Book: Изумруды пророка



Изумруды пророка

Жюльетта Бенцони

Изумруды пророка

Моей дочери Анне – самой первой и бесценной читательнице, с нежностью...

Часть I

Набатеянка

1. Ночь над Иерусалимом...

После жаркого дня на город опустилась мягкая прохлада, в темно-синем бархатном небе засияли мириады звезд. Только земли Востока знают тайну такой синевы, словно созданной для того, чтобы часами безмятежно сидеть на террасе, вдыхая аромат цветов и прислушиваясь к отзвукам отдаленной песни или внимая сказке тысяча второй ночи. Альдо Морозини, пожалуй, даже получил бы удовольствие от ночной прогулки, если бы только она не была ему так бесцеремонно навязана этим странным мальчишкой. Для Морозини – князя-антиквара – в ночной прогулке явственно присутствовал дух приключений, от страсти к которым его не способна была исцелить даже недавняя женитьба. Впрочем, Лизе этого и не хотелось, больше всего она боялась, как бы муж не «погряз в быту и не закоснел», о чем и сообщала, забавно морща свой хорошенький носик, правда в глубине души надеясь, что Альдо не слишком серьезно отнесется к ее заявлениям.

Вот и теперь, когда этот нелепый мальчишка, такой серьезный, в белой кипе, с пейсами, и при этом одетый в смешные короткие штанишки, внезапно появился на террасе отеля среди суетившихся между столиками кафе высоченных суданцев в белых перчатках, национальных одеждах и красных фесках, Лиза ничего не сказала. Мальчик уверенно, так, словно хорошо знал Морозини, направился прямо к нему и, не обращая никакого внимания на погнавшегося за ним метрдотеля, протянул князю письмо, сказав при этом на безупречном английском, что подождет ответа снаружи. И вышел, держась все с тем же достоинством, но так быстро, будто опасался, что кто-то может задержать его.

Новобрачные в тот вечер ужинали одни на украшенной олеандрами террасе нового отеля «Царь Давид», на стенах которого едва успела просохнуть краска. Все те, кто вызвался сопровождать их в этой поездке, являющейся одновременно и свадебным путешествием, удалились. Адальбер Видаль-Пеликорн – археолог, ставший за время долгих поисков драгоценных камней, которые пропали в незапамятные времена с пекторали Великого Первосвященника, лучшим другом Альдо, – отправился к какому-то своему английскому коллеге. Вот уж поистине, эти коллеги, где бы он ни появился, вырастали как грибы после дождя! Что же до старой маркизы де Соммьер – тетушки Амелии, – то она осталась на яхте барона Ротшильда, бросившей якорь в порту Яффы. Маркизу удерживал там приступ подагры, который наверняка был вызван тем, что она слегка злоупотребляла обожаемым ею шампанским. Естественно, Мари-Анжелина дю План-Крепен – ее компаньонка, кузина и «подручная» – осталась с ней и приплясывала на месте от нетерпения, как боевой конь, в ожидании исцеления маркизы, которому сильно мешало наличие на судне отличного погребка. Разумеется, Мари-Анжелина и не догадывалась о том, что госпожа де Соммьер добровольно выбрала для себя «заточение» на яхте, потому что больше всего боялась одного: как бы в то время, когда ее племянник и Видаль-Пеликорн будут передавать пектораль, План-Крепен, с ее страстью к приключениям, не сунула в их дела свой острый нос. Как только все будет закончено, маркиза сразу же «выздоровеет», переедет в отель «Царь Давид», и истовая католичка Мари-Анжелина сможет наконец направить свои обутые в белые полотняные туфли стопы по пути, пройденному когда-то Господом. А пока обе женщины бесконечно созерцали морские волны и минарет, возвышавшийся над древней Яффой, а Альдо и Лиза безмятежно наслаждались своим медовым месяцем...

Пока Альдо читал послание, переданное ему мальчиком, Лиза Морозини, с деланно рассеянным видом помешивая ложечкой кофе, исподтишка следила за мужем. В те времена, когда она, скрываясь под псевдонимом Мины Ван Зельден, работала у него секретаршей, она бы, конечно, сама вскрыла письмо, прежде чем передать его хозяину, но молодая супруга уже не могла себе этого позволить. Что, впрочем, не мешало ей сгорать от любопытства... К счастью, ее пытка скоро закончилась, Альдо протянул ей листок со словами:

– Вот, посмотри! И скажи мне, что ты об этом думаешь...

Послание оказалось коротким. Всего три или четыре строчки и подпись.

«Простите мне это обращение к вам, которое, должно быть, вас удивит, но мне необходимо как можно скорее переговорить с вами об очень важном деле. Если вы согласны, следуйте, ничего не опасаясь, за юным Эзекиелем, которому я всецело доверяю. Рабби Абнер Гольберг».

Покрутив листок бумаги своими длинными тонкими пальцами, Лиза вернула его мужу.

– А что, по-твоему, я могу думать? Ты знаком с этим Гольбергом?

– Я лишь видел его. Он стоял рядом с Великим Раввином, когда мы передавали ему пектораль. Как я понял, его доверенное лицо...

– Тогда мне просто нечего сказать...

Альдо улыбнулся, глядя в фиалковые глаза жены, так чудесно оттенявшиеся пышной золотисто-рыжей шевелюрой, которую ни одни святотатственные ножницы не смогли бы превратить в модную гладкую короткую стрижку. Потом он взял жену за руку, нежно поцеловал в ладонь и встал.

– Мне кажется, стоит пойти. Вернусь – обо всем тебе расскажу. Веди себя хорошо! – добавил он, бросив достойный Отелло взгляд в сторону четырех английских офицеров, сидевших неподалеку от их столика и уже в течение нескольких дней делавших столь же трогательные, сколь и безуспешные попытки познакомиться с Лизой.

Эзекиель действительно ждал князя у выхода из отеля, сидя на низкой стенке в тени терпентинного дерева. Увидев Морозини, он встал, но тут же уселся снова, показав на элегантный белый смокинг лондонского покроя и лакированные туфли Альдо:

– Идти предстоит довольно долго. Переоденьтесь...

– Мы что – пойдем куда-то далеко отсюда?

– Нет, не очень, но лучше переодеться...

Альдо не стал спорить и расспрашивать дальше, поднялся к себе в номер, переобулся в теннисные тапочки, надел брюки попроще, сменил смокинг на свитер и вернулся к мальчику. Они сразу же пустились в дорогу.

Обнаружив, что, пройдя гробницы семьи Ирода, они спускаются в долину Кедрона, Морозини мысленно поблагодарил своего спутника за добрый совет по части одежды. Ему уже показывали эту дорогу, совсем недавно открытую археологами. Два отрезка древних ступенчатых улочек, поросших за долгое время буйной растительностью, пробивавшей себе путь между разбитыми камнями. Попав сюда, князь-христианин, каким был Альдо Морозини, не мог не разволноваться, ведь именно по этим камням так часто ступали когда-то запыленные сандалии Иисуса Христа, когда Он направлялся в горницу Тайной Вечери, в Гефсиманский сад или еще дальше – в Вифанию, селение на склоне горы Елеонской, где жили Его друзья Лазарь, Марфа и Мария... И, может быть, потому, что в поздний час здешние места были пустынными, Морозини растрогался еще больше, его еще сильнее обступили воспоминания, чем на Виа-Долороза, Крестном пути Христа, где всегда было полным-полно визгливых паломников...

Когда они углубились в долину Кедрона, Альдо показалось, будто небо отступило за стены Старого города и каменистые склоны, усеянные гробницами, и он подумал, что именно так и должно выглядеть самое начало долины Иосафата, где Господь намерен осуществить Страшный суд: именно здесь после конца времен соберутся все души перед Господом, и каждому воздастся по делам его...

– Далеко еще? – спросил Морозини, понимавший, что они проделали уже немалый путь вокруг развалин древних крепостных стен.

– Не так уж, – ответил Эзекиель. – Вот Гихонский ключ. Если хотите, можете напиться. Вода здесь свежая, чистая. С древнейших времен это самое драгоценное достояние нашего города.

– Спасибо, мне не хочется пить.

– Вам повезло! – сказал мальчик, жадно глотнув из согнутой ковшиком ладони несколько капель воды. – Ну вот, мы уже пришли, – прибавил он, зажигая светильник, взятый им из выемки в скале. И они углубились в проход, который начинался у родника и исчезал под тяжелыми скалами с развалинами крепостных стен.

– Хорошо еще, что уровень воды невысок, – заметил Альдо, разглядывая свои уже промокшие туфли. – Тут можно было бы попросту утонуть... И вообще, если бы я знал заранее, то надел бы высокие сапоги!

– Вода пробивается только раз в три часа, – пояснил мальчик, – так что опасаться нечего. Это подземелье было вырыто царем Езекией, чтобы защитить Гихон и уберечь город от жажды...

Несколько скользких ступенек, вырубленных в скале, железная решетка, которую мальчик открыл и запер снова, когда они ее миновали, а затем – погружение в недра земли. Это погружение, показавшееся Морозини бесконечным, пробудило воспоминания о прошлом, которое ему совсем не хотелось пережить заново. Его первая встреча с Симоном Ароновым, хромым одноглазым человеком с гордой душой, ввергшим его в лавину самых невероятных приключений, произошла в похожем месте. Все начиналось так же: с бесконечно долгого путешествия по галереям и коридорам подземелий Варшавского гетто. Была бы у него хоть малейшая надежда встретиться с Симоном в конце пути, по которому вел его этот незнакомый мальчик, Морозини с радостью согласился бы пройти еще столько же, но хозяина пекторали больше не было на свете: он положил конец своим страданиям, взорвав вместе с собой старинную часовню, а с ним погиб и его заклятый враг... И теперь Альдо пришло в голову: а вдруг этот паренек просто-напросто начитался Жюля Верна и открыл новую дорогу к центру Земли... В желтом свете фонаря впереди была видна лишь все та же черная дыра, и уже чудилось, что этот путь никогда не кончится, но тем не менее должен же был он хоть куда-то привести! Морозини беспокоила и еще одна «мелочь»: вода теперь доходила до щиколоток... Наконец над водой показались высокие ступени, они поднялись и... оказались под открытым небом. Во дворе какой-то мечети, построенной, должно быть, еще во времена крестовых походов. Во всяком случае, от нее мало что осталось. Посреди двора был большой водоем, где собиралась вода из источника. Рядом, на камне, сидел длинноволосый бородатый мужчина со сгорбленной спиной, одетый в черный долгополый сюртук. На голове его красовалась черная же фетровая шляпа. Фотографическая память Морозини позволила ему мгновенно и безошибочно узнать в нем раввина Абнера Гольберга. Раввин встал, приветствуя гостя.

– Ты можешь оставить нас, Эзекиель, – сказал он мальчику. – Ты отлично выполнил поручение. А князя Морозини я провожу сам...

– Могу ли я узнать, где мы находимся? – спросил князь, которому было неудобно в промокших брюках и туфлях. – Хотя, кажется, я когда-то уже видел это место...

– Нет никаких оснований скрывать, – спокойно ответил раввин, и голос его звучал ровно и мягко, почти вкрадчиво. – Вот перед нами – Силоамская купель, в которую, благодаря каналу, прорытому Езекией, постоянно поступала вода, и потому жители Святого города могли выдержать любое нападение, не страдая от жажды.

– Силоамская купель? – удивился Морозини. – Разве нельзя было прийти сюда посуху, обычным путем? По-моему, мы не меньше трех километров шлепали по грязи!..

– Не преувеличивайте, а кроме того, для такого молодого и тренированного человека, как вы, князь, это не так уж тяжело, тем более что жара спала. Успокойтесь: я не заставлю вас возвращаться назад той же дорогой!

– Вам-то самому, видно, не хочется промочить ноги?

– Дело в другом – необходимо было сохранить нашу встречу в тайне. В туннеле Езекии никто не мог вас выследить, а то, что я вам сейчас скажу, крайне важно для будущего Израиля.

– Как? Опять? Мне казалось, что, возвратив вам пектораль, я сделал уже достаточно для вашего народа!

– Конечно, и наш Великий Раввин выразил вам нашу глубокую признательность. Вот только... пектораль еще не обрела того могущества, которым обладала изначально...

– Не понимаю, чего ей еще не хватает, этой пекторали? Может быть, это не ей, а вам просто-напросто недостает терпения? Не могли же вы всерьез предполагать, что стоит ей со всеми камнями оказаться здесь, на месте, и тут же, немедленно, возродится в наши дни царство Соломоново? Слава богу, сейчас мирное время и...

– Да, мирное, но это мир на английский манер, а кроме того, повторяю, символ единства двенадцати колен Израилевых когда-то обладал необычайным пророческим могуществом... в котором мы сейчас испытываем большую нужду. Скажите, неужели вы не заметили на оборотной стороне пекторали двух отверстий, напоминающих маленькие кармашки?

– Конечно, заметил, но я не придал этому значения, поскольку никто не смог объяснить мне, зачем они нужны.

– Они имеют колоссальное значение, потому что именно в этих «кармашках» находились в незапамятные времена «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», – два изумруда, пришедшие к нам из тьмы веков. Пророк Илия, на котором уже была рука Господня и в которого вселился дух Яхве, получил их во время одного из своих видений прямо с Неба... Илия был уже немолодым человеком, и Господь хотел помочь ему в беспощадной войне, которую он вел с нечестивым безбожником царем Ахавом и его женой, бесстыдной Иезавелью. Достаточно было взять в каждую руку по чудесному изумруду, чтобы ясно увидеть будущее, и это ясновидение снисходило на пророка подобно тому, как вода начинает бить из родника в скале...

– Я никогда не слышал ничего подобного о пекторали, и, думаю, по той простой причине, что она была изготовлена по приказу царя Соломона, то есть намного позже...

Тонкие губы раввина раздвинулись, и в зарослях его черной бороды ослепительно сверкнула улыбка.

– Вероятно, но воссоединение пекторали с этими священными изумрудами придало ей особое могущество. Я не могу и не хочу рассказывать вам всю историю – мы потеряли бы слишком много времени впустую, но кое-что вам знать нужно. До наших дней дошли сведения о том, что Илия оставил своему ученику Елисею изумруды тогда же, когда и свою власяницу, – перед тем как вознестись в огненной колеснице на небо. Затем камни передавались из рук в руки Великими Первосвященниками – по мере того как они наследовали друг другу. И когда была наконец создана пектораль, они нашли там себе место. Но это место – ненадежное, потому что, в отличие от всех остальных камней, изумруды не были закреплены в оправах – их вставляли в «кармашки» только на время обрядов. Впрочем, поскольку изумруды предназначались Господом для укрепления могущества истинного пророка, Первосвященники обретали пророческий дар, лишь надев на себя пектораль. А поскольку хранить столь драгоценные камни в ничем не защищенных «кармашках» пекторали было небезопасно, изумруды обычно держали в специальном кожаном мешочке, подвешенном к золотой цепи, которую Первосвященники носили на шее...

– В таком случае почему же они в свое время не предсказали появления римского императора Тита, который принес с собой войну, разрушение Храма и почти полное уничтожение народа?

Абнер Гольберг отвел глаза, словно не желая видеть развернувшейся перед ним страшной картины.

– Люди стали совсем другими, гнусные пороки, страсть к золоту завладели умами даже тех из них, кому следовало бы быть среди самых достойных, самых благородных, самых великих... Во времена разграбления Иерусалима «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», уже не были в Храме. Впрочем, пророчества никогда не помогали избежать катастроф, потому что люди в них не верили.

– И что же сделали с этими камнями? Продали их? Может быть, потому, что перестали верить в их силу? Господь ведь не слеп и не глух, вполне возможно, что Он попросту отнял у изумрудов их чудодейственную силу, посчитав недостойными тех, кто владел «Уримом» и «Туммимом»? В таком случае они стали обычными драгоценными камнями... Очень красивыми, наверное? – добавил князь, невольно поддавшись своей страсти к драгоценностям, в особенности к тем, которые имеют свою историю.

– Нет, до этого все-таки не дошло! Камни были украдены незадолго до того, не знаю кем, но знаю точно, что они побывали в руках у вождя ессеев, которые укрылись в Масаде, последней и самой мощной из выстроенных Иродом крепостей, той, что смогла устоять дольше других...

– Я знаю героическую историю Масады, – проворчал Морозини, – и, поскольку вам она тоже хорошо известна, вы, несомненно, понимаете, что искать ваши изумруды так же бесполезно и бессмысленно, как считать песчинки в пустыне. Если ессеи не закопали их в каком-то укромном местечке громадной каменной платформы, они стали военным трофеем Флавия Сильвы, а может быть, их попросту украл какой-нибудь из солдат Десятого легиона... Ну и как же вы собираетесь отыскать их?.. Потому что ведь именно это послужило причиной нашей с вами встречи, правда? Вам угодно, чтобы я нашел эти камни?

– Вы правы! Если кто-то и может это сделать, то только человек, который сумел восстановить пектораль!

– Увы! Уж вам-то хорошо известно, что путеводной нитью для меня был Симон Аронов – единственный, кто исчерпывающе был осведомлен о проблеме. Но Симона Аронова больше нет, да он и при жизни никогда даже не упоминал о таинственных изумрудах...



И без того довольно мрачное лицо раввина потемнело еще больше.

– Может быть, он не упоминал о них только потому, что сам владел ими? Я слышал, ему удавалось предсказывать будущее... Возможно, именно этим и объясняется его прозорливость.

Тут Гольберг попал в точку. Морозини не забыл предсказания Хромого, касающиеся того, что он называл «черным порядком». И Аронов оказался прав: фашизм, с которым сам Альдо уже успел познакомиться в Италии, воцарился и в Германии с приходом к власти Адольфа Гитлера. Идеология фашизма – безбожная и не знающая никаких запретов идеология – совратила многих людей из числа побежденных в Великой войне.

– Мне кажется, – убежденно ответил Морозини, – что не требовалось никакой помощи, пусть даже и полученной в наследство от пророка Илии, чтобы ясно увидеть будущее в столь очевидной ситуации. Но почему вы и словом не обмолвились об этих камнях раньше, при передаче пекторали? Хотели действовать без посторонней помощи?

– Наш Великий Раввин – мудрый старик, чьи мысли чаще обращаются к Всевышнему, чем к грешной земле. Возвращение священного сокровища глубоко обрадовало его, и он, не думая о большем, довольствуется ожиданием времен, когда пророчество сбудется и Израиль станет независимым государством. Может быть, ему не суждено увидеть это своими глазами, но я еще молод, и будущее мне небезразлично. Поэтому мне нужны эти камни, и поэтому я хочу их найти.

– Никто не мешает вам этим заняться... Только без меня!

– Вы отказываетесь помочь мне?

– Решительно! Я деловой человек, господин раввин, и я не могу посвящать свое время поискам по меньшей мере сомнительным, я не могу позволить себе блуждания в тумане: ведь, кроме Масады, которая представляет собой сейчас развалины среди пустыни, вы не даете мне никакого следа... Я не знаю даже, как выглядят эти камни, да и вы, видимо, знаете об этом не больше, чем я...

– Ошибаетесь! Вот они, в натуральную величину, – сказал Гольберг, вытаскивая из кармана сюртука картонку, на которой акварелью, несомненно талантливым художником, было выполнено изображение того, что казалось Морозини до тех пор совершенно невероятным. Два абсолютно одинаковых изумруда, два правильных семигранника высотой в три сантиметра и шириной в один, два изумительных прозрачных камня глубокого зеленого цвета, каждый с миниатюрным вкраплением: одно из них напоминало солнце, другое – нарождающуюся луну... Никогда еще этот известный всей Европе, да что там Европе – прославленный везде, вплоть до Америки, эксперт по драгоценностям не видел камней, до такой степени идентичных и тем не менее совершенных каждый в своем роде. Внезапно в Альдо проснулась умолкнувшая было страсть.

– Невероятно! – воскликнул он. – Никогда бы не мог поверить, что на склонах Джебел-Сикаита, где примерно в 2000 году до Рождества Христова были открыты первые изумруды, могло таиться подобное чудо!

– Вы очень точно заметили: чудо! – откликнулся раввин. – И они вовсе не ведут своего происхождения с берегов Красного моря. Не стоит забывать: это «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», и они были переданы самим Ягве пророку Илии, к чьему роду я принадлежу...

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что Великий Раввин Палестины естественно наследует Великому Первосвященнику древних времен и что однажды меня призовут к этому высокому служению... Тогда «Свет» и «Совершенство» позволят мне услышать голос Всевышнего... Вот почему они мне необходимы!

– Я говорю вам: напрасные мечты! Подумайте лучше о том, что если эти камни не были погребены в незапамятные времена, то должны были пройти путь, который невозможно проследить, что их, вероятно, разделили, а может, и раздробили...

Он не решился добавить: «...если считать, что они вообще существовали не только в предании и изображение не является плодом фантазии романтически настроенного художника», – но и без того его сомнения натолкнулись на полное уверенности возражение:

– Нет! Ягве такого не допустил бы. Я знаю, что они существуют и сейчас, знаю, что их великолепию ничто не повредило. Ничего другого и вообразить невозможно!

– Вот это и называется слепой верой! – не без иронии произнес Альдо, которому не слишком понравился фанатический огонек, блеснувший на мгновение в полуприкрытых тяжелыми веками глазах раввина. Он никогда бы не позволил себе подумать так, когда Аронов рассказывал ему о пекторали, впрочем, подобная мысль вообще не могла бы тогда прийти ему в голову. – Что бы там ни было, насколько я понимаю, вы отправляете меня на новые поиски Грааля – разве не говорили, что эта Чаша, между прочим, тоже священная, была сделана из цельного громадного изумруда? Но ведь я не Галахад, не Персеваль и не Ланселот! Я всего лишь коммерсант, к тому же молодожен, надеющийся стать отцом семейства и...

– Не болтайте глупостей! – вдруг взорвался Гольберг. – Вы человек, избранный Симоном Ароновым. А это означает, что только вы один способны найти «Свет» и «Совершенство». И вы должны это сделать! Это необходимо для Израиля.

– Послушайте, господин раввин, – сделал Морозини еще одну попытку, чувствуя, что тоже вот-вот вспылит, – единственное, что я могу пообещать вам, – если я волею судьбы набреду на след ваших изумрудов, то пойду по этому следу, но выбросьте из головы мысль о том, что я целиком отдамся этим поискам. А теперь, если вам угодно объяснить мне, как выйти отсюда, я хотел бы вернуться к себе в отель. Представьте себе, у меня замерзли ноги!

Он ожидал приступа гнева, ярости, возмущения, ожидал, что раввин будет настаивать, может быть, примется умолять его, но ничего такого не произошло. Гольберг всего лишь посмотрел на часы и улыбнулся.

– Вы можете еще передумать... Да, я забыл сказать об одной существенной детали. Поскольку для вас как для коммерсанта деньги имеют определенное значение...

– А для вас – нет?

– В большей или в меньшей степени... В день, когда вы доставите мне «Урим» и «Туммим», я заплачу вам полмиллиона долларов.

Хотя Морозини и удивило то, каким крупным оказалось предложенное ему вознаграждение, он не подал виду и лишь пожал плечами.

– Да хоть бы вы и целый миллион мне предложили, я не изменю своего решения! Если мне попадутся ваши камни, я верну их вам без всякого вознаграждения, мне хватит и возмещения расходов – на их покупку, например, – но ни на что другое не рассчитывайте!

– Значит, вы не станете утруждать себя поисками изумрудов?

– Вы на редкость понятливы! Знаете, за три года ваша пектораль просто перевернула всю мою жизнь, а я слишком дорожу тем, что сейчас имею, чтобы начать все сначала. Молите Бога, чтобы мне улыбнулась удача, а поскольку вы – верный Его слуга, – может быть, Он и смилостивится к вам. Итак, мы все прояснили, и мне пора в обратный путь.

– Еще минуточку, раз уж вы вспомнили о Всевышнем! Известно ли вам, что именно водой из Силоамской купели Христос исцелил слепого?

– Да, я знаю об этом.

– Я надеялся, что такое же чудо произойдет здесь и с вами, князь, потому что вы слепы, вам не дано предвидеть, какие тяжелые последствия может иметь ваш отказ и для будущего этой несчастной, раздираемой на части страны, так и для вашего собственного!

– Это угроза? – Морозини был явно удивлен.

– Лишь предупреждение. Хотите вы того или не хотите, но ваши недавние поиски привязали вас к священным камням, которые хранились в храме Соломона. Вы стали им служить, а такую связь не так-то просто разорвать!

– Поживем – увидим... Вот как щедро мне платят за мои труды!.. И напоминаю вам: у меня еще больше замерзли ноги!

– Подумайте еще и... извольте следовать за мной.

Даже без долгого пути по подземельям, необходимость которого, несмотря ни на какие заверения раввина, по-прежнему казалась Морозини весьма и весьма сомнительной, возвращение в отель «Царь Давид» заняло довольно много времени. Какие там пять минут! Миновав развалины сооружений времен Давида, они благодаря открытому в результате осыпей подземному ходу благополучно прошли через крепостные стены и оказались в Старом городе, в древнем еврейском квартале, где в этот поздний час можно было заметить лишь редкие призрачные тени прохожих да кошек, которые в поисках ночных приключенияй бесшумно двигались по улицам. У ворот Яффы спутники, холодно простившись, расстались, и Альдо припустился бегом – и чтобы наконец согреться, и чтобы скорее очутиться рядом с Лизой, по которой уже успел соскучиться. Он знал, что она одобрит его решение отклонить просьбу Гольберга, потому что возвращение пекторали принесло ей такое же облегчение, как и ему самому. То, что камни-убийцы смогли занять свои места в золотых лунках, не смыло с них кровавых следов, и Лиза постоянно опасалась, что разразится еще какая-то катастрофа. «Свет» и «Совершенство», исчезнувшие так давно, что найти их представлялось нереальным, вполне могли оказаться ничуть не менее опасными...

Первым человеком, увиденным Морозини, когда он наконец добрался до окружавшего отель сада, стал Адальбер Видаль-Пеликорн, который мерил шагами расстояние между двумя кипарисами, росшими перед входом, и мусолил сигару такую толстую, что она вполне могла бы служить насестом для пары канареек. Заметив Альдо, археолог набросился на него, как ястреб на цыпленка:

– Что происходит, черт побери? Вот уже битый час, как я тебя дожидаюсь! И в каком ты виде! Ты что – свалился в болото?

– Нет. Всего лишь прошелся по туннелю царя Езекии. Мне нужно с тобой поговорить. Но почему ты здесь один? Где Лиза?

– Чудный вопрос! Я как раз собирался спросить тебя об этом! Похоже, господа Морозини ведут сегодня ночью бурную жизнь! Некий парнишка с пейсами явился за ней часа через два после того, как увел тебя самого...

После хорошей пробежки Альдо было очень жарко, но в этот момент он почувствовал, как холодный пот покрывает его тело.

– Что ты такое говоришь? – с трудом прошептал он, потому что в горле у него пересохло. – Лиза ушла с этим...

– Да, портье даже показалось, что он понял, в чем дело: с тобой что-то приключилось, во всяком случае, по его мнению, Лиза выглядела очень встревоженной. Зато он совершенно не понял, почему при этом для тебя оставили письмо.

– Письмо?

– Перестань повторять, как попугай, мои слова! На, держи письмо: портье передал его мне, и потребовалась вся почтительность по отношению к чужой переписке, воспитанная во мне моей бабушкой, чтобы я не вскрыл это послание.

Альдо, ничего не ответив, схватил конверт, дрожащими от нетерпения и внезапно нахлынувшего на него смутного страха пальцами разорвал его, вынул сложенный вдвое листок бумаги, развернул и... едва не лишился чувств.

На листке было написано:

«Вашу жену вернут вам, когда вы добудете для меня известные вам камни. Я знаю, что вы их найдете. И только от вас зависит, с легкостью ли госпожа Морозини перенесет заточение, или оно станет для нее мучительным, и закончится ли оно когда-нибудь. Ведите себя благоразумно, и к ней будут относиться как к принцессе. Известите о случившемся любые власти – гражданские или религиозные, – и ее закуют в цепи и бросят в темницу, к которой вы никогда не найдете дороги, тем более что она будет находиться за пределами страны. Следовательно, вам нужно немедленно приступить к поискам. Когда вы найдете камни, вам надо будет вернуться в Иерусалим и дать в местной прессе следующее объявление: „А. М. желает встретиться с А. Г., чтобы завершить известное обоим дело“. Но не рассчитывайте воспользоваться этим средством в надежде поймать меня в ловушку. Знайте: никакими пытками никому не удастся заставить меня признаться в том, где я прячу вашу жену, а если бы даже страдания и заставили меня выдать тайну, охранникам дан приказ убить княгиню, если я не приду за ней сам, один, и не произнесу пароля. Выбор за вами».

– Подлец! – пробормотал Морозини, комкая в кулаке письмо, которое Адальбер поспешил у него изъять.

– Может, дашь мне прочесть?

– Извини!.. Я... мне кажется, я схожу с ума!

– И есть от чего, – согласился археолог, дочитав письмо. – А теперь объясни мне, – добавил он, прикуривая сигарету и засовывая ее в рот друга, губы которого побледнели как мел, – объясни мне прежде всего вот какую штуку: что это за камни?

Альдо рассказал ему и о камнях, и обо всех тех приключениях, какие ему пришлось пережить с тех пор, как он, оставив Лизу за столиком на террасе, вышел из отеля. Адальбер умел слушать: он ни разу не перебил князя. Впрочем, Морозини рассказ помог овладеть собой: описывая случившиеся события, он анализировал происшедшее в последние часы. Тем не менее, когда он заканчивал свое повествование, на глазах его блестели слезы.

– Похоже, ты близок к отчаянию... Ради бога, держи себя в руках! – прошептал Адальбер, не глядя на друга.

– Со мной такое в первый раз... Но скажи, как ты думаешь, есть ли у меня хоть малейшая надежда найти эти проклятые изумруды, а значит – увидеть снова мою жену?

– Мне не нравится, что ты говоришь «есть ли у меня»! А обо мне ты случайно не забыл? Поиски камней для пекторали были нашим общим делом. Ее окончательное восстановление – тоже наше общее дело. И мы не успокоимся, пока не найдем Лизу, она-то, в отличие от этих пресловутых изумрудов, вполне реальна. Поэтому мы станем искать ее, а не их, мой мальчик, и будем соблюдать при этом все предложенные нам условия: не ставя в известность полицию и делая вид, что больше всего на свете озабочены тем, как бы нам найти «Свет» и «Совершенство». Мы же не впервые самостоятельно проводим расследование...

– Но прежде, чем вслепую броситься на поиски, может быть, лучше сделать кое-что еще. Я повидаюсь с Гольбергом, дам ему слово выполнить его просьбу, касающуюся изумрудов, и у него не останется никаких оснований для того, чтобы задерживать у себя Лизу...

– Дитя мое, сколько тебе лет?.. Я сказал бы: пятнадцать, в лучшем случае – шестнадцать! Что за глупая наивность! Ты полагаешь, он поверит твоему слову?

– До сих пор никому и в голову не приходило поставить его под сомнение!

– Никому не приходило, а ему пришло. Лучшее тому доказательство – то, что он приказал похитить Лизу еще до того, как закончилась твоя с ним беседа. Ты ошибаешься, говоря: «У него нет никаких оснований»; напротив, у него есть все основания верить, что тебе уже слегка поднадоели древнееврейские сокровища и потому тебе вовсе не хочется становиться «сверхсрочником» в этом деле. Однако добавлю, что отнюдь не собираюсь отговаривать тебя от откровенного разговора с этим Гольбергом, хотя при этом, по-моему, камень за пазухой тоже не помешает!

Морозини прикурил новую сигарету, но на этот раз руки его уже не дрожали. Он понял, как ему следует действовать, а это всегда было для него лучшим средством обуздать тревогу. Тем временем Видаль-Пеликорн снова взял в руки письмо и принялся изучать его.

– Эй! Послушай, а тут, оказывается, есть постскриптум! Ты заметил?

– Нет... Ну, и что же там, в этом постскриптуме?

– Что сначала надо искать в Масаде, потому что...

– Потому что изумруды находились у изгнанного вождя ессеев в момент, когда его убили, так? – перебил друга князь. – Он надеется, что этот достойный человек успел где-то там закопать их, прежде чем отдать Богу душу, и рассчитывает, что я смогу перевернуть тонны скальной породы и каменных развалин в поисках его вожделенных камней!

– Ишь, какой важный! Он рассчитывает не на тебя одного, но и на меня тоже. Тут есть несколько весьма лестных слов по части моих археологических талантов...

– Ну и прекрасно! Отправляйся туда, если тебе это улыбается. Что до меня, то я хочу только найти Лизу. И как можно быстрее!

– Каким образом? Пойдешь к губернатору? Устроишь допрос Великому Раввину? Возьми-ка перечитай письмо – и ты поймешь, что Лиза может погибнуть, если ты предпримешь что-то в этом роде!

– Понимаю, но прежде всего я хочу отыскать мальчишку. Ведь именно он приходил сюда за ней. Я хочу узнать, куда он ее отвел...

– А знаешь, сколько еврейских мальчишек живет в этом Святом городе? Мне кажется, что для Лизы было бы лучше всего, если бы мы и впрямь отправились в Масаду. Нужно сделать вид, что мы повинуемся и делаем все так, как нас заставляют делать.

– Возможно, это разумное решение, но я никуда не поеду, прежде чем не попытаюсь еще раз встретиться с Гольбергом. Он же не убьет мою жену только из-за того, что я сейчас отправлюсь в Большую синагогу и попрошу его поговорить со мной, а не брошусь немедленно к Масаде.

– Действительно, ты можешь так поступить, – согласился Видаль-Пеликорн. – Это не повлечет за собой тяжелых последствий. А еще можно расспросить портье. Если он дважды за один вечер видел мальчика, то наверняка запомнил его и, может быть, знает, откуда тот взялся?

Но портье, как выяснилось, никогда прежде не видел мальчика и ничего не мог о нем сказать.

– Такие люди, как он, воспринимают наш отель как место греха и погибели, – сказал портье с явным презрением, – и у парнишки должны были быть очень веские причины для того, чтобы два раза подряд явиться сюда. Но если его сиятельство пожелает, мы могли бы известить полицию...



– Нет-нет, благодарю вас, – поспешил отказаться от предложенной помощи Морозини. – По-моему, нет никакого смысла впутывать полицию в подобное дело... в общем, не имеющее большого значения...

Похищение Лизы – дело, «не имеющее большого значения»! Произнеся эту святотатственную для него фразу, Альдо почувствовал стыд, но разве он мог из-за каких-то неосторожных слов позволить подвергнуть даже малейшим страданиям ту, которую он любил всей душой?..

Весь остаток ночи он просидел на кровати, прикуривая одну сигарету от другой и комкая в руках батистовую ночную сорочку в кружевах, которую горничная положила на одеяло, стеля постели на ночь. Никогда в жизни он так за нее не боялся, никогда еще у него не было так тяжело на сердце...

Однако никому бы не пришло в голову это заподозрить, когда на следующее утро Альдо, по обыкновению элегантно одетый, с беспечным видом направился к зданию главной синагоги и спросил там, нельзя ли ему повидаться с рабби Абнером Гольбергом. Нет, сказали ему там, это невозможно, господин Гольберг еще на рассвете отправился в Хайфу, сопровождая Великого Раввина, который отплывает сегодня в Геную, чтобы сесть там на пакетбот, идущий в Нью-Йорк. Святой человек вознамерился исполнить обещание, уже давно данное им евреям огромной диаспоры, обитающей в Соединенных Штатах Америки. Ничего другого князь и не надеялся услышать, но все-таки он уточнил:

– Господин Гольберг тоже отплывает в Америку?

Левит, принимавший Морозини, видимо, решил, что незваный гость задает слишком много вопросов, потому что ответил уклончиво:

– Возможно... Но я в этом не уверен... Может быть, вам угодно встретиться с рабби Левенштейном, он остался сейчас главным в синагоге.

Поначалу князь отклонил предложение: нет, он хотел видеть только господина Гольберга лично и никого другого... Разве что юный Эзекиель находится где-то поблизости? Брови удивленного новым вопросом левита подскочили над очками.

– Эзекиель?! Какой еще Эзекиель?

– Только не говорите, что не знаете, о ком идет речь. Когда рабби Гольберг совсем недавно представлял мне его, то сказал, что он – дитя его души... За неимением, быть может, дитя его тела?

Левит, казалось, очень огорчился.

– Вполне возможно, но, поверьте, я ничего от вас не скрываю, сударь, я приехал из Наблуса... И я тут прожил совсем мало времени... И я ничего... или почти ничего не знаю о рабби Гольберге...

– Но вы думаете, что рабби Левенштейн знает больше?

– Может быть... Может быть... Надо спросить его самого.

Альдо только зря потерял время! Рабби Левенштейн, у которого был такой длинный нос и полностью отсутствовал подбородок, так что при виде его нельзя было не вспомнить зеленого дятла, от которого он отличался разве лишь цветом, вовсе не интересовался своим собратом, считал Гольберга высокомерным и чересчур резким и старался держаться от него подальше. Еще меньше, естественно, его занимало какое-то «дитя души» этого собрата, более того, князю показалось, что «дятел» явно рад, что хоть на время избавился от Гольберга.

– Вполне возможно, что его какое-то время вообще не будет в Иерусалиме! – ликующим тоном поведал он Морозини. – Я уверен, рабби Гольберг приложит все усилия к тому, чтобы получить возможность сопровождать Великого Раввина и в Америку...

Выложив все это, он внезапно покинул своего гостя и отправился возносить хвалу Господу, который милостиво снизошел до исполнения самых тайных помыслов своего верного слуги. Для очистки совести Альдо, выйдя из Старого города, отправился в квартал Меа-Шарим, слывший цитаделью иудаизма, где селились в основном выходцы из Польши и Литвы, и построенный примерно в 1874 году неким Конрадом Шиком. Князю удалось узнать, что Гольберг живет именно в этом квартале. Довольно долго Морозини простоял перед суровым на вид зданием из серого камня, созерцая забранные решетками окна, потом, сделав вид, что просто прогуливается, принялся бродить по узким улочкам, наводненным хасидами, казалось скроенными по единой модели и отличавшимися друг от друга лишь незначительными деталями одежды, напоминавшей о том, откуда они родом. Ему попадались на глаза дети и подростки, но ни у одного из них не было мрачного взгляда Эзекиеля, взгляда, который, как был уверен Альдо, он узнает из тысячи. А может быть, он тоже уехал вместе с Великим Раввином?

Нет, это невозможно! Совершенно очевидно, что именно этот парнишка отвел Лизу туда, где ее держат заложницей, или передал тем людям, которые должны вывезти ее за пределы страны, как было обещано в послании. И так удивительно, что Гольберг отправился бороздить моря вместо того, чтобы следить за своей пленницей. Но, в конце концов, очень может быть, что он предпринял дальнее путешествие как раз для того, чтобы спасти свою драгоценную шкуру, чтобы избежать расправы со стороны выведенного из себя мужа, который вполне способен уничтожить его, невзирая ни на какие угрозы. Должно быть, он полностью доверяет тем, у кого прячет Лизу, среди этих людей может находиться и мальчик. Гольберг, несомненно, отлично подготовился, прежде чем совершить свое черное дело: он не оставил князю даже кончика нити, за которую можно было бы ухватиться в надежде выбраться из этого лабиринта... И тем не менее выбраться необходимо, но как? Как? Если нельзя обратиться за помощью к полиции, которая, наверное, могла бы все-таки выследить кого угодно даже в таком запутанном городе, как Иерусалим, если их всего лишь двое... В то время как они с Адальбером, похоже, имеют дело с реально существующей могущественной организацией...

Вернувшись в отель, Морозини попал на семейный совет, который оказался в самом разгаре. Госпожа де Соммьер и Мари-Анжелина дю План-Крепен только что прибыли в Иерусалим, решив, что настало наконец время присоединиться к бывшим хранителям пекторали. Не последнюю роль в их решении сыграло и еще одно обстоятельство: Луи Ротшильд был вынужден выехать в Вену – его вызвали туда по радио. С присущей ему любезностью он оставил свою яхту в распоряжении друзей, тем более что можно было воспользоваться куда более быстрым способом передвижения – поездом. А корабль просто-напросто встанет на рейд в самом большом местном порту – Хайфе и будет там дожидаться новых распоряжений. Друзья расстались на вокзале, где маркиза и ее компаньонка сели в поезд, следовавший по маршруту Хайфа – Лод – Иерусалим, а барон – в другой, до Триполи. Потом «Таурус-экспресс» отвезет его через Сирию и Анкару в Стамбул, а оттуда, уже на Восточном экспрессе, он довольно скоро попадет домой.

После того как путешественницы смыли с себя дорожную пыль, Адальбер рассказал им обо всем, что произошло за последнюю ночь, и теперь они, ожидая Альдо и часа обеда, обсуждали случившееся, попивая одна – коктейль, а другая – шампанское. От приступа подагры не осталось и следа: видимо, помог чудодейственный пластырь, доставленный из лавки некоего аптекаря, проживавшего в Яффе.

Морозини вошел в бар, и сразу же три пары глаз вопросительно уставились на него. Адальбер вскочил и устремился ему навстречу.

– Ну? Говори скорей! Что нового?

– Ничего... или почти ничего. Великий Раввин плывет в Нью-Йорк, а Гольберг сопровождает его. Может быть, правда, только до Генуи, но никакой уверенности в этом нет. Что же касается юного Эзекиеля, то, если бы он явился с планеты Марс, о нем, наверное, и то было бы известно больше, чем сейчас. Никто его не знает, никто его не видел...

Высказав таким образом в двух словах все, что ему удалось установить, Альдо поцеловал руки маркизы и Мари-Анжелины, опустился в кресло и позвал бармена, чтобы заказать виски с содовой. Потом с вежливой улыбкой обратился к путешественницам:

– Ну как? Все прошло нормально? Дорога не тяжелая? Тетушка Амелия, мне кажется, вам стало лучше?

– Я бы не сказала этого о тебе, мальчик мой! Ты выглядишь чудовищно.

– Какое это имеет значение! Адальбер рассказал вам?..

– Да. Тебе следовало послать эту чертову пектораль по почте и отправиться в свадебное путешествие в Индию или Египет!

Мари-Анжелина, чей острый нос уже описывал дуги, вынюхивая следы и делая ее похожей на охотничью собаку, вышедшую в поиск, повернулась к Морозини.

– Как княгиня была одета вчера вечером?

– В платье от Жанны Ланвен из белого муслина в желтых цветах...

– Были ли на ней какие-нибудь... стоящие драгоценности?

– Нет. Было бы слишком неосторожно брать с собой в дорогу слишком дорогие вещи. Впрочем, она и не любит «быть похожей на церковную раку», как она выражается. Вечером на ней было только несколько тонких золотых браслетов с мелкими топазами и бриллиантами, обручальное кольцо и изумруд, который я подарил ей к помолвке и с которым она никогда не расстается...

– Тридцать каратов! Ну, просто не на что покуситься! – не удержался от иронии Адальбер. – Но мы же знаем, что Лизу похитили не из-за этого. Куда вы клоните, Анджелина?

Произносимое на итальянский манер, это имя на самом деле не очень подходило его обладательнице, но зато приводило в восторг засидевшуюся в девушках компаньонку маркизы, которую та звала просто-напросто по фамилии: План-Крепен. Анджелиной ее вообще-то окрестил Адальбер, но Лиза и Альдо поддержали друга. Еще не совсем привыкшая к новому имени, Мари-Анжелина покраснела от удовольствия.

– А вот куда. Мне кажется, очень трудно предположить, что такую красивую и элегантную молодую женщину, как Лиза, да еще одетую в нарядное вечернее платье, могли умыкнуть так, чтобы никто из окружающих ничего не заметил. Тем более что, насколько я понимаю, она шла пешком...

– Да, действительно. Во всяком случае, портье мне сказал так. У входа в отель не было автомобиля...

– Машина могла стоять... А можете ли вы сказать мне, как выглядел этот мальчик?

– Только не я, – проворчал Адальбер. – Я его вообще не видел.

– Ну, я-то имел возможность разглядеть его как следует, – сказал Альдо. – Но описать...

– В чем тут проблема? – удивилась госпожа де Соммьер. – Ты же отлично рисуешь! Вот и сделай его портрет, если трудно описать словами!

Альдо поморщился.

– Я еще могу кое-как справиться с пейзажем, изобразить какую-нибудь драгоценную безделушку, но вряд ли справлюсь с портретом...

– И все-таки давайте попробуем, – предложила Мари-Анжелина, извлекая из большой кожаной сумки, с которой никогда не расставалась, альбом для рисования и карандаши. – Вдвоем мы должны справиться...

И они справились. Морозини сделал набросок, План-Крепен в соответствии с его указаниями принялась с поразительным мастерством вырисовывать детали. Не прошло и получаса, как с листа бумаги на собравшихся уставился Эзекиель собственной персоной, точно такой, каким он сохранился в памяти Альдо.

– Просто фантастика! – воскликнул князь. – Вам удалось невозможное: вы смогли уловить его взгляд, который потряс меня: одновременно алчный и горделивый! Решительно, список ваших скрытых талантов день ото дня растет!

– Не буди в ней тщеславие, мой мальчик! – с притворной суровостью проворчала маркиза. – Ну а теперь, когда мы знаем, как он выглядит, что будем делать?

– Если я правильно поняла, – сказала Мари-Анжелина, к которой мало-помалу возвращался обычный цвет лица, – если я правильно поняла, эти господа должны обследовать... какое-то место, названия которого я не уловила...

– Масада! – буркнул Морозини. – Каменистое плато, формой напоминающее то ли гондолу, то ли веретено. Словом, удлиненный ромб, примерно в семьсот метров длиной и с максимальной шириной где-то метров в триста пятьдесят. Чудное место для поиска двух камешков! Можно провозиться до конца жизни! Да и то, если согласиться с тем, что есть хоть один шанс их там найти, во что я совершенно не верю. Достаточно вспомнить, что драма, связанная с осадой и падением этой крепости, разразилась в 73 году христианской эры! Тогда иудеи – защитники крепости от римлян (их было около тысячи человек) – сожгли все, что представляло собой хоть какую-то ценность, а затем убили всех своих родных и покончили с собой! Даже если эти проклятые камни и были там в те времена, то все равно их там давным-давно нет и в помине!

– А вот это никому не известно, – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Если твой раввин считает, что там можно найти какие-то следы, значит, надо попытаться это сделать...

– Но если он так уверен, почему не попробовал поискать сам?

– Потому что археология – серьезная наука, и без специальной подготовки этим делом не занимаются, старина! И рабби это знает... Кроме того, может быть, тут есть и другие причины...

Сегодня утром, пока ты ходил в синагогу, я снова навестил сэра Персиваля Кларка, у которого был в гостях вчера вечером. Он – представитель Британского музея. Ему уже немало лет, но от этого он не менее пылко относится к Палестине, где надеется окончить свои дни. Тебе, вероятно, известно, что сэр Персиваль – великий специалист по иродианской эпохе. Он отлично знает Масаду, где много работал на развалинах дворца царя Ирода I Великого, знаешь, этого дворца, выстроенного террасами на носу нашего неподвижного «корабля», стоящего на берегу Мертвого моря. Он говорит, что это одно из прекраснейших мест в мире и что...

– Давай-ка без подробностей из путеводителя для туристов! Мы здесь не для этого собрались.

– Увы, увы! Тем не менее сэр Персиваль дал мне настолько детальные, насколько только можно пожелать, сведения об осаде крепости, которая велась под руководством Флавия Сильвы, и – главное! – о тех местах, где жили ессеи. Это намного сокращает периметр наших изысканий...

– Но почему камни не могли быть спрятаны в каком-то другом месте?

– Господи, да мы же все время возвращаемся к отправной точке! Пойми, наконец: эти камни – священные предметы и потому они могли находиться только в святом месте! А вовсе не во дворце тирана или в каком-то там, бог знает каком, гражданском строении. Одно из двух: либо, если они еще оставались в руках предводителя ессеев в момент массового самоубийства, тот постарался как можно лучше припрятать их прямо у себя в доме или в синагоге. Если принять эту версию, появляется шанс найти изумруды. Но может быть и другой вариант: камни перенесли куда-то еще или попросту украли... В этом случае нам их никогда не обнаружить...

– Держу пари, что верным окажется именно другой вариант. Но ты прав: надо все же посмотреть. А теперь – скажи, как нам следует подготовиться к этой экспедиции: это будет настоящая осада, не так ли?

– Послушай, Альдо, – вмешалась маркиза, – мы отлично понимаем, что тебе очень тяжело, но нельзя же быть таким озлобленным и сварливым? Это ни к чему хорошему не приведет...

– Простите меня... Я прихожу в бешенство от одной только мысли о том, что придется потерять на этой чертовой горе кучу времени, которое я мог бы целиком посвятить поискам Лизы!

– Подумай о том, что своими действиями ты, по крайней мере, обеспечишь ей более сносные условия в плену. Может быть, ей было бы куда хуже, если бы они видели, что ты рыщешь по всему Иерусалиму, стараясь узнать не где камни, а где твоя жена... Мы это сделаем сами, без тебя, и, будь уверен, отлично с этим справимся!

– «Мы»? Кого вы имеете в виду, тетушка Амелия?

– Конечно, главным образом План-Крепен! Вспомни о шестичасовых мессах в церкви Святого Августина и о той ценной информации, которую она оттуда приносила! Ее-то никто ни в чем не заподозрит... Ведь вы именно потому и хотели иметь портрет мальчика, Анжелина?

– Конечно. Мы абсолютно правы, – улыбаясь, сообщила старая дева, которая никогда не обращалась к своей хозяйке и родственнице прямо, а говорила о ней лишь в первом лице множественного числа.

– Что же касается всего необходимого для «осады», как ты выразился, – снова заговорил Адальбер, – то главное, о чем нам надо будет позаботиться, это надежный автомобиль и все то, что нужно для разбивки лагеря. Что до остального, сэр Перси посоветовал мне повидаться с неким Халедом, который руководил его собственной командой. Он живет в дивной романтической местности – в оазисе Эйн-Геди, где все изрыто пещерами и водопады стекают в чудные горные озера. Там, по преданию, Давид скрывался от царя Саула. А расположено это чудо в каких-нибудь двадцати километрах от Масады, и потому этот Халед знает плато как свои пять пальцев. У него мы сможем найти все, чего нам будет не хватать...

– Что ж, все, о чем ты говоришь, совсем неплохо, но я не понимаю, каким образом ты представил цели нашей будущей экспедиции своему гостеприимному хозяину? Надеюсь, ты даже и не намекнул ему на то, что...

– На изумруды? Археологу, пусть даже и отставному? Ты что – за дурака меня держишь или за сумасшедшего? По официальной версии, мною владеет страстный интерес к народам, населявшим в незапамятные времена берега Мертвого моря, а особенно – к ессеям. Халед покажет нам, где они селились, куда перемещались, и мы выиграем время...

Впервые за долгие часы улыбка озарила напряженное лицо Морозини.

– Кем надо быть, – сказал он, – чтобы осмеливаться давать тебе советы в деле, в котором ты прекрасно разбираешься! Я просто неуч! – И, обратившись к женщинам, добавил: – Благодаря вам троим я, слава богу, почувствовал себя хоть немного лучше. Может быть, мне даже удастся более трезво мыслить...

– Если человек хочет ясно мыслить, он прежде всего должен хорошо питаться, – нравоучительным тоном произнесла Мари-Анжелина. – А я умираю с голоду. Может быть, отправимся обедать?

Они прошли на затененную террасу, где суданцы в белых перчатках уже начали свои ритуальные движения вокруг столиков. Мужчины помогли дамам усесться, Альдо уже успел занять свое место, когда перед ним внезапно появился молодой гигант с соломенными волосами и длинным, обожженным солнцем лицом. На исполине была военная форма цвета хаки. Он вытянулся, щелкнул каблуками, потом поклонился.

– Прошу прощения, если я проявляю нескромность... – сказал молодой человек по-английски.

– Пока не знаю, скромны вы или наоборот... Кто вы такой?

– Лейтенант Дуглас Макинтир из генерального штаба... Я... Я ужинал здесь вчера вечером с товарищами...

– Да, я вас заметил, – сухо ответил Морозини. – Насколько я помню, вас заинтересовала княгиня Морозини, моя супруга, и...

Обветренное лицо лейтенанта побагровело, но простодушные голубые глаза смотрели все так же прямо.

– Мы восхищаемся ею! Простите еще раз, пожалуйста, но мне хотелось бы узнавать... узнать, не случилось ли с ней что-нибудь неприязненное?

– Неприятное, – машинально поправил перешедшего на французский шотландца Альдо. – А почему вы так решили?

– Понимаете, я очень удивлен, поскольку не вижу ее рядом с вами. Я думал, она вчера встретилась с вами в том старом доме...

– В старом доме?! Ну-ка, пойдемте вон туда! Начинайте без меня! – бросил Альдо своим спутникам, взял офицера под руку и вывел в сад.

– А теперь – говорите. Что это еще за дом?

– Сейчас объясню...

И шотландец действительно рассказал удивительную историю. Оказывается, вчера, вопреки ожиданиям Альдо, когда он ушел, ни Макинтир, ни его друзья не осмелились подойти к Лизе.

– Мы же ей не были представлены, но она... она произвела на нас такое впечатление! Она довольно долго оставалась одна на террасе. Видимо, ждала вас. В конце концов она ушла. Я думаю, поднялась к себе. Мои товарищи ушли, а я остался. Сам даже не знаю почему, но мною овладело какое-то беспокойство... Понимаете – такая смутная тревога, необъяснимая... Я устроился у бара и стал ждать вашего возвращения. Но вместо вас пришел мальчик. У него еще было письмо для княгини, он ее подождал внизу, потом она спустилась, и они ушли вместе... Вот... И я пошел за ними...

– И куда они направились? К машине, стоявшей где-то поблизости?

– Нет, там не было никакой машины. А если бы и была, я бы все равно последовал за ними: у меня есть мотоцикл! – гордо добавил шотландец. – Но они пошли пешком, и, надо сказать, очень быстро...

– Моя жена переоделась? В чем она была?

– Нет, не переоделась. На ней было то же самое восхитительное платье, что и за ужином, и позолоченные туфельки...

– На высоких каблуках! Бежать в таком виде по иерусалимским улицам! И куда же они отправились?

– Это был дом в квартале Меа-Шарим... Хотите, я вам его покажу?

– Хочу ли я?!. Дайте мне только время сказать моим друзьям, чтобы они обедали без меня...

Минуту спустя Морозини, занявший место на багажнике тарахтящего мотоцикла, и Макинтир уже неслись по направлению к кварталу, где жили польские и литовские евреи. Какое-то время спустя Морозини тронул водителя за плечо:

– Лейтенант, ваша машина грохочет, как танк. Слишком много шума. Давайте пойдем дальше пешком.

Они попросили торговца фруктами, дремавшего среди своих фиников, винных ягод, миндаля и прочих щедрых даров природы, присмотреть за мотоциклом, и тот поклялся беречь его пуще глаза. Теперь можно было спокойно следовать дальше. Снова эти узкие запутанные улочки, часто перегороженные зигзагообразно расставленными препятствиями, чтобы предупредить внезапное нападение. К тому же на ночь эти улочки еще и перекрывались цепями... И вот он – дом! Альдо сразу же узнал его: это был дом Гольберга...

– Вы видели, как они вошли сюда, – спросил князь, – но видели ли вы, как кто-то оттуда выходит?

– Нет. Никто не вышел. Хотя я стоял тут долго... очень долго... столько, сколько смог... Уже начинало рассветать, когда мне пришлось уйти. Ведь я же солдат...

– ...и вам нужно следовать предписаниям начальства, так? Спасибо за все, что вы сделали, – сказал Альдо, похлопав по плечу молодого человека, который еще недавно казался ему таким несимпатичным.

– Разве мы не войдем туда?

– Нет. Хозяин этого дома сегодня утром уехал в Хайфу, а может быть, и в Соединенные Штаты вместе с Великим Раввином Палестины.

– Не может этого быть! – заупрямился Макинтир. – Я же видел: никто оттуда не выходил! Ни раввин, ни кто еще! И даже этот мальчишка в локонах!

– Это означает одно: что у дома есть еще один выход. Евреи вообще обожают подземные ходы. Мания какая-то... Но надо признать, что подобная мания спасала им жизнь во многих обстоятельствах. Конечно, этому кварталу всего-то лет пятьдесят, но, думаю, и при его строительстве следовали все тем же обычаям... Ну что, возвращаемся?

– А вы не хотите объяснить мне, что произошло?

Морозини внимательно вгляделся в лицо лейтенанта, простодушное выражение глаз... В конце концов Альдо решил, что ему можно доверить часть тайны: с одной стороны, он не имеет никакого отношения к властям, а с другой, – видимо, он влюблен в Лизу и, возможно, сможет хоть чем-то помочь.

– Понимаете, я не могу рассказать вам все, и мне придется апеллировать не только к вашей скромности, но и к вашей чести. Дело в том, что мою жену похитили... Если это станет известно какому бы то ни было представителю власти или полиции, она рискует жизнью...

– Вы не можете сказать мне, кто похититель, но ведь можете хотя бы намекнуть, чего он хочет? Выкупа? Мне кажется, вы богаты...

– Нет, ему не нужны деньги, ему нужен предмет, утерянный очень давно. И он думает, что мне удастся отыскать его.

– Вы тоже так считаете?

– Нет. Но поскольку это – единственный способ вернуть Лизу, – а меня заверили, что с ней будут хорошо обращаться только в том случае, если я не пущу собак по следу, – мне нужно попытаться...

– Я могу помочь вам? Я же не представитель власти, не официальное лицо! Но в генеральном штабе можно узнать очень много...

– Почему бы и нет? Тем более что мне необходимо на какое-то время уехать из Иерусалима... Вам и карты в руки... А теперь – вернемся в отель, я хочу представить вас своей семье.

Назавтра, в то самое время, когда Мари-Анжелина, надев на голову колониальный шлем, а на ноги – крепкие полотняные туфли, повесив на плечо этюдник и явно намереваясь заняться живописью в разных местах старинного города, первым делом направила свои стопы в сторону Большой синагоги и квартала Меа-Шарим, Морозини и Видаль-Пеликорн двинулись к Масаде...

2. Последнее убежище

Одетые в полотняные рубашки и шорты цвета хаки, водрузив на головы пробковые шлемы, Видаль-Пеликорн и Морозини с тяжелыми рюкзаками за спиной взбирались по Змеиной тропе, которая извивалась по восточному склону горы Масада. Проводник Халед, нанятый ими по рекомендации сэра Перси, шел чуть впереди. Он оказался человеком быстрым и легким, хотя ему и стукнуло шестьдесят. Его крепкие икры, мелькавшие перед глазами друзей, были такими сухими и твердыми, словно их вырезали из старого масличного дерева. У подножия горы один из сыновей Халеда сторожил верблюдов-дромадеров, на которых путешественникам удалось преодолеть двадцать километров, отделявших древнюю разрушенную крепость от оазиса Эйн-Геди. Там, в оазисе, они оставили большой серый автомобиль марки «Тальбот», предложенный им для поездки Дугласом Макинтиром. На этой надежной машине они проехали примерно восемьдесят километров – от Иерусалима до оазиса, сорок пять километров вполне приемлемой дороги до Хеврона и больше тридцати по тропе, идущей к берегу Мертвого моря через Иудейские горы. Другие сыновья проводника замыкали шествие, взвалив на себя остальную кладь.

По мере того как они поднимались, пейзаж становился все величественнее. Красновато-охряная пустыня, на фоне которой внезапно вырастала гигантская скала Масады, врезалась неровными клиньями в обширное пространство воды почти аспидного цвета. Тяжелое колыхание волн с оборками густой пены выдавало необычайную плотностную соляную насыщенность морской воды. Порой солнце бросало луч на один из соляных кристаллов и, отражаясь от него, пускало в глаза стрелы ослепительно белого света... Желваки серы, ветки окаменевших деревьев довершали причудливый образ этого чересчур соленого моря, в котором битум, гипс и многие другие минералы заменили неспособных жить в подобных условиях рыб и водоросли. Если посмотреть на север, внизу можно было разглядеть маленькую впадину Эйн-Геди и длинные ряды тамарисков, зонтики акаций и содомских яблонь, обрамляющих дорогу к источнику, который дал оазису свое имя и благодаря которому там появилась такая буйная растительность. Небо над всем этим пространством было таким чистым, что казалось, можно увидеть устье Иордана, чьи священные воды терялись в глади водоема, названного древними озером Асфальтит...

Подъем оказался тяжелым, и Адальбер на минутку остановился, чтобы перевести дыхание.

– Почему бы, – спросил он у проводника, – нам было не воспользоваться эстакадой, построенной Флавием Сильвой для подъема к крепости его боевых машин?

– Потому что за долгое время она частично обвалилась у вершины. Она – с другой стороны, на западе... – ответил Халед, который из вежливости тоже остановился. – Кроме того, вы же мирные люди, и то, что построено ради смерти, не годится.

– Что-то я не знаю в мире ни одной дороги, которая – в то или иное время – не использовалась бы ради смерти, – пробормотал Адальбер, пыхтя, как паровоз. – Я, между прочим, археолог, а не альпинист!

– А что – разве ты никогда не взбирался на пирамиды? – не удержался от иронии Морозини. – Там ты не чувствовал себя альпинистом?

– Ну, взбирался, но это было так давно...

Наконец они добрались до места, когда-то служившего одним из входов в крепость, и вышли через эти ворота на обширное пространство желтой земли, усеянной камнями. Со всех сторон их окружали величественные руины. Все увиденное повергло Альдо в отчаяние.

– Господи, это безумие! Как найти здесь два камешка размером с детский мизинчик? – процедил он сквозь зубы. – Даже если допустить, что они по-прежнему здесь.

– Нужно верить в благоприятный исход. Какого черта ты опять стал сомневаться? Благодаря сэру Перси я знаю, где нам надо искать.

Видаль-Пеликорн вытащил из нагрудного кармана некое подобие плана местности и разложил бумагу на камне.

– Вот где мы находимся. Как видишь, наибольший интерес представляет собой эта точка на севере, которая сейчас расположена справа от нас. А там возвышался дворец царя Ирода Великого, состоявший из трех связанных между собою террас, выстроенных на уступах. Такое расположение позволяло с легкостью защищать дворец. Из преданий известно, что дворец был великолепен. К нему примыкало множество вспомогательных помещений. Есть и другой дворец, западный, наверное, это он – вон там, внизу, прямо напротив нас...

– Нет, – поправил археолога Халед, – это византийская церковь. Дворец левее...

– Древняя синагога и квартал, где жили ессеи. Это внизу над обрывом.

Было решено на следующий день осмотреть этот город-дворец, где уже после разгрома Иерусалима Титом девятьсот зелотов Елеазара бен-Иаира прожили, отрезанные от мира, долгих три года и где они в течение нескольких месяцев упорно сопротивлялись наступавшему на них Десятому римскому легиону. Все это закончилось массовым самоубийством жителей, на которое они добровольно решились, не видя пути к спасению. Когда римляне закончили строительство эстакады, по ней была поднята к стенам крепости осадная машина с мощным тараном, и стало очевидно, что никакой надежды уже нет. В ту ночь, после которой должна была начаться решающая атака римлян, зелоты разделились на группы по десять человек, включая детей и женщин. В каждой группе был назначен старший: ему предстояло зарезать остальных. После этого формировались новые десятки – и так до тех пор, пока в живых не остался только один из защитников крепости. Это был Елеазар, он последним покончил с собой.

Наутро, когда Флавий Сильва с легионерами, распахнув тяжелые створки ворот, ступили на каменистую почву развороченного города, они увидели лишь трупы, над которыми уже кружились прилетевшие из пустыни грифы...

– Говорят, правда, – заключил Адальбер, – что две женщины и пятеро детей спаслись. Вероятно, отцы этих детей не смогли лишить жизни своих близких. И кто скажет, правы ли были они, ведь и женщинам, и детям предстояло очутиться в рабстве у консула...

– А еще говорят, – продолжил Халед, – что одна из этих женщин была настоящей красавицей и что консул полюбил ее... А теперь пора выбрать место, где вы разобьете лагерь...

Действительно, солнце уже заходило, заставляя пустыню сверкать огнем и окрашивая гладь Мертвого моря в пурпурно-фиолетовый цвет. Альдо и Адальбер выбрали для лагеря древний каземат с полуразрушенными стенами, но пока еще крепкой кровлей.

Халед помог мужчинам снять рюкзаки и затем спросил:

– Вы ведь не станете просить меня остаться? Я беспокоюсь о сэре Перси...

– Что ж, конечно, мы не станем тебя задерживать. У нас есть все необходимое, ты показал нам источник с питьевой водой. Ждем тебя через два дня. Посмотришь, как мы устроились, и доставишь нам съестные припасы. Надеюсь, мы сможем здесь спокойно работать.

Араб с тяжелым вздохом пожал плечами.

– Тут не было никого с тех пор, как сэр Перси прекратил свои походы... Разве что джинны, которых приносят злые ветры...

– И тем не менее кто-то здесь, по-моему, есть... – сказал Морозини, выглядывая в дыру в стене каземата. – Только что я видел, как что-то шевельнулось между камнями...

Мужчины вышли наружу и направились к византийским развалинам. В косых лучах заходящего солнца они заметили человека, закутанного в темно-синее покрывало. Силуэт, казалось, возник из самих сумерек. Едва заслышав шум и голоса людей, неизвестный бросился со всех ног, причем острый глаз Альдо заметил, что ноги в запыленных сандалиях весьма изящны. Женщина! Халед, предвосхищая вопрос удивленного князя, тяжело вздохнул.

– Иншаллах! Она вернулась!

– Ты ее знаешь? – спросил Морозини. – И кто эта женщина?

– Безумная! Сумасшедшая! Время от времени она является сюда как вестница бедствия! Она переворачивает камни, она ищет неизвестно что. Однажды одному из моих сыновей удалось приблизиться к ней, но она говорила на языке, которого он не понимает. Все, что он смог о ней узнать, это имя. Ее зовут Кипрос... Очень странное имя!

– Кипрос! – задумчиво повторил Адальбер. – Так звали мать Ирода Великого, который построил эти дворцы... Она принадлежала к странствующему племени набатеев... Караваны набатеев бороздили пустыню во всех направлениях между Красным морем и Средиземноморьем. Мне кажется, они первыми сделали верблюдов-дромадеров домашними животными и доставляли на них от одного моря к другому специи, привезенные из Индии, арабскую смирну и китайские шелка из царства Хань...

– Набатеев давным-давно не существует, и Петра, их столица, – это мертвый город, где живут только дикие звери, – презрительно сказал Халед.

– Если только народ не истребить полностью, до последнего человека, он не может совсем исчезнуть с лица земли, – отозвался Морозини. – Скоро стемнеет, а до Эйн-Геди еще надо добраться... Тебе пора возвращаться, Халед. Спасибо за помощь.

Женщина тем временем уже скрылась за развалинами северного дворца. Араб отправился по Змеиной тропе к своим сыновьям и верблюдам, но прежде, чем проводник исчез за воротами в крепостной стене, Альдо успел заметить, как он, подняв с земли камень, изо всех сил швырнул его в сторону развалин и крикнул что-то, чего князю не удалось понять. Морозини вернулся к Адальберу, пытавшемуся разжечь огонь в импровизированном очаге, сложенном из трех камней, и рассказал ему о том, что увидел минуту назад.

– Я не знаю, кто эта женщина, но ясно, что твой Халед ее ненавидит...

– Да, это очевидно. Он, к счастью, не «мой» Халед, а Халед сэра Перси.

– Халед тебе не нравится?

– Не очень. Да и мы с тобой ему нравимся не больше. Если бы мы в какой-то степени не были гостями сэра Перси, он ни за что не согласился бы стать нашим проводником и помогать нам...

– Тебе понятна причина такого отношения?

– Еще как понятна! Да он же просто-напросто роется здесь в своих собственных интересах. Наверняка. Скажу тебе больше – могу держать пари, он ищет то же самое, что и женщина-призрак.

– Можно подумать, ты знаешь, что они ищут!

– Конечно, догадываюсь. Впрочем, и сэр Перси мне говорил об этом, правда, только как о любопытной легенде, бытующей в простонародье. Они ищут сокровища Ирода Великого!

Морозини, расхохотавшись, уселся по-турецки перед огнем.

– Мне надо было самому сообразить... Ведь всегда повторяется одна и та же история: как только какой-то великий исторический персонаж приказывает построить крепость, а особенно если ее строят в труднодоступном, диком месте, из этого следует, что он обязательно зароет здесь какие-то сокровища, сохранность которых обеспечит эта крепость...

– В данном случае главным сокровищем для Ирода Великого был он сам, собственной персоной. Его можно понять: он женился вторым браком – а всего у него было пять жен! – на Мариамне, внучке первосвященника Гиркана II, чтобы его династия оказалась в кровном родстве с домом Давидовым, а потом, превратившись в кровавого деспота, без колебаний истребить весь дом Асмонеев, прямых потомков законных правителей еврейского народа, включая и любимую жену. Таким образом он разделался с истинными наследниками иудейских царей. Это был жестокий подозрительный человек, и дворец, выстроенный посреди пустыни, – лучшее тому доказательство.

– Избиение младенцев – это его рук дело?

– Нет, его сына, Ирода Агриппы I,[1] того самого, который поднес голову святого Иоанна Крестителя на блюде своей падчерице Саломее. Возвращаясь к Ироду Великому, можно допустить, что он закопал нечто, приберегаемое на черный день, именно в этом месте...

– Но эта женщина, Кипрос, которая носит имя его матери, откуда она тут взялась?

– Поди знай! Если удастся поймать ее, может, тогда узнаем. А пока давай-ка поужинаем и ляжем спать. Я просто умираю от усталости.

– Вот что значит превратиться в салонного археолога! Ржавеешь... Но я совершенно поражен твоими обширными познаниями! Есть ли хоть один народ, древняя история которого была бы тебе неизвестна?

Адальбер потянулся, довольно хмыкнул, явно польщенный таким предположением, затем, вконец разлохматив свою густую шевелюру, поправил непокорную прядь и бросил на друга исполненный лукавства взгляд.

– Не стоит преувеличивать мои познания. Признаюсь, что во всем, что касается Палестины, со мной позанимался сэр Персиваль Кларк. Помог отстающему ученику... Вот уж кто истинный кладезь самых разнообразных познаний! Жаль, что слабое здоровье приковало его к креслу, а то бы он наверняка отправился сюда вместе с нами!

– Если бы он был вполне здоров, то не дал бы тебе никакой полезной информации. Археологи – самые скрытные люди на свете и, как правило, весьма недоверчиво относятся друг к другу...

– Так же, как и антиквары! Но в твоих словах есть доля истины. И я думаю, его не особенно огорчило то, что какие-то «вольные стрелки» без особенных средств и амбиций интересуются его работами и, в частности, Масадой, в которую он так страстно влюблен. Тем более что я пообещал ему сделать кучу фотографий, чтобы он смог себе представить, в каком сейчас это все виде... Ладно, на сегодня – хватит разговоров! Я сплю...

А к Альдо сон не шел. Адальбер уже давно похрапывал, а он все еще вглядывался в небо, сидя на обвалившейся колонне и куря одну сигарету за другой. Таким образом он хотел успокоить нервы, что, по правде говоря, плохо ему удавалось. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким ничтожным и беспомощным, как теперь, когда у него похитили Лизу. Великолепие окутывавшей его своим покрывалом звездной ночи, которое давало ощущение, будто он один стоит на мостике корабля, покачивающегося на волнах в открытом море, отнюдь не умаляло тревоги. Наоборот, ночь заставляла его лишний раз соизмерить собственную малость с безграничностью Вселенной... А может быть, его попросту подавляли масштабы этих развалин, среди которых так трудно отыскать путеводную нить, способную помочь найти эти проклятые камни... Где-то в пустыне раздался крик шакала, и это еще больше раздосадовало Морозини: он увидел в этом дурное предзнаменование и торопливо перекрестился, как сделал бы любой суеверный итальянец...

И, как ни странно, именно этот простой жест позволил ему наконец выплыть из этого болота тоски, в которое он погрузился, когда исчезла Лиза. Не потому, что, перекрестившись, он внезапно ощутил божественную защиту, нет, он вдруг снова стал самим собой. Не только последним в длинной веренице мужчин, – да и женщин тоже! – умевших вести непримиримую борьбу, но и человеком, способным противостоять любым неблагоприятным обстоятельствам с той самой беспечной улыбкой, которая привлекала к нему так много людей. И если сейчас и речи не могло быть об улыбках, оставалось другое, не менее существенное. Князю пришло в голову, что его уныние и его мрачные мысли могут оскорбить Господа, потому что на самом деле битва с роком не была для него единоборством. Ему помогали друзья. С ним был Адальбер, чье мерное похрапывание придавало спокойствие. С ним была Мари-Анжелина, эта смешная старая дева, которая всегда так неожиданно и так своевременно приходила к нему на помощь. С ним была тетя Амелия, способная весь мир перевернуть, лишь бы у ее любимого племянника стало все в порядке. И этот влюбленный шотландец, готовый пожертвовать собой, не считаясь ни с чем, ради женщины, которая, как ему было отлично известно, никогда не одарит его ничем, кроме улыбки или, в лучшем случае, целомудренного поцелуя в щеку. И, наконец, сама Лиза – дочь влиятельного швейцарского банкира Морица Кледермана и внучка неукротимой австриячки, этой восхитительной старой дамы, графини фон Адлерштейн. Да и не только в происхождении, не только в родственниках дело. Сама Лиза, княгиня Морозини, не из тех женщин, которые позволят распоряжаться их судьбой. Она непременно попытается найти выход из положения. Лиза любит его так же сильно, как он ее, и эта любовь поможет им преодолеть любые превратности судьбы...

Альдо встал, выбросил, докурив едва до половины, последнюю сигарету и, захватив в своем временном пристанище одеяла, улегся среди развалин византийской церкви. Какое бы спокойствие ни навевал храп Видаль-Пеликорна, все-таки он был слишком громким...

Когда из-за безжизненных, голых Моабских гор, тянувшихся вдоль восточного берега Мертвого моря, поднялось солнце, друзья уже принялись за работу. Археолог начал с того, что сделал несколько фотоснимков руин, находившихся в разных местах крепости, памятуя о своем обещании сэру Перси. И это позволило ему обнаружить, что в трехъярусном дворце царя Ирода, фотографии которого он видел, будучи в гостях у сэра Перси, произошли некоторые изменения.

– Должно быть, время от времени сюда приходят люди, которые роются в развалинах, причем, увы, не профессионалы. Посмотри-ка на это безобразие, – добавил он, присев на корточки рядом с фрагментом чудесной мозаики в розово-коричневых тонах с изображением цветка, в центре которого находилась дыра, явно проделанная киркой или ломом. – Видишь? Тут наверняка поработал кто-то, кто ужасно торопился и крушил все, что под руку попадалось. Добавлю, что это было совсем недавно...

– Думаешь, набатеянка?

– Возможно... Но скорее тут все-таки трудился мужчина. Ничего удивительного, если подумать, сколько слухов бродит в здешних краях о спрятанных сокровищах!

– Но ведь мы с тобой, по существу, тоже охотимся за сокровищами, к тому же за такими миниатюрными... Грабители, по крайней мере, не теряют надежды найти огромный сундук...

– Мы тоже, хотя наш может оказаться не таким огромным. Ессеи наверняка очень тщательно упаковали каждый изумруд, а не стали класть их вместе с другими священными предметами... Хотя кто поручится, что все было так, а не иначе?! А может быть, они положили камни вместе с какими-нибудь текстами? Но в любом случае во дворце тирана им не место! Лучше займемся синагогой!..

– Думаешь, это правильное направление? Победители – легионеры Флавия Сильвы – должны были разграбить ее, как войска Тита разграбили Иерусалимский храм... А где жили ессеи?

– Там, где мы с тобой разбили лагерь: в казематах крепости – в стороне от святого места. А семьи зелотов скорее всего размещались напротив, между дворцом и Змеиными воротами, которые были наиболее защищенным местом.

– Ладно. Как бы там ни было, главный здесь – ты. Будем делать так, как ты скажешь...

В течение нескольких дней друзья трудились не покладая рук. Они начали с раскопок на том месте, где в древности находился храм, и прежде всего набросились на углы разрушенного здания. Но им не удалось обнаружить ничего интересного. По вечерам сил у них едва хватало даже на то, чтобы приготовить скромный ужин и сразу же улечься спать. Халед или один из его сыновей появлялись раз в двое суток, чтобы снабдить их продуктами. Но никто из них не задавал никаких вопросов, и вообще арабы здесь не задерживались. А когда, посмотрев с каким-то недоуменно-презрительным видом на все происходящее, арабы удалялись, друзьям становилось понятно: любому из них кажется, что эти иностранцы роются здесь напрасно – ничего им не найти... Как-то, совсем выбившись из сил и потеряв терпение, Морозини оставил Адальбера продолжать свои каторжные работы, а сам прошел в соседний зал, который был куда меньше размером, и стал выстукивать стены и шарить по углам. Не то чтобы он надеялся добиться здесь большего успеха, чем Адальбер, но сама работа казалась ему не такой бессмысленной и трудоемкой. В конце концов он пришел к мысли о том, что Видаль-Пеликорн, повинуясь своей профессиональной страсти, больше думает о тайнах, которые скрывает древняя синагога, чем о розыске изумрудов.

Может быть, в данном случае пословица звучала не совсем верно, но свою удачу Альдо воспринял именно по принципу: «дуракам – счастье». Как-то, постучав уже без всякой надежды на успех пару дней по поверхности, напоминавшей терракоту, он внезапно обнаружил под ней пустое пространство. Весьма этим обстоятельством удивленный, он просунул руку в образовавшуюся дыру и... вытащил оттуда какой-то продолговатый предмет, завернутый в ветхую ткань. Это оказался пергаментный свиток, покрытый древними письменами. Альдо бросился к другу, крича:

– Адаль!.. Посмотри!.. Я что-то нашел!

Археолог рванулся ему навстречу, с алчным блеском в глазах выхватил из рук свиток и принялся внимательно рассматривать его.

– Слава богу, ты не стал развертывать этот свиток! Он такой древний, что это потребует особых предосторожностей...

– Скажи-ка, а тебе – специалисту по древневосточным языкам – знакомы эти письмена?

– Пока не понимаю. Думаю, что скорее всего это арамейский – язык, на котором говорил Христос... Сэр Перси, конечно, скажет нам, что тут на самом деле. Где ты его нашел?

– Пойдем покажу.

Археолог изучил дыру и обломки глины, которые Альдо оттуда вытащил.

– Этот свиток находился в глиняном кувшине. Надо его вытащить, но очень осторожно. Может быть, там есть и другие...

– Думаешь, это важная находка?

– С точки зрения археолога? Еще бы не важная! А если иметь в виду то, чем мы с тобой занимаемся, – совсем другое дело... Но в любом случае – это несомненное доказательство присутствия здесь ессеев. Чтобы спасти от осквернения римлянами свои самые священные книги, им пришлось захоронить их таким образом... Они, так сказать, спасали свои сокровища. А мы попытаемся отыскать их...

– Как ты думаешь, изумруды могут быть среди этих сокровищ? – спросил Морозини, в голосе которого прозвучала слабая надежда.

– Если бы речь шла об обычных драгоценных камнях, даже самых сказочных, я бы, не колеблясь, сказал «нет», потому что у ессеев царили суровые нравы, они презирали земные блага. Но если речь для них шла о предметах божественного происхождения или, по крайней мере, священных, тут могло быть и иначе. Во всяком случае, я с такой уверенностью «нет» не скажу... За работу!

Однако трудиться им пришлось недолго. Стемнело, наступила ночь, а кроме того, они очень устали за день. Рассудительный Адальбер решил отложить продолжение раскопок на завтра. Они скромно поужинали остатками жаренного на углях козленка, маслинами и финиками, потом археолог, как обычно, сразу же рухнул на свою походную постель и захрапел, а Морозини закурил последнюю за день сигарету и принялся рассматривать ночное небо. Но усталость взяла свое, и он, вытащив свой матрас наружу, как чаще всего делал здесь, улегся спать под звездами...

Подсознание – или, может быть, это было столь присущее ему шестое чувство, чувство опасности, не раз его выручавшее в чрезвычайных обстоятельствах, – внезапно разбудило князя. И не зря. Рядом с собой он различил неясный силуэт человека, стоявшего на коленях. Зато кинжал, который тот занес над ним с несомненным намерением вонзить оружие в грудь спящего, был виден вполне отчетливо, его сталь сверкала в холодном свете полной луны. Альдо увернулся от удара, вскочил на ноги и навалился на нападавшего, пытаясь обезоружить его. Под руками Альдо скользила пахнущая ладаном ткань, тело агрессора оказалось весьма гибким, а формы ничуть не напоминали мужские... Силы были неравны, и борьба оказалась короткой, но женщина выскользнула из рук князя и собиралась было удрать, когда он схватил ее за щиколотку. Потеряв равновесие, незнакомка упала на землю, и Альдо, прижав коленом ее вздымавшуюся грудь, свободной рукой отбросил с лица женщины прикрывавшую его ткань. Лицо, которое ему открылось в серебряном свете луны, было красивым, черты его тонкими и правильными, но оно явно не принадлежало юной девушке. Это было лицо женщины лет сорока – сорока пяти, явно не вкушавшей сладостной жизни гарема. Тело, которое он придерживал, чтобы пленница не вырвалась и не убежала, было нервным и сухим, как у горной козы. Глаза показались Альдо огромными: два сумрачных озера, в которых мелькали молнии.

– Кто ты? – спросил Морозини на своем весьма неважном арабском. – Почему ты хотела убить меня?

Вместо ответа она плюнула ему в лицо. Такой поступок заслуживал хорошей пощечины, но что-то удержало от нее князя, что-то кроме того, что перед ним была побежденная женщина. Может быть, он угадал ее знатное происхождение?..

– Не стоит так вести себя, – только и заметил он, выворачивая себе шею в надежде вытереть о рубашку влажную щеку. – Впрочем, можешь и не отвечать на первый вопрос: я знаю, кто ты. Тебя зовут Кипрос, а прозвали Набатеянкой. Так или не так?

– Лучше говори с ней по-гречески, – спокойно посоветовал только что подошедший Адальбер, которого, должно быть, разбудил шум борьбы.

– Я не говорю по-гречески, разве что на языке Демосфена, благодаря моему дорогому наставнику...

– Думаю, это подойдет. Набатеи когда-то говорили на арамейском наречии, но постепенно перешли к языку Гомера, потому что так оказалось удобнее для торговли. Слушай, а могу я предложить тебе позволить ей встать? Понимаешь, в таком положении ей трудновато поддерживать беседу...

– Если я ее отпущу, она сбежит. Ты себе не представляешь: это настоящий угорь!

– Ну, все-таки...

Морозини подчинился и нехотя освободил свою пленницу. Адальбер протянул ей руку и произнес по-гречески какое-то приветствие, которое удовлетворило ее, потому что женщина улыбнулась и приняла предложенную ей помощь. Она гибким движением поднялась и стояла теперь перед ними с таким надменным видом, что Альдо сразу же понял: первое впечатление его не обмануло. Эта женщина в истоптанных сандалиях, одетая в потрепанную серую тунику и нищенского вида покрывало, выглядела так, словно сама была княгиней. Она немного помолчала, потом спокойно забрала у Альдо свой кинжал и засунула его за пояс.

– Надеюсь, вы не станете ждать от меня извинений, – сказала она на таком чистейшем французском, что Альдо с Адальбером вытаращили глаза от удивления.

– Вы говорите на нашем языке? – наконец выдавил из себя ошеломленный Адальбер.

– С детства, когда я жила в Ливане... Могу ли я узнать, кто вы такие?

Все еще несколько обалдевший Адальбер представился сам и представил своего друга, причем сделал это так по-светски, словно они находились в гостиной, а не на пустынной скале, возвышавшейся над берегом Мертвого моря.

– Что ж, мне очень жаль, – сказала женщина. – А я приняла вас за грабителей, за таких же разбойников, как этот Халед и его сыновья, – ведь это они доставили вас сюда...

В отличие от Адальбера, Морозини не желал складывать оружие. Ему казалось, что для женщины, которая наверняка убила бы их обоих, если бы он вовремя не проснулся, подобное раскаяние звучит несколько неискренне.

– Довольно странное заявление. Эти, как вы выражаетесь, разбойники настроены по отношению к нам куда более дружелюбно, чем вы.

Она дерзко улыбнулась в ответ:

– А вы, оказывается, злопамятный!

– Я был бы менее злопамятным при других обстоятельствах... Но раз уж, по вашему мнению, речь идет всего лишь о недоразумении, скажите, кто вы такая и почему вам так хотелось разделаться с нами?!

– Кто я такая? Вы же знаете – меня зовут Кипрос...

– Этого вовсе недостаточно!.. Да и вряд ли вас действительно так зовут.

– И все-таки меня зовут именно так, к тому же это очень известное имя.

– Да, так звали мать Ирода Великого, – подтвердил Адальбер. – Но с тех пор прошло слишком много времени. Вряд ли вы станете утверждать, что имеете к нему отношение...

– Вы ошибаетесь, я имею к нему отношение. Я – его потомок. Он – мой предок по одной линии, точно так же, как по другой...

Она произносила все это надменно, высоко подняв голову, но вдруг умолкла: видимо, почувствовала, что из-за своего высокомерия зашла дальше, чем ей хотелось бы.

– Так кто же ваш предок по другой линии? – поинтересовался Морозини.

– Это неважно... Вам не нужно знать больше...

– Хорошо, держите при себе тайну вашего происхождения, но скажите: почему вы набросились на меня? Да, вы сказали, что приняли нас за грабителей, но на что тут покушаться грабителям? Мне кажется, вряд ли в этой разрушенной крепости можно найти что-либо представляющее интерес...

– И тем не менее вы ищете! И даже что-то нашли. Я слышала, как вы в конце дня звали вашего друга посмотреть на находку.

Видаль-Пеликорн открыл было рот, чтобы ответить, но Морозини жестом остановил его. Эта самонадеянная и высокомерная женщина все больше и больше раздражала его: какого черта она сует нос в их дела? У него не было ни малейшего желания делиться с ней своими планами.

– Мы не нашли ничего такого, что могло бы представлять интерес для вас. Мы ищем вовсе не сокровища Ирода.

– Я тоже их не ищу. Что ж, желаю вам спокойной ночи, господа!

У них даже не было времени ответить: незваная гостья стремительно метнулась к развалинам Иродова дворца и исчезла, легкая и бесшумная, как тень.

– И что же ты обо всем этом думаешь? – сказал Альдо, закуривая.

Видаль-Пеликорн, не сводя глаз с развалин, среди которых исчезла женщина, пожал плечами.

– Ничего не могу понять... Знаю лишь одно: нам теперь придется спать по очереди...

– Мудрое решение. Ее невнятные извинения никоим образом меня не убедили. Слишком уж ей хочется знать, что мы такое здесь нашли, и будь уверен: она вполне способна повторить свою попытку еще до рассвета. Иди спать, мне все равно не хочется...

– Всего лишь час пополуночи, – сказал Адальбер, посветив карманным фонариком на наручные часы. – Разбуди меня часа через два, я покараулю до утра.

Не прошло и трех минут, как в ночной мгле разнесся могучий храп археолога. Поистине, Видаль-Пеликорн обладал драгоценным даром засыпать в любую минуту. К Альдо, в отличие от него, сон не шел. Но Кипрос в ту ночь не вернулась...

Она появилась через день, словно животное, привлеченное знакомым запахом. Альдо как раз варил кофе, а надо сказать, что итальянцы вообще наделены особыми способностями к приготовлению этого напитка. Свой рецепт он унаследовал от покойной Чечины, дорогой его сердцу кормилицы и кухарки, выбравшей смерть как последнее и самое верное доказательство своей преданности Морозини...

– Как хорошо пахнет! – негромко произнесла Кипрос. – Я просто не могла устоять...

В нежном свете восходящего солнца она уже нисколько не походила на призрак, несмотря на то что на ней была все та же жалкая одежда. Морозини, смотрел на гостью внимательно. Ему уже приходилось видеть таких женщин – ну, скажем, среди тех, кто увлекается теннисом: гибкая, с быстрой реакцией, с отличной осанкой. Тренированное тело настоящей спортсменки. Но в данный момент Кипрос больше напоминала маленькую девочку, облизывающуюся при виде любимого лакомства. Альдо позабавила подобная перемена.

– Могу предложить чашечку. Кофе сейчас будет готов, – улыбаясь, предложил он.

– Большое спасибо... С удовольствием...

Она уселась на большой камень, скрестив свои сухие жилистые ноги. Поза выглядела чрезвычайно естественной и до такой степени не соответствовала персонажу, с которым отождествлялась у князя ее внешность, что он чуть не предложил гостье сигарету. Впрочем, когда он попробовал представить ее себе в европейской одежде, пригубливающей стаканчик в баре отеля «Царь Давид», из этого тоже ничего не вышло: видимо, мешал арабский тип, к которому принадлежала эта женщина. Ее гордо посаженная голова была явно сотворена для того, чтобы носить корону, диадему или тиару... Нет, особа, находившаяся перед князем, точно была загадкой...

Кипрос тоже наблюдала за князем, внимательно глядя на него сквозь полуопущенные густые черные ресницы. Казалось, созерцание Морозини приносит ей какое-то странное облегчение. Теперь, когда она увидела Альдо при свете дня, она уже сожалела о своем ночном поступке. Хоть он одет как цивилизованный человек, но все равно сразу видно, какое это красивое животное! Элегантный мужчина, высокий, породистый, а как ему идет эта рубашка! И до чего привлекательно его узкое лицо с надменным профилем, как хороши его темные, чуть посеребренные на висках волосы, его небрежная улыбка, серо-голубые глаза, отливающие блеском стали! Она снова заговорила:

– До чего удивительно: вы итальянец, южанин, а глаза у вас – голубые...

– Во-первых, я венецианец, а не просто итальянец, это имеет существенное значение. А во-вторых, цвет глаз я унаследовал от своей матери, она была француженкой...

Кофе был готов. Альдо налил дымящийся напиток в чашку, протянул ее нежданной гостье. Та сосредоточенно принялась пить.

– Ну, как? Вкусно?

– Божественно! Давно я не пила ничего подобного! В наших краях выбор есть только между жидкой кашей по-турецки и водянистыми помоями, столь милыми сердцу унылых англичан!

Альдо налил ей вторую чашку, позвал Адальбера, который что-то внимательно рассматривал в византийской церкви, и уселся напротив Кипрос, чтобы самому отведать восхитительного напитка.

– Халед... Простите, что упоминаю его имя, ведь я знаю, что вы его не любите... Но Халед сказал нам, что вы не всегда живете здесь. Это правда?

– Совершенно верно. Я появляюсь здесь только два раза в год: в зависимости от движения Солнца и Луны...

– А в остальное время?

Она неопределенно повела рукой с зажатой в ней пустой чашкой и чуть отвернулась от Альдо – так, что ему был виден только ее профиль.

– О-о... То здесь, то там... Как придется!..

– Вы по-прежнему относитесь к нам с подозрением? Разве я, предложив вам выпить с нами кофе, не предложил вам в некотором роде преломить кусок с нашего стола, оказав доверие как уважаемой гостье?

– Может быть, и так... Но все равно я прошу вас: не старайтесь узнать обо мне больше, чем я сказала. Моя жизнь принадлежит мне одной!

– Я и не буду пытаться вырвать у вас правду, пока довольно и того, о чем вы рассказали. Но все-таки признайте, что хотя бы в одном я прав: трудно считать вас набатеянкой. Этого племени давно уже не существует...

– Но кровь людей этого племени все еще течет в жилах немногих его представителей. Я – одна из них.

Тут наконец появился Адальбер, на ходу рассматривавший что-то, лежащее у него на ладони. Он протянул находку другу и повернулся к Кипрос, любезно приветствуя ее так непринужденно, словно ее присутствие здесь было совершенно закономерным.

– Погляди-ка, что я раскопал! – обратился он к Альдо.

– Кольцо?

– Скорее печатка. Но гравировка почти неразличима. Мне кажется, тут что-то вроде листочка дерева...

– Покажите!

Кипрос потянулась к находке, и ее жест был настолько естественным, что можно было подумать, она имеет право первой увидеть ее.

Адальбер, не противясь, отдал ей печатку и заметил поспешно:

– Вы, конечно, сию же минуту обнаружите, что этот предмет сделан не из золота.

– Да, я знаю, из бронзы. Это, конечно, вещь времен осады крепости, возможно, принадлежала кому-то из защитников. Может быть, даже и самому Елеазару, который намеревался воспользоваться этой печатью в день, когда снимут осаду и надо будет подписывать мирный договор...

– Браво! – Адальбер захлопал в ладоши. – А вы очень сильны в истории!

– Можно набраться знаний за много лет. Что вы собираетесь сделать с этой печаткой?

Ей явно хотелось забрать находку себе. Однако Адальбер не собирался уступить ей перстень. Он мягко, но решительно взял печатку из рук Кипрос.

– Я отдам ее сэру Персивалю Кларку. Может быть, он сумеет рассказать нам о ней побольше...

– Вы с ним знакомы? – удивленно спросила Кипрос.

– Конечно же. А как иначе мы смогли бы познакомиться с Халедом, его доверенным лицом?

Женщина пожала плечами, на лице ее появилось презрительное выражение.

– Ах, эти англичане! Они совсем не понимают, кому можно доверять. Спасибо за кофе!

Кипрос поднялась, но прежде, чем она успела сбежать – легкая и быстрая, как антилопа, – Морозини взял ее за руку и удержал.

– Всегда готов услужить вам... Куда вы так торопитесь?

– Нет, не тороплюсь, просто не люблю подолгу оставаться среди людей, – выпалила она, но сразу же добавила, чтобы хоть как-то смягчить фразу, которая могла показаться гостеприимным хозяевам лагеря слишком грубой: – Какими бы приятными они ни были...

Но улыбка не осветила при этом ее лица, скорее всего она вообще не умела улыбаться.

– Разрешите мне, по крайней мере, задать вам еще один вопрос. Где вы живете среди этих камней? Мы уже много раз обошли руины большого дворца, но ни разу не видели там ни одной живой души...

– Вы меня искали?

– Можно сказать и так. Вы – это опасность, и нам хотелось знать, откуда она может прийти.

– По-прежнему так думаете?

– Теперь нет, – вмешался в разговор Адальбер, – и поэтому вы могли бы доверять нам чуть-чуть больше...

– Я никогда никому не доверяю. Никому!

На этот раз она скрылась из глаз так быстро, что друзья даже не успели заметить, куда она делась. Морозини пожал плечами.

– Халед говорил мне, что где-то здесь есть пещеры. Наверное, она скрывается в одной из них. А потом, она ведь знает Масаду как свои пять пальцев, так что вполне могла выбрать убежище в противоположной стороне от дворца... Искать бесполезно. И вообще, может быть, она больше не появится...

Но она приходила еще дважды. И Морозини с Адальбером заметили, что она неизменно появляется в те дни, когда ни сам Халед, ни его сыновья не поднимаются на плато, чтобы принести продукты. Зато араб с течением времени проявлял все большее любопытство. Он никак не мог понять, что на самом деле здесь так долго делают эти люди, приехавшие для того, чтобы ознакомиться с местностью.

– Если вы хотите производить раскопки, вам нужны люди. Хотите, я вам их приведу?

– С какой стати, Халед?! – Видаль-Пеликорну явно не понравилось предложение араба. – Если бы нам понадобились помощники, мы обратились бы к тебе, и ты это отлично знаешь. Но пока нам никто не нужен. На самом деле мы находимся здесь, чтобы доставить удовольствие сэру Персивалю Кларку. Он пишет книгу о Масаде, а так как он сам не может передвигаться, то поручил нам кое-что проверить на месте. Проверка заняла гораздо больше времени, чем мы предполагали поначалу. Вот и все.

– А эта набатеянка вам помогает? – неожиданно поинтересовался Халед.

– С чего бы это? – сухо проговорил Морозини, которого уже начинали раздражать настойчивые расспросы Халеда.

Араб кивнул понимающе, сложив руки на груди и стараясь спрятать появившуюся у него на губах загадочную улыбку. Но эта улыбка не ускользнула от внимания его собеседников.

– Действительно, незачем, – согласился проводник. – Я только подумал, что в конце концов она явится поговорить с вами... Да хранит вас Аллах в мире и спокойствии!

Произнеся это воззвание к Аллаху, которое, впрочем, отнюдь не убедило друзей в том, что Халед действительно желает им мира и спокойствия, араб удалился.

– Ставлю десять против одного, что по его приказу один из его многочисленных сыновей шпионит за нами! Тут хватает развалин, чтобы среди них остаться незамеченным.

– Ты прав, и я думаю, что и за Кипрос тоже скорее всего шпионят.

Ощущение безопасности, в котором пребывали двое друзей до того, как Кипрос напала на Альдо, теперь рухнуло окончательно. Они снова взялись за работу, но без прежнего рвения, тем более что им пока не удалось найти ничего примечательного. Даже простодушная вера Адальбера в успех предприятия сильно поколебалась, и порой его охватывало ощущение беспомощности.

– Не знаю, откуда взял твой раввин сведения о том, что на этом залитом кровью плато мы сможем найти «если не сами изумруды, то, по крайней мере, следы, наверняка ведущие к ним»... Мечтать, конечно, очень приятно, но эти мечты не всегда могут послужить предвестниками открытий...

– Если только на этот счет нет никаких указаний в том манускрипте, который мы нашли и не можем прочесть.

– Что-то мне в это не верится... У меня такое впечатление, что это скорее какой-то священный текст, что было бы естественно, учитывая место, где мы его нашли. Во всяком случае, если мы не придумаем ничего другого, нам, увы, придется довериться переводу сэра Перси.

– Неужели ты думаешь, что он подсунет нам какие-то бредни? Ты не доверяешь ему?

– Кто знает, до какой степени можно доверять археологу! Особенно если речь идет о драгоценных находках. Если обнаруживается какой-то след, слишком сильно искушение самому попытать счастья...

– И ты сам бы так поступил?

Адальбер возвел к небу – а точнее, к падавшей ему на лоб непокорной пряди – невинный взгляд.

– Да что уж там... – только и сказал он.

Морозини, не удержавшись, расхохотался. Он слишком хорошо знал, что и сам не способен сопротивляться магии, исходящей от какого-нибудь потрясающего камня. Бесспорно, им придется пойти на риск, но что делать? Значит, так тому и быть.

– Знаешь, а ведь мы можем сфотографировать свиток и заказать другой перевод... Посмотрим, совпадет ли он с переводом сэра Перси... Да и вообще: не можем же мы провести в этой чертовой крепости всю жизнь!

Последнее было очевидно. Они пришли к единодушному решению порыться здесь еще дня два-три, а затем вернуться в Иерусалим. Но заняться дальнейшими раскопками им было не суждено...

Следующей же ночью, когда Адальбер дежурил, а Альдо, которому никак не удавалось заснуть, только успел задремать, вдруг раздался душераздирающий крик. Морозини вскочил, и они с Адальбером, не сговариваясь, бросились к отверстию в одной из стен каземата, за которой зияла пропасть.

– Кричали там, внизу, – прошептал Видаль-Пеликорн. – И это был женский крик...

– Значит, Кипрос живет где-то под нашим убежищем. Но как нам спуститься к ней?

– По канату! Окажемся прямо на месте.

Новый крик, более слабый, заставил их действовать быстрее. На то, чтобы привязать к надежному камню веревку и выбросить ее в дыру в стене, потребовалось не больше минуты, и вот уже Альдо, более спортивный и легкий, чем его товарищ, соблюдая всяческие предосторожности, стал скользить по канату вниз. Ночь выдалась достаточно светлой, и, опустившись на несколько метров, он смог сориентироваться на местности. Он обнаружил слева от себя вход в пещеру и узкую тропу, пробитую в скале, – тропу, огибавшую еще два куда-то ведущих отверстия и терявшуюся после этого в руинах дворца. Альдо раскачал веревку, чтобы оказаться поближе к этой тропе, но спрыгнуть туда не успел: ему помешали. Из одной из пещер вышли двое мужчин с мешками на спине. Они, согнувшись под кладью, пробежали по узкому карнизу и скрылись среди камней. При этом они так торопились, что не заметили Альдо. А тот через три секунды уже спрыгнул на тропу и, как было условлено заранее, трижды дернул за веревку, чтобы известить Адальбера о том, что спустился благополучно. Видаль-Пеликорн спустился в свою очередь, и друзья устремились к отверстию в скалах, из которого только что выбежали мужчины с мешками – скорее всего грабители. Здесь царила непроницаемая тьма, и Альдо зажег лампу, прикрепленную к его поясу. Но ориентировались они в основном на звук: откуда-то издалека по-прежнему доносились стоны.

Первая пещера, в которую они попали, была совершенно пуста, но за неким подобием каменного столба находился низкий проход, по которому они, пригнувшись, и двинулись вперед. Зрелище, открывшееся им в следующем «помещении», было настолько ужасным, что они невольно вскрикнули. Кипрос, в изорванной в клочья тунике, лежала на земле в луже крови. Она лежала на боку и окровавленной рукой зажимала страшную рану в животе. Несчастная женщина задыхалась и время от времени испускала жалобные стоны, еще более душераздирающие, чем любые крики. Обстановка в ее убежище была проста почти до убожества: набитый соломой матрас, одеяла, несколько предметов туалета, два кувшина: побольше – с водой и поменьше – с маслом, кое-какая провизия: финики, винные ягоды, оливки, сухие сыры...

Адальбер снял с шеи висевшую на ней сумку с аптечкой для оказания первой помощи – он сообразил прихватить ее с собой. Он попытался перевернуть Кипрос на спину, чтобы осмотреть рану, но несчастная сопротивлялась.

– Нет... Ради бога, нет... Мне слишком больно! Лучше помогите мне умереть!

– Кто это сделал? – спросил Альдо, опустившись на колени по другую сторону раненой и смоченным в воде платком стараясь стереть с ее лица грязь и кровь.

– Двое... два сына Халеда...

– Но почему?

– Там... Позади...

Окровавленная рука указала на стену пещеры, возле которой валялся окованный железом полусгнивший кедровый сундук, раскрытый и опустошенный. Возле него в лучах одного из светильников что-то сверкало. Морозини нагнулся и поднял выпавший из оправы лунный камень, видимо потерянный грабителями...

– Вам удалось найти сокровища царя Ирода?

– Да... Частично... Там должно быть еще что-то... О, сжальтесь надо мной! Сделайте что-нибудь! Мне больно!..

– Сейчас вам станет легче, – пообещал Адальбер, наполняя какой-то жидкостью из ампулы шприц. – Это вам наверняка поможет...

– У тебя с собой морфий? – удивился Морозини.

– Всегда! Когда отправляешься в экспедицию, на раскопки, никогда ведь не знаешь, кто и что себе сломает. И укол часто помогает сделать обезболивание, прежде чем приступить к лечению.

Действительно, чудовищные страдания раненой, казалось, немного затихли, ее удалось уложить на спину, но о том, чтобы сдвинуть ее с места, по-прежнему не могло быть и речи. Впрочем, в этом не было и необходимости, потому что смерть приближалась к ней семимильными шагами. Это было видно по тому, как побледнело ее лицо, как запали ноздри, как угасали глаза. Но в эту минуту смерть была единственным избавлением для Кипрос, и нельзя было пожелать ей ничего лучшего: рана была ужасающей, от развороченных внутренностей шел тяжелый запах, кровь не переставала течь. И тем не менее Кипрос попыталась улыбнуться – впервые за время их знакомства.

– Я нашла это... случайно... Я их не искала...

– А что же вы тогда искали?

– Вот... там...

Она показала на довольно широкий и сильно потертый кожаный пояс, которым придерживалась на талии ее туника и который Адальбер расстегнул, чтобы получше рассмотреть рану. Альдо, стараясь действовать как можно осторожнее, вытащил пояс из-под неподвижного тела и, следуя указаниям Кипрос, нашел в толще кожи карман, из которого извлек пластинку слоновой кости, на вид очень древнюю. На пластинке с безупречным мастерством была вырезана женская фигура, судя по короне – фигура королевы, а у этой королевы в ушах были длинные и очень странные серьги: видимо, оправленные в золото семигранники, в центре которых неведомый художник ухитрился разместить в одном – миниатюрное солнце, в другом – нарождающуюся луну...

– Эта штука – римского происхождения! – воскликнул Адальбер, выхватывая из рук друга пластинку. – Кто эта женщина?

– Бе... Береника... Но ее служанка... должна была... привезти серьги сюда...

– О ком вы говорите?

– О... О-ох!.. Как... как мне плохо!..

Дыхание раненой стало прерывистым. Кипрос умирала. Она с трудом повернула голову к Альдо и, собрав последние силы, прошептала:

– Спасайтесь!.. Они убьют и вас тоже!.. И... и пойдите к Перси... Кларку... Скажите ему, что... что его... его дочь... умерла!..

С последним словом совпал и последний вздох несчастной.

Стоя на коленях по обе стороны от тела Кипрос, Альдо и Адальбер ошеломленно посмотрели друг на друга. Потом Морозини, легко коснувшись век Кипрос, навсегда закрыл ее глаза...

– Его дочь? – наконец вымолвил он. – Не понимаю, как это может быть?

– В Палестине все может быть! – откликнулся Видаль-Пеликорн. – И вообще, он находится здесь так долго, что тут нет ничего удивительного. Что нам теперь делать?

– Прежде всего – похоронить ее, – ответил Альдо, взяв одно из одеял и бережно оборачивая им мертвое тело. – Мы же не можем оставить Кипрос на растерзание стервятникам, которые наверняка слетятся на запах крови.

– Не так уж легко сделать могилу в скале, если нет динамита. В этой пещере сухо, в ней нет ни одного отверстия, кроме того хода из первого грота, по которому мы пришли. Если мы завалим камнями этот проход, ее убежище станет для нее вполне достойной могилой.

Два часа спустя дело было сделано, и друзья уже стояли в сумеречном свете только нарождающегося дня на той самой тропинке, по которой убежали убийцы. О том, чтобы вернуться наверх тем же путем, каким Морозини и Адальбер попали сюда, и речи не было: предприятие могло оказаться слишком рискованным, да и торопиться теперь было некуда. Они пошли по тропинке. Казалось, она должна совсем затеряться среди обломков горной породы, но, дойдя до конца тропы, они обнаружили маленький изогнутый туннель, выходящий в гуще кустарников на одну из узких лесенок, соединявших три уступа Иродова дворца. Оттуда до места, где они разбили лагерь, было уже совсем недалеко. Друзья отвязали веревку и занялись своими обычными утренними делами: умылись и стали готовить завтрак. Когда в воздухе распространился аромат свежеприготовленного кофе, у каждого из них кольнуло в сердце: они сразу же вспомнили о той, которая больше никогда не придет сюда и не попросит угостить ее чашечкой любимого напитка.

Склонившись над своей чашкой и прихлебывая маленькими глотками обжигающий кофе, Альдо сказал:

– Мы должны серьезно отнестись к предупреждению Кипрос. Халед и его сыновья очень опасны. Они дожидались, пока она обнаружит часть сокровищ, чтобы напасть на нее, а значит, теперь они ждут, когда же мы что-то найдем...

– Что ты предлагаешь?

– Весь день провести так, будто ничего не произошло, а ночью потихоньку отсюда уйти...

– Замечательная мысль! Особенно если учесть, что наша машина находится в Эйн-Геди под их присмотром... Если у них дурные намерения, они ни за что нам ее не отдадут...

Адальбер вытащил трубку, набил ее табаком, заботливо прикрывая от ветра, зажег и выпустил с задумчивым видом два или три кольца дыма.

– А ты не припоминаешь, как мы добирались из Гальштата в Бад-Ишль, словно доблестные ландскнехты?

– Что же, ты хочешь отправиться отсюда в Иерусалим пешком?!

– Если в этом заключается единственная возможность спасти свою шкуру, не вижу здесь ничего невозможного... Да и для тебя тоже. Достаточно будет добраться до Хеврона – а это всего-навсего каких-то тридцать километров по Иудейским горам. Мы оставим все пожитки здесь, машину – у Халеда, пойдем налегке, а потом заберем все при помощи английских властей.

– Иными словами, мы сбежим, оставив безнаказанным убийство этой несчастной женщины? Да ведь у нас же есть оружие, черт побери!

– Мне бы тоже хотелось отомстить, но подумай: нас всего лишь двое против целого селения, наверное! Сначала они разделаются с нами, а потом будут кричать на всех перекрестках, что произошел несчастный случай. Сгоревший автомобиль легко скроет все следы преступления... А кроме того, нам ведь ничто не помешает принять участие в карательной экспедиции, когда мы вернемся в Иерусалим, если сэр Перси сочтет, что ужасная смерть его дочери таковой заслуживает... Улавливаешь?

– Постепенно... Может быть, старик-археолог просветит нас и насчет этой пластинки слоновой кости...

Когда совсем стемнело, друзья покинули лагерь, взяв с собой только свои находки, оружие и фотоаппарат. Совершенно бесшумно они двинулись по направлению к тому отверстию в крепостной стене, которое было проделано тараном Флавия Сильвы.

Поднявшееся к зениту солнце застало их уже довольно далеко от Масады: они отважно взбирались на красные скалы Иудейских гор, к счастью не очень высоких. Но силы их были на исходе, когда они оказались наконец на последнем склоне, ведущем к Хеврону – маленькому городку, раскинувшемуся на четырех холмах. Арабское название этого городка «Эль-Халиль» означало «Друг Божий» – в соответствии с прозвищем патриарха Авраама в Коране. В этом, почти целиком мусульманском городке главной достопримечательностью была мечеть Харам-эль-Халиль, мощное сооружение, возведенное над могилой Авраама, которого мусульмане почитали как одного из пророков исламской религии. Иностранцев здесь не любили. Наши путешественники, выглядевшие к тому же не лучшим образом после долгого путешествия по горным тропам, сразу ощутили это. Владельцы постоялых дворов встречали их надменными взглядами. После нескольких безуспешных попыток устроиться им пришлось попросить убежища в английском караульном помещении. Имя сэра Персиваля Кларка послужило паролем, благодаря которому они не только почувствовали британское гостеприимство, но и получили на следующий день лошадей, чтобы добраться до Иерусалима, расположенного в сорока километрах от Хеврона. Этот необычный для них способ передвижения и странный вид привлекли к ним внимание всех постояльцев отеля «Царь Давид»...

3. Письмо, пришедшее ниоткуда

– Это глава из Второзакония, и я могу сказать с полной уверенностью, что запись относится ко времени осады, – заявил сэр Перси, поглаживая двойную стеклянную пластинку, в которую был заключен большой фрагмент развернутого пергаментного свитка. – Это важное открытие, но ведь, я полагаю, там должны были быть и другие находки? Вам следовало бы быть настойчивее и продолжать поиски...

Несмотря на самоконтроль, если и не данный от природы, то являвшийся непременной частью воспитания настоящего британского подданного, достойного такого высокого звания, голос старого археолога дрожал от возбуждения, и это очень трогало: ведь этот больной человек был навеки прикован к инвалидной коляске. Морозини со свойственной ему склонностью к совершенным творениям подумал о том, как это жаль, потому что отметивший уже свое семидесятилетие старик, несмотря на увечье, представлял собою все-таки потрясающий образчик человеческой породы. Его волевое лицо, его оставшиеся могучими плечи, его гордая голова могли бы принадлежать Цезарю или Тиберию. Чисто выбритый, с коротко подстриженными почти белоснежными волосами, с удивительными дымчато-серыми глазами, страстного блеска которых не могли спрятать никакие очки...

Он принимал своих гостей в просторном рабочем кабинете. Через широкие оконные проемы, выходившие на затененную корявой старой оливой террасу, был виден весь Святой город, раскинувшийся за долиной Кедрона. Дом археолога был перестроен из древнего византийского монастыря. Письменный стол представлял собой доску из белого мрамора, установленную на скульптуры каменных львов. Вокруг можно было увидеть множество книг: книги всех мыслимых и немыслимых форматов, книги в разноцветных переплетах, книги новенькие и потрепанные, читанные и перечитанные не один раз... Кроме них, в кабинете было несколько предметов искусства: восхитительная лампа из мечети, сделанная из голубоватого стекла; позеленевший бронзовый семисвечник, который можно было бы, вероятно, датировать эпохой Христа, и, наконец, в специальной нише, за стеклом, поразительная статуя финикийской богини Астарты, перед которой Адальбер застыл в немом восторге.

Тем не менее именно он первым отреагировал на замечание сэра Перси.

– Конечно, стоило поискать еще, но для этого нам понадобилась бы вооруженная охрана!

– Господи боже мой, от кого там защищаться?

– От банды убийц! От вашего хваленого Халеда и его сыновей. Они только и дожидались, чтобы мы отыскали там золото, или драгоценные камни, или еще что-нибудь, не менее для них интересное, после чего они разделались бы с нами столь же безжалостно, как и...

– Халед?! Да вы с ума сошли! Этот человек безгранично предан мне, и именно по этой причине я и послал вас к нему. То, что вы говорите, просто оскорбительно!

– Погодите, сэр Персиваль, вы не дали мне закончить, – с подчеркнутой мягкостью сказал Адальбер. – Я начал говорить о том, как они убили одну женщину, видимо хорошо вам известную, и убили, как только она нашла часть сокровищ Ирода Великого.

Из бледного лицо старого археолога стало серым.

– Кипрос?.. Вы видели Кипрос?.. Значит, она была там?

– Да, была. Халед, ненавидевший ее, сказал нам, что она иногда появлялась в Масаде. Раза два в году...

– Наверное, в дни солнцестояний, – прошептал, словно говоря с самим собой, сэр Перси.

– Но на этот раз она уже никогда не покинет крепость. Мы захоронили ее изуродованное тело в дальней части пещеры, где она жила, но прежде, чем умереть, она успела назвать нам своих убийц.

– Как она умерла?

– Ее зарезали. Чтобы облегчить ее страдания в последние минуты жизни, мой друг Видаль-Пеликорн сделал ей укол морфия...

– Расскажите мне все!

Голос сэра Перси стал таким же бесцветным, как его лицо, и он не вымолвил больше ни слова за все время рассказа Адальбера о пребывании друзей в Масаде, об их встречах с женщиной, которую они считали чуть ли не дикаркой, и о том, что произошло накануне вынужденного побега из крепости.

– Нам очень хотелось отомстить за нее, уничтожив ее гнусных убийц, – взволнованно сказал Альдо, – но мы подумали, что право покарать их должно принадлежать вам. Кипрос сказала нам, что она ваша дочь, это ведь так?

Слово было произнесено. Оно вылетело из уст Морозини, пронеслось по просторной комнате, словно камень, выпущенный из пращи, и, прежде чем вылететь в открытое окно, задело старика, заставив его склонить голову. Воцарилось молчание. Тишину нарушали лишь доносившиеся из сада звуки. Адальбер и Альдо не решались потревожить того, кто, совершенно очевидно, был сражен жгучей болью. В конце концов сэр Перси поднял голову, и стала видна блестящая дорожка от слезы, прокатившейся по его щеке. Но глаза сразу же обрели прежнее жесткое выражение, и можно было подумать, что слезу эту пролила мраморная статуя.

– Она сказала вам правду. Кипрос, которую мне удалось убедить на какое-то время принять имя Александры, на самом деле была моей дочерью. Единственным ребенком за всю мою жизнь... Но, несмотря на это, я не получал от нее никаких известий больше десяти лет...

– К несчастью, нам тоже нечего рассказать вам о ней, кроме того, что уже было сказано. Мы еще знаем только, что она изучала французский язык в Ливане.

– У нее были прекрасные способности к языкам. Как и ко многому другому. Знаете, мне кажется, пора рассказать вам нашу историю, как вы думаете? Если, конечно, я не отнимаю у вас время...

– Мы готовы слушать вас сколько угодно, – ответил Морозини. – И мы очень гордимся тем, что вы сочли нас достойными узнать вашу историю.

– Это совершенно естественно, что тут говорить... Разве вы не были ее последними друзьями, а ведь у нее за всю жизнь было так мало друзей... Могу я вам что-нибудь предложить выпить... Я не стану предлагать вам чай, это наш, английский обычай, а вы наверняка его не любите. Может быть, виски... или бренди?

– Как то, так и другое было бы прекрасно!

Повинуясь приказу хозяина, слуга, одетый в белое, вывез инвалидную коляску на террасу, затем принес туда поднос, заставленный бутылками и стаканами. В пейзаже, открывавшемся с террасы, было что-то магическое, волшебное... В косых лучах заходящего солнца позолоченный купол Омаровой мечети, которую называли еще мечетью Скалы, поскольку она сама служила как бы куполом, прикрывающим священную скалу – вершину горы Мориа, отливал багрянцем. Старые городские стены, белые дома, будто сложенные из кубиков, колокольни церквей, башни, минареты и сады закат окрасил во все оттенки цветов радуги – от бледно-зеленого до оранжевого, – и вид Старого города, подернутого дымкой, какую увидишь только в Иерусалиме, ясно говорил о том, почему паломники прежних времен, попав сюда, полагали, что дошли наконец до Земли Обетованной. Именно этот божественный вид и выбрал старый англичанин фоном для того, чтобы поведать венецианцу и французу историю той, кого называли Набатеянкой...

– Мне было чуть за двадцать, – начал сэр Персиваль, – когда я впервые отправился в Палестину. Меня взял с собой мой дядя, сэр Персиваль Мур, который организовал тогда археологическую экспедицию с целью разведать после открытия мертвого города Петры караванные пути древних набатеев. Были все основания считать, что они строили на каждом этапе пути настоящие крепости, и самой мощной из них была Обода, расположенная между Петрой и Газой. Я тогда только что закончил Кембридж, но уже за два или за три года до того понял, что археология станет самой большой страстью всей моей жизни. Всем своим существом я стремился к знаниям, и это, пожалуй, было единственным, что меня по-настоящему интересовало... Все остальное, даже женщины, если только им не было три или четыре тысячи лет от роду, совершенно меня не привлекало. А уж с тех пор, как я ступил на эту священную землю, где все проникнуто ароматом древности, я осознал: вся моя жизнь пройдет именно здесь и только здесь находятся ключи к моему полному счастью. Я, дитя туманов, дождей и зеленых английских газонов, был околдован сухой, выжженной солнцем бесплодной пустыней, да она и сейчас не меньше чарует меня... Могу сказать, что в течение первых месяцев я работал больше любого раба, пытаясь вырвать у песков их секреты. Мои глаза и уши не воспринимали ничего, что не было бы связано с этими тайнами. И так продолжалось до тех пор, пока в поистине волшебном месте я не встретил юную девушку...

В трех или четырех километрах к северу от города, выстроенного некогда набатейским королем Ободасом Первым, в глубине горного ущелья находился источник. Его прозрачная, отливающая бирюзой вода выделялась среди охряных скал, и только благодаря этим чистым водам здесь появилась невиданная для этих мест растительность, и под зизифусы приходили утолять жажду каменные бараны, которых называли ибексами. Именно здесь я и увидел впервые Арету, которая пришла с кувшином по воду, – в лучших традициях библейских историй. Ей было всего шестнадцать лет, и она была так же красива, как, должно быть, были красивы эти древние царицы, которые очаровывали завоевателей: Клеопатра, Береника или Балкис, царица Савская... В ее жилах текла кровь царей набатейских, а я... я был всего лишь молодым англичанином, которого попросту ослепило чудесное видение, дарованное Судьбой... Мы с первого взгляда полюбили друг друга, и полюбили так сильно, как бывает только раз в жизни. Каждую ночь я сбегал из нашего лагеря, чтобы встретиться с нею под самым прекрасным в мире небом. Почти восемь километров туда и обратно! – с улыбкой добавил рассказчик. – Я почти не спал и настолько неохотно работал, что это не ускользнуло от внимания дяди, который решил понаблюдать за мной. Таким образом была довольно скоро раскрыта тайна моей любви к той, кого среди нас, приезжих, пренебрежительно называли «местной»...

Старик так произнес это определение, словно оно обжигало его губы. Гнев и печаль, соединившиеся в простом слове, болью отзывались в сердцах слушателей. А сэр Перси тем временем продолжил свою историю:

– Мой дядя был человеком суровым, несгибаемым, с твердыми принципами, да и жили мы в викторианском веке... Он настоял на моем возвращении в Англию. Я был еще несовершеннолетним, пришлось повиноваться. А когда я попал домой, то успел как раз вовремя, чтобы еще застать моего отца живым. Вскоре он скончался, и я стал наследником титула, состояния, стал свободен, как птица, мог делать все, что только захочется... Тогда меня преследовала одна навязчивая идея – вернуться к голубому источнику среди рыжих скал. И чем больше проходило времени, тем сильнее становилось это желание, но я оказался не способен вот так, сразу, оставить мать и сестер, тяжело переживавших потерю... А время шло, наступила зима, душа моя рвалась назад, в пустыню, – ведь там, ко всему прочему, оставалось дело, которое я страстно любил и которое стало мне еще дороже в душной атмосфере лондонских гостиных. В общем, выдержки моей хватило на полтора года. Поскольку теперь я мог снарядить собственную археологическую экспедицию, я это и сделал спустя восемнадцать месяцев после кончины отца. И решил, естественно, направиться прямо в Ободу. Тем более что в Британском музее я узнал: мой дядя сменил место своих изысканий из-за проблем с окрестными племенами и перебрался к Петре. Путь был свободен, и я вернулся к скалам, помнившим царя Ободаса, возвышавшимся над обширным плато. Я вновь увидел ущелье Нахаль-Зин, вновь увидел источник, но, несмотря на все мои поиски, никак не мог найти Арету. Она была дочерью вождя племени кочевников, и никто не мог сказать мне, куда это племя двинулось за прошедшие месяцы. Пустыня молчала в ответ на мой зов, следы замело песками...

Восемь лет спустя я вел раскопки на берегу Красного моря, поблизости от тех мест, где некогда находился порт Эзион-Гебер, куда приходили корабли царя Соломона, нагруженные золотом, сандаловым деревом, драгоценными камнями или слоновой костью. Здесь-то я и встретился снова с Аретой. Она жила в бедности, добывала в заливе кораллы и, преодолевая множество трудностей, воспитывала маленькую дочку: девочке было около десяти лет. Оказалось, что я напрасно пытался отыскать след ее соплеменников: после моего отъезда ее изгнали из племени, несмотря на то что она ждала ребенка, и предоставили ей выживать как сама сможет. Но малышка была прелестна!

Говорят, что Судьба играет человеком. Я испытал это на себе в полной мере. В момент, когда я снова увидел Арету, ее земному существованию приходил конец: во время одного из погружений под воду что-то задержало ее там дольше, чем позволяло дыхание, и она утонула. Девочка осталась одна. Я взял ее с собой и хотел воспитать ее и дать ей образование, а затем обеспечить достойное существование. С этой целью я прежде всего отвез ее в Ливан, где поместил к родственнице-ирландке, замечательной женщине. Я представил ей Александру как свою приемную дочь и попросил научить ее жить по правилам западного мира. Девочка очень хорошо училась, вскоре она стала увлекаться историей и географией в целом, археологией, а моими работами – в особенности. Кроме этих явных склонностей, насчет нее трудно было хоть что-то понять: малышка оказалась довольно скрытной. Впрочем, она была достаточно вежлива, хорошо воспитана и настолько талантлива во всем, что касалось языков, что я из чистого удовольствия стал учить ее арамейскому и древнегреческому, побуждал писать. Вскоре я обнаружил, что ее мать, пока была жива, познакомила Александру с традициями изгнавшего ее племени, с его историей и даже с его легендами. Чуть ли не с младенчества, во всяком случае с того возраста, когда девочка хоть что-то научилась понимать, она знала о двух женщинах, носивших имя «Кипрос»: о той, которая была женой Ирода Агриппы, и о другой, ее тезке, – тоже набатеянке, которая оказалась в осажденной крепости вместе с любимым человеком, неким зелотом по имени Симон. Эта Кипрос была так хороша собой, что в момент массового самоубийства защитников Масады ни у кого не хватило духа убить ее, и она оказалась одной из тех двух женщин, которых Флавий Сильва взял в рабыни. Но и он был покорен ее красотой и, возвращаясь в Рим, увез ее с собой, как Тит увез Беренику, служанкой которой впоследствии и стала Кипрос.

Драматические события могли бы на том и закончиться, но случилось так, что, покидая Масаду, Кипрос захватила с собой два священных камня, которые для нее священными не были: два огромных изумруда изумительной красоты, похожих как две капли воды, но отличавшихся тем, что в глубине одного светилось миниатюрное солнце, а в глубине другого – нарождающийся месяц. Она подарила камни иудейской царице, для которой была скорее подругой, чем служанкой. А Беренике было известно, что эти камни на самом деле не что иное, как «Свет» и «Совершенство» из Иерусалимского храма, так называемые «Урим» и «Туммим». Чтобы не привлекать к ним внимания любопытных, она приказала оправить изумруды в золото и стала носить их в ушах как серьги. Вскоре, когда Тит стал императором, он предал свою любовь, и, по его желанию, Береника вместе с Кипрос вернулась в Иудею. Там на нее было совершено покушение, и Кипрос, чрезвычайно этим взволнованная и перепуганная, опасаясь, что на этот раз именно изумруды навлекли на царицу несчастье, поклялась умирающей Беренике, что отнесет их туда, откуда взяла. Так она и сделала. А потом вышла замуж и в день собственной смерти завещала старшей дочери тайну «Света» и «Совершенства», но не открыла ей места, где они спрятаны, чтобы у потомков не возникло желания вернуть себе камни, способные притягивать беды.

– И вы думаете, что изумруды и до сих пор находятся там, где их укрыла служанка Береники?

– Разумеется, нет! Но дайте мне закончить мою историю... Доверие, установившееся между мною и Александрой, как и наша взаимная привязанность, казалось, только росли по мере того, как проходили годы. Однажды я показал ей предмет, найденный мною у одного дамасского антиквара. Это была пластинка, сделанная из слоновой кости, с вырезанным на ней изображением Береники в короне и с серьгами, которые явно были не чем иным, как «Светом» и «Совершенством». Вид этой пластинки произвел на Александру чрезвычайно глубокое впечатление. Не проходило и дня, чтобы она не принималась умолять меня отдать ей пластинку, но я и сам был очень привязан к миниатюрному портрету и потому не соглашался подарить его ей. В конце концов я сказал уже почти взрослой тогда девушке, что она получит пластинку после моей смерти, потому что я намерен завещать ей все, чем владею в Палестине. Но она отказалась мне поверить и обвинила меня в том, что я пытаюсь таким образом отвлечь ее внимание от пластинки. «Что бы вы там ни говорили, вы никогда по-настоящему и не собирались удочерить меня! – воскликнула она. – Я для вас никто, по существу, вы только из милосердия занимаетесь мной!» И тут я совершил тягчайшую ошибку: я рассказал ей историю о голубом роднике и о молодых людях, которые около него встречались, которые любили друг друга. Мне казалось, она будет счастлива узнать правду о своем происхождении, узнать, что она и на самом деле моя дочь. К сожалению, ничего подобного не произошло. Наоборот. С ней случился приступ бешеного гнева, и она осыпала меня упреками. Среди прочих преступлений, в которых я был повинен, как и все англичане, по ее мнению, я оказался виноват в том, что злоупотребил доверием ее матери, что совратил ее, а потом бросил, обрекая на позор и нищету. Еще она сказала мне, что никогда меня не любила, а напротив – всегда ненавидела. После чего заперлась у себя в комнате, откуда ее никакими силами не удавалось выманить. Так никто и не видел, как и когда она оттуда вышла, – просто однажды утром я обнаружил комнату пустой: Александра сбежала... Все, что я смог узнать: кто-то якобы видел выходящую из дома женщину в национальном костюме... Она оставила для меня прощальную записку с очень жестокими словами: Александра писала, что мы никогда больше не увидимся и что, если я стану искать ее, она покончит с собой. Записка была подписана «Кипрос», и я сразу же понял: Александра исчезла навсегда, чтобы вернуться к дикой, кочевой жизни... Перед уходом она открыла мой сейф, шифр которого был ей хорошо известен, и взяла оттуда деньги и пластинку слоновой кости, ту самую, что я отказался ей подарить... И вот теперь вы сообщаете мне о ее смерти. Я сражен, я убит – ничего уже нельзя изменить, ее жизнь завершилась, а моя, жалкая и никому не нужная, продолжается.

Кларк отвернулся от хранивших молчание гостей. Альдо, выждав минутку, тихонько сказал:

– Я понимаю, что в вашем горе это не утешит, но, может быть, все-таки вам будет приятно увидеть эту реликвию снова?

Вытащив из кармана пластинку слоновой кости, он развернул бумагу и протянул сокровище Кипрос ее отцу.

– Значит, она так и была все время с ней?

– Да, это она нам передала пластинку... Она просила передать ее вам!

Это даже не было ложью. Скорее всего умирающая Кипрос действительно хотела вернуть пластинку отцу, в существовании которого только что призналась... Сэр Перси с удивительной нежностью погладил слоновую кость кончиками пальцев, потом прошептал:

– Как это странно... Вы сказали, что она нашла сокровища царя Ирода или, по крайней мере, часть этих сокровищ, тогда как их она вовсе и не искала... Потому что если на самом деле ей чего-то хотелось, так это найти эти легендарные изумруды. Бедная девочка! Она просто помешалась на них! Она всей душой верила в сказки, которые рассказывала ей мать, и не хотела слушать меня, когда я говорил ей, что нет ни единого шанса отыскать «Свет» и «Совершенство» в Масаде. Она отвечала мне на это, что просто мне хочется помешать ей заняться там раскопками...

Пока сэр Перси прихлебывал виски, друзья быстро обменялись понимающими взглядами. Потом Адальбер, стараясь говорить как можно спокойнее и не терять простодушного вида, благодаря которому он легко завоевывал симпатию стольких людей, сказал:

– Ужасная, трагичная история! А как вы думаете, где могла бы жить ваша дочь, когда уезжала отсюда? Ведь, если верить Халеду, она появлялась в крепости не чаще двух раз в год...

Старик пожал плечами.

– Неужели вы думаете, что, узнав о том, где она скрывается, я не отправился бы немедленно туда, чтобы попытаться вернуть ее? Что же до ее визитов в древнюю крепость, я предполагаю, что частота их зависела от расположения Солнца на небосводе... Не знаю, может быть, дело тут было в днях солнцестояния... Или есть какая-то связь с положением Луны... Древние набатеи-кочевники прокладывали свой путь по звездам... Об их истинных познаниях в астрономии и других науках сохранились кое-какие сведения, но, конечно, за прошедшие века они в большей или в меньшей степени трансформировались. Должно быть, в ее бедной голове смешались все легенды, рассказанные матерью и касавшиеся этих двух камней, о которых говорили, что они были переданы на землю самим Господом Богом... Вы же понимаете, – добавил старик, – что, если бы я верил в малейшую возможность найти изумруды в Масаде, я бы сам бросился на их поиски... Тем более что я долго работал на этой площадке...

Голос и выражение лица Адальбера являли собой воплощение наивного простодушия. Он наконец смог задать вопрос, который так долго вертелся у него на языке.

– Но откуда у вас такая уверенность в том, что этих предметов там нет? Ведь вы же сами сказали: служанка Береники поклялась вернуть их туда, откуда взяла!

Сэр Перси усмехнулся:

– Дорогой мой, археолог с вашим опытом и вашим талантом не должен верить любым сказкам, какие только бродят по земле!

– В любые, конечно, нет, но почему бы не поверить в такую красивую легенду, особенно если учесть, что до сих пор я никогда не слышал об этих камнях и их истории?

– Да, правда, вы ведь в основном занимались египтологией... Тем не менее, видимо, вы заинтересовались и ессеями, раз приходили ко мне за советом?

– Еще бы не заинтересовался! Дело в том, что они уже попадались мне на пути, когда барон Ротшильд еще и не помышлял пригласить меня и моего друга Морозини поехать с ним на Восток. А когда я оказался тут, мне вдруг захотелось узнать о них поподробнее. Таким уж я уродился! – добавил он с невинной улыбкой. – Хватаюсь за все, к чему толкает меня любопытство. А ваша история так прекрасна...

– И, поскольку я его очень хорошо знаю, – подхватил Морозини, – то легко могу догадаться, что теперь он потерял голову из-за ваших магических изумрудов. Впрочем, и я сам тоже, потому что драгоценные камни – моя специальность, и, признаюсь, никак не могу понять, почему вы так уверены, что набатейская легенда лжет. Почему вы так уверены, что в Масаде ничего нельзя найти, если та женщина поклялась вернуть туда изумруды?

– Только потому, что у меня для этого есть все основания... Вы ведь француз, господин Видаль-Пеликорн, и вам, может быть, известны записки одного бургундского путешественника XV века? Его звали Бертрандон де Ла Брокьер...

– Посланник герцога Бургундского Филиппа Доброго? Тот, кому было поручено найти путь по суше между Святой землей и Бургундией? Конечно же, я слышал о нем! Филипп действительно во время знаменитого пиршества в Фезане дал торжественный обет отправиться в крестовый поход, но, как истинно сухопутный человек, он чрезвычайно опасался путешествия по морям... Впрочем, он так никуда и не отправился – ни по суше, ни морем...

– С чего это ты вздумал читать нам лекцию? – притворно возмутился Морозини, которого в глубине души забавляла вся эта ситуация. – Ла Брокьер известен мне не хуже, чем тебе, а может, и еще лучше. Когда Ги Бюто был моим наставником, он, как истинный бургундец, сто тысяч раз мне о нем рассказывал. Правда, я думаю, его рассказы основывались лишь на местных преданиях, потому что ни в каких книгах мне ни разу не попадались...

– Да, это книга весьма редкая, – перебил князя сэр Перси. – Но случилось так, что у меня она есть. Не поможете ли вы мне добраться до кабинета? Уже темнеет, а нам понадобится свет...

Адальбер подвез старика к книжным шкафам, и тот достал с полки толстый том в сафьяновом переплете с протертым насквозь – так, что стали видны места, где страницы были сшиты, – корешком. Внешний вид книги ясно говорил о ее почтенном возрасте. В руках англичанина она сама открылась на страницах, видимо, перечитанных множество раз. Сэр Перси протянул ее Адальберу.

– Вот, посмотрите, пожалуйста... Здесь речь идет о событиях 1492 года в Дамаске.

– «...многие французские, венецианские, генуэзские, флорентийские и каталонские торговцы, среди которых был француз по имени Жак Кер, который с тех пор завоевал завидную репутацию во Франции и стал королевским казначеем...»

– Нет-нет, на правой странице! – нетерпеливо перебил Видаль-Пеликорна сэр Перси.

– «Дамаск, разоренный и сожженный за тридцать лет до того отродьем Сатаны, которого звали Хромым Тимуром,[2] показался нам тем не менее красивым и процветающим. Мы видели наиба, или управителя, гордо проезжавшего по улицам и площадям на белом боевом коне с многочисленной свитой. Великолепное зрелище! Этого сына египетского калифа считали великим, но не слишком добросердечным и благожелательным правителем. Нам показалось, что его одежда целиком соткана из золотых нитей, у него было изумительное оружие, и он украсил себя множеством драгоценных камней. Самое большое восхищение вызывали два огромных изумруда, похожих, как две капли воды, но различавшиеся тем, что в центре одного из них светилось маленькое солнце, а в другом словно сиял лунный месяц. Эти изумруды были прикреплены к золотой цепи, надетой на шею государя. Ходили слухи, что принц никогда с ними не расстается и держит их при себе в качестве талисмана, поскольку эти камни перешли к нему как наследство от великого Салах-ад-дина...»

– Салах-ад-дин! Саладдин! – воскликнул Морозини. – Каким образом эти проклятые камни попали к нему?

– Это не имеет никакого значения, – спокойно ответил хозяин дома, быстро захлопывая книгу. – Важно то, что их видели в Дамаске на груди принца-мамелюка в 1492 году. Следовательно, искать их в Масаде – чистое безумие...

– А Кипрос читала эту книгу?

– Нет, я купил ее уже после того, как она сбежала из дома...

– Но все равно: как вы могли допустить, чтобы она искала понапрасну? Я уверен, что вы могли узнать, где она скрывается, и предупредить ее.

Альдо, ничуть не стараясь замаскировать свой гнев, говорил тоном обвинителя, но сэра Перси это, казалось, нисколько не задело.

– Дорогой мой князь, если бы вы прожили в этой стране так же долго, как я, вы бы – так же, как и я, – склонились к фатализму и научились жить в соответствии с этим. Выбранный для себя Александрой образ жизни делал ее поистине неуловимой: искать ее было так же бесполезно, как пытаться вычерпать море или ловить ветер в пустыне... Злой рок поджидал ее в Масаде: рано или поздно она неизбежно погибла бы там...

– Но можем ли мы надеяться, что вы озаботитесь хотя бы наказанием ее убийц? Вряд ли нужно скрывать от вас, что мы бы хотели быть в этом уверены!

– Легко себе это представляю, но все-таки мне кажется, что не стоит превращать мое личное дело в международную экспедицию! Я отец Александры, и наказанием преступников следует заниматься только мне самому. А вам достаточно подумать о том, как вернуть машину, которую вам одолжил генеральный штаб.

– О, это уже сделано! – заверил сэра Перси Адальбер, который еще не совсем оправился от бурного объяснения с молодым Макинтиром, сходившим с ума при мысли о том, что эта жемчужина британской короны находится в руках неверных, и о том, что по этому поводу скажет начальство. Его несколько успокоило только то обстоятельство, что сэру Перси, несмотря ни на что, будут переданы важные археологические находки...

Тихий вечер, опустившийся на город, окрасил его в чудесные зеленовато-розовые тона. Погода была так прекрасна, что, выйдя из дома на Масличной горе, друзья отказались от предложенного любезным хозяином автомобиля и предпочли возвратиться в отель пешком. Они долго шли молча, потом Адальбер принялся размышлять вслух:

– Из чистого любопытства я очень хотел бы узнать, как все-таки эти треклятые изумруды попали к Салах-ад-дину!

– Я сам с тех пор, как мы вышли от сэра Перси, только и думаю об этом, и вот что пришло мне в голову. Может быть, служанка Береники все-таки не сдержала слова, которое дала хозяйке и, вернувшись к своим, попросту отдала камни соплеменникам, чтобы добиться их расположения с помощью такого исключительного трофея...

– Мммм... Да-а... Может быть, может быть... А потом что?

– Набатеянам, насколько мне с недавних пор известно, пришлось все-таки подчиниться римским законам. Они отказались от своих караванов, а при Траяне – и от своей независимости, чтобы превратиться в пастухов и земледельцев на всей территории страны от Мертвого до Красного моря. После Рима их подчинила себе Византия, после Византии начались крестовые походы. А я очень хорошо представляю себе, что такое были эти великие христианские экспедиции, благодаря которым западное рыцарство проникло на Святую землю. Мои предки по материнской линии принимали участие в крестовых походах, да и предки по отцовской линии тоже, правда, в другое время. Среди построенных крестоносцами крепостей самой мощной была, наверное, моабская крепость Крак, воздвигнутая вблизи от южного берега Мертвого моря, чтобы контролировать древние набатейские караванные пути, связывавшие Петру с Дамаском. Хозяином Крака, или Керака, был некий Рено де Шатильон, воплощенный тип правителя-корсара, не считающегося ни с чем, кроме собственных желаний...

– Да знаю я это, знаю! Я ведь тоже изучал историю – и не только древнюю! Но не понимаю, при чем тут Шатильон. Что ты имеешь в виду?

– Ничего конкретного – просто думаю, размышляю, стараюсь себе представить... Мне кажется, что камни еще и в те времена находились у набатеев, которые тогда были абсолютно порабощены, их без зазрения совести грабили как хотели. К тому же, введя в обычай обирать до нитки всех, кто осмеливался передвигаться по стране – в одиночку или в караване, Рено должен был и их ободрать как липку, особенно если до него дошел хоть малейший слух о легенде, а надо сказать, ушки у него в таких делах всегда были на макушке...

– Ты думаешь, он мог подарить изумруды одной из своих жен или наложниц?

– Конечно же, нет! Не боявшийся ни Бога, ни дьявола, но страшно суеверный, как большинство людей его эпохи, должно быть, он решил сохранить их для себя самого в качестве талисманов, тогда как настоящим его защитником был молодой человек исключительных достоинств, правивший тогда в Иерусалиме. Я говорю о Бодуэне IV, больном проказой царе, перед которым отступил сам Салах-ад-дин, причем не из-за его болезни, а благодаря его гению и отваге. Бодуэн дважды спасал Крак-де-Моаб, когда на крепость нападал курдский эмир... А потом ужасная болезнь, сделавшая его живым мертвецом, довершила свое черное дело, и никто уже ни разу не пришел на помощь старому бандиту. В конце концов Салах-ад-дин после грандиозной битвы при Тибериаде взял его в плен – кстати, в этой битве нашел свою смерть один из моих предков... Но вернемся к Рено де Шатильону. Возмущенный его наглостью, Салах-ад-дин хотел собственноручно отрубить ему голову, но разрубил только плечо. Голова же Рено пала под кривой турецкой саблей от руки безжалостного палача. Вполне возможно, что именно в этот день Салах-ад-дин и стал обладателем «Света» и «Совершенства» Израиля...

– Браво! – Адальбер не удержался от аплодисментов. – Рассказываешь просто божественно, и я слушал бы тебя до утра, но все это напоминает роман, а не реальную историю!

– Может быть, и роман, но, согласись, довольно правдивый. Во Франции, в замке Роклор, должно храниться донесение об этой битве, написанное раненным в ней Жераром, который потом мог вернуться на родину...

– Было бы интересно убедиться в достоверности твоего рассказа, но это все равно не даст нам никаких сведений о том, как после того развивались события. Итак, мы в Дамаске, в 1492 году, и видим на груди у сына калифа изумруды. Вот и все, что известно. А дальше что?

– А дальше... Надо подумать, надо, может быть, поехать в Дамаск, порыться в архивах, поискать там...

– Ну да, ну да! Наглотаться там пыли, до того наглотавшись песка в пустыне! Ничего не скажешь, приятная перспектива!.. Только представишь себе – сразу начинает мучить жажда! Послушай, пойдем-ка лучше в бар, выпьем старого доброго виски, – предложил Адальбер, ступая на порог ярко освещенного отеля «Царь Давид».

Но вдруг остановился.

– Как странно, – сказал он. – С тех пор как мы вышли от сэра Перси, меня преследует мысль о том, что я заметил там что-то, что уже видел раньше, но никак не пойму, что именно...

– Ничего удивительного! Наверное, ты читал какие-то научные труды о его раскопках, а там были фотографии или рисунки находок...

– Да нет, я не читал о нем ничего такого особенного...

– Ладно, действительно – пойдем выпьем, – поторопил друга Морозини, взяв его под руку. – Нет ничего полезнее приятной обстановки бара для того, чтобы в мозгах просветлело!

К удивлению Альдо и Адальбера, они обнаружили в баре госпожу де Соммьер, между тем как бар никогда не был ее излюбленным местом отдыха. Она сидела у ног изображенного на фреске Голиафа одетая в вечернее платье – розовато-лиловые кружева и жемчуга на шее! – а перед ней стояла в ведерке со льдом бутылка шампанского, которое она потихоньку попивала с весьма меланхолическим видом.

– Боже мой, тетя Амелия! Что вы тут делаете? – забеспокоился Морозини.

– Коротаю время... И нервничаю... Как хорошо, что вы вернулись! А то я уже думала, что вы останетесь ужинать с этим старым гробокопателем, к которому отправились с визитом!

– Нет, к ужину он нас не пригласил. А где Мари-Анжелина?

– В этом-то все и дело! – вздохнула маркиза и взялась за бутылку, чтобы подлить себе шампанского, но Адальбер галантно оказал ей эту услугу. – Я жду ее уже почти три часа. Обычно она возвращается из своих походов на этюды вовремя – так, чтобы успеть помочь мне одеться к вечеру. А сегодня не появилась! Пришлось мне выпутываться из этого положения самой. Ну, я оделась, а потом, пометавшись немного по комнате – совсем как зверь в клетке, – спустилась сюда. И вот сижу...

– Сейчас уже около девяти, – озабоченно заметил Альдо, посмотрев на часы. – Не знаете ли вы, куда именно она отправилась на этюды?

Старая дама возмущенно повела плечами, от чего задрожали украшавшие ее шею жемчуга.

– Вы ее знаете так же хорошо, как я сама! Куда она отправилась! План-Крепен просто помешана на расследованиях, теперь она перевоплотилась в сыщика и бродит повсюду с таинственным видом. Это забавляло бы меня, если бы уже не начало раздражать. Уходя, она сказала мне только, что напала на след...

– Очень странно! – заметил Видаль-Пеликорн. – Она ничего нам не сказала вчера за ужином. В сообщении, которое она сделала после нашего возвращения из Масады, речь шла скорее об отрицательных результатах расследования. Ей не удалось обнаружить ничего интересного, а главное – она не нашла Эзекиеля, который, кажется, исчез с лица земли. То же касается и ее рисунков, показанных нам. Конечно, она не лишена таланта, но – нигде ни малейшей зацепки, даже на изображениях дома Гольберга, который она нарисовала во всех, какие были только возможны, ракурсах...

Некоторое разнообразие в беседу внесло появление лейтенанта Макинтира, который, как и всегда каждый вечер, зашел в бар «Царя Давида» пропустить стаканчик. Еще более прокаленный солнцем, которое окончательно сожгло ему кожу на носу, офицер настолько обрадовался, увидев Морозини и Видаль-Пеликорна, что заговорил на ломаном французском.

– Все в большой порядок! – объявил он. – Я уже прибыть из Эйн-Геди, откуда взять автомобиль и...

– Говорите по-английски, старина, – посоветовал Альдо. – Вам легче будет точно выразить свои мысли. Значит, вы забрали армейскую машину? И как? Никаких затруднений?

– Какие там могли быть затруднения? Несчастный старикашка, который там живет... Халед, по-моему?.. Так вот, этот бедный старик так до сих пор и не понял, почему вы решили уйти из крепости пешком, даже не попрощавшись с ним, тогда как он... он... Как он сказал?.. Он погружен в скорбь...

– В скорбь? А почему, господи боже мой?

– По случаю исчезновения трех его сыновей... Он говорит: «Свет очей моих...» И вот они бросили его посреди ночи – той самой ночи, когда вы сами ушли из Масады, – и забрали с собой и дромадеров, и все деньги – совсем немного! – сколько у него было... Если бы вы только видели этого бедолагу! Просто смотреть больно!

Несчастный старик? Бедолага? Больно смотреть? Ни Альдо, ни Адальбер не могли себе представить Халеда в такой роли. Надо было быть очень наивным, чтобы поверить в его горе... Или араб – великий артист?

– Что ж, мне очень жаль его, но я счастлив, что для вас все кончилось хорошо.

– Счастливы? Что-то не похоже! – заметил лейтенант, который все-таки был не совсем слеп. – У вас огорченный вид. Какие-то неприятности?

– Пока не знаем. Но уже девять, а мадемуазель дю План-Крепен еще не вернулась из города.

– Девять часов вечера – это совсем не позднее время. Может быть, она задержалась у друзей?

– Нет здесь у нее никаких друзей, – раздраженно сказала маркиза. – Она совершенно одинока и проводит свое время в поисках живописных уголков, где можно было бы написать этюд... Бог знает, куда она отправилась сегодня! Во всяком случае, она давно уже должна была прийти!

Из красного Макинтир внезапно стал зеленым.

– Вы полагаете, что и она... Как наша дорогая княгиня... Боже мой! Надо немедленно отправляться на ее поиски! Я думаю, что надо разделить город на участки и каждому искать в своем, мои товарищи вам помогут, – с горячностью произнес лейтенант, как по волшебству, на глазах превращаясь в гневного воителя. – Надо обыскать Старый город, и в первую очередь квартал Меа-Шарим.

– Этого мало, – вздохнул Адальбер. – Надо обыскать весь Иерусалим. Мало ли куда ей заблагорассудилось податься...

Мари-Анжелину искали всю ночь, к розыску подключились двое однополчан Макинтира, но не было ни малейшего следа пропавшей, никто ее не видел, никто о ней не слышал. И только на рассвете, когда перламутровый туман окутал город и умирающий от усталости Альдо вернулся в отель, и он, и только что присоединившийся к нему Адальбер просто-таки застыли перед открывшимся им зрелищем. На площадке лестницы, свернувшись калачиком, лежала Мари-Анжелина, рядом с ней был аккуратно поставлен ее этюдник, поверх него лежал колониальный шлем...

– Ничего себе картинка! – удивился Адальбер. – Слушай, что она здесь делает?

– Ты же видишь: спит!

Альдо хотел было разбудить Мари-Анжелину, сначала тихонько позвал ее, потом стал трясти за плечи... Тщетно! Единственное, чего он добился: План-Крепен перевернулась на другой бок – так, словно почивала у себя в постели, – и что-то невнятно пробормотала. Именно в этот момент в нос друзьям ударил резкий запах.

– Но... Но она же пьяная!

– Отличный диагноз! Можно подумать, она искупалась в виски: просто пьяна в стельку... Остается узнать, где она так нализалась...

– Вопросы будем задавать потом. А сейчас надо отнести ее в спальню, пока сюда не сбежались все постояльцы отеля. Возьми шлем и этюдник, а я понесу Анджелину.

Морозини взвалил спящую старую деву себе на плечо, вошел вместе с ней в лифт, поднялся на третий этаж и в конце концов опустил свою ношу на кровать в номере, дверь которого была не заперта по очень простой причине: на этот раз госпожа де Соммьер решила «коротать время» в номере План-Крепен.

– Тихо, тихо! – предупреждающе шепнул Альдо. – Не шумите, тетя Амелия, ничего особенного не случилось: она попросту мертвецки пьяна...

– А я и не собиралась шуметь. Я вообще никогда не поднимаю шума из-за пустяков. Единственное, что мне хотелось бы знать: в каком кабаке она смогла дойти до такого состояния...

– Здесь не так уж много кабаков, – сказал появившийся в эту минуту на пороге комнаты Адальбер. – Должно быть, это произошло у кого-то дома... Но ведь она терпеть не может виски!

– Меня бы удивило, если бы она полюбила его после этой ночи, – заметил Альдо, рассматривая лицо Мари-Анжелины и нюхая ее одежду. – Ее явно заставили пить: вот у нее синяк на подбородке, а одежда пахнет виски... Спустись-ка на кухню, там уже наверняка включили плиту, и попроси сделать кофе, да покрепче! А пока мы ее разденем и уложим. Мы с тетей Амелией...

– Нет уж, тетя Амелия в одиночку! – запротестовала старая маркиза. – Я охотно приму твою помощь, пока речь идет о верхней одежде, но что касается белья... Это – мое дело. Бедняжка умрет от стыда, если узнает, что ты видел ее голой! С нее станется посыпать голову пеплом и обойти босиком, хорошо если не во власянице, все окрестные соборы...

– Вы очень плохо знаете женщин, тетушка! Все зависит от того, что скрывается под ее одеждой. Ладно-ладно, не надо кричать, я уже отвернулся.

Чуть позже переодетая в трогательный пеньюар нежно-розового цвета, стянутый на запястьях и вокруг шеи розовыми ленточками, Мари-Анжелина мелкими глоточками пила крепчайший кофе. Впрочем, она тут же и отдавала выпитое, и все начиналось сначала. Кроме того, Альдо и Адальбер, поддерживая старую деву с двух сторон, время от времени заставляли ее пройтись туда-сюда по комнате. А она протестовала с тем большей энергией, чем дольше продолжалось исцеление.

Когда наконец она оттолкнула своих лекарей, чтобы самостоятельно усесться в кресло, все вздохнули с облегчением: самое трудное осталось позади. Адальбер спустился вниз, чтобы сообщить помощникам по розыску План-Крепен хорошую новость (разумеется, не уточняя деталей!) и пригласить их поужинать вместе в тот же вечер. Заодно он заказал обитателям третьего этажа довольно плотный завтрак...

Поднявшись, он обнаружил, что Мари-Анжелина с закрытыми глазами по-прежнему сидит в кресле, прямая, словно аршин проглотила, и при этом безудержно рыдает, поливая обильными слезами свой трогательный розовый халатик. Ее отчаяние, похоже, сильно раздражало маркизу, а Морозини изо всех сил старался успокоить безутешную женщину.

– Ну же, Анджелина, не стоит так отчаиваться! Конечно, это было неприятное приключение, но зачем же так плакать? Никто вас не обесчестил, зря вы расстраиваетесь...

– О, нет!.. Я знаю, что теперь обесчещена навеки! Я это знаю! – всхлипывала старая дева. – Ведь я – из рода План-Крепенов, и мои предки... они участвовали в крестовых походах!

– Как? И они тоже? – удивилась госпожа де Соммьер. – С ума сойти, сколько народу там было, прямо толпами валили! А я считала, что вы, как Кольбер, ведете свое происхождение от славного торговца сукнами из Реймса...

– А он-то, он от кого вел свое происхождение? От одного оруженосца... служившего графу из Шампани... А его дети потеряли право на дворянство, потому что занялись неподобающим для дворян делом... Они стали работать! Ох!..

Все эти исторические изыскания, прерываемые всхлипываниями и шмыганьем носом, в другое время позабавили бы Морозини, но сейчас ему было очень жалко несчастную жертву алкоголя.

– Нет никаких оснований в этом сомневаться, – ласково сказал он. – Ну же, Анджелина, успокойтесь! Сейчас вы позавтракаете, а потом расскажете нам, что же с вами случилось. Прежде всего: где вы были? Мы же искали вас всю ночь и по всему городу!

Мари-Анжелина достала носовой платок, громко высморкалась и вытерла глаза.

– Я... Я была в Синедрионе...

Госпожа де Соммьер расхохоталась.

– Чего еще ждать от этого города, если даже там евреи устроили кабак!

– Я всегда знал, что вы безбожница, но уважайте, по крайней мере, чужие религиозные чувства! – проворчал Морозини. – Продолжайте, Анджелина...

– Пусть она сначала поест, – посоветовал Адальбер. – Вот и завтрак доставили!

Действительно, два суданца в белых перчатках уже вкатили в комнату нагруженный самыми разнообразными яствами столик на колесиках, на который кающаяся грешница накинулась с диким криком:

– Господи, до чего же я голодна!

Она проглотила подряд яичницу с ветчиной, порядочный кусок окорока и три тоста с апельсиновым джемом, запивая все это обжигающим чаем.

– У вас железный желудок, План-Крепен, – желчно заметила маркиза, которая за это время успела съесть только одну тартинку...

– Если у Анджелины не было во рту ни крошки и за сутки выпила только ведро виски и немного кофе, она, должно быть, и впрямь умирает от голода, – сказал Адальбер, и сам воздававший должное завтраку.

Наконец умиротворенная и насытившаяся Мари-Анжелина, закурив – невероятное дело! – предложенную Альдо сигарету, принялась рассказывать о своих приключениях. На самом деле то, что она назвала Синедрионом, древним советом судей, пред которыми предстал в свое время Иисус Христос, было не чем иным, как вырытыми в скалах катакомбами, где находились могилы этих самых судей. Привлеченная красотой местности, а в особенности великолепным фасадом в эллинском стиле с колоннами и с вырезанным из камня растительным орнаментом, План-Крепен написала несколько акварелей и уже собиралась уходить. Но в эту минуту из зарослей кустарников вдруг показался тот самый Эзекиель, которого она столько дней искала и не могла найти. Сердце ее замерло, кровь застыла в жилах. Она глаз не могла оторвать от мальчика, а он, подозрительно оглядевшись по сторонам, решительно направился к подземному ходу и углубился в него. Естественно, ни секунды не потратив на размышления, Мари-Анжелина поспешила за ним.

– Но у меня ведь не было электрического фонарика, – объяснила она, – поэтому пробираться по катакомбам пришлось практически ощупью. Не было слышно никакого шума, и я совсем было уж решила отказаться от преследования, когда увидела где-то вдали, в глубине подземной галереи, свет, который показался мне огоньком свечи. Ну, я и пошла на этот огонек, принимая все меры предосторожности, чтобы не поскользнуться и не упасть на неровной почве. Наконец я добралась до какого-то помещения, похожего на зал, где действительно горела свеча, поставленная на нечто вроде саркофага. И тут я потеряла сознание. Дальше идут только смутные, обрывочные воспоминания... Когда я пришла в себя, я находилась все на том же месте, и человек в маске вливал в меня какой-то крепкий напиток, наверное, для того, чтобы я очнулась окончательно, и я узнала вкус виски...

– Ах, вы узнали! Значит, вы его уже пробовали? – не без сарказма спросила маркиза. – А я-то думала, что мне принадлежит честь воспитания вашего вкуса!

– Чтобы знать, что выбрать, следует отведать всего, – достойно ответила План-Крепен. – Значит, и виски тоже. А в тот момент этот напиток оказался мне полезен, но люди в черном – а их оказалось двое! – настаивали на том, чтобы я пила еще и еще. У меня начала кружиться голова, и я хотела отказаться. Тогда меня стали поить силой, пока я снова не потеряла сознание. И дальше уже я ничего не могу вспомнить...

– Эти люди принесли вас сюда вместе с вашим этюдником, – сказал Альдо, – и положили на площадку лестницы, ведущей в отель...

– Господи! Сколько же людей могли увидеть меня в таком состоянии!

– Ни один. Тогда едва рассветало, и в вестибюле не было ни души.

– Ах! Что ж, это, конечно, удача... Но все же, какой стыд, какой позор! Меня обесчестили!..

– Да ладно уж, не стоит столько говорить об обычной пьянке! – проворчала маркиза. – Что же до бесчестья... я бы очень удивилась, если бы это случилось. На вашей одежде не сохранилось ни малейшего следа какого бы то ни было насилия.

– Только этого недоставало! Но, может быть, меня обокрали? Передайте мне, пожалуйста, мою сумку, – обратилась она к Видаль-Пеликорну.

Ей не пришлось проводить инвентаризацию: едва открыв свой большой кожаный ридикюль, она наткнулась там на белый конверт, никогда прежде ею не виденный. Это было письмо, адресованное Морозини. Почерк, которым был написан адрес, заставил забиться сильнее сердце князя.

– Это ведь почерк Лизы! – воскликнул он. – О господи!

Альдо лихорадочно разорвал конверт и вытащил оттуда вчетверо сложенный листок бумаги. Развернул и обнаружил всего лишь несколько строк, начертанных рукой жены.

«Если ты меня любишь, – писала молодая женщина, – не ищи меня, никого не посылай на мои поиски. Попытайся найти то, о чем тебя просят, я уверена, что ты способен это сделать. В любом случае, я не в Иерусалиме, и со мной хорошо обращаются. Ради тебя, ради нас обоих я должна позаботиться о себе. Люблю тебя. Лиза».

– Вот и ответ на вопрос, который мы задаем себе с самого рассвета! – воскликнул Альдо, передавая письмо госпоже де Соммьер. Адальбер, пристроившись за ее плечом, тоже стал читать его. – Мари-Анжелину похитили для того, чтобы она стала почтальоном.

– Как это почетно! – проговорила явно оскорбленная План-Крепен с сарказмом.

– Эти восточные люди всегда перебарщивают, – недовольно сказала маркиза. – В наших замках принято предлагать почтальону стаканчик вина, а вовсе не накачивать его виски до потери сознания. И что же нам теперь делать? Остаемся здесь?

– Зачем? – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Мы уверены – то, что мы ищем, уже давно находится за пределами этой страны, и, если Анджелина не станет возражать, я употребил бы воровское выражение, сказав, что ее «засекли»... Будет куда лучше, как мне кажется, если вы, глубокоуважаемые дамы, отправитесь на яхту барона Ротшильда и пуститесь в плавание, целью которого станет Франция...

– Мой друг прав, – подхватил Альдо. – То, что случилось с Анджелиной, наводит на размышления. Ни за что на свете я не хотел бы подвергать вас обеих какой бы то ни было опасности!

– Вы просто хотите отделаться от нас! – простонала План-Крепен чуть ли не плача. – Куда вы поедете?

– Это пока не решено, – признался Альдо. – Но здесь не останемся...

– Тогда почему бы нам не поехать всем вместе?

С внезапно проснувшейся нежностью маркиза накрыла своей ладонью руку верной служанки.

– Будьте благоразумны, моя дорогая! Вы же понимаете, мы будем для них помехой. Альдо и так очень беспокоится за жену. Не хватало только, чтобы ему пришлось вот так же переживать из-за нас. Пошли телеграмму капитану яхты, мой мальчик, – завтра утром мы отправимся в Яффу...

По дороге в расположенные рядом номера друзей, где можно было наконец принять душ и немножко отдохнуть, Адальбер, вопреки обыкновению, молчал, а Альдо, не выпускавший из рук письмо Лизы, поглаживал бумагу кончиками пальцев. Войдя в комнату, он наконец нарушил тишину:

– И все-таки: у тебя есть хоть какая-то идея? Что будем делать? Ты думаешь, надо ехать в Дамаск?

Адальбер, повинуясь привычке в затруднении ерошить свои и без того непокорные волосы, насмешливо улыбнулся.

– Нет... По-моему, скорее надо двигаться в сторону... Дижона!

– Дижона? Ехать во Францию?

– А ты знаешь другой Дижон? Да-да, тот самый город, где делают горчицу!

– Слушай, сейчас не время шутить!

– А я и не шучу. Нам надо ехать именно в Дижон... или, на худой конец, следующей ночью ограбить библиотеку сэра Перси.

– Не понимаю, о чем ты...

– Сейчас пролью свет. Заметил ли ты, с какой быстротой, я бы сказал, с какой виртуозностью он отобрал у тебя книгу Ла Брокьера, как только ты прочел в ней указанное тебе место?

– Ну, заметил, хотя тут...

– Нет ничего особенного? А тебе не показалось, что ему очень не хотелось, чтобы ты читал дальше?

– Нет, не показалось, а ты думаешь иначе?

– Может быть, он не желал, чтобы мы узнали еще что-то важное об этих легендарных изумрудах? Не думаешь? В конце концов, вполне возможно, что твой раввин – не единственный, кому хотелось бы ими завладеть!

– Не в обиду тебе будь сказано, но ты несешь околесицу! Ты видел, в каком он состоянии? Полупарализованный старик! Каким образом, по-твоему, он может заниматься поисками камней? Впрочем, кому, как не нам, знать это: ведь мы сами заменили его в Масаде!

– Дорогой мой князь, если человек богат и его обслуживают по высшему классу, он еще и не то может себе позволить: может нанять корабль, поезд, автомобиль и даже самолет...

– Но он не может, к примеру, ни проползти по подземелью, ни спуститься в пропасть по веревке, как мы тогда. Кроме того...

– Всегда можно попросить кого-то другого сделать за тебя то, что сам не можешь.

– Кроме того, если в этой священной книге осталось еще что-то интересное, ему не было смысла дожидаться нас. Он же не знал заранее, что мы появимся и захотим поработать на плато!

– Ладно, с этим я согласен. Но, с другой стороны, мы же тоже не знаем, с какого времени он владеет этой книгой. Он сказал только, что купил ее уже после побега Александры-Кипрос. А это могло быть и сразу после этого события, и, скажем, недели две назад.

– Возможно, но вынужден тебе напомнить еще одно обстоятельство. У него не было ни малейшего основания подозревать нас в чем-либо, поскольку он понятия не имел о том, что мы ищем на самом деле.

– Ну да. И он даже проявил... ну, не скажу желание помочь, но все-таки некую благосклонность, рассказав нам во всех подробностях историю Береники!

– Послушай, а тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? Можно подумать, ты вдруг беспричинно невзлюбил его!

– Вовсе нет. Он мне даже чем-то симпатичен, но он – археолог! И англичанин к тому же! С такими людьми всегда приходится быть настороже: будто идешь по темной улице и не знаешь, кто вынырнет из-за угла... В любом случае я настаиваю на своем: у меня есть смутное подозрение в том, что нам просто необходимо дочитать до конца этот кусок о приключениях Бертрандона. Вот почему мне и пришло в голову отправиться в Дижон: именно там хранятся архивы герцогства Бургундского и библиотека, где должен быть по меньшей мере один экземпляр этой книги...

– Верю, но куда проще вернуться к сэру Перси и попросить его – в этом же нет ничего особенного! – еще раз показать книгу, которая нас заинтересовала.

– Ставлю десять против одного, что из этого ничего не выйдет!

– Согласен на пари. Пойдем к нему сегодня же, только поближе к вечеру, когда самая страшная жара спадет... Да и неудобно являться к человеку, когда он отдыхает после обеда...

– С огромным удовольствием... Единственная просьба: найди машину, потому что после нашей ночной экспедиции я просто ног под собой не чую!

– Как же, как же – ты без ног, он без ног, вот тебе и одна из тем для разговора с беднягой Кларком! – с беспощадной иронией откликнулся на просьбу Морозини.

– Браво! Ты докатился до шутки весьма дурного вкуса, приятель!

Альдо охотно согласился, хотя в этот момент ему и думать не хотелось о соблюдении самых элементарных приличий. Он мечтал только об одном: остаться поскорее одному, чтобы читать снова и снова эту коротенькую весточку от Лизы. Тем более что письмо заканчивалось фразой, которая особенно грела его сердце: «Люблю тебя»... Князю было о чем помечтать, пусть даже ожиданию суждено продлиться не одну неделю!

Адальбер отправился к себе, а Альдо принялся рассматривать конверт, листок, на котором была написана записка. Отличная веленевая бумага, вряд ли ей дали бы такую, находись она в плохих условиях. Да и сам почерк тоже: твердый, разборчивый, не видно малейшего следа ни торопливости, ни какой-либо нервозности. Совершенно очевидно, что Лиза, когда писала, вполне владела собой. Казалось, она примирилась с тем, что ее взяли в заложницы, но ведь они оба пережили вместе слишком много приключений, чтобы она могла пусть даже и в неприемлемых для нее обстоятельствах позволить себе поддаться панике или даже просто излишне встревожиться. Как настоящая представительница рода князей Морозини, как княгиня былых времен, она была готова ко всему и не теряла достоинства ни в каких условиях. Всегда оставалась сама собой...

День казался Альдо бесконечно долгим. Несмотря на нечеловеческую усталость, ему безумно хотелось действовать, делать что угодно, лишь бы хоть чуть-чуть приблизиться к цели. Но делать было явно нечего. В ожидании времени, когда будет прилично явиться к старому больному человеку, он принял ванну, немного поспал, пообедал, потом довольно долго, как зверь в клетке, метался по дорожкам сада, окружавшего отель. Наконец пробило пять, и, сев в автомобиль, взятый напрокат в гостинице, друзья отправились к Кларку и очень скоро прибыли к древнему византийскому монастырю, выстроенному на склоне Масличной горы. Но, когда они позвонили в колокольчик у ворот, только птицы в саду на секунду замолкли, больше никакого ответа не последовало.

Дернув еще и еще раз за старинную цепь и по-прежнему не добившись результата, Адальбер разнервничался.

– Нет, это невозможно! Даже если его слуга отправился за хлебом, за молоком или еще бог знает за чем, даже если сэр Перси остался в доме один-одинешенек, он все равно прекрасно мог бы открыть нам, потому что все в его доме приспособлено для этого!

– Но, может быть, он уехал? Разве ты сам, не далее как сегодня утром, не внушал мне, что богатый калека имеет возможность передвигаться множеством способов?

– Что-то он слишком поторопился с отъездом! И куда же он направился?

– Откуда мне знать? Вчера он об этом и словечком не обмолвился, но, в общем-то, почему он должен был нам докладывать? Мы не настолько близкие друзья... Могу тебе предложить и другую гипотезу: он знает, что пришли именно мы, и не имеет никакого желания видеться именно с нами!

– Охотно склоняюсь к этой мысли. Она в точности совпадает с тем, что я думаю сам. Помнишь наше пари?

– Случайное совпадение! – пробормотал Морозини. – Ну и что будем делать? Поедем в Дижон?

– Не раньше, чем сделаем последнюю попытку разобраться во всем на месте. Если сэр Перси и на самом деле уехал, он же не взял с собой свою библиотеку... Мне бы хотелось в этом убедиться. И не позже, чем нынешней ночью.

Морозини ошеломленно уставился на друга.

– Не хочешь же ты сказать, что...

Лицо Адальбера осветила простодушная, чуть ли не ангельская улыбка.

– Вот именно что хочу! Хочу нанести визит в этот древний монастырь что-нибудь около часа ночи! Вот так-то, старина!

– С ума сошел?.. Как ты это сделаешь? Этот древний монастырь весьма надежно защищен, и потребуются как минимум кое-какие инструменты, чтобы тайно туда проникнуть...

– Ба! Любой археолог, достойный этого высокого звания, всегда имеет в своем распоряжении все необходимое... Ну, скажем, набор инструментов, пригодных для самых разных нужд... И, добавлю, полезных в данном случае!

– В данном случае?.. А если сэр Перси никуда не уехал, а попросту окопался в своем жилище? Нас схватят и отправят в тюрьму! Не говоря уж о том, как нелепо и жалко мы будем выглядеть...

– Волков бояться – в лес не ходить! – нравоучительным тоном заметил Адальбер. – И еще: риск – благородное дело! А потом, ты же отлично знаешь: не настолько уж я неловок...

Это было еще мягко сказано. Альдо и впрямь хорошо был известен талант взломщика, которым обладал его друг в придачу ко многим достоинствам, необходимым для загадочной деятельности секретного агента, которым он охотно становился, если подворачивался случай. Как ему было забыть их первую встречу, когда в саду, примыкавшем к одному из особняков парка Монсо в Париже, Адальбер после ночного визита в кабинет некоего торговца пушками буквально свалился ему на голову со второго этажа! И после того – во время охоты за четырьмя драгоценными камнями с пекторали Великого Первосвященника сколько раз ловкие пальцы Видаль-Пеликорна приходили на помощь, если не окончательно решали дело!

– Либо сюда, либо в Дижон! – заключил археолог. – Может, все-таки попробуем?

– Попытка не пытка, – тоже пословицей ответил Морозини. – Раз уж мы здесь... Обитель сэра Перси, по крайней мере, ближе...

Они еще некоторое время простояли у входа в дом Кларка, словно надеясь, что кто-нибудь все-таки подаст хоть какие-то признаки жизни. Но на самом деле Адальбер все это время внимательно изучал и сам дом, и его окрестности.

– Я проберусь через сад и террасу, – в конце концов прошептал он. – Не может быть и речи о том, чтобы пройти через главный вход.

– Ты считаешь, что эти огромные окна будет легче открыть? А может быть, там есть еще и ставни? И если хозяин в отъезде, они должны быть закрыты...

– Никаких ставней там нет. Понимаешь, когда я захожу в дом кого-то из своих собратьев, меня всегда одолевает желание присмотреться ко множеству деталей: как запираются двери, есть ли сигнализация, можно ли забраться на крышу... Это всегда может пригодиться, – сладким голосом добавил он.

– Слава богу, твои собратья не все похожи на тебя, – заметил Морозини. – А если бы они вот так же охотились за тобой самим?


Наступил вечер. Как было условлено, они поужинали вместе с товарищами по приключениям минувшей ночи. Ужин оказался приятным, не более того. Альдо и Дуглас Макинтир думали о Лизе, а что до Мари-Анжелины, то она хотя и бурно выражала свою признательность тем, кто так старался ради ее спасения, на самом деле думала только о том, что ей вскорости придется покинуть эту волшебную страну, чтобы вернуться в зиму, вернуться к мирной жизни на улице Альфреда де Виньи, к местным кумушкам и к шестичасовым мессам в церкви Святого Августина.

– Может быть, мы все встретимся на Рождество в Венеции, – сказал ей в утешение Альдо. – И в любом случае я твердо вам обещаю, Анджелина, что либо призову вас, либо явлюсь к вам сам, если нам понадобится ваша помощь!

Утешение было слишком слабым, План-Крепен сокрушенно вздохнула и бросила на князя укоризненный взгляд.

– Но я ведь так надеялась быть с вами, пока мы не дойдем до цели!

– Если бы мы только знали, сколько до нее еще добираться, до этой цели!.. Но будьте уверены: мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы Лиза как можно скорее вернулась ко мне...


Около часа ночи Морозини остановил машину под старой оливой, откуда ему было удобно наблюдать за подступами к дому, и выключил фары. Друзья договорились заранее о распределении обязанностей: Адальбер делает попытку проникнуть в дом, Альдо стоит на страже. Теперь они молчали. Видаль-Пеликорн сменил смокинг на черный свитер с высоким воротником, вместо лакированных туфель надел пару крепких башмаков на каучуковой подошве, не позабыл о перчатках и спрятал свою буйную соломенную шевелюру под кепкой, надвинутой на самые брови. Повесив на плечо небольшую сумку с набором нужных ему инструментов, он кивнул другу в знак прощания и побежал к древнему монастырю, производя не больше шума, чем кошка на своих мягких лапах. Альдо смотрел, как он ловко взбирается на стену, как исчезает в саду... Когда Адальбера совсем не стало видно, принялся ждать, и ожидание это, как ему показалось, затянулось до бесконечности. Сидя в машине с поднятым капотом, он курил одну сигарету за другой, проклиная свою роль караульного и с отчаянием думая о том, как там Адальбер в одиночку борется с неизвестностью в этом чужом доме, почему-то теперь представлявшемся ему враждебным. Загасив пятую сигарету, он, уже не в состоянии сидеть без движения, вышел из машины, постарался закрыть за собой дверцу так, чтобы она не хлопнула, и сделал несколько шагов по направлению к воротам. Все было спокойно, ничто ни в саду, ни в доме не шевельнулось. Царила такая мертвая тишина, что можно было подумать, он очутился на необитаемой планете... Тишина эта была нестерпимой, и князь со смутным облечением услышал донесшиеся издалека звуки колокола, звонившего утреню в монастыре, стоявшем на дороге в Вифанию и Иерихон...

Усевшись под масличным деревом напротив стены, окружавшей сад, Альдо хотел было закурить, но сигареты кончились, его пальцы нащупали пустоту, и он чуть было не выбросил со злости драгоценный золотой портсигар с выгравированным на нем гербом рода Морозини. Но вовремя спохватился и ограничился тем, что тихонько выругался: нервозность давала о себе знать.

Но наконец над стеной возник темный силуэт того, кого он ожидал с таким нетерпением. Адальбер спрыгнул на землю, и у Альдо с души свалился тяжкий груз. Он побежал навстречу другу.

– Долго же ты там был!

– Если хочешь, я могу дать тебе несколько уроков того, как проникать в дома, куда тебя не приглашали, и тогда ты узнаешь: если хочешь действовать по всем правилам, это требует внимания, а значит – и времени.

– Согласен, только отложим это на потом, а пока скажи – ты нашел книгу? У меня сложилось ощущение, что ты успел прочесть ее всю – с начала до конца!

– Ах, если бы нашел!..

– Ее там нет?

– Нигде. Я обыскал всю библиотеку, не только то место, где ей полагалось бы стоять, но – увы... Я искал по всему дому, представляешь, даже в спальне сэра Перси: вдруг, думаю, он держит ее на ночном столике...

– Как ты решился?

– А что тут особенного? В доме пусто, как у бедняка в кармане... Ладно, поехали!

Говорить больше было не о чем. Друзья молча сели в машину, Альдо – за руль, Адальбер рядом, и помчались по темной дороге назад, в отель.

На следующее утро госпожа де Соммьер, Мари-Анжелина, Морозини и Видаль-Пеликорн выехали на автомобиле из Иерусалима в Яффу, чтобы погрузиться там на яхту барона Луи Ротшильда. Корабль должен был доставить мужчин в Триполи, откуда они поедут дальше на «Таурус-экспрессе», а дам – в Ниццу, где маркиза решила задержаться на некоторое время.

– Там все-таки не так грустно, как в Париже, – со вздохом сказала она. – После такого солнца мне совсем не хочется мокнуть под дождем в парке Монсо... Пусть уж там деревья плачут пока без меня...

А солнце действительно радостно сияло, рассыпая сверкающие искры по темно-синей глади Средиземного моря. Не отрывая взгляда от постепенно удалявшихся древних минаретов Яффы, Альдо чувствовал, как рвется какая-то связь между ним и покинутой им страной, и чувство это никак нельзя было бы назвать приятным. Да, конечно, в письме Лизы говорилось, что ее нет больше в Святом городе, и ему хотелось этому верить, но он вовсе не был убежден, что жену, как обещал Гольберг, вообще вывезли за пределы Палестины, а не держат где-то в пустыне, подальше от песков и скал этого изумительного берега... Он снова сказал себе: однажды – и так скоро, как это только возможно! – им все-таки придется вернуть ему Лизу, – но это было слабым утешением. Все равно оказалось чертовски тяжело оставлять эти такие странные края, имея лишь смутную надежду добиться победы вдали от них!

Часть II

Прорицательница

4. Опустевший дом

Муниципальная библиотека города Дижона делила помещение со Школой права. Прежде в этом здании обитали иезуиты, которые закладывали основы прочного образования, чем и воспользовались Боссюэ, Бюффон, Кребильон, Ла Моннуайе, Пирон и некоторые другие выдающиеся умы XVII и XVIII веков. Учителя ушли в небытие, изгнанные суровыми республиканцами, но знания остались – сохранились в многочисленных шкафах и на стеллажах, украшавших стены старинной часовни с красивыми округлыми сводами. Именно сюда после утомительного железнодорожного путешествия на Восточном экспрессе, не откладывая дела в долгий ящик, и явились Морозини и Видаль-Пеликорн.

Их принял симпатичный старичок с седоватой бородкой и с ухоженными руками. Облик старичка как нельзя лучше гармонировал с благородством обстановки. Господин Жерлан, руководивший библиотекой, оказался в высшей степени любезным человеком. Он встретил незваных гостей с той чуть преувеличенной вежливостью, тайну которой, кажется, сумели сохранить лишь в провинции, что казалось диковинным после опустошительной во всех смыслах войны и после безумных лет, когда все только и старались как можно скорее позабыть о прошлом, обо всем, что минуло – раньше или позже. Но господина Жерлана не коснулась эта эпидемия всеобщего забвения: этот немолодой человек с сильным бургундским акцентом хорошо знал, как следует принять известного археолога и не менее знаменитого, чем драгоценные камни, которыми он занимался, сиятельного венецианского эксперта.

Естественно, среди сокровищ, хранившихся в Дижонской библиотеке, была книга бургундского путешественника XV века, и после короткого ожидания Альдо и Адальбер с радостью увидели, как старичок выкладывает на письменный стол роскошный том, переплетенный в красный бархат и украшенный серебряной пластинкой с выгравированным на ней гербом герцога Бургундского Филиппа Доброго. Морозини удивленно поднял брови:

– О господи! Это ведь оригинал рукописи?

– Да, действительно, оригинал. Именно тот экземпляр, который Ла Брокьер преподнес своему хозяину, возвратившись из путешествия. Я подумал, вам будет приятно его увидеть...

– Как это любезно с вашей стороны, сударь, – сказал Альдо, погладив своими длинными сильными пальцами бархатный переплет.

– Но, – вмешался Адальбер, – это ведь написано на старофранцузском, да? А прочесть книгу на этом языке в наши дни может, наверное, только тот, кто окончил Национальную школу хартий. Мы же, к сожалению, не специалисты в палеографии и архивном деле. Нет ли у вас экземпляра этой книги, изданного позже, удобного для чтения и... и не такого драгоценного?

По лицу хранителя сокровищ, такому цветущему и любезному, пробежало легкое облачко.

– Вот этого, к величайшему сожалению, у нас больше нет. Примерно полгода назад у нас похитили именно такой принадлежавший библиотеке экземпляр...

– Боже мой! Кто же это сделал? – в один голос воскликнули друзья.

Господин Жерлан развел руками, что должно было означать полную неспособность ответить на столь прямой вопрос.

– Увы, нам это неизвестно. Как раз в это время мы взяли на работу одного молодого библиотекаря. Он был дипломированным специалистом и показал наилучшие рекомендации от министра народного просвещения. Но у этого молодого человека оказалось слабое здоровье. Вы же знаете, климат в Бургундии континентальный, и его трудно перенести тому, кто родился и жил в Париже. Поэтому юноша довольно быстро нас покинул...

– И унес с собой вашу книгу? – с улыбкой спросил Морозини.

– Мы в этом не совсем уверены, однако – вполне может быть. По правде говоря, мы ее хватились не сразу. Как раз перед тем, как уехать из Дижона, этот молодой человек взял книгу якобы для того, чтобы передать ее во временное пользование – это у нас исключительный случай! – одному хорошо нам известному уроженцу нашего города, который из-за болезни не может передвигаться и который... так никогда ее и не получил! Его секретарь был очень недоволен, что хозяин, совершенно ни в чем не замешанный, оказался впутанным в это дело, которое иначе, как кражей, и не назовешь... Кстати, министр народного просвещения, как выяснилось, тоже никогда не слышал об этом юном Армане Дювале...

– А любовницу этого юноши звали, конечно, Маргаритой Готье? – от души расхохотавшись, спросил Видаль-Пеликорн. – Вот только «Дамы с камелиями» нам и не хватало!

Но господин Жерлан даже не улыбнулся. И взгляд, который он бросил на смешливого археолога, был скорее суровым, чем одобрительным.

– Да, я тоже заметил, как странно его зовут, но молодой человек объяснил мне, что эта хорошо всем известная фамилия у него настоящая и что именно поэтому его мать, обожавшая Александра Дюма-сына, дала ему такое романтическое имя. Вот только, – смущенно добавил старичок, – теперь-то мне самому кажется, что все это – сказки и что на самом деле юношу вовсе и не звали Арманом Дювалем... А его настоящего имени я так и не узнал...

– Вы ни в чем не виноваты, и вам совершенно не в чем себя упрекнуть, – спокойно и ласково сказал Морозини. – В мире так много людей, умеющих ловко менять не только имя, но даже и внешность... Хотя... А вы могли бы нам его описать, на случай, если вдруг доведется встретиться?..

Хранитель библиотеки очень охотно набросал словесный портрет мошенника, вот только, к сожалению, портрет этот мог бы подойти очень многим. Лет примерно двадцать пять – двадцать шесть, светловолосый, с серыми глазами... Однако, описывая «Армана Дюваля», старик постепенно вошел во вкус и припомнил некоторые детали, свидетельствовавшие о его наблюдательности. Господин Жерлан категорически утверждал, что рост юноши составлял ровно сто восемьдесят три сантиметра, что у него был волевой подбородок, разделенный надвое глубокой ямочкой, и что его руки с длинными и тонкими пальцами можно было бы назвать даже красивыми, если бы кончики этих пальцев не были слегка сплющенными...

Господин Жерлан так увлекся описанием преступника, что Адальберу пришлось ему напомнить: они пришли сюда, в общем-то, не для того, чтобы заняться преследованием предполагаемого похитителя, а для того, чтобы узнать продолжение одного из фрагментов книги Ла Брокьера. Можно ли все-таки как-нибудь познакомиться с содержанием рукописи?

– Мы ищем, – честно признался Морозини, – два драгоценных камня, о которых идет речь в этой книге. Я держал в руках экземпляр, но у меня его отобрали прежде, чем я успел прочесть следующую страницу.

– А можете ли вы мне сказать, о каком времени шла речь в том месте рассказа, который вам удалось прочесть?

– Конечно. В 1432 году в Дамаске Ла Брокьеру только что довелось встретиться с Жаком Кером...

– Ну, тогда нам будет легко отыскать продолжение... Извольте минутку подождать!

Жерлан вышел из своего рабочего кабинета с достоинством, вполне отвечавшим его облику, и вернулся несколько минут спустя вместе с другим стариком. Новоприбывший выглядел как брат-близнец Моисея из скульптурной группы Клауса Слютера «Колодец пророков», которая служила главным украшением древней усыпальницы герцогов Бургундских в картезианском монастыре Шанмоль, выстроенном у въезда в Дижон. Длиннющая раздвоенная борода, переходящая в буйную растительность на лице, закрывающую его до самых глаз; повелительный взгляд, который, казалось, был способен проникнуть не только в прошлое, но и в будущее, глубокий, как даль времен, куда он заглядывал. Однако гостям господина Жерлана с трудом удалось сохранить серьезный вид при встрече со столь внушительным персонажем: когда их представили друг другу, они едва удержались от хохота. Этот импозантный господин носил легкомысленную фамилию Лафлер,[3] разумеется, совершенно ему не подходившую. К тому же, несмотря на явную почтительность, с которой к нему обращался хранитель библиотеки, «великий архивист-палеограф», казалось, не переставал досадовать на то, что его привели сюда, оторвав от куда более важных дел. Во всяком случае, всем своим видом он показывал именно это и даже не старался скрыть дурного расположения духа. Он неохотно взял в руки драгоценный манускрипт, все с тем же надутым видом нашел в нем нужную страницу, небрежно, словно имел дело не с рукописью XV века, а с расписанием поездов железной дороги, прочел уже знакомые друзьям строки, с ходу переводя их со старофранцузского, и наконец перешел к новому тексту.

– «На нас произвел глубокое впечатление этот принц, о безвременной кончине которого мы узнали на следующий день. Он был злодейски убит в парильне своего дворца, после чего многих людей казнили, но никто не был абсолютно уверен в том, что убийца находится среди них. После этого произошло поистине чудесное событие: в городе Андрианополе[4] мы имели честь быть представленными султану Мураду, которого называли Мурадом Вторым и у которого в то время только что родился третий сын, названный Мехмедом. И тогда мы смогли увидеть у него на груди, справа и слева от крупной жемчужины, два изумруда. Это были те самые камни, которые носил совсем еще недавно принц Дамасский, но, опасаясь обнаружить какую-то мрачную тайну, мы даже и не стали пробовать узнать об этом побольше...»

Дальнейшее не представляло интереса для слушателей. Они горячо поблагодарили искусного переводчика, который в ответ буркнул что-то, чего нельзя было разобрать: то ли это было свидетельством удовлетворения, то ли знаком полного безразличия, – после чего, взмахнув полами своего длинного редингота, господин Лафлер исчез за дверью, грозный и всемогущий, как сам Левиафан. Прощание с любезным господином Жерланом было куда более сердечным. И вот уже наконец друзья, покинув сокровищницу знаний, перенеслись из прошлого в настоящее: в ресторан отеля «У колокольни», считавшегося тогда, кстати, одним из лучших во всей Франции... Там, с наслаждением вкушая пропитанные чесночным соусом эскарго, поданные вместе с бутылкой отличного шабли, и великолепного петуха с «Шамбертеном», они подводили итоги прошедшего дня.

– Не слишком ли много километров мы проехали ради такой скудной информации? – размышлял вслух Адальбер. – А знаешь, пожалуй, нет... Я не жалею об этом, потому что даже то немногое, о чем нам только что сообщили, дает нам возможность найти то, что мы ищем.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что, если изумруды при Мураде Втором стали частью сокровищницы оттоманских султанов, есть реальный шанс обнаружить их там и сейчас. Такие люди никогда легко не расставались с тем, на что уже наложили лапу. Ты знаешь их историю?

– Даже неплохо, начиная с времен Мухаммеда Второго, но почти ничего о том, что было до этого.

– Отлично, тебе не хватает знаний о не таком уж долгом периоде, потому что твой Мухаммед был не кем иным, как тем самым мальчиком Мехмедом, который как раз и родился в Андрианополе, когда там пребывал Ла Брокьер. Тогда он был всего лишь третьим сыном султана Мурада, но после смерти двух своих старших братьев оказался первым. И это был человек, который в двадцать один год покорил Византию, человек, изобретательность и дерзость которого как военачальника не знала себе равных. Представляешь, он не просто привел к стенам Константинополя двухсоттысячную армию с мощной артиллерией, он еще к тому же и доставил с Босфора в бухту Золотой Рог военные галеры по суше! Для этого он ночью, уложив на всем пути бревна и смазав их маслом и мылом, прокатил по холмам корабли. Сам понимаешь, подобный тип ни за что не выпустит из рук добычи, и, вполне может быть, мы сможем обнаружить наши камни в стамбульской сокровищнице сераля...

– Это было бы слишком хорошо! – вздохнул Морозини, покачивая бокал с «Шамбертеном» и принюхиваясь к аромату дивного напитка. – Хочу тебе напомнить, что там, в Истанбуле, больше нет никаких султанов. А значит, сокровищница...

– Могу тебя заверить, что она-то на прежнем месте. Прежде всего потому, что последний из султанов не так уж давно отправился в изгнание, причем так быстро, что вряд ли успел захватить что-либо с собой. А кроме того, новый правитель страны Мустафа Кемаль-паша, которого называют Ататюрком, вовсе не из тех людей, какие способны разбазаривать эти сказочные скопления золота, бриллиантов и драгоценных камней всех разновидностей, по его мнению принадлежащих всему народу, неподкупным вождем, а следовательно, и простым хранителем сокровищ которого он хочет себя представить. Да, в общем-то, как говорят, таков он и есть...

– Что ж, может, ты и прав... Значит, мы снова садимся в милый нашему сердцу Восточный экспресс?

– Нет, сначала на пару дней заедем в Париж. Хотя бы для того, чтобы сменить содержимое наших чемоданов. А кроме того, – продолжал Видаль-Пеликорн, – мне придется повидаться с турецким послом, чтобы получить от него рекомендательное письмо к правительству и к главному хранителю Сокровищницы, которая находится в Топкапы-Сарае. У меня достаточно титулов и связей, чтобы тут не было особенных проблем, – добавил он с видом, вызвавшим улыбку друга.

– Да уж, и скромности тоже тебе не занимать! Одновременно тебе надо будет подумать о том, как забрать оттуда камни, если они действительно еще там, и унести свои головы... Договорились! Значит, едем в Истанбул, но сначала...

– А тебе бы не хотелось сделать крюк и заехать домой, в Венецию?

– Нет, ни в коем случае! Вернуться в дом без Лизы – об этом не может быть и речи. Ги Бюто просто заболеет, узнав, что случилось, а мне необходимо, чтобы он был в полном здравии и чтобы никакие дурные мысли его не мучили: ведь ему приходится управлять всеми нашими делами, пока я занят поисками этих проклятых изумрудов. Любой ценой нужно скрыть от него похищение Лизы, которую он любил бы не больше, будь она даже его собственной дочерью. Нет-нет, не в Венецию... В Прагу!

Адальбер, который все время разговора попивал свое бургундское, поднял на друга удивленный взгляд.

– А туда-то зачем? Ты что – хочешь повидаться с...

– Иегудой Леви? Да. И вообще, мне следовало подумать об этом раньше. Если кто-то и может помочь нам в наших поисках, то именно он, главный раввин Праги. Взгляд этого человека так же легко проникает в прошлое, как и в будущее. И в любом случае, я смогу получить от него, по крайней мере, хороший совет...

Голос Альдо затих, стены роскошного отеля, затуманившись, отступили, и перед его мысленным взором появился, как наяву, высокий темный силуэт величественного и благородного человека с длинными седыми волосами, ниспадающими из-под черной ермолки... Как будто и не прошло столько времени! Морозини охватила внутренняя дрожь – так, будто он снова окунулся в таинственную атмосферу грозовой ночи, когда призрак императора отвечал на зов этого человека...

– С того самого момента, как речь зашла о предметах иудейского культа, мне надо было подумать о встрече с ним, – прошептал князь как во сне.

– Но почему ты думаешь, что сейчас слишком поздно? Это действительно блестящая идея. Сейчас покончим с обедом и двинемся в Париж. Я займусь всем необходимым, а ты отправишься в Богемию. Оттуда тебе не составит никакого труда поехать прямо в Стамбул, где мы и встретимся в «Пера-Паласе» через неделю или дней через десять...

Не прошло и двух дней, как князь уже был в Праге, где в прошлом году пережил столь волнующие приключения в тронном зале Градчан и видел смерть так близко. В отеле «Европа» его встретили с той неброской любезностью, с какой в подобных дворцах всегда принимают постоянных клиентов. Ему отвели на третьем этаже тот же номер, который он занимал прежде: с балконами над вершинами старых лип на Вацлавской площади, а в просторном зале ресторана, украшенном пальмами в горшках и витражами работы Альфонса Мухи, его посадили за тот же столик, к которому он успел привыкнуть в последний свой приезд. Еще немного – и ему предложили бы прошлогоднее меню...

Впрочем, почему бы и нет, раз он и теперь находился почти в том же расположении духа? Тогда он искал рубин Хуаны Безумной и очень надеялся что-то прояснить во время будущей встречи с Иегудой Леви, исключительным человеком, рекомендательное письмо к которому ему дал барон Луи Ротшильд. А сегодня вечером он с еще большим нетерпением ждал встречи все с тем же раввином, намеченной на следующее утро, потому что, если речь снова шла о драгоценных камнях, путеводная нить к ним оказалась еще более запутанной, а кроме того, изумруды пророка Илии никогда не появлялись в этом златоглавом городе. Но главное: произошли очень важные перемены с ним самим и в нем самом. Тогда он был женат – причем насильно! – на пленительной ведьме, которую он ненавидел. Теперь его женой была ничуть не менее очаровательная женщина, которую он страстно любил и с которой был разлучен, и сейчас его будущее и его счастье в еще большей степени зависели от приносящих зло именно потому, что были священными, камней, и не было почти никакой надежды где-нибудь их найти... Он с грустью подумал о том, как ему недостает ободряющего присутствия Адальбера, и о том, что, пожалуй, никогда в жизни он не чувствовал себя настолько одиноким...

В прежние времена он бы, наверное, провел вечер в баре, попивая виски с содовой, покуривая и наблюдая за посетителями, но на этот раз, закончив ужинать, он вышел на улицу и побрел к Влтаве, чтобы посмотреть, как текут ее черные воды, поблескивающие под огнями уличных фонарей. Он поступил бы точно так же, если бы Лиза была с ним: они медленно дошли бы, прижавшись друг к другу, до изумительного Карлова моста и постояли бы там, помечтали бы в тени выстроившихся вдоль него скульптур, а потом все так же медленно, чтобы пуще разгорелось желание, вернулись бы в отель и легли бы в широкую постель, чтобы любить друг друга большую часть ночи, если не всю ночь целиком...

Тело Лизы, стройное, сильное и вместе с тем бесконечно нежное, источающее одновременно необычайную свежесть и сладострастие, кружившее голову куда сильнее, чем умелые ласки других женщин. Конечно, и о тех, прежних, у него сохранились воспоминания, но больше от усталости и пресыщений. А от Лизы ему никогда не устать, с ней никогда не наступит пресыщение. Он это очень хорошо понимал, особенно в те мучительные ночи, когда его охватывали приступы какой-то первобытной ревности, когда он терзался мыслями о том, как она далеко от него, как близко к незнакомцам, вполне может быть, относящимся к ней с недостаточным уважением. В такие моменты он старался успокоиться, напоминая себе о двух годах, прожитых рядом с этим обворожительным, обожаемым нынче существом, двух годах, когда ему и в голову не приходило, что под почти что безобразными и уж, во всяком случае, бесформенными одеждами некоей Мины Ван Зельден скрывается чувственное, нежное тело... Даже План-Крепен не польстилась бы на подобные «наряды»... И тогда ему становилось немножко легче, и тогда порой ему даже удавалось улыбнуться... В конце концов, не такое уж плохое лекарство от тоски, способной свести тебя с ума!

Но в этот вечер лекарство не помогало. От воспоминаний Альдо стало только хуже, и он решил не откладывать дела в долгий ящик. Вышел из гостиницы и направился к Староместской площади, к самому сердцу Праги. Поблизости оттуда, пройдя через средневековые ворота, по бокам которых стояли угловые сторожевые башни, можно было попасть в древнее пражское гетто, которое называли еще Йозефовым кварталом. А здесь, уже совсем в двух шагах, находился дом старого раввина, и достаточно было постучаться в дверь, чтобы появилась возможность раз и навсегда покончить с этим чересчур романтическим городом и сесть в поезд, который унесет его сначала в Вену, а уже оттуда – в Стамбул.

Не дойдя до места, Альдо резко остановился. Постоял минутку, подумал и повернул назад, к отелю «Европа». Нет, он не захотел рисковать: свалившись в такой поздний час как снег на голову, он может вызвать раздражение Иегуды Леви, ведь он знал, что ночи этого странного человека отнюдь не походили на ночи других людей. Кроме того, кровати во всех гостиницах мира на самом деле были только тем, для чего и были предназначены: удобным местом для сна. А сон – лучшее средство избавиться от тягостных мыслей. Поэтому Морозини быстренько принял душ, в виде исключения позволил себе проглотить таблетку снотворного, закрыл глаза и до утра спал мертвым сном...

Следующий день выдался холодный, серый и дождливый. В точности соответствовавший настроению Альдо. Туго затянув пояс своего непромокаемого плаща, подняв воротник, надвинув кепку до бровей и спрятав в карманы руки в американских перчатках из свиной кожи, он двинулся в путь. Было обычное городское утро чешской столицы, вокруг суетились пражане, позвякивали, проезжая мимо, трамваи. Морозини шел к древней Староновой синагоге, такой почтенной, что о ней говорили, будто камни, из которых она построена, принесли с собой евреи-эмигранты, и камни эти были ими взяты из руин Иерусалимского храма. Наподобие своего священнослужителя, эта прославленная в истории, равно как и в легенде, синагога отличалась суровой, загадочной красотой.

Ближе других к ней стоял дом Иегуды Леви. Князь легко узнал это старинное здание – серое, с узкими стрельчатыми окнами, с похожей на печать шестиконечной звездой на фронтоне, с низкой дверью, в которую он трижды ударил бронзовым молотком так, как его когда-то научили. Но в доме никто не откликнулся, а когда он повторил условный стук, ему показалось, что звон бронзы эхом отдается где-то в глубине совершенно пустого дома.

Морозини подумал, что раввин и его слуга отправились в синагогу, и совсем было решил последовать туда за ними, когда из соседнего дома, еще лучше известного Альдо, потому что именно туда он был доставлен после драмы, разыгравшейся в Староновой синагоге, вышел человек. Человек знакомый: хозяин этого дома, доктор Майзель, тот самый, что лечил его когда-то. Князь, обрадованный, что встретил друга, бросился к нему.

– Как приятно видеть вас, доктор! Я хотел зайти повидаться с вами после встречи с раввином, но раз вы куда-то уходите, я никак не могу упустить возможность поговорить с вами!

Глаза хирурга за толстыми стеклами очков засветились от удовольствия.

– Господин Морозини! Какая нечаянная радость! Но... прежде всего: как вы себя чувствуете?

– Настолько хорошо, насколько только возможно. Вы чудесно излечили меня, и я никогда не смогу забыть вашего гостеприимства!

– Да полно... Оставьте... Я был счастлив, что могу оказать вам эту услугу. Может быть, зайдете ко мне хоть на минутку?

– Но вы же куда-то шли?..

– Ничего срочного. Шел к своему книготорговцу... Это можно отложить на потом. Тем более что, думаю, мне придется сообщить вам новость, которая очень вас огорчит...

– Что случилось?

– Вы ведь приехали, чтобы повидаться с Иегудой Леви, не так ли?

– Естественно! Поверьте, я очень привязался к нему и...

Эбенезер Майзель печально покачал головой и взял Альдо за руку, чтобы провести в свой дом.

– Отныне, друг мой, вам придется довольствоваться воспоминаниями о нем... Великого Раввина Богемии больше нет. Но лучше присядьте – нам будет удобнее поговорить в моем кабинете.

Морозини послушно направился за гостеприимным доктором. Жестокое разочарование усугубляло боль, которая неожиданно пронзила его, когда он услышал горькую новость. Целых три дня он только и думал о том, как ему смогут помочь сверхъестественные возможности человека, зову которого повиновался призрак императора Рудольфа Второго, друга колдунов и алхимиков. Он возлагал на эту встречу столько надежд! Он был уверен, что выйдет из дома раввина, по крайней мере, держась за кончик путеводной нити, что услышит хоть какой-то намек, даже если Иегуда Леви не сможет поведать ему всю историю «Урима» и «Туммима»...

И вот теперь оказывается, что ничего этого не будет. Он обезоружен, он снова стоит на перекрестье дорог, не зная, по которой пойти, он снова колеблется, выбирая путь, так и не успев поверить окончательно в то, что «Свет» и «Совершенство» можно будет обнаружить в одной из богатейших сокровищниц мира. Ему было очень тяжело, но совсем не хотелось обидеть того, кто принял его как друга, и потому, ни на миг не скрывая своих сожалений, своего разочарования, Альдо внимательнейшим образом выслушал обстоятельный рассказ врача о кончине человека, в котором концентрировались все духовное могущество и все познания народа Израиля...

Само по себе событие было столь же простым, сколь и таинственным. Однажды в ночь шаббата в алхимической лаборатории раввина, находившейся на первом этаже задней части его дома, случился пожар. Огонь разгорелся очень сильный, но стены строения были такими толстыми, каменные своды и железная дверь такими прочными, что это сберегло от огня большую часть дома, но одновременно помешало прийти к раввину на помощь. Когда на рассвете удалось наконец проникнуть туда, где прежде находилась лаборатория, там можно было увидеть лишь железную арматуру, пепел, спекшуюся штукатурку да несколько косточек, которые бережно собрали, чтобы захоронить.

– Как вы думаете, что это: несчастный случай или преступление? – спросил Морозини, которого доктор привел за собой на кухню, где стал сам варить кофе: кухарка Майзеля к тому времени уже отправилась на базар за продуктами.

– Никто не знает, но... – хирург со значением посмотрел поверх очков на своего гостя, – но... мне кажется, что Иегуда Леви сам разжег этот огонь...

– Самоубийство?! Таким жутким образом?

– Он же был не таким человеком, как другие. Если бы это был несчастный случай, несомненно, были бы слышны крики о помощи, а мы – все соседи – ничего не слышали. Кроме того, Абраам Хольц – вы с ним знакомы: он прислуживал раввину – так и не смог найти после пожара ни одной из магических книг хозяина, а главное – редчайшее издание – «Индрарабу», Великую Книгу Тайн, между тем у Иегуды Леви хранился один из двух существующих в мире ее экземпляров...

– Вот вам и мотив преступления: раввина убили, чтобы похитить эту книгу!

– Нет. Она тоже сгорела: Абраам нашел одну из застежек переплета. По причине, известной лишь ему самому, – может быть, просто потому, что полагал: пробил его час, – Иегуда Леви захотел умереть, унося с собой ключи от своего могущества...

Морозини помолчал, размышляя, взвешивая каждое из только что услышанных им слов.

– Что ж, в конце концов, и такое возможно... Но одна вещь очень меня удивляет: как мог раввин, так свято соблюдавший все традиции своего народа, покончить с собой в ночь шаббата?

– Пожар начался часа в два. Строго говоря, это была уже не суббота, это было воскресенье. А шаббат заканчивается в полночь... Его похоронили на кладбище – ту малость, что удалось найти...

– Вы могли бы отвести меня туда?

– Сию же минуту, если вам угодно!..

Несколько минут спустя они уже находились на живописном старинном еврейском кладбище, где надгробные камни волнами набегали друг на друга, как бы застыв в хаотическом, но тем не менее прекрасном движении. Осенний ветер, поднявшийся в то утро, шуршал мертвыми листьями, они взмывали в воздух, летали вокруг, как бабочки, и запах отсыревшей земли сменил теперь божественный аромат жасмина и бузины дивных летних дней. К огромному удивлению Альдо, который не переставал думать о том, как в этом хаосе удалось найти место, достойное столь необычного человека, Майзель подвел его к высокой стеле, украшенной завитками и древнееврейскими надписями и увенчанной чем-то вроде огромной сосновой шишки. Там с XVII века покоился знаменитый раввин Иегуда Лёв бен Безалел, творец и хозяин Голема, этого легендарного глиняного исполина, которого он, используя как слугу, оживлял, вложив тому в рот записочку с магическим словом «шем», клочок пергамента с тайным именем Бога, и который однажды принялся разрушать все, что попадалось на пути...

– Вот здесь! – сказал хирург.

– Как это так – здесь? Вы что – положили его останки в эту могилу?

Эбенезер Майзель поднял с земли камешек, бережно положил его к подножию стелы и трижды поклонился.

– Нам показалось, что это для него самое подходящее место, что это будет естественно, – ответил он. – А теперь я оставлю вас здесь поразмышлять, если хотите, но надеюсь, что мы еще увидимся и что вы не забудете дорогу к моему дому. Даже сейчас, когда его больше нет с нами, – добавил он, движением головы указав в сторону могилы...

– Будьте в этом уверены, но сегодня мне приходится попрощаться с вами: я с минуты на минуту уеду из Праги...

Морозини довольно долго простоял перед надгробием, припоминая слова доктора: «Нам показалось, что это для него самое подходящее место, что это будет естественно»... И понял правоту доктора. Он вспомнил о том, как барон Луи Ротшильд, передавая ему записку с адресом раввина, сказал: «Вот увидите, это очень странный человек, он владеет тайной бессмертия...» На самом деле этой тайной владеет каждая человеческая душа, но сам факт, что прах этого человека захоронили именно здесь, словно подкреплял достоверность другой легенды: той, что утверждала, будто Леви – это воплощение души рабби Лёва, хозяина Голема, от которого он унаследовал его могущество и его удивительные способности. Именно над этой легендой Морозини и размышлял дольше всего в те дни, когда лечился после ранения в доме Эбенезера Майзеля. Особенно ясно ему вспоминалось последнее мгновение перед тем, как он, сраженный пулей, потерял сознание: Баттерфилд, наглый шут, явившийся в древнее святилище, чтобы убить его и раввина, безуспешно стрелявший в последнего, издал перед собственной смертью ужасный вопль, вопль насмерть перепуганного существа, а ему самому показалось при этом, что стена синагоги сдвинулась с места и движется к американцу... Говорили, что тело несостоявшегося убийцы имело такой вид, словно по нему прошелся каток для утрамбовки асфальта... И разве не шептались люди о том, что на чердаке Староновой синагоги лежит куча глиняной крошки, способная по велению того, кому известно тайное заклинание, вновь обрести форму человеческого тела?.. Так что закономерно, что два великих раввина обрели покой под этим надгробием, ведь и вправду, возможно, это был один человек...

Морозини огляделся, выбрал поблизости белый круглый и гладкий, как морская галька, камешек и положил его к подножию надгробия, чуть отступил, низко поклонился и, не оборачиваясь, ушел с кладбища. Теперь ему было больше нечего делать в Праге, и он уезжал из чешской столицы, мучась жестоким разочарованием: он ведь так рассчитывал на удивительные возможности старика-раввина! Без его действенной помощи, без его могущественной поддержки поиски «Света» и «Совершенства» становились куда более проблематичными. Два часа спустя князь сел в поезд, направлявшийся к Вене, где на следующий день должен был остановиться Восточный экспресс, который увезет его в Стамбул.

Морозини любил Вену, а особенно – отель «Захер», хозяйка которого – последняя представительница рода, к которому принадлежал основатель гостиницы, бывший повар князя Меттерниха, – фрау Анна Захер всегда принимала его чуть ли не с нежностью, как самого желанного гостя. Кроме того, бабушка Лизы, графиня фон Адлерштейн, жила здесь в своем дворце на Гиммельфортгассе, и он знал, что она тоже относится к нему тепло. И он от всей души платил графине взаимностью, всегда помня о том, как нелегко было завоевать привязанность гордой старой дамы. Первой его мыслью по выходе из вагона было сейчас же отправиться к ней, но Альдо тут же отказался от этой мысли. Конечно, не без сожаления, но ведь ему слишком хорошо была известна проницательность Валерии фон Адлерштейн. Что ему было делать? Сказать, что приехал сюда по делам, и передать нежный привет от оставшейся в Венеции Лизы? Нет, это совершенно невозможно: бабушка бы тут же поняла, что он скрывает правду! Она с первого же взгляда определила бы, что он совсем не похож на счастливого новобрачного. Графиня неизбежно подвергла бы его форменному допросу, и ему пришлось бы выложить все как есть, не скрывая своих страданий, а меньше всего на свете ему хотелось лишить покоя эту чудесную женщину. В конце концов князь прямо с вокзала отправился в гостиницу, отлично зная, что фрау Захер, воплощенная сдержанность, скорее даст изрубить себя на кусочки, чем признается, что он остановился у нее, если Морозини попросит ее об этом. Никто не должен знать, что он в Вене. Оставалось только, не выходя из отеля, дожидаться отбытия Восточного экспресса...

Благодаря доброму расположению его старинной приятельницы, ожидание оказалось не таким тягостным, как Альдо заранее представлял себе. Блюда, которые она подавала ему вместе со свежими газетами и журналами, вполне можно было назвать маленькими шедеврами поварского искусства. Анна сама составила ему компанию, и это помогло ему окунуться в привычную атмосферу слухов и сплетен, узнать обо всех новостях столичного общества. Он узнал от нее, что госпожа фон Адлерштейн проводит время в своем поместье в Бад-Ишле, в Рудольфскроне, а барон Луи Ротшильд еще не вернулся из Англии. Она выразила также крайнее удивление тем, что куда-то совершенно исчез барон Пальмер, но Морозини удержался и не рассказал ей о трагической кончине Хромого, известного ему самому под именем Симона Аронова, именем, в подлинности которого у него тоже могли быть кое-какие сомнения...

Единственное, что его на мгновение встревожило уже перед самым отъездом на вокзал Императрицы Елизаветы, было внезапное появление в холле гостиницы Фрица фон Апфельгрюне, родственника и бывшего воздыхателя Лизы. Морозини едва хватило времени броситься в укрытие за огромной пальмой в кадке, чтобы не оказаться нос к носу с этим опасным болтуном. Но фрау Захер, которая как раз собиралась распрощаться с дорогим гостем, спасла его и на этот раз. Она поспешила к Фрицу и увела его за собой куда-то в глубины отеля, сияя от счастья и расточая на ходу любезности, на которые по отношению к нему в обычное время, по правде говоря, скупилась. Именно благодаря этому Альдо удалось скрыться незаметно.

Оказавшись наконец в надежном убежище, каким стало для него комфортабельное и элегантно украшенное маркетри и сверкающей медью купе спального вагона, Морозини решил придерживаться той же стратегии, что и в Вене: как можно меньше высовываться наружу и отправляться в ресторан во вторую очередь, чтобы сталкиваться с насколько только можно малым числом путешественников. Счастливая звезда по-прежнему покровительствовала ему, в роскошных темно-синих вагонах с желтой полосой не обнаружилось ни одного из знакомых венецианцев, но тем не менее он высадился на вокзале Гейдар-паши, находившемся прямо на берегу Золотого Рога, с чувством огромного облегчения.

Утро выдалось довольно холодным. Пронзительный ветер, называемый здесь мельтемом, дул с Кавказских гор, покрывая воды Босфора барашками пены. Но солнце сверкало на позолоченных, отливавших зеленью куполах соборов, ласкало розовые крыши и сады, где возвышались остроконечные черные кипарисы. Сидя в фиакре, который вез его по кишащему людьми широченному мосту Галаты к древним кварталам, где селились иноземцы, и к высотам Бейоглу, Альдо позволил себе наконец расслабиться и насладиться прелестью путешествия. Он совсем не знал Константинополя и пообещал себе как следует познакомиться с городом в ожидании приезда Адальбера. Созерцание этого восточного порта, одновременно роскошного и убогого, этого города, некогда бывшего врагом Светлейшей республики, вызывало у венецианца странное чувство: пышность Стамбула казалась ему обольстительной, но в душе невольно шевелилось и какое-то тайное злорадство, словно некие чары овладели им. Хотя в этом не было ничего удивительного: вся военная история Венеции здесь вставала перед глазами, потому что, если не обращать внимания на электричество и несколько пароходов на рейде, в Стамбуле с тех пор по-настоящему ничего не изменилось.

Увы, волшебство внезапно улетучилось, едва путешественник переступил порог вестибюля «Пера-Паласа», хотя и здесь основатели грандиозного отеля – а это была Международная железнодорожная компания – постарались придать обстановке истинно «оттоманский» характер: облицовка белым, черным и красным мрамором, громадные пурпурные ковры, гроздья белых тюльпанчиков-плафонов в позолоченной бронзе огромных люстр, прислуга в национальных костюмах... В общем, архитекторы и декораторы постарались сделать все, и перемена места после путешествия в Восточном экспрессе произошла безболезненно, чтобы очарование сохранилось. Для всех – может быть, но не для Морозини: только он появился в холле, только двинулся по направлению к конторке портье, его остановило восторженное восклицание высокой женщины, укутанной в бархат и чернобурки и похожей на длинную, вытянувшуюся вверх и поросшую шерстью невиданную змею. Женщина неожиданно появилась из лифта и бросилась к князю.

– Альдо!.. Альдо Морозини здесь?! Нет, не может быть, это какое-то чудо!

«Господи! – вздохнул про себя несчастный Морозини. – Господи, что я Тебе сделал, зачем Ты напустил на меня Казати?»

Да, это была она. Угнетенный вопиющей несправедливостью небес, князь машинально поцеловал руку, с которой была быстро стянута перчатка и которая была подана ему истинно королевским жестом. Счастье еще, что дело обошлось этим: на какое-то мгновение ему показалось, будто она сию минуту кинется к нему на шею!

– Какие уж тут чудеса, дорогая Луиза... Я здесь по делу. Но – вы? Вы-то что тут делаете? Я знаю, что вы любите путешествовать и много ездите по свету, но встретить вас именно здесь, на краю Европы, в самый неподходящий для этого сезон! Зима ведь на носу! Неужели вас теперь привлекает ислам?

Маркиза Казати на несколько тонов понизила свой прекрасный бархатистый голос, благодаря которому она, если бы только захотела, могла бы сделать блестящую карьеру в опере, и с таинственным видом шепнула Морозини в самое ухо:

– Ничего похожего, дорогой мой! Но если я скажу вам правду, вы поклянетесь, что сохраните мою тайну?

– Даже если вы скажете мне неправду, маркиза! Я всегда храню доверенные мне секреты.

– Я приехала сюда, чтобы побывать у одной гадалки, прорицательницы. Мне говорили, что это какая-то сверхъестественная женщина, какая-то удивительная еврейка...

– Надо думать, удивительная, если заставила вас забраться так далеко! Столько стран проехать!

– На самом деле все это пустяки, и потом, я обожаю Восточный экспресс...

– Вы, по крайней мере, приехали сюда не одна?

– С горничной... Мне бы не хотелось, чтобы слухи о моей поездке поползли по всему городу. Разумеется, я здесь не инкогнито, но почти... Потому на мне этот наряд, – конечно, довольно простенько, но что поделать – приходится терпеть!

Если бы Морозини был не так хорошо знаком с этим удивительным созданием, с одной из самых необычных женщин своего времени, он, наверное, расхохотался бы во все горло: ничего себе «простенько»! Но, помимо чернобурок, на Луизе действительно был довольно скромный костюм с черной бархатной треуголкой, украшенной лишь вуалеткой. Абсолютно никаких султанов из перьев, никаких разноцветных эгреток, никакой парчи, никакого ни усеянного блестками, ни даже самого простого муслина, – словом, ничего из того, из чего обычно состояла ее повседневная одежда. И всего лишь два ряда жемчугов, хотя, как правило, она обвешивала себя драгоценностями, как елку игрушками. Морозини невольно улыбнулся той одновременно насмешливой и небрежной улыбкой, лишь приподнимавшей уголки губ, которая придавала ему столько обаяния.

– Да, я заметил это, маркиза, – он тоже стал говорить тише. – Но не решился спросить вас, не в трауре ли вы... Как поживает наш дорогой маэстро?

Огромные черные глаза, казавшиеся еще больше от щедро наложенной на ресницы туши, округлились от ужаса. Маркиза бросила на Морозини испуганный взгляд и быстро перекрестилась.

– Бог с вами, Альдо! Что за чудовищная мысль! Слава тебе господи, все хорошо! Но я здесь в какой-то степени из-за него...

В течение долгих лет Луиза Казати была любовницей и одновременно музой художника Ван Донгена. Вначале – единственной, но время шло, порой он находил себе другие источники вдохновения, и жизнь в принадлежавшем маркизе дворце розового мрамора, построенном в Везине, отнюдь не всегда протекала безмятежно. Прежде всего потому, что сама маркиза и безмятежность существования были две вещи несовместные. Она устраивала из собственной жизни непрекращающийся театр, сказку из «Тысячи и одной ночи». Она организовывала совершенно невероятные празднества, она могла жить лишь среди небывалой роскоши, разного рода драгоценных предметов, редчайших мехов, золотой посуды, отливающих разнообразными оттенками шелков, страусовых перьев, чернокожих слуг, леопардов и змей, которых она дрессировала и которые были для нее чем-то вроде культовых животных...

– Он дает вам повод для беспокойства?

В черных, как ночное небо, глазах блеснула молния.

– Да, – просто ответила она. – Случаются моменты, когда Кес избегает меня, и я хочу знать, почему. Как мне говорили, эта еврейка способна объяснить причину. Давайте поужинаем вместе, дорогой Альдо, и я вам обо всем расскажу.

Морозини совсем не был уверен в том, что ему хочется знать что-то сверх того, что ему рассказала Луиза, но, поскольку его начинало тяготить одиночество, он решил, что, раз уж он пойман в сети, глупо вырываться из них. В конце концов, ужин с Луизой – это не так уж плохо: хоть она иногда и действует на нервы, с ней, по крайней мере, не соскучишься. Они договорились встретиться ровно в восемь внизу в салоне.

Проходя вслед за маркизой в зал ресторана, очень напоминавший оранжерею из-за огромного количества цветов и растений в горшках, Альдо немного опасался, что к их столику будут без конца подходить всяческие старые и новые знакомые Луизы, несмотря на то что она изо всех сил старалась держаться незаметно: всего лишь черные кружева и одно-единственное бриллиантовое ожерелье! Но опасения его не оправдались: туристический сезон закончился, народу было совсем немного, да и то в основном завсегдатаи и люди слишком молодые для того, чтобы уже встречать на своем жизненном пути маркизу Казати в ее лучшие времена. Поэтому они спокойно попробовали из громадного блюда отличавшееся божественным вкусом имам-байялды,[5] отведали великолепной бастурмы[6] и – дабы не потерять окончательно связи с Западом – запили все это отменным шампанским. Луиза Казати, казалось, была в восторге оттого, что встретилась с князем, и в конце концов объяснила своему сотрапезнику истинную причину этой радости. Саломея, гадалка, сказала она, живет в старом еврейском квартале Хаскиой на северном берегу Золотого Рога, иначе говоря, поблизости от порта. Кроме того, она согласилась принять иностранную клиентку только глубокой ночью. И это очень волновало маркизу.

– Если бы я знала об этом заранее, – повторяла она, – я бы захватила сюда с собой хотя бы секретаря и лакея...

– Но вы же можете попросить в отеле дать вам охрану. По меньшей мере – переводчика, он может оказаться полезен...

– Нет. Я говорю на многих языках, вам это известно, мне не нужны никакие переводчики! Впрочем, прорицательница дала мне понять, что она не хотела бы видеть у себя в доме местной гостиничной прислуги. Вероятно, я могла бы обратиться в посольство Франции или Англии, но мне совсем не хочется, чтобы там узнали о том, что я нахожусь здесь, а главное, с какой целью. Понимаете, вот уже пятые сутки я верчусь в этом порочном круге в поисках решения. И вдруг вижу вас... Вы приехали – это какое-то волшебство!

Морозини рассмеялся и накрыл ладонью лежавшую на столе узкую длинную руку, украшенную прекрасным бриллиантом желтоватого оттенка. Что ж, в конце концов, они же – старые друзья...

– Вы хотите, дорогая, чтобы я проводил вас к этой женщине? Не вижу причин отказать вам в помощи, наоборот, это доставит мне удовольствие. Хотите – отправимся прямо сегодня же вечером?

– О! Вы просто прелесть! Саломея ответила на мое письмо – никаким иным образом нельзя договориться о том, чтобы она приняла клиента! – и написала, что ждет меня в течение семи дней. Четыре уже прошло. И еще при этом поставила свои условия...

– Боже мой, если бы все гадалки, которые морочат людям головы в Париже, Риме, Лондоне, Венеции и не знаю где еще на свете, были бы такими же привередливыми, у них бы не было ни гроша...

– Вы думаете? Мне кажется, что наоборот: то, что она настолько труднодоступна, и делает ей самую лучшую рекламу... Добавлю еще, что она принимает очень мало клиентов и берет за свои услуги очень дорого, но это не имеет значения.

– А что, может быть, вы и правы... Может быть, эта женщина просто очень ловкая коммерсантка...

– Нет-нет, ни в коем случае, она не такая! – горячо возразила маркиза Казати, и в голосе ее прозвучала смутная тревога. – Ей случалось говорить совершенно ужасные вещи, так я слышала. Она предсказала одному... Нет, я не хочу об этом говорить!

Альдо нахмурился, предложил своей собеседнице сигарету, дал ей прикурить и закурил сам.

– Мне кажется, вы настолько же боитесь идти туда, Луиза, насколько хотите этого. Вы думаете, ваши проблемы стоят такого риска?

Она отвела глаза, так чудовищно увеличенные макияжем, что казалось, на ней надета трагическая маска, и молча выпустила изо рта колечко дыма. Потом заговорила:

– Да. Я должна знать, даже если это принесет мне страдания... Нет ничего ужаснее сомнений и подозрений, друг мой.

С этими словами она встала из-за стола. Альдо только и оставалось, что последовать за ней в одну из тех гостиных, где подавали кофе. Оттуда открывался прекрасный вид на окрестности гостиницы, и клиенты получали несказанное наслаждение, глядя на раскинувшийся до самого горизонта волшебный город, само название которого уже будило фантазию. С высоты холма, на котором был расположен отель, за Золотым Рогом, где теснились корабли с разноцветными флагами, открывалась турецкая часть города, собственно Стамбул: узкие улочки царского квартала со старинными, еще времен императора Константина, крепостными стенами, тянущимися вплоть до садов Сераля со множеством деревьев; удивительное скопление крыш, куполов, садов, памятников древности, среди которых возвышались освещенные луной и словно пришедшие из восточной сказки шесть минаретов мечети султана Ахмеда, Голубиная мечеть и мощные контрфорсы знаменитой Айя-Софии – Софийского собора... Трепещущий лунный свет заливал поистине сказочную картину, Луиза и Альдо смотрели и не могли наглядеться, поглощенные каждый своими мыслями, каждый своими тревогами, теми, которыми им обоим не хотелось делиться даже с друзьями. Лакей в тюрбане, специально приставленный к этому важному делу, приготовил изумительный кофе, они выпили по нескольку чашечек, а затем, все так же молча, поднялись каждый к себе – переодеться для выхода на улицу, а маркиза еще и передала свои бриллианты горничной. Чуть позже они оба уже ехали в коляске, запряженной крепкой и весьма энергичной лошадью, по улицам Перы по направлению к порту, к Сладким Водам Европы, к лестницам Касима-паши, где находился старый морской арсенал, и вот уже перед ними расположенный по соседству квартал Хаскиой. Несмотря на то, что уже наступила ночь, было ясно видно: они попали, может быть, в самую бедную часть города. Деревянные домишки со стенами, разъеденными ветрами и солью, теснились вокруг древних синагог с торчащими под плоскими крышами выступами. Жалкие лавчонки с закрытыми ставнями часто занимали нижние этажи, время от времени виднелись открытые двери амбаров или складов или забранные крепкими решетками окна меняльных контор с перемычками, где была изображена звезда Давида, но, странное дело, если домишки казались ветхими, то их окна и двери были вполне новыми, а замки на них прочными и крепкими. На улицах вовсе не было людей...

– Вот мы и приехали, – вздохнула госпожа Казати, которая не впервые была в Константинополе, да к тому же еще побывала в этом квартале и днем, чтобы произвести разведку на местности. – Дом Саломеи совсем недалеко...

Действительно, фиакр вскоре остановился перед кедровой калиткой тонкой резьбы. Калитка вела в сад. Маленький бронзовый молоточек был привешен перед зарешеченным окошечком. Альдо постучал. Окошечко открылось, и маркиза назвала свое имя. После короткого ожидания появилась служанка. Она поклонилась гостям и повела их за собой по саду, где царили не разнообразные ароматы лета, а запах туи и жженого дерева. Они прошли по маленькой сверкающей чистотой передней и остановились на пороге просторной комнаты, освещенной подвешенным на цепях к низкому потолку бронзовым светильником. Прямо под лампой стояла женщина, и отсветы коротких язычков пламени плясали на ее одежде и волосах. Когда гости вошли в комнату, женщина молча поклонилась, но в этом поклоне не было и следа угодливости. Морозини с любопытством рассматривал гадалку, ему казалось, что он пронесся сквозь годы назад и попал в средневековье. Действительно, на Саломее был изысканный головной убор, какие носили в то время женщины Иерусалима, у нее было поразительной красоты лицо цвета слоновой кости и громадные темные глаза с проницательным взглядом, прямой, почти греческий нос, полные, четко обрисованные губы... В общем, внешность гадалки оказалась еще более яркой и впечатляющей, чем у самой Казати. Сколько Саломее лет, сказать было трудно: на вид едва ли больше тридцати, но, судя по тому, что говорили Луизе, она была известна как прорицательница довольно давно. Впрочем, неважно, сколько бы ей ни было, красота ее просто ослепляла...

Гадалка скользнула взглядом по клиентке, после чего посмотрела на Морозини настолько пристально, что тому стало не по себе... Он слегка поклонился.

– Вот перед вами та, кто нуждается в вашей помощи, мадам, – сказал он. – Я могу подождать в саду...

Саломея прошла в глубину комнаты, приподняла тяжелую бархатную занавеску.

– Там холодно. Пройдите сюда, здесь горит огонь...

У нее оказался низкий теплый голос, чуть хрипловатый, но это только добавляло ей очарования. Когда она стояла вот так у драпировки, поддерживая ее рукой с множеством тонких браслетов, то напоминала библейских героинь, из-за которых мужчины теряли головы. Вирсавию, Суламифь или ту самую Саломею, имя которой она носила... Та Саломея, которая свела с ума Ирода, та Саломея, что своим танцем добилась от царя обещания выполнить любое ее желание и попросила голову Иоанна Крестителя, та Саломея, должно быть, была очень похожа на эту... Под длинной желтой шелковой туникой, украшенной вышивкой, под тяжелыми ожерельями из янтаря, бирюзы, жемчуга и кораллов угадывались дивные линии тела, не просто восхитительного, но настолько волнующего, что Альдо про себя подумал: хорошо, что Луиза не взяла сюда с собой своего художника, из-за которого у нее и так слишком много беспокойства...

Обстановка в комнате, куда его отправили, была почти такой же, как в соседней: здесь все было подчинено удобству, глаз ласкали ковры, многочисленные подушки, занавеси из тяжелого шелка, прикрывавшие окно. От бронзовой жаровни исходило не только нежное тепло, но и тонкий аромат сандала. Служанка, которая только что проводила их к гадалке, появилась снова. На этот раз – с медным подносом, на котором стоял дымящийся кофе: видимо, чтобы скрасить ожидание...

Морозини уселся на диван, обитый бархатом кораллового цвета, царившего в этом доме наравне с ярко-желтым, и выпил, одну за другой, две чашки кофе: без этого, похоже, он бы заснул. Ему было до странности хорошо здесь, он расслабился так, как не мог себе позволить расслабиться уже несколько недель. Время словно остановилось, он не мог бы сказать, долго ли продолжалось гадание, и, когда Саломея снова приподняла занавеску и заглянула к нему, улыбнулся ей, сказав:

– Как, уже?

Лицо прорицательницы смягчилось, перестало быть таким гордым и неприступным, она одарила князя бесконечно ласковой улыбкой:

– Раз вам показалось, что прошло мало времени, значит, вам у меня хорошо!

– Вы правы, так оно и есть...

Увидев Луизу Казати, он понял, что она страшно взволнована. Наверное, она даже всплакнула, потому что принялась спешно наводить порядок в своем макияже, делавшем ее похожей на лунного Пьеро. Тем не менее Альдо догадался, что она довольна. Возможно, Саломее удалось рассеять ее сомнения, избавить от подозрений? Две женщины церемонно распрощались, и Казати королевской походкой направилась к двери, как всегда напоминая примадонну, покидающую подмостки, но в момент, когда Альдо, в свою очередь, поклонился и собрался уходить, прорицательница схватила его за руку.

– Скоро тебя ждет большая опасность. Приходи ко мне на следующую ночь в этот же час. Один!

Он открыл было рот, чтобы задать вопрос, но она сделала ему знак молчать, жестом указав на высокий черный силуэт, скользнувший в прихожую. Морозини покачал головой, улыбнулся и ничего не сказал. Несколько минут спустя он уже ехал рядом со своей спутницей в коляске, продвигаясь через ночь, которая чем ближе к утру, тем становилась темнее.

В течение всей поездки они не обменялись и парой слов... Луиза, съежившись в своем уголке, казалось, задремала, и Альдо вовсе не хотелось возвращать ее к реальности. Только когда фиакр подъехал к дверям «Пера-Паласа» и портье гостиницы, открыв дверцу, помог маркизе выйти из экипажа, она вдруг объявила:

– Это на самом деле совершенно удивительная женщина, я ни секунды не жалею о том, что отправилась в это путешествие, но не вернусь сюда никогда!..

– Почему же?

– Она говорит слишком правдивые вещи!

Потом Казати своим обычным царственным жестом протянула Альдо руку для поцелуя, а когда тот склонился над ней, добавила:

– Спасибо, друг мой, что проводили меня, но я думаю, что завтра нам не удастся увидеться: я намерена проспать до самого отхода поезда. Хочу поспать и подумать.

– Тогда я желаю вам приятного возвращения домой, Луиза. Я был счастлив провести этот вечер с вами.

– Вы останетесь здесь, в этом городе?

– Да, думаю, что пробуду в Стамбуле еще несколько дней. Я же вам говорил: есть дела, которые надо уладить.

– Наверное, вам предстоит откопать еще какое-то чудо из чудес? Как бы мне хотелось задержаться и посмотреть, но, что поделаешь, надо возвращаться... Удачи вам!

– А вам – счастливого пути!

5. Топкапы-сарай

Видаль-Пеликорн приехал следующим поездом, и приехал не один. Большой трансевропейский экспресс ходил всего три раза в неделю, и, поскольку даты более или менее совпадали, Морозини отправился встречать поезд. Среди моря шляп пассажиров с Запада и тюрбанов носильщиков он отыскал взглядом долговязую фигуру и лондонскую фуражку друга и помахал ему рукой. Но, подойдя поближе, увидел, что Адальбера сопровождает прелестная юная особа. Из-под бежевой шляпки выбивались светлые кудряшки, хорошенькие голубые глазки смотрели ясным и невинным взглядом, круглое личико украшали ямочки, стройное и подвижное тело облегал превосходно сшитый бежевый костюм, открывавший очень красивые ноги с чуть, пожалуй, великоватыми ступнями, элегантно обутые в туфли из такой же светло-коричневой кожи ящерицы, что и сумка. На плечи незнакомки был небрежно накинут просторный дорожный плащ из тонкой шерсти. Опытным глазом Альдо безошибочно определил в ней англичанку – сомнений быть не могло, этот фарфоровый оттенок кожи дарят только окрестности Гайд-парка, – но англичанку, одевающуюся в Париже и притом не лишенную средств к существованию. Дальнейшее лишь подтвердило верность его выводов.

– А, ты здесь! – воскликнул, увидев венецианца, сияющий от радости археолог. – Позвольте, дорогая моя, представить вам князя Морозини, моего друга, о котором я столько вам рассказывал. Альдо, это мисс... или, вернее, достопочтенная Хилари Доусон, моя коллега. Мы познакомились в вагоне-ресторане в первый же вечер пути.

– Неужели и правда коллега? – удивился Альдо, склоняясь над маленькой ручкой, затянутой в светло-коричневую, в тон сумке и туфлям, перчатку. – В это почти невозможно поверить...

– Да почему же? – спросила она.

– Потому что я в жизни своей не встречал археолога, который хоть отдаленно напоминал бы вас. Типичный представитель этой корпорации скорее усат, бородат, желчен, не моложе сорока и с пылью веков, въевшейся под ногти...

– Ну и портретик вы нарисовали! – весело произнесла она. – Я очень рада, что не подхожу под это описание, и тем не менее могу вас заверить, что действительно принадлежу к числу служащих Британского музея.

– Что ж, придется мне примириться с этой очевидной истиной.

Под легкомысленной любезностью сказанных им слов Морозини старался скрыть смутное беспокойство. Ему совершенно не нравились ни сияющая физиономия его друга, ни что-то слишком уж нежные взгляды, которые тот расточал своей новой знакомой. Влюбиться в девицу, сбежавшую зачем-то на Восток из Британского музея, представлялось Альдо самым неуместным, что только можно было совершить в данных обстоятельствах. У него оставалась слабая надежда на то, что это прелестное создание поселится у какой-нибудь подруги или у родственников. Но и эта надежда вскоре рассеялась: достопочтенная Хилари Доусон, как и все прочие, остановилась в «Пера-Паласе», и Альдо пришлось дожидаться, пока она со всеми своими чемоданами и картонками поднимется к себе в номер. Только после этого он смог приблизиться к Адальберу, который внезапно превратился в мечтателя и смотрел вслед возносившейся ввысь в кабине лифта стройной фигурке с тем вдохновенным видом, с каким Ламартин, должно быть, созерцал волны воспетого им озера.

– Ну, разве она не восхитительна? – изрек археолог со вздохом, который окончательно вывел из себя Морозини.

Схватив Адальбера за руку, он буквально приволок его в бар, в этот час почти безлюдный.

– Я никогда не стану восхищаться созданием, только что выпорхнувшим из Британского музея, и мне очень хотелось бы запретить тебе с ней связываться! Похоже, ты несколько спятил, раз притащил к нам эту девицу, которая скорее всего немедленно начнет совать в наши дела свой хорошенький носик.

– Да что это на тебя нашло? Почему ты во всем видишь только плохое? – обиделся Адальбер, уязвленный в своих лучших чувствах.

– Не во всем, но английская археологиня – это последний человек, который мог бы нам в существующих обстоятельствах понадобиться. Зачем она сюда явилась? Она тебе что-нибудь рассказала на этот счет?

– Разумеется! Мы заговорили о работе во время первого же ужина в поезде. Хилари пишет трактат о китайском фарфоре, и она добилась от турецкого правительства разрешения изучить собранную в Старом Серале огромную коллекцию, состоящую из столовой посуды султанов и полученных этими султанами подарков.

– А в ответ ты, утонув в ее голубеньких глазках, доверчиво поведал ей, что мы с тобой собрались в Стамбул ради того, чтобы отыскать пару изумрудов...

– Ну все, прекрати! Хватит! Во-первых, я вовсе не тонул в ее голубеньких глазках, я всего лишь нахожу ее глаза очаровательными, и только. Во-вторых, я сказал ей, что мы интересуемся сокровищницей тех же самых султанов, – признай, это вполне естественно для такого специалиста, как ты, – и что мы собираемся туда заглянуть...

– А разрешение, надеюсь, ты получил?

– Конечно. Без него я не приехал бы... И в-третьих, мне не хотелось бы, чтобы ты вмешивался в мою личную жизнь. Я-то ни разу тебя не упрекнул, пока ты с ума сходил по некой обворожительной польке...

– Оставь ее прах в покое! – резко оборвал его Морозини.

– Я и не собираюсь нарушать его покой, я только пытаюсь объяснить тебе, что я тоже не деревянный чурбан и что у меня тоже есть живое сердце. Что, я не имею на это права?

– Ладно, признаю твою правоту, – вздохнул Морозини, – и даже прошу у тебя прощения... Но согласись, что эта прелестная девушка появилась очень уж некстати...

«Или очень уж кстати», – прибавил он мысленно, хотя вслух, разумеется, этого не произнес. Он невольно сопоставил появление достопочтенной Хилари Доусон с предостережением ясновидящей, над которым, впрочем, до сих пор запрещал себе задумываться: «Тебе грозит опасность...» Может быть, это было глупостью, граничившей с безумием, но он пообещал себе принять приглашение гадалки, хотя откладывал это со дня на день уже пятые сутки после отъезда Луизы Казати.

– О, поверь мне, ничего страшного в этом нет, – отозвался Адальбер со своей обычной добродушной улыбкой, – и я не предполагал, что ее присутствие может настолько тебя раздражать. Неужели твоя поездка в Прагу привела тебя в такое нервное состояние? Ты привез оттуда какие-то неприятные известия?

– Хуже не придумаешь. Иегуда Леви умер, и на эту ниточку нам больше рассчитывать не приходится.

– Это очень печально, но, вполне может быть, не так уж трагично. Я-то уверен в том, что камни уже много веков преспокойно дремлют среди оттоманских сокровищ...

– Если только какой-нибудь из этих султанов – например, почему бы не Мурад Второй? – не додумался завещать похоронить их вместе с собой... Вспомни наши богемские приключения! А если мое предположение верно, нам на этот раз придется вскрывать уже не заброшенную могилу в глухом лесу, а гробницу в мечети посреди Бурсы!

– Ну, скажи, почему надо сразу представлять себе самое худшее?

– Не знаю. Может быть, потому что меня недавно предупредили об угрожающей мне опасности. И, поскольку мы так прочно с тобой связаны, эта опасность, наверное, угрожает не только мне, а и тебе тоже.

– Кто мог тебе такое сказать? Прорицательница какая-нибудь? Гадалка?

– Молодец, сообразил! Стопроцентное попадание!

Голубые глаза Адальбера округлились от удивления: он-то думал, что всего-навсего удачно пошутил.

– Ты что, теперь к гадалкам ходишь? Вот уж от кого я этого не ожидал.

– Нет, конечно. Просто так вышло, что мне пришлось встретиться с одной из таких женщин... Давай закажем еще по стаканчику, и я тебе все расскажу!

Потягивая из бокала сухой мартини, Альдо рассказал о случайной встрече с маркизой Казати; и о том, как ему пришлось ее проводить к Саломее; и обо всем, что произошло у ясновидящей... Наконец он повторил фразу, которой та приглашала его прийти снова в любое время.

– И ты так до сих пор и не зашел к ней? Я на твоем месте полетел бы на крыльях на следующий же вечер! Это же чертовски волнующая история!

– Слишком волнующая! Не прими меня за самовлюбленного хлыща, но я достаточно хорошо умею читать в женских глазах, и в глазах Саломеи я прочел нечто вроде приглашения. Понимаешь, что я имею в виду? И тогда я подумал, что она заговорила об опасности только для того, чтобы раздразнить мое любопытство...

– Вполне возможно, и в таком случае я плохо представляю себе, как бы ты мог, живя в постоянной тревоге из-за Лизы, соответствовать желаниям прекрасной еврейки. И все-таки не забывай о том, что сказала тебе твоя Казати: «Она говорит слишком правдивые вещи!» Может быть, стоило бы все-таки к ней сходить и узнать, в чем дело? Если хочешь, я пойду с тобой...

– Спасибо, старина, но я уже могу обходиться без няньки! И я лучше сумею устоять перед этой Саломеей, чем старик Ирод, даже если она вздумает проплясать передо мной танец семи покрывал!.. Ладно, давай на время обо всем этом позабудем и вернемся к Топкапы-Сараю. Значит, у тебя есть необходимое нам разрешение?

– Посольство не чинило ни малейших препятствий. Завтра же мы отправимся во дворец и начнем переговоры. И не беспокойся, Хилари с нами не пойдет: у нее встреча назначена на послезавтра...

Слабое, но все-таки утешение!

На следующий день Ортакапы – тяжелые стрельчатые ворота, заключенные между двумя восьмиугольными башнями с островерхими крышами, – приоткрылись перед Альдо Морозини и Адальбером Видаль-Пеликорном, одетыми как подобает элегантным деловым людям. Эти Срединные ворота и вели в Топкапы-Сарай, дворец Пушечных Ворот, и в прежние времена лишь султаны имели право въезжать в них верхом. Впрочем, если не считать вида транспорта, по этой части здесь ничего не изменилось, потому что машину, на которой приехали Альдо с Адальбером, им пришлось оставить снаружи.

У обоих друзей при виде дворца перехватило дыхание: им показалось, будто они входят в замок Спящей красавицы. В последней четверти прошлого века султаны постепенно перебрались из Старого Сераля, где было слишком много трагических призраков, в новую резиденцию Долма-Бахчу, выстроенную на берегу Босфора. Впрочем, и Мустафа Кемаль Ататюрк, новый правитель Турции, приезжая в Константинополь, любил там работать.[7] Войдя во двор Дивана, куда вели ворота, некогда закрывавшиеся за приговоренными к смертной казни, Морозини ощутил явственное удовольствие оттого, что этот дворец оказался сонным приютом теней. Ему очень не хотелось бы увидеть здесь суетливых служащих, снующих взад и вперед с пером за ухом и папками под мышкой. Здесь, в этом дворе, где росли столетние платаны и кипарисы и откуда в просвете между зданиями служб Сераля открывался прекрасный вид на Мраморное море, мечта могла тем легче расправить крылья, что правительство, похоже, заботилось о садах. Они содержались в куда большем порядке, чем залы, в которых некогда проходили судебные заседания, или комнаты султанов и их приближенных-мужчин – к помещениям бывшего гарема и близко подойти было нельзя! – где слой пыли покрывал и черные, и белые мраморные плиты, и позолоченное дерево, и даже чудесные старинные изразцы стен.

У человека, встретившего их у входа в бывший зал суда – здание с колоннадой под крышей с широким навесом, из-под традиционной черной одежды выглядывал воротничок с отогнутыми концами, а на голове красовалась феска, напоминавшая куличик, вылепленный из красного песка еще неумелыми детскими руками. При каждом движении, стоило ему повернуть голову, вокруг фески начинала порхать длинная шелковая кисть. Лицо было почти полностью скрыто огромными закрученными усами и сверкающими стеклами пенсне. На виду оставался лишь выдающийся нос, из-под усов торчали, как у зайца, два передних зуба, а подбородка, казалось, не было вовсе. Вот таким был Осман-ага, неусыпно охранявший оставшиеся в полной неприкосновенности сокровища бывших своих хозяев; правда, ему помогали вооруженные до зубов стражи, которых становилось все больше по мере приближения к кладовым. И это зрелище лишало прелести и прекрасные здания, и чудесные сады, и восхитительный вид на синюю морскую даль.

– Как неприятно здесь их видеть! – заметил Морозини, незаметно указав другу на одного из этих охранников. – На мой взгляд, они несколько портят пейзаж...

– Да ладно! Раньше вместо них были янычары, ничуть не более привлекательные, хотя, конечно, выглядели они куда более живописно...

Вслед за Осман-агой они вошли в небольшую комнату, всю обстановку которой составляли стол, заменявший письменный, стул и множество толстых книг в выцветших красных переплетах. Перед роскошной тяжелой бронзовой дверью стояли два солдата с ружьями наготове...

– Вам разрешено посетить сокровищницу, – сказал хранитель. – И все же позвольте подвергнуть вас небольшой процедуре.

Еще два солдата, вошедшие вслед за ними, тотчас принялись обыскивать посетителей под одобрительным взглядом Осман-аги.

– Дипломатия – это само собой, – елейным тоном пояснил тот, – а предосторожность никогда не бывает излишней. Прибавлю к этому, что при выходе вас снова обыщут... Разумеется, при этом мы принесем вам наши нижайшие извинения!

– Доверия ни на грош, – проворчал Морозини, который терпеть не мог, чтобы к нему прикасались чужие руки. – Я-то думал, что любезное разрешение, выданное вашим правительством...

– Несомненно, несомненно! Но даже самым выдающимся людям иногда бывает трудно устоять перед искушением... Через несколько минут вы и сами поймете, почему мы так поступаем.

Стражи отворили бронзовую дверь, она с чудовищным скрежетом медленно повернулась, и перед вошедшими открылись два просторных зала, освещенные слабым светом, лишь проникающим через крохотные окошки в барабанах высоких, словно в мечети, куполов, заменявших потолки. Ночью залы освещались лампами, свисавшими на цепях из центра каждого купола, но Альдо с Адальбером на них и не взглянули, настолько их заворожило представшее перед ними зрелище.

– Да это пещера Али-Бабы! – прошептал в изумлении один.

– Точно. Кажется, мы попали в какую-то из сказок «Тысячи и одной ночи», – отозвался другой. – Я действительно начинаю понимать причину их недоверия: здесь столько искушений!

И впрямь, захватить что-то с собой казалось неправдоподобно легким делом. Надо было всего лишь наклониться и запустить руку в один из больших медных или бронзовых тазов для варенья, до краев наполненных одни – аметистами или бирюзой, другие – розовыми бериллами, александритами, топазами и другими полудрагоценными камнями. Более дорогие – алмазы, рубины, изумруды, жемчуга и сапфиры – украшали множество обиходных предметов, посуду, кофейные или чайные сервизы, вазы, кувшины, а над всем этим возвышались четыре трона различных эпох, один другого пышнее. Здесь же было и оружие, роскошное, с насечками золотых и серебряных узоров и украшенное прекрасными камнями. В числе прочего был великолепный кинжал, висевший поверх кафтана из золотой парчи – в этом же зале находились и парадные одежды – и украшенный тремя изумрудными кабошонами такой красоты, что у Альдо сердце дрогнуло. Тем не менее он быстро опомнился: ведь они пришли сюда не за этим! В представленной им своеобразной экспозиции было полным-полно и драгоценных украшений, кое-как разложенных в витринах, и среди них – сказочный розовый бриллиант, ограненный в форме сердца. Камней было слишком много, и, глядя на все эти несметные богатства, друзья почувствовали себя немного растерянными и даже подавленными: как можно здесь хоть что-нибудь найти, когда прекраснейшие в мире драгоценности лежат чуть ли не кучами?

– Красиво, правда? – произнес Осман-ага, явно очень гордый тем, какое впечатление произвели сокровища на этих гяуров, с которых всегда так трудно бывает сбить спесь, уж очень они самодовольные.

– Великолепно, – совершенно искренне признал Альдо, – но я надеюсь, что у вас все же существует опись всего этого богатства. Хотя и не представляю, как это можно описать!

– Для молодой Турции нет ничего невозможного! Все учтено, вплоть до самого мелкого камешка, все записано в книги, которые находятся в соседней комнате.

– И вы знаете, где... где помещается каждый предмет?

– Это немножко другое дело. Знаем... в общих чертах. К примеру, вот здесь лежат тысяча сто двадцать три аметиста, – пояснил он, указывая на первую попавшуюся чашу.

– В таком случае не могли бы вы сказать нам, – перебил его Адальбер, – где находятся драгоценности, принадлежавшие султану Мураду Второму, отцу Завоевателя? Мы пишем о нем книгу, и нам необходимы все подробности, какие только можно найти...

Хранитель сокровищницы жестом бессилия широко развел руки:

– Они здесь, среди всех других, и это вполне естественно, потому что после Мурада их носил его прославленный сын, а после того – его наследники. Наиболее старинные драгоценности находятся вот в этой витрине.

– Не могли бы вы ее открыть? Довольно трудно разглядеть, что там внутри. Дело в том, что драгоценности лежат... в некотором беспорядке.

– Но ведь это лишь усиливает впечатление богатства и роскоши! Разве не так?

– Тем не менее эти витрины меня несколько шокируют: в древние времена довольствовались тем, что складывали драгоценности в ларцы. А то, что мы видим, слишком напоминает прилавок торговца и, как мне кажется, выглядит не совсем достойно!

Вытащив из кармана маленький ключик, Осман-ага открыл указанный ему длинный стеклянный ящик, и Морозини, запустив туда длинные ловкие пальцы, стал поочередно извлекать украшения и раскладывать их на соседней витрине. Но ничего, напоминавшего «Свет» и «Совершенство», он не нашел. Вот разве что золотую цепь, к которой была подвешена очень крупная грушевидная жемчужина с чудесным блеском, и эта жемчужина явно должна была дополняться двумя другими камнями, потому что по обеим сторонам от нее висели пустые колечки...

– Изумительно! – снова вполне чистосердечно восхитился он. – Но ведь это ожерелье неполное. Думаю, это та самая цепь, которую видел один бургундский путешественник XV века в Адрианополе на груди у султана. Описание жемчужины, которое он оставил в отчете о своих приключениях, как будто в точности соответствует тому, что мы видим, но он упоминал еще о двух изумрудах...

Осман-ага неожиданно разнервничался. Поспешно выхватив цепь из рук Морозини, он бросил ее как нечто, не имеющее ни малейшей ценности, на пыльное сукно, устилавшее дно «прилавка», сгреб туда же прочие украшения, заботливо разложенные венецианцем на стекле соседней витрины, захлопнул крышку и запер ее на ключ.

– Да что это с вами? – удивился Адальбер, который наблюдал за ним с любопытством энтомолога, присматривающегося к какому-нибудь редкому насекомому. – Вам что – не нравится эта жемчужина? Но ведь она очень красивая...

– Конечно, красивая, но у меня создается впечатление, что тут прямо-таки настоящий заговор! – воскликнул хранитель сокровищницы с внезапной яростью – Зачем всем этим людям почти одновременно понадобились именно проклятые камни? Правда, у каждого находился какой-нибудь предлог, но я все-таки поговорю с министром и думаю, что в результате никого больше в сокровищницу не пустят!

– Неужели нас так много? – удивившись, поинтересовался Морозини.

– На мой взгляд, многовато. Так что давайте, господа, мы с вами на этом расстанемся!

– Погодите минуточку! К вам приходило много посетителей, которые интересовались бы вот этим ожерельем?

– Да уж, я бы сказал, даже слишком много! Вы – третий и четвертый!..

– А кто приходил до нас?

– Понятия не имею. Какой-то мужчина, какая-то женщина... И вообще, вас это не касается!

– Еще одну минутку! – остановил его Адальбер. – Почему вы называете исчезнувшие изумруды проклятыми камнями?

– Это тоже вас не касается. В любом случае в сокровищнице их давным-давно уже нет! Слуга покорный, господа, всегда рад оказать услугу!

Произнося эти любезности, Осман-ага одновременно ущипнул себя за правое ухо, потом тихонько свистнул и трижды постучал по столу.

Охрана двинулась к посетителям с явным намерением без лишних церемоний вывести вон, и Альдо с Адальбером распрощались с хранителем с максимальной скоростью и минимальной вежливостью.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – спросил Адальбер, пока они вдвоем шли через сад. – Похоже, не мы одни интересуемся «Светом» и «Совершенством», которые здесь называют «проклятыми камнями». У этого типа вид был вроде бы даже испуганный?

– Еще какой испуганный! Видел, какую пантомиму он разыграл перед тем, как выпроводить нас за дверь?

– Ты имеешь в виду, что он дернул себя за ухо, свистнул, а потом постучал по столу? Я едва удержался от смеха: он был прямо-таки неотразим, когда все это проделывал!

– Хорошо сделал, что удержался: здесь считается, что подобные манипуляции предохраняют от сглаза, только стучать надо обязательно по деревянному предмету!

– Хотел бы я знать, что за всем этим кроется?

Альдо устало пожал плечами.

– А я сейчас даже и не уверен, что меня это интересует. Во всем случившемся я вижу только одно: нить снова оборвалась! И думаю только об одном: куда нам теперь податься?

– Во всяком случае, одно утешение у нас остается: если нить оборвалась для нас, то она оборвалась и для наших конкурентов, а конкуренты, по-видимому, у нас объявились, и их не так уж мало. Но я с тобой согласен: удар оказался жестоким, – я ведь был совершенно уверен в том, что мы сегодня же увидим собственными глазами «Свет» и «Совершенство»...

– И затем нам пришлось бы искать способ извлечь их оттуда как-нибудь так, чтобы нас не пристрелили на месте или же не арестовали за кражу и потом расстреляли, что, в общем, одно и то же... Турки, похоже, начисто лишены чувства юмора... И все же, если поразмыслить, я начинаю спрашивать себя...

Он остановился в тени кипариса и, чтобы дать себе время подумать, закурил, задержав взгляд на прелестной беседке, увенчанной чем-то вроде приплюснутого сверху купола.

– Ну, и о чем же ты размышляешь? – нетерпеливо поинтересовался Адальбер.

– Если бы мы смогли узнать, почему еврейские «Свет» и «Совершенство» здесь называют «проклятыми камнями», может быть, мы к чему-нибудь и пришли бы. Ты не знаешь историка или, может быть, какого-нибудь археолога, который...

– Археолог никогда не бывает «какой-нибудь»!

– Хорошо, пусть не какой-нибудь! Так вот, кого-то, кто хорошо был бы знаком с историей оттоманских султанов?

– Я-то нет!.. Зато ты знаком с человеком, который мог бы оказаться нам весьма и весьма полезным!

– Не понимаю, кого ты имеешь в виду?

– Твою гадалку!

– Она смотрит в будущее! А вовсе не в прошлое.

– Для таких женщин, как она, прошлое всегда имеет значение, а твоя прорицательница к тому же еще и еврейка. Для евреев же память о прошедших веках священна. Кроме того, она предупредила тебя о том, что тебе угрожает опасность...

– Я, кажется, уже высказал тебе все, что думаю на этот счет.

– Может быть, и так, синьор Казанова! Но не мог бы ты хоть ненадолго забыть о своей царственной особе? Опасность скорее всего реальна, потому что, кроме нас, есть другие люди, которые ищут изумруды. Если она и впрямь что-то знает или что-то заметила в тебе, это может оказаться интересным.

– А если она ничего такого не увидела? Если я был прав?

– Ну, так ты напустишь на себя добродетельный вид, скажешь ей, что ты – верный муж, потреплешь барышню по щечке и отправишься восвояси. Вот так, ничего сложного, и я думаю, что попытаться все-таки стоит.

– Ты прав. У нас не остается выбора. Я пойду к ней сегодня же ночью...

– ...а я подожду тебя в машине и буду поглядывать, что делается в окрестностях ее дома.

– Только сначала мы попробуем сделать еще одну вещь.

Покинув Топкапы-Сарай, они отправились на Большой Базар, где собрались представители всех корпораций, в особенности – ювелиры, торговцы драгоценностями и антиквары. Морозини по опыту знал, что иногда удается – при условии, что ты по-настоящему разбираешься в этом! – откопать там совершенно удивительные находки, а иногда и получить очень ценные сведения. Сверившись со своей записной книжкой, Морозини без труда отыскал посреди огромного крытого рынка, весьма живописного под стрельчатыми сводами, лавочку торговца, специализирующегося на старинных драгоценностях: она была, вне всяких сомнений, самой красивой из всех, но в то же время и самой скромной и наименее посещаемой. Дверь не была распахнута настежь, как у других, а в витрине, затянутой черным бархатом, была выставлена всего лишь одна вещь: на этот раз старинный женский пояс, составленный из широких колец, украшенных чеканкой и россыпью бирюзы, жемчуга и оливинов восхитительного светло-зеленого оттенка. На звонок вышел служитель. После того как Морозини назвал себя, он проводил гостей в рабочий кабинет со сводчатым потолком, где их встретил человек лет пятидесяти, дородный и одетый примерно так же, как Осман-ага, с той разницей, что его одежда была из тонкого черного сукна и сшита у хорошего портного. Лицо хозяина лавки, разумеется, тоже украшали усы, но скорее монгольского типа. Ювелир, которого звали Ибрагимом Фахзи, встретил венецианского собрата и его спутника с той изысканной вежливостью, какой отличаются восточные люди, если им удается избежать поэтических излишеств, но при этом ухитрился не утратить деловой хватки:

– Я не знал, что вы прибыли в наш город, и, по-моему, вы здесь впервые. Тем не менее я не слышал ни об одном аукционе, который мог бы привлечь внимание наших друзей с Запада...

– По той простой причине, что в ближайшее время ничего такого и не предвидится. Мы с моим другом Видаль-Пеликорном предприняли это путешествие с двойной целью: не только ради своих исследований, но и ради удовольствия открыть для себя прекрасный, завораживающий город, дышащий историей.

Фахзи хлопнул в ладоши, и тотчас появился поднос с традиционным кофе. Слуга поставил его на низкий столик и удалился.

– Кто-кто, а я не стану протестовать, когда наш царственный город называют прекраснейшим, я очень люблю слушать похвалы его красоте. Но не покажусь ли я вам нескромным, если спрошу о предмете ваших исследований?

– Разумеется, драгоценности. Когда тобой владеет такая страсть, она уже не проходит. Собственно говоря, мы с моим другом пишем книгу. Нас особенно интересуют пропавшие драгоценности, которым выпало сыграть важную роль в истории народов. Например, знаменитое ожерелье французской королевы Марии-Антуанетты... Хотя похитители разделили его на части, нам все же удалось отыскать какие-то следы. Или изумруд, который Птолемей подарил римлянину Лукуллу, с выгравированным на нем его портретом... А еще «Три брата» – прославленные рубины, которые носил на шляпе Карл Смелый, герцог Бургундии.

– Очень интересно! И вы думаете, что сумеете все это отыскать? Даже сами камни? Правда, ходят слухи, будто вам удалось найти знаменитую пектораль Иерусалимского Первосвященника...

– Мало ли что рассказывают, – отозвался Морозини, неприятно удивленный тем, что столь тщательно оберегаемый секрет стал широко известен, и не намеренный распространяться на эту тему. – И вы не можете не знать, что в любом, кто занимается нашим ремеслом, рядом с коллекционером дремлет сыщик. Нет лучшего развлечения, чем идти по следу, – прибавил он несколько легкомысленным тоном, чтобы турок не догадался о том, насколько в действительности серьезны его поиски...

– И след ведет сюда, в Константинополь? В нашей истории нет ни одной из тех, так сказать, знаменитых драгоценностей, чьи приключения стали известны всему свету и с которыми нередко связываются различные суеверия.

Морозини пожал плечами.

– Не столько суеверия, сколько знаменитые проклятия. Вы, может быть, в них не верите, и вы правы, поскольку их породила лишь человеческая алчность. Тем не менее мы слышали о древних камнях, пропавших из сокровищницы султанов и называемых «проклятыми камнями»...

Широкая физиономия ювелира, казалось, внезапно превратилась в восковую маску.

– От кого вы о них слышали?

– О, это не имеет ни малейшего значения! – небрежно отозвался Альдо. – От одного приятеля-турка, с которым я встретился в Париже.

– И... этот друг больше ничего вам о них не рассказал?

– Право, нет. Разве что... Ах да, что, начиная с XV века, их якобы больше никто не видел. Один французский путешественник любовался ими, когда они украшали грудь султана...

Ибрагим Фахзи расхохотался, и его смех показался Адальберу, молча за ним наблюдавшему, несколько натянутым.

– А-а, старая легенда о смерти отца Мехмеда II, якобы отравленного из-за пары изумрудов? Детские сказки! Просто смешно. И не думайте за это ухватиться! Вашей книге это ничего не даст, может только вызвать недоверие у читателей.

– Легенда? Ну и что же? – мягко повторил за ним Морозини. – Мне всегда казалось, что у истоков легенды зачастую можно отыскать истину.

– Только не в этом случае! И я даже не смогу как следует пересказать вам эти бредни. А что вы скажете о поясе, который я выставил в своей витрине?

Альдо понял, что тема закрыта, похвалил, как только мог, украшение, о котором шла речь, и гости расстались с хозяином ювелирной лавки, по крайней мере, внешне, наилучшими друзьями.

– И все-таки этот заговор молчания выглядит более чем странно! Осман-ага выходит из себя, стоило только заговорить об изумрудах, а Ибрагим Фахзи, едва речь коснулась пустой, по его же словам, легенды, начинает принужденно смеяться. Что, по-твоему, это означает?

– Может быть, мы слишком близко подошли к какой-то государственной тайне?

– И сколько ей сейчас веков, этой тайне? Сейчас, когда Оттоманская империя превратилась в воспоминание?

– Мустафа Кемаль Ататюрк, правитель, установивший новый режим, держится за эти воспоминания. Он ополчился против тиранической монархии, а вовсе не против истории страны, которой он гордится. Все, что принадлежит славному прошлому, принадлежит и ему. Тем более что власть Ататюрка, которая держится на его исключительной личности, может быть, превосходит власть султанов.

Вернувшись в отель, они застали там Хилари Доусон, которая проявляла все признаки сильнейшего недовольства, порожденного жестоким разочарованием: у нее отобрали выданное ей разрешение осмотреть коллекцию фарфора, хранившуюся в Старом Серале.

– И без каких-либо объяснений! – восклицала она, размахивая только что полученным официальным извещением. – Мне только и сообщили, что при нынешнем положении вещей в Топкапы-Сарае меня уже не могут туда пустить. Но вы-то там побывали? Вы заметили что-нибудь такое, что оправдывало бы подобные меры? Может быть, там ведутся какие-то реставрационные работы?

– Дворец в этом крайне нуждается, – ответил Альдо, – но ничего похожего мы не заметили.

– Ну, так что же все это значит? Что я такого сделала этим людям?

В прелестных голубых глазах англичанки сверкали слезы, и она выглядела настолько трогательно, что Альдо почувствовал, как начинают таять его предубеждения.

– К сожалению, посольства теперь находятся не здесь, а в Анкаре, куда Ататюрк в двадцать третьем году перевел все правительство. Вам придется решить, стоит ли ваша работа поездки туда. Но, может быть, консул Великобритании смог бы вам помочь? Вы ведь – дочь лорда, и все английские двери должны перед вами распахиваться?

– Но меня-то интересуют вовсе не английские, а турецкие двери, так что в этом случае мне лучше бы оказаться немкой, чем англичанкой. Мне и так стоило огромного труда получить это разрешение...

– Должно быть, просто какое-то недоразумение, – произнес Адальбер с такой влюбленной улыбкой, что Морозини немедленно захотелось надавать ему пощечин. – Я могу сходить с вами к вашему консулу, а если хотите, то и к французскому...

Она взглянула на поклонника с сомнением.

– А вас-то сегодня утром впустили? Вы удовлетворены?

– И да, и нет, – ответил Адальбер. – Скажем, поначалу все шло вполне прилично, но мы очень быстро поняли, что оказались нежеланными гостями. Ну, не стоит так расстраиваться! Ничто еще не потеряно, и вы слишком прелестны для того, чтобы кто-нибудь мог надолго перед вами устоять. В конце концов мы обязательно получим для вас это разрешение...

– До чего же вы милый! Какое счастье, что я вас встретила, – вздохнула она, улыбнувшись так, что Альдо сразу же почувствовал себя лишним.

– Ну, хорошо, – непринужденно бросил он, – пожалуй, пора мне вас оставить. Разбирайтесь со своими консульствами, а я тем временем позвоню в Венецию, хочу узнать, что делается у меня дома...

– Конечно, позвони! – рассеянно отозвался Адальбер. – А я сейчас же займусь делами мисс Хилари. Встретимся за ужином!

Даже когда все идет из рук вон плохо, иногда случаются приятные сюрпризы, и на этот раз Альдо пришлось дожидаться всего час, прежде чем его соединили с Венецией. К телефону подошел Анджело Пизани, и в его голосе явственно послышалось облегчение...

– Наконец-то! Наконец-то! – воскликнул молодой секретарь. – Вы даже представить себе не можете, дон Альдо, до какой степени я рад вас слышать.

– Вы так беспокоились?

– Правду сказать, ужасно, а господин Бюто – еще сильнее, чем я. В ответ на нашу телеграмму из «Царя Давида» сообщили, что вы уехали из Иерусалима, и с бароном Ротшильдом нам тоже связаться не удалось...

– Потому что сейчас он должен быть где-то в Богемии. Мы с ним расстались примерно месяц тому назад, его срочно туда вызвали.

– Да, конечно, но разве вы не должны были уже вернуться?

– Но я же написал господину Бюто! Разве он не получил моего письма?

– Никаких писем не было, и он очень переживает.

Морозини чуть было не сказал, что он-то сам переживает куда сильнее, но вовремя прикусил язык и дальше распространяться не стал.

– Ну, хорошо, вот я и нашелся. Что у вас там делается?

– Э-э... я предпочел бы, чтобы вам рассказал об этом сам господин Бюто.

– Так позовите же его! И побыстрее! Связь может с минуты на минуту прерваться.

– Так ведь его же здесь нет! – простонал Анджело, похоже готовый расплакаться. Однако его голос внезапно повеселел: – Нет, вот он как раз идет сюда!

Еще мгновение, и в трубке зазвучал мягкий, хорошо поставленный голос бывшего наставника Альдо, ставшего со временем поверенным в его делах. Но на этот раз Морозини уловил в голосе всегда удивительно спокойного Ги Бюто несвойственный тому оттенок раздражительности.

– Где только вас черти носят, Альдо? Мы вас повсюду ищем!

– Они принесли меня в Константинополь. Значит, вы так и не получили моего письма?

– Нет, я ничего не получил, но от восточной почты ничего другого ждать и не приходится, она никогда хорошо не работала. Главное, что у вас все в порядке. Надеюсь, у донны Лизы тоже все хорошо?

– Не совсем так, но об этом мы поговорим чуть позже, если хватит времени. Что делается дома? Анджело, похоже, чем-то сильно встревожен.

– Особенно тревожиться не о чем, но у нас действительно возникла неожиданная проблема. Вы помните Спиридиона Меласа, бывшего лакея вашей кузины, графини Орсеоло?

– Того самого, из которого она намеревалась сделать нового Карузо? Еще бы, прекрасно помню. И что он еще натворил?

– О, ничего особенного, просто он требует свою долю наследства. И к тому же утверждает, будто у него есть завещание.

– Надо же, до чего обнаглел! После того, что он почти разорил ее и выставил на посмешище, он теперь хочет получить и то, что ему не удалось у нее отнять, – дворец и остатки ее имущества?

– Вот именно. Что нам делать? Я, разумеется, обратился к мэтру Массариа, но он говорит, что только вы можете опротестовать завещание.

– Мне совершенно не хочется это делать, дорогой мой Ги. Вы знаете, как обстояло дело с моей кузиной Адрианой и в чем была ее вина передо мной. То, что ее наследство попадет в руки проходимца, мне, собственно говоря, представляется вполне естественным.

– Разумеется, я примерно это и ожидал от вас услышать, но на этот раз я прошу вас подумать о том, что скажут люди. Венеция не поймет того, что вы отдаете какому-то ничтожеству исторический дворец и остатки, пусть даже там действительно мало что осталось, наследства великого и знатного рода. Тем более что все считают, будто причиной смерти Адрианы, как и Анельки, и Чечины, было случайное отравление ядовитыми грибами. И, если вы допустите подобный скандал, вы только проиграете, потому что никто вас не поймет!

Альдо раздумывал недолго. В трубке уже некоторое время слышался характерный шорох, означавший, что вскоре связь будет прервана.

– Я немедленно напишу мэтру Массариа, – сказал он, – и поручу ему опротестовать завещание и вести дело так, как он сочтет нужным. Вы правы! Если мы выиграем дело, мне никто не помешает передать это наследство в дар Венеции или какой-нибудь благотворительной организации, не так ли?

– Я рад это слышать! А теперь хотя бы два слова о Лизе. Она что – нездорова?

– Нет, но у нас возникла одна проблема, о которой я не могу распространяться по телефону. Лучше напишу. Надеюсь, здесь почта работает лучше, чем в Иерусалиме.

Телефон, видимо, разделял мнение князя, потому что у Ги Бюто даже не хватило времени ответить: связь с Венецией прервалась. Альдо счел бесполезным перезванивать. Он немедленно написал своему нотариусу, затем, немного подумав, сочинил письмо для Ги Бюто, в котором ограничился сообщением о том, что дело с пекторалью получило неожиданное продолжение и что в силу этого от него потребовали некоторых действий и кое-каких гарантий. Имя Лизы в письме даже не упоминалось. Он знал, что старый друг достаточно проницателен, чтобы прочесть между строк. Покончив с письмами, Морозини принял душ, надел приличествовавший для ужина смокинг и, сунув в карман конверты, отправился к портье, чтобы попросить того отправить почту. У князя оставалось немного времени, и он надеялся скоротать его в баре за стаканчиком в ожидании, когда появятся голубки-археологи.

Взяв у постояльца письма, человек с золотыми ключами протянул ему в обмен конверт без марки и без каких-либо признаков того, что он прошел через руки почтальонов, – даже без адреса, на белой бумаге четко выделялось только имя князя.

– Кто это принес?

– Какой-то посыльный, ваше сиятельство. Он не стал ждать ответа.

– Благодарю вас.

Морозини отправился в бар, на ходу распечатывая конверт. Познакомившись с его содержимым, он удивленно поднял бровь: никогда в жизни ему не доводилось еще получать столь кратких посланий. Всего два слова да восклицательный знак, но зато как недвусмысленно! «Убирайтесь отсюда!» И все.

Князь задумчиво сунул записку в карман, выбрал себе спокойный уголок в роскошно обставленном мавританском кафе, заменявшем здесь бар, заказал виски с содовой, затем машинально вытащил из золотого портсигара сигарету и так же машинально затянулся, выпустив первые колечки дыма. Стакан спиртного и сигарета – это всегда были для него наилучшие условия для раздумья, правда, еще ванна, а когда удавалось объединить все три удовольствия, он становился по-настоящему счастлив, но сейчас не могло быть и речи о том, чтобы возвращаться в номер даже ради такого приятного времяпрепровождения. Сейчас надо было дождаться Адальбера и Хилари. Он снова уставился на конверт, на листок бумаги, пытаясь обнаружить хоть какие-то следы их происхождения, ведь написанное там стоило долгих размышлений. Пусть он и не мог пока понять, откуда исходит угроза, но она была очевидной и однозначной, хотя и не сформулированной: либо он уедет, либо с ним случится нечто весьма неприятное. И дело касалось определенно его одного: на конверте была написана только его фамилия.

Естественно, ему ни на мгновение не пришло в голову повиноваться странному предписанию. Во-первых, он вообще терпеть не мог, когда им командовали, а во-вторых, достаточно ему было почувствовать, что он стесняет кого-то из людей, не скрывающих своих недобрых намерений, достаточно ему было ощутить, что его присутствие кому-то неудобно, как его начинало разбирать любопытство и страстное желание разобраться во всем как следует.

Не оставив ему времени на дальнейшие раздумья, в кафе появились Адальбер и Хилари, он поспешно сунул записку в карман и встретил новоприбывших обычной своей непринужденной улыбкой.

– Ну что? Какие новости?

По выражению лица друга и его спутницы он бы мог и сам догадаться, что новости отнюдь не блестящие. Это вполне подтвердилось: подвигая кресло так, чтобы англичанке удобнее было сесть, Видаль-Пеликорн пожал плечами и тяжело вздохнул.

– Все получилось примерно так, как я и предполагал: консулы никак не могут повлиять на решение министерства. Они здесь только для того, чтобы перебирать бумажки. Англичанин и не подумал скрывать от нашей приятельницы, что единственный шанс для нее чего-то добиться – поехать в Анкару и там поговорить с самим послом...

– Ну и в чем дело? Ничего страшного! Отсюда до официальной столицы едва ли больше четырехсот пятидесяти километров, туда протянута железная дорога. Очевидно, вам предстоит ехать не на Восточном экспрессе, но и другие поезда бывают вполне приличными...

Хилари испуганно уставилась на Морозини.

– Я это знаю, но ведь Анкара пока еще не совсем настоящий город. Кажется, это что-то вроде большой деревни, и полиция там ничегошеньки не может сделать... Если бы вы согласились поехать туда со мной, я бы чувствовала себя куда более спокойно.

В тот вечер на ней было креп-жоржетовое белое платье, расшитое миниатюрными голубыми бусинками – в цвет глаз. Наряд делал девушку необычайно соблазнительной, но Альдо был абсолютно нечувствителен к такого рода соблазнам. И он ответил ей с добродушной улыбкой:

– Неужели вы, только что проехавшая через всю Европу, опасаетесь нескольких часов путешествия? Неужели вы, выбравшая себе профессию, при которой надо уметь противостоять как людям, так и стихиям, опасаетесь каких-то ничтожных бюрократов?

– Я ведь не археолог, если иметь в виду то, чем занимается господин Видаль-Пеликорн. Я никогда в жизни не руководила никакими раскопками, просто специализируюсь на фарфоре и фаянсе, – строго говоря, я обычный музейный работник.

– Что ж, очевидно, с этим дело иметь приятнее: фарфор бьется, но ручек не испачкаешь! – саркастически заметил Морозини.

– Не будьте таким жестоким! Я ведь прошу о такой малости! Мы могли бы сесть в поезд прямо сегодня ночью – я навела справки! Завтра утром мы были бы уже на месте, все уладили и завтра же вечером вернулись бы назад. Разве это слишком дерзкая просьба?

– Не знаю насчет дерзости, но, на мой взгляд, просьба невыполнимая. У меня сегодня вечером очень важное свидание. Ах да, я хотел сказать: у нас, – добавил князь, бросив взгляд на Адальбера, который сидел с видом побитой собаки. Впрочем, это не помешало ему немедленно вмешаться в разговор.

– Положим, это не такое уж срочное свидание! В конце концов, его можно перенести на день или на два, а я и сам готов признать, что при нынешней обстановке в Анатолии, когда ежеминутно можно ожидать волнений, мне было бы гораздо спокойнее, если бы мы поехали вместе с Хилари!

Морозини иронически поднял бровь.

– А почему это «мы»? Разве недостаточно тебя одного для выполнения столь сложной задачи? Ну и отправляйся в Анкару, если тебе это улыбается!

– Но мы же договорились...

– Скажем, что у нас кое-что предполагалось, – немного мягче сказал Альдо, которому вовсе не хотелось, чтобы между ними встала стена, но который тем не менее не переставал досадовать на друга, выбравшего именно этот момент, чтобы без памяти влюбиться. – С другой стороны, если не дай бог что-нибудь случилось бы с мисс Доусон, ты был бы так несчастен, а меня загрызла бы совесть. Поезжайте вдвоем и не думайте обо мне.

– Тогда сейчас же дай слово, что дождешься, пока я вернусь, чтобы пойти туда, куда мы собирались!

На этот раз Альдо от души расхохотался, убедившись в том, что Адальбер сразу же перестал настаивать на его поездке с ними. Еще бы! Предполагаемое путешествие наедине с девушкой его мечты должно было заранее приводить его в восторг.

– Я попытаюсь, хотя, знаешь ли, я ведь уже достаточно взрослый, чтобы уметь выпутываться самому!

– Не знаю, как и благодарить вас, – вмешалась в непонятный для нее разговор девушка, взгляд голубых глаз которой мгновенно из тревожного стал безмятежным.

– Даже и не пробуйте! Что за пустяки – никаких поводов для благодарности! Адаль, сходи к портье и скажи, чтобы вам забронировали места на ночной поезд, а потом мы наконец поужинаем...

Ужин занял немного времени. Поезд отходил в одиннадцать, и путешественникам надо было успеть переодеться и собрать кое-какие вещички для недолгой поездки, тем более что для красивой молодой женщины «кое-какие вещички» обычно означают не меньше двух битком набитых чемоданов. Отложив салфетку, Морозини предпочел, оставив влюбленную парочку готовиться к дороге и пожелав им счастливого пути и исполнения всех надежд, подняться к себе в номер. Ему претила сияющая физиономия Адальбера, такого радостного, словно он отправлялся не в деловую поездку, а в свадебное путешествие, но он очень не хотел снова опускаться до словесной дуэли. Что же до записки с неясной угрозой, упрятанной в карман смокинга, то князь решил показать ее другу, когда тот вернется. А пока положил эту записку в несессер свиной кожи, где держал свои туалетные принадлежности, и тщательно запер его.

С высоты своего балкона, возвышавшегося над входом в отель, он наблюдал за тем, как парочка усаживалась в принадлежавшую гостинице машину, которая должна была отвезти голубков на паром, пересекавший Босфор, чтобы они попали на вокзал Скутари, находившийся в азиатской части города.

Когда автомобиль исчез из виду, Морозини еще довольно долго созерцал волшебную красоту Стамбула и Золотого Рога, искрящегося, как нынешнее платье Хилари, тысячами маленьких огоньков, разбросанных по синему бархату ночи. Около половины двенадцатого, набросив плащ прямо поверх смокинга, что сразу же придало ему вид человека, собирающегося приятно провести время в ночном кабачке, он спустился к конторке, осведомился у портье о нескольких подходящих для развлечений адресах, отказался от предложения зарезервировать в том или другом месте столик, взял машину и, в свою очередь, покинул «Пера-Палас». Предъявленный ему ультиматум не оставлял Морозини много времени на размышления: ему нужно было в ту же ночь непременно повидаться и поговорить с Саломеей...

6. Колдовская ночь

– Что ж, заходи, я тебя ждала...

– Как ждала? Я же не предупредил заранее, когда приду!

– Нет, не предупредил. Но я знала, что ты однажды вернешься – не в тот вечер, так в другой... А сегодня с утра мне что-то говорило, что это будет именно нынешний вечер... Иди сюда, садись рядом со мной!

Она протянула к нему тонкую изящную руку с браслетами, всю в золоте и рубинах. В этот вечер Саломея была одета как на праздник: ее окутывали длинные полотнища вроде покрывал из тонкого муслина, шитого золотом, а между драпировками были видны драгоценные ожерелья и застежки. Гадалка полулежала посреди подушек, диадема тонкой ювелирной работы, украшавшая ее волосы, была еще роскошнее, чем в прошлый раз, а длинная, соскользнувшая на плечо коса с вплетенными в нее золотыми бусинками казалась продолжением изумительного головного убора. В миндалевидных черных глазах и на ярко-алых губах отсвечивали огоньки бронзовых люстр, висевших на разных уровнях. Саломея была поразительно красива, ее красота просто околдовывала, а когда Альдо, следуя приглашению, опустился на подушки рядом с ней, он ощутил еще к тому же дивный, опьяняющий аромат, с каким прежде никогда не встречался. Его снова, как тогда, охватило волнение. И чтобы рассеять чары, он приступил к разговору, стараясь говорить как можно суше и спокойнее:

– В ту ночь ты сказала, что мне угрожает опасность. Можешь объяснить, что именно ты имела в виду?

– Возможно... – загадочно ответила она, хлопнув в ладоши, чтобы принесли кофе. – Но ты же пришел сюда не только ради этого...

– А зачем еще? Я знаю, что туман, окутывающий будущее, расступается перед тобой... и что ты говоришь слишком правдивые вещи.

– Это твоя подружка, с которой ты приходил тогда, сказала так? Кстати, кто она тебе?

– Просто старая приятельница, но ты, которая видишь и знаешь все, должна бы знать и это... Да, действительно, она так и сказала. И думаю, была настолько же удовлетворена твоими прорицаниями, насколько и испугана ими...

– Она странная женщина и родилась не в свое время. Ошиблась веком. Она прибыла издалека, как и я сама... Но она привела тебя ко мне, и за это я благодарна ей...

Морозини нахмурился, смутно ощущая, как его снова охватывает подозрительность.

– Не понимаю, за что тут быть благодарной, – резко сказал он.

– Ты тот, кого я ждала так долго!

Ну вот, только этого еще и не хватало! Теперь – Саломея, но все это уже было в его жизни... Чтобы сдержаться и не показать раздражения, Альдо выпил чашку обжигающего кофе, который показался ему как никогда ароматным.

– Послушай, – вздохнул он, – мне нужны всего лишь твои знания. Ты сказала, что в ближайшем будущем мне грозит опасность, и я думаю, ты была права, потому что сегодня вечером я получил вот эту записку. Как видишь, письмецо короткое, но весьма недвусмысленное.

Она бросила на листок бумаги презрительный взгляд.

– И ты испугался?

– Нет, но уверен, что к этому надо отнестись серьезно.

– Наверное, но тебе ведь в любом случае надо собираться в дорогу. Что ж, я тебе посоветую послушаться...

Разочарованный и взбешенный оборотом, который принял разговор, Альдо вскочил на ноги и сделал это так неловко, что чуть было не опрокинул низкий маленький столик, на котором стоял поднос с кофе.

– Если это все, что ты способна мне сказать, значит, я пришел зря. Мне лучше уйти, не хочу терять время попусту...

– Ты правда считаешь, что пришел зря? Ладно-ладно, успокойся и не извращай смысла моих слов. Ты уедешь из Стамбула потому, что твоя жизнь – далеко отсюда, а то, что ты ищешь, еще дальше...

– Так ты знаешь, что именно я ищу?

– Ты ищешь священные камни, которые дают способность провидеть будущее, и как раз поэтому-то тебе и грозит опасность...

У Морозини пропало всякое желание уйти. Он почувствовал, что наконец-то сможет ухватиться за кончик путеводной нити.

– Но если ты сама говоришь, что этих камней здесь нет, я не могу понять, почему меня должны преследовать именно здесь!..

– У твоих врагов прямо противоположные интересы. Одни готовы на все, лишь бы не появились снова эти изумруды, которые сыграли такую трагическую роль в истории одной из самых почитаемых династий, а другие, наоборот, хотели бы, чтобы ты их нашел и чтобы они смогли обогатиться на этом.

– А ты знаешь, где они находятся?

– Я знаю, где они были уже давно...

– Так расскажи мне, по крайней мере, их историю!

– Не сейчас.

– Но когда же?! – воскликнул Морозини, снова чувствуя раздражение. – Ты знаешь, что мне надо уехать, больше того, ты сама советуешь мне это сделать, и ты же говоришь «не сейчас»! Надо еще раз повторить? Когда?

– После того, как мы займемся любовью... Тогда я тебе скажу все.

Он посмотрел на Саломею с изумлением:

– Займемся любовью? Ты и я?

– Ты видишь здесь кого-то другого? Я хочу принадлежать тебе. Не волнуйся, на это потребуется немного времени. Час, не больше...

– Но это невозможно!

– Теперь моя очередь спрашивать. Почему это невозможно? Разве я недостаточно хороша собой? – удивилась она, потягиваясь на своих подушках так, чтобы изумительное тело, едва прикрытое тонкой тканью, было видно во всей красе.

– Ты необычайно хороша, но, поскольку тебе обо мне явно известно все, ты не можешь не знать, что я совсем недавно женился и очень люблю свою жену, которую у меня похитили... Согласись, все это отнюдь не располагает к тому, чтобы забавляться с другой женщиной, как бы она ни была хороша собой.

Намеренно произнесенное им слово «забавляться», видимо, больно задело женщину, потому что она нахмурилась. В прекрасных черных глазах блеснула молния.

– Князь не имеет права быть вульгарным. Все, чего я от тебя хочу, это исполнения того, что было назначено мне судьбой уже очень давно и что только ты можешь осуществить. Я вовсе не прошу тебя забыть твою жену. Я просто хотела бы, чтобы ты забылся на время сам, чтобы подавил свою волю и повиновался инстинкту...

– Не хочу тебя обидеть, ты действительно очень красива, но я никогда не смогу это сделать!

– Сможешь, сможешь... Я в этом уверена... Выпей еще немножко кофе!

Морозини машинально повиновался, а она в это время трижды хлопнула в ладоши. В соседней комнате зазвучала тихая музыка, на пороге появилась служанка. Не говоря ни слова, девушка подошла к хозяйке, сняла с нее диадему резного золота и унесла с собой. Едва она скрылась за занавеской, Саломея встала, прошлась босиком, позвякивая браслетами на ногах, по ковру, устилавшему пол, потом начала танцевать. Танец был медленным, почти величественным, он напоминал священные танцы жриц, приносящих дары своим богам. Трижды она вставала на колени перед Альдо, не выбиваясь из завораживающего ритма музыки, и трижды поднималась, мягко поводя бедрами. Затем она чуть отступила и сбросила первое покрывало к ногам мужчины, который поднял его, странно зачарованный происходящим. Ему вдруг показалось, что время остановилось, что реальность отступает от него все дальше и дальше по мере того, как продолжается этот сладострастный танец, темп которого мало-помалу убыстрялся. Он перестал быть европейцем, затерянным на границе двух миров, он стал царем древних времен, смотревшим, как перед ним оживает и постепенно обнажается восхитительная статуя... Один за другим в воздух взлетали куски шитого золотом муслина, дивное тело обнажалось все больше. Вот теперь на ней, кроме последнего покрывала, остались лишь инкрустированные жемчугами, кораллами и драгоценными камнями широкий золотой пояс и резное украшение типа пекторали, неспособное всей своей тяжестью смять горделивую грудь, и еще – подвески в ушах да многочисленные браслеты на тонких запястьях и лодыжках... Альдо чувствовал, как пот струится по его спине, как странно затуманивается его сознание, как растет и крепнет желание... Удивленный этим, он на секунду задумался о необычном вкусе кофе, но зрелище было слишком завораживающим, чтобы он мог найти в себе силу сопротивляться.

Наконец не стало и последнего покрывала, танец достиг апогея. Пектораль упала на ковер, туда же полетел и пояс, после чего Саломея, совершенно обнаженная, часто дыша, упала к ногам Морозини и обхватила его щиколотки... Неслыханным усилием воли он заставил себя подняться, стремясь прогнать искушение, развеять чары, но женщина, только что стоявшая перед ним на коленях, не переставая ласкать его, встала, обвилась вокруг него, подобно лиане, и принялась потихоньку раздевать. Он бессознательно попытался ее оттолкнуть, положил руки ей на плечи, но не смог этого сделать: всякое сопротивление было сломлено! У нее была такая нежная кожа, а ее аромат действовал на него как приворотное зелье. Минутой позже они уже ласкали друг друга на горе подушек... Альдо забыл все на свете... Но когда он взял ее, то чуть не вскрикнул он удивления: Саломея оказалась девственницей!

Она почувствовала, как он поражен, и еще крепче обняла его.

– Тише, тише! – прошептала она. – Так и должно было быть...

Позже он все-таки поинтересовался:

– Почему так и должно было быть?

– Потому что когда-то, в очень давние времена, один человек умер, отказавшись от дара, который я преподнесла тебе сегодня...

– Но это же просто глупо! Я не Иоанн Креститель, а ты не дочь Иродиады...

– Может быть, мы были ими прежде? Разве кто-нибудь это знает?.. Во всяком случае, когда я увидела тебя в тот вечер, я сразу поняла, что это ты – тот, кто должен был прийти, тот, для кого я берегла себя...

Он резко отстранился.

– Что за безумие! Послушай, давай договоримся, Саломея. Я любил тебя потому, что ты этого хотела, потому что ты сама назначила эту цену за сведения, которые я уже отчаялся получить... И еще потому, что ты очень красива, а я всего-навсего мужчина, ничем не лучше других...

– Ты что – сожалеешь?

Он пожал плечами, встал, обернул вокруг бедер одно из ее брошенных на пол муслиновых покрывал и стал искать сигареты. Нашел, прикурил...

– Я бы солгал, если бы стал отрицать, что ты заставила меня пережить минуты... ну, незабываемые, скажем так... Но ты должна знать: мы никогда больше не займемся этим снова!

– Боишься, что я стану привязываться к тебе? Нет, тебе нечего опасаться! Ты уйдешь свободным, я больше ни о чем тебя не попрошу. Наоборот, теперь настала моя очередь выполнять условия сделки.

Последнее слово она произнесла с такой печалью, что Альдо невольно вернулся к дивану, сел на краешек, взял тонкую руку молодой женщины и поцеловал в ладонь.

– Назвать этим словом то, что ты дала мне возможность пережить, было бы слишком грубо. Когда два человека, сливаясь, создают подобную симфонию, скорее следовало бы говорить о соглашении.

Пристально посмотрев ему в глаза, в самую их глубину, она улыбнулась с неожиданной на этом лице нежностью.

– Спасибо.

Она тоже встала и, приблизившись к жаровне, медленно потягивалась всем великолепным телом, наслаждаясь теплом. Это зрелище было до того исполнено чувственности, что Морозини благоразумно поспешил закрыть глаза. Ему очень не хотелось снова поддаться искушению... Но когда он опять открыл глаза, Саломея, уже одетая в далматику из золотой парчи, прикуривала. И к запаху его английского табака теперь примешивался запах «Латтакии».

– Хочешь еще кофе?

Он покачал головой. И тогда она, вместо того чтобы к нему приблизиться, подтянула к себе голубой кожаный пуф, расшитый серебром, и села напротив, по другую сторону кофейного столика.

– Я ничего не знаю о тех людях, которые хотят, чтобы ты нашел камни, но я скажу тебе, почему в этой стране к ним относятся как к худшему из проклятий и почему опасно даже упоминать о них: потому что это еврейские камни...

– Мне говорили, что сам Иегова некогда дал их пророку Илии. Насколько мне известно, Господь никогда не был евреем...

– Но зато его сын евреем был, а если ты будешь все время меня перебивать, мы никогда не дойдем до конца...

– Извини.

– ...потому что стали причиной смерти султана Мурада, и если они вновь вынырнут на поверхность, то, возможно, благодаря им выплывет и истина, похороненная много веков назад и связанная с происхождением того, кого они считают величайшим из своих правителей наравне с Сулейманом Великолепным: Мехмеда Второго Завоевателя, того, кто поработил Византию, столицу христианства, чтобы навеки подчинить ее исламу.

– И что же это было за происхождение?

– Еврейское.

Глаза у Морозини стали почти круглыми.

– Как это может быть?

– Разумеется, по материнской линии. Его мать, которую называли Хума-хатун, та, кого сын неизменно почитал, в память о которой даже построил мечеть, происходила из римского гетто. Ее звали Стелла: имя, соответствующее персидскому имени Эстер и означающее «звезда», имя, которым называли девочек только в еврейских семьях. Во время поездки с матерью и братом в Александрию ее схватили и привезли в Адрианополь, чтобы продать там как невольницу, но благодаря своей красоте она попала в гарем Великого Господина. Мурад влюбился в нее и сделал ее своей второй женой; первой была сербская принцесса Мара Бранкович, дочь сербского деспота Георгия... Однажды Хума-хатун – будем уж называть ее тем именем и тем титулом, которые она носила, – увидела, как ее муж надевает на себя ожерелье, состоявшее из крупной жемчужины и двух изумрудов, и с ужасом поняла, что это за камни: ведь во всех городах еврейской диаспоры оплакивали утрату пекторали Первосвященника и дополнявших ее «Урима» и «Туммима». То, что ее муж – нелюбимый муж – носит их на своей груди, показалось ей худшим святотатством, какое только можно вообразить, и она решилась, под видом прихоти красивой женщины, попросить его подарить ей эти камни. Но он отказал, ссылаясь на то, что изумруды достались ему в наследство от великого Саладдина и, несомненно, вместе с ними передается и воинская доблесть того, а это женщине совершенно ни к чему. Она продолжала настаивать и даже открыла ему, чем были для ее народа эти камни, но теперь он разгневался: когда же она наконец поймет, что положение, до которого он ее возвысил, истребляет всякую память о прошлом и что ради блага и ради величия его сына никто не должен знать, что его мать – рабыня-еврейка? Что же касается изумрудов, они давным-давно стали военным трофеем, и из всей их истории люди должны вспоминать лишь о Саладдине. Пройдет время, и эти изумруды будет носить Мехмед...

Для той, что прежде звалась Стеллой и сейчас еще продолжала втайне исполнять обряды своей религии, эти слова звучали богохульством. И она решила завладеть «Светом» и «Совершенством». Это было нелегким делом, и она, возможно, даже рисковала жизнью, но ей представлялось, что она нашла способ заполучить камни: Мурад был хорошим правителем, он берег своих солдат, заботился о благоденствии своего народа и чтил свой религиозный долг, но очень любил вино и вкусную еду. И, пока она раздумывала над тем, как ей поступить, однажды вечером султан вернулся во дворец в страшном волнении: когда он шел по мосту через Тунджу, дервиш из ордена Мевлеви, к которому он относился с большим почтением, предсказал ему скорую смерть. Жена увидела в этом знак судьбы и решила подождать. Несколько дней спустя после обильного застолья Мурад приказал позвать свою любимую жену, желая удостоить ее своей любви, но среди ночи она позвала на помощь: Мурад начал задыхаться. Через час он умер, а Хума-хатун, Райская Птица, вернулась в свои покои, унося с собой снятые с цепи изумруды.

Это еще не было окончательной победой: она не могла ни хранить их при себе в гареме, ни тем более покинуть дворец и добраться до маленькой еврейской общины, существовавшей в Адрианополе. И тогда она отважилась рискнуть и рассказала свою историю первой жене, не зная, какие чувства может питать к ней истинная принцесса.

Но она нашла у той понимание...

Мара, дочь сербского деспота, была христианкой и страдала оттого, что отдана безбожнику, пусть даже и султану. Конечно, она не знала унижений рабства, а ее брак был заключен в результате политической комбинации. Мы ничего не знаем о том, какие чувства она питала к Мураду, но известно, что после смерти сына, которого она ему родила и который должен был править после него, она утратила всякий интерес к придворной жизни. Единственным человеком, который вызывал ее сочувствие, была вторая жена султана, несчастная женщина, раздираемая между голосом крови, который пытались в ней заглушить – позже Мехмед Второй распространит слух, будто его мать была французской принцессой! – и любовью к сыну, воспитанному в строгом соответствии с законами религии, которая для нее оставалась ненавистной.

После смерти Мурада Мара добилась от нового правителя, знавшего, чем обязана ей его мать, разрешения увидеть родные края, отца и братьев. Она и увезла с собой изумруды, намереваясь передать их еврейской общине своей страны. Ей и в голову не приходило оставить их у себя: она знала, какое проклятие тяготеет над этими драгоценными камнями. Кроме того, она знала, как драгоценна дружба, завязавшаяся между ней и второй женой покойного султана: новый правитель бесконечно любил свою мать, так что лучшего союзника и представить себе было нельзя. И она была исполнена твердой решимости исполнить обещание. К несчастью...

– Ну вот! Значит, опять произошло какое-то несчастье?

– Несчастья всегда случаются, когда речь идет о священных предметах, запятнанных кровью. На отряд, сопровождавший принцессу к отчему дому, напал самый грозный из всех, кто разорял страну, и вообще самый страшный человек из всех, кто жил в те времена: валахский воевода Влад Дракул, о жестокости которого ходили такие легенды, что даже турки дрожали перед ним. Его прозвали Цепеш – «сажающий на кол» – за особое пристрастие к этой пытке. Рассказывают, он любил есть, окруженный, словно частоколом, рядом несчастных, умирающих на заточенных кольях.

– Ну и человек! – поежился от отвращения Морозини. – И что, принцессу постигла та же страшная участь?

– Нет, этого он все-таки не посмел сделать. Последствия могли оказаться слишком серьезными – Бранкович был могущественным правителем. Влад удовольствовался тем, что велел своим людям ее ограбить, а потом сделал вид, будто разыскивает преступников. Так что, когда Мара добралась до Семендрии, изумрудов в ее сундуках уже не было...

Морозини поморщился. Только этого ему и не хватало – неужели ко всем прежним сложностям теперь придется еще и разыскивать эти проклятые камни в неразберихе балканских стран? Но тут же ему в голову пришел другой вопрос.

– А ты-то откуда можешь все это знать?

– Я происхожу по прямой линии от любимой служанки Хумы-хатун, той, которая обеспечивала связь между ней и принцессой Марой. Последняя, кстати, окончила свои дни в Константинополе, как только Мехмед, относившийся к ней с искренней симпатией, завладел этим городом. Ее вроде бы привела туда давняя любовная история. Моя прабабка, та самая служанка, тоже обладала даром ясновидения, и три женщины часто встречались. Хума очень страдала из-за того, что священные камни попали в такие плохие руки – уж лучше им было оставаться у турок! – и без конца уговаривала сына выступить против Влада, который был его вассалом с тех пор, как Мурад покорил Валахию. И она, и Мара знали, что этот демон – Дракул означает дьявол! – украсил изумрудами пряжки, которые носил на шляпе.

– Ей не стоило так из-за этого терзаться: разве проклятые камни не должны были погубить того, кто обладал ими и украшал ими себя?

– Только не в этом случае. Я уже сказала тебе, что этот человек был истинным воплощением дьявола: казалось, удача была с ним неразлучна. Никогда его грабежи не приносили столько добычи, и никогда им не владела такая яростная и неукротимая жажда власти и богатства. Она до такой степени им овладела, что в один прекрасный день он решил перестать платить ежегодную дань в две тысячи дукатов, которую должен был приносить султану как его вассал. Мехмед пять лет это терпел, а затем собрал войска и выступил в поход против наглеца; но на самом деле невыплаченная дань была лишь предлогом. У него были две тайные причины: во-первых, он хотел вернуть Раду, младшего брата Влада, настолько же прекрасного, насколько тот был безобразен. Во время завоевания Валахии Мурадом Вторым мальчик был взят в заложники и воспитывался в Адрианополе, и Мехмед с тех пор был в него влюблен. Впрочем, это была любовь без взаимности: Раду боялся Мехмеда и при первом удобном случае от него бежал, оставив нового султана безутешным. Во-вторых, ему стало известно, что Дракул владеет драгоценностью, похищенной у его отца в момент смерти, – правда, имени похитителя он не знал и так никогда и не узнал! И Мехмед решил, что как Раду, так и изумрудам настало время вернуться в Сераль. Ты, наверное, догадываешься, с каким ужасом Хума-хатун наблюдала за приготовлениями сына. Конечно, она оплакивала утрату священных камней, которых лишился ее народ, но при мысли о том, что когда-нибудь они засверкают на груди или на тюрбане Мехмеда, ее охватывал непреодолимый ужас.

Тем временем Влад, готовясь отразить нападение, обратился за помощью к своему сюзерену, королю Венгрии Матвею Корвину: когда султан явится, ему окажут достойную встречу...

Однако Мехмед трезво мыслил и, как и его отец, попусту кровь своих людей не проливал. По совету своего великого визиря, которого звали Махмуд-паша, он отправил к Владу посольство, предлагая ему приехать – вместе с братом! – для того, чтобы обсудить создавшееся положение. Вместо ответа Дракул прибил гвоздями парадный тюрбан к макушке главы посольства, а всех, кто его сопровождал, велел посадить на кол. А затем повел свои войска на турецкие позиции в Валахии, по пути грабя, поджигая и зверски убивая все живое. Теперь уже никто не мог остановить Мехмеда, и он лично выступил в поход против этого дьявола. После множества боев Владу пришлось бежать в Венгрию, где его посадили в тюрьму, чтобы он осознал разницу между союзниками и врагами в том, что касалось его излюбленного развлечения: Влад до того увлекся и забылся, что на колу оказались и несколько венгров. Тем временем Мехмед, у которого в самом разгаре был медовый месяц с Раду, поставил юношу, под охраной турецких войск, валахским воеводой вместо брата...

Но удержать под замком человека, так любившего свободу, как любил Влад, было несбыточной мечтой. Прошло много лет, прежде чем этому дьяволу удалось вырваться из тюрьмы, но в конце концов он вернулся в Валахию, где без труда нашел сторонников: турецкое иго породило множество недовольных. Что касается Раду, то он куда больше времени проводил при дворе, чем на своих землях, где, впрочем, ему нелегко было бы удержаться, поскольку он так никогда и не смог завладеть сокровищами брата. И потому Влад, найдя свои богатства в целости и сохранности, смог уверенно раздавать обещания, заплатить своим войскам и повести их в поход на свои прежние владения, которые ему удалось отбить. Хотя ему так и не удалось убедить жену, которая была венгеркой и доводилась родственницей королю Матвею, и сына присоединиться к нему. Снова начались массовые убийства, но теперь они ограничивались лишь пленными: Владу слишком нужны были его войска, чтобы он мог губить их ради забавы. Впрочем, к тому времени им руководили только природная храбрость и желание навсегда изгнать турок из страны, которую, как оказалось, он успел полюбить. Два года прошли в ожесточенных боях, и наконец в одном из них смерть настигла Дракула. Говорят, его тело покоится под курганом, возвышающимся посреди маленького островка на озере Снагов неподалеку от Бухареста, где он нашел убежище и для себя, и для своих сокровищ. Впрочем, рассказывают и другое: будто бы под курганом не лежит никакое тело и что гроб так же пуст, как пуст сундук, стоящий у него в изножье...

– Иными словами, – вздохнул Морозини, едва Саломея умолкла, – теперь уже никто не знает, где «Свет» и «Совершенство». Они, как мне кажется, окончательно исчезли. И ты солгала мне, дав понять, что знаешь, где они находились.

– Я тебя не обманывала. В Румынии, или, точнее, в Трансильвании, есть город, который называется Сигишоара. Там родился Влад Дракул, и там же родилась единственная женщина, которую он любил: цыганка по имени Илона. Сигишоара для цыган священный город, именно там они с незапамятных времен выбирают своего короля. И именно там Влад каждый год встречался с Илоной. Ради него она в конце концов покинула свой табор и стала вести оседлую жизнь. Хотя, может быть, она сделала это и для того, чтобы спасти своих братьев от страшной мести возлюбленного. Так вот, она жила в этом городе и родила Владу дочь, которую тот нежно любил. И, наконец, именно ей, Илоне, в минуту смертельной опасности он передал на хранение самое ценное, что было среди его сокровищ... в том числе и два изумруда. Они по-прежнему у этих женщин.

Морозини буквально подскочил:

– Ты что, шутишь? Ты говоришь мне о женщинах, которые жили четыреста лет тому назад, так, словно они по-прежнему живут среди нас.

– В каком-то смысле так оно и есть: дочь Илоны так и не вышла замуж, но каждый год, когда цыгане возвращались в Сигишоару, она встречалась со своим возлюбленным, и она родила ему дочь, для которой повторилась та же история. И вот так, от дочери к дочери, потомство Илоны дошло до наших дней...

– И всех этих женщин убивали одну за другой?

– Ничего подобного. Действие проклятия было приостановлено ради этих женщин, поклонявшихся камням с изображениями солнца и луны, естественных покровителей этих детей ветра и долгих дорог. Правнучки Илоны стали в каком-то смысле... весталками, жрицами, хранившими камни. И не забудь, что ко всему этому еще прибавлялась страшная и гордая легенда о человеке, который хотел освободить Валахию от турецкого ига. Так что нет никаких причин предполагать, будто «Урим» и «Туммим» покинули Румынию...

– Откуда ты это знаешь?

– Это моя тайна. Тебе придется довольствоваться тем, что я рассказала...

Альдо не стал расспрашивать дальше. Встав, он подобрал свои вещи и быстро оделся, внезапно охваченный нетерпением: ему захотелось как можно скорее уйти из этой комнаты, подальше от этого дивана, на котором он нарушил клятву верности. Конечно, он пошел на это только ради спасения Лизы, но он был слишком честен сам с собой, чтобы не упрекнуть себя в удовольствии, которое получил при этом. Дал ли бы он так легко себя уговорить, если бы эта женщина не была так красива?

– И все-таки мне хотелось бы, чтобы ты ответила на один вопрос...

– Спрашивай...

– О, вопрос очень простой: это еврейские камни, ты сама еврейка. Почему же, если ты знала, где они находятся, ты ничего не сказала об этом своим единоверцам?

– Потому что я им не доверяла. Люди меняются, и я слишком сильно опасалась, как бы рыночная ценность камней не перевесила их духовную ценность. И потом, я ждала тебя. Я могла рассказать это только тебе... Отправляйся туда! Ищи жилище той, в чьих жилах течет кровь Дракула. Ты найдешь «Свет» и «Совершенство», и они вернутся в Иерусалим. Там они, по крайней мере, займут наконец подобающее им место и окажутся в тех руках, в каких им положено находиться...

Внезапно промелькнувшая в голове Морозини мысль о Гольберге и о тех средствах, которыми тот не гнушался ради обладания изумрудами, заставила его задуматься над тем, действительно ли именно в такие руки следовало бы попасть изумрудам. Он в этом сомневался, но, разумеется, вслух своих сомнений высказывать не стал.

Он уже собрался уходить, но в последнюю минуту спохватился, достал из кармана записную книжку и на всякий случай записал трудное название города, которое Саломея продиктовала ему по буквам: «Сигишоара»... Наконец он склонился было над ней для прощального поцелуя, но она, поднявшись, крепко обняла его:

– Тебе действительно уже пора?

От прикосновения ее тела он дрогнул, но на этот раз у него были все основания для того, чтобы овладеть собой. Он легонько коснулся губами ее жаждущих губ, потом мягко отстранил молодую женщину:

– Спасибо тебе за все, что ты дала мне! Я никогда этого не забуду...

– Но никогда не вернешься?

– Кто знает? Конечно, в ближайшее время не вернусь, но... если мне удастся найти для твоего народа «Свет» и «Совершенство», я приду рассказать тебе об этом.

Он не стал добавлять к этому, что придет с самыми благими намерениями, чтобы не гасить радости, вспыхнувшей в прекрасных темных глазах.

– Ты обещаешь?

– Обещаю...

Выйдя в сырую и холодную ночь, он почувствовал, как навалилась на плечи усталость, и порадовался, что его ждет машина. Он никогда в жизни не дошел бы до «Перы» пешком. «Пора бы запомнить, что тебе уже не двадцать лет, и даже не тридцать! – сказал он сам себе. – А сейчас тебе бы не помешали несколько часов сна...»

Он уснул в машине, водитель его разбудил. В гостинице Альдо поднялся пешком в свой номер – он боялся заснуть в лифте. Добравшись наконец до постели, он свалился на нее, как был, одетый и провалился в блаженный сон.

Он все еще крепко спал, когда за ним пришли: он был арестован по обвинению в убийстве гадалки из квартала Хаскиой. Она была убита той же ночью...


Все это напоминало кошмар. И напоминало до такой степени, что Морозини спрашивал себя, проснулся ли он действительно или эта колдовская ночь все еще длится. Сначала его номер наполнился солдатами со свирепо закрученными усами, потом они шли по коридорам отеля, провожаемые испуганными взглядами постояльцев, потом его везли в тюремной машине с вооруженными до зубов охранниками... За мостом Галаты кончились «европейские» кварталы, дальше была железная решетка и серые стены тюрьмы рядом с минаретами Айя-Софии и наконец холодная и зловонная камера, в которую его бросили и где ему предстояло дожидаться первых допросов. Хорошо, что он успел прихватить с собой теплый плащ, хоть сможет согреться в ближайшие дни. Но он был заключен и еще в одну, на этот раз – невидимую тюрьму, был огражден барьером чужого, незнакомого языка, барьером непреодолимым, поскольку те, кто его схватил, похоже, никакими иностранными языками не владели... Насмерть перепуганный управляющий «Пера-Паласа» прочитал и перевел Морозини ордер на его арест и все обвинения, которые ему предъявляют, но никаких подробностей сообщить не мог, поскольку офицер, командовавший подразделением, ничего не объяснил.

Сидя на едва прикрытых грубым вытертым одеялом досках, которые должны были служить ему постелью, Альдо растерянно оглядывал свое новое жилище: каменные стены, когда-то давно выбеленные известью, от которой теперь остались лишь туманные разводы, соседствовавшие с подозрительными пятнами и непонятными надписями; табуретка, ведро в углу, тяжелая, выкрашенная зеленой краской дверь с зарешеченным окошком... Больше ничего... Изучив обстановку, он попытался понять, что с ним произошло. Саломея убита! Но кто же ее убил, господи боже мой? И когда? Сам он ушел от нее в три. Возможно, убийца был уже там, подстерегал, пока он выйдет. Он даже наверняка был там, поскольку несчастная женщина была убита «ночью», но эта уверенность была единственной брешью в выраставшей вокруг Альдо сплошной и непреодолимой стене вопросов, ответов на которые было не найти. И это тем более его тревожило, что порядки в новой Турции, как говорили, мягкостью не отличались. Заподозренного и потом обвиненного в чем-то человека могли без особых формальностей повесить или расстрелять, в зависимости от того, был ли он штатским или военным, причем для иностранцев никаких исключений не делали.

Ошеломление прошло, уступив место подавленности, а та, в свою очередь, сменилась гневом. Неужели он, князь Морозини, позволит вздернуть себя на виселицу, расстанется с жизнью, которую так любит, расплачиваясь за преступление, которого не совершал? Неужели он сдастся без борьбы? Ну нет, ни за что! К тому же и Адальбер скоро вернется. Как только Адальбер узнает, что с ним произошло, он сделает все возможное и невозможное, чтобы вытащить его отсюда. Уж в этом на него можно положиться: если понадобится, он дойдет и до самого Ататюрка, только бы спасти его, Альдо...

Эта уверенность немного его утешила и ободрила, и все же день, а потом и ночь прошли хуже некуда. Прежде всего, ему, несмотря на теплый плащ, было холодно: в единственное расположенное под самым потолком и забранное железными прутьями окошко свободно проникал мельтем – холодный ветер, который дул с Черного моря. И потом, он был голоден: за все время ему всего один раз бросили кусок черствого и заплесневелого хлеба и поставили кувшин с водой. А главное, ему казалось, что он совсем один во внезапно ставшем таким враждебным к нему мире, что его до скончания веков забыли в каком-то средневековом каменном мешке... К концу ночи ему ненадолго удалось задремать, но проснулся он совершенно разбитым и с горьким привкусом во рту. Он глотнул воды. Он готов был отдать все, что угодно, за возможность принять душ, побриться и выпить чашку кофе, пусть даже плохого, лишь бы горячего. И еще за сигарету, но у него отняли и его золотой портсигар, и зажигалку, и вообще все, что при нем было, даже наручные часы. Поэтому он понятия не имел о том, который теперь час. Когда снова появился сторож с куском хлеба, он стал показывать на запястье, надеясь, что тот поймет, но сторож только тупо на него поглядел, пожал плечами и вышел. И снова наступила тишина. Стены в этой тюрьме были такими толстыми, что никак нельзя было услышать, что в ней делается.

И потому Альдо чуть было не закричал от радости, когда наутро два охранника пришли за ним, вывели из камеры, защелкнули на нем наручники и повели куда-то по лабиринту грязных коридоров с бесчисленным множеством решеток, при виде которых становилось ясно, что о побеге и думать нечего. Затем они поднялись по двум лестницам, и пленник наконец оказался в кабинете, хозяин которого, человек с длинными монгольскими усами и впечатляющими мускулами, распиравшими хорошо сшитый костюм, куда больше походил на янычара старых времен, чем на служащего молодой республики. Чуть поодаль сидел и ждал еще один человек, уже немолодой на вид, с усталым лицом и глазами навыкате. Как только Морозини вошел, он сразу представился ему на довольно скверном итальянском: это оказался переводчик. Кроме того, он объяснил Морозини, что Селим-бею поручено вести расследование его дела.

– Я весьма вам признателен, – сказал Альдо, – но, нимало не подвергая сомнению ваши способности, я все же предпочел бы обойтись без посредников. Будьте любезны, спросите у этого господина, говорит ли он только по-турецки. Меня вполне устроило бы, если бы мы говорили по-французски, по-английски или по-немецки.

Селим-бей говорил по-немецки, и допрос шел на языке Гёте, которым турок, впрочем, владел довольно свободно. Перечислив не допускающим возражений тоном имена и титулы подозреваемого, этот так называемый следователь перешел к делу:

– Вы обвиняетесь в том, что убили в ночь с 5-го на 6-е число текущего месяца в припадке ревности женщину, известную под именем Саломеи Га-Леви, которая была вашей любовницей...

От изумления брови Морозини поднялись вверх сантиметра на два, не меньше.

– Моей любовницей?.. Из ревности? Да с чего вообще вы все это взяли?

– Попрошу ограничиться тем, чтобы отвечать на мои вопросы. Да или нет?

– Нет. Тысячу раз нет! Зачем мне было ее убивать?.. Кстати, каким же образом, по-вашему, я ее убил?

– Зарезали ножом.

– Какой ужас!.. Но я продолжаю: так вот, с чего бы мне убивать женщину, которую я видел всего-то второй раз в своей жизни? Саломея была очень известной ясновидящей, и несколько дней тому назад я сопровождал к ней мою приятельницу, маркизу Казати, приехавшую из Парижа ради того, чтобы та ей погадала. То, что маркиза мне рассказала, звучало настолько впечатляюще, что мне пришло в голову и самому воспользоваться талантами этой гадалки.

– Вот только вместо того, чтобы гадать о будущем, вы с ней переспали. По-вашему, это вполне естественно для незнакомого с ней клиента?

Догадавшись о том, что у турка есть свидетель, – несомненно, служанка Саломеи! – Альдо не стал отпираться, находя это бессмысленным и даже опасным.

– Согласен, что подобное встречается нечасто, тем не менее так и было. Повторяю, я действительно видел Саломею второй раз в жизни, но... как всякий мужчина, вы должны понимать, что существуют определенные... невольные побуждения. Саломея была необыкновенно красива. Признаюсь, я не устоял...

– Иными словами, вы ее изнасиловали?

Услышав это слово, Альдо сорвался с места:

– Разумеется, нет! Я слишком люблю и уважаю женщин, для того чтобы унизиться до подобного...

Тонкая и презрительная улыбка, возникшая на лице чиновника, в точности повторила изогнутую линию его усов.

– Однако в те времена, когда солдаты дожа Энрико Дандоло взяли Византию, ваши предки от этого не отказывались?

– С тех пор, сударь, прошло шестьсот лет, и если я восхищен вашей образованностью в области истории, то все же и удивлен тем, что осман упоминает об этом периоде. Насколько мне известно, в 1453 году люди султана Мехмеда Второго тоже этим не пренебрегали? Кроме того, я надеюсь, что вы не станете брать на вооружение спорный вопрос, в течение стольких веков стоявший между Константинополем и Венецией? Я, сударь, всего-навсего простой торговец! Не наемник и не захватчик! А что касается тех минут, которые я провел с Саломеей, то те, от кого вы получили эти сведения, если, конечно, это честные люди, должны были рассказать вам и о том, как все происходило.

– Кого вы имеете в виду?

– Свидетелей, которых вы должны были допрашивать: служанку, которая открыла мне дверь и подала нам кофе, музыканта, который для нас играл... Откуда мне знать, я не могу сказать вам, кто там в доме еще был!

– Что ж, тогда вы, может быть, скажете мне, где сейчас драгоценности этой женщины?

– Ее драгоценности?

– Да, ее драгоценности! У нее были очень красивые вещи... Вещи, которые были на ней, когда вы пришли, и которых у нее уже не было, когда вы оставили ее лежать в луже собственной крови.

Волна гнева словно подхватила Альдо, заставив его вскочить на ноги.

– И эти верные слуги позволили мне изнасиловать их хозяйку, потом перерезать ей горло и спокойно уйти с несколькими килограммами золота?.. Да-да, с килограммами, потому что одна только ее диадема должна была весить немало!

– Вы их запугали.

– Один-единственный человек, к тому же безоружный и обессилевший после любви, да еще и нагруженный всеми этими побрякушками? Да, ничего не скажешь, выглядит очень правдоподобно!

– Эти побрякушки были очень ценными, и они пропали.

– И вы нашли среди моих вещей все это, да к тому же, может быть, и нож, которым было совершено убийство?

– Нет, но непременно найдем в ближайшее время.

– Не сомневаюсь. Только мне хотелось бы, чтобы вы знали: я сказал, что я торговец, и так оно и есть, это правда, но всем известно, что меня интересуют только исторические драгоценности. Те, что были на Саломее, пусть даже она и была совершенно удивительной женщиной, для меня ни малейшего интереса не представляют. Кроме того, если я оставил ее лежащей в луже крови, то и на мне должны были остаться следы крови. Но ведь шофер, который три часа ждал меня у ее дверей, должно быть, сказал вам, что я не был с головы до ног вымазан кровью?

– Мы его еще не нашли.

– Еще вопрос, найдете ли вы его вообще, но я могу вам предложить и кое-что получше. Вернувшись в гостиницу, я сразу же, как был, одетый свалился на постель. Именно там и схватили меня ваши люди. Следовательно, на мне по-прежнему все те же вещи. Конечно, теперь они уже грязные и измятые, не спорю, но напрасно вы стали бы искать на них следы крови.

– Никто не занимается любовью в одежде. Вы помылись, только и всего! Как бы там ни было, против вас существуют слишком тяжкие улики, чтобы я мог довольствоваться вашими... объяснениями. Вас будут судить, князь...

– Чего ради стараться? Почему бы просто не повесить меня теперь же? Вы выиграли бы время. А пока что мне хотелось бы, чтобы итальянского посла в Анкаре поставили в известность об этой истории. Думаю, его никто не извещал об этом?

Селим-бей презрительно пожал плечами:

– Незачем беспокоить особу такого ранга из-за обычного уголовного преступления...

– Да вы что, в самом деле? Но не мешало бы вам знать, что я тоже достаточно важная особа, у меня княжеский титул, я эксперт по драгоценностям с мировым именем, известный коллекционер. И я требую, чтобы, по крайней мере, консул был поставлен об этом в известность. Он сделает все необходимое...

Селим-бей поднялся:

– Но ему уже сообщили, и я не думаю, чтобы он захотел в это вмешиваться. Так что незачем напускать на себя важный вид, сударь! Здесь вы – всего лишь убийца, обвиняемый в грязном преступлении. И судить вас будут именно по этой причине...

Альдо потребовалось призвать на помощь все свои душевные силы для того, чтобы, вновь оказавшись в своем каменном мешке, не впасть в отчаяние. Он чувствовал, что запутался в какой-то паутине, и никак не мог понять ни того, откуда тянутся невидимые нити, из которых она была сплетена, ни того, как он может оттуда выбраться.

Этот Селим-бей выбирал из его ответов только то, что лило воду на его мельницу, и был твердо намерен вращать ее в соответствии со своими инструкциями или с полученными им от кого-то указаниями. Кроме мучительной тоски и тревоги, Морозини терзала еще и та картина, которую ему только что описали: Саломея, это прекраснейшее творение природы, лежащая с перерезанным горлом в луже собственной крови!.. Ему невыносима была мысль о том, что ее убили из-за него, может быть, только для того, чтобы привести его туда, где теперь он оказался, но даже об этом думать было не так нестерпимо, как о Лизе! Лиза, его бесценная и обожаемая Лиза, которую он больше никогда не увидит! Завтра или, может быть, через три дня, через неделю, утром или посреди ночи он умрет здесь, в этой грязной дыре, или же во дворе тюрьмы, и никто даже не узнает, что с ним случилось. Тоталитарные режимы так хорошо умеют избавляться от тех, кто им мешает! И тут Альдо задумался о том, стоит ли, в самом деле, обращаться к итальянскому послу? Он знал, что в Риме на него давно уже поглядывают косо, несмотря на то что королева дружила с его матерью: дело в том, что истинным хозяином страны был теперь не король Виктор-Эммануил, а Бенито Муссолини, и для назначенного им дипломата имя князя Морозини ничего не значило. В конце концов узник всерьез пришел к выводу, что ему остается лишь совершить последний достойный его самого и его семьи поступок: умереть с поднятой головой, не утратив ни своей обычной гордости, ни привычной элегантности, пусть даже никто никогда не узнает о его достойном поведении.

А время между тем продолжало идти: день закончился, наступила ночь, и снова день, и снова ночь... И никаких перемен!.. Снова его обступило душное, тоскливое молчание...

Но вдруг, в час, когда все кругом казалось погруженным в сон, дверь камеры отворилась, впустив свет электрического фонарика. В камеру вошли двое, и сердце у Альдо забилось быстрее: должно быть, они пришли за ним, чтобы ночью вынести приговор и тайно казнить? В таком случае, несмотря на свой жалкий вид и на то, что он дрожал от холода, он должен был собраться с силами: ему предстояло показать, каким человеком он был и намерен оставаться до последней минуты. И он встал, сохраняя ледяное спокойствие, выпрямился, и с некоторым высокомерием, которое решил проявить перед лицом уготованной ему смерти, произнес:

– Вы пришли за мной, господа?

– Нет-нет, – ответил голос, который ему уже доводилось где-то прежде слышать. – Я пришел для того, чтобы поговорить с вами...

Только тогда луч света выхватил из темноты хитрое лицо Ибрагима Фахзи, владельца лавочки с Большого Базара. Конечно, это было полной неожиданностью для Морозини, но он ничем не выдал своего удивления.

– Я не знал, – только и произнес князь как можно сдержаннее, – что у вас свободный доступ в тюрьмы вашего города.

– Не сказать, чтобы столь уж свободный, но при наличии денег можно без большого труда добиться всего, чего пожелаешь...

– Однако мне тем не менее представлялось, что теперь порядок в вашей стране блюдется достаточно строго. Ваше правительство заботится об этом.

– Так и есть, но до него отсюда пятьсот километров. А мне непременно надо было с вами поговорить.

Ибрагим Фахзи жестом приказал тюремщику удалиться, и тот повиновался, бросив на ходу несколько слов, должно быть, указывая, каким временем располагает посетитель, потому что ювелир в ответ кивнул.

– Что ж, слушаю вас, – вздохнул Морозини. – Как-никак, а все же время быстрее пройдет...

– Может быть, вам и это не помешает? – спросил Фахзи, вытаскивая из кармана дорожную фляжку. – Это превосходный коньяк, который поможет вам согреться. А то здесь прямо зуб на зуб не попадает...

– Я предпочел бы бутерброд или чашку горячего кофе. Алкоголь не так уж хорош на пустой желудок...

– Вас что, не кормят?

– Взгляните сами! – ответил Альдо, показывая кусок хлеба, от которого он откусил лишь нетронутую плесенью часть. – Наверное, у вас в Турции принято морить подозреваемых голодом, чтобы добиться от них признаний?

– Мне очень жаль, и, поверьте, я сделаю все, что нужно для того, чтобы с вами получше обращались. Если только вы все же решите здесь остаться.

– А разве от меня зависит, гостить ли мне в этом «отеле» и дальше?

– Возможно...

– В таком случае давайте поскорее покинем этот приют! Я уже вполне насладился пребыванием здесь.

– Не так быстро! Но вы действительно могли бы в ближайшее время выйти на свободу, если бы повели себя благоразумно.

Морозини всегда терпеть не мог крутиться вокруг да около – как в повседневной жизни, так и в делах.

– Нельзя ли немного пояснее? Что все это означает?

– Что я располагаю достаточным влиянием для того, чтобы ваше дело рассматривалось более серьезно и чтобы полиция захотела заняться поисками настоящего убийцы. А она этого делать не собирается, потому что у нее и без того есть вполне подходящий человек на эту роль...

– Подходящий? А как же насчет правосудия?

– О, это!

Жест, сопровождавший короткое восклицание ювелира, был куда более красноречивым, чем слова.

– Понятно! В таком случае объясните мне, пожалуйста, что подразумевается в моем случае под благоразумным поведением?

– Вам следовало бы поделиться со мной теми сведениями, которые сообщила вам ясновидящая.

Впервые за долгое время на лице Морозини появилась насмешливая и вместе с тем беспечная улыбка.

– Вы хотите знать, что ждет меня в будущем? До чего трогательно!

– Момент для шуток выбран неудачно. Я хочу знать, что она рассказала вам об изумрудах...

– Каких изумрудах?

– Не прикидывайтесь наивным: тех самых, которые называют проклятыми камнями...

– ...и которые очень не хотелось бы вновь увидеть вашему правительству, но на которые вам очень хотелось бы наложить руку?

– Да, для того, чтобы навсегда их уничтожить! И я уверен в том, что Саломея Га-Леви кое-что знала об этом.

– Почему? Потому что она была еврейкой? Что же вы сами у нее не спросили, раз верите в это?

– Я не то что верю, я в этом уверен. Однажды она сделала... скажем, полупризнание кое-кому, кто мне об этом рассказал. Одной женщине, которую она очень любила...

– Похоже, она неудачно выбрала человека, которому можно было довериться. И что дальше?

– Она хотела открыть тайну лишь тому мужчине, который, как ей было известно, когда-нибудь придет и которому она отдастся. Она отдалась вам: следовательно, она вам рассказала...

– Вы довольно много знаете! В таком случае меня удивляет, что вы при такой твердой убежденности не попытались заставить ее заговорить. Эта страна всегда славилась своим умением добиваться вынужденных признаний.

Ибрагим Фахзи, отвернувшись, уставился на закрытую дверь, и на его широкой физиономии появилось смущенное выражение.

– Все эти средства оказались бы бессильны против нее... и потом, тому, кто попытался бы к ним прибегнуть, пришлось бы иметь дело с Гази.

– Ататюрком? Он интересовался ею?!

– Саломея была очень известной гадалкой. Мустафа Кемаль когда-то сам обращался к ней перед тем, как прийти к власти. И мы знали, что впоследствии он ее оберегал для того, чтобы в случае необходимости снова воспользоваться ее даром ясновидения...

– Плохо он ее берег, раз ее убили.

– Раз вы ее убили, – мягко поправил ювелир. – И потому вам не приходится ждать снисхождения. Вас повесят, дорогой князь, если только я в это не вмешаюсь.

– И каким же образом в этой ситуации вы можете в это вмешаться?

– Возможно, я знаю убийцу: несчастный человек, безнадежно в нее влюбленный, человек, который не смел к ней приблизиться и не смог перенести того, что она отдалась другому.

– Похоже, в ту ночь в доме было полным-полно народу. Но ведь он должен был бы убить меня, а не ее!

– Не беспокойтесь, эта мысль ему тоже приходила в голову... иначе он не стал бы на вас доносить; но все-таки именно она была главной причиной его страданий. Она должна была погибнуть.

– Ну, в таком случае все складывается замечательно! Расскажите все это властям, и пусть меня выпустят на свободу!

Ибрагим Фахзи устремил на узника хитрый взгляд, каким смотрит человек себе на уме, надеясь, что удастся провернуть выгодное дельце и при этом не переплатить. С подобным взглядом Морозини уже не раз встречался в самых разных уголках планеты и хорошо знал, что он означает.

– Вы можете быть уверены, что я это сделаю, как только вы расскажете мне, что открыла вам Саломея.

– Господи, да с чего вы взяли, что она мне что-то открыла?

– Не увиливайте, я в этом абсолютно уверен, и мы только попусту теряем время. Скажите мне, что вы узнали, и через два часа вас выпустят на свободу.

– Или казнят!

И, внезапно расхохотавшись, отчего посетитель пришел в полнейшее недоумение, Альдо воскликнул:

– Да вы за дурака меня принимаете, дорогой мой! Я вам все расскажу, – допустим, мне есть что рассказывать! – и вы преспокойно обо мне забудете, тем самым одним выстрелом убив двух зайцев: вы получите то, что хотели, а я уж точно не смогу путаться у вас под ногами, разыскивая камни. Неплохо придумано!

Ибрагим Фахзи побагровел:

– Вы меня оскорбляете! Я честный человек...

– В самом деле? Если бы вы были честным человеком, вы уже давно рассказали бы судебным властям этой страны все, что вам известно о гибели Саломеи, и я был бы на свободе. Нет, я не согласен на эту сделку.

– Вы с ума сошли! Вы что, не знаете, что вам грозит веревка?

– Точно так же она будет грозить мне и в том случае, если бы я заговорил... и если бы мне было что сказать. Хотя в действительности это не так. Так что разрешите мне с вами проститься, дорогой коллега. Боже, до чего хотелось бы продолжить прерванный сон!

Ювелир вскочил, не сводя пылавшего неприкрытой яростью взгляда с узника, старавшегося устроиться поудобнее на голой доске.

– Хватит выламываться! Я – ваша единственная надежда. О, я знаю, на что вы рассчитываете: вы воображаете, будто ваш друг-археолог землю и небо перевернет, чтобы вытащить вас отсюда, вот только, я думаю, он не успеет. Для того чтобы он мог помочь вам, он должен сначала узнать, что с вами произошло. А он ни о чем и не подозревает...

– До чего же в «Пера-Паласе» скромные служащие!

– Он понятия об этом не имеет по той простой причине, что он еще не вернулся из Анкары, а когда вернется, будет уже поздно! Так что советую вам хорошенько подумать!

Альдо почувствовал, как его затрясло, но он сумел напрячь все мускулы, так что его посетитель ничего не заметил... И голос его звучал по-прежнему ровно, когда он произнес:

– После моей смерти слишком поздно будет и для вас. Особенно если я расскажу следователю о вашем посещении, а я не премину это сделать, уж будьте уверены.

– Я пришел сюда с его согласия. Так что не питайте несбыточных надежд! Напротив, это я расскажу ему обо всем. А уж он-то знает, что ему делать...

Морозини, обернувшись, через плечо бросил на Фахзи насмешливый взгляд:

– Пытки! Да, ничего не скажешь, вам в голову приходят блестящие идеи! Вот только что-то подсказывает мне, что ваш приятель-судья ничего не знает об истории с изумрудами. Возможно, я и ошибаюсь, но он кажется мне честным человеком. В отличие от вас. И не надо мне рассказывать, что вы ищете их для того, чтобы уничтожить! Только не вы! А теперь оставьте меня в покое! – прибавил он так грубо, что тот не стал протестовать.

Забрав свою фляжку, к которой Альдо даже не притронулся, посетитель подошел к двери и постучал, подзывая сторожа, но, прежде чем уйти, произнес:

– Мы еще увидимся!

Альдо не ответил. Он с глухо закипающим гневом обдумывал то, что услышал от ювелира: Адальбер и его возлюбленная все еще были в Анкаре!

Да что же они там делают столько времени?

Ярость все сильнее овладевала Альдо. Он и представить себе не мог, что друг во всех приключениях на этот раз бросит его ради какой-то юбки. Только не Адаль! Под легкомысленной внешностью археолога скрывался разумный и очень образованный человек, истинный кладезь познаний, с иронией относившийся к своему времени и современным ему деятелям, любивший пожить со вкусом и настолько же мало приспособленный для волнений и терзаний страсти, как морж – для того, чтобы поселиться в Сахаре. Насколько было известно Альдо, на свете существовала лишь одна женщина, из-за которой сердце Адальбера могло забиться сильнее, и этой женщиной была Лиза. Но, зная, что связывает ее с Морозини, он ни разу не позволил себе ни единым словом, ни единым жестом выдать свои чувства и довольствовался тем, что выражал молодой княгине нежное восхищение и бесконечную преданность. И что же теперь? Прекрасно осведомленный о том, до какой степени судьба Лизы зависит от исхода этой злополучной истории, он бросает все, чтобы следовать по пятам за девушкой, с которой познакомился в поезде, и отдать себя в ее распоряжение? Нет, такого даже и представить себе невозможно!

И гнев Альдо утих так же быстро, как и разгорелся. Да и по какому праву он может указывать своему другу, как ему поступать? Адальбер, не теряя твердости и спокойствия, выстоял во всех бурях, сопровождавших драматическую историю с Анелькой. Безрассудная любовь, которую питал к ней Альдо, привела всех, кто жил в его доме, на край пропасти, заставила Чечину совершить двойное убийство, за которое она, безупречно порядочная женщина, немедленно после его совершения расплатилась собственной жизнью. Нет, в самом деле, не ему читать мораль! Хилари красива, несомненно, умна, да еще к тому же археолог по профессии. У нее есть все, чтобы пленить Видаль-Пеликорна, и, в конце концов, он имеет право быть счастливым. И все, что Альдо мог сказать, – и на этом покончить с сожалениями, – то, что Адальбер неудачно выбрал время!..

Еще два дня прошли на черством хлебе и ледяной воде, и это было для Альдо хуже всего. Он чувствовал, что силы его на исходе, и боялся, что еще несколько дней такой диеты, и он ослабеет настолько, что уже не сможет встретить смерть не только достойно, но и красиво. Ибрагим Фахзи как раз и рассчитывал на его слабость, чтобы добиться от него желаемого. И Альдо заставлял себя съедать до последней крошки корки хлеба, которыми его кормили.

К вечеру второго дня дверь камеры снова отворилась и на пороге появился сторож, но он не принес ни кувшина с водой, ни хлеба. Вместо этого он сделал узнику знак следовать за ним и повел Альдо по тем же коридорам, по которым его в прошлый раз водили к следователю. Правда, никакой охраны на этот раз не было, но, должно быть, начальство решило, что предполагаемый убийца стал за это время вполне безобидным. Как и тогда, его ввели в кабинет, но на этот раз – в кабинет директора тюрьмы. И сейчас его встретили возмущенные восклицания на чистейшем французском языке:

– Господи! В каком он состоянии?.. Значит, вот как у вас обращаются с людьми, против которых существуют лишь подозрения?

И голос, и звучавший в нем гнев, и язык, на котором он говорил, – все это, несомненно, принадлежало Видаль-Пеликорну, и Альдо, охваченный радостью, которую уже и не надеялся испытать, впервые в жизни едва не лишился чувств. Бросившись к нему, Адальбер усадил его в вытертое кожаное кресло, законный хозяин которого, низенький человечек, смущенно смотрел на всю эту сцену со стороны. Адальбер тем временем продолжал:

– Да принесите же кофе, черт возьми! И парочку этих ваших дурацких приторных пирожных! Его же ноги не держат!.. Успокойся, я пришел за тобой, – прибавил он, обращаясь к Альдо, который немедленно после этих слов попытался встать.

– Так пойдем отсюда! Уйдем сейчас же, сию же минуту! Я ничего не возьму у этих людей!

– Ну, не глупи! Чашка горячего кофе тебе не помешает. А потом я сразу отвезу тебя в гостиницу!

– Но как тебе это удалось? Нашли настоящего убийцу?

– Да... или нет... Мне на это в высшей степени наплевать!..

– Ну, тогда каким же образом?..

– Я тебе все чуть позже расскажу...

Кофе принесли мгновенно. И Альдо, который готов был камни есть, до того он изголодался, залпом проглотил три крохотные чашечки подряд, даже не дождавшись, пока осядет гуща. Тем временем в кабинет вошел незнакомый чиновник, о чем-то тихонько поговорил с директором тюрьмы, а затем приблизился к Морозини:

– Позвольте принести вам, сударь, извинения от имени моего правительства. Гази не может допустить, чтобы даже вдалеке от Анкары продолжали применять беззаконные методы старого режима. Он лично приказал ускорить проведение расследования по делу об убийстве этой женщины. И результаты расследования доказывают вашу невиновность. Итак, вы свободны, и во дворе вас ждет машина, которая отвезет вас в гостиницу.

– Я бесконечно признателен его превосходительству Гази, – поднявшись, ответил Альдо. – Могу ли я надеяться иметь честь высказать ему свою благодарность лично, если ему угодно будет меня принять?

– Он уже снова уехал в Анкару, и вы все равно не успели бы. Дело в том, что если он и пожелал пресечь то, что считает злоупотреблением властью, то он не хочет, чтобы вы задерживались в нашей стране. Приходите в себя и отправляйтесь в путь. Восточный экспресс уходит завтра.

Яснее не скажешь. Спасенный Морозини по-прежнему оставался незваным гостем, и, более того, ему недвусмысленно и точно указали, на какой именно срок распространяется предоставленная отсрочка. Разумеется, Морозини, счастливый тем, что так легко отделался, спорить не стал. К тому же теперь у него не было никаких причин задерживаться.

Часом позже в своем номере в «Пера-Палас» он погрузился в горячую ванну, о которой мечтал в тюрьме, и с наслаждением затянулся сигаретой, а Адальбер, пристроившись рядом на табуретке, курил сигару и рассказывал о своих приключениях.

– Все вышло не так, как мы рассчитывали: мисс Доусон своего не добилась. Британский посол промариновал нас сорок восемь часов – потому мы и задержались, – а потом сообщил, что не желает впутываться в ее посудные истории. Он посоветовал ей вернуться в Лондон и подождать там, пока обстоятельства сложатся более благоприятным образом, а это непременно произойдет через некоторое время. Он даже пообещал ей лично за этим проследить. Так что мы вернулись, сам понимаешь, очень разочарованные, и в довершение ко всему управляющий гостиницей сообщает нам о том, что ты арестован. Мне нетрудно было понять, в чем тебя обвиняют, и я из кожи вон лез, чтобы тебя вытащить, но повсюду натыкался на необъяснимое непонимание. Никто, в том числе и консул, не желал впутываться в эту историю, и я уж совсем было собрался снова отправиться в Анкару, теперь уже по твоему делу, а там, следуя давней мудрости, говорящей, что лучше обращаться к Господу, чем к его святым, любой ценой добиться аудиенции у Ататюрка, как вдруг ко мне в номер приходит этот симпатяга Абеддин, наш управляющий. Не считая Хилари, он был единственным другом, какой у меня здесь остался, и он поделился со мной бесценными сведениями: если мне хочется лично увидеться с Гази, мне надо лишь попытаться каким-нибудь образом проникнуть в номер 101...

«Здесь? В гостинице?»

«Да. Он с незапамятных времен, приезжая в Стамбул, останавливается здесь».

«Но мне казалось, что он останавливается во дворце Долма-бахче, на Босфоре?»

«Официально – да, и ему случается там жить, но, когда он приезжает лишь для того, чтобы окунуться в атмосферу любимого им города, он занимает неизменно в гостинице свои апартаменты. У него даже стоят здесь его любимые каминные часы».

Естественно, его всегда охраняют, но мне все же удалось добиться у него приема, сделав вид, будто я ошибся номером. Не скрою от тебя, что чуть было не оказался твоим соседом по камере, но мне в конце концов удалось уговорить его меня выслушать... Ну а все дальнейшее тебе известно. А теперь вылезай из воды, иди поешь то, что я заказал, и расскажи мне, как это все с тобой приключилось!..

– Погоди минутку! Ты рассказал ему о том, что мы на самом деле здесь разыскивали?

– Да. Не такой это человек, которому стоило бы пробовать что-то такое врать, и, мне кажется, я в жизни не встречал никого, кто держался бы так же холодно и сдержанно. Этот человек – настоящий Северный полюс, но он умеет слушать и отделять правду от лжи. И единственным условием, которое он нам поставил, было то, что изумруды никогда больше не должны здесь появиться.

– Он знает и причину, по которой мы занимаемся их поисками?

– Да, и желает нам успеха. Вернувшись в Палестину, они перестанут представлять опасность, потому что раввин их спрячет, и больше никто не сможет раскопать их историю и узнать, что Мехмед Завоеватель был евреем, поскольку родился от матери-еврейки. Разумеется, этот самый раввин не должен ничего знать о том, каким был путь изумрудов, и я дал слово сохранить это в тайне.

– Ты правильно сделал, что все ему рассказал, твоя откровенность – лучшая гарантия нашей честности...

И Альдо, одновременно с удовольствием уплетая более или менее нормальную пищу, которой так долго был лишен, в свою очередь, ничего не утаив, рассказал другу о ночи, проведенной в доме Саломеи. К его величайшему удивлению, Адальбер почти никак не отреагировал, когда он дошел в своем рассказе до рокового момента. Вместо того чтобы восклицать и ужасаться, он лишь спокойно поинтересовался, покусывая кубики розового лукума:

– Тебе понравилось?

– Да. И пусть даже я покажусь тебе чудовищем, признаюсь, я безумно ее хотел и испытал сильнейшее наслаждение...

– А если бы она была жива, ты пошел бы к ней снова?

– Никогда. Я распрощался с ней, и никакая сила не заставила бы меня...

– Переспать с одной женщиной для того, чтобы спасти другую, любимую, конечно, не самое обычное дело для мужчины. Правда, история знает немало примеров, когда ради своих возлюбленных женщины отдавались своим врагам. Почему же ты должен показаться мне чудовищем? Из-за Лизы?

– Разумеется. Я так ее люблю, что никогда бы не подумал, будто смогу пожелать другую женщину, а уж тем более – овладеть ею... Мне так мерзко, что я готов сквозь землю провалиться...

– Так постарайся обо всем забыть, а главное, когда встретишься с женой, не вздумай устраивать себе развлечение во вкусе Достоевского с душераздирающими признаниями, покаянием, битьем в грудь и посыпанием головы пеплом. Саломея мертва, и только мы с тобой знаем, какой ценой тебе пришлось купить у нее сведения. Ты хорошо меня понял?

– Хорошо понял. Не беспокойся, среди моих предков нет ни одного русского, поэтому мне будет легче оставить при себе свои эмоции.

– Превосходно. Ну, так что же она тебе сообщила?

Альдо коротко рассказал о том, что узнал от гадалки.

– Нет никаких причин считать, что она могла ошибаться. Изумруды должны находиться у наследницы Влада Дракула...

Брови Адальбера ушли под непослушную прядь, неизменно падавшую ему на лоб.

– Влада Дракула? Уж не хочешь ли ты сказать, что потащишь меня к дочке Дракулы?

– Ничего подобного! Влад Цепеш был правителем.

– Я знаю, о ком идет речь, но знаю и то, что он послужил прототипом для персонажа американского писателя Брэма Стокера. Только не говори мне, будто ты не читал книгу.

– Честное слово, не читал. Я считал, что Дракула – персонаж вымышленный и создан кинематографом...

– Грубейшая ошибка! Его создал писатель, взяв за основу трансильванского монстра, и приставил к реальному имени одну букву. Так где она живет, твоя наследница?

– Как раз в Трансильвании. Подожди, я записал название города, потому что оно сложное...

Взяв со стола записную книжку, которую ему вернули вместе с прочим его имуществом, Альдо принялся ее листать. Но, как он ни старался, изучая страничку за страничкой, той, где он под диктовку Саломеи записал название города, в книжке не было. Он озабоченно посмотрел на друга:

– Запись пропала. Кто-то вырвал этот листок...

– Вот как?.. Но ведь у тебя же феноменальная память, неужели ты не можешь вспомнить?

– Напрочь из головы вылетело. Это со всяким может случиться... Все, что я помню: начиналось название города на «си», а кончалось на «ра»...

– Мы, наверное, сможем его отыскать на карте Румынии. Я схожу к портье, узнаю, нет ли у него случайно карты, а заодно закажу нам на сегодняшний вечер билеты на Восточный экспресс...

– Что за чушь! Для начала мы едем в Бухарест...

– Нам сказали ехать Восточным экспрессом, мы и поедем Восточным экспрессом... А если понадобится, сойдем раньше. Заодно закажу билет и для Хилари.

– Она уже уезжает?

– Ну... да. Ее тоже более или менее выпроваживают, раз предложили вернуться «позже»! И потом, уж не знаю почему, но она испугана и предпочла бы оставаться под моей защитой, – несколько смущенно признался Адальбер.

Эта новость не доставила Альдо ни малейшего удовольствия, но он слишком многим был обязан своему другу для того, чтобы с ним пререкаться. Он ограничился тем, что заметил:

– Боится? Послушай, уж не прячет ли и она чего-нибудь такого за своими фарфоровыми чашками? Она достаточно красива для того, чтобы быть хорошей шпионкой, а Британский музей – идеальное прикрытие.

– Как видишь, не такое уж идеальное! Впрочем, женщины такого рода вообще не знают, что такое страх. А она всерьез перепугалась... Бедная девочка нуждается в помощи... – твердо заключил Адальбер.

Морозини всегда забавляла и трогала самоотверженная готовность археолога броситься на помощь, но на этот раз благородная черта друга его не восхищала. Взять Хилари с собой – еще куда ни шло, но как убедить ее ехать дальше, когда они сами сойдут с поезда? Вырванная из записной книжки страничка заставляла предположить, что им придется двигаться по минному полю, поскольку кому-то уже сейчас известно, куда они отправятся, покинув Стамбул. И нахальная девчонка, мертвой хваткой вцепившаяся в свою новую игрушку – плюшевого мишку, была им совершенно ни к чему...

Отложив решение этого вопроса на потом, Альдо решил несколько часов поспать в хорошей постели. Он еще успеет сложить чемоданы...

7. Дочь Дракула

Придя на вокзал, Морозини понял, насколько прав был Видаль-Пеликорн, когда настаивал на том, чтобы ехать Восточным экспрессом: полицейские наблюдали за их отъездом, следовали за ними на расстоянии и не ушли с перрона, пока поезд не тронулся. Конечно, проще и быстрее было бы плыть морем до Варны, а дальше поездом добраться до Бухареста, но Гази распорядился определенно, и приходилось ему повиноваться: Альдо слишком многим был обязан правителю Турции, чтобы позволить себе протестовать. Так что они решили доехать до Белграда, а там пересесть на другую ветку линии, соединявшей Швейцарию с Австрией, Венгрией и Югославией, чтобы попасть в столицу Румынии. Теперь, когда они оказались вне пределов турецкой юрисдикции, руки у них были развязаны, но, разумеется, Хилари Доусон не была посвящена в эти дорожные планы: для нее они все направлялись в Париж.

Однако, поглядев на то, как она боязливо пробирается по вокзалу, ухватившись за руку Видаль-Пеликорна и испуганно оглядываясь кругом, Морозини начал смутно догадываться о том, что произойдет, когда они сойдут без нее в Белграде. И пока англичанка устраивалась в своем одноместном купе (они с Адальбером взяли для себя двойное), Альдо поделился своими опасениями с другом:

– Эта девушка прямо умирает от страха. Как ты думаешь, согласится ли она нас отпустить?

– Почему бы ей нас не отпустить? Я допускаю, что сейчас она, бедная кисонька, ужасно потрясена, но это только здесь, на турецкой земле. Поезд – несомненное продолжение Запада, и здесь она уже почувствует себя в некотором роде дома, особенно на следующее утро, когда пройдет ночь. Мы будем в Белграде завтра вечером, около семи, а сейчас не больше четырех часов пополудни: таким образом, у нее есть двадцать семь часов на то, чтобы прийти в себя. Тем более что я бы очень удивился, если бы в поезде не оказалось одного-двух англичан. На этой линии всегда хоть несколько человек да попадется...

– Хватит! Мне кажется, ты своими рассуждениями пытаешься сам себя уговорить! Не знаю, в какой стадии сейчас находится ваш роман, но мне очень жаль, что в Белград мы приедем не посреди ночи: мы бы сошли с поезда, пока она спит, и дело было бы сделано. А мы приедем туда как раз после чая, и нам никак не удастся уйти по-английски...

Адальбер с досадой передернул плечами:

– Что тебе только в голову приходит! Говорю тебе, все пройдет как нельзя лучше. Мы договоримся встретиться в Париже или Лондоне, только и всего. Хилари, конечно же, нас поймет. Эта самая скромная девушка из всех, кого я знаю...

Может быть, она и была самой скромной – и то еще, как поглядеть! – но что она была самой трусливой – это уж точно. Когда Адальбер заговорил на волновавшую друзей тему в вагоне-ресторане, она застыла с устрицей в руке, а ее большие голубые глаза немедленно наполнились страхом и слезами одновременно. Морозини, который был более или менее к этому готов, задумался над вопросом, в чем же, собственно, состоит прославленная британская невозмутимость. Во всяком случае, Хилари этой добродетели явно была лишена начисто.

– Вы хотите меня бросить? – тихим, сдавленным голосом прошептала она.

– Речь вовсе не идет о том, чтобы бросить вас, Хилари. Просто-напросто мы на время расстанемся с вами в Белграде, чтобы уладить одно важное дело, а вы доедете до Парижа и там нас подождете, или, если вас это больше устраивает, возвращайтесь в Лондон, а я приеду к вам туда.

– Вы хотите, чтобы я осталась одна в этом поезде?.. О, Адальбер, я никогда не смогу...

– Однако вы же ехали в нем одна, когда направлялись в Стамбул? Никто же не обещал вам, что вы встретите защиту в лице Адальбера! – взорвался Морозини.

Она бросила на Альдо убийственный, полный негодования взгляд:

– Это вовсе не одно и то же! Тогда я была просто пассажиркой, одной из многих, затерянной в людской толпе. Никто меня не знал... А теперь все изменилось!

– Не понимаю, в чем перемена.

– Вы разве уже забыли о том, как мы выехали из Константинополя? Нас, можно сказать, выставили под полицейским надзором. И кто вам сказал, что против нас не замышляют что-либо подобное в самом поезде?

– Для этого нет никаких причин. Власти убедились, что мы отбыли, как нам было предписано. И на этом все закончилось!

– Боюсь, вы – неисправимый оптимист! И вообще, зачем вам выходить в Белграде?

– Вам уже было сказано, – проворчал Морозини. – У нас там дело, которое надо уладить.

– В таком случае все очень просто: мы все втроем выйдем в Белграде, вы уладите свое дело, и мы поедем дальше следующим поездом...

– Нет, все далеко не так просто: мы в Белграде не останемся.

– Вот это мне совершенно безразлично, если только я останусь с вами. Куда вы, туда и я...

– Но это может оказаться опасным, – предостерег ее Морозини, вспомнив о страничке, вырванной из его записной книжки.

– Не имеет значения! Любую опасность вполне можно пережить, если встретить ее втроем! О, Адальбер, вы же не бросите меня одну после того, как пообещали никогда не оставлять меня в трудную минуту!

Морозини, продолжая расправляться со своим бифштексом, мысленно послал ко всем чертям донкихотские склонности друга. Хилари уже заранее выиграла дело: достаточно было взглянуть на то, как умильно и сострадательно смотрел на нее Адальбер. Если она еще минутку попоет свою жалобную песенку, он, пожалуй, расплачется вместе с ней...

– Есть очень простой способ покончить с этим вопросом, – сказал Альдо. – Я выйду в Белграде один, а вы вдвоем поедете дальше...

Адальбер отреагировал мгновенно и довольно бурно:

– Об этом и речи быть не может! Стоит оставить тебя одного, и ты тут же влипаешь во что-нибудь ужасное. Хилари, прошу вас, будьте благоразумны!

– Я никогда в жизни благоразумной не была, – упрямо возразила она. – И я не хочу вас терять!

Это было почти что любовное признание. Морозини, конечно, прошептал, что лучший способ потерять мужчину – цепляться за него, но Хилари Доусон испепелила его таким негодующим взглядом, что он сдался. Ничего, чем больше она будет липнуть к Адальберу, тем, может быть, скорее ему надоест.

– Ладно, возьмем ее с собой! – вздохнул он. – Если нам встретится вампир, может, он для начала захочет попробовать ее молодой крови, а не нашей, куда менее соблазнительной!

И на этом он закрыл тему, закурил сигарету и принялся с порочным удовольствием слушать Адальбера, который плел историю «не к ночи будь сказано», опираясь не столько на историческую действительность, сколько на книгу Брэма Стокера. Нельзя же, в самом деле, рассказывать про изумруды этой девице, которая всюду сует свой нос! Ему все-таки удалось с удовлетворением отметить, что враг понес некоторые потери: Хилари слегка побледнела; правда, это сделало ее еще более прелестной.

Когда на следующий день около половины седьмого экспресс остановился у перрона в Белграде, три путешественника вышли из вагона, и Морозини принялся разыскивать поезд Вена – Будапешт – Бухарест, который должен был везти друзей в почти противоположном направлении. На их счастье, поезд отходил через три часа, к тому же – снова везение! – изучив железнодорожное расписание, Морозини обнаружил, что им даже не надо брать билеты до Бухареста по той простой причине, что поезд останавливался в Сигишоаре. Это позволяло им не проезжать лишнюю сотню километров, и даже две, если учесть, что пришлось бы возвращаться обратно. Ожидание в вокзальном буфете было не из приятных: холод, пришедший из России и распространившийся по всей Центральной Европе, добрался и сюда, и в большом зале, который не под силу было согреть нескольким жалким жаровням, у них зуб на зуб не попадал. К тому же еда, которую им подали, была практически несъедобной. Зато у Альдо появилась возможность найти у навязавшейся им в спутницы дочери Альбиона кое-какие достоинства: она не только привыкла к плохой погоде, но еще и умудрилась найти восхитительными сармале – острые капустные листья с не менее острым фаршем, которые обоим мужчинам показались отвратительными.

– Если ты дорожишь своим Теобальдом, при котором тебе так сладко живется, не женись на этой девушке! Вот увидишь, твой верный лакей-повар мигом сбежит, только ты его и видел... – шепнул Морозини, как только Хилари удалилась «попудриться» в омерзительную дамскую комнату «в турецком вкусе», где на стенах было куда больше подозрительных пятен и надписей, чем зеркал...

– Да я никогда и не собирался на ней жениться!

– Это еще впереди! Она очень хорошо умеет уговаривать!

Когда путешественники добрались до Сигишоары, они увидели местность, засыпанную снегом. Весь этот край, с его еловыми лесами, старыми замками, прикорнувшими на отрогах Карпат, и крошечными, одиноко стоявшими деревянными домиками, к которым вели дороги с глубокими рытвинами, так напоминал рождественскую открытку, что Хилари, как маленькая девочка, от восторга захлопала в ладоши.

– Можно подумать, мы вернулись в давно забытые времена в старую Англию, – растроганно проговорила девушка.

– Надеюсь, – глухо проговорил Альдо, – что это впечатление у вас сохранится, хотя я в этом сомневаюсь.

И все же она не так уж сильно ошибалась. Если трудно было понять, что такого английского она увидела в этом пейзаже, то впечатление, что время пошло вспять, было очень явственным, достаточно было повернуться спиной к железной дороге. Сигишоара, стоящая на уступе над Тирнава-Маре, со своими девятью сторожевыми башнями выглядела настоящим средневековым городом, из-за своих стен высокомерно поглядывающим на неопределенного возраста постройки нижнего города, прилепившиеся у его ног. Впечатление окрепло, когда, пройдя через укрепленные ворота, путешественники оказались на маленькой площади с могучим деревом, широко раскинувшим обнаженные ветви.

Отсюда расходились крутые извилистые улочки, мощенные неровными камнями, с домами под крышами из темной черепицы, видневшейся вокруг труб, там, где снег еще не держался. В темные проходы по ночам, наверное, небезопасно было углубляться: через низкие ворота по крытым лестницам из потемневшего от времени дерева можно было попасть к главной точке города: готической церкви с колокольней под маленьким куполом, возвышавшейся над кладбищем, где могилы были скрыты среди почерневшей травы...

– Город, похоже, не очень маленький, – пробормотал Видаль-Пеликорн, – а сведений у нас немного. Вернее, почти нет. Как ты думаешь, мы сможем найти особу, с которой должны вступить в переговоры?

– Для начала нам надо найти жилье! А гостиницы всегда были лучшим источником сведений...

Гостиница, которую им посоветовали на вокзале, носила немецкое название «Zum Goldene Crone», отчего путешественники испытали огромное облегчение. Еще бы: ведь это означало, что в той части страны, куда их занесло, на этом языке говорят по меньше мере наравне с румынским, которого ни тот, ни другой не знали. В самом деле, с течением веков саксонцы постепенно прочно обосновались в Трансильвании, которую делили с валахами и венграми. Это обстоятельство избавляло друзей от главных трудностей общения.

Гостиница располагалась в верхней части города и была довольно комфортабельной, если понимать под этим наличие множества изразцовых печей и двойные рамы в окнах. Это был красивый старинный дом шестнадцатого века, и ему не помешал бы кое-какой ремонт. Хозяин, Отто Шаффнер, царствовал там над десятком комнат и большим залом, переходившим в кухню с тяжелыми сводами, где запах пива смешивался с застоявшимся табачным дымом. Этот громоздкий, краснолицый, медвежьего сложения человек отдавал приказания двум официантам, очень напоминавшим его самого, только помельче, старухе-кухарке, похожей на ведьму из волшебной сказки, и четверым девицам, которые, если судить по их пестрым юбкам, смуглым лицам и огненным глазам, должно быть, принадлежали к одному из цыганских таборов, чьи костры и шатры путешественники заметили у въезда в город. Девушки были красивыми, гордыми и даже дерзкими, словом, ничуть не напоминали обычных трактирных служанок, и Морозини, встретив мимоходом приглашающий взгляд, на мгновение призадумался: точно ли в этом доме помещается только гостиница, или же здесь еще и заведение, мало подходящее для юной леди, только что выпорхнувшей из Британского музея. Заметив, как он нахмурился, Отто Шаффнер, на которого княжеский титул Альдо успел произвести сильное впечатление, поторопился предупредить его вопросы:

– Вам нечего опасаться, ваша светлость, моя гостиница – солидное заведение. Эти девушки – цыганки, но они не занимаются комнатами, они здесь только подают на стол. Я каждую зиму их нанимаю, когда они табором становятся поблизости от города и остаются до весны. Они привлекают клиентов, потому что на них приятно смотреть, и потом, они умеют петь и танцевать.

– А кто же убирает в комнатах?

– Двое моих слуг! С ними же можете не опасаться воровства. Надеюсь, что вам у нас понравится...

Этот вопрос следовало бы задать Хилари. Когда они спустились к ужину, голубым глазам англичанки открылся зал, где было полным-полно мужчин в меховых или расшитых яркими нитками кожаных жилетах. Между столиками, разнося кружки и кувшины, порхали девушки в пестрых одеждах, и два скрипача исступленно пиликали, стараясь заглушить шум голосов и раскаты смеха. Увидев эту картину, англичанка в испуге отпрянула, но Адальбер ласково удержал ее:

– Да нет, это вовсе не преисподняя. Это просто-напросто место, куда мужчины приходят после работы, чтобы немного отдохнуть и повеселиться. И, похоже, здесь вкусно кормят...

Так оно и оказалось. Кухарка Отто была валашкой, и потому, не питая пристрастия к саксонской кислой капусте, умела готовить превосходные румынские блюда. За сытным супом с индюшачьими потрохами последовали цыпленок на вертеле и мититеи, коротенькие говяжьи колбаски с чесноком и травами, и все это сопровождалось непременной мамалыгой, блюдом из кукурузной крупы, уваренной до твердости с маслом и сыром. И, наконец, слоеный пирог с яблочным повидлом и чудесное красное вино из Котнари, после чего хозяин пожелал непременно угостить их цуйкой – сливовой водкой, которую пьют прямо из крохотных графинчиков с очень длинными горлышками. В результате всего этого голубой взгляд Хилари утратил суровость и приобрел туманное, но благодушное выражение. Она даже аплодировала музыкантам, которые сыграли для нее дойну, одну из тех неотвязных румынских кантилен, каких не встретишь больше ни у одного народа... Потом она наконец позволила проводить себя до двери номера, где от печки разливалось мягкое тепло, но Альдо с Адальбером, едва за ней закрылась дверь, снова спустились в зал. Им показалось, что сейчас самое время задать Шаффнеру несколько вопросов. Они и на этот раз решили, добывая сведения, сослаться на то, что собирают материалы для книги. За дело взялся Адальбер.

– Я историк, – начал он, – и мы с князем пишем труд о великих личностях румынской истории...

– Вы расскажете о нашем короле Фердинанде, храни его Господь?

– Возможно, в следующей книге, – не желая его разочаровывать, ответил Адальбер. – Пока что мы добрались только до XV века, и мы собираем сведения о прославленном деятеле, который, кажется, здесь и родился: воевода Влад Дракул...

– Уж конечно, он родился здесь! – воскликнул Отто, и на его физиономии появилось блаженное выражение. – Завтра я покажу вам его родной дом, это неподалеку отсюда. Ну и парень он был, этот Цепеш! Лучше было не попадать в число его врагов, да и друзьям иногда доставалось, но он был храбрым, как лев, и он прогнал отсюда турок. Цыгане, – прибавил он, глянув на Мьярку, одну из четырех девушек, которая, услышав имя Влада, остановилась рядом с ними, – цыгане ему чуть ли не поклоняются...

– И даже женщины? Хотя, видит бог, они так от него натерпелись! Говорят, он взрезал животы беременным, чтобы вырвать оттуда ребенка, да и другим, которые притворялись беременными в надежде его разжалобить, он тоже взрезал животы, чтобы доказать им их неправоту...

– Нашим никогда не приходилось на него жаловаться, – перебила его цыганка, – потому что единственная женщина, которую он любил в своей жизни, была из наших...

Черные глаза Мьярки сверкали. Морозини ответил на ее пылающий взгляд беспечной и насмешливой улыбкой:

– Да никто и не спорит. Легенда утверждает, что у него от той цыганки была дочь, которая осталась в этих краях и, в свою очередь, произвела на свет дочь при помощи одного из твоих соплеменников, и так далее, и так далее... Неужели и это похоже на правду? – прибавил он, пожав плечами.

Девушка так стукнула кулаком по столу, что посуда задребезжала:

– Это не легенда, а истинная правда. В этой стране всегда жили дочери Влада и вольных людей. Других детей никогда не бывало! Всегда девочка, всегда одна, и, когда приходило время, она отдавалась цыгану, которого сама выбирала... Они соединялись под звездным небом в ночь, которую указывали им прорицательницы, и женщина производила на свет ребенка при всем племени...

– ...Словно королева прежних времен! Но, если твоя история правдива, значит, одна из этих женщин должна жить и в наши дни?

– Так и есть! Только...

Девушка внезапно умолка, плюнула на пол и, подхватив поднос, который перед тем оставила на свободном столике, ушла в кухню.

– Что она хочет этим сказать? – провожая ее глазами, спросил Альдо.

– О, да то, что... времена изменились! – воскликнул Отто. – Последняя из них нарушила традицию. Она сейчас уже не очень молода, и детей у нее никогда не было. На ней цепь прервалась. Впрочем, она и живет уже не здесь...

Друзья переглянулись, потом Адальбер спросил равнодушным тоном:

– Так где же она живет?

– Недалеко отсюда. Она нашла себе старый замок на первых отрогах гор. Живет там с двумя лакеями-венграми, оба сильные, как быки, и со свирепыми псами, которые удерживают любопытных на расстоянии. Даже цыгане, которые вообще никого и ничего не боятся, не решаются приблизиться к замку. Они довольствуются тем, что проклинают ее и ждут ее смерти.

– Но почему?

– Чтобы завладеть ее трупом и вонзить кол ей в грудь. Они говорят, что она от них отвернулась, потому что продалась дьяволу и стала вампиром. Ни один путешественник из тех, кто туда отправился, не вернулся назад...

– И что же, вы тоже во все это верите?

– Во что? В существование вампиров? В Трансильвании все в них так или иначе верят. Что касается Илоны – ее зовут так же, как звали ее мать, бабушку и прабабушек, – то я не знаю, сколько во всем этом правды. У цыган, знаете ли, богатое воображение, но тут я иногда начинаю думать, что они отчасти правы. У нас говорят: нет дыма без огня...

– У нас тоже так говорят. И... далеко ли отсюда ее уютное жилище?

– Примерно двадцать километров вверх по течению Тирнава-Маре... Только не говорите мне, что вы собираетесь туда заглянуть!

– А надо было бы, – сказал Альдо. – Напоминаю вам, что мы пишем книгу, и читателей наверняка заинтересует такая волнующая история. Какое завершение линии Влада Цепеша!

Шаффнер сходил за бутылкой цуйки и наполнил тойю, крохотный графинчик, который все трое тут же и опорожнили.

– Если вы туда пойдете, я дам вам с собой бутылку цуйки, она вам пригодится. Но вашу даму вам лучше бы оставить здесь. Илона всегда ненавидела женщин... мне кажется, в том числе и родную мать!

– Мы так и хотели сделать.

– И еще надо будет... – Отто смущенно умолк, кашлянул, потом все-таки решился договорить: – Надо вам будет уплатить то, что вы мне должны. Когда вернетесь, тогда будем считать по новой...

– Хорошо еще, что у него хватило такта не сказать «если вернетесь», – заметил Адальбер, когда они поднялись к себе в номера, – только, похоже, он не слишком-то верит в то, что мы вернемся. Как ты думаешь, должны ли мы принимать всерьез его предостережения?

– Предостережение, от кого бы оно ни исходило и в чем бы ни заключалось, всегда надо принимать всерьез. А я вот о чем себя спрашиваю: не прочла ли эта Илона твою знаменитую книжку или, может быть, посмотрела фильм о вампирах? Уж очень все в точности сходится: свирепые псы, заменяющие волков, слуги – мастера на все руки, старый замок... Мне кажется, все это предназначено для того, чтобы отвадить простодушных, но назойливых и любопытных гостей.

– Иными словами, изумруды должны быть по-прежнему у нее, и она их таким образом охраняет?

– Именно так думала Саломея, и Саломее я верю. А наш хозяин, видимо, не в курсе...

– Поскольку не упомянул о них? Подобные вещи чужим не рассказывают. Алчность легко заставляет позабыть страх. Ну, так что мы будем делать?

– Само собой, отправимся туда, и завтра же! Но на этот раз надо уговорить Хилари остаться здесь.

Легко сказать – уговорить Хилари! Когда на следующее утро они спустились к завтраку, мисс Доусон, успокоенная и уверенная в себе, наотрез отказалась остаться в тылу.

– Я не расстанусь с Адальбером, и Адальбер не расстанется со мной, – твердо заявила она. – Куда он, туда и я!

Альдо почувствовал, как в нем закипает ярость.

– Сколько вам лет? – грубо спросил он. – Три года? Или уже четыре исполнилось?

– Двадцать три! – покраснев, ответила она. – Но вам, князь, как джентльмену, следовало бы знать, что дамам таких вопросов не задают.

– Я только хотел кое-что уточнить: поскольку вам уже двадцать три года, вы же сумели их как-то прожить без Адальбера?

– Я не сталкивалась с подобными проблемами.

– Послушайте: нам надо нанести визит владелице одного замка в окрестностях города, она ненавидит женщин и, кроме того, возможно, буйно помешанная. Вы весьма осложните нашу задачу.

– Но я вовсе не мешаю вам идти туда одному! – уколола она Морозини. – В конце концов, вы тоже вполне можете без него обойтись...

– Хилари, – запротестовал Адальбер, – я тоже должен пойти туда, это входит в мои обязанности. Образумьтесь хоть немного!

– Нет. Только не в том, что касается вас. Вы... очень дороги мне, – прибавила она, покраснев еще сильнее, чем прежде.

В эту минуту дверь зала распахнулась, впуская странную процессию: попа в черной рясе и золотой епитрахили, с кадилом в руке, и трех мальчиков, похоже, исполнявших роль певчих. Ни на кого не глядя, священник обошел зал, размахивая кадилом и нараспев приговаривая что-то непонятное, прошел в кухню, где старуха, опустившись на колени, поцеловала ему руку, оттуда – в другой зал, который помещался за кухней, потом вернулся обратно, ласково улыбнулся троим присутствующим, безотчетно вставшим при его появлении, еще немного помахал кадилом и, наконец, направился к двери. У порога Отто тоже поцеловал ему руку, и оба вышли. Слышно было, как заскрипели ступеньки под ногами священника и его свиты... В зале сильно пахло ладаном, и Хилари расчихалась.

– Что это еще за дурацкая комедия? – очень недовольная, воскликнула она.

Но ответ она получила несколько позже – от Шаффнера, и довольно нелюбезный: трактирщик явно давал ей понять, что ему не по вкусу ее возмущение.

– Надо же время от времени освящать дома... Это местный обычай, и мы его придерживаемся!

Но Альдо с Адальбером только переглянулись: они догадались, что хозяин гостиницы счел нужным позвать священнослужителя перед тем, как отпустить постояльцев в рискованную экспедицию... И когда, часом позже, они отъезжали от крыльца в надежной повозке, запряженной двумя могучими конями, которых он для них где-то разыскал, Шаффнер еще долго стоял на пороге и смотрел им вслед. Обернувшись, Альдо увидел, что трактирщик осенил их размашистым крестным знамением, затем перекрестился сам.

– Он-то уже не надеется увидеть нас живыми! – шепнул Морозини сидевшему рядом Адальберу.

Хилари, закутанная в меха и укрытая двумя одеялами, устроилась рядом с возчиком под козырьком, который должен был защищать пассажиров от дождя и снега. Но сейчас погода вроде бы исправилась, немного потеплело, и первый недавно выпавший снег начинал таять под лучами бледного зимнего солнца, выглядывавшего из-за черных елей... Повозка поднималась вдоль берега реки, и перед путешественниками разворачивался великолепный пейзаж: фоном для него служили суровые и величественные Карпаты, в сторону которых они и направились. Последнюю часть пути им предстояло проделать пешком: возчик заранее предупредил их об этом:

– Я подожду вас на постоялом дворе в деревушке, оттуда до замка всего каких-то два километра...

– Вы что же, не довезете нас до места? – возмутился Адальбер, мысленно пообещав себе при этом сказать на этот счет по возвращении несколько теплых слов трактирщику. – Но ведь с нами дама!

– Она может остаться со мной, если пожелает. Впрочем, для нее так было бы куда лучше...

– Да почему же?

В ту же минуту из чащи леса до них донесся далекий вой, который тем не менее ни с чем нельзя было спутать.

– Слышите? – спросил возчик. – Волки! Я не хочу рисковать ни своими конями, ни собственной шкурой...

Все было решено, сбить его с этого было невозможно, оставалось лишь объяснить положение Хилари: очевидно, что возчик всерьез перепуган. Его испуг заставлял предположить, что в конце пути их подстерегает опасность куда более реальная, чем обещают местные поверья. Мисс Доусон стала расспрашивать, что это за таинственная женщина, к которой они едут. Адальбер рассказал ей все, что знал, то есть очень немногое, и закончил свой рассказ словами:

– Одно мы знаем точно: она ненавидит всех прочих женщин, и естественный вывод из этого тот, что вы спокойно дождетесь нас на постоялом дворе...

Он вложил в свой ответ всю твердость, на какую только был способен, но девушка рассмеялась ему в лицо, а потом обиженно заявила:

– Когда же вы наконец расстанетесь с мыслью отделаться от меня? Что мне здесь делать с этим мужланом и кучкой грязных крестьян? Кроме них, здесь никого нет. Может, мне с ними поиграть в кости, заливая в себя этот мерзкий алкоголь, каким у нас побрезговал бы и портовый грузчик?

Альдо подумал, что вчера этот напиток вовсе не казался ей таким уж отвратительным, но решил не вмешиваться в то, что все сильнее напоминало семейную сцену. Впрочем, Хилари продолжала свою обличительную речь:

– И знайте, что англичанка из хорошей семьи не боится никаких врагов, ни реальных, ни воображаемых!

– Так оставайтесь здесь! – вполне логично заметил князь.

Она бросила на него возмущенный взгляд.

– Вот этого я как раз и не сделаю! Единственная вещь, которой я... которая была бы мне неприятна, это остаться покинутой здесь, среди туземцев, говорящих на непонятном языке и больше похожих на медведей, чем на людей, пока вы там спокойненько дадите себя поубивать! Пойдем вместе! Ну, вы идете?

И, выпрыгнув из повозки прямо в грязь, что, похоже, нимало ее не озаботило, она решительно двинулась по еще не тронутой дороге – на ней не было никаких следов. Альдо и Адальберу оставалось лишь последовать за девушкой.

– Я буду ждать вас до завтрашнего вечера, но не дольше! – крикнул им вслед возчик. – У меня работы хватает!

И вошел на постоялый двор.

– Не слишком торжественная надгробная речь! – заметил Морозини, пожав плечами и поглубже натягивая на голову каскетку.

Дорога была разбитой, и продвигаться вперед оказалось нелегко, но стоявший по обеим ее сторонам лес был великолепен. Его голубые дали были озарены отсветами снега, и только легкий бег косули временами нарушал эту застывшую красоту. Хилари вела себя достойно, от мужчин не отставала. Как и положено организованной и привыкшей к путешествиям англичанке, она всегда возила с собой одежду, в точности соответствовавшую климату и ситуации. Вот и теперь ее ноги были защищены от холода и непогоды высокими шнурованными ботинками, а все прочие части тела укрывались под твидовой юбкой, пестрым свитером и шубой на бобровом меху, крытой толстым коричневым сукном.

По мере того как путешественники приближались к замку, дорога все круче забирала вверх, и внезапно деревья расступились, открыв взгляду высокие каменные стены средневековой ограды. Стены были пробиты редкими бойницами, виднелся и стрельчатый портал с изглоданными временем скульптурами и с воротами, висевшими на огромных ржавых петлях. В воротах было маленькое окошко. Зимнее безмолвие ощущалось здесь явственнее, чем где-либо еще.

– Ну и что нам теперь делать, чтобы нас впустили? – проворчал Адальбер, которому это место было явно не по душе. – В рог трубить, что ли?

– Если он у тебя при себе, можно, конечно, попробовать, но вообще-то здесь есть цепь, и она, должно быть, соединена с колоколом...

– Все до того проржавело, что боюсь, как бы цепь не оборвалась, если за нее потянуть...

Хилари положила конец этим рассуждениям, ухватившись за цепь и энергично дернув. По ту сторону стены загудел колокол, судя по звуку – довольно большой, потом бешено залаяли собаки. Хилари нетерпеливо дернула за цепь во второй раз, и тогда над краем стены показался на редкость неприветливый персонаж, исполин в кожаной одежде, в волчьей шапке, такой же косматой, как усы и борода, которой он зарос до самых глаз. На поясе у него висели топор и нож с широким лезвием, за плечом – охотничье ружье. Он хрипло прокричал нечто, означавшее, должно быть, «что вам угодно?».

– Мы хотели бы поговорить с графиней Илоной... – ответил Альдо по-немецки.

– С чего ты взял, что она графиня? – шепнул ему Видаль-Пеликорн.

– В этих странах титул почти всегда прилагается к замку, и ей это может только польстить. И потом, поскольку ее фамилии мы не знаем, так все-таки лучше звучит, чем мадам или фрау Илона, разве нет?

– Пожалуй, – усмехнулся Адальбер.

Тем временем исполин снова, на этот раз тоже по-немецки, спросил со стены:

– Что у вас за дело к ней?

– Хотим предложить ей одну сделку; мы прибыли издалека: я – князь Морозини, антиквар из Венеции...

– А остальные?

– Это... леди Доусон, из Британского музея, – кратко объяснил Альдо, решив не углубляться в дебри английских титулов, – и господин Видаль-Пеликорн... из... из Коллеж де Франс!

Хилари впервые улыбнулась.

– Похоже, нас с вами обоих повысили в звании? – шепнула она Адальберу.

– Вам повезло больше, чем мне. Я не отказался бы побыть бароном... или маркизом. Мне всегда нравился этот титул. От него веет войной в кружевах и пудреными париками...

Исполин тем временем скрылся, больше ничего не сказав, и прошло не меньше десяти минут, пока он появился снова, предварив свое появление адским грохотом задвижек, сопровождавшимся скрежетом ключей и истосковавшихся по маслу петель. Встав в проеме ворот, громила почти целиком заслонил его собой, и за ним в полумраке лишь угадывался далеко уходящий свод.

– Только мужчины, – рявкнул он. – Женщина останется снаружи!

– Ну вот, что я вам говорил? – прошептал Морозини под аккомпанемент бурных возражений страшно оскорбленной девушки.

Потом, уже погромче, прибавил, обращаясь к привратнику:

– Послушайте, но ведь это же невозможно! Мы же не оставим знатную даму томиться у вас под дверью?

– Или так, или вообще никто не войдет! Никто не мешает вам остаться с ней или вообще немедленно уйти отсюда... Вас не приглашали!

Он уже отступил на шаг, собираясь запереть ворота, но Адальбер вмешался в разговор:

– Настаивать бесполезно. Лучше ты иди туда один, а я составлю компанию Хилари.

– О, я вполне могу побыть и одна, – запротестовала та. – Я... Мне очень жаль, Адальбер, – прибавила она, понизив голос.

– Давно бы так! – пробормотал Морозини. И, направившись к привратнику, бросил ему: – Пойдемте!

Тот свирепо оскалился, обнажив под спутанными усами кривые зубы:

– Скажите вашим друзьям, что лучше бы им вернуться в деревню. Может быть, им долго придется ждать... и даже очень долго. А зимой сюда по ночам приходят волки.

– Очень мило, что вы нас предупредили, – произнес несколько встревоженный Адальбер, – но мы достаточно взрослые для того, чтобы самим решать, как нам поступить... Мы остаемся!

– Ваше дело!

Еще мгновение – и тяжелая дубовая створка, окованная железом, захлопнулась у Морозини за спиной так же неумолимо, как опускается на могилу каменная плита. Это так на него подействовало, что даже захотелось оглянуться и посмотреть, не заметна ли над воротами надпись, которая начертана огненными буквами над вратами Дантова ада: «Входящие, оставьте упованья». Но потом, пожав плечами, отогнал эту мысль. Ради Лизы он готов был вступить в схватку со всеми демонами, какие только есть на земле.

То, что открылось ему в конце прохода под низкими сводами, где всадник не смог бы проехать, не пригнувшись, выглядело столь же неприветливо. Теперь перед ним возвышался сам замок, стоящий на скале и словно выраставший прямо из нее. Замок был заключен в кольцо двора, стиснутого каменными стенами, в толще которых размещались службы. Он ничем не напоминал место увеселений: это было сооружение вроде широкой и приземистой круглой башни с редкими и узкими тройными окнами, и единственным, что немного смягчало облик этого чудища, была окружавшая верхний этаж галерея с изящными аркадами. На фоне хмурого неба, по которому ветер гнал растрепанные тучи, замок выглядел зловещим, почти не уступая в этом своеобразному украшению, водруженному посреди двора: виселице, на которой покачивался скелет, подвешенный за ребра к огромному крюку для туш... Представив себе, какая смерть выпала на долю этого человека, Альдо почувствовал, что бледнеет... Но его уже встречали: четыре огромных пса, свирепо рыча, натягивали поводки, которые удерживал железной рукой исполин, точная копия привратника. И одного из этих псов было бы достаточно, чтобы Альдо почувствовал себя не лучше повешенного... Тем не менее нельзя было показывать свой страх, и Альдо, презрительно пожав плечами, лишь скользнул взглядом по человеку с собаками и вслед за провожатым поднялся по каменным ступеням, которые вели к двери замка...

Переступив порог, он с изумлением огляделся, спрашивая себя, уж не перенесся ли он в другой век или, может быть, на другую планету, настолько безумным выглядело то, что его окружало: головокружительное нагромождение лестниц с просветами, балок на цепях, темных сводов и еще более темных провалов, похожих на каменные мешки. Несколько летучих мышей дополняли картину, придавая интерьеру особое мрачное очарование. Никому и в голову не могло бы прийти, что здесь живет женщина. И тем не менее Альдо провели по этим каменным и деревянным лабиринтам к двери, выкрашенной красной краской и ведущей в комнату, которая куда больше напоминала тюремную камеру, чем прихожую. Ее обстановку составляли низкая кровать с соломенным тюфяком и одеялом, стул, стол с потушенным фонарем и примитивные «удобства». Исполин зажег фонарь и, положив на стол несколько листков бумаги и перьевую ручку, выглядевшую здесь неуместно, указал на все это гостю.

– Пишите! – распорядился он.

– Что я должен написать?

– Все сведения о себе: имя, профессия, возраст и так далее. И причину, которая привела вас сюда...

– Вам не кажется, что это напрасная трата времени? Для полного счастья мне надо всего лишь несколько минут поговорить с вашей хозяйкой...

– А ей этого недостаточно! Напишите то, что я вам сказал. Потом она решит, что с вами делать: принять, вышвырнуть вон или...

– Или что? – переспросил Морозини, чье терпение быстро истощалось.

– Сами увидите! А теперь, если не желаете писать, я выведу вас за дверь и велю Тьярко спустить собак...

Попробуй спорить в подобных обстоятельствах! Морозини, отчаянным усилием воли подавляя закипавшее в нем бешенство, написал короткий, но полный отчет о себе, закончив его тем, что желал бы приобрести камни, которые, по его мнению, по-прежнему находятся в распоряжении владелицы замка. Исполин собрал листки, сунул их в карман и направился к двери, остановив Альдо, который хотел было последовать за ним:

– Вы ждите здесь!

Пришлось смириться, и Альдо снова уселся на стул. Дверь опять заперли снаружи, и узник принялся размышлять о том, в какую же ловушку он угодил на этот раз. Размышлять пришлось долго. Шли часы, не принося с собой ничего нового, если не считать наступления ночи и появления недавнего собеседника, который принес корзину с бутылкой вина, горшочком холодной говядины с овощами и сытной мамалыгой. На этот раз Альдо не выдержал.

– Я не ужинать сюда пришел, – сказал он, оттолкнув корзину. – Я пришел поговорить по делу с вашей хозяйкой. Примет она меня или нет?

– Она это обдумывает.

– И долго еще она будет думать?

Тот пожал плечами.

– Это весьма рассудительная дама. Она знает, что в тех случаях, когда предстоит принять решение, торопиться никогда не следует. Лучше бы вам поесть и поспать немного, пока она что-нибудь решит.

– Спать здесь? Да здесь же собачий холод!

– Потому я и советую вам поесть, это поможет вам согреться. И потом, вы достаточно тепло одеты! – прибавил он, пощупав толстое сукно плаща с меховым воротником. – Хорошая тряпочка!

Это было уже за пределами всякой реальности. Морозини совершенно не готов был к разговору «о тряпках» с этой гориллой и грубо оттолкнул руку наглеца:

– Может, еще дать адресок моего портного?.. Ну, все, с меня довольно! Скажите вашей хозяйке, что шутка слишком затянулась. Я хочу поговорить с ней, а потом вернуться к моим спутникам.

– Их здесь уже нет!

– Вы их прогнали?

– Даже не пришлось. Им, наверное, надоело ждать. Тем более что снова пошел снег. И чтобы вы знали: люди, которые сюда входят, редко выходят отсюда. В наших краях это всем известно... Приятного аппетита!

На этих утешительных словах гигант закончил разговор, оставив Альдо наедине с его невеселыми размышлениями. Он оказался на краю света, в полудикой стране, где никого не заботит участь ближнего. Адальбер, конечно, о нем не забудет, ему наверняка не «надоело», как говорила эта скотина, но как он может ему помочь? При одной мысли о том, чтобы приблизиться к замку, крестьяне пугались до смерти, и трудно было винить их в этом после того, как увидишь виселицу посреди двора. Похоже, Илона придерживается семейных традиций...

В комнате становилось все холоднее. Побегав по комнате взад и вперед, потопав ногами и похлопав себя по бокам, чтобы согреться, Альдо решил, что ему все-таки стоит подкрепиться. Съев большой кусок мамалыги, которая показалась ему не такой подозрительной, как рагу, он запил ее вином... и крепко уснул.

Возвращение к действительности превзошло все ожидания. Тюремная обстановка куда-то исчезла. Теперь Морозини видел над собой кремовый арочный потолок с тонким золотым орнаментом. Скосив глаза, он обнаружил, что находится в просторной гостиной в оттоманском стиле, где пол был устлан разноцветными коврами, стояли мягкие диваны вроде того, на котором он сейчас лежал, крытые желтым бархатом или бледно-голубым атласом, расшитым золотыми цветами, низкие столы черного дерева или с инкрустированными крышками и великолепный наргиле из янтаря и бронзы. На стенах, затянутых голубым шелком, висели персидские миниатюры, но больше всего в глаза бросался портрет мужчины в шлеме, напоминавшем головку снаряда. Из-под этого шлема смотрели темные, проницательные и жестокие глаза; тонкие и слишком красные губы были обрамлены всклокоченными усами и редкой жесткой бородкой. Рядом с одним из окон стоял большой черный рояль, заслонивший вскинутым лаковым крылом почти весь проем. И над всем этим плыл аромат, который тотчас признало искушенное обоняние Морозини, хотя разум восставал против его присутствия в замке ужасов: «Heure Bleue»[8] парфюмерной фирмы «Герлен». Но еще более поражала воображение женщина, появившаяся в поле зрения Альдо: высокая, русоволосая, цветущая и ослепительно красивая, несмотря на то что в ее густых волосах, собранных в низкий узел на затылке, виднелись белые пряди. Она была одета в длинную черную с серебряными нитями тунику, отделанную шиншиллой по краю широких рукавов и глубокого выреза.

– Ну, как вы себя чувствуете, милый князь? – спросила она.

– Хорошо, – ответил Морозини, немедленно поднимаясь на ноги. – Хорошо, но...

– Только, пожалуйста, не повторяйте обычной ошибки, не спрашивайте: «Где я?» Вы все испортите!

– Да я и не собирался. Вы, я думаю, графиня Илона...

– Вы можете называть меня так...

Отвернувшись от него, она села к роялю и почти небрежно пробежала пальцами по клавишам слоновой кости. Альдо машинально последовал за ней и, чтобы удобнее было наблюдать за хозяйкой дома, облокотился на инструмент. Музыка кое-что рассказала ему об этой женщине: она играла Листа, и исполнение было блестящим, хотя несколько холодным и излишне техничным. Этой сирене недоставало души, и, не дав ей доиграть пьесу до конца, он задал первый вопрос:

– Не хотите ли вы объяснить мне кое-что?

– Что именно?

– То, как со мной здесь обошлись, оставив моих друзей на холоде, под угрозой нападения волков...

– Считайте, что вам повезло. Никто до сих пор не имел права переступать порог этого замка. Любопытных я ненавижу еще сильнее, чем женщин... Тот, кто сюда войдет, живым не выйдет. Это необходимо, я оберегаю свой покой...

– Тогда почему же вы меня впустили?

– Потому что вы – Морозини.

– И это имя вам что-то говорит?

– Вы не ошиблись...

Она отошла от рояля и встала перед портретом воина, в котором Альдо без колебаний признал Цепеша, хотя прежде не видел ни одного его изображения. Погладив с каким-то чувственным удовольствием крашеную доску, она произнесла:

– Некий Паоло Морозини охранял венецианские фактории в Далмации и искал союзников в борьбе против турок. Он забрался сюда, чтобы встретиться с Владом, и они стали друзьями...

– И Влад не предложил ему сесть на один из своих наилучшим образом заточенных колов? – съязвил Морозини. – Но ведь именно так он имел обыкновение поступать с послами...

– С послами султана – да. Но не с посланцем города, в который он был влюблен. Твой предок приехал сюда тайно, но он привез подарки, и он умел говорить, умел очаровывать. Кроме того, он был храбрым и очень красивым человеком. Они провели множество часов... наедине. Влад очень любил Паоло, и его чувства оставались неизменными. Время и расстояние были над ними не властны. Вот потому я, его дочь, принимаю тебя здесь вместо того, чтобы травить собаками...

– Плохо принимаете, – вставил Альдо, отметив мимоходом, что Илона оказала ему честь, обращаясь к нему «на ты». – Не так уж любезно запирать гостя в промерзшем насквозь карцере...

– Но с твоим предком поступили не лучше. Для начала Влад запер его вместе с его людьми. Потом испытал его мужество, заставив явиться туда, где он пировал...

– ...в своей излюбленной обстановке: в окружении нескольких несчастных, умирающих на колах?

Илона, погладив портрет по щеке, улыбнулась:

– У каждого человека есть свои странности!.. Там был один пустой кол. Твоего предка раздели догола и предложили подкрепиться перед пыткой. Он принял приглашение и, усевшись в чем мать родила рядом с Владом, хладнокровно пообедал; при этом так блестяще вел разговор, что окончательно покорил хозяина. Вот тогда и зародилась их дружба...

Альдо не стал спрашивать о том, далеко ли зашла эта дружба. В семье много всякого рассказывали о Паоло и его приключениях, но об этой истории умалчивали. Может быть, только Совет Десяти[9] кое-что знал на этот счет, да и то вряд ли!.. Божественно красивый венецианский капитан обладал самым холодным и расчетливым на свете умом и весьма причудливыми любовными пристрастиями. Особенно в тех случаях, если речь шла об интересах Венеции или его собственных... Но сейчас не время было углубляться в историю. Илона уже шла к нему, затягиваясь сигаретой, вставленной в длинный янтарный мундштук... Ее бедра весьма выразительно покачивались под сверкающей черной тканью платья, декольте соскользнуло, открыв круглое плечо, но Морозини в ответ лишь одарил ее самой насмешливой улыбкой, на какую был способен:

– В самом деле, любопытная встреча! Должен ли я сделать из нее тот вывод, что мне следует раздеться для того, чтобы поужинать с вами во дворе, рядом с неудачным украшением, которое вы там выставили?

– А вы бы сделали это, если бы я потребовала?

– Право, нет. Слишком холодно...

Она приблизилась к нему почти вплотную, окутывая ароматом духов и дурманящим запахом восточного табака, и ее черные глаза пристально взглянули в глаза Морозини. Но он выдержал ее взгляд и не перестал улыбаться. И внезапно Илона расхохоталась звонким, веселым, юным смехом: словно девочка, которой удалась проделка.

– Господи, до чего же забавно! – воскликнула она, отстранившись, чтобы опуститься на один из своих диванов. – Давно мне не было так весело!

– Ну, так тем лучше! Может, посмеемся вместе?

– Почему бы и нет? Но сначала стряхните с себя этот дурацкий вид и садитесь сюда. Сейчас мы выпьем по стаканчику и будем друзьями, – прибавила она и, протянув руку, открыла маленький инкрустированный бар и достала оттуда два бокала и прозаическую бутылку «Наполеона».

– Друзьями? – повторил Альдо. – И чем же будет держаться наша дружба?

– Не волнуйтесь, всего лишь дружбой наших предков! У меня есть любовник, и этого мне вполне достаточно!.. Так что сначала давайте выпьем, а потом вы скажете мне, что привело вас сюда. Может быть, вы тоже тайный посол?

С этой странной женщиной все шло так быстро, что Морозини помедлил, пригубив чудесный золотистый коньяк, и лишь потом ответил:

– И да, и нет. Если меня и послали, то по делу, в котором вы ничего не поймете, но исход которого для меня очень важен, потому что от него зависит жизнь моей жены.

– Вы женаты? Как жаль! – слегка надувшись, воскликнула она.

– Почему? Ведь это никак не мешает дружбе, которую вы мне предлагаете?

– Я и не отказываюсь от своих слов. Ну, говорите, о чем вы просите!

Теперь настал черед Альдо приблизиться к портрету.

– Влад любил первую Илону так сильно, что завещал ей сокровище, добытое, может быть, и предосудительным путем, но это была вещь, которой он дорожил, потому что видел в ней воплощение своей удачи, и, насколько мне известно, ваша мать, бабушка и прабабушки всегда хранили это сокровище как самое драгоценное, что у них было...

– Чему тут удивляться? Это главным образом цыгане решили превратить его в некий символ их странствий, потому что там были изображения луны и солнца, и мои прабабушки, как вы говорите, поверили в красивую легенду! И так никогда и не смогли выйти из-под их власти. Цыган было слишком много, и они были слишком могущественны, несмотря на презрение, которым их всегда окружали. Мои прабабки оставались пленницами цыган, и каждая из них, когда она подрастала настолько, что могла носить ребенка, становилась добычей короля. Вот именно от этого я и убежала, потому что не хочу помнить, что во мне течет другая кровь, кроме крови Влада. Первый мужчина, которому я отдалась, был не королем оборванцев, а настоящим принцем...

– И все же вы сохранили камни с изображениями луны и солнца, – мягко проговорил Морозини. – Именно для того, чтобы умолить вас продать мне эти камни, я и пришел к вам. Я готов заплатить за них любую цену. Они мне необходимы...

– По-настоящему?

– По-настоящему!

И он вкратце рассказал этой незнакомой ему и, наверно, преступной женщине о зеленых камнях и о шантаже, жертвой которого он стал. Разумеется, не вдаваясь в подробности. Она слушала его завороженно, как ребенок, которому рассказывают чудесную сказку, и, когда дослушала до конца, протяжно вздохнула:

– Как увлекательно! Мне тем более жаль, что у меня больше нет этих камней...

Альдо, словно споткнувшись на полном бегу, уставился на нее, разинув рот:

– Что вы сказали? У вас их больше нет?

– Именно что нет.

– Но куда вы их дели? Вы их потеряли? Их украли у вас?

– Это, наверное, было бы намного романтичнее, но на самом деле все совсем не так: я просто-напросто их продала!

– Продали? – воскликнул Морозини, не веря своим ушам. – Но ведь они были драгоценнейшим из сокровищ Влада, тайным, но почитаемым символом цыганского народа?!

– Напомню вам, что я отреклась от этого народа, от племени, которое хотело навязать мне свою волю, как навязывало ее всем женщинам в моем роду и в роду Влада, что главное. На какие деньги, по-вашему, я смогла купить этот замок, принадлежавший тому, кого я считаю своим единственным предком? Мои прабабки жили скудно, почти в нищете, рядом с этим богатством, которое цыгане то и дело пробовали у них выманить. Но, когда девушка соглашалась отдаться их королю, они на время успокаивались. Когда я отказалась, они стали угрожать. Я поняла, что мне надо защищать себя. Я могла бы убежать очень далеко. Человек, которого я любила, хотел меня увезти, но брак с ним был невозможен, и я не хотела покидать землю Влада. И тогда я решила ее возродить к жизни, но для этого нужны были деньги. У моего милого Райнера их не было, но все же он сумел мне помочь тем, что привез сюда одну из своих кузин, невероятно богатую женщину, помешанную на драгоценностях...

– Вы привезли ее сюда?

– Я уже сказала вам, что у меня тогда еще не было этого замка, – с досадой ответила она. – Я познакомилась с Райнером, когда он приехал в Сигишоару в свите короля Фердинанда во время официального визита. Потом он меня, можно сказать, похитил и увез в летний дворец поблизости от Синаи, это недалеко отсюда. Там мы любили друг друга, и туда же приезжала принцесса... Она заплатила мне с истинно королевской щедростью. Я стала богатой и смогла устроить свою жизнь. Жизнь, которую надо было защищать. Я поняла, что страх будет моим лучшим оружием, и действовала соответственно при помощи двух моих сторожевых псов, которых дал мне Райнер. Рассказывают даже, будто я пью кровь моих жертв, будто я вампир...

– И многих вы убили?

Лицо, оживившееся во время рассказа, внезапно стало строгим, а совершенную линию рта нарушила жестокая улыбка.

– Покой цены не имеет... И потом, вас это не касается. Вы еще что-нибудь хотите у меня узнать?

– Да. Имя этой столь щедрой знатной дамы.

– На это не рассчитывайте, потому что она может начать упрекать меня в нескромности! Насколько мне известно, эта дама – обладательница коллекции старинных драгоценностей, а такие люди любят оставаться в тени...

На этот счет Альдо знал побольше ее самой, но это новое препятствие его разозлило.

– Назвать имя еще ничего не значит, а я все устрою так, что она никогда не узнает, кто мне его назвал...

– Нет, – отрезала Илона. – Если я назову имя, вы попросите и адрес.

– Мне он ни к чему. Европейский «Готский альманах» мне прекрасно известен, и я знаю, кто где живет. Умоляю вас, назовите мне ее имя! Вы же знаете, что мне необходимо найти эти камни, чего бы это ни стоило...

– Она никогда вам их не продаст... И она, несомненно, богаче вас!

– Что мне сделать, чтобы вас убедить?.. Или хотя бы скажите мне, кто такой этот Райнер, которого вы так любите!..

– Вы смеетесь? Если я не смогла выйти за него замуж, то именно потому, что он женат и к тому же родственник короля Фердинанда. Иногда... он тайно приезжает ко мне сюда, и мы любим друг друга. Если я пошлю вас к нему, вы все испортите, а этого я допустить не могу.

– Вы лишаете меня всякой надежды!

– А вот это мне совершенно безразлично! – отрезала она, но потом, внезапно сменив тон, прибавила: – Но, раз уж вам так хочется дать мне какое-нибудь обещание, поклянитесь, что вы никогда никому ничего обо мне не расскажете и не станете повторять того, что я вам открыла в память о Паоло Морозини.

– А если я откажусь?

– Тогда у меня не останется выбора. Послушайтесь меня, довольствуйтесь тем, что я вам рассказала... и радуйтесь, что вам удалось вырваться невредимым из когтей дочери Дракулы!

Альдо вздрогнул:

– Дракулы? Но, значит, вы слышали...

И тут она снова, как раньше, звонко рассмеялась:

– Ну да, дорогой друг, я не только знаю все эти легенды, но, благодаря Райнеру, мне удалось прочесть книгу, которая удивительным образом продлевает жизнь моего обожаемого предка. Мне это очень пригодилось для того, чтобы создать мою собственную легенду. Подвиги Влада начали постепенно скрываться в тумане времени. Эта дурацкая книга пришлась как раз вовремя, чтобы придать им новый ореол ужаса...

Она неожиданно рассмеялась, и огоньки свечей блеснули на ее белоснежных... и странно острых зубах.

– Это помогло мне лучше понять то удовольствие, которое мог испытывать Влад оттого, что столько людей, и таких мужественных, дрожали перед ним. Страх дарит тому, кто его порождает, могущество... и ощущение удивительного покоя! А теперь, я думаю, нам пора расстаться. Надеюсь, добрыми друзьями?

От Морозини не ускользнул прозвучавший в этих словах оттенок угрозы. В ответ он слегка поклонился:

– Не сомневайтесь! Ваше гостеприимство, сударыня, незабываемо...

– И вы сохраните тайну? Даже если вам придется уйти, так и не узнав имени принцессы?

– Даже и тогда! – ответил он с улыбкой, которая не потребовала от него напряженных усилий. Пока он разговаривал с этой странной женщиной, его мозг не переставал работать. В конце концов, он достаточно хорошо знал европейскую аристократию и тесный мирок коллекционеров драгоценностей, чтобы без большого труда открыть имя, которое от него утаили. – Даю вам слово.

– Спасибо! В таком случае позвольте предложить вам провожатого до деревни, только прежде давайте выпьем немного токайского, королевского вина!

– С удовольствием...

Она принесла другие бокалы и, достав из шкафчика покрытую пылью бутылку, налила в один янтарную жидкость и поднесла ее Альдо двумя руками, словно чашу, потом налила и себе. Молча переглянувшись, они подняли бокалы и пригубили вино. Альдо ощутил истинное наслаждение: токай был великолепным. Но удовольствие оказалось кратким: едва сделав глоток, он упал на ковер...

Когда он пришел в себя, морозная заря уже подрумянила снег вокруг елки, под которой он находился. Снег лежал и на ветвях дерева, пригибая их к земле, так что только ноги Альдо торчали наружу. С тяжелой головой и еле ворочая языком – токайское оказалось скорее дьявольским, чем королевским вином! – он с трудом соображал, что к чему. Но, выбравшись наконец из-под елки, он увидел, что его милосердно оставили у дороги и что оттуда уже виднелись крыши деревеньки. Ободренный этим зрелищем и сознанием того, что остался в живых, он тронулся в путь на еще нетвердых ногах. Впрочем, в конце дороги уже показалась знакомая фигура, и она приближалась так быстро, как только позволяли сугробы и рытвины. Это был Адальбер, и Альдо, как мог, поспешил к нему с криком:

– Адаль!.. Я здесь!

Друзья обнялись с бесконечной радостью, от которой у обоих на глазах выступили слезы.

– Ты жив? Ты цел? – повторял Адальбер, ощупывая руки и спину Альдо. – Господи, как же я испугался!

– Ты туда возвращался?

– Разумеется. Когда стемнело, мне пришлось проводить в деревню Хилари, которая умирала от страха и чуть было не замерзла насмерть, и на этот раз ей пришлось-таки остаться на постоялом дворе. Должен сказать в ее оправдание, что атмосфера там не самая приятная. Местные жители были совершенно уверены, что ты уже давно мертв, а я иду на верную смерть. Меня даже окропили святой водой и только что не прочли молитвы, какие читают над умирающими. Но ты-то видел эту знаменитую Илону?

– Да, и до сих пор не пойму, сумасшедшая она или же просто слишком расчетливая женщина. Несомненно одно: она преступница!.. Кроме того, она прочла пресловутую книгу Стокера и вдохновляется ею...

– А камни? Ты смог поговорить с ней об изумрудах?

– Она продала их, чтобы купить этот замок. Я тебе расскажу, только не при Хилари, потому что я дал слово.

– И ты знаешь, где они?

– Она не захотела назвать мне имя их нынешней владелицы, но я думаю, что мы сумеем его узнать. Пожалуйста, давай поскорее вернемся в дом! Мне до безумия хочется выпить чашку кофе!

– Не питай безумных надежд! Сначала попробуй то, что они тут, в этой чертовой стране, называют кофе!

Появление Морозини на постоялом дворе вызвало переполох. Лазарь, восставший из гроба, не так поразил бы воображение крестьян. Они согласились, что Альдо не привидение, лишь после того, как он потребовал основательный завтрак, и тогда уже его окружили, и стали поздравлять и восхищаться им, как героем. Особенно радовался возчик, с которым они добирались до замка, а уж когда славному малому велели быть наготове, чтобы вернуться в Сигишоару, его радости не было предела. Что касается мисс Доусон, то она заявила, что «очень рада» снова видеть его, но таким тоном, словно он ездил поохотиться, а не побывал у врат ада. Впрочем, Альдо и не питал никаких иллюзий насчет того, какие чувства испытывала к нему англичанка.

– Наверное, ей всю ночь снилось, что она навсегда от меня избавилась, – сказал он Адальберу, когда тот провожал его в каморку, которую ему предоставили в качестве номера, где он мог бы кое-как привести себя в порядок...

– Ничего ей не снилось, потому что она вообще не спала. Она так боялась, как бы я не воспользовался тем, что она уснула, и снова не отправился в этот проклятый замок, что заставила меня всю ночь просидеть с ней рядом в общей комнате у камина. Никогда еще ночь не тянулась так долго!

– Выспишься в повозке, а еще лучше того – в поезде. Надеюсь, мы сегодня же вечером сможем уехать в Бухарест. Я этой страной сыт по горло...

Продолжая говорить, он сбросил свой теплый плащ, размотал шелковый шарф, который был у него на шее...

– Постой-ка! – вдруг произнес Адальбер. – Что это у тебя там? Поранился?

Альдо подошел к осколку зеркала, перед которым должны были бриться неосторожные путешественники, рискнувшие остановиться на этом постоялом дворе, и с изумлением уставился на крохотную припухшую ранку, алевшую у него на шее. Потом рядом с его лицом в зеркале отразились внезапно побледневшее лицо Адальбера и дрожащий палец, которым тот тянулся потрогать ранку.

– Как раз на уровне яремной вены!.. – почти беззвучно прошептал он.

Их взгляды встретились в зеркальном осколке.

– По-моему, самое время отсюда уехать, – сказал Альдо. – Чем скорее и чем быстрее, тем лучше! Здесь так легко сойти с ума...

И он поспешно замотал шарфом пораненную шею. Хорошо еще, что никто из местных этого не видел!

Часть III

Великая княгиня

8. Новогодний бал

С чувством неизъяснимого облегчения путешественники снова сели в Восточный экспресс и двинулись в Париж. Альдо не хотел возвращаться в Венецию без Лизы, и, кроме того, ему хотелось посоветоваться с маркизой де Соммьер, которая во всех вопросах, связанных с Румынией, могла считаться непревзойденным авторитетом. Еще бы, ведь она по-прежнему поддерживала переписку с королевой Марией, с которой познакомилась в Англии почти одновременно с тем, как эта внучка королевы Виктории[10] стала женой короля Фердинанда. Кроме того, маркиза, сама неутомимая путешественница, то и дело наезжала по приглашению царственной особы то в Бухарест, то в Синаю... Следовательно, никто лучше ее не смог бы помочь племяннику разрешить загадку Илоны.

А пока, под стук колес поезда, Морозини, приближаясь к столице страны, которую считал своей второй родиной, то и дело заключал пари сам с собой, стараясь угадать, чем кончится дело: соблаговолит ли когда-нибудь достопочтенная Хилари Доусон отцепиться от Адальбера или так и будет ходить за ним по пятам. Пока что англичанка вцепилась в него намертво, и это обстоятельство невероятно раздражало Альдо. Сильнее всего Морозини выводило из себя то, что она то и дело уволакивала его друга в коридор для бесконечных разговоров с глазу на глаз и в то же время неизменно умудрялась втереться между ними, когда венецианец пытался хоть на минутку остаться наедине с Адальбером.

Накануне вечером в вагоне-ресторане, между осетриной и филе косули по-охотничьи, допив шабли и поставив на стол бокал, он бесцеремонно поинтересовался:

– Я думаю, ты в Париже не задержишься?

Брови Адальбера поползли вверх.

– Тебе не кажется, что я и так слишком долго не был дома? Перелетной птице ужасно хочется вернуться в свое уютное гнездышко, – прибавил он, нежно улыбаясь сидевшей напротив него Хилари.

– Ты прекрасно знаешь, что мисс Доусон терпеть не может путешествовать в одиночестве. Неужели у тебя хватит жестокости позволить ей без твоей поддержки пуститься в плавание по неласковым волнам зимнего Ла-Манша?

Хилари вздернула свой хорошенький носик, что служило у нее признаком прилива боевого духа:

– Кто, собственно, вам сказал, что я хочу немедленно вернуться в Лондон?

– А разве это не так? Я-то думал, что вы стремитесь как можно скорее связаться с Британским музеем?

– Никакой срочности в этом нет. Мне очень хочется задержаться в Париже, походить по музеям, побегать по магазинам и все такое прочее! Адальбер обещал не покидать меня одну.

– И вам не приходило в голову, что у Адальбера могут оказаться, кроме этого, и другие дела?

– А вы-то сами? Я, кажется, слышала, что очень важные дела призывают вас... в Венецию? Но что-то не так часто вы там появляетесь, как можно было бы ожидать!

– Уж не должен ли я перед вами отчитываться?

Заметив, что в глазах друга уже вспыхнули опасные зеленые искры, Адальбер решил, что ему следует вмешаться в разговор, принявший неприятный оборот.

– Все, хватит, успокойтесь оба! Милая Хилари, надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что, находясь в вашем обществе, я испытываю большое удовольствие...

– Удовольствие? Я-то надеялась на нечто большее...

– С некоторыми словами стоит подождать, не произносить их слишком поспешно. Прибавлю к этому, что я буду счастлив уделить вам столько времени, сколько вы захотите... но немного позже. Я уже говорил вам о том, что у нас с Морозини есть поручение, которое мы должны выполнить, – продолжал он, словно не заметив убийственного взгляда, брошенного на него Альдо, – и наши недавние приключения должны были бы убедить вас в правдивости моих слов...

– Вы прекрасно знаете, что я готова разделить с вами все... – выпалила она с такой горячностью, что тотчас, кажется, об этом пожалела; во всяком случае, если судить по тому, что она вспыхнула до самых корней своих белокурых волос.

Растроганный Адальбер взял ее лежавшую на столе руку, поднес к губам и коснулся мимолетным поцелуем.

– Ваши слова доставили мне бесконечную радость, – прошептал он, – но вам уже немало пришлось рисковать, и я позабочусь о том, чтобы в дальнейшем вы не подвергались никаким опасностям. Возможно, нам вскоре придется снова уехать из Парижа, и, не стану скрывать, мне было бы спокойнее, если бы вы ждали меня в Лондоне...

Она взвилась, словно подброшенная пружиной.

– Лучше бы вам наконец сказать откровенно, что вам не терпится от меня избавиться!

И, не дожидаясь ответа, она стрелой пронеслась через весь вагон-ресторан. Адальбер немедленно вскочил, чтобы ее догнать, но Морозини его удержал.

– Погоди минутку! Что именно ты ей рассказал насчет того, что мы ищем?

– Ничего, кроме того, что она сейчас сама тебе сказала... Клянусь честью! Мне кажется, она считает нас парой тайных агентов и находит всю эту историю очень увлекательной...

– И еще... Прости за нескромный вопрос, но в каких вы, собственно говоря, сейчас отношениях?

– Во всяком случае, не в таких, как тебе представляется! Она порядочная девушка. Она думает скорее о браке.

– А ты?

Видаль-Пеликорн пожал плечами, что можно было истолковать и как полную неопределенность в этом вопросе, и как выражение фатализма, потом вздохнул и наконец, поскольку все предыдущее нимало не прояснило для Морозини его намерений, ответил:

– У меня никогда не возникало желания жениться. Я слишком дорожу своей холостяцкой жизнью, но что правда – то правда: стоит мне на нее взглянуть, и я уже не так в этом уверен.

– Ну, тогда беги к ней мириться. Это твоя жизнь, а не моя, и я не имею права в нее вмешиваться. Если потребуется, передай ей мои извинения!

Инцидент был исчерпан, но Морозини по-прежнему пребывал в сомнениях. Когда поезд прибыл в Париж, Хилари попросила Адальбера найти для нее такси, чтобы отвезти ее в «Ритц», и после холодного прощания Альдо наконец, к величайшему своему удовольствию, расстался с англичанкой. Правда, Адальбер вызвался ее проводить до гостиницы.

– Потом заскочу домой, – сообщил он Морозини, – и приеду к тебе, жди меня на улице Альфреда де Виньи...

– А если тети Амелии нет дома? Ты же знаешь, ей вечно не сидится на месте...

– Тогда приезжай ко мне, будем ждать, пока она появится. Остается только надеяться, что она не отправилась в Америку или в Южную Африку!

Но госпожа де Соммьер вопреки их ожиданиям оказалась дома. Сиприен, старый метрдотель, при виде Альдо расплылся в улыбке до ушей и проводил в спальню, где маркиза завтракала в постели, а Мари-Анжелина читала ей вслух «Фигаро». Точнее, страничку светской хроники в газете, а еще точнее – объявления, помещенные под рубрикой «Кончина».

– В моем возрасте, – говорила тетушка Амелия, – не помешает знать, кого следует вычеркнуть из своей записной книжки...

Маркиза пребывала в довольно мрачном расположении духа, которое никак не могли улучшить серенькое утро и нудный дождь за окном. Но появление Альдо мгновенно разогнало тучи – если не на небе, то, по крайней мере, в душе и на лице тетушки.

– Вот тебя-то мне и надо! – воскликнула она, протягивая ему обе руки, окутанные сиреневым батистом с кружевными прошивками. – Мы с План-Крепен ничего о тебе не знали и уже начали погружаться в ужаснейшую тоску...

– ...осложнившуюся ипохондрией! – пискнула чтица. – И наше дурное настроение нередко делало нас агрессивными!

– Вы, сдается мне, только что вернулись из церкви Святого Августина, где вроде бы должны были принять причастие? – в негодовании напустилась на нее старая дама. – В таком случае, дочь моя, можете отправляться исповедоваться заново! Вы вполне заслужили, чтобы я немедленно отправила вас за покупками.

– Прошу вас, не делайте этого, – сказал Альдо, со вздохом опускаясь в стоявшее рядом креслице. – Мне очень много надо вам рассказать. Вам обеим!

– Ну, это может немного подождать... Хотя бы до тех пор, пока ты основательно не подкрепишься. Ты выглядишь хуже некуда, просто смотреть страшно. От Лизы, конечно, все еще никаких новостей?

– Никаких.

– А... о камнях что-нибудь известно?

– Мы смогли проследить их путь до недавнего времени.

– Значит, ты знаешь, где они сейчас?

– Пока что нет... но рассчитываю на вас, чтобы это узнать.

– На меня? – изумилась госпожа де Соммьер.

– Да. Но сначала я должен рассказать вам обо всем, что с нами приключилось.

И Альдо, не переставая при этом поглощать в неимоверных количествах круассаны, гренки с маслом и с джемом, варенье и кофе, приступил к насколько можно подробному рассказу. Правда, кое-какие детали он все же опустил, избавив маркизу де Соммьер от описания ночи, проведенной с Саломеей. О том, какое неприятное напоминание о себе оставила у него на шее Илона, он тоже умолчал, тем более что след этой встречи был стыдливо заклеен пластырем. Впрочем, под конец тетушка Амелия слушала его уже не так внимательно, а последние слова и вовсе почти пропустила мимо ушей. Едва Альдо произнес имя принца Райнера, она впала в глубокую задумчивость. И еще довольно долго молчала после того, как племянник умолк. В конце концов лицо ее выразило сомнение, а во взгляде, устремленном на Альдо, блеснул веселый огонек.

– При дворе Фердинанда никогда не было никакого принца Райнера. Эта девица тебе сказки рассказывала... Или нет, скорее она просто скрыла под маской своего героя. На самом деле речь идет, должно быть, о Манфреде-Августе, кузене Гогенцоллернов; и королева Мария действительно рассказывала мне о его «возмутительной» связи с цыганкой, девушкой, которую он поселил в старинном охотничьем домике неподалеку от Синаи...

– Может быть, это и так, но только, если мы начнем заниматься предположениями, нам нелегко будет во всем разобраться. Можете ли вы, если допустить, что принц тот самый, отыскать среди его кузин немецкую принцессу, страстно любящую изумруды? Хотя вряд ли после войны, разорившей три четверти аристократии, еще остались принцессы, способные покупать себе драгоценности такого класса...

Вместо ответа маркиза де Соммьер снова погрузилась в размышления, только на этот раз она размышляла вслух:

– У двойного дома Гогенцоллернов и Гогенцоллернов-Зигмарингенов, к которому принадлежат румынские короли, кузенов и кузин более чем достаточно, но если мы, как ты предлагаешь, будем исходить из того, что речь идет о Манфреде-Августе, то среди его родни я не вижу ни одной принцессы, которая могла бы нас устроить.

– О, нет! – простонал несчастный Альдо, у которого снова возникло ощущение, будто он уперся во внезапно выросшую перед ним непреодолимую стену.

– Но зато есть одна великая княгиня. Твоя графиня-цыганка, должно быть, что-то спутала, впрочем, скорее всего покупательница просто поостереглась называть ей свое настоящее имя. Да, все, что я могу тебе предложить, это великую княгиню!

– Русскую? И после Октябрьской революции?

– Немногим, и даже очень немногим из них, не стану спорить, все-таки удалось сохранить свое состояние; но на этот раз наша великая княгиня своим титулом обязана вовсе не принадлежностью к семье русского царя. На самом деле она грузинка. Федора Дадиани, ведущая свое происхождение от мегрельских[11] князей, в свое время вышла замуж за великого князя Карла-Альбрехта Гогенбурга-Лангенфельса, который был намного старше ее и оставил ее богатой вдовой, владелицей земель и замков, в том числе одного весьма значительного...

Воскрешенный этим известием Альдо звучно хлопнул себя ладонью по лбу.

– Один из тех медиатизированных князей,[12] которых в Германии было полным-полно! Как же я раньше об этом не подумал? Я знаю понаслышке о великой княгине Федоре, но никогда с ней не встречался и понятия не имел о том, что она собирает драгоценные камни...

– Собственно говоря, она этим и не занимается, она всего лишь страстно любит изумруды...

– ...И не смогла устоять перед теми самыми камнями, которые я ищу! Ну что ж, тетушка Амелия, по-моему, за несколько минут вам удалось полностью разобраться в этом вопросе. «Свет» и «Совершенство» теперь находятся у этой женщины, и я непременно должен ее найти!

– Не так-то это легко сделать, как тебе кажется. Эта женщина, кстати, очень красивая, путешествует по всему свету и коллекционирует любовников. Во всяком случае, так мне сказали, – уточнила маркиза, а затем повернулась к старой деве: – План-Крепен, не попросите ли вы принести мне чашечку кофе: этот милый мальчик выпил весь кофейник!

– Знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы меня ей представить?

– Да нет, пожалуй. Если не считать румынской королевы Марии, которая терпеть ее не может, и Манфреда-Августа, который был ее любовником и с которым я встречалась всего один раз в жизни, в Бухаресте, мне никто и в голову не приходит...

И тут раздался спокойный, но вместе с тем торжествующий голос Мари-Анжелины, уже собиравшейся выйти из комнаты, чтобы передать распоряжение маркизы:

– Послезавтра принцесса Мюрат устраивает в своем особняке на улице Монсо благотворительный вечер в пользу Комитета помощи русским эмигрантам... И княгиня Федора там будет!

– Откуда, черт возьми, вы это знаете?! – вскричал потрясенный Альдо, но у госпожи де Соммьер ответ был уже наготове.

– Шестичасовая месса в церкви Святого Августина, разумеется! Ты разве забыл, что именно там План-Крепен добывает большую часть сведений? Но откуда, – продолжала она, повернувшись к своей чтице, – откуда вам известно, что она, как вы говорите, там будет?

– О, она в каком-то смысле главная гостья на этом вечере. В особенности для челяди: она до такой степени щедра, что слуги принцессы Мюрат чуть ли не свечи жгут в ее честь, когда она появляется. И потом, не говоря уж о том, что она украшает собой любое собрание, ее присутствие напоминает о покойной принцессе Ахилл Мюрат, урожденной Саломее Дадиани, мегрельской царице и ее кузине. В доме Мюратов склонны поддерживать воспоминания о коронованных особах.

– Я бесконечно вам благодарен, Анджелина! – воскликнул Морозини, чувствуя, что возрождается к жизни. – Вы, несомненно, лучший источник информации, какой мне когда-либо встречался в жизни. А не знаете ли вы случайно, каким образом я мог бы в течение сорока восьми часов добиться, чтобы меня пригласили в дом, где я не знаю ни одной души, а главное, незнаком с хозяевами? – поинтересовался он, явно поддразнивая старую деву.

Но если он рассчитывал застать ее врасплох, то ошибался. Мари-Анжелина с вызовом поглядела на него.

– Нет, – сказала она, – пока не знаю, но сейчас же узнаю!

И мгновенно выскочила за дверь. А часом позже уже вернулась с информацией, которая показалась Морозини не лишенной интереса: в тот же день после обеда в особняке Друо должен состояться аукцион, на котором предполагается распродать библиотеку старика-генерала, потомка одного из офицеров Великой армии. На продажу выставлены книги, принадлежавшие Наполеону I, а кроме того, письма императора и его маршалов, которые владелец терпеливо собирал на протяжении всей своей жизни. Принц Мюрат болен гриппом и не встает с постели, поэтому на аукцион пойдет его жена с его секретаршей и его сестрой, герцогиней де Камастра.

Альдо прекрасно понимал, какая пропасть лежит между тем, чтобы оказаться на аукционе, среди толпы, в нескольких шагах от дамы, и тем, чтобы заставить эту самую даму пригласить его к себе в дом. Он понятия не имел, как взяться за дело, но ради того, чтобы приблизиться к женщине, державшей в руках «Свет» и «Совершенство», а следовательно – и жизнь Лизы, он готов был на любой безрассудный поступок. Кроме того, он отчасти надеялся и на свою счастливую звезду.

И звезда не подвела, потому что первым же человеком, которого он встретил в вестибюле прославленного парижского зала аукционов, был его друг Жиль Вобрен, антиквар с Вандомской площади, с таким увлечением изучавший каталог, что едва не налетел на Альдо. Только тогда он приподнял тяжелые веки, нередко придававшие его лицу сонное выражение, которое он ловко умел использовать.

– Как! Ты здесь? – воскликнул он, от волнения перестав контролировать легкий средиземноморский акцент, с которым обычно легко справлялся. – Ты в Париже и до сих пор мне не позвонил?

– Я только что приехал, дорогой мой! Сегодня утром прибыл Восточным экспрессом.

– Опять гоняешься по всей Европе за какой-нибудь легендарной драгоценностью? А как поживает твоя жена? Я надеюсь, она приехала вместе с тобой и ты не откажешь мне в удовольствии представить меня ей?

– В другой раз. Лиза со мной не приехала...

Ноздри крупного носа, придававшего антиквару сходство с упитанным Людовиком XVIII, одевающимся на Бонд-стрит, вздрогнули от притворного негодования.

– Как, ты уже оставляешь ее одну дома, хотя вы всего несколько месяцев как поженились?

– Приходится. Я много разъезжаю, а Лиза, которая уже немало попутешествовала, всем прочим городам предпочитает Венецию...

– Не могу поставить ей это в вину, но с твоей стороны очень неосторожно оставлять ее одну: она совершенно обворожительна.

– Я знаю, – безрадостно ответил Альдо, которому вдруг и очень не вовремя захотелось плакать. К счастью, Вобрен уже сменил тему и теперь интересовался, что, собственно, Морозини делает в Друо на аукционе, где не выставлено на продажу ни одной драгоценности. Но тут, не дождавшись ответа, антиквар уже отвернулся от друга, чтобы с изысканностью, достойной двора Людовика XIV, раскланяться с двумя величественными дамами, направлявшимися в зал, у входа в который стояли Морозини с Вобреном. Дамы приветливо улыбнулись, как улыбаются тем, кого высоко ценят, и проследовали своей дорогой; мужчины проводили их взглядом, особенно пристально смотрел им вслед Альдо, у которого царственный вид одной из женщин вызвал смутные воспоминания. Дама была уже немолода, хотя и свежа для своих примерно шестидесяти лет, и ее серебристую седину, прикрытую черным током с вуалеткой, казалось, должна была венчать корона.

– Кто они такие? – спросил Альдо.

– Ты разве не знаешь? Я-то думал, что ты знаешь наизусть весь европейский гербовник, не говоря уж о «Готском альманахе». Это была принцесса Мюрат, урожденная Сесилия Ней д'Эльшинген. Вторая дама – ее сестра, герцогиня де Камастра, и уж ее-то ты, по крайней мере, должен был бы знать, потому что Камастра – сицилийцы.

– Не знаю, в курсе ли ты, что между Венецией и Сицилией есть некоторая разница и определенное расстояние. Да, так ты, кажется, спрашивал меня, что я здесь делаю? Так вот, милый мой, я пришел только затем, чтобы встретиться с принцессой.

– Вот оно что? Но почему?

– Послезавтра она устраивает благотворительный вечер в пользу русских эмигрантов, и я хотел бы туда попасть...

– Интересная новость! Ты так безумно интересуешься теперь русскими эмигрантами?

– Некоторые из них были хорошими клиентами.

– И тебе хотелось бы помочь им посредством... Ах, вот оно что! – внезапно закричал Вобрен, хлопнув себя по лбу.

– О чем это ты?

– Да о твоих намерениях! Какой же я глупый! Ты слишком тесно со всем этим связан, чтобы не знать о том, что в самое ближайшее время здесь будут продавать драгоценности дома Романовых, в том числе корону Екатерины II, на которой в общей сложности четыре тысячи каратов драгоценных камней. Тебя, конечно, это интересует, и ты хочешь быть поближе?

– Вот именно! – с облегчением выдохнул Морозини, впервые услышавший об этой продаже, но тут же решивший обязательно узнать, на какое число она назначена, если только Ги Бюто еще не позаботился об этом.

– Нет ничего проще! В крайнем случае ты мог бы даже обойтись и без меня: у тебя известное имя, громкий титул, ты уважаемый эксперт, так что тебя примут... ну, не скажу, что с распростертыми объятиями, поскольку это не в стиле принцессы, но все-таки доброжелательно. Особенно если ты намереваешься сделать какое-нибудь пожертвование. Я тебя представлю, как только закончится аукцион. А пока пойдем в зал, скоро начнется!

– Собственно, а ты-то сам что здесь делаешь? Ты ведь специалист по XVIII веку, а не по эпохе Империи?

– Нет, но я здесь вполне на своем месте, дорогой мой! Я пришел купить для одного прекрасного клиента редчайшее издание «Опасных связей» с гербом герцога Шартрского. Библиотека никак не может принадлежать полностью к одной эпохе, так что, как видишь, мое присутствие здесь вполне оправдано.

Никогда еще торги не казались Морозини такими долгими, несмотря на развлечение, которое доставила присутствующим схватка между принцессой Мюрат и представителем принца Виктора-Наполеона, главы императорского дома, живущего в изгнании в Брюсселе и, кроме того, тяжело больного. Схватка, в которой и сам он принял участие, решив купить письмо императора к маршалу Мармону и подарить его Ги Бюто. Этот поступок стоил ему изумленного взгляда принцессы, бешеного – уполномоченного принца и кислого замечания Жиля Вобрена.

– Какая муха тебя укусила? – спросил он. – Ты помешан на «эссоннском предателе»?

– Нет, но он был бургундцем, и это доставит удовольствие моему дорогому Ги Бюто, тоже бургундцу. Он с удовольствием собирает все, что имеет отношение к его обожаемой провинции.

– А ты заметил, что у принцессы очень недовольный вид? Странный ты выбрал способ понравиться!

– Зато это даст мне возможность принести ей свои извинения... и весьма обстоятельные. Кроме того, она, по крайней мере, будет знать, кто я такой.

В самом деле, венецианского антиквара хорошо знали в особняке Друо, и оценщик не отказал себе в удовольствии объявить, сопроводив свои слова поклоном и улыбкой:

– Продано князю Морозини, которого мы всегда рады здесь видеть!

Как только торги закончились, Альдо направился прямо к знатной даме, даже не забрав свою покупку и не дав другу времени проявить инициативу. Склонившись сначала перед принцессой, затем перед ее сестрой с видом человека, знающего, с кем он имеет дело, Альдо произнес с самой своей чарующей улыбкой:

– Боюсь, я навлек на себя неудовольствие вашего высочества, но я пришел сюда лишь затем, чтобы купить это письмо.

Разумеется, это была ложь, но вид у него был настолько обезоруживающе самоуверенный, что возразить было нечего, и принцесса лишь неодобрительно устремила на него свой лорнет.

– Здесь всякий волен поступать, как ему угодно, сударь, поскольку мы, к сожалению, живем в республике. Вы, должно быть, пишете книгу?

– Ни в коем случае, мадам. Я всего лишь хочу сделать рождественский подарок давнему и дорогому другу, для которого письмо императора, даже адресованное герцогу Рагузскому, будет лучшим из всех возможных даров.

– Мне кажется, неплохо оказаться в числе ваших друзей. Вы проявляете к ним удивительную щедрость...

Жиль Вобрен счел этот момент как нельзя более подходящим для того, чтобы вступить в разговор:

– Он более чем щедр, ваше высочество, и не только по отношению к друзьям, но всегда окажет помощь тому, кто попал в беду. Собственно говоря, я надеялся, что по окончании торгов вы позволите мне представить вам моего друга. Князь Морозини, эксперт по историческим драгоценностям, хорошо известен в среде русских эмигрантов, к которым ваше высочество проявляет такую доброту...

Лорнет повис, покачиваясь, на своей тонкой золотой цепочке, и почтенная дама, приподняв красиво изогнутые брови, испытующе взглянула на Альдо:

– В самом деле? В таком случае я хотела бы убедиться в этом лично: послезавтра я устраиваю благотворительный вечер в пользу этих несчастных, мы пришлем вам приглашение. Где вы живете?

– На улице Альфреда де Виньи, у моей двоюродной бабушки маркизы де Соммьер...

– О, так мы соседи! Мы будем рады видеть вас, князь!

Наконец-то она произнесла титул, на что Альдо уже перестал надеяться. И одновременно с этими словами на прекрасном и высокомерном лице принцессы расцвела самая обворожительная улыбка, какую только можно себе представить.

– Ну вот, дело сделано, – с удовлетворением произнес Вобрен, как только они отошли на некоторое расстояние. – Мне кажется, мы хорошо поработали...

– А ты тоже там будешь, на этом... вечере?

– Нет, дорогой мой! Во-первых, меня не приглашали, а во-вторых, в мои намерения совершенно не входит выкладывать целое состояние всего-навсего за концерт, пусть даже и очень хороший, и за ужин. Ну, а тебе я желаю хорошо поразвлечься... Только не забудь, я надеюсь, что ты до отъезда еще успеешь пообедать или поужинать со мной!

Возвращаясь домой, то есть к тетушке Амелии, Альдо на минутку задержался у привратника, чтобы позвонить Адальберу; маркиза, которая не могла смириться с тем, чтобы ее вызывали звонком, словно прислугу, по-прежнему отказывалась допустить в свои покои это «варварское устройство», а ему необходимо было рассказать другу о последних событиях. Но его ждало разочарование: дома он застал только Теобальда, который довольно кислым тоном сообщил, что Адальбер «ушел пить чай с леди Доусон и вернется не скоро»! Верный слуга явно невзлюбил англичанку, Альдо готов был в этом поклясться. Развеселившись, он доставил себе удовольствие, сделав Теобальду легкое внушение:

– Послушайте, Теобальд, только не пытайтесь меня уверить, будто вы не разбираетесь в английских титулах. Надо говорить так: достопочтенная Хилари Доусон, а вовсе не леди Доусон, поскольку эта девушка – всего лишь дочь лорда, а титул леди принадлежит ее здравствующей матери.

Из груди Теобальда вырвался бурный вздох, заполнивший телефонную трубку шумом и треском.

– Вы правы, ваше сиятельство, но эта иллюзия все-таки служила мне некоторым утешением. С тех пор как месье вернулся, я только и слышу, что об этой даме. А если он о ней не говорит, то без конца названивает ей по телефону. Боюсь, у него это серьезно...

– Подождите так расстраиваться, Теобальд. Месье пока что не женился.

– Ваше сиятельство, вы так добры, что утешаете меня, я от всего сердца благодарю вас. Мне что-нибудь передать месье?

– Да. Скажите ему, что послезавтра я встречаюсь с интересующей нас особой. Позже я ему перезвоню.


Войдя в назначенный час в роскошный, сияющий всеми своими ярко освещенными окнами особняк на улице Монсо, Морозини подумал, что никакой войне не удастся уничтожить роскошь и элегантность, свойственные лучшим французским домам. Принц и принцесса – он немного бледный, но улыбающийся, она – великолепная в черном кружевном платье и с чудесными старинными драгоценностями – встречали гостей приветливо, что ничуть не умаляло их вполне королевского величия. Особенно сильное впечатление производила принцесса Сесилия. С тех пор как ее сын Наполеон в 1916 году пал смертью храбрых, она не снимала траура, и глухой оттенок ее черных платьев не только подчеркивал ослепительное сияние ее бриллиантов, но и оттенял нежную прелесть блондинки, о которой никак нельзя было сказать «со следами былой красоты»... Сверкнув кольцами, принцесса протянула недавнему сопернику руку безукоризненной формы, над которой тот почтительно склонился, затем представила его своему супругу и пригласила пройти в бальный зал, где была устроена импровизированная сцена. В этот вечер там должны были звучать прославленный шаляпинский бас и чернояровские балалайки.

В большой зал, где каждая мелочь несла на себе отпечаток двух империй – принцесса Мюрат и впрямь была первой дамой имперского мира на территории своей страны, – медленно стекалась значительная часть того, что обычно подразумевается под словами «весь Париж», иначе говоря – те, кто мог заплатить огромные деньги за право усесться на один из бесчисленных позолоченных стульчиков. Только в первом ряду стояли кресла, предназначавшиеся для наиболее знатных гостей и располагавшиеся по обе стороны от места хозяйки вечера, великой герцогини Гогенбург-Лангенфельс, которая, несомненно, должна была прибыть последней.

Морозини поздоровался с немногочисленными знакомыми, пожал несколько мужских рук, несколько женских поцеловал, не переставая краешком глаза поглядывать в ту сторону, откуда должна была появиться та, кого он с таким нетерпением дожидался. Наконец она показалась в дверях, и у него перехватило дыхание. Ему показалось, что сердце у него вот-вот остановится, он не мог глаз от нее отвести, так она была хороша в своем зеленом бархатном платье с маленьким шлейфом, тесно облегавшем ее высокую и тонкую фигуру от маленьких ступней в золотых туфельках до ослепительно-белых открытых плеч, плавные линии которых не перебивало ни единое украшение. Должно быть, она отказалась от ожерелий для того, чтобы подчеркнуть великолепие серег, искрившихся на фоне ее длинной нежной шеи. Два сказочных изумруда в простой золотой оправе, точно того же оттенка, что огромные глаза, слегка удлиненные и тем самым выдававшие легкую примесь южной крови. Изумруды так шли прекрасной мегрелке, чью великолепную и гордую голову словно оттягивали назад роскошные светлые, чуть рыжеватые волосы, заплетенные в косы, уложенные короной и увенчанные золотой диадемой с изумрудами. Обнаженные руки не украшал ни один браслет, и лишь единственное кольцо с изумрудом скорее отягощало, чем украшало хрупкую узкую кисть.

Ее появление было встречено восторженным шепотом, не смолкавшим все то время, пока она ленивой и даже немного утомленной походкой следовала в сопровождении хозяев к своему креслу. Эта особенная, лишь ей присущая манера держаться была исполнена несомненной грации, но в соединении с бледностью лица и легкими, нежными кругами, оттенявшими глаза, наводила на мысль о том, что, возможно, великая княгиня не вполне здорова.

Во время концерта Морозини мало что слышал: его внимание было приковано к этой женщине, и ни о чем другом он думать не мог. Даже не приближаясь к ней, он проникся уверенностью в том, что ее украшают «Урим» и «Туммим», и, чтобы унять дрожь в пальцах, он судорожно сжимал программку, которую ему только что вручили. Наконец-то он видел перед собой эти камни, а ведь он уже почти отчаялся напасть на их след. Вот они, совсем рядом, в нескольких шагах от него, и по-прежнему недоступны. Но ему непременно надо преодолеть это расстояние, так или иначе, но завладеть ими. Оставалось лишь придумать способ заполучить их, и это должно было оказаться нелегким делом: владелица, несомненно, очень гордится ими, раз носит в такой простой оправе, не говоря уж о том, что она выложила за них целое состояние.

Очень редко случается, чтобы женщина не почувствовала устремленного на нее настойчивого взгляда. Великая княгиня не стала исключением из правила. Дважды за то время, пока русский бас рассказывал о муках совести, терзавших Бориса Годунова, она оборачивалась и всякий раз встречалась глазами с этим прикованным к ней взглядом. Похоже, это доставляло ей удовольствие, потому что она слегка улыбнулась в ответ. К тому же после того, как концерт закончился громом рукоплесканий и все потянулись к столам, где был накрыт ужин, она сама стала высматривать Альдо. Впрочем, ей не составило труда его найти: словно загипнотизированный, он шел за ней, не отступая ни на шаг. И потому видел, как она наклонилась к хозяйке и тихонько сказала ей несколько слов. Та обернулась и, после недолгих колебаний, подошла к Морозини и сказала, что его приглашают сесть рядом за столом.

– Идите сюда, я вас представлю! – сказала она довольно резким тоном, в котором сквозило неодобрение. – Кажется, моя кузина хочет с вами поговорить. Может, она решила купить какое-нибудь украшение? – прибавила принцесса с поистине царственным высокомерием, на которое Альдо ответил лишь улыбкой и легким поклоном.

– Может быть, – насмешливо повторил он. Нет, она решительно принимает его за какого-то лавочника.

Собственно говоря, его нисколько не интересовало, что думает о нем хозяйка дома. Главное, он сможет приблизиться к даме с изумрудами настолько, насколько это вообще возможно, и потому он мысленно поблагодарил судьбу. Еще минута – и он, должным образом представленный, занял свое место за столом, во главе которого сидели хозяин дома и прекрасная Федора; принцесса сидела во главе второго стола.

Вблизи безупречное совершенство лица великой княгини, с его тонкой и гладкой, словно фарфоровой, кожей, поражало еще больше. Что же касается изумрудов, то, если бы у Альдо еще и оставались какие-то сомнения, с этого момента сомневаться не приходилось: перед ним действительно были «Свет» и «Совершенство» в такой тяжелой золотой оправе, что они даже слегка оттягивали мочки ушей княгини. Но, как ни хороша была Федора Дадиани, нельзя же было до бесконечности молча ею любоваться, пора было переходить от созерцания к беседе и прежде всего поблагодарить ее за лестное внимание. И только Альдо собрался открыть рот, великая княгиня, не дав ему времени что-нибудь сказать, заговорила сама.

– Я и не представляла себе, – произнесла она своим певучим голосом с милым славянским акцентом, – что мне выпадет счастье встретиться здесь с таким интересным человеком, как вы, князь. Я чуть было не осталась дома...

– Было бы очень жаль, если бы вы так поступили! Вы не любите музыку, ваше высочество?

– Конечно, люблю. Шаляпин божественно поет, но все эти вечера в любом городе мира так похожи один на другой: концерт, потом ужин, или же бал, потом ужин. В любом случае в конце концов все всегда оказываются за столом, и все это нестерпимо скучно! И всегда к тому же еще так долго!

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы, сударыня, не скучали, и постараюсь вас не разочаровать. Но, может быть, не такой уж я интересный человек, как представляется вашему высочеству?

– Конечно, такой! Я кое-что о вас знаю. Только, пожалуйста, бога ради, позабудьте о моем высочестве и уж тем более не обращайтесь ко мне в третьем лице. От этого разговор становится таким тяжеловесным!

– Как вам будет угодно! Но что бы вам хотелось обо мне узнать?

– О, так много всего! Я очень любопытная. И, кроме всего прочего, на вас лежит отсвет Венеции, самого пленительного города, какой только существует в мире, и потом, вас озаряют все эти драгоценные камни, все эти волшебные сокровища, которые проходят через ваши руки. То, что я люблю больше всего на свете!

Альдо не преминул воспользоваться случаем:

– Да, я знаю. Вы, сударыня, прославились своей любовью к прекрасным камням, особенно к изумрудам... Но те, что украшают вас сегодня вечером, поистине великолепны...

– Правда, сказочные камни? – оживленно подхватила она. – Я без ума от этих серег! Я заплатила за них целое состояние одной очень странной женщине, она наполовину цыганка и была любовницей моего родственника, который держал ее взаперти в охотничьем домике в Карпатах. Вот, возьмите! Полюбуйтесь!

Быстрым и грациозным движением она вынула из уха серьгу и протянула ее соседу по столу, тотчас прибавив со смехом:

– Господи, да у вас руки дрожат! Неужели вы одержимы той же страстью, как я?

Она не преувеличивала. Теперь, когда Альдо держал наконец в руках это чудо, за которое готов был, если потребуется, заплатить собственной кровью, его захлестнуло неимоверное волнение, его буквально трясло. С трудом справившись с собой, он ответил:

– Намного большей, сударыня! Вы говорили, что заплатили за эти камни целое состояние? Ну а я отдал бы все, что у меня есть, чтобы их получить.

Тон его был настолько серьезным, что прекрасные длинные зеленые глаза Федоры округлились от изумления.

– Это так важно? – спросила она, забирая у него из рук серьгу и снова вдевая дужку в ухо. – Уж не стараетесь ли вы меня испугать?

– Ни в коей мере, ваше высочество, но у этих древних, и весьма древних, камней удивительная история.

– И что – она вам известна?

– Более или менее.

– Так рассказывайте же, рассказывайте поскорее!

– Простите меня, но только не здесь и не сейчас!

В самом деле, в эту минуту принесли омаров и вокруг стола суетилось множество слуг. Впрочем, в это самое время и хозяин дома решил, что венецианец слишком надолго присвоил себе прекрасную соседку, и обратился к ней с каким-то вопросом. Воспользовавшись этим, Альдо два-три раза глубоко вздохнул, стараясь унять бешено колотившееся сердце, и попытался разработать план дальнейших действий. Он как раз обдумывал, не окажется ли наилучшим решением кража со взломом, когда Федора вновь повернулась к нему:

– Вы правы. Здесь совершенно невозможно разговаривать, а, с другой стороны, завтра утром я уезжаю в Лангенфельс, чтобы заняться подготовкой к балу, который я традиционно устраиваю в последнюю ночь года. По этому случаю я хотела бы видеть вас среди своих гостей и надеюсь, что потом вы составите мне компанию еще на несколько дней. И тогда у нас будет вполне достаточно времени для того, чтобы познакомиться поближе и поговорить! Вы приедете?

Она на мгновение прикоснулась к руке Альдо, а в ее голосе зазвучали более теплые и волнующие нотки. Морозини тотчас вспомнил о многочисленных любовниках, которых приписывала молва этой сирене, и с легкой досадой подумал, что ему снова придется расплачиваться натурой, но не мог же он упустить великолепный случай завладеть изумрудами, когда случай этот сам шел к нему в руки. Безусловно, надо принимать приглашение. Он еще успеет разобраться во всем на месте...

– С бесконечной радостью! – прошептал он с самой обольстительной улыбкой. – Ваше приглашение для меня тем приятнее, что впоследствии я намеревался ехать в Вену. Кстати... могу я взять с собой своего секретаря? – спросил он, мгновение поколебавшись перед тем, на какую должность ему назначить Адальбера, чье присутствие и особые таланты показались ему совершенно необходимыми.

– Разумеется! Что мне какой-то секретарь? – откликнулась великая княгиня, небрежным взмахом руки отметая проблему. – Это огромный замок, да там, впрочем, будут и другие приглашенные. Только они там не задержатся...

Но этот увлекательный разговор пришлось прервать, потому что к Альдо обратилась другая его соседка по столу, русская графиня из Комитета помощи. Ее интересовало, какая погода сейчас в Венеции. Альдо ответил ей со всей любезностью, на какую способен окрыленный надеждой человек.

Назавтра он с утра поспешил к Адальберу, чтобы тот не убежал со своей англичанкой по магазинам или пить чай. И в самом деле успел вовремя: Теобальд, на лице которого почему-то было написано полное отчаяние, проводил его в комнату, где Адальбер сидел за завтраком с задумчивым видом, встрепанный сильнее обычного, обмакивая круассан в чашку кофе с молоком. Похоже, он не спал ночь: комната так пропахла табаком, что Альдо первым делом бросился к окну и распахнул его, а уж потом выложил разом все свои новости. Адальбер выслушал его с блаженной улыбкой, после чего наконец проговорил:

– У меня для тебя тоже важная новость: я помолвлен! Весной мы с Хилари поженимся.

– Поздравляю! Должно быть, именно из-за этой новости у бедняги Теобальда такое выражение лица?

– Да ладно, он привыкнет! Хилари – совершенная прелесть!

– На меня она такого впечатления не производит, но дело сейчас не в этом. Мне надо знать, могу ли я на тебя рассчитывать?

– Для того, чтобы в последний день года поработать твоим секретарем в замке у великой княгини? Конечно! Меня это тем более устраивает, что таким образом я смогу поехать в Англию, чтобы отпраздновать Рождество вместе с Хилари и ее семьей. Она хочет представить меня своим родственникам. Это вполне естественно, не так ли?

– Более чем! Ну хорошо, я желаю тебе всего наилучшего. Только уж будь любезен стоять на перроне Восточного вокзала в день и час, которые я тебе сообщу! И уж как-нибудь постарайся вспомнить среди своих британских райских наслаждений, что я сражаюсь за жизнь моей жены!

Выкрикнув все это, Альдо вылетел за дверь, взбешенный сверх всякой меры и особенно оттого, что сознавал, насколько несправедливы и, более того, жестоки были его последние слова. Адальбер ведь вполне имел право на счастье, и, кроме того, Морозини прекрасно знал, с какой нежностью его друг относится к его жене, и подчас эта нежность даже начинала князя слегка раздражать. Он так разозлился на себя, что чуть было не вернулся назад с извинениями, но гордость удержала Морозини от этого шага. Гордость и внезапно охватившая его усталость. Он прекрасно знал, что любовь может разрушить все, что угодно, в том числе и самую крепкую дружбу. Может быть, ему пора начать привыкать к мысли, что он теряет Адальбера?

Но, несмотря ни на что, в назначенный день и час тот решительными шагами мерил перрон, держа в руке кожаный портфель и в скромном костюме, приличествующем секретарю важной особы. Но ни это, ни серьезный вид, с которым он приветствовал «хозяина», едва увидев его, не обманули Альдо: он понимал, что Адальбер не забыл его убийственной выходки при последней встрече. Впрочем, он и сам с того дня не переставал сожалеть о вырвавшихся у него словах, и потому теперь, не обращая ни малейшего внимания на других заполнивших перрон пассажиров, в зимних сумерках казавшихся неясными тенями, шагнул к другу и крепко обнял его за плечи.

– Прости меня! – сказал он. – Я вовсе не понимал тогда, что говорю.

– Давай забудем об этом. Я и сам должен попросить у тебя прощения, раз позволил тебе предположить, будто могу не думать ни о Лизе, ни о твоих переживаниях... А теперь нам пора разработать план боевых действий...

– Я только того и жду... Кстати, как поживает Хилари?

Адальбер расхохотался:

– Кстати о Хилари, когда речь зашла о боевых действиях? Похоже, ты не собираешься складывать оружия? Не беспокойся, тебе нечего бояться, что она сейчас выйдет из вагона: Хилари согласилась остаться дома... Да, чтобы не забыть: кто я теперь такой? Ты приготовил для меня фальшивые документы, или как?

– Все это совершенно ни к чему. Тебе не надо менять ни имени, ни национальности, но для великой княгини ты будешь просто Адальбером Видалем. А теперь пойдем в вагон, здесь собачий холод!

Поезд готов был тронуться. Пассажиров через громкоговоритель приглашали занять свои места. Друзья подошли к проводнику, и тот указал им купе, которое они должны были делить до Брегенца, а оттуда маленький местный поезд доставит их в Лангенфельс, столицу великого княжества Гогенбург. Минутой позже, когда длинный состав, пыхтя и выпуская клубы дыма, тронулся с места, Альдо с Адальбером, уютно расположившись среди красного дерева, меди и бархата тесного купе, уже согревались теплом ненарушенной дружбы. Морозини испытывал несказанное наслаждение от возможности спокойно разговаривать, не видя перед собой хорошенького личика и не ощущая любопытных взглядов достопочтенной Хилари Доусон. Господи, как давно им не удавалось поговорить без того, чтобы она не встревала в разговор! И еще большее счастье он ощущал оттого, что ему казалось, будто и Адальбер разделяет то же чувство; но из осторожности он не стал касаться этой темы.


Великое княжество Гогенбург-Лангенфельс, целиком расположенное в горах и зажатое между Баварией и Австрией, давно перестало существовать как политическая единица. До самого начала войны его правитель был одним из бесчисленных медиатизированных князей, объединенных в исполинскую немецкую империю, с которой разделалась милитаристская Пруссия Бисмарка, но княжество, надежно защищенное стеной Альп, не пострадало от этого и по-прежнему не испытывало никаких неудобств от того, что принадлежало отныне неустойчивой республике. Во всяком случае, богатства великого князя остались в неприкосновенности, а прекрасная Федора, став лишь хозяйкой замка, не перестала от этого быть владелицей своих земель.

Сойдя на перрон маленького вокзала в Лангенфельсе, Морозини и Видаль-Пеликорн испытали приятное ощущение, что время здесь остановилось и ничего не меняется. Городок, утопавший в снегу, этот маленький уютный городок с его старинными домами, с его стенами пастельных тонов, украшенными фресками на религиозные или сельские мотивы, с его резными раскрашенными деревянными балконами и высокими крышами, укрытыми белой пеленой, больше всего напоминал рождественскую открытку. Все было как в прежние времена, и даже мощный «Роллс-Ройс» с гербами на дверцах, дожидавшийся путешественников, оказался довоенного выпуска; впрочем, автомобиль так и сиял здоровьем, а шофер и лакей в безукоризненной темно-серой ливрее во всех отношениях представлялись достойными королевского двора...

Красное вечернее солнце бросало теплые отсветы на снег и апельсиновым сиянием озаряло пейзаж, открывшийся перед друзьями, едва они прошли через средневековые ворота, увенчанные квадратной башней. Заснеженные горы служили великолепным фоном для грозного средневекового замка, над которым возвышался лес башен, островерхих крыш и колоколен и который, в свою очередь, величественно вырастал из скалы.

– Ну вот, опять феодальный замок! – простонал Адальбер, который, видимо, никак не мог забыть жилище «графини» Илоны. – Там наверняка полно сквозняков и огромных каминов, которые плохо топятся. В холодное время года жить здесь – настоящая пытка!

– Да ты, оказывается, в Англии сделался неженкой... Но, по-моему, английские торфяные печки не так уж хорошо греют?

– Все зависит от того, как ими пользуются. Только вспомни, как приятно было в нашем домике в Челси! А то, что мы видим, – настоящая крепость!

Альдо отметил, что его друг ни словом не намекнул на замок своего будущего тестя, но, поскольку готов был поклясться, что это жилище насчитывает несколько веков, оставил все свои замечания при себе, а вслух сказал лишь, что размеры Гогенбурга и те крыши, которые виднеются из-за стен, позволяют надеяться на уютные комнаты. Так оно и оказалось.

Поднявшись по длинному подъездному пути, огражденному огибавшей уступ скалы зубчатой стеной, друзья попали в парадный двор, с трех сторон окруженный низкими аркадами, под которыми все еще стояли огромные старинные бочки, куда во время осады собирали дождевую воду. Четвертую сторону замыкал фасад великолепного здания эпохи Возрождения со множеством окон в скульптурном, итальянского стиля, обрамлении, в каждом из которых пылало зарево роскошного заката. Войти в замок можно было через портал темного дуба с позолоченной резьбой, над которым были укреплены большие гербы Гогенбургов-Лангенфельсов и помещенная в выложенную камнем нишу конная статуя. На шум подъехавшей машины вышли дворецкий и четверо лакеев в традиционных костюмах. Дворецкий, произнеся все положенные формулы приветствий, провел гостей в просторный холл, наполненный упоительным запахом хвои, исходившим от огромной наряженной елки, затем к подножию лестницы, лакеи подхватили их чемоданы, но за это короткое время Адальбер уже успел ощутить, какое дивное тепло царит в этом жилище, и расплылся в улыбке.

– Разумеется, мы сохранили все камины, – объяснил дворецкий в ответ на его расспросы, – но ее высочество очень чувствительна к холоду, постоянно зябнет и потому приказала установить и центральное отопление.

– Благослови ее господь! – сказал Морозини. – Мой секретарь очень боится сквозняков.

– К сожалению, в таком огромном замке их трудно избежать. У нас около сотни спален и гостевых комнат.

– Окажут ли нам честь позволить поприветствовать ее высочество перед ужином?

– Нет. Ее высочество отдыхает перед балом и до его начала никого не принимает. Впрочем, праздничный ужин будет поздним, в полночь. А в восемь часов вашему сиятельству, как и другим гостям, подадут ужин в апартаменты. А сейчас я прошу ваше сиятельство меня извинить, но прибывают новые гости, и я должен их встречать...

В самом деле, за это время еще два автомобиля оставили во дворе свои следы, проделав тот же путь, что и их предшественники, и потом, в течение часа, пока друзья устраивались на новом месте, гости не переставали прибывать. Альдо досталась роскошная и вместе с тем очень уютная комната с большой кроватью, увенчанной парчовым балдахином, но при этом снабженной мягкими перинами и подушками, – спальня с толстым ковром на полу и пылающим камином. Ей лишь немногим уступала соседняя комната, предназначавшаяся секретарю, разве что кровать была попроще, с дубовым изголовьем, украшенным старинной росписью с цветочными мотивами.

– Мне бы очень хотелось осмотреть дом, – сказал Адальбер, глядя, как играют отсветы пламени в низком бокале с выдержанным коньяком, который он только что налил себе из хрустального флакона, стоявшего среди множества других в флорентийском кабинете с гостеприимно распахнутыми дверями. – Хотя бы только для того, чтобы выяснить, далеко ли мы находимся от комнат хозяйки. И потом, если учитывать, чем мы намереваемся здесь заняться, неплохо было бы произвести разведку.

– Никто нам не говорил, что мы должны сидеть взаперти. Иди, прогуляйся, осмотрись. Я останусь здесь. Если тебя кто-нибудь о чем-нибудь спросит, ты всегда сможешь объяснить, что ищешь таблетку аспирина для своего хозяина. Что-то мне подсказывает, что аспирин скоро мне понадобится.

– Еще чего! Я все-таки твой секретарь, а не лакей. Я скажу, что ищу библиотеку: так будет куда элегантнее!

В любом случае Видаль-Пеликорн не успел далеко уйти и его отсутствие оказалось недолгим: не прошло и десяти минут, как в дверях показалась его кисло-сладкая физиономия.

– Там толпы народу. И все до единого либо немцы, либо австрийцы. Беспрерывно туда-сюда снуют то слуги с чемоданами, то горничные с вечерними платьями, которые они несут с таким видом, словно это Святые дары. И, похоже, все эти люди друг друга знают...

– Это вполне естественно. Если сегодняшний бал, как нам сказали, – это традиция, значит, Федора каждый год собирает здесь практически одних и тех же людей, баварскую и австрийскую знать. А ее апартаменты тебе удалось найти?

– Да. Мы оказались в привилегированном положении, поскольку нас от них отделяют лишь апартаменты покойного великого князя Карла-Альберта. Один из слуг успел мне все это рассказать, пока не появился некий барон фон Таффельберг, который, как мне показалось, исполняет здесь роль если и не хозяина дома, то по меньшей мере церемониймейстера. Он самым любезным образом, но весьма недвусмысленно дал мне понять, что я выбрал весьма неподходящее время для того, чтобы бродить по коридорам, и что желательно, чтобы гости оставались в своих комнатах до тех пор, пока не пробьет час и всех не позовут вниз.

– А какой он из себя, этот барон?

– Типичный прусский юнкер. Железобетонная физиономия, гладкая и безволосая, блекло-голубые глаза, в одном монокль, поэтому бровь влезла на середину лба, и негнущийся, как доска, так что можно подумать, будто он в корсете. Смотрел на меня не более ласково, чем смотрел бы на хлебную корку, завалявшуюся за буфетом. Словом, сухой, холодный и неприятный – дальше некуда!

– Он что – дракон, стерегущий сокровище?

– Если хочешь знать мое мнение, очень похоже на то. После того как мы с ним расстались, он вошел к великой княгине – как бы сказать поточнее – вошел, как свой человек! Если эта прекрасная дама подумывает о романе с тобой, тебе придется его остерегаться. Возможно, его зовут Отелло.

– Да у меня и в мыслях нет ни возбуждать его ревность, ни вступать с ней хоть в какие-нибудь отношения. Мне нужно было лишь проникнуть сюда. И теперь я надеюсь так запугать нашу хозяйку историей изумрудов, чтобы она согласилась продать мне камни. Ну а если не получится, тогда прибегнем к сильным средствам!

– Поиграем в Арсена Люпена?

– Вот именно. Думаю, тебя такая перспектива не испугает? Слава богу, отсюда до венгерской границы рукой подать: надо только добраться до того леса на гребне горы, – прибавил венецианец, указывая на какую-то точку в расстилавшемся за окном пейзаже. – Самое главное...

Его рассуждения прервал деликатный стук в дверь. В ответ на приглашение войти на пороге показалась молодая и очень красивая белокурая женщина, одетая в строгое и элегантное светло-серое бархатное платье, отделанное белым атласом. Шею ее обвивало жемчужное ожерелье в два ряда, тройные нитки того же жемчуга украшали запястья. Войдя, она улыбнулась пленительной, но немного печальной улыбкой.

– Если не ошибаюсь, князь Морозини?

– К вашим услугам, мадам...

– Мадемуазель. Меня зовут Хильда фон Винклеред, я фрейлина ее высочества. Она хотела бы лично встретить вас, но, учитывая количество и знатность гостей, ей неудобно было так кого-то выделять. Тем не менее, поскольку к этому часу все гости уже размещены, она желает с вами поговорить. Не угодно ли вам следовать за мной?

– С удовольствием...

Альдо, не рассчитывавший на подобную удачу, тем не менее сдержался и не стал показывать ни чрезмерной радости, ни излишней поспешности и последовал за фрейлиной обычной своей беспечной походкой. И все же, увидев, в какой обстановке жила великая княгиня, он вздрогнул и едва удержался от изумленного восклицания: ему показалось, будто его перенесли в Кремль времен Ивана Грозного! Низкие сводчатые потолки, расписанные яркими красками и золотом, скрывали изначальные кессонные, – должно быть, эту прихоть подсказала ностальгия по детству, проведенному в царском дворце... Окна, едва умещавшиеся под этими сводами, были задернуты тяжелыми, сплошь расшитыми занавесями, пол устилал роскошный ковер, и повсюду были расставлены низкие столики, с почти варварским великолепием инкрустированные полудрагоценными камнями, кресла, больше походившие на византийские троны, и бронзовые подсвечники, уставленные целым лесом горящих свечей: они заменяли здесь проведенное во всех остальных комнатах замка, но не допущенное в эти покои электричество. Зажженные свечи были расставлены по всей комнате, но особенно много их было перед иконами в золотых и серебряных окладах, оставлявших открытыми только лики и руки святых. В двух комнатах, через которые они прошли, было нестерпимо жарко, и особенно удушливой эта жара казалась от легкого дыма, поднимавшегося над бронзовыми курильницами, стоявшими прямо на полу. Морозини, наделенный тонким обонянием, узнал запах ладана, но благоухания, которое к нему примешивалось, распознать так и не смог. Впрочем, он обо всем позабыл, как только его ввели в комнату, где Федору, сидевшую перед высоким зеркалом, как раз в это время причесывали: он словно оказался в святилище царицы и в пещере Али-Бабы одновременно! Повсюду, куда ни посмотри, его окружали драгоценные камни, оправленные и без оправ: ими были полны кубки и чаши, они грудами были навалены в раскрытых ларцах, с подсвечников небрежно свешивались ожерелья из уральских аметистов и бирюзы, но два низких столика, стоявших по обе стороны зеркала, были отданы изумрудам. Здесь были кольца, ожерелья, браслеты из одних изумрудов или изумрудов с бриллиантами. Ослепленный этим великолепием, но все же острый взгляд антиквара мгновенно отыскал скромно лежавшие среди других камней «Свет» и «Совершенство».

– Как я рада видеть вас, князь! – произнес певучий, чуть приглушенный голос. – Я так боялась, что вас остановит какое-нибудь препятствие! – прибавила она, протягивая вошедшему тонкую обнаженную руку, и Альдо, склонившись над этой рукой, с удивлением почувствовал, как она холодна.

– Никакое препятствие не смогло бы меня остановить, мадам! – воскликнул он, даже не пытаясь придумать что-нибудь более оригинальное.

Тотчас заметив эту вялость воображения, она со смехом откликнулась:

– Разве могла ваша галантность подсказать вам другой ответ! А как вам нравится мое логово?

– Поражает и даже слегка околдовывает. И как нельзя лучше вам подходит!

Ему удалось в точности передать свои ощущения. Федора, даже одетая в батистовый пеньюар с пеной кружев, который облаком окутывал ее фигуру и расстилался у ног, завораживала взор. Казалось, она притягивает свет, позволяя отражать его лишь роскошным блестящим волосам, которые парикмахер, должно быть глухой и слепой, укладывал в сложную прическу, собираясь увенчать ее изумрудной с бриллиантами тиарой, пока лежавшей рядом на подушечке. Но сейчас Федора показалась ему еще более бледной, чем в первую встречу, даже в заполняющем комнату теплом мерцании свечей...

– Вполне ли вы здоровы, ваше высочество? – решился спросить Альдо. – Мне кажется, вы немного бледны...

– У меня никогда не бывает особенно яркого румянца, но, признаюсь, сегодня вечером я и правда чувствую себя несколько усталой. Могу ли я попросить вас, дорогой друг, минутку потерпеть? – прибавила она, выслушав нечленораздельное бормотание своего парикмахера. – Кажется, я слишком сильно верчусь...

Она снова приняла застывшую, величественную позу, а Морозини тем временем вновь принялся разглядывать обстановку. Приблизившись к устроенной в одном из углов комнаты небольшой молельне, он тотчас узнал чудесный образ Богоматери, занимавший главное место в иконостасе.

– Мне казалось, что эта икона Андрея Рублева была в числе тех, которые он написал для Троице-Сергиевой лавры?

От удивления ее высочество слишком резко повернула голову и потому тихонько вскрикнула от боли, прежде чем ответить:

– Откуда вы это знаете?

– Перед войной я побывал в России и видел ее там. Неужели монастырь был разрушен после Октябрьской революции?

– Нет. Эта икона – сестра той, которую вы видели. Художник написал вторую Богоматерь для одного из моих предков, и с тех пор этот образ остается бесценным сокровищем моей семьи.

– Пусть он как можно дольше хранит вас! – медленно проговорил Альдо. – Это... настоящее чудо!

– Благослови вас Господь на добром слове...

К этому времени прическа была закончена, и на голове красавицы уже сверкала драгоценная диадема, состоявшая из длинных чередующихся изумрудных и алмазных игл. Взмахом руки отослав парикмахера, Федора удержала фрейлину, собравшуюся удалиться вслед за ним:

– Останься, Хильда! От тебя у меня нет секретов... Я надеялась, – добавила она, обернувшись к Альдо, – что нам удастся поговорить подольше, когда уедут все остальные мои гости, но я не уверена, что у меня хватит времени. Может случиться так, что меня призовут в другое место. Если вы не слишком голодны, может быть, мы могли бы поговорить прямо сейчас?

– Я совсем не голоден, мадам, – ответил Морозини, внутренне ликуя при мысли о том, что ему не придется надолго задерживаться в этом замке.

В намерения прекрасной дамы явно не входило делать Альдо своим любовником, и это его донельзя обрадовало. Вот только придется вести игру осторожно и быть предельно осмотрительным.

– Благодарю вас...

Поднявшись со своего места, Федора пересела в изножье широкой кровати, убранной мехами и золотой парчой, но по пути успела взять серьги, которые так влекли к себе Морозини.

– Сядьте рядом со мной... И расскажите мне, почему в тот раз, в Париже, вы сказали, что готовы отдать все, что у вас есть, лишь бы получить эти камни...

Альдо поколебался лишь мгновение. Сейчас уже не время было выдумывать какие-нибудь сказки, к тому же эта женщина, так внимательно на него смотревшая, внушала ему доверие. Стараясь не говорить лишнего, он рассказал ей о своих приключениях у водоема Селах и о том, что за ними последовало. И особенно позаботился о том, чтобы не упоминать о древней легенде, которая приписывала «Свету» и «Совершенству» божественное происхождение. Великая княгиня, должно быть, обладавшая несколько суеверной религиозностью, скорее всего вцепилась бы в них так же крепко, как хватается за подвернувшуюся ветку тонущий человек, если бы только услышала, что камни пришли от самого Иеговы. Но по той же причине Альдо не преминул, как мог, подчеркнуть зловещую опасность, исходившую от изумрудов.

– Вы любите вашу жену? – спросила Федора, как только Морозини умолк.

– Больше всего на свете, мадам. Если я потеряю ее, моя жизнь утратит всякий смысл...

– И конечно же, вы никогда ей не изменяли!

Альдо ответил мгновенно, не задумываясь и вполне искренне, поскольку то, что произошло между ним и Саломеей, нельзя было считать нарушением клятвы верности: он всего-навсего расплатился таким образом за необходимые ему сведения.

– Нет, – твердо произнес он.

– И все же...

Федора ненадолго умолкла, прикрыв глаза, так что сквозь ресницы едва пробивалось зеленое сияние, потом, улыбнувшись, заговорила снова:

– И все же вы прекрасно понимали, приняв мое приглашение, чего я от вас ждала? Это правда или я ошибаюсь?

– Правда. У меня достаточно опыта, чтобы услышать то, что не произносят вслух. Ваше высочество желало оказать мне честь совершенно особого рода.

– К черту все эти замысловатые объяснения! Мое высочество желало с тобой переспать, дружок! – воскликнула она. – И ты ведь был согласен, разве не так?

– Нет. Простите меня, мадам, – поспешил добавить он, желая смягчить грубость отказа. – Несомненно, вы – одно из самых прекрасных творений Господа, но я надеялся, что достаточно искусен, чтобы суметь уговорить вас продать мне эти камни. В моем представлении речь могла идти всего лишь о коммерческой операции, ни о чем другом...

– А если бы я сказала, что только при таком условии соглашусь продать изумруды?

Он отвел взгляд, чтобы ускользнуть от ослепительного сияния ее зеленых глаз, которых она с него не сводила, и ответил:

– Я вам уже сказал, что люблю свою жену больше всего на свете...

– И ты готов был расплатиться собой? – звонко расхохотавшись, продолжала она. – Может, это было бы маловато, а? Эти изумруды обошлись мне в целое состояние.

– Даже если бы мне пришлось отдать все, что я имею, я готов заплатить за них ту цену, которую вы назначите.

– Все твое состояние? Ты так богат?

– Разумеется, мое богатство не идет ни в какое сравнение с богатством вашего высочества, но пожаловаться на бедность не могу. За эти камни я отдам вам все, что имею. Лишь бы только Лиза осталась в живых...

– Ее зовут Лиза? Лиза... а как дальше? Какое имя она носила до того, как вы поженились?

– Лиза Кледерман.

Федора снова рассмеялась.

– Дочка швейцарского банкира? Понимаю, что ты ею дорожишь, даже не удивляюсь тому, что ты готов отдать мне все свое состояние. С ней ты так или иначе с голоду никогда не умрешь...

Это уж было слишком! Побледнев от ярости, Альдо вскочил с места и, гордо выпрямившись, бросил женщине, которой мало было его истязать, но захотелось еще и оскорбить:

– Мое состояние, мадам, я создал, имея в своем распоряжении дворец более древний, чем ваш замок, предметы, собиравшиеся в течение веков моими предками, среди которых не один носил золотой «корно» венецианских дожей, и многое другое, но создал его собственным трудом. Если вы отнимете у меня все, что у меня есть, я начну заново и не стану просить подачек у моего тестя. А теперь назовите вашу цену, и давайте с этим покончим!

Великая княгиня некоторое время хранила молчание, разглядывая Морозини с таким видом, словно решала, во сколько его оценить. Она чувствовала, что он едва сдерживает бушующий в нем гнев, и находила, что Альдо в таком состоянии становится еще более привлекательным.

– А что, если, – тихонько произнесла она, – что, если я удовольствовалась бы всего одной ночью любви?

Морозини с оскорбительным высокомерием пожал плечами:

– Любви? Лучше бы вам не называть этим возвышенным словом то, что стало бы всего лишь жалкой карикатурой на нее. Нет, мадам. Давайте вернемся к деньгам. Боюсь, при другой форме оплаты вы остались бы крайне недовольны тем, что получили!

Небрежно поклонившись, он повернулся и направился к двери, у которой все еще стояла Хильда фон Винклеред. Но здесь его настигло приказание великой княгини:

– Останьтесь! Я, кажется, не давала вам разрешения на то, чтобы уйти!

– А мне кажется, что нам больше нечего сказать друг другу, все уже сказано, – отпарировал он, снова развернувшись к ней лицом, чтобы взглянуть на нее.

Она сидела на прежнем месте, похожая в своем снежно-белом наряде и сверкающей короне на волшебницу из восточной сказки, и, держа в руке изумруды, любовалась тем, как отражаются в них огоньки горевших в подсвечнике свечей.

– Какой же ты несдержанный, дружок, не надо так кипятиться! Мне хочется еще кое-что тебе сказать: сегодня вечером я надену эти камни в последний раз, а завтра они станут твоими. Тогда мы и назначим цену... Что ж, теперь – иди!

Под рукой Хильды изукрашенная на манер ларца дверь отворилась, и Альдо, пробежав через душные, словно терем, комнаты, выскочил в коридор, еще слегка оглушенный тем, что ему только что пришлось пережить и довелось выслушать. Тем не менее в глубине его души последние слова, произнесенные великой княгиней, звучали победной песней. Завтра он уедет отсюда в Иерусалим, увозя с собой выкуп за Лизу. Радость распирала его, словно кто-то внутри его надувал воздушный шар, он почти подлетел к дверям своей комнаты и, распахнув их, ураганом ворвался туда.

– Адаль, – завопил он, – мы победили!

Видаль-Пеликорн, который в эту минуту методично расправлялся с паштетом из зайца, чуть не подавился. Поперхнувшись, он судорожно схватился за стоявший перед ним на столе бокал с вином. Отпив несколько глотков, Адальбер еще долго кашлял и переводил дух, потом наконец еле выговорил сдавленным голосом:

– Что ты сказал?

– Что тебе не придется изображать из себя Арсена Люпена. Завтра великая княгиня отдаст мне изумруды...

– И что она хочет получить взамен?

– Пока что не знаю, но в одном я уверен: завтра она мне их продаст! Недолго нам осталось мучиться, старина, наши трудности приходят к концу! Вот-вот я снова увижу Лизу!

И он, едва не расплакавшись от счастья, бросился в объятия друга, вскочившего тем временем со стула ему навстречу, тоже со слезами на глазах. Мгновение чистого счастья, которому как нельзя лучше отвечали далекие звуки оркестра, уже начавшего настраиваться в преддверии грандиозного праздника этой ночи.

Два часа спустя князь и его мнимый секретарь, оба затянутые в безукоризненные черные фраки, тот и другой с цветком гардении в петлице, вошли в огромный рыцарский зал, целиком занимавший наиболее старую часть замка. Под высокими готическими сводами выстроилась коллекция доспехов, чередовавшихся со старинными гобеленами, сохранившими на удивление яркие краски, и все это придавало бальному залу величие, которого нисколько не умаляли гирлянды из плотно переплетенных еловых ветвей, серебряных нитей и остролиста, протянувшиеся между четырьмя высокими елями, стоявшими по углам и окруженными мерцанием сотен свечей. К одной из трех бронзовых люстр – той, что располагалась в центре, – был подвешен исполинский шар омелы. В высоких каминах, устроенных в противоположных концах зала, пылали целые стволы, распространявшие свежий и совершенно упоительный аромат смолы. Посередине, на обширном возвышении, оркестр потихоньку наигрывал мелодии Ланнера и Штрауса, приберегая все же первый вальс до той минуты, когда великая княгиня откроет бал.

К моменту появления друзей зал уже наполнился ослепительными вечерними платьями, фраками и мундирами, повсюду мелькали голые плечи, на волосах искрились диадемы, сияли огнями бриллианты, светился жемчуг или же трепетали перья. Гости собирались группами, болтали и смеялись, но сдержанно, как подобает хорошо воспитанным людям. Между этими группами пробирались лакеи в зеленых с белым ливреях, с трудом удерживая подносы, нагруженные бокалами с шампанским...

Зал был расположен ниже остальной части замка, и, чтобы в него войти, надо было спуститься с площадки на несколько ступенек. Альдо с Адальбером задержались у дверей, разглядывая присутствующих, но не увидели ни одного знакомого лица.

– Поскольку устраивать этот бал – местная традиция, здесь должны быть главным образом люди, живущие по соседству с замком, – заметил Альдо. – Я слышу одну только немецкую речь.

– Это позволит нам не вступать в разговоры. Хотя я вижу здесь очень хорошеньких женщин! – воскликнул Адальбер, который пришел в наилучшее расположение духа и намерен был весело проводить старый год. – В любом случае, давай для начала выпьем по бокалу шампанского! Не знаю лучшего средства заставить ноги двигаться резвее!

– Ты собрался потанцевать?

– А почему бы и нет? Я, знаешь ли, еще не состарился!

– Да, но ты ведь помолвлен?

– Во-первых, это не официальная помолвка! И потом, даже если и так, помолвка не приравнивается к пострижению в монахи!

Вдвоем они нырнули в заполнившую зал толпу, взяли по бокалу шампанского с ближайшего подноса и с радостью выпили за этот день, 31 декабря, день, которым заканчивался не только год, но и цепь долгих, тягостных странствий. Впрочем, пили они не в одиночестве, потому что группы охотно расступались, принимая в свой круг двоих элегантно одетых мужчин.

Внезапно наступила тишина.

Оркестр остановился на середине фразы. Барон фон Таффельберг приблизился к дирижеру и что-то прошептал ему на ухо, прежде чем повернуться лицом к залу, где все взгляды тотчас обратились к нему. Барон был бледен так, что даже губы побелели, и казалось, пережил страшное потрясение: иначе, наверное, никак нельзя было объяснить отсутствие в его глазу неизменного монокля.

– Что с ним стряслось? – еле слышно прошелестел кто-то за спиной Морозини. – Похоже, он сейчас упадет в обморок.

Но Таффельберг уже справился с собой и более или менее окрепшим голосом произнес:

– Дамы и господа, я обращаюсь ко всем вам, неизменным гостям на этом празднике и верным друзьям этого дома. Я должен сообщить вам ужасное известие: ее высочество госпожа великая княгиня Гогенбург-Лангенфельс только что скончалась...

9. Неудобное наследство...

Снова наступило молчание, то гнетущее молчание, какое наступает после известия о непоправимой беде. Таффельберг по-прежнему неподвижно стоял на возвышении, повернувшись лицом к толпе гостей, смотревших на него так, словно смысл его слов до них не доходил. Наконец один из приглашенных, пожилой человек с суровым и высокомерным лицом, приблизился, опираясь на трость.

– Что это означает, Фриц? Она умерла? Но от чего? – властным тоном спросил он.

– Внезапное недомогание... Она уже давно чувствовала себя не вполне здоровой, но особых причин для беспокойства не было. Собственно говоря, на самом деле пока ничего не известно, герр генерал, но врач сейчас как раз у нее. Не угодно ли вам пойти со мной?..

Ничего не ответив, старик подхватил свою трость и последовал за Таффельбергом. Толпа растерянно перешептывающихся гостей расступилась перед ними, давая им дорогу.

– Мы тоже пойдем! – решил Морозини. – Нам надо все узнать...

Друзья без затруднений присоединились к маленькой кучке людей – не иначе, ближайших родственников умершей, – которые потянулись вслед за теми двоими, и, пробираясь среди слуг, казалось, обратившихся в каменные статуи, поднялись к покоям великой княгини. У входа в первую комнату, куда вошла маленькая группа, тоже застыли несколько лакеев. Эти двери стояли распахнутыми настежь, но низкая и узкая дверь, ведущая в спальню Федоры, была закрыта. Однако под рукой Таффельберга она подалась, и тогда присутствующим открылось поразительное зрелище: на постели, одетая в длинное черное, с длинными рукавами, но очень глубоким вырезом бархатное платье, шлейф которого струился по ступенькам кровати до самого пола, покоилась Федора, окруженная сиянием драгоценных камней. Сказочный убор из бриллиантов и изумрудов, усыпавших ее грудь, голову и запястья, дополнял великолепную диадему и явно должен был включать в себя и серьги. Но великая княгиня, как и обещала Альдо, решила в последний раз надеть «Урим» и «Туммим», чья простая, почти грубая оправа не очень подходила ко всему остальному. При виде изумрудов у Адальбера едва не сорвалось с губ ругательство, а у Альдо заструился между лопаток холодный пот. На мгновение оба перенеслись в прошлое и словно воочию увидели, как летней ночью в Богемии приподнимают плиту и обыскивают затерянную в лесу могилу грешника. Неужели им придется снова проделать нечто подобное? Хотя, впрочем, вряд ли у них будет такая возможность...

– Не могут же они ее так со всем этим и похоронить? – прошептал Видаль-Пеликорн.

Морозини в нерешительности покачал головой. Он был настолько потрясен, что совершенно утратил способность что-либо соображать и понимал лишь одно: цель, которая была уже совсем рядом, только руку протянуть, снова от него отдалялась, и никто не мог ему сказать, куда она от него уйдет и где остановится... Снова ему предстояло изматывающее преследование, мучительные поиски...

Его раздумья прервал врач, который бережно и очень осторожно осматривал тело. Распрямившись, он с озабоченным видом произнес:

– Боюсь, что великая княгиня умерла от яда. Возможно, потребуется вскрытие и помощь полиции.

– Вскрытие, полиция? Да вы с ума сошли, друг мой! – проворчал генерал. – Я никогда в жизни этого не допущу. Мы все прекрасно знаем, что у моей племянницы было больное сердце...

– Тем не менее, по некоторым признакам...

– Не желаю ничего подобного слышать!

И тогда раздался мягкий и печальный голос Хильды фон Винклеред.

– Не надо делать вскрытия, – сказала она, протягивая генералу какое-то письмо. – Великая княгиня знала, что обречена. И, как написано в ее предсмертном письме, добровольно ушла из жизни.

По комнате пробежал шепот, никто не мог отвести взгляда от бледной и неправдоподобно прекрасной статуи, которая бесстрастно покоилась на устланной мехами постели.

– Вот почему она сказала мне, что должна отправиться в другое место, – прошептал Морозини, но, несмотря на то, что он говорил еле слышно, старик каким-то чудом уловил эти слова и грозно на него уставился:

– А вы что здесь делаете, сударь?.. И вообще, кто вы такой? Я вас не знаю!

– Я был приглашен ее высочеством. Моя фамилия Морозини. Князь Морозини, из Венеции!

– И с какой стати она пригласила вас на новогодний бал, куда отродясь не приглашали иностранцев? Кем вы были для нее? – прибавил он, надменно разглядывая высокую стройную фигуру гостя.

– Нет, – ответил Альдо не менее, если не более высокомерно. – Я не был для ее высочества тем, о чем вы подумали, генерал. На самом деле нам надо было обговорить условия одного делового соглашения.

– Делового? С женщиной, которая ровным счетом ничего не понимала в делах?

– Возможно, она разбиралась в них лучше, чем вам представляется. Впрочем, мадемуазель фон Винклеред может вам это подтвердить, – добавил он, поворачиваясь к девушке, которая внимательно прислушивалась к спору. – Фрейлина ее высочества присутствовала при разговоре, состоявшемся между мной и великой княгиней перед началом праздника.

– Это чистая правда! – сказала Хильда. – Речь шла о коммерческой сделке...

– И что было ее предметом?

– Серьги с изумрудами, которые и сейчас еще украшают ее высочество. Она пообещала князю продать их ему завтра утром.

– В самом деле? Что ж, теперь об этом и речи быть не может. Эти камни являются частью наследства, а наследником являюсь я в качестве ближайшего родственника.

– Минуточку! – перебил его Морозини, приведенный в негодование этими бесчувственными притязаниями, высказанными в нескольких шагах от еще не остывшего тела. – То, что вы наследуете титул и все то, что его сопровождает, например, замок, вовсе не означает того, что ее высочество не изложила на бумаге свою последнюю волю. Она вполне могла это сделать, поскольку, по словам мадемуазель фон Винклеред, знала, что ее дни сочтены.

– Так оно и есть, – подтвердила Хильда. – Вот в этом секретере лежит конверт, запечатанный тремя сургучными печатями с гербом ее высочества; я много раз видела этот конверт, который должны были вскрыть после смерти великой княгини.

– Ну, что ж, мы немедленно этим займемся, – отозвался генерал, направляясь к секретеру, на который указала Хильда.

Но не успел он к нему приблизиться, как Фриц фон Таффельберг, бросившись вперед, преградил ему путь, заслонив секретер раскинутыми в стороны руками.

– Никто не прикоснется к чему бы то ни было здесь, пока не появится нотариус, так же, впрочем, как и бургомистр, то есть представители судебной власти, которых необходимо сейчас же предупредить. Проявите хоть немного уважения, господа, к той женщине, которая только что закрыла глаза и которую все мы оплакиваем!

Последнее слово явно было лишним. Никто не выглядел особенно опечаленным. И Морозини проникся внезапным сочувствием к этому холодному, высокомерному и, пожалуй, жестокому человеку, который не мог скрыть своей боли. Наверное, в этой мрачной комнате только он вместе с Хильдой и горевал о смерти прекрасной Федоры, в которую барон – Альдо нисколько в этом не сомневался – был влюблен до безумия.

– Вы правы, сударь, – медленно проговорил Морозини. – Это совершенно недопустимо, и я приношу вам свои извинения за то, что принял участие в споре, но я имею обыкновение отвечать на заданные мне вопросы.

– Ну вот, вы на них уже ответили, – вмешался генерал. – И теперь, когда вам больше нечего здесь делать, я позволяю вам удалиться, равно как и покинуть Гогенбург.

– Об этом и речи быть не может! – резко оборвал его Таффельберг. – Никто не покинет замок до тех пор, пока власти не дадут на это разрешения. Бывает, что за самоубийством скрывается убийство.

– Вы совершенно помешались, друг мой! Вы забываете о существовании письма; а впрочем, в конце концов, поступайте как знаете! Только я все же настаиваю на том, чтобы этот субъект вышел из спальни ее высочества. Мы имеем право остаться в своем кругу.

– Это вполне естественно, – с легкой улыбкой признал Морозини. – Оставляю вас наедине с вашей великой скорбью, генерал!

И он направился в отведенные ему комнаты вместе с Адальбером, который все это время оставался таким же безмолвным, как вытканные на гобеленах фигуры, но, едва выйдя за дверь, тяжело вздохнул и спросил:

– В какую идиотскую историю мы с тобой влипли на этот раз? И что нам теперь делать?

– Ждать, разумеется.

– Чего?

– По-моему, мне незачем тебе объяснять: нам надо дождаться, пока объявят, кто наследник. По крайней мере, кому достались драгоценности... Надо же, как не повезло! Эти проклятые камни были почти что у нас в руках и снова от нас ускользают!

Дав наконец волю душившей его ярости, Альдо схватил первое, что попало ему под руку, – это оказалась терракотовая ваза с ветками остролиста – и швырнул в печку, которой отапливалась комната. Ваза разлетелась на куски, и тогда он, рухнув на стул, запустил обе руки в свои густые темные волосы и принялся немилосердно их трепать. Оглядевшись, Адальбер заметил еще одну вазу в том же роде и принес ее другу.

– Если тебе от этого легче, разбей и эту тоже, она еще уродливее! – посоветовал он спокойным тоном, мгновенно отрезвившим Морозини.

Тот встряхнул головой, поднял на друга глаза, мало-помалу приобретавшие обычный цвет, и коротко усмехнулся:

– Похоже, я начинаю терять рассудок! Поставь-ка эту штуку на место и лучше налей мне чего-нибудь выпить. А если у тебя есть какой-нибудь план, то выкладывай его тоже!

– Собственно, плана у меня никакого нет. Если бы этой несчастной женщине не пришла в голову неудачная мысль повесить себе в уши проклятые камни, я посоветовал бы тебе потихоньку навестить ее комнату, поскольку, по твоим словам, они запросто валялись на туалетном столике. Но при нынешнем положении вещей это отпадает начисто. С нас заживо сдерут кожу!

– Чего я совершенно не могу понять, так это – почему она столь странно поступила! Вот посмотри, что получается: эта женщина дает мне обещание, которое она должна исполнить на следующий день, говорит, что хочет в последний раз надеть свои серьги, и действительно их надевает, но вместо того, чтобы спуститься вниз и открыть бал, спокойно укладывается на свою постель и принимает яд! Что-то здесь не сходится... И если бы не предсмертная записка, я бы скорее подумал, что это...

– Что это убийство? Я тоже подумал об этом. Только в любом случае, убийство или нет, нас это не касается...

– Нет, ну все-таки! Если эта несчастная женщина действительно была убита...

– Нас это не касается! – твердо отчеканил Адальбер, подчеркивая каждое слово. – Снеси обратно на чердак твои старомодные рыцарские доспехи и предоставь этим людям разбираться между собой. Все, что нам нужно, это получить наконец изумруды. Она пообещала отдать их тебе?

– Да.

– При свидетелях?

– Мадемуазель фон Винклеред при этом присутствовала. Нам оставалось лишь назначить цену.

– В таком случае нам надо дождаться, пока вскроют завещание, если оно существует, и обсудить этот вопрос с наследником. Соединенными усилиями мы вдвоем, наверное, сумеем его уговорить...

– Ждать! Снова ждать! И сколько еще времени это может протянуться?

Адальбер обреченно пожал плечами. Это был один из двух главных вопросов; второй касался личности наследника. Детей у великой княгини не было, и, если все достанется этому старому вояке, господину генералу, они, конечно, снова окажутся в незавидном положении.

– Лучше всего нам сейчас лечь спать, – заключил он. – Может быть, завтра утром мы сможем разузнать побольше!

– Завтра утром нас вежливо попросят побыстрее отсюда убраться.

– Никакой трагедии я в этом не вижу: в таком случае мы поселимся в Лангенфельсе и дождемся, пока состоятся похороны, только и всего!

– Может быть, ты и прав, но сейчас у меня сна ни в одном глазу. Я должен попробовать разузнать побольше!

И, не дожидаясь ответа Адальбера, Альдо бросился к двери, ведущей в коридор, но за порог выйти не успел: из спальни покойной донеслись неистовые крики и показалась маленькая группа людей, состоявшая из генерала фон Лангенфельса, Фрица фон Таффельберга и мадемуазель Хильды. Старик был в ярости и бушевал, а двое других безуспешно пытались его успокоить.

– Никогда в жизни я не позволю устраивать такую непристойную комедию! Моя племянница, должно быть, сошла с ума перед тем, как написать такое бредовое, ни на что не похожее завещание!

– Может быть, ее последняя воля действительно выглядит диковинной, и поверьте мне, генерал, мне все это нравится ничуть не больше, чем вам, – уговаривал его Таффельберг, в голосе которого звучала такая боль, что Морозини невольно насторожился, – но тем не менее завещание существует, и мы должны с ним считаться.

– Глупости! Какой-то жалкий клочок бумаги!

– Да, но подписанный двумя свидетелями и скрепленный ее печатью!..

– Ничего, огонь прекрасно справится и с бумагой, и с подписями, и с печатями!

– Наверное, справится, – мягко перебила его девушка, – но с чем он не сможет справиться, так это с копией завещания, также написанной собственной рукой ее высочества и хранящейся у ее нотариуса в Брегенце. Воля великой княгини должна быть исполнена!

– Ну, так нам придется подкупить нотариуса, только и всего!

– Это невозможно! Кроме того, что он богат, он еще и неподкупен. Именно за это качество ее высочество его и выбрала. Надо смириться, монсиньор! – прибавила Хильда, впервые именуя старика новым титулом, что, похоже, несколько смягчило его, усладив его слух и польстив тщеславию. И он уже почти без гнева заметил:

– Да, но совершенно невозможно допустить, чтобы эта безумная не лежала рядом со своим покойным мужем в часовне замка. Никто не поймет, если мы отправим ее в Лугано!

– Каждый решит, что это очередная ее причуда. Наша покойная хозяйка на них не скупилась, и все прекрасно это знали. Эта дочь далекого края обожала средиземноморское тепло. Потому-то ей и пришла мысль быть похороненной там, где солнечно. В конце концов, она и родилась не здесь...

– Я готов с вами согласиться. Но не приходило ли вам в голову, что этот Манфреди, или как его там зовут, вполне может и отказаться?

– Ему придется подчиниться! Не захочет добровольно, заставлю силой! – проворчал Таффельберг. – Я сумею его заставить сделать все, что потребуется!

– Думаю, в этом я могу на вас положиться, но, если мы и исполним ее безумную последнюю волю, я требую сохранить это в тайне! Погребение состоится здесь, через три дня, как того требует обычай, и я сам буду им распоряжаться. И больше я ничего не желаю слышать!

Резким движением отстранив со своего пути своих спутников, новый великий князь решительным шагом направился к своим апартаментам. Двое оставшихся хранили молчание, пока он не скрылся из виду. Наконец Хильда, всхлипнув, проговорила:

– Фриц, все это ужасно! Что мы станем делать, если он откажется нам помочь?

– В точности исполним волю великой княгини! Он получит свое погребение, раз ему так уж хочется, но это не помешает ей упокоиться в Лугано. Одному Богу известно, как мне ненавистен этот Альберто Манфреди, но все будет так, как захотела она!

И Таффельберг тоже бросился бежать по темному коридору, словно намереваясь немедленно свести с кем-то счеты. Хильда, оставшись одна, уткнулась лбом в колонну и смогла наконец дать волю своему горю. Морозини, замерший в своем углу, не знал, на что решиться. Два слова, прозвучавшие в подслушанном им странном диалоге, погрузили его в бездну размышлений: Лугано и Альберто Манфреди, хорошо знакомые ему название города и имя человека. Более того, граф Альберто Манфреди, если уж называть его in extenso,[13] был одним из лучших его клиентов. Этот знатный итальянец, принадлежавший к старинному веронскому роду и поселившийся по другую сторону швейцарской границы в силу ряда причин, не последней из которых стало распространение в Италии фашизма, с огромным увлечением коллекционировал бирюзу и красивых женщин, которых с легкостью покорял при помощи своего немыслимого природного обаяния. Но с некоторых пор он совершенно забросил одну из своих коллекций, оставив себе лишь бирюзу: это случилось год тому назад, после того как он до безумия влюбился в девушку, чьи огромные глаза были точь-в-точь того же оттенка, что и обожаемые им камни, и женился на ней. Несмотря на разницу в возрасте в двадцать пять лет, это был один из наиболее удачных браков, какие только можно себе представить. Однако, если Альдо правильно понял то, что ему удалось услышать, прекрасная Федора вроде бы попросила похоронить ее поблизости от жилища человека, который, несомненно, был одним из ее любовников. В этом необходимо было разобраться, и как можно скорее!

Выбравшись из укрытия, Альдо приблизился к девушке, которая теперь безутешно рыдала, закрыв лицо руками.

Вытащив из кармана чистый платок, он осторожно вложил его в руку Хильды, которая была настолько поглощена своим горем, что нимало не удивилась появлению Морозини.

– Спасибо! – только и сказала она.

– Вам страшно тяжело, да? – очень мягко произнес Альдо. Хильда, как маленькая, несколько раз энергично кивнула.

И тогда он прибавил:

– Слишком тяжело для того, чтобы поговорить со мной одну минутку?

– О чем вы хотите поговорить?

– О графе Манфреди и о великой княгине. Да нет, здесь нечему удивляться! Я действительно все слышал. Дело в том, что несколько минут назад я вышел из своей комнаты, чтобы попытаться увидеться с вами...

– Вы хотели поговорить о серьгах? Но я больше ничего не могу сделать. Поймите! Они остались у нее в ушах, и...

– Речь идет не о них. Так вот, когда я выходил из своей комнаты, то невольно услышал ваш разговор с Таффельбергом. Дело в том, что я хорошо знаю Манфреди и очень хотел бы понять, что все это означает.

– Вы с ним знакомы?

– Да... И, возможно, я мог бы вам помочь. Достаточно ли вы доверяете мне для того, чтобы объяснить, в чем суть этого дела?

– Все очень просто. Это совершенное безумие, но это просто... Примерно год назад, узнав о браке Альберто Манфреди, с которым она незадолго до того пережила страстную любовь, ее высочество решила после своей смерти завещать ему тело, «которое он так любил», с теми украшениями, которые будут на ней в момент смерти, и в том самом платье, которое она надевала в день их первой встречи. Великая княгиня задумала это для того, чтобы когда-нибудь они упокоились рядом в земле Лугано, помнящей их любовь. Тело должно быть торжественно передано господину Манфреди, и он сможет сохранить на память драгоценности княгини, чтобы впоследствии унести их с собой в могилу. Вот и все!

– И это представляется вам простым? Да это самый коварный удар, какой только можно нанести человеку, который наконец обрел в жизни надежду на счастье! Как, по-вашему, жена графа Манфреди отнесется к этой посмертной сопернице вместе с ее драгоценностями или без них?

– Драгоценностями, носить которые она будет не вправе, но которые, возможно, все-таки ее соблазнят?

– Насколько я ее знаю, меня бы это удивило. Но в таком случае, зачем Федора украсила себя и теми изумрудами, которые должна была мне продать?

– Потому что вы сказали ей, что они притягивают несчастья. Только и всего! А ведь она умела быть и доброй! Она была добра ко мне.

Альдо, несколько обескураженный открывшимися ему прихотливыми извивами жаждущего мести женского ума, хранил молчание, так же как и девушка, вновь ушедшая в свои невеселые мысли. Наконец он спросил:

– И что Таффельберг намерен делать в ближайшее время?

– Действовать в соответствии с обычаями. Тело будет забальзамировано, затем его выставят на три дня и три ночи, чтобы подданные ее высочества смогли с ней проститься. Затем тело перенесут в склеп...

– ...откуда Таффельберг в одну прекрасную ночь его тайно похитит, погрузит в какой-нибудь фургон и лично сопроводит до Лугано, чтобы там вручить адресату «в торжественной обстановке»?

– Именно так. Он с давних пор влюблен в ее высочество, и с силой, сравнимой разве что с силой этой любви, ненавидит графа Манфреди. И, конечно, постарается навредить ему как можно больше. Меня это огорчает, потому что граф Альберто искренне любил мою хозяйку, но ее ревность и бесконечные капризы постепенно отдаляли его от нее, и в конце концов им из-за этого пришлось расстаться. Еще до того, как он встретил свою нынешнюю жену.

– И, разумеется, великая княгиня так никогда и не пожелала с этим смириться?

– Нет. В ее оправдание могу сказать, что она очень тяжело переживала разрыв, и эта рана так никогда и не затянулась. Великие страдания и привели к той ситуации, в которой мы сейчас оказались. А теперь я должна перед вами извиниться! Мне надо вернуться к ней.

– Ступайте с миром, мадемуазель де Винклеред! Оплакивайте вашу великую княгиню и не тревожьтесь о графе Альберто! Это я беру на себя.

– Правда? Вы сможете что-то предпринять?

– Думаю, у меня должно получиться, если удача будет на моей стороне!

Альдо и в самом деле начинал думать, что удача, возможно, наконец ему улыбнется. Если Таффельберг и впрямь такой человек, каким он ему представляется, – а Морозини редко ошибался, когда речь заходила о характере его современников, – изумруды беспрепятственно достигнут Лугано. Даже если новый великий князь сделает попытку каким-нибудь образом воспрепятствовать отправке драгоценностей Федоры, на Таффельберга можно положиться: он в точности исполнит указания покойной, хотя бы для этого ему пришлось поднять в замке восстание или проткнуть мечом старика. Последний приобретет право на уважение и повиновение со стороны Таффельберга лишь после того, как мятежная душа Федоры обретет покой.

Адальбер, выслушав рассказ Альдо, полностью согласился с его предположениями.

– И значит, если я верно понял, мы завтра же отправляемся в Лугано? Какая замечательная идея! Я очень люблю этот город, и потом, там сейчас почти жарко!

– Нет, только не завтра. Я не хочу так быстро отсюда уезжать, потому что хотел бы взглянуть своими глазами на ближайшие события. Невозможно предсказать, что сделает генерал, только что ставший великим князем: ему, вероятно, не так легко будет выпустить из рук настолько драгоценные украшения...

– ...хотя они и не принадлежат к сокровищнице великих князей: это личная собственность Федоры. Я тоже успел, когда мы были у нее в спальне, перемолвиться кое о чем с ее фрейлиной. Что касается старика, то ему придется считаться с бывшим адъютантом: его поведение не менее непредсказуемо, но, я думаю, меры он в любом случае примет самые крутые. Федора отправится в Лугано со всеми своими побрякушками, уж в этом ты можешь не сомневаться.

– Сомнения еще никому и никогда не мешали! – пробормотал Морозини. – А двадцати четырех часов, если мы опередим Таффельберга на сутки, нам вполне хватит на то, чтобы предупредить Манфреди...

Все прошло как нельзя лучше. Князь Морозини изъявил желание из уважения к памяти пригласившей его особы присутствовать на погребении и высказал намерение перебраться на ближайший постоялый двор, а новому великому князю, в ответ на столь любезное предложение, ничего другого не оставалось, как пригласить его остаться в замке до похорон. Это позволило ему незаметно наблюдать за приготовлениями.

Набальзамированное тело Федоры, обряженное в точности так, как она была одета в ночь своей смерти, положили в Рыцарском зале, и в течение трех дней местные жители, да и более далекие друзья приходили поклониться этой Спящей красавице, которую уже не мог разбудить ничей поцелуй. Суровые приказания Фрица фон Таффельберга удерживали на почтительном расстоянии журналистов, они и близко не могли подойти к замку, который охранялся, как во времена осады. Газетчикам, рассыпавшимся по окрестным постоялым дворам, оставалось лишь тешить себя надеждами на прибытие какой-нибудь важной особы, пристроившись к которой они смогли бы просочиться в замок. Один из них даже попытался взять крепость штурмом, но, пока он карабкался на стену, его учуяли сторожевые псы, которые неусыпно несли службу вместе с людьми, и в результате его с позором, хотя и без ущерба проводили до будки привратника. Даже те, кто являлся в замок, чтобы воздать хозяйке последние почести, должны были тем или иным способом засвидетельствовать свою благонадежность.

Посетители, медленно огибая символическое ограждение из бархатных шнуров, проходили мимо катафалка, у которого застыли в почетном карауле солдаты старой гвардии. Пламя свечей, горевших в высоких бронзовых подсвечниках у изголовья, заставляло сверкать и переливаться сказочный убор, при виде которого кое-кто начинал потихоньку перешептываться. Все эти люди явно задавались вопросом, неужели такие сокровища и впрямь будут заперты в склепе, но никто не осмеливался об этом спросить. Фриц фон Таффельберг, стоя в трех шагах от гроба в своем гусарском мундире и опершись обеими руками в белых перчатках на рукоять своей сабли, зорко и сурово наблюдал за происходящим.

– Как ты думаешь, он вообще когда-нибудь ложится спать? – шепотом поинтересовался Адальбер.

– Я даже не уверен, что он в этом нуждается. Похоже, он скроен не из той материи, что простые смертные, но...

Морозини не договорил. Его внимание привлек низкорослый лысый человечек в роскошной темно-серой шубе, как раз эту в минуту оказавшийся в желтом пятне света, разлившегося от свечей. В толпе крестьян он был не единственным зажиточным на вид человеком, да и в его собственной внешности не было ничего примечательного, за исключением носа картошкой да двойного подбородка, свидетельствующего о его пристрастии к еде. Альдо незаметно кивнул на новоприбывшего другу, удивленному его молчанием и ждущему окончания фразы:

– Вон тот тип! Тебе не кажется, будто мы с ним где-то уже встречались?

– Да, я припоминаю... Вот только – где?

– Он вместе с нами сошел с поезда в Брегенце, и в том поезде, на котором мы приехали сюда, я тоже его видел...

– Ну и что? Он, наверное, не один такой. Местный житель, приехавший провести с семьей рождественские праздники, а может быть, человек просто вернулся домой из поездки. В том и другом случае мне кажется как нельзя более естественным то, что он пришел поклониться праху своей бывшей правительницы.

– Наверное, ты прав, – вздохнул Морозини. – Мне уже повсюду начинают мерещиться враги...

И все же он не мог оторвать глаз от этого человека и все более пристально к нему присматривался. Он видел, как тот довольно долго простоял у тела, сложив руки с таким видом, будто молился, потом, быстро перекрестившись, словно нехотя двинулся дальше, и то лишь после того, как ему дали понять, что следует уступить место другим. Морозини уже собирался последовать за ним, но, внезапно заметив, что мадемуазель фон Винклеред знаками подзывает его из дальнего угла комнаты, приблизился к ней.

– Вы ведь собираетесь ехать в Лугано, да? – спросила она.

– Да, собираемся. Лучший способ избежать трагедии – вовремя предупредить. Мы думали уехать сразу после окончания обряда погребения.

– Найдите какой-нибудь предлог, чтобы уехать сегодня же. Через два часа отходит поезд на Брегенц... Прежде всего, похороны состоятся на двадцать четыре часа раньше, то есть завтра, а потом, на следующую ночь, Фриц увезет тело. Если учесть, что вас может подвести неудобное расписание и вы задержитесь на пересадке или, например, не сразу найдете графа Манфреди, выигрыш во времени мог бы оказаться недостаточным...

– Вы – само благоразумие! Но не могли бы вы помочь мне с предлогом? Я думаю сослаться на телеграмму, полученную из Венеции...

– Разумеется, вы можете на меня рассчитывать, но будьте уверены, что доказательств у вас никто и не потребует: новый великий князь вас ненавидит, а Таффельберг ненавидит еще сильнее. Они будут только рады, если вы уедете.

– Я тоже без них скучать не стану, а вам спасибо за то, что предупредили!

Через полтора часа после этого разговора, официально распрощавшись с хозяевами, которые приняли это с нескрываемым удовлетворением, Альдо и его «секретарь» выехали из Гогенбурга в той самой машине, которая их туда привезла. Теперь она доставила их на вокзал, откуда маленьким поездом, ходившим только до Лангенфельса и обратно, они отправились в Брегенц. Там переночевали, а наутро принялись пробираться к цели по запутанному лабиринту швейцарских железных дорог.

Назавтра, когда последние посетители разъезжались из замка, предоставляя близким в узком кругу совершить погребение великой княгини, лысый человечек в темно-серой шубе и с лицом, которое было бы вполне заурядным, если бы не его разбухший нос, попросил разрешения переговорить с фрейлиной покойной. Человечек выглядел крайне взволнованным и, оказавшись лицом к лицу с девушкой, тотчас рассыпался в извинениях и сожалениях:

– Мадемуазель, мне сообщили, что князь Морозини покинул замок еще вчера вечером. Не могли бы вы сказать мне, куда именно он уехал? Просто не знаю, как быть, если мне не удастся в самое ближайшее время его разыскать!

– Можно узнать, кто вы такой, сударь?

– О, прошу извинить меня за то, что я не представился, но я так потрясен, что начисто позабыл об этом: я его кузен, Доменико Панкальди. Совершенно необходимо, чтобы он как можно скорее вернулся домой, в Венецию!

– А что случилось?

– О, мадемуазель, случилась трагедия, страшная, чудовищная трагедия! Его поверенный был убит во время чрезвычайно дерзкого ограбления. И я должен как можно быстрее привезти домой господина Морозини!

– Но, поскольку вы знали, что он здесь, почему же вы не позвонили вместо того, чтобы самому отправляться в путь? Ведь так было бы намного быстрее.

– Да ведь у вас телефон не работает. Он уже два дня как поврежден. Так что я вскочил в первый же поезд – и вот я здесь... Но где же князь, мадемуазель? Умоляю вас! Скажите мне, пожалуйста, ради бога скажите, где его найти!

Казалось, он вот-вот расплачется; впрочем, Хильда знала, что телефонная линия, соединявшая Гогенбург-Лангенфельс с остальным миром, действительно была повреждена...

– Но что дает вам основания предполагать, будто мне это известно?

– То обстоятельство, что вы с ним друзья. По крайней мере, так выходит по словам слуги, который меня к вам направил. И потому заклинаю вас, если вы действительно считаете князя своим другом, скажите мне, где я могу его найти. Венецианская полиция недоверчива и сурова. Она его уже ищет, и я даже не решаюсь представить себе, что произойдет, если его не найдут. Так сжальтесь же надо мной и ответьте, где он!

– У него было дело в Лугано. Я думаю, что там вы сможете его застать...

Человечек так обрадовался, что чуть было не пал ниц к ногам девушки.

– О, благодарю вас!.. Благодарю от всего сердца, мадемуазель! Морозини тоже не преминет поблагодарить вас за то, что вы для него сделали! Вы просто-напросто спасли его! Вы проявили себя как истинный друг! А теперь мне надо поспешить на поезд. Я постараюсь уже из Брегенца дозвониться в несколько гостиниц...

– Думаю, это действительно лучшее решение. Счастливого пути, господин Панкальди!

Выбравшись на свежий воздух, фальшивый Доменико Панкальди, чье настоящее имя было Альфред Оллард и который в равной мере мог считаться как подданным его британского величества Георга V, так и его итальянского величества Виктора-Эммануила II, остановился и глубоко вдохнул этот и на самом деле свежий, чрезвычайно, даже слишком свежий, но такой живительный альпийский воздух. Все прошло как нельзя лучше, просто восхитительно удалось благодаря его исключительному актерскому таланту и благословенной способности плакать по желанию, которой природа, во всем остальном поскупившаяся, наградила его в виде компенсации. Впрочем, разыгрывать комедии было его излюбленным занятием, а то представление, которое он только что устроил для мадемуазель фон Винклеред, переполняло его восторгом. Он сожалел лишь об одном: о полном отсутствии публики, способной оценить его по достоинству, – в таком случае его наниматели могли бы обнаружить, какой выдающийся артист почтил их своим присутствием.

Правда, этот приступ самодовольства вскоре прошел, вытесненный вставшей перед «артистом» проблемой: зачем бы это Морозини и его драгоценному археологу понадобилось отправляться в Лугано, если изумруды по-прежнему – он только что получил подтверждение этого – висели в ушах немецкой великой княгини, чей гроб закрыли всего несколько минут назад? И тотчас в его голове возник новый вопрос, вызвавший внезапную и сильнейшую тревогу: а что, если камни фальшивые? По крайней мере, это объяснение казалось логичным: решение навечно заточить в склепе такие великолепные драгоценности граничило с безумием даже в том случае, если появления грабителей могил опасаться не приходилось. А у кого хватило бы безрассудства на то, чтобы попытаться вскрыть могилу, находящуюся под тройной защитой: дверей склепа, дверей часовни и, наконец, должно быть, еще средневековых, но очень надежных укреплений замка Гогенбург? В таком случае можно было предположить, что этот чертов князь, так хорошо разбирающийся в старинных драгоценностях, сумел изготовить копии камней, вот только где и когда он мог бы это сделать? За ним и за его сообщником следили с тех самых пор, как они покинули Иерусалим, за ними следовали по пятам и пристально наблюдали ловко сменявшие друг друга агенты. Когда он был в Париже во время рождественских праздников? Да он и близко не подходил ни к одному ювелиру или хотя бы к кому-нибудь, кого можно было считать ремесленником-надомником. То же самое было в Англии с Видаль-Пеликорном. Ну и что дальше?

Вывод напрашивался сам собой: надо было отправляться в Лугано, и чем скорее, тем лучше. Наполнив свои просторные легкие изрядной порцией свежего воздуха, Альфред Оллард пустился бежать так быстро, как только позволяли ему его коротенькие ножки. Он спешил к маленькой гостинице в Лангенфельсе, где его дожидался товарищ по злоключениям, тот самый человек, которому так хорошо удавались своевременные повреждения телефонных линий...


Несмотря на то, что стояла зима, погода в Лугано была чудесная. Ласковое солнышко нежно поглаживало обрамленные аркадами улицы и дома, выстроенные в итальянском вкусе, отражалось в воде прекрасного озера и заливало сиянием склоны окружавших его величественных Итальянских Альп, сплошь заснеженных, кроме горы Сан-Сальваторе, до самой вершины поросшей лесом. Наши путешественники прибыли в Лугано среди ночи и потому в первые минуты вынуждены были довольствоваться теплом, ощущавшимся уже на террасе вокзала, за которой лишь угадывался расстилавшийся вокруг пленительный пейзаж. Но ближе к полудню, устроившись в запряженной парой лошадей коляске, которая должна была отвезти его на виллу «Клементина», где жил граф Манфреди, Альдо сумел ненадолго отвлечься от всех забот и насладиться прогулкой. Обсаженная деревьями набережная незаметно переходила в идущую вдоль озера дорогу, откуда видны были холмы, покрытые садами и виноградниками и сверкавшие на темном фоне каштановых лесов и орешника, словно драгоценные камни на бархате раскрытого футляра. Среди всего этого были рассыпаны прелестные деревушки и уединенные виллы.

Если жилище графа Манфреди, возвышавшееся над садами, уступами спускавшимися к самому озеру, было и не самым большим, то уж точно самым красивым и выделялось чистотой стиля: увенчанное фронтоном центральное строение с лоджией и расходящиеся от него два крыла с выстроившимися вдоль террас статуями. Перед фасадом пестрели узорные клумбы. Густая и плотная зелень великолепно оттеняла белизну и изящество здания.

Альдо заранее предупредил Альберто Манфреди о своем приезде, и тот как раз возвращался из сада, когда коляска с гостем остановилась у ступеней крыльца. Его радость при виде гостя была, несомненно, искренней, и Альдо ее разделял: его встречи с веронцем всегда доставляли удовольствие обоим. Манфреди в то время было около пятидесяти, но выглядел он лет на десять моложе, несмотря на роскошную седую шевелюру, спускавшуюся сзади на шею и так чудесно обрамлявшую его смуглое лицо с властными чертами. Впрочем, суровость черт смягчалась обаятельной улыбкой, озарявшей лицо не только блеском крепких белых зубов, но и сиянием больших серых глаз. Рукопожатие графа было крепким и надежным, и то же ощущение надежности исходило от всего его стройного мускулистого тела, которое безупречно облегал костюм из английской фланели.

– Вы и представить себе не можете, какую радость доставили мне своим приездом! – воскликнул он, взяв гостя за руку, чтобы ввести его в дом. – Я бы даже сказал, что вас послало само небо: я как раз собирался ехать в Венецию, чтобы попытаться вместе с вами подобрать подарок, который доставил бы удовольствие моей жене, у нее скоро день рождения...

– Все дело было в этом подарке? Вы хотели купить еще что-нибудь из бирюзы?

– Нет, мне нужен жемчуг. Анналина обожает жемчуг, и мне хотелось подарить ей что-нибудь очень красивое и, если возможно, обладающее историей...

– Буду ли я иметь честь засвидетельствовать ей свое почтение?

– Не сейчас. Она только что вместе с кухаркой отправилась за покупками. Вам ведь, наверное, известно, какая она великолепная хозяйка? Да, сейчас ее, к сожалению, нет дома, но это позволит нам спокойно поговорить...

Они вошли в маленькую гостиную, где солнце празднично играло в гранях старинного хрусталя, заполнявшего целую витрину и, казалось, окрашивало своим теплым светом золотистую бархатную обивку удобных кресел. Это была уютная комната, украшенная рождественскими розами, голубыми гиацинтами и белыми тюльпанами, и все здесь дышало покоем и счастьем. Каждая мелочь – забытый на спинке кресла муслиновый шарф, серебряная рамка с фотографией счастливой четы на прелестном бюро эпохи Людовика XV, раскрытая книга, придавленная на недочитанной странице парой очков, весело горевший в камине огонь – уверенно напоминала о мгновениях драгоценной близости, которую ближайшие события, возможно, поставят под удар.

Граф предложил Морозини что-нибудь выпить, но тот всем прочим напиткам предпочел кофе: слишком давно ему не приходилось пить кофе, действительно заслуживающий это название!

– Но, прежде чем мы займемся жемчугом, скажите мне, дорогой друг, что привело вас сюда. Не могу же я, в самом деле, предполагать, будто вы читаете мысли на расстоянии?

– Конечно, нет, и я очень боюсь, дорогой граф, что стану для вас менее желанным гостем, как только вы узнаете, что привело меня в ваши края. Я приехал для того, чтобы предупредить вас об опасности, угрожающей вашему счастью. Потому что вы ведь счастливы, правда?

– Вполне счастлив! Бесконечно счастлив!.. Но вы меня пугаете... О какой опасности идет речь?

– Я думаю, вы помните великую княгиню Гогенбург-Лангенфельс?

– Федору? Несомненно, дорогой князь, вы ведь заранее знаете ответ на этот вопрос. Такую женщину, как она, забыть невозможно, даже если, кроме нее, в твоей жизни было немало других, но...

– Она только что скончалась в своем замке в Гогенбурге. Вместо того чтобы открыть традиционный новогодний бал, на который любезно пригласила и меня, она покончила жизнь самоубийством, приняв яд...

– Что вы говорите? Она покончила с собой? Федора?

– Да. И, я думаю, сделала это из любви к вам или, вернее, из мести: вы осмелились ее покинуть для того, чтобы жениться на другой.

Манфреди вскочил со своего кресла и принялся расхаживать по комнате.

– Я бросил ее для того, чтобы жениться? Вот уж чего не было, того не было! Я разорвал нашу связь, потому что совместная жизнь с этой женщиной стала совершенно невыносимой. Из уважения к памяти покойной я избавлю вас от подробностей, скажу только, что, не положи я этому конец, она свела бы меня с ума. О, это было не так-то легко: она не допускала даже мысли о том, что от нее можно уйти, если не она сама это приказала. Похоже, она всегда первой уставала от затянувшихся отношений. На этот раз произошло обратное, но я больше не мог терпеть: я буквально задыхался!

– Насколько мне известно – я ведь очень недолго был с ней знаком, – она так никогда и не смогла с этим примириться. Она считала, что вас у нее отняла другая женщина, ваша жена, и она вознамерилась отомстить этой женщине.

– Каким образом?

– Она завещала вам свое тело!

Манфреди внезапно перестал мерить шагами комнату и замер на месте.

– Что вы сказали?

– О, вы прекрасно расслышали. Именно так. И вам придется, если только вы не хотите, чтобы произошел чудовищный скандал, принять это наследство. Позвольте мне сейчас же рассказать вам всю историю от начала до конца, потому что вам придется принимать меры и надо будет действовать очень быстро...

Морозини в нескольких предельно точных фразах описал все, что произошло в Гогенбурге 31 декабря, и все, что за этим последовало, не забыв упомянуть о бешеной ревности Таффельберга и о том, с какой злобной радостью тот приступил к выполнению своей миссии. Не утаив также ни того, какая причина привела в замок его самого, ни того, что Федора не сдержала своего обещания.

– ...и у меня есть все основания предполагать, – со вздохом закончил он, – что завтра Таффельберг будет здесь.

– Это настоящее безумие! – воскликнул совершенно убитый этим известием Манфреди. – Совершенно бредовая история. Но что же мне делать?

– Есть ли здесь поблизости какая-нибудь часовня?

– Есть прямо здесь, в этом поместье. Впрочем, там никогда еще никого не хоронили, но, в конце концов, это часовня. Дело не в этом. Что я скажу моей жене? Она оказывает мне честь, несмотря на разницу в возрасте, ревновать меня. Меня это очень умиляет и трогает, потому что я осознаю, какая удача мне выпала и какой чудесный подарок Анналина мне сделала, согласившись стать моей женой.

– А об этой истории ей ничего не известно?

– О, еще как известно! Более того, наша связь с Федорой – ее излюбленная тема, когда она впадает в ярость. Это случается редко и выглядит очень забавно... Можете себе представить, что с ней сделается при одной мысли о Федоре, находящейся непосредственно в ее владениях, чуть ли не в ее доме?

– Возможно, нам удастся сделать так, чтобы она ничего не узнала, но для этого надо на время удалить ее из дома.

– Но куда мне ее отправить и, главное, под каким предлогом?

– Вот в этом-то вся загвоздка.

Наступило молчание, с каждой секундой становившееся все более тревожным и тягостным. Анналина могла вернуться с минуты на минуту. И Морозини в конце концов заговорил первым:

– У вас здесь много слуг?

– Да нет, немного. Мой лакей, горничная моей жены, кухарка, садовник с двумя помощниками...

– Это уже многовато, когда надо действовать незаметно. Еще я хотел бы знать, есть ли у графини какие-нибудь родственники, живущие на некотором расстоянии отсюда? Я знаю, вы сейчас скажете, что у меня убогое воображение, раз я намерен предложить вам классический способ с телеграммой, но, поверьте, самые избитые приемы действуют лучше всего.

– В Люцерне живет ее сестра, с которой она постоянно ссорится из-за того, что та меня ненавидит. Должен признаться, что и я, со своей стороны, тоже терпеть ее не могу...

– А если бы она заболела, ваша жена поехала бы к ней?

– Кто, Оттавия заболеет? Да она здорова как бык! Она всех нас переживет и доживет до Страшного суда...

– Но может же с нею что-то случится: сломает, например, ногу?

– Она не станет вызывать к себе сестру из-за такого пустяка... Но, может быть, стоит попробовать другое. Вот уже два года, как они обе, моя жена и ее сестра, участвуют в судебном процессе против одного типа, который утверждает, будто является внебрачным сыном их покойного отца и претендует на изрядную долю наследства.

– Это действительно интересно. Как поступит ваша свояченица в том случае, если появятся какие-либо новые сведения? Вызовет к себе вашу жену или сама сюда явится?

– Она всегда считала мое жилище чем-то средним между преддверием ада и публичным домом, и она поклялась, что ноги ее здесь не будет!

– Чудесно! Вот что мы сделаем: вы дадите мне все необходимые сведения, и я отправлюсь в Люцерн. К вечеру я буду на месте и смогу отправить оттуда телеграмму за подписью вашей свояченицы. Завтра утром вы ее получите, и графине Аннелине останется только собраться в путь...

– Я с вами согласен, но ведь это даст нам всего несколько часов. Как только моя жена приедет в Люцерн, она тут же узнает, что никто ей не посылал никаких телеграмм. И немедленно вернется домой. Собственно говоря, сколько времени нам потребуется?

– Должно хватить сорока восьми часов... и... мы можем устроить так, чтобы графиня оставалась в Люцерне до тех пор, пока мы не покончим с этой неприятной историей. Я, кажется, уже говорил вам, что мой друг, археолог Видаль-Пеликорн, помогает мне в поисках этих проклятых камней и что сейчас он ждет меня в отеле.

– Да, действительно, но я не понимаю...

– Сейчас поймете. Если вы дадите мне фотографию вашей жены и сумеете незаметно позвонить, чтобы сообщить мне время отхода поезда, Адальбер поедет вместе с вашей женой, будет тенью повсюду следовать за ней и как-нибудь устроит так, чтобы она не вернулась домой раньше времени.

– И как он это сделает?

– Откровенно говоря, пока что мне об этом ровным счетом ничего не известно, – улыбнулся Альдо, – но он человек на редкость изобретательный и притом одаренный чувством юмора и не лишенный деликатности. Он для меня все равно что брат, и с такой охраной вашей жене ничего не может угрожать. А теперь скажите, что вы обо всем этом думаете.

– А у меня есть выбор?

– Разумеется, при условии, что вы можете предложить еще какое-нибудь решение!

Манфреди взглянул на часы.

– В любом случае сейчас у нас остается слишком мало времени. Анналина вот-вот вернется, и я предпочел бы, чтобы вы с ней не встречались. Я сообщу вам все, что вам надо знать, а пока возьмите недавнюю фотографию, которая мне очень нравится, – произнес он, вытаскивая из бумажника снимок прелестной молодой женщины с длинными темными волосами, скрученными в низкий узел на затылке, и большими светлыми глазами, в которых, казалось, сияло все счастье мира...

– Какого цвета у нее глаза? – спросил Альдо.

– Голубые... Нет, не совсем так: светло-голубого, аквамаринового оттенка...

– В таком случае, дорогой друг, вам нет нужды расставаться с этим чудесным портретом, вам придется лишь назвать мне время отхода поезда: такая красавица не может затеряться в толпе. Адальберу довольно будет описания, – мягко проговорил Морозини, возвращая фотографию, которую граф, нескрываемо обрадованный тем, что получил ее назад, тут же бережно убрал на прежнее место.

Эта пара, несомненно, заслуживала того, чтобы приложить кое-какие усилия ради ее сохранения!

Вернувшись в гостиницу, Морозини прежде всего сверился с расписанием поездов и посвятил Адальбера в суть разработанного им плана, затем позволил себе немного расслабиться и насладиться завтраком в залитой солнцем столовой, и наконец отправился на вокзал, чтобы сесть в поезд, идущий в Люцерн.

Через четыре часа тринадцать минут – неизменная при любых обстоятельствах точность швейцарских поездов могла бы войти в поговорку! – он вышел из вагона на берегу Люцернского озера и бегом припустился к центральному почтамту, чтобы отправить телеграмму. Затем, точно зная, что до следующего утра поездов не будет, устроился на ночлег в гостинице «Швейцерхоф». Наутро он пешком – погода была такая чудесная! – направился к вокзалу.

В Лугано он застал Адальбера на террасе отеля: Видаль-Пеликорн безмятежно читал газету, потягивая чинзано.

– Что новенького? – поинтересовался Альдо, знаком попросив принести ему то же самое.

– До сих пор все идет, как и предполагалось. Твой друг Манфреди позвонил около десяти часов, сообщил, что телеграмма пришла и что поезд графини уходит в два часа. Я немедленно заказал себе билет на тот же поезд.

– От Таффельберга никаких известий?

– Пока никаких, но я надеюсь, что он появится здесь, как мы рассчитывали. Я же не смогу до бесконечности удерживать в Люцерне эту молодую даму. Особенно после того, как она узнает, что сестра и не думала ее вызывать...

– И как ты намерен ее удержать?

Адальбер не спеша сложил газету, распрямил свои длинные ноги и потянулся, жмурясь на солнце, как кот.

– Пока что у меня нет ни малейшей идеи, дорогой мой... Но я рассчитываю на вдохновение. Я уверен, что идея возникнет, как только я увижу эту даму, если верить тебе, совершенно прелестную. Красивые женщины всегда меня вдохновляли.

– Даже после того, как в твоей жизни появилась достопочтенная Хилари Доусон? Я-то думал, ты никого, кроме нее, и не видишь. И потом, ты вроде бы почти помолвлен?

– Вот именно что «почти»! А это существенно меняет дело! Ну что, пойдем обедать?

Адальбер и впрямь, похоже, не слишком страдал оттого, что между ним и Хилари Доусон пролегли десятки миль. Более того, он был в превосходном расположении духа и наслаждался ролью, отведенной ему в этой запутанной истории. Все это несколько утешало Альдо, нескрываемо огорченного тем, что его друг готов расстаться со своей великолепной независимостью и приятнейшим образом жизни ради какой-то британской трещотки.

В самом деле, если бы ставка в этой игре – ведь речь шла о жизни и свободе Лизы Морозини! – не была такой серьезной, Адальберу его последние приключения казались бы забавными и скорее приятными. И это впечатление еще усилилось, когда двумя часами позже он усаживался напротив Анналины Манфреди, которую он без всякого труда отыскал на перроне. Она была не только одной из самых красивых женщин, каких он встречал в своей жизни, но и одной из самых обаятельных, потому что с безупречными чертами мадонны у нее соединялись дерзкая улыбка, живой и веселый взгляд светлых глаз и поступь королевы. И эта короткая поездка в ее обществе обещала оказаться сплошным удовольствием!

Поклонившись даме с безупречной вежливостью, Видаль-Пеликорн развернул газету таким образом, чтобы видеть поверх страниц свою прелестную соседку и иметь возможность постоянно за ней наблюдать. Анналина казалась озабоченной и даже недовольной, и Адальбер едва успел подумать, что с ней, пожалуй, нелегко будет завязать разговор, как она открыла сумочку и достала оттуда лаковый, оправленный в золото портсигар. В руке Адальбера мгновенно, словно по волшебству, появилась зажигалка.

– Надеюсь, вы позволите мне, мадам!

Она позволила дать ей прикурить, поблагодарила слегка рассеянной улыбкой и, не обращая больше никакого внимания на спутника, принялась любоваться проносящимся за окном пейзажем. Поезд начал подниматься к долине Левентина, оттуда он через Беллинцону пойдет к Сен-Готардскому туннелю и по долине Рейса покатит к Люцернскому озеру. Адальбер не стал нарушать задумчивость попутчицы. Забившись поглубже в свой угол, он отложил газету, скрестил руки на груди и закрыл глаза: так было гораздо удобнее наблюдать за молодой женщиной и обдумывать, как ему действовать, когда они окажутся на месте.

Он и не догадывался о том, что, появившись незадолго до того на вокзале в Лугано, он посеял смятение в несколько, должно быть, утомленном уме Альфреда Олларда, который в это самое время, по-прежнему в сопровождении своего верного приспешника, вышел из вагона. Адальбер был слишком занят преследованием своей прелестной «жертвы», чтобы заметить двух коммивояжеров, которые буквально остолбенели, увидев его.

– Послушайте-ка, – сказал приспешник, откликавшийся на имя Сэма Петтигрю, – уж не тот ли самый француз сейчас прошел мимо нас?

– Он самый, – мрачно подтвердил господин Оллард, у которого в голове роилось множество вопросов.

– И куда, по-вашему, он собирается ехать этим поездом?

– В какое-нибудь место, расположенное на линии, соединяющей Лугано с Люцерном и Базелем.

– А тот, другой, итальянец? Он-то где?

– Откуда, по-твоему, я могу это знать? Может, все еще здесь... А пока что надо выяснить, не встретится ли он где-нибудь с этим типом. Вот, бери деньги, – прибавил он, изучив расписание и поспешно вытаскивая из бумажника несколько купюр. – Ты только-только успеваешь вскочить в поезд. Билет купишь у контролера.

– Вы что, хотите, чтобы я сразу же опять куда-то ехал? – простонал господин Петтигрю. – С меня, знаете ли, уже хватит этих поездов. Я, видите ли, совершенно не могу спать в вагоне!

– Тебе платят не за то, чтобы спать! Говорю тебе, следи за французом. А я отправляюсь на поиски второго.

Ворча и ругаясь, Петтигрю повиновался. Он как раз успел добежать до перрона и вскочить в вагон в ту самую минуту, когда объявили, что двери закрываются. Успокоившись хоть на этот счет, Альфред Оллард покинул вокзал и принялся обходить гостиницы, в которых мог бы поселиться Альдо Морозини.

Тем временем человек, так сильно занимавший его мысли, устроился поближе к телефону и стал ждать известий с виллы «Клементина», твердо вознамерившись не двигаться с места, пока эти известия не будут получены. По его расчетам, Фриц Таффельберг был уже где-то неподалеку...

10...и что из этого вышло!

По мере того, как поезд приближался к Люцерну, надежды Адальбера на приятную беседу с хорошенькой соседкой постепенно улетучивались. Несмотря на то, что ему дважды удалось поднести огонь к ее сигаретам и оба раза его вознаграждала мимолетная улыбка, сопровождавшая короткое «спасибо», ему ни разу не довелось поймать обращенный на него взгляд. Даже в те минуты, когда он притворялся спящим. Он явно не вызывал у нее ни малейшего интереса. Адальбер не стал обижаться. Он с величайшим смирением подумал о том, что Морозини, вероятно, на его месте добился бы большего. Впрочем, возможно, эта молодая женщины была слишком горда для того, чтобы поверять свои заботы первому встречному, будь он хоть трижды князь и при этом чертовски обаятельный. Утешаясь этой мыслью, Адальбер проявил тактичность и не стал донимать Анналину взглядами, которые в конце концов могли бы показаться ей назойливыми, а потому тягостными.

Когда поезд остановился, он ограничился тем, что снял с сетки над сиденьем и передал ей элегантный дорожный чемоданчик для косметики, поклонился и вышел из купе, намереваясь отыскать на вокзале удобный наблюдательный пункт, откуда он мог бы за ней проследить. Вскоре он нашел подходящий столб. Спрятавшись за ним, Адальбер увидел, как его недавняя соседка, стоя на перроне, растерянно оглядывается. Наверное, в тех случаях, когда она приезжала к сестре, ее всегда кто-нибудь встречал. Никого так и не увидев – и не без причины! – она заметно помрачнела, потом, постояв еще минутку, с досадой пожала плечами и направилась к выходу. Адальбер пошел следом за ней, предположив, что она собирается сесть в такси, но она пересекла пешком большую площадь, за которой сразу открывалась река в том месте, где она впадает в озеро. Как раз напротив была пристань, обеспечивающая связь с другими расположенными вдоль реки населенными пунктами, и мост, перекинутый через Рейс, чьи зеленые воды кипели, словно в горном потоке. Графиня Манфреди вступила на этот мост. Адальбер последовал за ней на некотором расстоянии, решив, что пресловутая сестра, должно быть, живет неподалеку от вокзала.

Он не ошибся: графиня прошла по мосту над озером, откуда в одну сторону открывался великолепный вид на заснеженные горы, в другую – на старый город с его средневековыми мостами под навесами, укрывающими незамысловатые росписи, которыми были украшены их пролеты, а один из мостов охраняла башня, подножием уходившая прямо в воду. Затем Анналина направилась к церкви, обогнула ее, устремилась к старинному и очень красивому дому и скрылась в подъезде в ту самую минуту, когда фонарщики приступили к своему ежевечернему обходу. Темнело, и в домах одно за другим начинали светиться окна. Зажегся свет, хотя и довольно скупой, и в том доме, который интересовал Адальбера...

Видаль-Пеликорн подумал, что Анналина там не задержится: она уйдет, как только обнаружит, что в ее присутствии нисколько не нуждаются. Поэтому он спрятался за выступом в стене церкви, окруженной лесами, поскольку ее готовились заново штукатурить. Оттуда ему было очень удобно наблюдать за тем, что происходит в доме напротив, и к тому же он был хоть немного защищен от пронизывающего ветра.

Адальбер забился как можно глубже в свой угол и принялся смиренно дожидаться дальнейшего развития событий...

В тот же самый вечер, в Лугано, Морозини почувствовал, что больше не может сидеть в бездействии рядом с упрямо молчащим телефоном. Если все шло так, как и предполагалось, – а он не видел никаких оснований для того, чтобы планы нарушились, – Таффельберг должен был уже оказаться на месте. В таком случае почему его об этом не извещают, как было условлено? Час был уже поздний, и в прелестной старинной столовой гостиницы заканчивался ужин. Альдо, которого точило нетерпение до такой степени, что он даже не смог заставить себя поесть, спустился вниз и попросил подать машину, которую еще днем должны были взять для него напрокат. Автомобиль оказался «Фиатом», немного напоминавшим тот, который он в свое время купил в Зальцбурге. Сочтя это обстоятельство добрым предзнаменованием и радуясь тому, что начинает действовать, Альдо сел за руль и бодро тронулся с места, несмотря на проливной дождь, не прекращавшийся с четырех часов пополудни. В такую плохую погоду и в такой поздний час движение даже на городских улицах нельзя было назвать оживленным, но за пределами города не было и этого. За водяной завесой, с которой отчаянно и отважно боролись «дворники», расстилалась пустынная, унылая, мокрая и скользкая дорога. Озера и то не было видно, оно казалось черной дырой...

Добравшись до виллы «Клементина», Морозини замедлил ход, потом затормозил. Что-то явно было не так: ворота широко распахнуты, но в окнах темно. Даже если допустить, что Манфреди куда-то отлучился, это выглядело странным, но не мог же он уйти, раз ждал Таффельберга! Движимый безотчетным побуждением, Альдо проехал мимо красивой кованой решетки ворот и поставил машину чуть подальше, через дорогу, у соседского сада. Выйдя из машины, он поглубже надвинул каскетку и, проверив, не выскользнул ли из кармана купленный в Париже револьвер, туже затянул пояс непромокаемого плаща. И наконец вступил на огибавшую виллу широкую аллею.

Обойдя дом и оказавшись с той стороны, где сады красиво раскинулись по склону горы вокруг трех расположенных уступами бассейнов, он заметил в одном из окон первого этажа слабый свет. Одновременно с этим его взгляд, привыкший к темноте, различил на песке следы, говорившие о том, что здесь останавливалась тяжелая машина, но не стал терять время на то, чтобы выяснить, куда ведут эти следы. Все это вместе показалось ему довольно-таки подозрительным, и он, бесшумно ступая по песку, направился к дому, поднялся по трем ступенькам крыльца, на которое выходили застекленные двери прихожей, без труда открыл ту, что была в центре, и решительно свернул вправо, туда, где из-под двери пробивалась полоска света. Инстинктивно нашарив в кармане оружие, он крепко сжал его и только тогда вошел в своего рода буфетную, уставленную высокими старинными шкафами и горками со столовым серебром и стеклянной посудой, но в комнате никого не оказалось. Альдо приглушенно позвал:

– Манфреди!.. Вы здесь?

В ответ раздался странный стон, такой, какой мог бы издать человек с заткнутым ртом. Ориентируясь на этот звук, Морозини перешел в соседнюю комнату, где тоже было темно, повернул выключатель, и тогда перед ним открылось удивительное зрелище: трое слуг графа – его лакей, горничная его жены и кухарка – лежали рядышком, крепко связанные, и у каждого кляп во рту. Три пары глаз устремили на него полные безмолвной мольбы и исполненные надежды взгляды.

– Похоже, здесь что-то произошло! – сказал Альдо, стараясь говорить подчеркнуто спокойным тоном.

И, не теряя времени, вытащил кляп изо рта старика и перерезал на нем веревки, а затем занялся обеими женщинами, которые, уже обретя дар речи, продолжали хранить испуганное молчание и предоставили объясняться старому лакею.

– Ах, ваше сиятельство! – начал тот. – Вас послало само небо! Мы уже несколько часов живем словно в страшном сне...

– Где граф?

– Там, в часовне. Эти люди приехали ночью...

– Сколько их?

– Двое, но они хорошо вооружены. Главный из них сначала заявил, что ему надо поговорить с господином графом, и я его впустил. Тем временем его спутник, настоящий исполин, поочередно привел нас в совершенно беспомощное состояние. Я позволил захватить меня врасплох. А ведь господин граф предупреждал меня, что ждет неприятного визита, и...

– Дальше, дальше!

– Я ничего не видел, но слышал, как мой хозяин протестовал против грубого обращения, которому его подвергли. Они втолкнули его в фургон, в котором приехали, и я слышал, как главный произнес: «Нравится вам это или нет, но будет только так, и никак иначе, и считайте, что вам повезло иметь часовню, не то я похоронил бы ее прямо перед домом, на самом видном месте!» А потом они уехали, и больше я ничего не знаю!

– Ладно, накиньте дождевик и проводите меня к часовне. И как можно тише. Ах да, забыл: прихватите оружие!..

– Здесь нет оружия.

– Как? В таком огромном доме, где хранится коллекция драгоценностей, и нет оружия?

– Господин граф не выносит его со времен войны, а госпожа графиня и того пуще. Но у нас есть замечательный сейф для коллекций!...

Морозини подумал, что, пожалуй, впервые встречает коллекционера, у которого способ охраны его сокровищ зависит от душевного состояния. Большинство его собратьев скорее были склонны набивать свое жилище оружием, и он знал кое-какие дома, напасть на которые было делом более безнадежным, чем атаковать броненосец... Тем временем кухарка вышла из состояния летаргии, в которое погрузили ее пережитые ужасы, и, заявив: «Я пошла вызывать полицию!» – направилась к двери.

Морозини едва успел ее перехватить:

– Даже и не думайте! Во всяком случае, пока... Лучше скажите, есть ли у вас электрический фонарик?

– Да, в кухонном шкафчике.

– Тогда встаньте у того окна, откуда лучше всего видны подходы к часовне.

– Значит, у окна библиотеки, это в другом крыле виллы.

– Хорошо. Так вот, вы становитесь у этого окна, а фонарик дайте...

– Джузеппе, ваше сиятельство! – подсказал тот, о ком шла речь.

– ...Джузеппе! Если увидите, что фонарик зажегся и погас три раза подряд, можете звонить в полицию. Только тогда. Вам все понятно?

– Все понятно!

Морозини и его провожатый, вооруженный неким подобием дубинки, молча тронулись по огибавшей террасы тропинке среди высоких деревьев, на которой колеса фургона оставили двойной след. Вскоре показалась часовня, похожая на уменьшенную копию греческого храма. Фургон стоял перед фасадом, украшенным пятью дорическими колоннами и увенчанным треугольным фронтоном. Задние дверцы фургона были открыты, и в слабом свете, падавшем изнутри часовни, было видно, что он пуст.

Знаком приказав Джузеппе оставаться сзади, Морозини бесшумно подкрался ко входу и, заглянув в часовню, без всякого удивления увидел там именно то, что ожидал увидеть. Таффельберг, затянутый наподобие мотоциклиста с головы до ног в черную кожу, держал под прицелом револьвера Альберто Манфреди, сидевшего на скамеечке для молитвы в явном изнеможении и утиравшего платком взмокшие лицо и шею. Плиты перед алтарем были подняты, и в образовавшейся яме все еще работал человек, напоминавший турецкого борца: он продолжал выбрасывать землю, и рядом с могилой постепенно вырастал холмик. Чуть поодаль стоял длинный гроб, и Таффельберг бросил своей жертве, указывая на него:

– Что, дорогой мой, уже притомились? Я-то думал, вы посильнее будете. Правда, этот труд потруднее и погрязнее, чем затаскивать женщин к себе в постель, но тем не менее вам надо еще кое-что сделать, пока Ахмет заканчивает свою работу. Теперь вы должны открыть вот это...

– Вы с ума сошли? Никогда в жизни вы меня не принудите совершить святотатство!

– Никакое это не святотатство, а точное исполнение воли ее высочества: она пожелала, чтобы вы, прежде чем ее предадут земле, еще раз смогли полюбоваться ею во всем блеске ее красоты. Кроме того – и это тоже ее воля – она хочет, чтобы вы оставили у себя драгоценности, которые сейчас на ней, и пусть они вам всегда о ней напоминают. Она считала это чем-то вроде компенсации за те незначительные затруднения, которые могло причинить вам ее прибытие. Ну, беритесь за дело! Давайте, открывайте!

– Чем? – в ярости огрызнулся тот. – Ногтями?

– Вечно вы, итальянцы, все драматизируете. В этом чемоданчике есть все необходимое, – прибавил немец, ногой подтолкнув к графу названный предмет. – Ну, поживее!

Ничего не оставалось, кроме как повиноваться. И пока Манфреди выкручивал длинные винты, Альдо чувствовал, как дыхание Джузеппе у него за спиной становится все более учащенным. Старик даже прошептал с болью:

– Неужели мы и правда должны позволить ему это сделать?

– Тише! Мы вмешаемся, когда я сочту нужным. Я хочу узнать побольше...

Несчастному Альберто потребовалось довольно много времени, чтобы справиться с работой: она была до такой степени ему омерзительна, что пальцы не слушались его. Турок – а могильщик и впрямь оказался турком – закончил свое дело и теперь стоял и смотрел, как трудится Манфреди. Он попытался прийти ему на помощь, но Таффельберг не разрешил. Адъютант великой княгини явно наслаждался унижением, которому подверг ненавистного ему человека. А у того, бедняжки, руки так дрожали, что смотреть было жалко...

Наконец крышка была снята, и все увидели Федору, покоившуяся на белом атласе и по-прежнему прекрасную в своем сказочном уборе, мерцавшем в тусклом свете двух фонарей. Казалось, если бы Манфреди и так уже не стоял на коленях, то преклонил бы их сейчас перед этим завораживающим зрелищем. Забыв о своем печальном положении, он прошептал:

– Как она прекрасна!

– Да, не правда ли? – язвительно подхватил Таффельберг. – Слишком хороша для такого пошлого любовника, как вы! Она была достойна любви царя... Достойна любви божества!

Решив, что враг окончательно повержен, он решил добить его своей тевтонской спесью, но итальянец, доведенный до предельного изнеможения, охваченный бессильной яростью, все же нашел в себе достаточно сил, чтобы ответить, и расхохотался, хотя смех его больше походил на рыдания.

– Должно быть, божества вроде вас? Вы просто уморительны, Таффельберг! Вы думаете, я не знаю, какие чувства вы к ней испытывали? Если вообще применительно к вам можно говорить о чувствах. Да она, впрочем, никогда на них и не отвечала взаимностью, даже от нечего делать, от скуки, каким-нибудь тоскливым вечером...

– Да вам-то откуда знать? С чего вы взяли, будто я не держал ее ночью в своих объятиях?

– Одну ночь – еще возможно... Но не две! Она не могла не понять, что вы собой представляете...

– Неправда! Если бы не вы, она осталась бы со мной, если бы не вы и ваша самонадеянность! При жизни ее мужа я был единственным настоящим другом Федоры, мне одному она доверяла, и только вы нас разлучили. Тогда я вас ненавидел, а теперь вы мне противны.

Манфреди пожал плечами.

– А я даже этого к вам не испытываю. Вы и того не стоите.

Таффельберг рванулся было к нему, но опомнился и сдержался, лишь угрожающе качнув пистолетом.

– Думайте обо мне все, что вам угодно. Тем не менее вы в моей власти. А теперь довольно разговоров: снимайте с нее драгоценности!

– Чтобы я... Ну, нет! Я отказываюсь к ним притрагиваться!

– И все-таки вам придется это сделать, поскольку она вам их завещала. А потом вы дадите мне расписку для нотариуса в Брегенце...

Морозини в своем углу весь обратился в слух. В этой яростной схватке над гробом мертвой, но роскошной красавицы было нечто нереальное.

Альберто Манфреди с непреодолимым отвращением повиновался и стал снимать с Федоры диадему, затем ожерелье, браслеты, серьги, которые он подержал на ладонях.

– Странно! – словно размышляя вслух, произнес он. – Они никак не сочетаются с остальными украшениями. Но ведь Федора никогда не допускала промахов такого рода...

– Значит, у нее были на то свои причины. Положите все вот сюда, – прибавил Таффельберг, протягивая ему черный бархатный мешочек с продернутым в него шнурком. – А теперь затяните шнурок! Ахмет поможет вам опустить ее высочество в избранную великой княгиней для себя могилу...

Морозини не ожидал, что все будет проделано так быстро. Манфреди явно не терпелось с этим покончить, и он без лишних нежностей и без всякого благоговения по отношению к женщине, пожелавшей принадлежать ему и после смерти, снова закрыл ее лицо воздушным покрывалом и водрузил на место крышку. Гроб опустили в могилу быстро. У Ахмета вполне достало бы сил проделать это и в одиночку, но Таффельберг был твердо намерен заставить врага испить чашу до дна. Правду сказать, вид у последнего был довольно жалкий. Бледный, трясущийся всем телом, он стоял, опираясь на одну из колонн часовни и никак не мог отдышаться.

– Ну вот... теперь... я думаю... вы довольны! – с трудом выговорил он, от изнеможения не замечая, что немец удержал слугу, который уже собрался забросать гроб землей.

– Еще не вполне! Вы должны теперь подписать вот этот документ, – неожиданно мягким тоном проговорил Таффельберг. – Присутствующий здесь Ахмет и ваш покорный слуга подпишутся как свидетели, и мы скрепим его вашей печатью, – прибавил он, указывая на перстень с печаткой, который граф носил на правой руке. – И тогда последняя воля ее высочества будет исполнена. Только подпишитесь, пожалуйста, полным именем! А не какими-то неразборчивыми каракулями!

Отвинтив колпачок ручки, немец протянул ее графу, и тот, машинально взяв перо, направился к алтарю, куда Таффельберг небрежно бросил документ.

Чувствуя, что его мучения близятся к концу, он почти перестал дрожать и расписался довольно твердой рукой. Поставив свою подпись, он наклонился, чтобы подобрать бархатный мешочек, но Таффельберг, улыбаясь, опередил его.

– Вот здесь в нашей чудесной истории произойдет небольшое изменение, которое я счел нужным в нее внести. Думаю, будет лучше, если эти драгоценности останутся у меня: собственно говоря, они вам совершенно ни к чему.

– Что? – воскликнул вмиг воскресший Манфреди. – Вы хотите...

– Разумеется, я хочу оставить их у себя! Вы ведь даже не сможете объяснить их появления вашей жене, которую я, к величайшему своему сожалению, лишен чести приветствовать. Зато мне они очень и очень пригодятся, потому что, если уж вы хотите знать все до конца, я совершенно не намерен снова ехать в Германию, которая скатывается к анархии, вовсе не намерен прислуживать выживающему из ума старику и, покидая Гогенбург, даже и в мыслях не держал туда возвращаться. С этим, да еще с тем немногим, чем я обладаю, мы – я и мой верный Ахмет – переберемся в Америку, чтобы начать там новую жизнь!

– Значит, за этим величественным фасадом скрывается обыкновенный вор? – проговорил Манфреди, который, по-видимому, в глубине души начал потихоньку примиряться с идеей пополнить свою личную сокровищницу великолепными украшениями великой княгини.

– Ничего подобного. Я ничего у вас не отнимаю, поскольку вы никогда ими не обладали, а ее высочеству они действительно больше не нужны...

– А как же эта бумага для нотариуса? Разве вы не должны отдать ему расписку?

– Я отправлю ее по почте перед тем, как покинуть Европу! Ну а теперь, дорогой граф, я думаю, мы с вами друг другу все сказали, и, поскольку у меня нет ни малейшего желания позволить вам меня преследовать...

С этими словами он поднял револьвер, но не успел нажать на спусковой крючок. Грянул выстрел, и Фриц фон Таффельберг с застывшим на лице беспредельным удивлением рухнул на каменный пол часовни, и в ту же минуту в дверях показался Морозини, за которым следовал Джузеппе, до того потрясенный, что никак не мог перестать стучать зубами. Появление князя было встречено бешеным ревом, и турок полетел на него, словно каменная глыба во время обвала, выставив вперед огромные ручищи.

– Берегитесь! – завопил Манфреди, но Альдо и без того был начеку.

Он увернулся, как делает матадор, на которого несется бык, и разогнавшийся Ахмет на полной скорости врезался в железную стенку фургона.

Он был настолько могучим человеком, что удар всего лишь оглушил его. Не сговариваясь, Морозини, Манфреди и Джузеппе на него навалились и крепко связали теми самыми веревками, на которых только что опускали гроб. Затем они отволокли его в часовню, усадили, прислонив к колонне, и вернулись к главному действующему лицу, не подававшему никаких признаков жизни. Опустившись рядом с ним на колени, Альдо взял его руку и пощупал пульс.

– Он умер? – дрожащим голосом еле выговорил Джузеппе.

– Несомненно! Я не собирался его убивать, но в спешке, должно быть, прицелился слишком верно...

– Надеюсь, вы не станете его оплакивать? – возмутился Манфреди. – Если бы вы его не застрелили, он убил бы меня. Дорогой князь, я вам обязан жизнью! Но что же нам с ним делать? И как поступить с пленником?

– Надо обратиться в полицию, – предложил Джузеппе.

– Да вы с ума сошли, друг мой! Что, по-вашему, мы должны им рассказать? – запротестовал граф. – Может быть, лучше всего было бы устранить и этого человека тоже?

– Только на меня не рассчитывайте, – сухо произнес Морозини. – Я не могу хладнокровно убить человека. И никогда не стану убивать беззащитного!

– Развяжите его, тогда увидите, какой он беззащитный! Если бы нам не удалось его скрутить, он бы всех нас здесь уложил!

И тут за их спинами раздался глубокий бас, изъяснявшийся, как и все прочие участники сцены, по-итальянски.

– Ничего подобного! Я всего лишь хотел убрать вас со своего пути, чтобы сбежать с фургоном! – сказал на удивление спокойный Ахмет.

– И куда вы собирались бежать? – поинтересовался Морозини. – В Америку?

– Нет. Я хотел вернуться домой, в Стамбул... Ведь теперь я свободен!

– Но разве раньше вы не были свободны? Насколько мне известно, слуга не является рабом, и вы были всецело преданы Таффельбергу.

– Я был именно рабом. Надо вам сказать, что пять лет тому назад я совершил преступление. Барон спас меня из рук палача с тем условием, что я сделаюсь его слепым и глухим орудием. Преданный слуга, как бы не так!

– Он заставил вас подписать бумагу, в которой вы полностью признавались в совершенном преступлении, и хранил ее при себе? – догадался Альберто Манфреди.

Турок гордо выпрямился, несмотря на стягивавшие его веревки, и, пренебрегая тем, кто к нему обратился, устремил взгляд своих черных глаз на Морозини.

– Нет. Никаких бумаг не было! У него было мое слово, и он знал, что я никогда его не нарушу. Пусть я убийца, но прежде всего я честный человек. Я и вам готов дать слово, если вы отпустите меня на родину. Никто никогда ничего не узнает о том, что здесь произошло!..

Наступило молчание. Три оставшихся персонажа этой драмы обдумывали только что услышанные ими слова. Наконец граф, пожав плечами, заметил:

– Гарантия немного слабовата, вы не находите?

– Нет, – отозвался Альдо, продолжавший смотреть в глаза пленнику. – Нет, я этого не нахожу. Мне достаточно будет его слова... Или я уже ничего не понимаю в людях...

– Вы хотите его освободить? А кто вам сказал, что он тотчас на нас не набросится? По-моему, лучше выдать его полиции.

– Вы бредите, мой дорогой граф! Вы можете себе представить, как полиция станет разбираться в этой более чем странной истории? Надеюсь, что у вас нет жгучего желания познакомиться со швейцарскими тюрьмами? Вряд ли они намного комфортабельнее всех прочих... А кроме того, если вы хотите, чтобы ваша жена оставалась в стороне от всего этого, вы бы только проиграли, обратившись в полицию...

Не дожидаясь ответа, он наклонился, чтобы развязать веревки, и даже помог Ахмету встать, одновременно заключив:

– Мне достаточно его слова, и я беру на себя всю ответственность...

Встав на ноги, турок внимательно посмотрел на князя, отказавшегося видеть в нем злоумышленника, и склонился перед ним.

– Спасибо, господин! Вы располагаете словом Ахмета Хелеби. Вы возвращаете мне свободу, и я этого не забуду. Но, прежде чем уйти отсюда, я помогу вам.

Он принес из фургона одно из одеял, без которых не обойтись на горных дорогах. Затем, тщательно проверив карманы Фрица и вытащив оттуда все лишнее, он аккуратно завернул труп в одеяло и опустил его в открытую могилу, на то самое место, которое покойный предназначал Манфреди. После этого засыпал яму частью земли и, на этот раз прибегнув к помощи Джузеппе, уложил на место плиты, на которые обоим мужчинам пришлось навалиться всем своим весом.

– Ну а теперь, – сказал он наконец, – надо убрать оставшуюся землю. У вас есть какая-нибудь тачка?

Джузеппе отправился за тачкой, а заодно прихватил и две метлы. Теперь его опасения полностью рассеялись, и он с готовностью помог турку навести порядок в часовне. Они великолепно с этим справились: когда работа была закончена, никому и в голову не могло бы прийти, что в этом помещении что-то произошло.

– Как только мы запрем дверь, я выброшу ключ, – пообещал Манфреди. – Таким образом, пройдет немало времени, прежде чем кто-нибудь сюда проникнет...

– Теперь вы можете отправляться в путь, – сказал Альдо, обращаясь к турку. – Я желаю вам долгих лет жизни в вашей стране. Долгих лет покоя... и забвения.

– Я уже обо всем забыл...

И он двинулся навстречу своей судьбе, а во взгляде его засветился огонек, какой всегда зажигает сознание вновь обретенной свободы.

– Все бумаги в порядке, – произнес Морозини, глядя на то, как фургон медленно трогается с места. – С этой машиной и с тем, что он прихватил с собой, он сможет у себя на родине начать новую жизнь.

– Благодаря вам, милый князь, это опасное дело закончилось благополучно, – вздохнул Манфреди. – Но как же я перепугался, господи!


Уже под утро Джузеппе, вновь превратившийся в безупречного, немного чопорного слугу, каким неизменно был до этой ночи, подал хозяину и гостю великолепный кофе с бутербродами, после чего скромно удалился. Тогда Манфреди, взяв со стола лежавший там черный бархатный мешочек, развязал шнурок и поочередно достал оттуда драгоценности, раскладывая их на гладкой поверхности дерева. Его движения были неторопливыми и едва ли не почтительными, и тем не менее Морозини заметил, что руки у него снова начали дрожать. Когда все драгоценности были выложены, он взял со стола роковые изумруды и протянул их Альдо.

– Это ведь то самое, что вы хотели, да? Мне кажется, вы их честно заработали!

Едва «Свет» и «Совершенство» коснулись ладоней Альдо, он почувствовал, что и у него затряслись руки. Но он тотчас крепко сжал камни, охваченный непередаваемой радостью и чувством победы: наконец-то он может заплатить выкуп за Лизу! Это мгновение искупало все последние месяцы, полные тревог, мучений, тяжких трудов и даже отчаяния. Еще немного, и он вновь обретет счастье!

– Спасибо, – только и сказал он.

Но Альберто Манфреди жестом отмел какую бы то ни было благодарность и вернулся к столу, на котором по-прежнему сверкали диадема, ожерелье, браслеты и кольца. Пока Альдо наливал себе еще чашечку кофе, он любовался ими, осторожно проводил по ним пальцем.

– Как бы вы поступили с ними на моем месте? – спросил он.

– Вот в чем в Швейцарии нет недостатка, это в банках, – улыбнулся Морозини. – И в каждом из них есть неприступные сейфы, да и у вас самого, я думаю, где-то такой сейф наверняка есть. Вот туда их и надо поместить, причем как можно скорее, потому что я не представляю, чем вы объясните их появление вашей жене, если они попадутся ей на глаза.

– А что, если... если вы возьмете их с собой?

– Я? А что мне с ними делать? Если у вас нет сейфа, так снимите его!

– Дело не в этом...

Вид у него внезапно сделался до того смущенным, что у Альдо, терявшегося в догадках о том, что бы это значило, уже готов был сорваться с языка вопрос, но Манфреди все-таки решился заговорить сам.

– Как по-вашему, могу я ими располагать по собственному усмотрению? – спросил он.

На этот раз Морозини начал кое-что понимать, но не подал виду.

– Это зависит от того, под каким углом взглянуть на вещи. Если придерживаться буквального исполнения последней воли великой княгини, вы должны хранить их при себе как драгоценное напоминание о вашей любви, а затем приказать похоронить вместе с вами, когда вы уснете вечным сном рядом с ней.

– Но я не имею намерения быть похороненным рядом с ней. Тем более в обществе известного вам господина. Да, впрочем, это и невозможно, потому что нас с женой похоронят в Вероне! – с досадой воскликнул Манфреди.

– Успокойтесь! Я в этом нисколько не сомневаюсь, иначе все, что мы только что проделали, утратило бы всякий смысл. Кроме того, великая княгиня явно намеревалась вам навредить своим роскошным, но отравленным подарком. Я думаю, что, как только подписанный нами документ достигнет Брегенца, – думаю, нет необходимости объяснять, что я заменю Ахмета в качестве свидетеля, – нотариус уберет его в долгий ящик, а там пыль и забвение примутся за дело...

– Да, но после моей смерти этот самый нотариус или его преемник мог бы затребовать подтверждения, и...

– ...и, если драгоценности окажутся проданными, могли бы возникнуть некоторые затруднения? Именно поэтому вы хотите доверить их мне?

– Да.

Взяв в руки великолепное ожерелье, Манфреди поглаживал составлявшие его изумруды и бриллианты. Потом, по-прежнему не решаясь поднять взгляд на гостя, он произнес:

– Теперь, когда мы с вами разделили такую страшную тайну, я не вижу причин хоть что-либо от вас скрывать. Я разорен, милый мой, или по крайней мере близок к разорению.

– Разорены? Вы?

Удивление Морозини было вполне искренним. В его представлении Альберто Манфреди оставался одним из самых богатых людей Италии. Но тот продолжал:

– Да, я!.. Кроме семейного склепа, о котором я только что упомянул, у меня в Вероне не осталось ничего. Люди Муссолини все отобрали. У меня осталась лишь эта вилла и еще кое-какие крохи. Я даже собирался продать свою коллекцию бирюзы. Так что я очень рад этим сокровищам, даже при тех обстоятельствах, при каких они ко мне попали.

– Понимаю! – сочувственно откликнулся Морозини.

Манфреди в ответ невесело улыбнулся:

– Нет, на самом деле вы не можете понять, каким образом могло испариться богатство, подобное моему, пусть даже и урезанное. Что ж, объяснение укладывается в одно слово: игра.

– Вы играете? Вы?

– Нет, не я: моя жена. О, это нисколько не омрачает нашу любовь. Она – лучшая из женщин, и я дорожу ею больше всего на свете, но она, в конце концов, тоже человек, а у нас у всех есть свои недостатки. У нее оказался этот. И, к несчастью, всего в получасе по воде от нас находится Кампионе-д'Италия с его знаменитым казино... Слишком сильное искушение.

– И она не может перед ним устоять. Но вы хотя бы просили ее об этом?

– Нет. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я намного старше, и то, что она дарит мне, настолько бесценно...

– Прошу вас, не надо так уничижительно к себе относиться! Вы по-прежнему очень привлекательны, мой дорогой граф, и позволю себе напомнить вам об одной великой княгине, которая только что из-за любви к вам покончила жизнь самоубийством! Если я правильно понял, графиня считает, что вы все еще располагаете несметным богатством?

– Вот именно. До сих пор мне удавалось скрывать от нее мои затруднения...

– И вы называете это счастьем? А что будет, когда она все истратит?

– Не будьте так жестоки: иногда ей случается и выигрывать, и тогда она радуется, как ребенок...

– Не сомневаюсь, что это прелестное зрелище. Но я хотел бы услышать ответ на мой вопрос: что будет, когда она окончательно разорит вас? Согласится ли она на прозябание?

– Я этого уже не увижу, поскольку уйду из жизни, зная, что не оставлю ее в нищете: ее семья богата, и даже при том, что по завещанию отца состоянием управляет старшая сестра...

– Это просто смешно! Вы должны сказать ей правду. Если она действительно так сильно вас любит, как вам кажется...

– Мне это не кажется: я в этом уверен. Вы ведь знаете силу ее ревности, поскольку нам с вами пришлось разыграть настоящую комедию, чтобы избежать драмы.

Морозини не ответил. Теперь у него сложился совершенно иной образ молодой графини, по-прежнему улыбавшейся ему рядом с мужем с фотографии в серебряной рамке, и этот образ существенно расходился с тем, который создал себе Манфреди. Альдо знал, что безумная ревность не всегда порождается избытком любви – разве что любви к собственной персоне и доведенному до предела чувству собственника. Ревнивая и страстно увлеченная игрой Анналина Манфреди нравилась ему все меньше.

Тем временем ее муж продолжал, и его голос зазвучал робко и нерешительно, когда он спросил:

– Теперь, когда вам все известно, вы согласитесь взять с собой эти драгоценности и как можно выгоднее их продать, только, разумеется, без всякой огласки? Или вы считаете, что я не имею права ими распоряжаться?

– Нет, не считаю. Как была бы исполнена последняя воля Федоры фон Гогенбург, если бы Таффельбергу удалось осуществить свои планы? Драгоценности уже были бы на пути в Америку. Так что я согласен ими заняться, но чуть позже.

– Почему чуть позже?

– Потому что, расставшись с вами, я не поеду домой и мне не хочется таскать за собой эти камни по всей Европе, да и не только по Европе. Так что пока унесите их отсюда и спрячьте, и можете на меня рассчитывать. Как только я вернусь, мы посмотрим...

Он не договорил. Послышался шум мотора, и Манфреди бросился к окну:

– О боже! Это моя жена... и с ней какой-то мужчина... Как она могла так быстро вернуться?..

– Потом разберемся! Есть дела более спешные: берите этот мешок, унесите его, высыпьте все из него куда хотите и положите вместо этого свою коллекцию бирюзы...

– Но... но зачем?

– Делайте, как я сказал, и побыстрее! У нас мало времени! И позвольте мне ее встретить, когда она войдет! Ах, да! Чуть не забыл: когда вернетесь в комнату, ведите себя так, будто не слышали, как она подъехала!

Манфреди поспешно выбежал из комнаты, потому что мрамор прихожей уже зазвенел под высокими каблуками его жены, и дом наполнился звуками спорящих голосов:

– Избавлюсь я от вас когда-нибудь или нет? – пронзительно визжала женщина.

– Я уже тысячу раз вам говорил, и повторяю снова, что мне поручено вас охранять, – отвечал куда более спокойный мужской голос, бесспорно принадлежавший Адальберу.

Еще секунда – и Анналина Манфреди вихрем ворвалась в маленькую гостиную, внеся с собой в окутавших ее мехах холодный зимний воздух и пряный аромат гвоздики и сандалового дерева. И, внезапно лишившись дара речи, остановилась как вкопанная перед явно знатным и непринужденно элегантным мужчиной, молча поклонившимся ей. Сразу стало понятно: она совершенно не ожидала увидеть в своем доме подобного человека, и, едва только к ней вернулась способность разговаривать, спросила:

– Кто вы такой, сударь? И где мой муж?

– Князь Альдо Морозини, из Венеции, к вашим услугам, графиня! Ваш муж вернется сюда с минуты на минуту... Здравствуй, Адальбер, – прибавил он, увидев выросшую за спиной Анналины долговязую фигуру друга.

Графиня мгновенно откликнулась:

– Вы знакомы? Что все это значит?

– Собственно говоря, объяснение этому очень простое и вполне естественное в том случае, когда муж любит жену так, как ваш муж любит вас, – ответил Альдо, украсив себя ради этой юной фурии самой пленительной улыбкой. Впрочем, женщину, казалось, это нимало не тронуло.

– Ах, вы находите это очень простым и вполне естественным? Значит, то, что этот тип пристал ко мне еще вчера вечером, не успела я выехать из Лугано...

– Я всего-навсего дал вам прикурить, – запротестовал Адальбер. – Если это, по-вашему, называется приставать...

– Хорошо, не спорю, но потом вы выслеживали меня до самого дома моей сестры. Там вы шпионили за мной, подкарауливали меня...

– ...и чуть было не замерз насмерть у холодной церковной стены! Да, мадам, это правда, и я этим горжусь!

Анналина, продолжая не прекращавшуюся, видимо, от самого Люцерна ссору, свирепо огрызнулась:

– Жаль, что не замерзли! Расскажите-ка теперь, что вы сделали потом, когда увидели, что я вышла из дома...

– ...и пешком, среди ночи и в ярости отправились на вокзал? Я последовал за вами, черт возьми! И попытался вам объяснить, что, во-первых, до утра не будет ни одного поезда на Лугано, а во-вторых, что ваш муж, которому надо было уладить одно щекотливое дело, поручил мне присматривать за вами и удерживать вдали от дома до тех пор, пока все не будет закончено...

Анналина взорвалась с силой, напомнившей Альдо припадки ярости его несравненной Чечины:

– Щекотливое дело? Ну, конечно, ведь речь идет о женщине! Меня убрали из дома под каким-то дурацким предлогом, чтобы Альберто мог спокойно принимать здесь одну из своих бесчисленных любовниц, а вы, чьего имени я и знать не желаю, вы – его сообщник во всей этой недостойной истории!.. Но я этого так не оставлю, вам это даром не пройдет... Альберто! Альберто, ты где?

Она бросилась к двери. Альдо довольно грубо перехватил ее на пороге и удержал, крепко схватив за руку.

– Образумьтесь хоть немного, графиня! По-моему, я нисколько не похож на женщину, вы не находите?

– Немедленно отпустите меня! Это ничего не доказывает, разве только то, что и вы, должно быть, тоже его сообщник. Кто она вам, эта женщина, – сестра, кузина?

Отпустив руку Анналины, князь сказал, как отрезал, и в голосе его зазвучала сталь:

– Я, графиня, торгую не женщинами, а старинными драгоценностями! И здесь речь шла не о любовнице, но о том, чтобы доказать вам свою любовь! Похоже, вы никогда не слышали обо мне?

Отрезвившись, но не сменив гнев на милость, молодая женщина с явной неохотой признала:

– Конечно, слышала! Вы очень известный человек, но это никак не объясняет ни ваших тайных дел с моим мужем, ни того, что это за пресловутое доказательство любви. Если Альберто хочет подарить мне какое-нибудь украшение, ему незачем окружать это такой великой тайной!

– Да, если бы это было так, я согласился бы с вами! Вот только для него речь шла не о том, чтобы купить, а о том, чтобы продать!

– Продать? Но что? Ведь не может же это быть...

– Да, мадам, речь шла именно о его коллекции бирюзы!

Молодая женщина так побледнела, что Альдо протянул к ней руки, чтобы поддержать: ему показалось, что она теряет сознание. Но графиня, ухватившись за спинку стула, удержалась на ногах.

– Что вы хотите этим сказать? Что мой муж разорен?

– Пока еще не совсем, но до этого не так далеко. Вы ведь знаете, как он дорожит своей коллекцией? Так что сами можете судить, насколько это серьезно!

Голос Анналины, в котором до сих пор звучали раскаты злобной ярости, внезапно изменился, стал мягче, зазвучал серьезно и печально:

– И это я довела его до этого, правда? Я и моя тяга к игорному столу... Вот почему он вынужден был удалить меня из дома, чтобы переговорить с вами без помех, да?

Морозини молча наклонил голову, но в эту минуту вернулся Манфреди с небольшим чемоданчиком в руках.

– Все здесь, дорогой мой! – сказал он. Потом, притворившись, будто только сейчас заметил жену, прибавил: – Как, ты здесь? Но ведь в это время нет ни одного поезда? Как же ты добралась?

Он спрашивал Анналину, но взгляд его с безупречной естественностью был устремлен на Видаль-Пеликорна, которого он видел впервые в жизни, но догадывался, что это и есть обещанный Морозини провожатый. Что делало честь его незаурядным актерским способностям!

Археолог улыбнулся:

– Скорый поезд на Милан и аварийный сигнал!

– Как, ты велела остановить для тебя поезд, любовь моя? – удивился Альберто, подойдя к жене и заключая ее в объятия. – Тебе не кажется, что это не вполне благоразумно?

– Прости меня, но со вчерашнего вечера я словно обезумела! Когда я пришла к Оттавии, она страшно удивилась, никак не могла понять, чего я от нее хочу, а, когда я заговорила о телеграмме, поклялась всеми святыми, что и не думала ничего посылать, и сразу после этого принялась так тебя критиковать, что мы поругались и не могли перестать несколько часов. Мы выложили друг другу все, что у нас накопилось...

– И она даже не предложила тебе поужинать?

– Она-то нет, но Готфрид, старый дворецкий моего отца, пригласил нас к столу... где мы продолжали пререкаться. Ты ведь знаешь, как нелегко ее остановить...

– Тебя тоже, – улыбнулся муж. – В некотором роде фамильный талант...

– Да, конечно! Готфрид и комнату для меня приготовил, но я отказалась ночевать в доме, где твое имя втаптывают в грязь!

– И, поскольку твоя сестра предположила, будто я, воспользовавшись твоим отсутствием, принимаю у себя любовницу, ты решила проверить, не окажется ли в этом обвинении доля истины?

– Признаюсь, да.

– Ну что ж, ты сама видела: я принимал всего-навсего князя Морозини, чья репутация тебе известна. К тому же я искренне считаю его своим другом.

Продолжая говорить, граф взял чемоданчик, который поставил, чтобы обнять жену, и хотел отдать его Морозини, но Анналина запротестовала:

– Нет, Альберто! Ты этого не сделаешь!.. Я никогда себе не прощу, если из-за моего безрассудного поведения тебе придется расстаться с камнями, которые ты так любишь! Наверное, есть еще какой-нибудь способ все уладить. И прежде всего, я себя «отлучу»! Я и близко не подойду к игорному столу.

– Ты будешь чувствовать себя несчастной, а я хочу, чтобы ты всегда была счастлива!

– С тобой я и так всегда буду счастлива!

Увлеченные своей любовью, Альберто и Анналина, казалось, совсем позабыли о том, что при этой сцене присутствуют зрители. Но вскоре молодая женщина, опомнившись, повернулась к ним:

– Мне очень жаль, что вас напрасно побеспокоили, князь, особенно при таких необычных обстоятельствах, – сказала она, протягивая Морозини руку, над которой тот склонился, – но я не хочу, чтобы мой муж расставался с тем, что так ему дорого, и мы найдем другой выход. Перед вами, сударь, я тоже должна извиниться, – прибавила она, обращаясь на этот раз к Адальберу. – Боюсь, из-за меня вы провели далеко не лучшую ночь!

– Вы хотите сказать, графиня, что я провел весьма волнующую ночь? – улыбнулся археолог.

– Ну, хорошо, я надеюсь, что еще буду иметь удовольствие принимать вас обоих в более спокойной обстановке.

Безмятежная, улыбающаяся, невероятно обаятельная молодая графиня вновь превратилась в то прелестное создание и ту безупречную хозяйку дома, какой была всегда. Что касается Альберто, он сиял от радости, видя, что приключение, которое могло бы разбить его жизнь, не просто благополучно закончилось, но и привело к счастливому исходу. Отправив Джузеппе спать, он сам проводил обоих гостей до машины, которую Морозини оставил за пределами его владений.

– Я никогда не забуду того, чем обязан вам, друг мой, – сказал он, крепко пожимая руку князя. – Впрочем, если бы я и попытался об этом забыть, достаточно было бы взглянуть на часовню, чтобы освежить мне память...

– Вам не слишком тяжело будет нести этот крест? Все время помнить о том, что оба они там лежат? И смогут ли молчать обо всем ваши служанки?

– Здесь опасаться нечего. Они мне преданы, да и Джузеппе крепко держит их в руках. Им легче умереть, чем причинить ему какие-нибудь неприятности, а Джузеппе – мой самый старый слуга. Вы можете уехать спокойно! Теперь все будет хорошо, и я бесконечно вам благодарен.

С этими словами они расстались, снова обменявшись дружескими рукопожатиями. Машина развернулась и покатила по ночной дороге. Дождь на время утих. Устроившись на пассажирском сиденье, Адальбер отчаянно зевал с угрозой для собственной челюсти: прошедшая ночь совершенно его измотала. В самом деле, возвращаясь назад вместе с Анналиной, он ни на минуту не сомкнул глаз, опасаясь, что молодая женщина воспользуется этим и каким-нибудь образом от него улизнет. И теперь наслаждался возможностью расслабиться. Через несколько минут легкий храп сообщил Альдо, которого это слегка позабавило, о том, как основательно расслабился его друг. Но внезапно Адальбер, словно вынырнув из кошмарного сна, буквально подскочил на сиденье и открыл один безумно смотревший глаз:

– Но как же изумруды? Они у тебя?

– Я как раз думал о том, когда же ты наконец меня об этом спросишь? – засмеялся Альдо. – Успокойся, они здесь, – прибавил он, прижав руку к груди. – И мы сможем освободить Лизу...

– А-а, ну вот и прекрасно!

И, блаженно вздохнув, Адальбер снова провалился в сон...


Когда господин Петтигрю открыл глаза, он не сразу понял, что к чему. Было по-прежнему темно, но поезд прибыл в Милан, и почти все пассажиры сошли с поезда. Разумеется, тех, за кем он должен был следить, и след простыл! При мысли о том, что скажет его работодатель, господин Альфред Оллард, обладавший вспыльчивым характером, он почувствовал легкий озноб. Как будто он недостаточно промерз в Люцерне, на лютом ветру около этой проклятой церкви, где окопался француз! Он так окоченел, что, само собой, оказавшись в теплом уютном купе, поддался навалившейся на него усталости.

Он даже не заметил, что поезд останавливался по тревоге, и потому теперь принялся рыскать по вокзалу в поисках своего подопечного. Разумеется, он никого не нашел и, удрученный этим, отправился в вокзальный буфет, чтобы поднять дух при помощи двух-трех чашечек кофе с граппой. Почувствовав достаточный прилив сил для того, чтобы помериться силами с судьбой, он направился к телефону, но, найдя его, внезапно передумал звонить. Господин Оллард не любит, чтобы его будили среди ночи. Вообще-то уже, наверное, наступило утро, но еще не рассвело. И, в конце концов, телефон здесь не поможет! Лучше всего было бы сесть в поезд, отправиться в Лугано и лично обо всем доложить. По крайней мере, застав хозяина врасплох, он сохранит за собой некоторое преимущество, а вот если он позвонит, господин Оллард будет закипать гневом все время, оставшееся до их встречи, а времени у него на это будет предостаточно.

Оттянув таким образом, насколько можно, неприятный момент, господин Петтигрю отправился изучать расписание поездов, затем взял билет и, поскольку до отхода поезда было еще несколько минут, вернулся в буфет выпить еще одну, четвертую, чашку кофе с граппой. После этого он почувствовал себя намного лучше. Господин Петтигрю был из тех людей, кто не любит излишне осложнять себе жизнь.

И все же ему пришлось отвечать за свои поступки, когда, войдя солнечным зимним утром в холл бывшей виллы «Мерлина», он неожиданно очутился лицом к лицу со своим работодателем.

– Могу ли я поинтересоваться, откуда вы явились? – спросил господин Оллард мягким тоном, который непременно встревожил бы более восприимчивого человека.

– Из... Милана.

– И чем же вы занимались в Милане?

– Я следил за известным вам человеком. Он взял в Люцерне билет до Милана. Тогда и я поступил так же.

– И вы решили, что можете спокойно спать до конечной остановки? Вот только он, должно быть, сошел с поезда раньше, тот, за кем вы должны были следить, потому как только что я видел его здесь: он был в самом радужном настроении и вместе со своим сообщником спешил к парижскому поезду. И это означает, что сейчас за ними уже никто не следит!

– Вы хотите сказать, что я должен снова куда-то ехать? – простонал Петтигрю, раздавленный этим новым ударом судьбы.

– Слишком поздно! Даже для меня! На то, чтобы выехать из отеля такого уровня, требуется некоторое время, и я мог только посмотреть им вслед.

– Ну, так что же нам теперь делать?

– Сесть в следующий поезд. Вы, надеюсь, не рассчитывали на то, что я устрою вам отдых в роскошном отеле? Впрочем, вы возвращаетесь в Лондон: я достаточно на вас насмотрелся... А сейчас идите умойтесь: от вас разит этой мерзкой итальянской водкой.

– А кто займется ими? – спросил Петтигрю, который был совсем не прочь покончить с железными дорогами и вернуться к родному очагу.

– Я позвоню, пусть их кто-нибудь встретит, когда они сойдут с поезда. У них был такой довольный вид! Неужели они все-таки смогли раздобыть изумруды? Но, если так...

– Вы на них нападете?

– Ш-ш-ш! Такого приказа не было. Если они сядут в следующий Восточный экспресс с пересадкой на «Таурус-экспресс», мы все поймем. Это будет означать, что камни у них.

Через четыре дня, едва успев заново сложить чемоданы и наскоро успокоить маркизу де Соммьер, Альдо с Адальбером пустились в долгий путь через всю Европу и Малую Азию.

Часть IV

Воровка

11. Силоамская купель

Когда Морозини с Видаль-Пеликорном после утомительного путешествия добрались до Иерусалима и вошли в гостиницу «Царь Давид», первым человеком, которого они встретили даже раньше, чем портье, оказался лейтенант Дуглас Макинтир из генерального штаба. Он раздраженно вышагивал взад и вперед по холлу со стеком под мышкой, явно дожидаясь кого-то, кто никак не шел!

Внезапное появление двух наших путешественников подействовало на него, как пробившийся сквозь черные тучи солнечный луч. Лейтенант внезапно остановился с тем восторженным выражением на лице, какое появилось, должно быть, у святого Павла, увидевшего свет на дороге в Дамаск. Он до того обрадовался, что утратил свою британскую чопорность, и Альдо даже показалось, будто он вот-вот кинется ему на шею.

– Это вы! – воскликнул он по-французски. – Я так счастлив! А что наша княгиня?

Альдо, которого это множественное число в особый восторг не приводило, тем не менее широко улыбнулся Лизиному воздыхателю.

– Надеюсь, мы скоро ее увидим...

Не выпуская стека, Макинтир с силой ударил правым кулаком по лев