько смягчился, но все же еще недовольно покусывал нижнюю губу, посматривая на стоящую перед ним женщину.

– В любом случае, – сказал он, – вы уже однажды писали мне письмо, в котором была ложь. Помните, перед вашей поездкой в Париж? Неужели вы станете доказывать, что это сплошная ложь?

Фьора опустила голову и вспомнила о словах Оливье ле Дема. Если он знал, что она родила девочку, то король тем более тоже об этом знал.

– Признаюсь, сир. Я солгала!

– А! – воскликнул он с торжеством. – Вам случается и признаваться! Скажите мне, где вы были всю эту долгую зиму?

Фьора подняла голову: она не могла отказываться от своей плоти, даже если это будет ей стоить жизни.

– Сначала в Париже, и в этом я вам не солгала. Затем в Сюрене, в маленьком владении моего родственника Агноло Нарди, молочного брата моего отца. Там я родила девочку, которой сейчас занимаются Агноло и его жена Агнелла.

– Ну, вот мы и у цели! – воскликнул король, вскочив из кресла, как будто там была пружина, и принялся расхаживать вдоль камина. – Дочь! А от кого этот ребенок? Не надо мне говорить, я и сам знаю: от вашего супруга, Филиппа де Селонже, с которым вы, несмотря на все уверения, тайно встречались! И это дьявольское письмо тоже не лжет! Вы попросту переговорили, как и сами сообщаете, кое с кем «из мятежников», другими словами, с вашим дорогим супругом, но вы, конечно, не могли мне прямо сказать, что беременны. И потом вы решили скрыться. Видите, я все знаю!

Потрясенная Фьора не сразу сообразила, что ей на все это ответить.

– Что это за бред? – не слишком вежливо спросила она. – Я скрыла бы рождение дочери от моего супруга? Дочери, которую я назвала Лоренца-Мария?

– Лоренца? – Теперь уже удивился Людовик.

– Конечно. Все, кто там был, могут вам это подтвердить: это совсем не плод моего союза с мятежником, который прячется от вас, но именно от него-то я и старалась все скрыть! Ведь дочь родилась от моей любовной связи с Лоренцо Медичи! По-моему, я не утаила от вас, что была его любовницей?

– Действительно, но...

– Сейчас мой супруг знает о наших отношениях с Лоренцо, и, поскольку он навсегда для меня потерян, мне больше нет никакого смысла лишать себя своей маленькой дочери и в мои планы входит воссоединиться с ней.

– Это правда, что вы виделись с графом де Селонже? Где? Когда?

– Примерно три недели назад, в Нанси, в монастыре Пресвятой Богородицы.

– Значит, вот где он прячется?

Фьора поднялась и спокойно произнесла:

– Я сказала об этом королю, потому что Филипп де Селонже не скрывается! Он выбрал это место, чтобы каждый день молиться на могиле монсеньора Карла, последнего герцога Бургундского и единственного хозяина, которому он когда-либо служил. На днях, возможно завтра, он даст обет.

Людовик XI медленно вернулся в свое кресло и положил руки на резные подлокотники, изображающие львов. Он погрузился в глубокое размышление.

– Он что, хочет стать монахом? Разве он больше вас не любит? – спросил он с иронией, которая сильно задела молодую женщину.

– Я могла бы увезти его с собой, но... ценой клятвопреступления, – призналась она.

– Какого?

– Он потребовал, чтобы я поклялась перед богом... что никогда не принадлежала Лоренцо Медичи. Я не смогла...

Охваченная воспоминаниями, Фьора даже не повернула голову, когда раздался скрип открывшейся двери:

– Девочка моя!

И Фьора очутилась в объятиях Леонарды. Чувство облегчения вдруг нахлынуло на нее.

– Леонарда! Моя Леонарда! Боже мой!

– Я приказываю вам отойти друг от друга, – холодно проговорил Людовик XI. – Женщина, вас привели сюда не для того, чтобы вы устраивали душещипательные сцены. Вы должны ответить на вопросы.

– А пока я спрошу у вас, сир: что вы такое с ней сделали, что довели до этого состояния?

Пораженный Людовик XI не мог произнести ни одного слова в ответ этой женщине, которая осмелилась обратиться к нему таким тоном.

– Вы забыли, кто перед вами!

– Нет... вы – великий король. А она, эта бедная девочка, которой на земле отказано даже в капельке счастья, для меня дороже собственной плоти и крови. Спрашивайте меня, что хотите, но больше не разлучайте нас!

– Как тут узнать правду? – сам себя спросил король. – Ну ладно, попробуем! Прежде всего, что вы знаете о девочке, родившейся в Сюрене этой весной?

– А что про нее знать? – насупилась Леонарда. – Ее зовут Лоренца, и все!

– Хорошо, хорошо! Скажите другое. Известно ли вам о письме, написанном примерно год назад мадам де Селонже донне Катарине Сфорца и переданном кардиналу...

– Монсеньору делла Ровере? Конечно! Оно доставило этому ангелу столько мучений!

– Тогда вы его легко узнаете. Вот оно!

Леонарда с сожалением выпустила Фьору из своих объятий, взяла письмо и прочитала, а затем с отвращением бросила его к ногам короля.

– Фу! Ну и гадость! Я надеюсь, что ваше величество не подумали, что его написала донна Фьора?

– Это ее почерк, ее печать...

– Это больше всего похоже на работу составителя фальшивых бумаг. Если вам удастся его поймать, советую вам, пошлите его на ближайшую виселицу! А того человека, который вам это передал, вы смело можете дать ему в попутчики!

– Это один из наших самых преданных советников!

Не испытывая никакой робости, старая дама рассмеялась.

– Спорю, что его зовут Оливье ле Дем, или сам дьявол, как про него здесь говорят все добрые люди.

– Дьявол? – произнес король, затем несколько раз быстро перекрестился и поцеловал висевший на шее медальон.

– Признаться, слово к нему очень хорошо подходит. К тому же он способен на все, чтобы получить этот чудесный дом, в котором мы были так счастливы. Он даже пытался нас убить!

– Пока оставим это, – нетерпеливо взмахнул рукой король. – Значит, вы считаете, что это письмо – фальшивка?

– Даю руку на отсечение, сир. А сейчас простите меня, я ненадолго выйду и скоро вернусь.

Она подобрала свои длинные юбки и вышла так быстро, как только ее могли нести ноги, уже потерявшие былую легкость, а Фьора и король, оба одинаково изумленные, остались в комнате наедине.

– Куда она пошла? – недоуменно проговорила молодая женщина, не дожидаясь ответа на свой вопрос.

Но на него совершенно естественным тоном ответил Людовик XI:

– Туда, где я их поселил вместе с вашим сыном: в комнаты, которые обычно занимают мои дочери, когда приезжают в Плесси, что случается довольно редко. – А потом добавил с возмущением: – Не думаете ли вы, что я настолько жесток, что отправлю двухлетнего ребенка в тюрьму?

Огромная радость охватила Фьору, и она даже забыла о своем сомнительном и даже опасном положении, выход из которого зависел от этого властелина с весьма причудливым характером. Ее Филипп был где-то рядом, и, возможно, ей удастся получить разрешение скоро обнять его.

На дальнейшие вопросы у нее не осталось времени. Вернулась Леонарда с бумагами, перевязанными лентой. Развязав ленту, она протянула их королю с глубоким, хотя и несколько запоздалым поклоном.

– Сир, я ничего не выбрасываю, особенно письма.

– Что это такое? По-видимому, черновики?

– Да, сир, это – черновики. Черновики донны Фьоры, когда она писала это проклятое письмо! Боже милосердный! Она никак не могла его закончить. Но король может убедиться, что в них не было ничего оскорбительного для его величества! Посмотрите, сир! Особенно вот этот! Здесь не хватает только прощальных приветствий, но на лист пролились чернила, и пришлось все начать сначала!

Король внимательно просмотрел то, что ему принесли, снова бросил взгляд на первое письмо, а затем свернул все вместе.

– Я оставлю это у себя... но вы еще сказали, госпожа Леонарда, что мессир ле Дем хотел вас убить?

– Не вмешайся мессир Мортимер и прево, так бы оно и было, и сейчас мы лежали бы зарытые в лесу Лош, – подтвердила Леонарда.

– Как получилось, что Тристан Отшельник нам ничего не рассказал? – строго спросил король.

Леонарда пожала плечами:

– По той же причине, почему не рассказали и мы: ни у кого не было явных доказательств. Было только признание одного из нападавших, но и он не знал имени того, кто дал им это поручение.

– Понятно! Вы можете идти, госпожа Леонарда. Король благодарит вас...

– А я могу взять ее с собой?

Она обняла Фьору за плечи, а та склонилась к ней, почувствовав страшную усталость.

– Нет. Нам надо это все обдумать. Сейчас донну Фьору отведут обратно.

– Сир, позвольте мне обнять моего сына! Или разрешите Леонарде пойти со мною. Хатун одна со всем справится!

– Хатун исчезла, – проговорила Леонарда, сразу потемнев лицом. – Я не знаю, где она.

– Да? Тогда возвращайтесь быстрее к Филиппу, Леонарда. Малыш больше нуждается в вас, чем я. Идите, говорят вам! Не следует перечить королю! Не забывайте, что моя судьба в его руках!

– Мы тоже это понимаем именно так! Стража! – громко позвал Людовик, и дверь немедленно открылась.

Фьора низко поклонилась и со смятенным сердцем проследовала за стражниками. В ее памяти запечатлелся образ Людовика XI, который сидел в кресле, задумчиво подперев голову рукой. Никогда она не видела у него такого жесткого выражения лица и ледяных глаз. Понял ли он то, что она ему говорила? Поклясться она бы не могла...

Она чувствовала еще меньшую уверенность в этом, когда на другое утро за нею пришли солдаты под началом сержанта. На этот раз ее провели в парадную залу дворца. Войдя туда, Фьора в недоумении остановилась, так поразило ее увиденное зрелище.

Тщательно одетый король сидел на троне под балдахином, вышитым цветами лилии, с орденом Святого Михаила на шее. Вокруг него стояли приближенные и остальные придворные, исключительно мужчины, потому что королева Шарлотта отсутствовала. Фьора обрадовалась, когда среди прочих увидела Филиппа де Коммина, стоявшего на одной из ступенек, ведущих к трону. У окон и у дверей дежурили шотландские гвардейцы, а рядом с королем держался капитан Кроуфорд, который стоял, опершись на огромную саблю.

С появлением Фьоры в зале наступило молчание, и можно было бы услышать, как летит муха. Фьора прошла вперед и остановилась, как было положено, в нескольких шагах от королевского трона и склонилась в глубоком поклоне. Ее сердце бешено билось, и она была совершенно уверена, что сейчас ее начнут судить среди этого великолепия. В торжественности приема было очень много угрожающего...

Но тут совсем незначительный случай несколько рассеял напряженную атмосферу. Любимец Людовика XI, большая белая борзая Милый Друг, которая, как обычно, лежала на подушке у ног короля, поднялась и, подойдя к Фьоре, стала лизать ей руку.

Тронутая этим проявлением дружбы, Фьора погладила шелковистую шерсть на голове животного. Не была ли эта собака ее единственным союзником в этом зале? Даже Коммин упорно смотрел на носки своих сапог...

– Иди сюда, Милый Друг! – приказал король, но собака, вместо того чтобы послушаться, спокойно легла возле ног молодой женщины, как бы становясь ее адвокатом.

Король не стал повторять команду, а сделал Фьоре знак встать.

– Господа, мы собрали вас здесь на эту благородную ассамблею, чтобы вы присутствовали при решении очень важного вопроса, который требует нашего правосудия. Графиня де Селонже, урожденная Фьора Бельтрами, находящаяся перед вами, обвиняется в предательстве по отношению к короне и в попытке посягнуть на нашу жизнь. Доказательством этому является письмо, однако мадам де Селонже не признает за собой его авторства. Нам были переданы третьим лицом некоторые другие свидетельства, которые говорят о невиновности этой дамы.

Он умолк, вынул носовой платок и шумно высморкался. Затем продолжил:

– Учитывая, что мы всегда весьма дружески относились к мадам де Селонже, а также то, что ее супруг, граф де Селонже, кавалер ордена Золотого Руна, постоянно действовал на стороне мятежников, мы находимся в большом затруднении относительно вынесения правомерного решения по этому запутанному делу. Поэтому мы решили обратиться к божественному правосудию!

Это было так неожиданно, что по залу пронесся легкий недоуменный шепот собравшихся, а Коммин поднял голову и воскликнул:

– Сир! Неужели король решил обратиться к практике прошлого века?

– Мессир Коммин, если вы хотите этим сказать, что господь бог вышел из моды, то вы недолго останетесь среди моих приближенных! – холодно произнес король. – Тихо! И чтобы больше никто не смел нас прерывать! Мадам Селонже никто не собирается бросать в воду или заставлять идти с раскаленным железным прутом в руках. Обвинения против нее нам были предоставлены двумя людьми... Мессир посол Флоренции, встаньте перед нами!

В толпе произошло движение, появился, как всегда, роскошно одетый Лука Торнабуони и с улыбкой поклонился королю. При виде его Фьора даже не вздрогнула. То, что ее бывший поклонник был здесь и находился в рядах ее обвинителей, ее нисколько не удивило. Ему, наверное, стоило большого труда добиться от Лоренцо Медичи возможности быть послом при французском короле, но во время их с Лукой последней встречи она поняла, что он стал ее врагом и непременно отомстит за то, что она его отвергла. И когда он посмотрел в ее сторону с деланой улыбкой, она с презрением отвернулась.

– Вы сообщили нам, будто знаете из достоверных источников, что мадам де Селонже, с которой вы знакомы очень давно...

– С детских лет, сир, и... – вставил Лука, но король грозно взглянул на него, и тот замолчал.

– Что мадам де Селонже тайно родила в Париже дочь, которая является законным ребенком, потому что была зачата при тайных встречах с супругом, известным мятежником, с которым она при этом вступила в сговор.

– Да, сир! Я это сказал и могу повторить, потому что мой источник совершенно надежный, – подобострастно подтвердил Лука.

– Насколько я помню, это служанка? Бывшая рабыня, которая была с вами... любезна?

– Вы говорите о Хатун? – не смогла сдержаться Фьора. – О Хатун, которую вы чуть не зарезали во Флоренции и которая теперь стала вашей любовницей?

На лице Торнабуони расплылась самодовольная улыбка, и Фьоре захотелось вцепиться ему в горло.

– Почему бы и нет? Она очень мила и опытна в любовных делах. Когда я ее встретил здесь, она сильно переживала, что вы бросили ее одну, а сами пустились в странствия с одним из слуг. И она знала, зачем вы поехали в Париж...

– Она действительно это знала, как и то, что я не виделась со своим мужем в течение двух лет. Не понимаю, зачем она солгала?

– Солгала? Это вам так кажется, прекрасная донна Фьора! А мне...

– А вам, – перебил его король, – придется доказывать свою правоту с оружием в руках против того человека, который выступит в защиту мадам де Селонже!

– Дуэль? Сир, но ведь я – посол! – опешил Лука Торнабуони.

– Посол, который вмешался в то, что его никак не касалось, должен подчиняться нашим законам, как любой из наших подданных, и мы непременно сообщим нашему кузену Лоренцо Медичи о намерении не мешать вам доказать ваше право на поле чести.

– Сир!

– Успокойтесь! Вы там будете не один! Я говорил о двух людях и думаю, мессир Оливье ле Дем, что вы тоже подвергнетесь божественному правосудию. Вы собственноручно передали нам письмо, уверяя нас в его подлинности... и за это попросив у нас некий дом...

Вперед вышел перепуганный цирюльник.

– Но, сир, мой король, я ведь не рыцарь и не могу сражаться! – возразил он.

– Не рыцарь? Вы, который был моим послом в Ганде? Мы уже давно корим себя за эту ошибку, но думаю, что у нас будет время исправить ее до начала дуэли.

– Король действительно хочет, чтобы я дрался на дуэли?

– В компании с мессиром Торнабуони! Вас будет двое против одного! Мы приняли такое необычное решение именно потому, что вы не слишком хорошо владеете шпагой!

– Зато он не боится бить ножом в спину! – заявил Дуглас Мортимер, который оставил свой пост у окна и подошел к Фьоре. – С милостивого согласия вашего величества я выступлю за честь донны Фьоры! И я убью этих двоих негодяев, что так же точно, как то, что меня зовут Дуглас Мортимер из Гленливета! И если будет угодно вашему величеству, вы можете добавить к ним еще пять или шесть таких же мерзавцев!

О, какая это была радость: почувствовать рядом с собой эту спокойную силу и верного друга! Фьора подняла на Людовика XI взгляд, полный надежды, но тот нахмурил брови.

– Спокойно, Мортимер, не горячитесь. Вы ведь служите нам, а не прекрасным дамам! Вы можете проливать свою кровь только за Францию. Мы ваше предложение отвергаем. Нам нужен другой человек. От исхода дуэли будет зависеть судьба мадам де Селонже! И вы тоже останьтесь на своем месте!

Повелительным жестом Людовик XI остановил Коммина, который хотел предложить на место Мортимера себя.

– В таком важном деле, – продолжал король, – не следует спешить. Тот, кто ровно через месяц предстанет перед нами, должен знать, что, если он будет побежден, мадам де Селонже казнят и что бой должен быть не на жизнь, а на смерть. Итак, господа, подумайте хорошо, прежде чем принять решение...

– Но ведь все и так решено, – пробормотал Мортимер сквозь зубы. – Ни один человек на свете не помешает мне сражаться за нее, даже если мне для этого понадобится уйти в отставку!

Король находился рядом с шотландцем, но сделал вид, что не слышит, и продолжал:

– Пусть уведут мадам де Селонже в тюрьму, и чтобы никто не смел к ней приближаться!

В зале наступило еще более гнетущее молчание, чем при появлении Фьоры, и все следили, как она удаляется в сопровождении стражи. К молчанию примешивалось недоумение перед таким необычайным решением вопроса: что за законная дуэль, в которой один противник сражается с двумя? Даже если те не очень ловки, то такой способ уравнивать силы выглядел весьма странно, не говоря уже о том, что богу в этом деле отводилась весьма незначительная роль.

Единственным утешением для Фьоры было слышать, что король приказал держать ле Дема и Торнабуони под домашним арестом до самого дня дуэли. Да и что это было за утешение, если Фьора знала, что ни Мортимеру, ни Коммину не позволено сражаться за нее, а поэтому жить ей осталось один месяц.

Глава 3

Последний день

Король, казалось, все-таки проявлял какую-то милость к своей пленнице. На другой день после того, как Грегуар унес поднос с едой, к которой Фьора не притронулась, он сразу вернулся с широкой улыбкой на лице:

– К вам пришли с визитом! Надеюсь, вас это порадует.

Широко открыв дверь, он впустил в комнату Леонарду, которая держала на руках маленького Филиппа. Вид счастливой пленницы вызвал на глазах почтенного тюремщика слезы умиления, и он некоторое время постоял в комнате, с радостью наблюдая прелестную картину, которую представляла собой Фьора с ребенком на руках.

– Мой малыш! Моя любовь! Мое сокровище!

Она покрывала страстными поцелуями ручки, лицо и вьющиеся темные волосики. Мальчик, непривычный к таким бурным ласкам, захныкал. Фьора испугалась:

– Я что, сделала ему больно?

– Нет, – ответила со смехом Леонарда, – но вы его чуть не задушили! Теперь отпустите его. А вы, мессир Филипп, поздоровайтесь со своей матерью так, как я вас учила!

Ребенок неловко поклонился, что привело Фьору в восторг.

– Здравствуйте, мама! – важно произнес он. – Как вы себя чувствуете?

Но поскольку Фьора наклонилась, чтобы быть ближе к нему, мальчик не утерпел и бросился к ней на руки:

– Мама, мама! Я так скучал без вас!

– А он ведь так мало меня знает, – проговорила Фьора через голову сына.

– Он знает вас лучше, чем вы думаете. Ему о вас постоянно рассказывали, и в своих молитвах он просит господа поскорее вернуть ему его мать!

– И папу тоже! – добавил малыш. – Мама, когда он к нам вернется?

– Не знаю, дорогой. Твой отец уехал в далекое путешествие, но ты правильно делаешь, что просишь господа о том, чтобы он возвратился!

– Давайте не будем расстраиваться, – сказала Леонарда, – оставьте пока этого молодого человека и обнимите меня: я вижу, что вы про это совсем забыли!

Женщины тепло обнялись, и старая дама сообщила хорошую новость: маленькому Филиппу и ей разрешили приходить к Фьоре каждый день.

– Король решил скрасить мои последние дни? – вздохнула Фьора. – Я ему за это очень признательна.

– Вы думаете, что король собирается отрубить вам голову, а те, кто вас любит, позволят ему это сделать?

– Тому, кто меня любит, не позволяют защитить меня, и я не знаю никого, кто бы мог вступиться за меня, рискуя при этом собственной жизнью.

– А ваш супруг, мессир Филипп? Ведь вы его нашли?

– И да и нет. Я его видела, но он теперь навсегда потерян для меня!

Очень подробно Фьора рассказала о том, что произошло в Брюгге, затем о том, каким чудом она нашла Филиппа там, где совсем не ожидала. И о том, что между ними произошло и почему он решил остаться в монастыре.

– В монастыре! Он? Полное безумие! Так он вас больше не любит!

– Любит... по крайней мере, он так сказал, но я не уверена, что это правда. Он сам себя обманывает или делает вид, чтобы пощадить меня. Видите ли, Леонарда, я была лишь эпизодом в рыцарской жизни графа де Селонже. Мгновением, за которое ему стыдно, но он согласился на это из преклонения перед герцогом. А теперь тот мертв, Бургундия потеряна и его больше ничего не интересует. Не будем больше говорить об этом. Я бы хотела знать, что случилось с Хатун?

– Если бы я сама знала! – вздохнула та.

Молодая татарка исчезла из Рабодьера в день приезда туда Леонарды. Узнав, что Фьора не собирается возвращаться, а, напротив, едет во Фландрию в сопровождении слуги, Хатун закрылась в своей комнате и не выходила оттуда даже к столу. А утром обнаружили, что она сбежала через окно, связав три простыни.

– И она ничего не написала, хотя бы несколько слов? – удивилась Фьора.

– Ничего! Перонелла мне рассказывала, что она в последнее время нашего долгого отсутствия встречалась с молодым прекрасно одетым господином.

– Это Лука Торнабуони, мой давний поклонник, который после заговора Пацци хотел отдать Хатун палачам во Флоренции. Если бы я сама не слышала слов этого негодяя, я бы ни за что на свете не поверила!

– О! Я узнала много такого, что вполне объясняет это удивительное событие, – сказала Леонарда. – Хатун и Флоран были... очень близкими друзьями. Кроме этого, она считала, что занимает в доме не то место, которое ей бы полагалось, и ревновала ко всем.

– Разве я не доверила ей своего сына? Это самый большой знак уважения, который я могла придумать!

– Уважения? Она хотела любви... но при этом никакой ответственности! Верите вы или нет, но Хатун создана для праздной жизни в гареме, для жизни, полной безделья и ласк!

– Я могу с трудом поверить, что она найдет все это рядом с Лукой! Он законченный эгоист. Если бы мы только могли знать, где она сейчас!

– Нет, Фьора! Не рассчитывайте на меня в ее поисках, – поджала губы Леонарда. – Она уже достаточно взрослая, чтобы жить самостоятельно, и только что сделала вам подлость.

– Это ничто по сравнению со многими годами преданности. О, Леонарда! Я так беспокоюсь за нее...

Леонарда не стала говорить, что пусть уж лучше Фьора мучается из-за Хатун, а не из-за себя самой. Это дело с божественным правосудием ей абсолютно не нравилось. Но она была еще далека от того, чтобы начать паниковать, потому что ей пришла в голову одна мысль: написать письмо принцессе Жанне в замок Линьер и попросить ее вмешаться. Конечно, у принцессы не было особо сильного влияния на своего отца, но старая дама знала, что порой ее по-настоящему ангельского взгляда было достаточно, чтобы отец одумался. Это великодушное сердце можно было просить обо всем на свете. За неимением под рукой Мортимера, которого накануне король послал с поручением, и Коммина, от которого отделались таким же способом, Леонарда решила доверить письмо Арши Эрли, тому шотландцу, который обучал Флорана верховой езде. Это был храбрый парень, который частенько заходил в Рабодьер выпить вина. Если он сам не сможет поехать в Линьер, то найдет способ послать туда Флорана. А встретить Эрли Леонарде было совсем просто: она часто видела его, когда выходила в сад с маленьким Филиппом в сопровождении стражника.

Дуэль должна была состояться во вторник, 28 июня, в день празднования памяти святых Петра и Павла. Людовик XI прекрасно знал церковный календарь и специально выбрал этот день, из-за того, что папа, наследник святого Петра, был втянут в эту неясную и неприятную историю через своего племянника. Король никогда не упускал возможности посоветоваться с господом или призвать небесные силы себе на помощь. Со своей стороны, Леонарда, которая была не менее набожной, чем король, добавила имена этих двух князей церкви к длинному списку обитателей рая и молилась о даровании своей любимице покоя и счастья.

Но по мере того, как мелькали дни, сон начал бежать от Леонарды. Она написала письмо, и Арчи Эрли охотно согласился его отвезти. К тому же ей пришлось принять тысячи предосторожностей при его передаче в саду, единственном месте, где она пользовалась хоть какой-то свободой. С тех пор она больше не видела шотландца и не знала, дошло ли ее послание до адресата.

Леонарда и сама находилась под строгим наблюдением и покидала свою комнату только вместе с маленьким Филиппом и всегда в сопровождении стражника. В одиночку ей было запрещено выходить. Она могла общаться только с тем стражником, который водил их с Филиппом на свидание к Фьоре, и двумя служанками, которые были к ним приставлены. Короля она не видела ни разу, но часто слышала во дворе звуки собиравшейся охоты. Из окон комнаты она могла наблюдать тех, кто входил и выходил, но она не знала никого по именам, и эти передвижения ей ни о чем не говорили. В те часы, которые Леонарда не проводила с Фьорой или ребенком, она безмолвно смотрела на противоположную стену с маленьким зарешеченным окном, через которое к пленнице проникал дневной свет, и молилась о том, чтобы достойный рыцарь согласился бы рискнуть своей жизнью, а молодая женщина не потеряла бы свою.

Фьора же преисполнилась какого-то безразличия, а положилась на судьбу и совсем перестала бояться возможной скорой смерти – той же самой, которая постигла когда-то ее отца и мать. Она даже не испытывала никакой ненависти к Людовику XI, который придумал эту жестокую игру. Она знала, что король с течением лет все больше боялся смерти, но если мужество ему не изменяло на поле боя, то он все сильнее страшился именно убийства исподтишка. Все это происходило, возможно, потому, что за восемнадцать лет царствования – и даже в ту пору, когда он был еще наследником престола, Людовик ненавидел своего отца, Карла VII, и благодаря своему острому уму избежал множества ловушек и измен. А в злополучном письме говорилось об убийстве... В сущности, он и так проявил большую снисходительность, предложив эту странную дуэль, а мог бы просто тайком казнить обвиняемую или отправить ее гнить в какую-нибудь свою секретную тюрьму.

Фьора прогоняла от себя мысли о будущем и занималась исключительно сыном. Она мало была до этого с ним вместе и с наслаждением открывала для себя все прелести материнства.

Мальчик был очень веселый и общительный. Несмотря на уже проявляющийся твердый характер, он весь светился радостью и нежностью к своей матери, которую звал иногда «моя прекрасная дама».

Чтобы как-то объяснить, почему мать никогда не выходила с ним в сад, ему сказали, что она больна и ей еще долго придется оставаться в постели. Он согласился с объяснением и не стал спрашивать, почему мать не живет с ними в замке, а в «этой противной комнате», которая, по его детским понятиям, не могла никак способствовать выздоровлению. Он просто стал относиться к Фьоре с еще большей нежностью. Обычно такой подвижный, мальчик мог часами сидеть у нее на коленях и внимательно слушать разные истории.

– Боже, – молилась про себя Леонарда, – сделай так, чтобы после этой идиотской дуэли Фьора снова обрела свободу. Если же этого не случится, то... я даже боюсь подумать о том, что может тогда произойти...

Ласковый и весь в цвету прошел июнь со своим веселым праздником Тела Господня, после которого в садах не осталось ни единого цветка роз, и чествованием летнего святого Иоанна, когда с наступлением ночи на всех деревенских площадях и в парадном дворе королевского дворца загорелись костры. В Плесси Фьора могла видеть отблески такого костра, зажженного шотландскими гвардейцами перед своими казармами, и слышать песни, сопровождаемые криками радости веселящихся придворных. А в ее комнате было темно, и это лишний раз давало ей почувствовать, что она находилась на краю могилы. О короле она думала скорее с печалью, чем с гневом, поскольку была в какой-то степени привязана к этому стареющему человеку, обладающему таким умом и знанием жизни. А теперь случилось так, что этот великий ум позволил страху перед возможной насильственной смертью взять верх над привязанностью, которую он прежде испытывал к «донне Фьоре». Эта дружба не выдержала первого же испытания. Это письмо, подделанное Оливье ле Демом, сделало Фьору изменницей в глазах Людовика. Более того, он отказал двум рыцарям, вызвавшимся вступиться за ее честь, и для большей уверенности в том, что они не смогут вмешаться в задуманный им праздник смерти, отослал их далеко с важным поручением. Когда ее охватывали черные мысли, Фьора вставала на колени и горячо молилась.

Наступил последний день...

Утром Леонарда привела маленького Филиппа, и Фьора напрасно старалась того убедить, что ей в глаза что-то попало, было понятно, что она всю ночь проплакала. Добрых новостей не было: ни Коммин, ни Мортимер не вернулись, а Арши Эрли сообщил Леонарде, что ни один человек не высказал желания сражаться за честь Фьоры. Он добавил, что почти каждый из гвардейцев был готов сражаться, но все боялись, что это вызовет недовольство короля, как в случае с Мортимером.

Для обеих женщин день прошел в тоскливом ожидании и длился бесконечно. При ребенке они старались держаться как обычно, ласково улыбались ему и играли. У Фьоры это получалось намного лучше, чем у Леонарды, потому что она уже ничего не боялась. Она страдала только оттого, что ей придется разлучиться с теми, кого она так любила, что она не сможет в последний раз обнять маленькую Лоренцу, которая так никогда и не увидит своей матери.

При расставании Фьора обняла Леонарду с огромной нежностью.

– Вы такая набожная, – прошептала она, поцеловав ее в мокрую от слез щеку, – и должны полагаться на бога. Завтра все будет решать он, и если ему не нужна моя смерть, то ни король, ни кто другой тут ничего не смогут сделать.

– Вы совершенно правы, моя девочка, а я всего-навсего старая дура. Но я буду молиться, чтобы господь меня услышал! Теперь я верю, что, если завтра я не обниму вас так же, как сегодня, это будет означать, что бога нет. Но на этот счет я совершенно спокойна, ведь бог есть!

После этого Фьора взяла на руки своего сына и стала нежно прикасаться губами к его шелковистым волосам.

– Будь послушным, счастье мое! Если мы завтра не встретимся, это будет означать, что я уехала далеко... лечиться.

– Вы увидите моего папу?

– Да, мой ангел, обещаю тебе: я увижу твоего папу, и возможно, мы вернемся вместе!

Слезы уже подступали к глазам, и она не хотела, чтобы Филипп их заметил. Поэтому Фьора передала малыша Леонарде и легонько подтолкнула ее к двери, которую Грегуар держал открытой. Стражник оставался на лестничной клетке.

Когда дверь за этими бесконечно дорогими ей существами закрылась, Фьора замерла на месте, прислушиваясь к затихающим шагам Леонарды. Затем с грохотом закрылась входная дверь, и Фьора осталась совсем одна, наедине со своим прошлым, с его ошибками и любовью, настоящей и вымышленной...

Ей вдруг пришло в голову, что для всех было бы лучше, если бы на другой день после убийства отца она согласилась бы на испытание водой, на котором настаивала Иеронима, уверенная, что выйдет победительницей. И уже давно ее тело, унесенное желтоватыми водами Арно, исчезло бы в бескрайнем синем море. Не родились бы ни Филипп, ни Лоренца... Фьора сильнее беспокоилась о сыне. Лоренца жила под защитой любви Агноло и Агнеллы, возможно также, что ей придет на помощь всемогущий Лоренцо Медичи, узнав о ее существовании. А у Филиппа не будет никого, кроме старой Леонарды и преданных слуг из Рабодьера, если, конечно, отец не оставит монастырь и не займется сыном.

Когда священник маленькой церкви Плесси-ле-Тур пришел к Фьоре исповедать ее, то нашел молодую женщину сидящей на кровати со спокойно сложенными на коленях руками.

Исповедь продолжалась очень долго. Фьоре пришлось рассказать ему всю свою недолгую жизнь. Изложенная скупо и коротко, она показалась ей самой настолько нереальной и странной, что Фьоре был понятен недоумевающий вид священника.

– Вы уверены, дочь моя, что ничего не выдумали? – с испуганным видом спросил он, когда она поведала ему о своих отношениях с папой. – Святой отец не способен на такие поступки!

– Я понимаю ваше недоверие, господин аббат, ведь вы не итальянец. Я просто пытаюсь объяснить вам, почему мною было совершено столько ошибок, и прошу мне их простить так же искренне, как я о них сожалею и раскаиваюсь. Подумайте, что, возможно, завтра я предстану на суд Всевышнего. И ему объяснения не понадобятся!

Монах ушел, а Фьора, внутренне успокоившись, с аппетитом съела фрикасе из утки и телячий паштет, который принес добрый Грегуар вместе с салатом, сладкими пирожками и кувшином молодого вина. Завершился обед корзиночкой крупных и сочных вишен, которые она отведала с не меньшим удовольствием, стараясь не замечать при этом всхлипываний и покрасневших глаз своего тюремщика. После этого Фьора улеглась и спокойно уснула, как будто завтра начинался обычный, рядовой день.

Утром она встала очень рано, затем долго и тщательно занималась своим туалетом, после чего надела свое самое любимое платье из плотного белого сандала, вышитого маленькими зелеными веточками с золотыми вставками. Прическу без помощи камеристки она не смогла себе сделать, а просто подобрала с висков две пряди и заколола их на затылке. Затем Фьора взяла белую вуаль и накинула ее на голову, а концы завязала на шее, как она это обычно делала во время верховых прогулок. После этого села и стала ждать, когда за ней придут.

Фьора знала, что ей позволено присутствовать на мессе в маленькой церкви, в которой молился сам король и которая находилась рядом с главной тюрьмой. Торнабуони и ле Дем должны были слушать мессу в дворцовой церкви, примыкающей к апартаментам короля.

Фьора по достоинству оценила эти распоряжения, благодаря которым она могла избежать встречи с людьми, добивавшимися ее гибели. Пересекая двор, она увидела стоящее там возвышение, обтянутое тканью, соответствующей цветам Франции. Перед ним было большое пространство, огороженное шнуром. Там должно было состояться сражение на шпагах и кинжалах, а отнюдь не простой турнир. В мягком утреннем свете голубые и золотые цвета придавали приготовлениям довольно праздничный вид.

Все было предусмотрено так, что, помимо сопровождавших ее стражников, Фьора не должна была никого встретить на своем пути. В церкви тоже не было никого, кроме старого священника и его помощника, перед которым Фьора встала на колени и так простояла всю мессу, прежде чем принять причастие. Затем ее таким же порядком провели назад, и она опять не встретила ни единой живой души. Весь дворец, кроме часовых на стенах, казался погруженным в полное оцепенение.

Ее ожидал легкий завтрак из молока, меда и хлеба с маслом, и Фьора съела почти все, чтобы убедиться самой в том, что душевное равновесие не покинуло ее. Поединок должен был состояться незадолго до полудня, и времени до него оставалось совсем немного. Она поправила прическу и вымыла руки. Теперь она была готова принять свой жребий, каким бы он ни был. В душе она ощущала полное умиротворение. Ей оставалось проявить лишь немного храбрости, и Фьора подумала о своей матери, Мари де Бревай, которая взошла на эшафот с улыбкой на устах. Конечно, она разделяла судьбу с тем, кого любила, и поэтому ей было гораздо легче. Фьоре же предстояло умереть в одиночестве и не показать при этом никакой слабости, и она подумала, что обязана сделать это, чтобы не запятнать имени, которое носила, памяти родителей и своего приемного отца.

В назначенный час она оказалась на небольшом возвышении с креслом, стоящим недалеко от королевского трона, вокруг которого толпились одетые в темное приближенные Людовика XI. На нем все еще была цепь с орденом Святого Михаила, а сам он был одет в костюм из черного бархата и в такую же шляпу.

Фьора поклонилась Людовику XI и прошла на свое место. И только тогда она увидела палача. Должно быть, он был в той группе, которая шла следом за Фьорой, и она его просто не смогла заметить.

Фьора побледнела, когда он подошел и встал рядом с нею. Она заставила себя смотреть прямо перед собой на огороженную площадку. Одна из сторон, та, что была обращена в сторону дворца, оставалась открытой, а по остальным трем сторонам вплотную стояли гвардейцы, и их начищенные доспехи сверкали на ярком солнце. Но, увы, среди них она не видела Мортимера, так же как и среди советников короля – Филиппа де Коммина. У подножия королевской трибуны появился Великий прево, который должен был судить бой... Рядом с ним стояли четверо трубачей, а немного в отдалении – четверо барабанщиков, все одетые в черное.

Тристан Отшельник повернулся к королю, которого приветствовал с достоинством старого солдата:

– Не угодно ли королю приказать, чтобы привели участников поединка?

Движением руки Людовик XI выразил согласие. Почти сразу под звуки барабанов появились Лука Торнабуони и ле Дем, которые встали на колени перед королевским троном. На обоих были короткие кожаные плащи и легкие доспехи для пешего боя. Позади них слуга нес две шпаги и два кинжала. Кто-то одолжил им латы, которых у них не было, а у Торнабуони на небольшом щите было изображение его герба. Ле Дем, который не принадлежал к благородному сословию, сам изобразил на щите фигуру лани на лазурном поле, чтобы иметь какой-то символ. Оба были очень бледны.

В это время поднялась решетка, разделяющая дворы, и все увидели священника со свитой, перед которыми окружающие встали на колени. Позади священников шла молодая женщина. Ее высокий эннен, обвязанный голубой вуалью, и затканное цветами лилии платье резко контрастировали с мрачной одеждой самого короля и его окружения. С замиранием сердца Фьора узнала ее: это была вторая дочь короля, Жанна Французская, герцогиня Орлеанская. И, по-видимому, ее появление очень не понравилось отцу.

– Дочь моя, что вы здесь делаете? – раздраженно воскликнул он после того, как процессия приблизилась.

Юная принцесса смиренно преклонила колено перед троном и подняла на отца чистые голубые глаза.

– Я еще не знаю, ваше величество, но мне показалось, что я непременно должна быть рядом с вами, когда вы станете просить небо о вынесении справедливого приговора, и помочь вам.

– А как, интересно, вы обо всем узнали, сидя в своем замке?

– Я получила письмо, сир, – ответила Жанна, которая не умела лгать.

– От кого это письмо?

– Потерпите, и я вам отвечу, но только после того, как закончится сражение.

– Как вам это нравится? Впрочем, я, кажется, знаю! Но если вы пришли, то сядьте рядом со мной, и давайте займемся тем, для чего мы здесь собрались!

Его мрачный взгляд снова обратился к тем двоим, что стояли на коленях:

– Вы не отказываетесь от обвинений, выдвинутых вами против присутствующей здесь мадам де Селонже?

Ответил «да» один Торнабуони, впрочем, довольно твердым голосом. Оливье ле Дем, который дрожал с головы до ног и не мог вымолвить ни единого слова, только кивнул.

– Вы оба исповедались, прослушали святую мессу и получили святое причастие? И все же продолжаете настаивать?

Оба подтвердили. В глазах короля сверкнула молния, но губы его сложились в улыбку.

– Нам, кажется, известно, почему вы оба высказываете столько уверенности и храбрости, впрочем совершенно необоснованной, – продолжил он с насмешкой в голосе. – Вы, вероятно, думаете, что раз мессир Мортимер и мессир Коммин не могут выступить здесь, то уже не найдется никого, кто встал бы на защиту этой дамы и рискнул бы жизнью за ее честь? Тогда посмотрите! А вы, трубачи, играйте! Мне кажется, сюда направляется рыцарь!

Решетка снова поднялась и пропустила трех всадников: один из них был одет в дорожное платье, двое других – в полном вооружении, и огромная радость охватила Фьору: если первый из них был Коммин, то второй на боевом плаще носил герб с серебряными орлами и был Филиппом де Селонже!

Миновав ворота, трое всадников спешились и направились к королевской трибуне, а Торнабуони и ле Дем со страхом смотрели на их приближение и, без сомнения, думали, что правила изменились и им придется сражаться каждому с отдельным соперником. Трое рыцарей приблизились, поклонились королю, и Коммин проговорил:

– Сир, мессир Мортимер и я выполнили поручение, которое ваше величество соблаговолило на нас возложить. Если вашему величеству угодно, то я представлю ему графа Филиппа де Селонже, кавалера благородного ордена Золотого Руна, который явился к вам по своей доброй воле, чтобы встать на защиту жизни и доброго имени своей оклеветанной супруги. Он согласен на смертельный бой.

Фьора со своего места жадно вглядывалась в суровое лицо Филиппа, и ее сердце наполнила безграничная любовь. Он никогда еще не казался ей таким гордым и красивым! Людовик XI наклонился к нему:

– Мы удовлетворены, граф де Селонже, что вы приехали к нам для этого поединка! Мы полагаем, что вам известна та опасность, которой подвергается жизнь графини из-за ее... неосторожности.

– Если все то, что мне сказали, – правда, то я все понимаю и с радостью буду драться, с позволения короля, сразу с двумя этими людьми, которые оклеветали ее из-за самых низких побуждений: ревности и скупости.

– Минутку! Прежде чем вы выйдете сражаться, давайте проясним ваше отношение к нам! В первый раз вы были приговорены к смерти за то, что заманили нас в ловушку и пытались убить.

– Слово слишком жестоко, сир, – возразил Филипп. – Тогда была война, а вы были самым смертельным врагом моего господина, последнего герцога Бургундского, да упокоит его господь вместе с праведниками!

– Допустим! Графиня добилась не только вашего помилования, но и освобождения. Во второй раз, в Дижоне, мы приговорили вас к смерти за то, что вы смущали народ и призывали его к бунту. Дайте нам договорить и не перебивайте! – с досадой воскликнул он, потому что увидел, как Филипп снова пытался что-то сказать. – На этот раз мы сами помиловали вас, чтобы прекрасные глаза не покраснели от слез, и вас поместили в наш замок Пьер-Сиз, откуда вы сбежали. Так?

Селонже склонил голову в знак согласия.

– Итак, – продолжил король, – для нас вы – беглый заключенный, и мы имеем полное право арестовать вас, если в поединке вы одержите победу. Надеемся, что наши посланники объяснили вам ваше положение?

Слабая улыбка появилась на губах Филиппа:

– Мне, что меня ждет. Мессир де Коммин, которого я не видел с тех пор, как он... покинул службу у герцога Карла, как нельзя более ясно объяснил мне все это. Сейчас для меня важнее всего одно: вырвать из рук палача женщину, которая носит мое имя и родила мне сына.

– Сына, которого вы не слишком торопитесь узнать? Вы не только странный муж, господин граф, но вы и довольно удивительный отец!

– Те, кто остался верным данным клятвам и памяти покойного герцога, переживают теперь тяжелые времена, сир! Мне же надоели трусливые уступки и двусмысленные договоры, поэтому я решил служить богу. Только он один казался мне действительно великим...

– Что имел право на ваше почитание? Это не слишком лестно для нашей персоны, но мы не можем вас упрекнуть в том, что вы избрали такого господина, для которого мы, короли и принцы, будем всегда лишь ничтожными слугами. Но мы не думаем, что такой благородный выбор изгладит ту клятву, которую вы дали перед алтарем женщине, и она вправе ожидать от вас любви и защиты.

– Я этого не забыл, поэтому буду сражаться за нее!

– Против двух противников, подумайте! Нам известно, что это не совсем по правилам рыцарства, но мы не сомневались в том, что вы согласитесь, а зная вас как бойца, мы считаем, что силы уравнялись...

Филипп посмотрел на своих противников, и его улыбка выразила нескрываемое презрение:

– Несколько лет назад во Флоренции я уже видел, как сражается мессир Торнабуони, и, кажется, сказал ему, что думаю о его способностях... бойца. Про другого я слышал только то, что это – лжец.

– Какое немыслимое самомнение, – прорычал флорентиец. – Я покажу тебе, на что я способен! Вспомни, что только воля моего хозяина Лоренцо Медичи помешала мне отрезать тебе уши!

– Воля, которая пришлась как нельзя более кстати! А моим ушам особо бояться нечего! Вы готовы, господа?

Из рук Мортимера Селонже взял шлем, а у Коммина – шпагу и щит. Поклонившись еще раз королю, он быстро подошел к алтарю и встал там на колени, дожидаясь благословения священника. За ним проследовали его противники, а несчастный Оливье ле Дем едва держался на ногах, что вызвало насмешливую улыбку у Тристана Отшельника. После этого все трое приблизились к прево, чтобы выслушать от него условия поединка. В это время прозвучал голос Людовика XI:

– Еще минуту! Подойдите сюда, господа!

Когда они снова встали перед ним, король внимательно осмотрел всех троих, а затем остановил свой взгляд на Селонже и мягко сказал:

– Мессир Филипп, между нами никогда не было взаимной симпатии, но вы принадлежите к славному роду, и мы ценим вашу решимость драться с мессиром ле Демом, который всего-то наш брадобрей, не удостоившийся чести быть посвященным в рыцари. Он – негодяй, недостойный носить оружие. Вы будете сражаться только с послом Флоренции, человеком благородного происхождения.

Вздох облегчения, вырвавшийся у Оливье ле Дема, вызвал у окружающих сдержанный смех. Но Селонже остался серьезен:

– Если он оскорбил мою даму, то заслуживает наказания, и я перережу ему горло. Для этого будет достаточно кинжала, а шпагу я не стану об него пачкать!

– Потише, потише! – осадил его король. – Мы понимаем ваш гнев, граф, но не лишайте же нас нашего брадобрея! Однако после того, – добавил он с внезапным ожесточением, – как будет доказана вина мэтра Оливье, его заключат в замок Лош, и, надеюсь, надолго. Уведите его, Мортимер, и пусть им займется наш прево.

– С удовольствием, сир! А теперь не желает ли король приказать начать поединок?

Король небрежно взмахнул рукой, даже не взглянув на поникшего цирюльника, радость которого была кратковременной. Тем временем Филипп подошел к Фьоре и протянул ей свою шпагу, держа ее за кончик клинка, а она по издревле принятой традиции положила на рукоятку пальцы. Эту традицию почти никогда не соблюдали, но Филипп был верен себе.

– Мадам, – произнес он громко, чтобы слышали все. – Согласны ли вы, чтобы я бился за вашу честь?

Она снова коснулась оружия и сквозь слезы обратила на своего супруга взор, в котором светилась любовь.

– Да, но, ради бога, берегите себя. Ведь если с вами что-нибудь случится, то жизнь для меня потеряет смысл.

Селонже коротко улыбнулся и тихо сказал:

– Умоляю вас не рисковать собой, как вы уже сделали однажды...

И он пошел на сближение со своим противником, а барабаны торжественно отбивали дробь, отчего у Фьоры кровь застыла в жилах. Она знала, что Торнабуони был серьезным противником. Во Флоренции от безделья он подолгу практиковался в фехтовании, а Филипп уже многие месяцы не держал в руках шпаги. Из глубины сердца вознеслась ее молчаливая молитва:

– Господи, ради всего святого, помоги ему!

Как раз в это самое время смолкли барабаны, и прево провозгласил:

– Начинайте бой, и пусть вас рассудит бог!

Противники сошлись и стали биться с крайним ожесточением, не проведя никакой разведки, каждый думал лишь о том, чтобы сразить противника. Лука Торнабуони был искусным фехтовальщиком, но стало очевидно, что у Филиппа преимущество в росте и хладнокровном ведении боя. Он умело отразил коварный удар, направленный в грудь, и обрушил на Торнабуони град ударов. Лука стал отступать и уже не думал об ответной атаке, а только о том, как уберечь свою голову от мощных ударов. Его спасло то, что он коснулся заградительного шнура, и прево приказал Филиппу отойти и дать тому пространство для маневра. Филипп быстро отошел, но противник воспользовался моментом и как молния бросился на него, стараясь повторить тот первый удар, направленный в незащищенную грудь. Это было настолько внезапно, что Фьора не смогла сдержать испуганного возгласа, но Филипп был слишком опытен, и противнику не удалось застать его врасплох. Он отбил удар с изяществом танцора, а флорентиец продолжал нападение и чуть не пронзил Тристана Отшельника, который с силой оттолкнул его прочь. Лука извинился и снова повернулся лицом к Филиппу, но тот неожиданно отбросил шпагу и кулаком свалил соперника на землю, придавил коленом и, выхватив кинжал, уже хотел перерезать тому горло.

– Я тебя предупреждал, что итальянец ничего не стоит по сравнению с бургундским рыцарем, – насмешливо сказал он. – Молись!

– Сжалься, будь милосерден! Да, я солгал, чтобы король поверил, будто ты и Фьора составили против него заговор. Но...

– Если у тебя есть еще что сказать, поторопись, потому что я не могу больше терпеть!

– Ребенок действительно существует, но его отец – Лоренцо Великолепный! Смилуйся!

Филипп уже поднял кинжал, но тут раздался крик короля:

– Стой!

Не отпуская поверженного врага, Филипп повернулся в сторону трибуны:

– Поединок должен закончиться смертью одного из противников, сир, я вам это напоминаю. Жизнь этого человека принадлежит мне!

– Тогда отдайте ее нам! Он – негодяй, и господь все верно рассудил; но он все-таки посол, который находится слишком близко к дому Медичи! Мы не хотим слишком обижать сеньора Медичи, который пользуется нашим расположением.

Селонже поднялся, но не убрал кинжал в ножны, а продолжал смотреть на поверженного врага.

– Воля короля для меня закон! Но могу я спросить, что вы намерены с ним делать?

– Он вернется во Флоренцию под конвоем и с сопроводительным письмом, в котором будет сказано обо всем, что здесь случилось, – сказал Людовик. – Надеюсь, сеньор Лоренцо сам решит, как с ним поступить. Стража! Отведите его в комнату, и пусть он останется там под охраной до самого отъезда!

А в это время, видя, что его услуги больше не понадобятся, палач поклонился Фьоре и направился к башне Справедливости. Фьора больше всего на свете хотела броситься к Филиппу, но без позволения короля не смела сдвинуться с места. Филипп подошел к королевской трибуне, но не опустился на колени, как этого требовал обычай:

– Жизнь и честь донны Фьоры спасены, чего и хотел бог, сир. А я становлюсь пленником вашего величества.

– Это как раз то, чего нам хотелось бы, но, прежде чем мы вынесем окончательное решение, ответьте на один вопрос. Если мы теперь дадим вам свободу, что вы с ней сделаете?

– Я возвращусь туда, откуда пришел, сир! – твердо сказал Филипп.

– О!

Вздох Фьоры был слишком слабым, но король все-таки его услышал и жестом приказал ей молчать.

– Вы хотите сказать, что вернетесь в монастырь? – уточнил он.

– Да, сир. Я не хочу больше служить никакому хозяину, кроме бога. И пусть король меня простит.

– Мы не можем вас упрекать за такое высокое устремление, но ваша свобода все еще находится под вопросом. Итак, мы предлагаем вам выбор: либо вы уезжаете с вашей супругой и сыном в свои бургундские земли, которые за вами сохранены, и живете там, либо вы проведете несколько невеселых лет в нашем замке Лош, в одной из его темниц! Подойдите сюда, донна Фьора!

Молодая женщина подошла к своему супругу, на которого не осмеливалась взглянуть.

– Сир! – произнесла она и подняла на короля свои полные слез глаза. – Я умоляю ваше величество не ставить мессира де Селонже перед таким трудным для него выбором. Разрешите ему вернуться в монастырь, если он этого желает.

– А что будет с вами, мадам?

– Все, что будет угодно королю, – тихо сказала Фьора. – Я подчиняюсь вашей воле. Я страшно устала...

– Надо думать! – кивнул король с сочувствием. – Как бы то ни было, за вами остается Рабодьер, который я вам дарю пожизненно с правом наследования вашими потомками. Однако посмотрите, что там?

К ним приближалась принцесса Жанна, которая покинула трибуну после того, как окончился поединок, и отец ей что-то прошептал на ухо. Она вела за руку маленького Филиппа, а следом шла Леонарда.

Как и все собравшиеся, Филипп тоже повернул голову туда, куда смотрел король. При виде принцессы и очаровательного малыша он замер. Жанна наклонилась к Филиппу:

– Не хотите ли обнять вашего отца?

Малыш с восторгом смотрел на высокого рыцаря в полном вооружении. Именно таким он представлял своего отца. Мальчик бросился к Филиппу, который встал на колено и раскрыл объятия, но не мог прижать сына к груди, потому что стальные доспехи могли причинить ему боль. Но он обнял его с такой нежностью, что это вызвало довольную улыбку на лице короля.

– Я думаю, – вздохнул он, – что тут все ясно!

С трудом поднявшись, он спустился по ступенькам трона.

– Мы не собираемся требовать от вас клятвы верности, – сурово произнес он, обращаясь к Филиппу. – Однако настаиваем на официальном признании того, что отныне вы не станете никаким образом вредить нам и не будете прививать своим сыновьям ненависть к Франции, а, напротив, разрешите им поступить на нашу службу. Не забывайте, что Селонже находится в Бургундии, а сама Бургундия снова принадлежит французской короне.

Филипп поднялся с колен, а мальчик подбежал к матери. Селонже некоторое время смотрел на этого невысокого роста человека, над которым возвышался на целую голову и который внешне так мало походил на настоящего короля, хотя временами от него исходила властная сила. Филипп опустился на колено и поднял руку, как это принято в момент принесения клятвы:

– Клянусь своей честью и именем, которое ношу, сир. Отныне никто из рода де Селонже не поднимет оружие против короля Франции.

– Мы благодарим вас! Вот, донна Фьора, вы и обрели семью! Именно вам мы поручаем этого бунтовщика. Теперь вы будете его охранять, и мы не сомневаемся, что...

– Нет, сир, ради бога! Сжальтесь, я не вынесу такой ответственности!

– Делайте с ним все, что вам угодно! – благодушно махнул рукой король. – А мы хотим пожелать вам доброй ночи. Ну, как, дочь моя, – обратился он к герцогине Орлеанской, – довольны ли вы своим отцом?

– Да, сир! Я никогда не сомневалась в вашей справедливости! – улыбнулась Жанна. – Но зачем надо было подвергать донну Фьору такому жестокому испытанию? Неужели вам и вправду было необходимо обращаться к божественному правосудию?

Так, продолжая беседу, они направились к дворцу. Король улыбнулся, а затем наклонил голову и сказал, чтобы все могли это слышать:

– Конечно же, нет! Я почти сразу понял, что мадам Селонже стала жертвой заговора, но было необходимо, чтобы все подумали, что ее жизнь в опасности, и таким образом я смог добиться от ее упрямого супруга, чтобы он вышел из своей норы.

– Но как же она сама? Почему нельзя было предупредить ее?

– Потому что она тем не менее совершила очень много глупостей и заслуживала небольшого урока. Но ей не стоит знать об этом. Я не люблю посвящать окружающих в ход моих мыслей. А теперь, дочь моя, нам пора пообедать. По правде сказать, все это очень возбудило мой аппетит!


Фьора вместе с Филиппом, сыном и Леонардой возвращались верхом в свой дом с барвинками, но оба супруга еще не обменялись ни единым словом. Селонже посадил сына перед собой в седло и бережно поддерживал его. А Фьора чувствовала, как в ней нарастает печаль, потому что супруг не сделал ни единого движения ей навстречу.

Когда они въехали в тенистую аллею, обсаженную дубами, Фьора приблизилась к нему.

– Филипп, – с трудом начала она, – пока ты еще не вошел в этот дом, я напомню о том, что король вручил твою судьбу в мои руки, и хочу тебе сказать...

– Что?

– Я хочу тебе сказать, что ты свободен, совершенно свободен! Если ты захочешь вернуться в Нанси, ты волен это сделать.

– Если я тебя правильно понял, ты не собираешься предложить мне свое гостеприимство? – с удивлением взглянул на нее Филипп.

– Ты с ума сошел! – воскликнула Фьора. – Это мое самое большое желание!

– И ты хочешь наслаждаться всем одна: и Селонже, и этим очаровательным маленьким человечком! Ты собираешься меня прогнать? Ты права, потому что я вполне этого заслужил, и ты можешь отказаться жить вместе со мной!

Он спешился, отдал ребенка Леонарде, а сам помог Фьоре сойти с лошади. Она боялась поверить своим глазам. Филипп смотрел на нее совсем как раньше, и в его светло-карих глазах мелькала легкая усмешка, которую она так любила, но больше всего поразило ее то, что он ей улыбался!

– Я все время только и мечтала, чтобы жить рядом с тобой, Филипп!

Он не выпустил ее руку, а притянул жену к себе:

– Ты ведь знаешь, что я невозможный человек.

– Я это знаю, но я и сама тоже не образец кротости.

– Я это давно заметил. Давай попробуем снова жить вместе до тех пор... пока смерть не разлучит нас?

Вместо ответа она прижалась к нему, а в это время обитатели Рабодьера спешили им навстречу, чтобы поздравить с возвращением.

– До тех пор, пока смерть не разлучит... – тихо повторила она. – А ты думаешь – это возможно?

– Я только что тебе сказал: давай попробуем.

Тесно прижавшись друг к другу, они вошли в дом, увитый нежными голубыми цветами, в котором пахло праздничным пирогом, испеченным Перонеллой...

Примечания

1

Баптистерия– помещение для обряда крещения.

2

Прагматическая Санкция освобождала в некоторой степени французскую церковь от временной зависимости от Рима, который больше не имел права назначать ни епископов, ни аббатов, а самое главное – получать от них прибыли. Людовик XI отменил ее в самом начале своего правления.

3

В Средневековье с площади, где располагалась церковь, был провозглашен так называемый интердикт – запрет, повлекший за собой духовную смерть государства и явившийся, по существу, его истинной катастрофой: были закрыты церкви, смолкли колокола, прекратились исповеди, венчания и даже отпевание умерших, которых запрещалось заворачивать в саван, больным отказывалось в медицинской помощи, нищим и калекам не давали приюта. Неисполнение интердикта жестоко каралось законом.

4

В 1503 году он станет грозным папой Жюлем II.

5

Будущий король Ричард III.

6

На самом деле герцог похоронен в церкви Нотр-Дам в Брюгге, где он лежит и сейчас рядом со своей дочерью.


home | my bookshelf | | Демон ревности |     цвет текста   цвет фона