Book: Первородный грех. Книга 2



Первородный грех. Книга 2

Мариус Габриэль

Первородный грех

Книга вторая

Глава десятая

ЛОМКА

Август, 1973

Тусон


Она проснулась вся в поту и слезах. Еще не открыв глаза, она уже точно знала, где находится, так как мысль о случившемся не покидала ее ни на минуту. Даже в своих страшных снах она видела это место и, пробуждаясь, лишь перемещалась из кошмара во сне в кошмар наяву.

Как только она окончательно пришла в себя, у нее начались позывы ко рвоте. Перегнувшись к горшку, она стала блевать водянистой слизью с вкраплениями крови, как это уже не раз случалось с ней раньше. Должно быть, ее измученный желудок опять начал кровоточить. Голова раскалывалась. Она бросила взгляд на стоящий рядом с кроватью поднос в надежде, что там еще осталось хоть немного аспирина. Но тщетно – она давно все выпила.

Она снова откинулась на подушку, чувствуя отвращение к собственному запаху. Ее кожа сделалась землистой, влажной и какой-то неживой на вид. Она даже подумала, что и воняет-то от нее, как от трупа, в котором прекратились все жизненные процессы и начались процессы гниения.

На потолке тускло мерцала лампочка. Воспаленными глазами она уставилась на светящуюся нить накаливания и вскоре уже ничего не видела, кроме бесчисленного множества раскаленных добела червей. Затем закрыла глаза – черви стали постепенно блекнуть и исчезать.

Казалось, что сейчас утро. Раннее-раннее утро. Неужели там, в мире, в котором она когда-то жила, сейчас встает солнце? Впрочем, ей больше по душе были вечерние сумерки. Или даже ночь. Как странно и глупо, что ее волновали подобные вещи! Но она почему-то все равно думала о них.

Часов у нее не было. И она уже потеряла счет завтракам, обедам и ужинам, потому что почти ничего не могла есть. Да еще столько часов кануло в кромешном забытьи ее болезни, которая к тому же стерла, как ей казалось, целые участки ее сознания.

Приступы ломки налетали, как ураган, в течение нескольких часов подряд терзая ее измученное тело, а затем постепенно ослабевали. Она была подобна одиноко стоящему деревцу, у которого злые ветры оборвали все листья, и страшно жалела себя, оплакивая свою загубленную жизнь.

Она надеялась, что умрет, но не умерла. Надеялась, что сойдет с ума, но и этого не случилось. Пока. Она продолжала жить. Истощенная, превратившаяся в скелет, этим утром она все еще продолжала жить.

После того как ее стошнило, она почувствовала себя немного легче. Ураган, казалось, пронесся и теперь бушевал где-то вдали, не причиняя ей вреда.

Она открыла глаза и взглянула на свои тоненькие руки. От браслетов наручников на серой коже образовались припухшие рубцы. На предплечьях четко вырисовывались обтягивающие кости мышцы. Очевидно, в этой душной дыре она сильно потеряла в весе.

До Лос-Анджелеса было очень и очень далеко. Их поездка тянулась бесконечно долго. Часов двенадцать. Может быть, восемнадцать. А может, и все двадцать.

Когда он вошел в кухню и направил ей в грудь винтовку М-16, она сначала подумала, что у нее начались глюки. Затем почувствовала, как тревожно забилось сердце, и брякнула первое, что пришло ей на ум:

– Эй, как ты сюда попал?

Это был дурацкий вопрос. Войти в дом было проще простого, так как Мигель уехал в Мехико со своей шлюшкой. В присутствии старика она всегда чувствовала себя в полной безопасности, даже в последнее время, когда он стал совсем седым.

Расположенный рядом с виллой домик для прислуги тоже пустовал: садовника и его жену Мигель выгнал, а замену еще не подыскал.

Вообще ранчо имело весьма заброшенный вид. Сад зарос. Почти нигде не горел свет. Даже автоматические ворота, оборудованные электронной системой наблюдения, были отключены, ибо в отсутствие Мигеля управлять установленной на них вращающейся телекамерой все равно было некому. И она находилась здесь в полном одиночестве, готовясь вколоть себе очередную дозу, на этот раз двойную, чтобы отрубиться до утра.

Тогда-то и вошел похититель.

Он был неузнаваем: снизу лицо закрывала щетина короткой неухоженной бороды, сверху на лоб падали давно нечесаные космы, а открытые участки лица были разрисованы черными и зелеными полосами камуфляжной краски. И лишь в черных глазах горел беспощадный, дикий огонь. Он весь казался натянутым, как тетива лука. Охваченная слепым ужасом, она в какое-то мгновение подумала, что он действительно выстрелит и разнесет ее тело в клочья.

Вскочив, она выставила перед собой руки, словно надеясь таким образом защититься от пуль.

Удар приклада пришелся ей в плечо и, сбив с ног, заставил распластаться на полу. Стоя над ней, незнакомец направил дуло винтовки прямо ей в лицо. Она увидела его полуприкрытые черные глаза, блеснувшие на причудливо разрисованной физиономии, и, почувствовав какую-то необъяснимую внутреннюю опустошенность, приготовилась к смерти.

Ей почему-то запомнился запах воска, исходивший от сосновых досок пола.

Она заметила лежащий на курке согнутый палец. Заметила систему нарезов в зияющем перед ее носом канале ствола винтовки.

Она неподвижно застыла и ждала. В мозгу проносились мысли о насилии, убийстве, боли. «Мигель», – сокрушенно подумала она.

Он рывком поднял ее на ноги. От боли в плече она жалобно вскрикнула. Дуло винтовки грубо ткнулось ей в горло.

– Заткнись. Ни звука. Ты меня поняла?

Она начала давиться, округлив ослепленные безумным страхом глаза, потом, сделав над собой усилие, кивнула.

Он взглянул на нее черными, как ночь, глазами и тихо приказал:

– Пошли, Иден. Я забираю тебя с собой.


Прикованные к стойкам багажного отделения салона пикапа, руки и ноги совсем затекли, и к тому времени, когда они добрались до места, от дикой боли у нее помутилось сознание. По дороге Иден дважды обмочилась. Она была настолько подавлена и ошарашена, и ее била такая безудержная дрожь, что ему пришлось выносить ее из машины на руках.

Воздух на улице был теплым. Откуда-то доносились щебет птиц и шорох ветра. Какой-то сухой сладковатый запах. Потом он внес ее в дом и по лестнице спустился в подвал, служивший, как она догадалась, чем-то вроде склада. Иден ощущала недюжинную силу этого страшного человека, слышала его прерывистое дыхание.

Когда он стал ее раздевать, она решила, что он собирается ее изнасиловать, и стала сопротивляться. Однако он стянул с нее только футболку. Лифчика на ней не было. Затем приковал ее к стулу.

После этого он снял с ее глаз повязку. Иден начала кричать. Она не хотела смотреть на его лицо, так как прекрасно понимала, что стоит ей только взглянуть на него, и он должен будет убить ее, чтобы в будущем она не смогла сообщить его приметы. Если она увидит его лицо, для нее уже просто не будет никакого будущего.

Зло выругавшись, похититель схватил девушку за волосы и резко запрокинул ее голову назад. Но Иден все равно не открывала глаза, до тех пор пока он не заверил ее, что его лицо скрыто под капюшоном. Только тогда она с опаской, медленно подняла голову.

Ей в глаза ударил слепящий свет фотовспышки.

Затем он снял висячий замок, стягивающий удерживающие ее на стуле цепи, и приковал Иден к кровати. Некоторое время странный человек разглядывал ее сквозь аккуратные прорези для глаз черного капюшона, потом повернулся и, прихватив с собой стул, ни слова не говоря вышел. Стальная дверь, лязгнув, закрылась, снаружи заскрежетал тяжелый засов. Она обвела глазами голые стены и пронзительно завизжала. Ответа не последовало.

Зачем ему понадобилось фотографировать ее без футболки? Очевидно, чтобы усилить впечатление от снимка. Отец, наверное, уже получил его. Интересно, какой будет его реакция?

Разыскивает ли ее полиция, спрашивала себя Иден, появились ли сообщения о ее пропаже в газетах, на телевидении? Или все держится в секрете, и о случившемся известно только узкому кругу людей? Она пыталась угадать, какую сумму он запросит за ее освобождение. Пятьдесят тысяч? Нет, это слишком мало. За такие деньги и рисковать не стоит. Скорее всего, раза в два больше. Может, даже тысяч двести пятьдесят.

Папашу как пить дать удар хватит. Что ж, раз в жизни может и пострадать за нее.

«Как оценить человеческую жизнь?» – в полузабытьи размышляла Иден. Вот она, например, стоит миллион «зеленых»? А на сколько потянет вьетнамская девочка из сожженной деревни? А американский президент? А приговоренный к смерти убийца? Они что, каждый стоит по-разному? Или, может быть, у них у всех одна и та же цена? Или они вообще ничего не стоят?

Прежде ей не часто приходилось испытывать состояние ломки, и неприятные ощущения редко переходили за рамки некоторого дискомфорта, так как у нее всегда были деньги, чтобы купить себе столько героина, сколько она хотела. Прямо-таки рай для наркомана! И в результате этого ее пристрастие могло разрастаться безгранично, подобно уродливому растению, чьи гигантские, буйные побеги требовали постоянной обильной подпитки.

Вскоре она убедилась, что ее восприимчивость к наркотикам тоже не имела границ. Чем больше она их потребляла, тем больше ей требовалось, и в конце концов она дошла до такой стадии, когда передозировка стала для нее почти невозможной.

Все прочее теперь утратило значение, а ее жизнь постепенно превратилась в прах, в то время как героин сделался ее богом и полностью завладел ее душой.

До смерти напуганная, с повязкой на глазах, лежа в пикапе, она тогда еще не задумывалась, какие мучения ей предстоит вынести в связи с отлучением от наркотиков. Она поймет это значительно позже. Только по прошествии двадцати четырех часов Иден узнала, что такое настоящая ломка.

Она началась, как всегда, с ощущения впивающихся сзади в шею когтей. Однако очень скоро это ощущение разрослось по всему телу. Но подлинное страдание приносила не боль, хотя и она была невыносимой, а иллюзия погружения в чудовищные водовороты, из которых, казалось, невозможно было выбраться. Это были водовороты отчаяния. Будто кто-то силой затягивал ее под воду и держал там до тех пор, пока она не начинала задыхаться, заставляя все ее тело бешено колотиться и извиваться в агонии.

В это кошмарное состояние Иден впадала три-четыре раза в день. Все начиналось с того, что у основания черепа словно образовывался тугой узел, невыносимо сжимавший ее сознание. Ее охватывало чувство близкого безумия, отчаяния, непоправимой беды. Потребность в героине становилась беспредельной. Она буквально чувствовала его запах, ощущала вкус, слышала, как он звенит в ее крови… но мозг так и не получал его.

Она вспоминала, как вводила себе гигантские дозы и возносилась в небеса на крыльях волшебного кайфа. Следы от уколов начинали жечь и чесаться. Вновь оживало ощущение пронзающей кожу иглы. Затем эта игла задевала и царапала натянутые как струны нервы, и они выли, и визжали, и рвались, а она проникала все глубже и глубже, пока не вонзалась в кость.

И тогда на нее начинали надвигаться стены, все сильнее и сильнее сжимая и без того крохотное пространство каморки. Иден казалось, что эти стены были лишь пыточными инструментами какой-то дьявольской машины и что в конце концов они обязательно сомкнутся и раздавят ее.

Она смотрела, как медленно опускается потолок, и жизненные силы покидали ее, но сердце пускалось в бешеный галоп, а мозг взвывал, словно двигатель автомобиля с неисправным сцеплением. Все тело покрывалось отвратительной гусиной кожей. Сведенные судорогой пальцы становились похожими на когти. Позвоночник выгибался дугой. И, уставясь обезумевшими глазами на надвигающиеся на нее стены и потолок, Иден начинала пронзительно визжать.

И минуты превращались в часы.

Сначала стены полностью смыкались над ней и ее окутывала тьма. Затем мир переставал существовать. Она становилась пленницей узкого тоннеля своего сознания, мучительно пытаясь протиснуться вперед. Но стены продолжали сжиматься, и она уже почти не могла дышать, и, полностью парализованная, лежала, словно погребенная в могиле, пока стены не начинали медленно отступать, позволяя ей дюйм за дюймом, корчась и извиваясь, продвигаться вдоль ствола тесного тоннеля.

Мрак потихоньку наполнялся светом, приступ клаустрофобии постепенно ослабевал, и она проваливалась в тяжелый, беспокойный сон.

То, что Иден была прикована к кровати, еще более усугубляло ее страдания. Придя в себя, она нередко обнаруживала болезненные ссадины и синяки на запястьях.

По сравнению со всеми этими мучениями ее кашель и рвота, боли в спине и ногах, лихорадка и холодный пот были не хуже, чем приступы скарлатины, которой она болела в детстве.

Несколько раз Иден почти готова была признаться ему в причине своего состояния. В самом начале она рассудила, что, если он является членом банды профессионалов, он мог бы достать ей необходимые лекарства. Или что-нибудь еще, скажем, морфий. Но теперь она уже больше так не думала. Теперь она точно знала, что он не был членом банды. Он был один. Да еще дилетант. Сумасшедший дилетант. Сам с собой разговаривал, даже спорил с. невидимыми собеседниками. Он был неуравновешенным. Опасным.

И она решила скрыть свое пристрастие к наркотикам, сказав, что у нее просто жар.

Тогда он принес ей антибиотики – это было почти забавно – и до сих пор заставлял ее принимать их, хотя от этих проклятых таблеток она только чувствовала себя еще хуже. Вот болеутоляющие лекарства действительно помогали, но он выдавал ей их катастрофически малыми дозами. Она умоляла его принести кодеин, а он вместо этого притащил аспирин.

Позже Иден стала преследовать одна зловещая мысль: поскольку этот человек работал в одиночку, ему было гораздо проще убить ее, чем затевать всю эту возню, чтобы сохранить ей жизнь и в конце концов отпустить.


Джоул Леннокс вышел на крыльцо.

В десять часов утра уже было невыносимо жарко.

Внизу, в долине, температура сегодня, наверное, поднимется градусов до 105,[1] а на солнце – так и до 130.

Но он привык к такому климату. Даже не привык, а любил его. Он любил жару и уединенность пустыни, ее непорочность и чистоту. Любил свое парящее над Тусоном жилище. Здесь были его дом, его сад, его пристанище. Его славная крепость.

Джоул подумал о девушке, запертой в прохладном мраке подвала. Если бы он решил вытащить ее сюда, она бы, наверное, не выдержала такого пекла со своей болезненно бледной кожей и огромными, отвыкшими от дневного света глазами. Она была созданием тьмы.

Джоул облокотился на деревянные перила. Когда он похитил эту девчонку, на него нахлынул целый сонм чувств, казалось, давно умерших в нем: восторга, свершающегося возмездия, близкой расплаты за пережитые им унижения. И вот теперь из-за ее болезни все могло пойти насмарку.

Необходимо было срочно выправить ситуацию.

Он внимательнейшим образом следил за калифорнийской прессой. На то, что Мерседес или Доминик ван Бюрен обратились в полицию, нигде не было и намека.

Это радовало, хотя Джоул не слишком опасался полиции: невозможно было даже представить, что следы девушки могли привести в его уединенный дом, стоящий в пустыне за сотни миль от Лос-Анджелеса. Почти ничто не связывало его с этим преступлением. Однако огласка и широкое полицейское расследование несколько затруднили бы выполнение задуманного плана, и он очень надеялся, что родители Иден будут продолжать хранить молчание.

Разумеется, вполне вероятно, что в Лос-Анджелесе на местном, так сказать, уровне уже начались какие-то поиски пропавшей девушки. Но это его не трогало. Иден ван Бюрен окажется всего лишь одной из десятков девушек, исчезнувших в Лос-Анджелесе за это лето.

Обойдя дом, Джоул направился к сараю. Солнце ударило его по плечам, как старый, добрый приятель. Прищурившись, он засмотрелся на кобальтовую синь неба. До самого горизонта – ни облачка. В мерцающем над землей раскаленном воздухе, казалось, плавно покачивались кактусы сагуаро.

Он вошел в прохладу сарая и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку. В глубине помещения возле пилы для распиливания камней, которую он приобрел в Финиксе в магазине уцененных товаров, были аккуратно сложены холсты и стопки каменных блоков. На скамейках ровными рядами лежали инструменты. Кругом стояли его творения, некоторые – еще не завершенные.

На специальной подставке, накрытый куском брезента, покоился барельеф, над которым Джоул сейчас работал. Он сбросил брезент на пол. На широкой плоской плите на фоне скалистых гор были изображены отара овец и женщина из племени навахо, держащая в руках ягненка. Это был довольно-таки избитый сюжет, весьма характерный для произведений западноамериканского китча, сходства с которым Джоул всегда старался избегать в своем творчестве, но в данном случае ему удалось вдохнуть в него нечто особенное, какую-то неподдельность, какую-то трогательную нежность.

Взор женщины-индианки устремлен в небо, словно она готовится принести своего ягненка в жертву. Ее поза выражает душевное волнение, надежду и, быть может, даже страх.

Эскизы для этой работы Джоул делал с натуры. Вообще-то он предпочел бы, чтобы ему позировала одна девушка, работавшая продавщицей в магазине в Тусоне, но слишком уж рискованно было приводить сюда кого бы то ни было постороннего, кто мог бы заподозрить что-то неладное. Среди знакомых Джоул слыл отшельником, не любившим непрошеных гостей, художником-одиночкой. Он знал, что за глаза многие считали, что он «с прибабахом» и, когда Джоул отворачивался, с ухмылкой постукивали себя пальцем по лбу. Ну и пошли они в задницу! Такое положение вещей его вполне устраивало.



Джоул взял молоток и тонкий острый резец и приготовился к работе. Этот барельеф он делал на заказ. Впоследствии плита будет вмонтирована в стену дома, который сейчас строил в долине Кит Хэттерсли, состоятельный человек, владелец сети закусочных, считавший себя покровителем искусств. Особых симпатий к Хэттерсли Джоул не испытывал, но он знал, что творение художника продолжает жить во всем своем блеске даже тогда, когда и его хозяин, и модель, и сам художник давно уже превратились в прах.

Он принялся за работу. По мере того как резец вгрызался в неподатливый камень, его мысли успокаивались и приводились в порядок.

Некоторое время он работал над одеждой индианки, затем вернулся к ее лицу, осторожно удаляя последние шероховатости, придавая его чертам плавность и изящество линий.

Часа через полтора он выпрямился, взял поливальный шланг и струей воды стал смывать с барельефа остатки каменной крошки и пыли. Потемневший от влаги камень заблестел чистотой и свежестью. Джоул выключил воду и, стоя в сторонке, стал наблюдать, как сохнет его творение. В такую жару потребовались считанные минуты, чтобы влага испарилась и камень вновь посветлел. Неплохо получилось. Глаза Джоула скользили по мягким линиям вышедшего из-под его резца произведения.

Он прикоснулся к камню, будто намереваясь вложить в него душу. Будто его пальцы обладали магической силой. Затем ласково провел по нему рукой. Ему стало легко и покойно.


Санта-Барбара


Стоя под душем, Доминик ван Бюрен размышлял о том, как сложится наступивший день. Он только что принял свою утреннюю дозу кокаина и теперь чувствовал себя спокойным, бодрым и счастливым.

Утром дел по горло: навестить друзей, сделать кое-какие покупки, позавтракать в компании. Напряженный график. А после обеда он собирался побывать на матче по поло.

Предвкушая удовольствие, он вытирался махровым полотенцем и весело насвистывал какую-то незатейливую мелодию.

Легонько затренькал внутренний телефон. Доминик схватил трубку.

– Да?

– Мистер ван Бюрен, приехал сеньор Фуэнтес.

– Мигель? Очень хорошо. Через пару минут выйду.

Продолжая насвистывать, он надел светло-коричневые слаксы, в тон им рубашку, а сверху натянул тонкий кашемировый джемпер – чтобы не просквозило под кондиционером. С помощью рожка для обуви втиснулся в туфли-лодочки из кожи ящерицы и вышел из спальни.

Мигель, держа в руках широкополую шляпу, ждал его в гостиной возле отделанного резным камнем камина. Его плечи устало опустились, и весь он выглядел каким-то сморщенным.

– Доброе утро, Мигель, – бодро приветствовал его ван Бюрен. – Ну, нашел Иден?

– Нет, мистер Доминик.

– И никаких известий?

Глаза старика припухли и покраснели, словно он недавно плакал. На его лице пролегли глубокие морщины.

– Я сделал, как приказала Мерседес, – тихо произнес он. – Я допросил Иоланду.

– И?

– Она тут ни при чем, мистер Доминик.

– Ты уверен?

Мигель поднял глаза. На мгновение они затуманились горечью.

– Да, я уверен. Доминик слегка улыбнулся.

– Полагаю, ты применил к ней третью степень дознания, а? Хоть пару ногтей-то вырвал?

Ничего не ответив, Мигель отвернулся к окну.

– Да-а, лучше тебя такие вещи никто не умеет делать, – беспечно сказал ван Бюрен. – Если тебе не удалось ничего из нее вытянуть, значит, ничего и не было. Надеюсь, ты не слишком переусердствовал. Ты часом не покалечил ее?

Мигель что-то невнятно пробурчал.

– А?

– Она уехала. Обратно в Пуэрто-Рико. К семье.

– Что ж, чудесно. А как твой приятель Альваро?

– Он тоже не имеет к этому никакого отношения.

– Ты и его допросил?

– Да.

Доминик уставился на несчастное лицо старика.

– Ну ладно, Мигель. Я передам Мерседес, что ты все сделал как надо. А пока продолжай поиски Иден. Далеко уйти она не могла.

Мигель кивнул и медленно вышел, а Доминик отправился на террасу завтракать.

Присев к столу, он развернул газету. В ней было две передовицы. В одной рассказывалось о тяжелых боях между армиями Северного и Южного Вьетнама, которые проходили в двадцати пяти милях от Сайгона. Другая была посвящена выздоровлению Ричарда Никсона после вирусной пневмонии. Скоро, обещал читателям автор статьи, Никсон возвращается в готовый к новым сражениям по «Уотергейтскому делу» Белый дом.

Под передовицами помещалась заметка об исчезновении Поля Гетти Третьего. Ван Бюрен принялся внимательно читать ее.

«Итальянская полиция, – сообщалось в газете, – продолжает рассматривать Джона Поля Гетти Третьего как «без вести пропавшего», а не как жертву киднэппинга. Лица, занимающиеся расследованием по этому делу, особо выделяют тот факт, что молодой Поль Гетти, наследник самого крупного состояния в мире, не скрывал своих намерений «инсценировать собственное похищение», чтобы таким образом вытянуть из своего деда деньги. Полученные требования выкупа колеблются от одного до десяти миллионов долларов, однако полиция считает, что это вовсе не является доказательством того, что Поль Гетти находится в чьих-либо руках.

Согласно другой версии молодой человек просто сбежал с обворожительной зеленоглазой красоткой, дочерью работающего в Риме бельгийского дипломата, которая также находится в розыске. «Мы не исключаем и возможность того, – заявил один высокопоставленный представитель полиции, – что это лишь грубо состряпанная попытка кого-нибудь из дружков Поля Гетти завладеть кругленькой суммой».

Ван Бюрен фыркнул и отшвырнул газету. Как чудесно без Иден! Никакой головной боли! Чем дольше ее не будет, тем спокойнее. Внял-таки Господь его молитвам.

Дура Мерседес, что попалась на удочку Иден. И это после всего того, чего они с ней натерпелись. Должно быть, Мерседес теряет чутье…

Правда, не стоит забывать, сколько психов вокруг. И вполне возможно, что Иден действительно попала в серьезный переплет. Похищена «Черными пантерами» или еще какими-нибудь придурками. Одному Богу известно, во что она могла влипнуть. Самым приятным в окончании вьетнамской войны, по мнению ван Бюрена, было то, что ему больше не придется вытаскивать Иден из полицейских участков после разгона очередного марша протеста.

А могло случиться и нечто иное – повторение зверского преступления, совершенного в 1969 году маньяком-убийцей Мэнсоном. Забрызганные кровью стены… И конец всем проблемам, включая проблемы самой Иден.

«Что ж, – философски рассуждал Доминик, выдавливая сок лимона на кусок папайи, – в том или ином виде, а в конце концов Иден к нам вернется. Она еще та мерзавка».

Ну а пока остается только наслаждаться безмятежной жизнью в ее отсутствие.

Он взглянул на часы. Через несколько минут надо выходить. Но сначала он должен еще разок нюхнуть, чтобы полностью «дозреть» для запланированных на утро дел.


Коста-Брава


– Три миллиона долларов я уже набрала, – сказала Мерседес. – Они в Швейцарии. В течение двенадцати часов эти деньги могут быть переведены в Америку. Кроме того, один мой мадридский знакомый в случае необходимости готов предоставить еще миллион. Итого четыре миллиона.

Де Кордоба кивнул. Он сидел за столом напротив Мерседес в ее рабочем кабинете. Приближался вечер, шторы на окнах были опущены. В конусе света настольной лампы неподвижно лежали сцепленные ладони Мерседес Эдуард. Ее все еще молодые, сильные и гладкие руки так крепко стискивали друг друга, что аккуратные овалы ухоженных ногтей сделались абсолютно белыми.

– Завтра Майя отправляется в Амстердам, чтобы распорядиться кое-каким… имуществом. Я рассчитываю, что это принесет мне еще два миллиона. Гораздо труднее будет собрать оставшиеся деньги.

– То, что вы уже имеете, – это более чем достаточно, – мягко заверил ее полковник.

– У меня есть и другая собственность: автомобили, яхта, этот дом, наконец…

– Я настоятельно рекомендую вам больше ничего не продавать. С четырьмя-пятью миллионами долларов в своем распоряжении вы можете спокойно начинать…

– Торговаться? Пытаться подешевле купить жизнь Иден?

– Диктовать свои условия. Это лучше, чем позволять им манипулировать собой. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они узнали, что вы располагаете такой огромной суммой. Хорошо, что у вас в запасе есть деньги, но, как я уже говорил, мы должны стремиться к тому, чтобы окончательная цифра была значительно меньше. Что-нибудь в районе полумиллиона.

– Если они вообще согласятся вести с нами переговоры.

– Конечно, согласятся. Кроме того, – осторожно добавил де Кордоба, – вам все равно придется искать компромиссное решение, если не удастся собрать эту сумму. Кстати, а ваш бывший муж мог бы помочь?

– Доминик давно уже махнул на Иден рукой.

– Это из-за ее… – Он замялся. Мерседес посмотрела ему в глаза.

– Майя все-таки рассказала об истинной причине ее болезни…

Де Кордоба снова кивнул. Он был рад, что они затронули эту тему.

– Да. Она рассказала мне про героин.

Хотя лицо Мерседес оставалось в тени, ему показалось, что ее щеки тронул легкий румянец.

– Я вам солгала. Это было глупо.

– Вовсе нет, – сочувственно проговорил он. – В таких вещах тяжело признаваться даже самому себе.

– Как вы думаете, а похитители узнают?

– Что она наркоманка? Не представляю, каким образом она смогла бы это скрыть. Они сразу заметят, что у нее абстинентный синдром.

– И что они тогда с ней сделают?

– Если это профессионалы, они ничего не станут делать.

– Неужели даже не постараются достать для нее наркотик?

– Я очень сомневаюсь, что они возьмут на себя такой труд. Зачем им рисковать, давая ей шприцы и небезопасное зелье? Ее пристрастие к наркотикам в конечном итоге ничего не меняет. Если бы она действительно страдала каким-нибудь заболеванием, что дало бы им дополнительное преимущество в силе, тогда это могло бы быть серьезно. Но ничего такого у нее нет. Строго говоря, чем дольше она будет лишена наркотиков, тем лучше для нее же самой.

Губы Мерседес несколько расслабились, стали мягкими и какими-то ранимыми. Кожа ее лица напоминала тонкий, изысканный фарфор.

– Что ж, постараюсь не терять надежду. Но между нами такое безумное расстояние. Она так далеко от меня! Я все не перестаю думать: как там она, бедняжка, переносит все эти мучения? Одна ведь! Некому даже пожалеть ее, успокоить, поддержать. Может быть, ее заперли в какой-нибудь тесной, душной каморке, где даже нет света…

При виде заблестевших на ее черных ресницах слез полковник почувствовал, как у него к горлу подкатывает комок.

– Пожалуйста, прошу вас, не терзайте себя.

– В том, что случилось с Иден, слишком много моей вины. Это я виновата, что она стала наркоманкой. Да, я во всем виновата! Если бы я была хорошей матерью, она бы никогда не пристрастилась к наркотикам. Так что вина полностью лежит на мне!

Он не знал, как ее успокоить. Очень часто родственники похищенных детей изводят себя необоснованными упреками в том, что не смогли уберечь своих чад.

– Мы живем в странные времена, – заговорил де Кордоба. – Не можем найти общего языка с собственными детьми. И тому есть причины. Мы стали меркантильными, спокойно смотрим на творящееся в мире зло. Война в Азии, проблемы нищеты, наркомании… Но то, через что выпало пройти Иден, может изменить ее образ жизни. Причем к лучшему. Может в конце концов вернуть ее в лоно семьи. Такое тоже случается. Жизнь – штука непредсказуемая. Вы со мной согласны?

– Да, – тихо сказала она, – жизнь – штука непредсказуемая. У вас есть дети, полковник?

– Был сын. Он умер совсем еще молодым человеком.

Она обратила на него взор своих черных глаз. Они долго смотрели друг на друга, затем Мерседес тихонько прикоснулась ладонью к его груди.

– Я вам очень благодарна, Хоакин. За ваше терпение.

На мгновение он почувствовал на себе всю силу очарования этой женщины. Его сердце в волнении бешено забилось, а тело заныло в сладостной истоме. Он даже испугался, что она заметит его реакцию.

– Рад вам помочь, – охрипшим голосом проговорил де Кордоба. – Я всей душой желаю, чтобы ваша дочь поскорей вернулась.

Мерседес убрала руку. Но ему казалось, что он все еще чувствует, как через ткань рубашки его обжигает тепло ее ладони.


Тусон


Опять началось. Ее тело охватила дрожь, на коже выступил ледяной пот. Она откинулась на спину. Бешено трясущиеся ноги барабанили по матрасу. Широко раскрытыми глазами она уставилась в потолок.

У нее появилось ощущение, что вся ее плоть отделяется от костей, оставляя лишь голый скелет. Нужно уколоться. Господи, как ей нужно уколоться! Только это могло вернуть ее к жизни.

Дыхание Иден стало прерывистым. Со всех сторон на нее снова начали надвигаться стены. Но сегодня все происходило не совсем так, как всегда. Пожалуй, чуть менее интенсивно. Сначала она даже не обратила на это внимания и, как обычно, вся съежилась. Однако на этот раз приступ определенно был не таким жестоким, а ее страдания – хоть немного, но все же не столь ужасными.

Неимоверным усилием воли она навалилась на стены, изо всех сил стараясь отодвинуть их. Ей показалось, что они поддались. Пусть маленькая, но победа! Чувство страха, тисками сжимавшее горло, немного отпустило.

Иден перевернулась на бок и посмотрела на поднос. Ее тюремщик принес ей миску с воздушными хлопьями, молоко в пластмассовом кувшинчике, пару кусков поджаренного хлеба с маслом и чем-то вроде желе и кружку черного кофе.

Завтрак. Значит, снова утро. Прошел еще один день.

Она крепко зажмурилась, стараясь отогнать от себя мысли о героине.

Я не желаю думать о тебе. Уходи. Оставь меня.

– Уходи, – вслух произнесла она, потом более решительно: – Оставь меня!

Похоже, подействовало. Стены давили уже не так зловеще. Дрожь еще оставалась, но теперь она уже не сотрясала все тело, как прежде. Может быть, он был прав? Может быть, она выздоравливает? Иден старалась не думать о приготовлении дозы, о вонзающейся в вену игле…

Она протянула руку и нерешительно взяла кусок хлеба. Кончиком языка лизнула желеобразную массу. Клубничный джем. Сладкий-пресладкий. Розовый, полупрозрачный, как сердцевина клубники. Она даже смогла за вкусом сахара, консервирующих добавок и Бог знает чего еще различить неповторимый аромат ягоды.

С тех пор как ее притащили сюда, это было первое, что Иден смогла съесть. Она уже отвыкла от вкусовых ощущений.

Этот джем оставил у нее во рту такой нежный и свежий вкус, что она невольно подумала о зелени папоротников, лесной прохладе и шелесте молодых листьев.

Медленно, понемножку, она слизала весь джем с обоих кусков. Ее желудок удивленно заурчал. Оставшийся хлеб намок и выглядел весьма неаппетитно. Иден принялась за присыпанные сахарной пудрой хлопья. Положила несколько штук на язык и подождала, пока слюна размягчит их.

Еще одно приятное полузабытое ощущение. Она принялась жевать, хлопья имели вкус спелых золотистых зерен пшеницы. Она всухомятку съела полмиски, затем добавила молока и доела остальное.

Кофе был очень крепким. Иден не смогла его пить, но сделала несколько глотков воды, затем со вздохом откинулась на подушку. Она чувствовала себя объевшейся и буквально физически ощущала, как ее тело наполняется жизненными силами.

Ну надо же! Она поела! Удивление не покинуло ее даже после того, как минут через десять ей вновь стало плохо.


Когда вечером он принес ей ужин, то заметил, что и днем она тоже немного поела: яйцо и кусочек бекона. Иден сидела на кровати лицом к двери. Выглядела она больной, но, по крайней мере, уже не умирающей. Джоулу показалось, что она поджидала его.

Как только он поставил принесенный поднос с едой, Иден подняла закованные в кандалы руки.

– Пожалуйста… – проговорила она.

За последние несколько дней это было первое произнесенное ею слово. Он подозрительно уставился на нее.

– Что?

– Сними их.

– Нельзя.

– Почему нельзя? – робко спросила она. – Ты только посмотри, что они делают с моими руками. У меня уже кожа содрана до крови. – Иден показала ему покрасневшие запястья. – Это же бесчеловечно так обращаться со мной.

– Ты останешься в наручниках, – отрезал Джоул.

– Но почему?

Он ничего не ответил. Она в упор смотрела на него широко раскрытыми глазами, которые сейчас стали явно ярче и чище, чем были раньше.

Под этим взглядом он почувствовал себя неловко. Надо прекращать входить в ее каморку. Надо вернуться к первоначально задуманному плану и подавать ей еду через маленькое окошечко в двери. Он ведь стал входить к ней только потому, что она была очень больна. Теперь она начала поправляться, и он не желал ее больше видеть.

– Тебе не нужны эти наручники, – пыталась убедить его Иден. – Ты ведь запираешь меня на замок. Я никуда не убегу. Ты что, боишься, что я подкараулю тебя за дверью и придушу куском туалетной бумаги?

Он поднял с пола поднос с остатками обеда.

– Как ты можешь держать меня на цепи, словно дикого зверя? – Иден свирепо сверкала на него глазами, ее хрупкое тело била дрожь. – Ты меня уже и человеком-то не считаешь, да?

Джоулом снова овладела подозрительность. Он спрашивал себя, сумела ли она достаточно хорошо разглядеть его, чтобы быть в состоянии впоследствии описать его внешность или узнать при встрече.



– Так будет лучше для нас обоих, – монотонным голосом проговорил он.

Иден заскрежетала зубами.

– Да что я тебе сделаю? Сломаю руку? Я же вешу не больше девяноста фунтов! Ты-то, поди, раза в два тяжелее. А какой у тебя рост? Шесть футов и три дюйма? Или даже шесть и четыре?

Его захлестнула злость. Эта маленькая стерва уже слышала его голос. Теперь она точно определила его рост и вес. Какой же он идиот! Он повернулся к двери.

– Ты просто мерзкий сукин сын! – в ее глазах стояли слезы, губы дрожали. – Ты мерзкий, отвратительный, бессердечный сукин сын…

Он вышел и захлопнул за собой дверь. Иден осталась сидеть, таращась заплаканными глазами на обитую железом дверь.

«Интересно, станет ли отец торговаться?» При этой мысли она почувствовала, как ее охватывает приступ бешенства.

Папа, мать твою, только не торгуйся. Умоляю тебя, не жмись. Просто заплати ему, сколько он просит, и поскорее вытащи меня отсюда.


Коста-Брава


– Извини, что так все получилось, – прошептала Майя.

– Не стоит извиняться, – мягко сказала Мерседес.

– Я так старалась…

– Ты сделала, что могла.

– Но я подвела тебя!

– Перестань.

Они сидели на кровати в лучах заходящего солнца. На полу стоял еще не распакованный чемодан Майи.

То, что алмазы и рисунки принесли каких-то жалких полмиллиона долларов, явилось для них горьким разочарованием. Однако Мерседес это не слишком удивило. Она давным-давно усвоила простую истину: когда ты покупаешь товар, он имеет одну цену, а когда продаешь, совсем другую.

Но, по крайней мере, теперь она могла распоряжаться деньгами, которые Майя поместила на счет в швейцарском банке.

– Это мне надо извиняться за то, что я послала тебя с таким дурацким поручением. – Она ласково убрала прядь волос с лица подруги. Бархатные карие глаза Майи были полны слез. – Не надо плакать. Давай больше не будем об этом вспоминать. Деньги ничто. Достану где-нибудь.

– А сколько еще тебе не хватает?

– Если даже я воспользуюсь миллионом, который предложил мне Джерард, – больше пяти миллионов.

– Боже милостливый, так много! Так много. Где же ты их возьмешь?

– У меня еще есть вилла, собственность. Я уже разговаривала с агентом. Все это будет выставлено на продажу. И дом, и земля. И картины. И ковры. И мебель. Но потребуется время. И распродавать придется по заниженным ценам, – с горечью добавила она. – Мы уже видели, что получилось с алмазами и рисунками, а ведь подобные вещи реализовать проще простого.

– Другого выхода нет?

Мерседес печально покачала головой.

– Нет.

– Остается только Доминик, – осторожно произнесла Майя.

– Да.

– Он даже ни разу не позвонил, с тех пор как нам прислали окровавленный локон Иден…

– Ни разу.

Майя посмотрела на лицо Мерседес. Оно было словно маска. Узкий прямой нос и неподвижный рот выглядели почти суровыми. Только в загадочных черных глазах застыла боль. Казалось, за прошедшую неделю в ее волосах прибавилось серебряных прядей.

– Тебе придется обратится к нему, – тихо сказала Майя. – Ничего не поделаешь.


Полковник де Кордоба всегда отличался чутким сном. Звонок стоящего возле его кровати телефона разбудил его мгновенно. Он включил свет, нажал на кнопку записи подсоединенного к телефонному аппарату магнитофона и схватил трубку.

– Digame?[2]

Последовала пауза, наполненная характерным для дальних линий связи потрескиванием. Затем хрипловатый голос произнес по-английски с американским акцентом:

– Позови Мерседес Эдуард.

Де Кордоба почувствовал, как у него вдруг забилось сердце. Он услышал легкий щелчок – это в своей спальне сняла трубку Мерседес – и, чуть наклонившись вперед, убедился, что магнитофон работает нормально.

– Сеньоры Эдуарды сейчас нет, – произнес полковник. – А кто ее спрашивает?

– Для меня она всегда есть, – заявил голос. – Я тот, кто выкрал ее девчонку. Передай ей трубку.

Де Кордоба на несколько секунд замолчал, давая Мерседес возможность заговорить, если она сочтет это нужным.

– Я сказал: передай ей трубку! – Голос на другом конце линии повысился до крика.

Де Кордоба выждал еще одну паузу, предоставляя Мерседес возможность ответить. Когда она и на этот раз промолчала, он снова, тщательно подбирая слова, включился в разговор:

– Мое имя Хоакин де Кордоба. – Его голос звучал как-то неестественно, натянуто. – Я являюсь официальным представителем сеньоры Эдуард и имею все полномочия вести переговоры от ее имени…

– Пошел ты в жопу! – вне себя от бешенства заорал звонивший. – В гробу я видал твои полномочия! Я буду говорить только лично с ней. Давай сюда эту суку! Немедленно!

Мерседес продолжала молчать.

– Пожалуйста, успокойтесь, – как можно мягче проговорил полковник. – Прежде всего нам необходимо получить доказательства того, что Иден действительно у вас и что она жива и здорова и находится в безопасности…

– Она не находится в безопасности! Я ее, стерву, на куски изрежу! – Голос дрожал от возбуждения. Де Кордоба слушал, нервно покусывая губу. – Через пятнадцать минут я перезвоню снова. Если вместо Мерседес Эдуард трубку возьмет кто-нибудь другой, вы ни обо мне, ни о девчонке больше никогда не услышите!

Линия разъединилась. Какое-то время де Кордоба неподвижно сидел, затем нагнулся и выключил магнитофон. Он взглянул на стоявшие на столике часы. Было три пятнадцать утра. Почти над всей территорией Америки – ранний вечер.

– Что вы думаете делать? – спросил он в телефонную трубку.

– Иду к вам, – ответила Мерседес.

Он поднялся и, запахнув халат, направился в ванную. Расчесывая волосы и глядя на отражающееся в зеркале болезненно-бледное усталое лицо, он буквально чувствовал, как повышается содержание адреналина в крови. Итак, началось. Они наконец вступили в контакт. Он взял из буфета бутылку виски и налил три бокала.

Немного погодя пришли Мерседес и Майя. Первая была одета в шелковый пеньюар, вторая в дорожный костюм.

– Ну вот и дождались, – сказал Мерседес полковник и поцеловал ее в обе благоухающие ароматом дорогих духов щеки. Он передал дамам виски, затем, приподняв свой бокал, торжественно провозгласил: – За скорое и успешное решение всех наших проблем.

Он включил только что сделанную магнитофонную запись. Они прослушали ее, затаив дыхание. От грубых фраз, прозвучавших из динамика, лицо Майи сделалось напряженным, однако Мерседес, казалось, сохраняла ледяное спокойствие, словно неприкрытое хамство и свирепый тон угроз ее совершенно не тронули. Без косметики ее лицо выглядело на удивление молодым, а кожа гладкой и мягкой. Ни губы, ни руки у нее не дрожали.

Она села на кровать де Кордобы – поближе к телефону.

– Повторить, как нужно держаться во время разговора? – спросил полковник.

– Не надо. Я помню, что я должна сказать.

– Отлично. Главное, твердо придерживайтесь линии, которую мы с вами выработали. Не позволяйте им запугать себя угрозами. Не обращайте внимания на их обещания расправиться с Иден. Все это – лишь способ давления на вас. Вы поняли?

– Да.

– Они с самого начала попытаются установить над вами контроль. Попытаются приказывать вам, навязывать вам свои условия. Вы должны показать, что запугать вас им не удастся…

– Я знаю, как я должна себя вести, Хоакин. – Неожиданно Мерседес протянула руку и дотронулась до локтя де Кордобы, словно это его, а не ее нужно было сейчас успокаивать. – Не беспокойтесь. Я умею вести подобные переговоры.

– Не сомневаюсь, – с чуть заметной улыбкой произнес полковник.

– Он показался мне таким… неуравновешенным. Таким возбужденным, – впервые подала голос Майя. – А что, если он какой-нибудь псих?

– Просто он на взводе. В настоящий момент нервы у них напряжены не меньше, чем у нас, – возразил де Кордоба. – Преступники настроены крайне агрессивно. Это совершенно стандартное поведение в подобных ситуациях. Сначала грубые угрозы, пересыпаемые грязной бранью. Их цель – застращать вас, вывести из равновесия. Потом они познакомятся с вами поближе и в конце концов станут терять терпение и сами испугаются. Так что относитесь к их словам как можно спокойнее.

– Я так и сделаю, – сухо сказала Мерседес.

– Позже мы несколько раз прослушаем магнитофонную запись вашего разговора и тогда посмотрим, может быть, это даст нам дополнительную информацию об их намерениях. А сейчас мы должны сосредоточиться на предстоящем звонке. И прошу вас, Мерседес, не теряйте самообладания, услышав площадную брань.

– Не буду. – Она сделала маленький глоток виски и установила магнитофон в режим одновременного воспроизведения записи, чтобы все присутствующие могли слышать обоих участников телефонного разговора. Затем посмотрела на часы.

– Осталось пять минут, если, конечно, он будет пунктуален.

Они молча принялись ждать.

В огромном доме было тихо, как в гробнице. Даже шорохи ночи не проникали внутрь сквозь плотно закрытые двойные рамы окон. Де Кордоба не сводил глаз с Мерседес. Под пеньюаром угадывались изящные формы ее обнаженного тела. Она сбросила тапочек с одной ноги. У нее была маленькая ступня с ровными тонкими пальцами и безукоризненно ухоженными ноготками, покрытыми таким же, как и на руках, бледно-розовым лаком.

Ее лицо не выражало никаких эмоций, взгляд был рассеян. Де Кордоба подумал, что, наверное, ему следовало написать для Мерседес нечто вроде памятки, чтобы во время разговора с преступниками она ничего не забыла. Оставалось надеяться, что она все сделает как надо. Ему было искренне жаль, что он не может вместо нее ответить на телефонный звонок. Конечно, они сразу же постараются запугать ее. Потому-то они и настояли на разговоре с ней, чтобы продемонстрировать свою жестокость.

Впрочем, возможно, было бы лучше, если бы она вышла из себя. Тем самым показав, что она действительно стремится к сотрудничеству. В чем-то это многое упростило бы. Они бы тогда поверили в ее искренность…

Когда раздался звонок, Майя даже подпрыгнула от неожиданности. Мерседес включила магнитофон и сняла трубку.

– Мерседес Эдуард у телефона, – сказала она по-английски с легким акцентом. Ответа не последовало – Я слушаю!

Сквозь шорох помех до нее донесся злой, хриплый голос:

– У меня твоя дочь. Мерседес.

– Правда? – Она сохраняла полное спокойствие. – Будьте добры, передайте ей трубку.

– Ах, передать ей трубку? – На линии послышался какой-то треск, являвшийся, скорее всего, смехом преступника. – Это будет дорого тебе стоить. Раздобыла деньги?

– Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, – хладнокровно проговорила она. – Я не собираюсь ни о чем с вами договариваться до тех пор, пока не получу доказательства того, что моя дочь жива и здорова.

– Могу дать тебе послушать, как она визжит. – Они уловили в его голосе нотки раздражения. – Такое доказательство ты хочешь получить?

– Нет, – ледяным голосом спокойно сказала Мерседес. – Мне нужно что-нибудь более определенное. Я хочу быть уверена, что Иден действительно находится у вас и что она жива. Когда моей дочери было пять лет, я подарила ей ее первого коня. Спросите у нее, как его звали и какой он был породы. И еще, мне необходимо дать вам какое-нибудь имя, чтобы впредь точно знать, что я имею дело именно с вами. С этого момента вы будете называть себя Полом.

– Ты спятила? – голос в трубке стал повышаться. – Кто, по-твоему, диктует здесь условия?

– Никто. Позвоните мне снова, когда получите ответы на два мои вопроса. И не забудьте – ваше имя Пол.

– Ах ты сука! Да я могу сделать с ней все, что захочу. Все! Ты меня слышишь? – Его дыхание стало прерывистым. – Я могу заморить ее голодом. Могу избить. Могу изнасиловать!

Де Кордоба заметил, как голые пальцы ноги Мерседес с силой ткнулись в мягкий ворс ковра.

– А захочу – прирежу! Вспорю ей…

Она с размаху грохнула трубку на рычаги телефонного аппарата, прерывая поток истерических угроз. Теперь ее руки слегка дрожали.

– О, Боже – прошептала Майя, невольно вскакивая на ноги. – Мерче, ты что наделала?

– Вы поступили рискованно, – сухо сказал де Кордоба. – Надо было дать ему успокоиться.

– Бесполезно, – проговорила Мерседес. – Он не хотел успокаиваться. Вы же слышали, какой у него был голос.

– Но ты его спровоцировала. – Лицо Майи все еще оставалось бледным.

– Я просто дала ему понять, что меня не так-то просто запутать. – Она устало посмотрела на своих собеседников. – Мне даже кажется, что это для него важнее, чем получить деньги. – Ее взгляд остановился на полковнике. – Он ни слова не сказал о ее ломке. Вы заметили?

– Да, – кивнул тот.

– Очевидно, они еще не догадались, – предположила Майя.

– Очевидно. – Помолчав немного, Мерседес встала. – Я иду спать.

– Он может позвонить снова, – сказал де Кордоба.

– Не думаю. Скорее всего, он выждет некоторое время, чтобы таким образом наказать меня. Но в конце концов сделает все так, как я ему велела.

– А разве вы не желаете прослушать пленку?

– Если хотите, слушайте сами, а я уже наслушалась. Потрясенный ее самообладанием, де Кордоба распахнул перед ней дверь.

– Вы держались молодцом, – проговорил он на прощание. – Просто молодцом.

Она грустно улыбнулась.

– Иден все-таки моя дочь.

Аргентинец притворил дверь своей спальни. После ухода женщин в комнате остался нежный аромат их духов. Полковник подошел к магнитофону, перемотал пленку и стал вслушиваться в хрипловатый голос.

Речь звонившего показалась ему достаточно грамотной, хотя он не был знатоком североамериканских наречий. Голос был сильный, молодой, уверенный, даже властный. Но в нем чувствовались какие-то зловещие, вибрирующие интонации, отчего у де Кордобы зашевелились волосы на затылке.

… Могу изнасиловать! А захочу – прирежу! Вспорю ей…

Он прослушивал запись снова и снова. И все больше поражался ледяному спокойствию Мерседес. В отличие от нее, его собственный голос во время первого разговора звучал неуверенно и нервно.

Что касается голоса преступника, то здесь сомнений не могло быть: в нем ясно угадывалось одно чувство – ненависть.

Ему стало не по себе, и он потянулся за бутылкой виски.


Тусон


Черные прорези капюшона злобно уставились на Иден. Она физически ощущала, что с приходом ее тюремщика крохотная каморка заполнилась бешеной яростью, в воздухе витала угроза.

– Твой первый конь. Как его звали?

– Мой первый конь? – обалдело повторила она.

– Как звали твоего первого коня? – В своем капюшоне он был похож на средневекового палача. На сжатых в кулаки руках проступили вены. – И какой он был породы? Отвечай! Живо!

С минуту она в недоумении смотрела на него, затем у нее с такой силой забилось сердце, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

– Им нужны доказательства, что я жива! Я скоро буду свободна?

– Отвечай на мои вопросы.

– Его звали Элфи. Элфи! Шетлендец! Бурый с белым, пегий… – затараторила Иден. – Это они просили тебя выяснить? Они согласились заплатить? Ты только скажи мне…

– Твоя мамаша – хитрая стерва, – буркнул он. Затем вытащил из кармана крошечный магнитофон и сел на кровать. – Она думает, что я ее обманываю. Так что тебе придется передать ей маленькое послание.

– Моя мама?!

– Скажешь ей, чтобы не умничала. И еще скажешь как тебе здесь плохо. Думаю, тебе ясно, что я имею в виду.

Совершенно ошеломленная, Иден тупо уставилась на него.

– Ты «трясешь» мою мать? Не отца? – Она ничего не понимала – Но почему ее, а не его? У него же гораздо больше денег! – Ее глаза округлились. – И сколько же ты просишь?

Он несколько секунд помолчал, потом сказал.

– Десять миллионов долларов. Иден чуть не лишилась дара речи.

– Десять миллионов? Идиот! Да она в жизни не наберет столько денег!

– Ты лучше молись, чтобы она все-таки набрала их. А сейчас заткнись и приготовься передать своей мамочке привет. У тебя десять секунд на все послание. Десять секунд. Поняла? Скажи ей, как тебе хочется выбраться отсюда и чтобы она больше не шутила со мной. И помни: чем усерднее ты будешь со мной сотрудничать, тем быстрее попадешь домой.

– Нет!

Он включил магнитофон и поднес микрофон к ее губам.

– Десять секунд. Начинай!

Иден вытаращилась на микрофон. Ей даже в голову не приходило, что этот человек будет требовать деньги с ее матери. Она всегда была уверена, что объектом вымогательства был отец. Впервые за последние дни она почувствовала, как в ней закипает бессильная ярость.

– Я не стану этого делать, – качая головой, чуть слышно произнесла Иден.

– Хочешь, чтобы я сделал тебе больно?

– Мне плевать Я не буду тебе помогать.

Он медленно опустил микрофон и со зловещим спокойствием сказал:

– Либо мы сделаем это без лишних осложнений, либо мне придется применить силу. Но мы все равно сделаем это. Если ты собираешься заставить меня быть грубым, я буду грубым. Так что говори.

– Нет.

Он ткнул микрофон ей под нос.

– Говори!

– Не буду, – прошептала Иден и, отворачивая голову, прижалась к стене.

Он рванул ее на себя Непроизвольно вскрикнув, она попыталась скатиться с кровати.

– Говори же! – Он с пугающей силой сдавил ей руку. Она завизжала. – Скажи ей, как ты ее любишь.

– Нет! Пошел ты в задницу! Не дождешься!

– Значит, ты предпочитаешь, чтобы я был грубым?

– Ты мне отвратителен, – вырываясь, прошипела Идеен.

Он стал выворачивать ей руку. Ее плечо пронзила мучительная боль. Она закричала.

Он снова поднес к ее губам микрофон.

– Так скажи же своей матери, чтобы она забрала тебя отсюда. – Иден чувствовала его горячее дыхание возле своего уха. – Проси ее спасти тебя!

– Нет, – все так же чуть слышно прошептала она. Он резко дернул ее вывернутую руку. Боль в плече сделалась невыносимой. Иден застонала.

– Проси, – как безумный рычал ее мучитель. – Она ведь тебя, суку, так любит! Умоляй же ее!

Сцепив зубы, Иден затрясла головой. Он принялся еще сильнее выкручивать ее руку. Она почувствовала как вытягиваются связки сухожилий, как кость выворачивается из сустава. В глазах потемнело. И вдруг в ней что-то оборвалось.

– Мама! – зарыдала она – Прошу тебя, мама! Забери меня отсюда! Пожалуйста! Я тебя умоляю! Мама!

Он отпустил ее. Иден сжалась в комок, словно зародыш в утробе. Ее травмированная рука безжизненно свесилась с кровати. Боль разлилась по всему телу, плечо занемело. Она беззвучно заплакала.

Его била крупная дрожь. Трясущимися пальцами он с трудом перемотал пленку немного назад, затем нажал кнопку воспроизведения записи. Иден услышала свой собственный голос, с металлическим призвуком воющий из магнитофона.

Он поднялся, сверху вниз взглянул на нее и, с трудом переводя дыхание, произнес:

– Я не хотел делать тебе больно.

Затем вышел и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Прижав к себе покалеченную левую руку, она неподвижным взглядом уставилась на металлическую дверь. Должно быть, он как раз сейчас ведет переговоры с матерью, иначе зачем ему понадобилось записывать ее голос?

Вокруг стояла мертвая тишина. Неужели все это произошло на самом деле? Или это был лишь сон, галлюцинация, вызванная одиночеством? Сколько времени она уже здесь? Месяц? Нет, конечно же, гораздо меньше. Но ее прошлое уже начало исчезать из ее сознания. Ей все труднее становилось вспомнить то время, когда она была свободной, а не прикованной цепью к кровати. Ее жизнь сжалась до размеров этой каменной клетки в темном подвале.

Десять миллионов долларов. Такую сумму даже трудно вообразить. У мамы не останется ни цента, если она заплатит эти деньги. Чувство вины, как гигантская ворона, распростерло над Иден свои крылья. Всю жизнь она доставляла маме одни только неприятности. А сколько страданий она ей причинила! Уже столько лет их отношения черт знает на что похожи!

Внезапная тупая боль в желудке заставила Иден скорчиться. Испытывая страшные муки, она схватилась за живот. Боль усилилась. Судорожно пытаясь сделать вдох, Иден уткнулась головой в колени. Может быть, снова начиналась ломка?

Ее желание уколоться вдруг стало совершенно непреодолимым. Уже несколько часов, а может, дней ей успешно удавалось справляться с ним. И вот теперь каждый ее нерв превратился в разверстый рот, алчущий героина. Тело Иден вытянулось в струнку, словно у нее одновременно свело все мышцы, физическая боль переросла во всеобщую агонию, охватившую все ее существо.

Господи, как ей хотелось сейчас ввести себе дозу! Она жаждала этого с одержимостью потерявшего рассудок человека.

Она была крохотным, тускло мерцающим огоньком в безбрежном океане непроглядной пустоты. Эта вселенская пустота подавляла ее, звенела вокруг, как бесконечность одиночества и вины. Ее собственные желания уже ничего не значили. Ее душа обнажилась. Стала беззащитной.

Ей хотелось спрятаться, забыться в наркотическом дурмане. Хотелось ощутить себя в теплых, ласкающих, любящих объятиях, способных отвести от нее боль и защитить от тоски одиночества и страха смерти. Ей хотелось снова испытать блаженство наслаждений и безмятежность парения в ослепительной белизне героинового кайфа.

Подобно изгнаннице из рая, она закрыла ладонями лицо и так отчаянно, так надрывно зарыдала, словно у нее вот-вот разорвется сердце.


Немного погодя она взглянула на стоящий рядом с кроватью поднос. Кувшин был доверху полон воды. Иден вдруг почувствовала, что не может больше выносить свою собственную грязь. Она заставила себя подняться, неловко стянула джинсы и трусики и через голову сняла футболку.

Браслеты наручников, сковавших ее запястья, были соединены длинной цепью, продетой через железную раму кровати, так что Иден пришлось оставить свою футболку висящей на этой цепи. Раздевшись наконец, она села на краешек кровати, подняла с пола кувшин и зачерпнула полную пригоршню воды.

Сначала она сполоснула лицо, потом подмылась. Господи, ну хоть бы кусочек мыла! От холодной воды у нее по телу побежали мурашки. Под бледной, покрытой пупырышками кожей проступали тонкие кости. Словно чьи-то живые мощи. Мокрой рукой она протерла живот, груди, подмышки, шею… Почувствовала себя свежее и чище.

Затем вытерлась измятой простыней и в оставшейся воде простирнула трусики. Не Бог весть какой туалет, но ей сразу стало гораздо лучше.

Встряхнув простыню, она повесила ее на спинку кровати сушиться, после чего надела футболку и влажные трусики. Ей не хотелось, чтобы ее тюремщик застал ее голой. Однако джинсы пока надевать не стала, решив прежде немного просохнуть.

Всегда тепловатый воздух ее крохотной каморки теперь казался прохладным. Утомленная этой простой процедурой, она без сил откинулась на спину, чувствуя, как постепенно расслабляется тело. Все то время, что она принимала наркотики, Иден почти не видела снов. Только когда она вводила себе очередную дозу героина, ей что-то грезилось, сами же сны были черными и мрачными как могила. Но здесь, в этом душном подвале, ей снова стали сниться сны, причем настолько яркие и реалистичные, что порой пугали ее.

Что только ей ни снилось! Преследующие ее чудовища. Картины из далекого детства, надолго оставлявшие в душе сладкий осадок. Иногда сны были совершенно лишены всякого смысла и, как только она просыпалась, сразу забывались.

Вот и сейчас, едва Иден уснула, ей стал сниться сон. Сначала он был довольно странный: она видела женщину, которая – она это знала – была ее бабушкой, хотя со своей бабушкой она не только ни разу не встречалась, но даже не держала в руках ее фотографию. То, что она видела, был образ, родившийся в ее воображении на основе давным-давно услышанных от матери рассказов. Иден снились мягкие, добрые глаза и черные волосы, она слышала тихий, спокойный голос, говорящий по-испански.

Потом ей приснился конь, которого когда-то купила для нее мать. Она скакала по кругу в лучах горячего средиземноморского солнца. Одно за другим она безукоризненно брала препятствия, паря над ними подобно птице. Вот она спрыгивает с коня и бросается в распростертые объятия матери. Взгляд темных глаз мамы теплый и ласковый. Иден прижимается к ней, и сразу становится совсем юной, и растворяется в безбрежном море материнской любви, которую она отвергла много лет назад.

И вдруг сон меняется.

Она дома. Но происходит что-то ужасное.

Она закована в цепи, тяжелые, холодные, не позволяющие ей пошевелить ни рукой, ни ногой.

Мама и папа находятся рядом. Но они не видят ее. И не слышат, что она зовет их.

Они ссорятся. Лицо мамы бледное и напряженное и Иден знает, что между родителями происходит один из самых ужасных скандалов. Папа выкрикивает страшные, отвратительные слова. Слова про маму.

Иден хочет заткнуть уши, но цепи крепко держат ее руки.

Наконец папа замечает ее и подходит. Она видит, что у него между ног устрашающе торчит вставший член.

Но не это заставляет ее закричать. А то, что он говорит. Губы его шевелятся, и с них слетают омерзительные слова. Бессмысленные, бредовые, злые. От них начинают рушиться стены и потолок. И ей некуда спрятаться. И дом разваливается.

Иден кричит, стараясь заглушить слова отца, чтобы остановить разрушение дома и не дать его обломкам задавить их всех. Она точно знает, что, если сможет перекричать папу они спасутся, и кричит изо всех сил так, что в груди становится нестерпимо больно и уши закладывает от этого крика…

Иден проснулась вся в холодном поту, сидящей на железной кровати. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

– Я что, кричала? – задыхаясь, задала она неизвестно к кому обращенный вопрос.

Увы, цепи были настоящие. Но серые стены не рухнули. Потрясенная, под впечатлением от только что увиденного кошмара, она обессиленно повалилась на бок и уткнулась лицом в подушку.


Санта-Барбара


Доминик ван Бюрен в одиночестве сидел возле бассейна. Слуга принес ему телефон. Он взял трубку.

– Алло?

– Доминик, это Мерседес.

– Мерседес? – Он положил обе ноги на стоящий рядом стул и уставился на свои мокасины из белой кожи. – Привет. Как дела? Что-нибудь новенькое про Иден?

– А тебя это волнует? – Он услышал в ее голосе нотки горечи и чуть заметно улыбнулся. – За целую неделю ты даже ни разу не потрудился позвонить.

– Мне казалось, ты и без меня прекрасно справляешься. Так что нового? Еще одна посылка с окровавленным локоном?

– Похитители Иден связывались со мной по телефону.

– Вот как? И с какой целью?

– Чтобы припугнуть. Я потребовала от них представить доказательства, что Иден жива, прежде чем продолжать переговоры.

– Жива? Это в тебе говорит испанская кровь. Конечно же, Иден жива. Она сама и устроила весь этот спектакль.

– Это не спектакль.

– Что ж, можешь оставаться при своем мнении. А я останусь при своем.

– Доминик, я разговаривала с человеком, в чьих руках она находится. – Голос Мерседес звучал натянуто. – Иден в смертельной опасности. Если мы не придем ей на помощь, нам ее уже никогда не увидеть.

– Чушь. Тебя просто дурят.

– Неужели ты не понимаешь, что Иден не способна на такое?

– Иден способна на все, – засмеялся он. – Вот уж никогда бы не подумал, что именно ты попадешься на такую очевидную уловку! Да-а, видно, ты теряешь хватку. Раз ты так уверена, что это не розыгрыш, обратись в полицию.

– Нет! Никакой полиции.

– Что, будешь платить? Ты действительно собираешься послать десять миллионов «зеленых» неизвестному человеку, который заявляет, что украл Иден?

– Другого выхода я не вижу. В отличие от тебя я не верю, что это розыгрыш или обман. Напротив, я считаю, что Иден на самом деле похитили. Они пригрозили, что будут пытать ее, Доминик. И я уверена, что, если мы не заплатим деньги или обратимся в полицию, они исполнят свою угрозу.

– Ты так думаешь? Ну, тогда отстегни им десять «лимонов», дорогая, и пусть твоя душа будет спокойна.

– Это не так-то просто, Доминик.

– Готов поспорить, это очень даже трудно. Вполне возможно, ее устроили бы и десять тысяч. В конце концов, на такие «бабки» она могла бы прокайфовать несколько месяцев.

– Ты знаешь, о чем я хочу тебя попросить…

– О да. Ты хочешь, чтобы я выбросил коту под хвост пару-тройку миллионов долларов. Вот чего ты от меня хочешь.

– Я прошу тебя лишь одолжить мне эти деньги. – Чувствовалось, что Мерседес произносит слова сцепив зубы. – Я гарантирую, что верну их.

– Как?

– Доминик. Ну пожалуйста.

– А тебе не кажется странным, – резко сказал ван Бюрен, – что они требуют деньги у тебя, а не у меня? Это смахивает на то, что они не надеются, что я попадусь на их удочку. Или, что они решили тебя наказать. А?

– Все может быть, – спокойно проговорила Мерседес.

– Это верно. И, кроме того, если ты решишься им заплатить, тебя ждет финансовый крах. И Иден выиграет свою грязную игру.

– Доминик, ты не можешь притворяться, что считаешь все происходящее обманом. Да, Иден никогда не была идеальным ребенком. Но, в таком случае, и мы никогда не были идеальными родителями. У нее было очень мало шансов обрести…

– Нет, Мерседес. Нет. Мне надоело посыпать себе голову пеплом. Правда состоит в том, что ты никак не хочешь признать, что она дрянь. Такой уж она родилась.

– Как ты можешь так говорить! Это гнусно!

– Да?

Между ними повисла тишина.

– Можешь придерживаться какого угодно мнения о природе поведения Иден, – усталым голосом сказала, наконец Мерседес, – но факт остается фактом: если она действительно похищена и я не заплачу деньги, они начнут издеваться над ней. И в конце концов убьют. Можешь ты это понять?

– Пусть так, Мерседес. А я обожаю свой дом и свой образ жизни. И до Иден мне больше нет дела. Я не собираюсь рисковать своей финансовой безопасностью ради того, что наверняка является всего лишь злобной выходкой этой испорченной девчонки.

– Финансовой безопасностью? Это тебя волнует?

– О да. И очень сильно. Но, раз уж мы заговорили о семейных ценностях, позволь мне сказать тебе одну вещь. – В нем, словно червь, зашевелилась злость. – Коль уж Иден по своей воле прыгнула в воду, пусть сама и выплывает. Предоставь ей возможность хоть раз без нашей помощи выкарабкаться из ситуации, в которой она оказалась.

– Да как она сможет выкарабкаться?

– Это ее проблема. Конечно, если хочешь, можешь заплатить выкуп. Только не проси у меня денег. Ни цента. Я даже слышать об этом ничего не желаю. И это мое последнее слово – Ван Бюрен раздраженно бросил трубку.

Он потер живот. От этого звонка у него снова разыгралась язва, вызвав ощущение ползающих в желудке червяков, которые постепенно подбираются к пищеводу. Проклятая Мерседес! Проклятая Иден! Чуть жизнь ему не загубили.

Доминик быстрым шагом направился в дом. Зайдя в свой кабинет, открыл сейф.

Он высыпал на стол щепотку кокаина, разделил порошок на несколько ровных полосок и ловко втянул его сначала в одну ноздрю, потом в другую. Вскоре настроение стало вновь подниматься. Откинувшись на спинку кресла, он принялся ловить блаженный кайф.

На кой черт забивать себе голову всякой ерундой? Доминик посмотрел в окно. Ласковый ветерок чуть заметно колыхал верхушки пальм и вызывал легкую рябь на неподвижной поверхности бассейна. Вечер был свеж. Утомленное солнце медленно тонуло в морских волнах. Красота.


Коста-Брава


Следующий звонок раздался поздно ночью в четверг. Хоакин де Кордоба в своей спальне и Мерседес в кабинете подняли трубки одновременно. Как и прежде, полковник ответил первым.

– Хоакин де Кордоба слушает. Кто говорит?

– Позови женщину, – произнес уже знакомый хрипловатый голос.

На этот раз Мерседес не заставила себя ждать.

– Мерседес Эдуард у аппарата. Кто меня спрашивает?

– Пол. Коня звали Элфи. Порода – шетлендский пони.

– Да. – От облегчения у нее слегка запершило в горле. – Д-да, да, все верно.

– А чтобы окончательно развеять твои сомнения, – холодно продолжил голос в трубке, – у меня есть для тебя маленькое послание от самой Иден.

Они услышали крик неподдельной боли, затем горестные рыдания Иден: «Мама! Прошу тебя, мама! Забери меня отсюда! Пожалуйста! Я тебя умоляю! Мама!»

Рыдания резко оборвались.

– Идеен! – Внезапно от ее героической выдержки, самоконтроля, эмоциональной стойкости не осталось и следа. Сидевший на своей кровати де Кордоба услышал, как дрогнул ее голос и она закричала:

– Не мучьте ее! Пожалуйста! Вы не должны делать ей больно!

Аргентинец, насупившись, уставился неподвижным взором в ковер. Повисла пауза. Слезы Мерседес были горькими, полными отчаяния. Ей потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться.

– Пожалуйста… – наконец прошептала она. Иден ведь ничего дурного вам не сделала… Умоляю, не заставляйте ее страдать.

– Я поступлю с ней так, как мне заблагорассудится. Она моя, – торжествующим голосом заявил преступник. – Она полностью в моих руках.

– Да, да…

– Ей пришлось поплакать из-за того, что ты начала умничать со мной.

– Мне необходимо было знать…

– Если захочу я могу превратить жизнь твоей дочери в ад. Надеюсь, теперь ты это понимаешь?

– Да. Я понимаю. Я все понимаю, – поспешила заверить его Мерседес.

– У тебя есть только один способ быть уверенной, что ей ничего не грозит: делать, как я приказываю. Точно в соответствии с моим письмом.

– Хорошо, хорошо. Я все исполню…

– Станешь сотрудничать со мной, и с ней ничего не случится. А начнешь умничать – она кровью умоется. Поняла?

– Да, поняла.

– Если мне снова придется причинить ей боль, виновата в этом будешь ты. Опять.

– Я буду, буду сотрудничать! Я хочу, чтобы Иден вернулась домой. Поверьте мне. – «Притворяется или нет, – подумал де Кордоба, – но отчаяние она изображает мастерски». В ее голосе не осталось и намека на высокомерную холодность прошлого раза. Безропотная покорность должна была заставить преступника несколько расслабиться.

– Полиция прослушивает наш разговор?

– Нет, клянусь вам. Ни здесь, ни в Калифорнии полиции ничего не известно.

– Впрочем, это не имеет значения. Деньги достала?

– Я стараюсь. Я изо всех сил стараюсь. Но это очень трудно. Почти невозможно.

Голос в трубке снова сделался злобным:

– Ты что, хочешь, чтобы я отрезал у твоей дочери палец?

– Но я не могу так быстро собрать такую кучу денег!

– Не лги мне! Деньги у тебя есть.

– Вы ошибаетесь. Почему вы считаете меня богатой? Это не так. Вы требуете слишком много. Я просто не знаю, где взять столько денег.

– Продай дом!

– Я уже продаю все, что только могу… – Голос ее задрожал, став еще более взволнованным и умоляющим. – Пожалуйста, ради Иден, выслушайте меня. Я могу отдать вам все деньги, которые мне уже удалось собрать. Это огромная сумма. Возьмите их. И отпустите мою дочь. Возможно, вам слишком долго придется ждать, пока я хоть что-то еще наберу, если мне вообще это удастся.

– Окончательная цифра – десять миллионов. И ни центом меньше.

– Да чтобы набрать такую сумму мне потребуются годы!

– Господи! – взорвался человек на другом конце линии. Теперь он буквально визжал в трубку: – Ты хоть понимаешь, что жизнь твоей дочери висит на волоске? Что же ты за женщина такая?! Торгуешься, когда речь идет о твоей плоти и крови! Здесь тебе не овощная лавка. – Его голос стал постепенно приходить в норму. – Я знаю, насколько ты богата и каким образом сколотила свое состояние. Я знаю о тебе больше, чем ты можешь вообразить. Не пытайся меня одурачить. Я знаю тебя. И не прикидывайся нишей, сука.

Последние слова были произнесены зловещим шепотом. Мерседес молчала. Де Кордоба плотно сжал губы. «Спорь с ним, – хотелось крикнуть ему. – Не давай себя запугать!»

Затем – поразительно – в трубке послышался злобный, издевательский смех.

– Вообще-то я могу и подождать. – Голос звучал расслабленно, почти устало. – Содержать твою дочь вовсе не накладно. Ест она мало. Остается только надеяться, что к тому времени, когда ты наконец прекратишь свои попытки одурачить меня, она еще будет жива… и в здравом уме.

– В здравом уме? – с нескрываемой тревогой спросила Мерседес. – Что вы имеете в виду?

Он проигнорировал ее вопрос.

– Когда найдешь деньги – все деньги – поместишь в «Нью-Йорк Таймс» частное объявление. В этом объявлении должно говориться: «Куплю замок в Испании. За любую цену». И номер твоего телефона. Поняла?

– Прошу вас, не вешайте трубку! Скажите, как она? Как она себя чувству…

– Все. Больше я ничего не скажу, пока не увижу объявление.

Линия разъединилась.

– Хоакин! – сдавленно проговорила Мерседес. – Вы в постели?

– Да. Сейчас приду.

– Не надо. Оставайтесь у себя. Я сама иду к вам. Ее лицо было бледным и напряженным, глаза припухли. Она пришла одна.

– Вы очень хорошо провели разговор, – сказал полковник. – Просто замечательно.

С мольбой в глазах она посмотрела на него.

– Вы так думаете?

– Магнитофонной записью ему удалось несколько выбить вас из колеи, а в остальном вы держались почти идеально.

– Но он не собирается идти ни на какие переговоры, Хоакин. Он требует всю сумму.

– Верно, он хочет получить много. И все же он станет торговаться, – заверил ее полковник, хотя сам этой уверенности вовсе не чувствовал.

– Как мы можем с ним о чем-то договориться? Он ведь ненормальный. Да, кроме того, он больше не позвонит, пока не увидит наше объявление!

– Мы сделаем так, чтобы он позвонил. Выждем недельку, а потом…

– Недельку? – Мерседес просто задохнулась.

– Да, – кивнул де Кордоба. – Недельку. Дадим ему немного остыть. А потом поместим объявление. Оно будет выглядеть примерно так: «Куплю замок в Испании. Полную стоимость не обещаю, но заплачу сколько смогу. Пожалуйста, позвоните».

От волнения она изо всех сил сжала пальцы.

– А что, если это его не удовлетворит?

– Удовлетворит. Он обязательно позвонит и станет снова оскорблять вас и сыпать угрозами. Вот тогда-то он и назовет более реальную цифру. Скажем, один миллион долларов. После этого все пойдет гораздо легче. Мы можем рассчитывать, что окончательная сумма будет где-то в районе полумиллиона долларов. Что составит, – сдержанно добавил полковник, – один из самых больших выкупов, которые когда-либо были выплачены за похищенных детей.

Она бросила на него тревожный взгляд.

– Но мне показалось, что он… что он не намерен идти ни на какие уступки.

Де Кордоба чувствовал, насколько Мерседес сейчас зависела от него, насколько она доверяла ему.

– Весь вопрос в том, – мягко сказал он, – какую сумму они надеются получить. В наши дни размеры выкупов обычно колеблются от двухсот пятидесяти до пятисот тысяч долларов. И им это прекрасно известно. А десять миллионов – это, если можно так выразиться, стартовая цена. Я вам уже говорил об этом в нашей первой беседе. Помните?

– Помню.

– И, ради благополучия Иден, очень важно, чтобы ваши слова звучали правдоподобно. Они должны поверить, что у вас действительно нет больше денег.

Она кивнула.

– Он по-прежнему ни словом не упомянул о ее ломке. Что все это значит?

– Вероятно, он просто не заметил, как она перенесла абстинентный синдром.

– Неужели он мог быть настолько слепым?

– Очевидно, ей удалось скрыть это от него.

Де Кордоба увидел, что глаза Мерседес влажно заблестели. Она прикрыла их дрожащей рукой, чтобы он не заметил ее душевного волнения, но было поздно: слезы уже хлынули и потекли по щекам.

– Полноте, Мерседес… Прошу вас, не надо… – Полковник нежно коснулся ее руки, затем, поскольку она не противилась, бережно притянул ее к себе. Он не похлопывал ее по плечу и не гладил по голове. Он просто ласково обнял ее, чувствуя, как трепетно забилось его сердце от ее близости, от тепла ее тела. А Мерседес тихо плакала, уткнувшись лицом ему в грудь, и он слышал лишь ее приглушенные всхлипы. – Тот голос, записанный на пленку… – мягко проговорил де Кордоба.

– По всей вероятности, это подделка.

– Нет, это был голос Иден, – возразила она. – И звучавшая в нем боль была подлинной.

Он тоже так считал, но, стараясь утешить ее, отрицательно покачал головой.

– Это вполне могло быть как-нибудь подстроено – Он опять попытался придать своим словам максимум уверенности. И это не составило ему большого труда. Держа ее в своих объятиях, чувствуя, как его щеки касается душистое облако ее черных волос, полковник ощущал себя школьником, по телу которого разливается сладостная истома от близости женщины. «Шестидесятитрехлетний школьник, – добродушно усмехнулся он над собой. – Ты что, старый дурак, влюбился? А ну-ка собери свою волю в кулак! Возьми себя в руки!»

– Это я виновата, – услышал он шепот Мерседес.

– Я одна во всем виновата.

– Ну что вы, вовсе нет.

– Увы, это так… Это так.

Он выпустил ее из своих рук и протянул ей носовой платок.

– Это же нелогично, Мерседес. Вы не должны винить себя за то, что Иден похитили, равно как и за то, что она пристрастилась к наркотикам.

– Вы меня не знаете, – срывающимся голосом произнесла Мерседес. Она вытерла глаза. Ее лицо выглядело осунувшимся. Она словно в одночасье постарела. – Вы совершенно ничего не знаете о моей жизни.

– Естественно, – в полном замешательстве пробормотал де Кордоба, – у каждого из нас есть свои темные стороны…

– Но не каждый из нас столь грешен. Несмотря на ее крайне взволнованное состояние, он едва удержался, чтобы не улыбнуться.

– Я просто не могу поверить, что на такой женщине, как вы, лежит грех, Мерседес.

– К сожалению, это так, – печально произнесла она, теребя в руках носовой платок. – Я прожила непростую жизнь… Наверное, теперь пришло время расплачиваться за свои грехи. Что ж, пусть будет так. Ужасно только, что вместо меня вынуждена страдать Иден.

Его вдруг осенила неожиданная догадка.

– Вы хотите сказать, что этот человек знаком с вами лично? Что он каким-то образом связан с вами?

– Не знаю. Ума не приложу. Однако все возможно.

– Он заявил, что ему известно, каким образом вы сколотили свой капитал. Что он под этим… подразумевал?

В какое-то мгновение полковнику показалось, что Мерседес собирается поведать ему свою историю, но она лишь задумчиво покачала головой и тихо проговорила:

– Не сейчас.

– Я умею хранить тайны, Мерседес. Если вы от меня что-то скрываете, что-то, что может повредить Иден, вам лучше сейчас же признаться.

– На Иден это никак не может отразиться. И я обязательно все вам расскажу. Только не сегодня. Как-нибудь потом. А пока с меня довольно переживаний. Я иду спать, Хоакин.

Де Кордоба неохотно кивнул. Ее отмеченное печатью усталости и покрасневшее от слез лицо показалось ему как никогда очаровательным. Он старался не замечать ни проступивших вдруг на этом милом лице морщин, ни безысходной тоски в ее глазах. Напротив, он чувствовал огромную признательность за то, что она разрешила ему обнять себя, увидеть ее слезы. Словно ему было позволено присутствовать при сотворении чуда или прикоснуться к сказочному единорогу.[3]

– Спокойной ночи, – сказал полковник, наклоняя голову, чтобы поцеловать ее в щеку, но, должно быть, в этот момент она неожиданно повернулась к нему, и он почувствовал на своих устах ее нежные, влажные губы. Его сердце затрепетало, наполняя все тело щемящей, сладостной истомой. Затем Мерседес отпрянула и поспешно вышла из комнаты.

Было ли это случайностью? Или она намеренно поцеловала его? Его губы все еще хранили воспоминание об этом волшебном поцелуе.

Де Кордоба побрел обратно в кровать, строго-настрого запретив себе даже думать о ней. Не о чем здесь было думать. И точка. Вот только его непокорная плоть отказывалась повиноваться рассудку. Вокруг витал манящий запах ее духов, который словно окутывал его невидимой сетью, парализовывал его волю.

Полковник включил магнитофон и снова стал вслушиваться в записанные на пленке голоса.

«Что же ты за женщина такая?!»

«Я знаю о тебе больше, чем ты можешь вообразить».

«Не прикидывайся нищей, сука».

Как и прежде, в голосе этого человека звучала неприкрытая ненависть. И, как и прежде, в его словах было слишком много личного. Де Кордоба вновь ощутил, как у него засосало под ложечкой. Если все происходящее представляло собой лишь акт мести и делалось не ради денег, а для того чтобы заставить Мерседес страдать, то тогда весь его опыт и все его знания здесь абсолютно бессильны.

Хуже того, своим вмешательством он может только навредить.

Плеснув себе в бокал немного виски, полковник сделал несколько маленьких глотков. Мерседес скрывала от него что-то очень важное. Он все больше убеждался в этом. Наверное, пришло время поставить вопрос ребром, потребовать от нее поделиться с ним своими подозрениями, рассказать все начистоту. И тогда, если он почувствует, что это ему не по зубам, благоразумнее всего будет с честью отступить и заняться каким-нибудь другим делом.

Он поболтал в бокале виски, вспоминая, как сжимал в объятиях ее тело, какими теплыми и нежными были ее губы «Шестьдесят три, – подумалось вдруг ему, – это, в конце концов, не так уж много. Она моложе меня всего на несколько лет».

Эти мысли вызвали у него кривую усмешку. Ну и глупец же он, что позволяет дурацким фантазиям нарушить покой его безмятежной холостяцкой жизни! Но еще он понял, что не сможет покинуть ее сейчас, когда она так нуждалась в нем.

Он повернулся на бок и уже сквозь сон снова услышал ее голос. Но не каждый из нас столь грешен.


Тусон


В полумиле от дома в горячем воздухе пустыни поднималось облако пыли. Джоул вышел на крыльцо и, прикрыв от солнца ладонью глаза, стал всматриваться вдаль. По грунтовой дороге ехала машина.

Облако пыли подползало все ближе и ближе.

Джоул был без рубашки, одетый только в выцветшие джинсы и кроссовки. Он подумал было достать винтовку, но потом отбросил эту идею. Нужно просто сохранять спокойствие.

Наконец он разглядел автомобиль, кремовый «кадиллак-эльдорадо», и почувствовал, как в нем закипает злость. Непрошенным гостем оказался Хэттерсли, владелец сети закусочных.

Громадный лимузин остановился возле дома, и из него вывалился седеющий, высокорослый, с наметившимся брюшком мужчина – Кит Хэттерсли собственной персоной. На нем были брюки в рубчик, дорогие туфли и хлопчатобумажная рубашка с перламутровыми пуговицами. Вместе с ним приехала какая-то блондинка, выглядевшая гораздо моложе Хэттерсли, которому уже перевалило за пятьдесят. Ее пышная грудь едва не вываливалась из открытого декольте блузки, ляжки туго обтянуты голубыми джинсами. На ней тоже были дорогие туфли.

Хэттерсли взял с заднего сиденья широкополую шляпу, надел ее и расплылся в обаятельной улыбке.

– Привет, Джоул-малыш! Ну и пекло!

– Да, жарко.

– Вижу, ты одет по погоде. Демонстрируешь мускулатуру, а? – Он повел блондинку к дому, фамильярно положив ей руку на попку. – Это моя подружка Лила. Лила, познакомься с Джоулом Ленноксом. Он один из талантливейших молодых художников, которых мы поставили на ноги.

Возможно, Хэттерсли хотел польстить Джоулу, но его слова прозвучали так, словно он хвастался перед подружкой своим собственным творением. Блондинка одарила Леннокса обворожительной улыбкой, обратив к нему свое цветущее лицо с большим, пухлым ртом. На золотой пластинке, висевшей у нее на шее, было выгравировано ее имя. Джоул молча пожал протянутую руку.

– Вот, решили заехать, чтобы взглянуть, как идет работа, – весело тараторил Хэттерсли.

Тщательно подбирая слова, Джоул проговорил:

– У меня есть правило: показывать свои работы только после того, как они закончены. Вы же сами это знаете.

Владелец закусочных передернул плечами.

– Разумеется… когда это касается широкой публики… Но я-то твой, так сказать, покровитель. Надеюсь, это дает мне некоторые привилегии…

Он явно приехал сюда со своей любовницей, чтобы немного покрасоваться, выставить себя в роли этакого благородного мецената.

– Работа еще не готова, – не глядя на гостей, сухо произнес Джоул.

Хэттерсли посмотрел на блондинку, затем на Леннокса.

– Да ладно тебе, Джоул-малыш! – Он все еще продолжал улыбаться. – Ты что, хочешь сказать, что я не смогу и одним глазком взглянуть на эту работу, пока не заплачу тебе за нее?

– Я показывал вам эскизы, мистер Хэттерсли.

– Это верно, но эскизы – это одно, а изображение в камне – совсем другое, Джоул. Я хочу собственными глазами видеть, как идет работа. Где она, за домом в сарае?

Джоул продолжал неподвижно стоять.

– Кит, зайчик мой, – манерно растягивая слова, детским голосом залепетала блондинка, – может быть, нам лучше приехать сюда, когда мистер Леннокс будет готов показать свое произведение?

– Через пару недель строители должны будут устанавливать плиту в стену. Я хочу взглянуть на нее.

– Не думаю, что это хорошая идея, – упорствовал Джоул.

– Ну, уж это смотря для кого. За этот кусок камня я плачу тебе пять «штук»! – взревел Хэттерсли. – Две «штуки» аванса ты уже получил, малыш. Мне кажется, это дает мне право посмотреть, что ты там для меня ваяешь. И будь я проклят, если это не так! А что, вдруг мне не понравится твоя работа?

– Если она вам не понравится, мистер Хэттерсли, можете ее не покупать, – сквозь зубы проговорил Джоул.

– Чушь! – рявкнул Хэттерсли. Он уже больше не улыбался. – Не будь задницей, парень. Я хочу видеть камень. Немедленно! Ты меня слышишь?

– Да, я вас слышу.

– Отлично, тогда пошли!

Ленноксу захотелось ударить этого человека. Изо всей силы. Кулаком по роже. Сбить его с ног. Захотелось увидеть брызнувшую из мясистого носа кровь…

Лила все еще простодушно улыбалась – то ли не чувствуя напряжения происходящей сцены, то ли получая от нее удовольствие. Ее глаза беззаботно шарили по его обнаженному торсу, то и дело останавливаясь на страшных шрамах.

Джоул заставил себя выбросить из головы свои дикие мысли. Нельзя было терять над собой контроль из-за таких пустяков.

«Покажи им плиту, и пусть проваливают», – говорил ему внутренний голос.

– Это в сарае, – угрюмо буркнул он, направляясь в обход дома.

Одержав победу, Хэттерсли вновь расплылся в улыбке. Шлепнув подружку по попке, он пошел вслед за Джоулом, по дороге объясняя:

– Он сам разработал проект этого дома и своими собственными руками построил его. Ничего работенка, да?

– Неужели вы сами все построили? – воскликнула блондинка, обращаясь к Ленноксу. Тот кивнул. Широко открытыми глазами она обвела элегантные резные украшения деревянной отделки дома. – И все плотницкие работы? Все-все?

– Угу, – пробормотал он, ускоряя шаг.

В прохладной тени сарая Джоул сдернул с плиты покрывавший ее брезент и отступил назад. Хэттерсли и Лила принялись с интересом разглядывать изображение. Наступила тишина.

– Да-а, – протянул наконец владелец закусочных. – Ну и ну!

– Похоже, Кит, ты можешь не беспокоиться о своих пяти тысячах, – высказала мнение его пассия.

– Кажется, ты права. – В его глазах загорелись алчные огоньки. – Это великолепно!

– Да, – согласилась она, – просто великолепно.

– Эта плита будет вмонтирована в стену прямо возле главного камина. – Пухлая ручища Хэттерсли стала чертить в воздухе эскиз его строящегося дома. – Рядом с ним расположено узкое окно, чтобы как можно эффектнее выделить линии барельефа. А зимой, когда в камине будет гореть огонь, можно будет сидеть и наблюдать, как играют на нем отсветы пламени. Это будет потрясающе. Просто потрясающе.

Однако блондинка не слушала его. Отвернувшись от каменной плиты, она в упор уставилась на Джоула. В ее взгляде было что-то беззастенчиво-наглое и в то же время что-то волнующее. Ее глаза скользнули по его хищному, усатому лицу и остановились на сложенных на груди мускулистых, с вздувшимися венами, руках. Она оценила ширину его плеч и тонкую талию, обезображенную рубцами шрамов. Задержалась на ширинке. Окинула взором длинные, стройные ноги в выцветших джинсах. Затем наградила его очаровательной улыбкой, обнажив розовые десны и два ряда белоснежных зубов.

Леннокс никак не отреагировал на ее знаки внимания и лишь удивился тому, что аризонским летом ей удалось сохранить такую бледную кожу. Должно быть, она все дни проводит в помещении.

– Ты только посмотри на все это! – восклицал Хэттерсли, обводя рукой стоящие вокруг работы. – У этого малого талант, настоящий талант! Сдается мне, я один из твоих лучших клиентов, верно, Джоул?

– Вы приобрели у меня много работ, – спокойным голосом признал Леннокс.

– Чтоб я сдох, если это не так! И к тому же я заплатил за них хорошие «бабки». – Он прищелкнул языком, затем взял Лилу за руку и повел ее по сараю, жадными глазами пожирая изделия из камня. – Взгляни, какая обнаженная фигура! А эта конская голова! Изумительно! Продаешь?

– Нет.

– Хоть убей – не понимаю, почему ты не открываешь в городе своей галереи, малыш. Ты мог бы сделать хорошие деньги. Только рубашку не забудь надеть.

– Пожалуй, без рубашки его дела пойдут еще лучше, – пробормотала себе под нос блондинка.

– А вон там, что это? Какое-то сказочное животное? Что-нибудь из индейского эпоса?

Джоул кивнул.

– Продается?

– Нет.

– Вот черт! Уж больно мне нравится эта вещица. Я тебе за нее кучу денег отвалю.

– Это не продается, – сцепив зубы, снова повторил Джоул.

Блондинка потянула Хэттерсли за руку.

– Может быть, мистер Леннокс не хочет, чтобы мы шатались по его студии, Кит. Ты ведь увидел работу, которую он делает для тебя. Давай не будем злоупотреблять его гостеприимством.

– Мы что, злоупотребляем твоим гостеприимством? – спросил он Леннокса. – Хотя, пожалуй, да. – Хэттерсли повернулся к своей подружке. – Взгляни-ка на его лицо. Ему просто не терпится, чтобы мы поскорей убрались. Когда он начинает так свирепо сверкать глазами, его можно запросто испугаться, правда?

– Да уж, – согласилась Лила, глядя на Леннокса. – У него жестокое лицо. Интересно, а характер у него тоже жестокий?

– Характер? – Хэттерсли хихикнул. – Ты лучше спроси дядюшку Хо,[4] какой у него характер.

– Вы получили эти ранения во Вьетнаме? – обратилась она к Джоулу.

– Да перед тобой настоящий герой! – не унимался Хэттерсли. – Собственноручно убил – сколько там? – больше двух десятков косоглазых. Я правильно говорю?

– Значит, это боевые раны… – Лила протянула руку и осторожно дотронулась до звездообразного шрама, видневшегося у Леннокса прямо под ребрами. Он вздрогнул всем телом, как пугливый конь. – Вам, наверное, было очень больно.

– Вернулся домой – вся грудь в медалях! – продолжал Хэттерсли. – Америка должна была встретить его как героя, а вместо этого сопливые пацаны плевали ему вслед. Верно ведь, Джоул-малыш?

Леннокс почувствовал, как застучала кровь в висках, перед глазами поплыли красные круги. Они должны уйти, сию же минуту, пока он не взорвался. Стараясь сдержать дрожь в руках, он снова накрыл барельеф брезентом, затем молча распахнул перед ними дверь.

Проходя мимо него, блондинка, якобы невзначай, задела Джоула. Он не сомневался, что она сделала это нарочно, и, почувствовав, как прижалась к его руке мягкая грудь, снова непроизвольно вздрогнул.

Закрыв сарай, он вместе с ними направился к «кадиллаку».

– Как я понимаю, о том, чтобы пропустить по стаканчику, не может быть и речи, – проговорил Хэттерсли, пытаясь все свести к шутке.

– Как-нибудь в другой раз, когда я не буду занят, – сдавленным голосом ответил Леннокс.

Блондинка обвела взглядом возвышающиеся вдалеке скалистые горы, кактусы, приземистый дом.

– Вы живете в очень красивом месте, мистер Леннокс, – сказала она. – И дом у вас очень красивый. И еще у вас замечательный талант.

Не произнося ни слова, он поднял на нее глаза.

– Поехали, дорогая! – позвал Хэттерсли. Он сел за руль и завел двигатель.

Лила все медлила, не сводя с Джоула своих голубых глаз.

– Я бы хотела вернуться сюда, – пролепетала она детским голоском. – Когда у вас будет лучшее настроение. Вы не против?

Он отвернулся, продолжая хранить молчание.

– Вы мне кажетесь очень необычным человеком. – Ее глаза скользнули по его обнаженному торсу. Было видно, как у нее расширились зрачки, потом снова сузились. – А вот Кит – самый что ни на есть заурядный. Ему просто хочется быть оригинальным. Но он вас очень любит. Не сердитесь на него. – Лила протянула Джоулу руку. Он даже не потрудился пожать ее. Ничуть не обидевшись, она как ни в чем не бывало направилась к «кадиллаку».

Подняв облако пыли, Хэттерсли развернулся и, бешено сигналя, с ревом умчался прочь. Джоул лишь заметил лицо блондинки, уставившейся на него через заднее стекло автомобиля.

Облако пыли стало медленно подниматься вверх. Он вернулся в дом, рассеянным взглядом обвел скромную обстановку комнаты. Его трясло. В нем кипела ярость. Она выворачивала наизнанку все его существо.

Джоул почувствовал, как у него к горлу подкатил ком. Ему стало трудно дышать. Так нередко случается от жары. Но не от сухого раскаленного воздуха Аризоны, а от влажного, зловонного азиатского зноя. Вы задыхаетесь в этом зное, словно вас засасывает гнилое болото.

Что-то прожужжало у него перед ухом, должно быть, муха. Он непроизвольно пригнулся и весь сжался, словно уклоняясь от пули.

Джоул стиснул зубы, с шипением втягивая в себя через нос удушливый воздух. По его груди, ребрам, спине ручьями лился пот.

Пора кормить девчонку.

Он сделал над собой усилие, чтобы взять себя в руки.


Она так крепко спала, что даже не шевельнулась, когда он открыл дверь. Джоул поставил на пол поднос и посмотрел на Иден. Она лежала на спине, голова повернута набок, лицом к стене. Спящая, она была похожа на маленькую девочку.

Склонив голову, Джоул принялся разглядывать ее. Она явно каким-то образом помылась, так как воняло от нее уже гораздо меньше. На ней были надеты только трусики и футболка. Голые ноги болезненно-бледные и тонкие как спички. Казалось, эта девушка лишена плоти. Раскинутые в стороны руки соединяла пропущенная через раму у изголовья кровати цепь.

«Интересно, кто из нас более несчастный узник?» – криво усмехнулся Джоул.

Его взгляд упал на ее ляжки. Он в недоумении нахмурился, затем наклонился поближе.

Иден заворочалась и открыла заспанные глаза. Джоул ткнул пальцем в худосочную ляжку.

– Что это, черт побери? – прорычал он. Девушка поспешно отвернулась и, схватив простыню, натянула ее на себя. Джоул вцепился в край простыни и грубо дернул. Дешевая хлопчатобумажная ткань с треском разорвалась на две половинки. Прижавшись к стене, Иден подобрала колени к груди и изо всех сил стиснула их руками. Джоул бросился на нее. Какое-то время они отчаянно боролись. Но она была слишком слаба, чтобы оказать ему сопротивление. Он легко справился с ней и, придавив к кровати, снова грозно спросил:

– Что это, черт побери?

Удерживая ее одной рукой, другой он провел по бесчисленным крохотным шрамам на лодыжках, под коленками, на бедрах… И до него дошло.

– Следы от уколов, – прошептал Джоул. – Так ты ширяла себе героин? Отвечай!

Иден молчала. Как только он отпустил ее, она тут же схватила рваную простыню и снова натянула ее на себя.

Совершенно ошеломленный, Джоул выпрямился.

– Значит, это была вовсе не болезнь, – проговорил он. – Просто ты наркоманка.

– Нет…

– Да! У тебя была ломка. Вот почему ты так загибалась.

Она затрясла головой, но в ее огромных зеленых глазищах ясно угадывались ощущение вины и страх.

– Почему, мать твою, ты скрыла это от меня? – сам того не желая, заорал он. – Сука! Ах ты сука! – Открытой ладонью он ударил ее по лицу. Голова Иден откинулась набок. У нее на губах показалась полоска крови. – Я ведь думал, ты умирала!

– Я и сейчас умираю!

– Чушь! – продолжал вопить Джоул. – От ломки не умирают.

– Да что тебе об этом известно? – завизжала она, в ее глазах заблестели слезы. – Мне нужен врач! Мне нужна помощь!

Он протянул руку и попытался схватить ее за ляжку. Она снова сжалась в комок. Наклонившись, он уставился на ее усеянные следами от уколов ноги, потрогал пальцем вспухшие рубцы.

– И давно ты ширяешься? Лет пять?

– Год, – стиснув зубы, пробормотала Иден, стараясь прикрыться своими маленькими ладошками.

– Лжешь! – Она дернулась, словно ожидая очередного удара. – Как, черт тебя побери, ты могла сделать такое с собой всего за один год? Колола себе по десять иголок за раз? Наркоманка, мать твою!

– Оставь меня, – взвизгнула она, зажав руки между ног и уворачиваясь от него. – Не прикасайся ко мне!

Джоул сразу понял этот ее жест.

– Ты что, думаешь, я собираюсь тебя изнасиловать? Думаешь, у меня на тебя поднимется? – возмутился он. Голос его задрожал. – Да ты же омерзительна. Ты только посмотри на себя. Засушенный лягушонок!

И тут Иден взорвалась. Подавшись вперед, она с таким остервенением принялась поносить его, что Джоул даже опешил.

– Кто ты такой, сволочь, чтобы оскорблять меня?! – завопила она. – Ты же больной! Псих! У тебя крыша поехала! Если бы ты был нормальным, ты бы никогда этого не сделал!

– Заглохни!

– Да пошел ты в жопу! – Сейчас она была похожа на маленького разъяренного зверька с горящими глазами и оскаленными зубами. – Ты сумасшедший! Как же ты сам-то не видишь, что у тебя с мозгами не все в порядке? Ты ведь чокнутый!

Он попытался схватить ее, но Иден намертво вцепилась ногтями в ткань надетого на нем капюшона, норовя выцарапать ему глаза. Послышался треск рвущейся материи. А в следующую секунду капюшон уже был у нее в руках, и она оказалась лицом к лицу со своим тюремщиком.

Ее взору предстали ястребиный нос, темные усы, худые щеки. Темные вьющиеся волосы. Пронзительный взгляд сверкающих черных глаз.

Она словно перенеслась в прошлое, в тот день в каньоне Лорель. Это был человек, который стащил ее с коня.

– О Боже! – отпрянув, в ужасе прошептала она. – Ты!

Его лицо исказила гримаса бешеной злобы. Схватив Иден за волосы, он рывком повернул ее лицом к стене. Она изо всех сил вцепилась в железную раму кровати, а он навалился на нее, стараясь прижать ее лицо к подушке. Она слышала его тяжелое дыхание, чувствовала его запах, мужской, едкий. И вдруг Иден отчетливо поняла, что находится всего в нескольких дюймах от смерти.

– Богом клянусь, я сделала это не нарочно, – в отчаянии проговорила она. – Кто бы ты ни был, я никому не скажу!

Джоул продолжал давить на нее. Это длилось, казалось, вечность. Потом он неожиданно отпустил ее и встал.

– Я никому не скажу, – повторила Иден, не оборачиваясь и не смея открыть глаза. – Клянусь тебе, никто не узнает, что я видела твое лицо! Я никому никогда не расскажу этого!

У нее за спиной с грохотом захлопнулась дверь.

Глава одиннадцатая

СВЯЩЕННОЕ СЕРДЦЕ

Март, 1938

Барселона


Самое невыносимое – это страдания детей.

Мерседес не такала уже несколько месяцев. Ее сердце ожесточилось, душа огрубела.

Но теперь, после шестнадцати авианалетов в течение двух дней, именно дети явились причиной ее слез.

Иногда их доставляют с ранами, на которые невозможно без содрогания смотреть, и, пока их лечат, они тоненькими голосочками пронзительно визжат. Словно кролики. Невыносимо. А иногда они переносят боль с совершенно невероятным стоицизмом, лишь молча уставясь на докторов громадными глазищами, пока те латают и штопают их плоть.

Часто их привозят в больницу Саградо Корасон[5] нагими, никем не опознанными. И мертвыми. Убитыми взрывами бомб. С внутренними органами, превращенными в кровавую массу.

Таких крохотных, таких невинных, таких беззащитных, их вытаскивают из-под обломков домов с открытыми глазами и ртами, с безжизненно болтающимися ручками, словно это руки тряпичных кукол.

Есть какая-то ужасная несправедливость в этих маленьких мертвецах. И ужасная несправедливость есть в женщинах, которые, стоя возле них на коленях, сложив руки в тщетной молитве, заходятся в другие раздирающем, животном крике.

Покидая больницу, Мерседес плачет навзрыд, но никто даже не пытается ее успокоить. Все понимают, что творится у нее в душе от этих картин. Они и сами плачут.

Систематические бомбовые удары измотали всех и вся. Мерседес едва держится на ногах. Слишком много людей нуждаются в ее помощи.

На улицах женщины с младенцами и дети выстраиваются в длинные очереди за хлебом. Мясо стало совершенно недоступным, даже конина. Уже начали есть собак и кошек. Вдоль проспекта Рамблас сидят мужчины, продающие табак, извлеченный из окурков.

И как только Республике удается все еще держаться? В этом году Франко как никогда хорошо вооружен. В его войсках больше порядка. У него больше денег. Он просто чувствует, что победа буквально выскальзывает из его рук. Но долго так продолжаться не будет.

К концу месяца националисты прорвутся через Арагон и выйдут к морю, разрезав таким образом Республику пополам. И вскоре в руках республиканцев останутся лишь два больших города – Мадрид и Барселона, – забитых беженцами и голодающими. А потом и они падут.

И, хотя впереди еще целых шесть месяцев ожесточенных боев, конец уже ясно виден. Это понятно каждому. Ну а пока над Барселоной гудят бомбардировщики Муссолини.


Где-то вдали начали рваться бомбы. Их беспорядочные гулкие удары неровным сердцебиением сотрясали пол расположившегося в подвале бомбоубежища.

Мерседес поймала на себе взгляд сидящего напротив нее солдата. У него были глубокие, чистые, зеленые глаза, которые смотрели на нее с обескураживающей прямотой.

Она отвернулась и стала разглядывать собравшихся в подвале людей. Их здесь было человек сорок случайные прохожие, застигнутые воздушным налетом на улице, и ее соседи по дому. Лица осунувшиеся. Никто не разговаривает.

Мерседес не покидало чувство, что зеленые глаза продолжают смотреть на нее. Сама того не желая, она снова взглянула на солдата. Красивый мужчина. Темные брови, четко очерченные скулы и выступающий вперед волевой подбородок придавали его внешности какое-то дерзкое обаяние. Над крупным ртом, который теперь расплылся в широкой улыбке, обнажив белые зубы, красовались густые усы. Она заметила пришитый к его кожаной куртке звездно-полосатый флажок. Американский доброволец. Очередная кинозвезда, явившаяся сюда позировать на фоне декораций гражданской войны в Испании.

Не ответив на его улыбку, Мерседес отвела глаза в сторону.

Разрывы бомб раздавались все ближе.

– Не волнуйтесь! – крикнул управляющий домом. – Мы здесь в полной безопасности. Как у Христа за пазухой.

– Уже второй день бомбят каждые три часа, – дрожащим голосом пожаловалась какая-то старушка. – Может, этот налет последний?

– С чего это ты взяла? – угрюмо спросил сидящий рядом с ней дед. – Они будут прилетать сюда, пока не испортится погода и небо не затянется тучами.

– Или пока бомбы не кончатся, – добавил кто-то. Уже совсем близко раздался оглушительный взрыв.

Послышался женский визг. Из щелей перекрытий на потолке посыпался песок.

Мерседес подняла голову. Ей показалось, что наверху кто-то кричит. Она прислушалась.

Точно. Тоненький детский голосок кого-то жалобно звал.

– Там ребенок! – воскликнула она.

Все настороженно посмотрели на потолок.

– Я ничего не слышу, – сказал управляющий.

– Наверху остался ребенок, – повторила Мерседес.

– Наверное, вам просто послышалось.

– Нет, не послышалось! – Мерседес сидела на корточках возле парового котла, привалившись спиной к стене. Она решительно встала и, расталкивая сидящих, стала пробираться к двери.

Бросавший на нее взгляды зеленоглазый солдат с акцентом заговорил по-испански:

– Куда вас черт несет?

– Надо принести ребенка сюда.

– Наверх нельзя! – Его сильные пальцы сжали ее руку – Бомбардировщики почти прямо над нами!

Мерседес рывком высвободила руку и побежала вверх по винтовой лестнице. Однако в подъезде дома было темно и пусто. Может быть, ей действительно послышалось?

От грохота бомб звенело в ушах. Она чувствовала, как дрожит под ногами пол. Будто топают тяжелые сапоги сказочного великана, несущегося по городу. Она вспомнила окровавленные, изувеченные детские тела в госпитале и выбежала на улицу.

Там не было ни души. Лишь несколько брошенных автомобилей, пассажиры которых впопыхах даже не захлопнули за собой дверцы. На растущих вдоль тротуара липах начинали распускаться листья. Было холодно и ветрено.

И тут, в сотне ярдов от себя, Мерседес увидела беззаботно прыгающую маленькую фигурку. Прыгающую так, словно ужасная смерть вовсе не распростерла над ней свои черные крылья.

Кто же мог ее потерять? Где ее родители? Попрятались? Или, может, убиты?

Ругаясь на чем свет стоит, Мерседес побежала к девочке, которая, болтая косичками, неловко прыгала через скакалку – то на одной ноге, то на другой. И пела песенку!

– Малышка! – на бегу закричала Мерседес. – Сюда! Иди сюда!

Наконец девочка услышала ее. Она остановилась и обернулась. При виде бегущей к ней незнакомой женщины, ее глаза испуганно округлились.

– Сюда! – звала Мерседес. – Иди же ко мне! Прогремел взрыв, так близко, что взрывная волна чуть не сбила Мерседес с ног. Земля содрогнулась. Над крышами стали подниматься клубы дыма. Неожиданно девочка повернулась и побежала прочь.

– О-о, черт! – Мерседес бросилась вдогонку. Ее длинные ноги давали ей некоторое преимущество, но девочка неслась изо всех сил. Добежав до угла дома, она повернула и скрылась из виду.

Бомбы рвались все ближе.

Чувствуя, как сильно колотится сердце, Мерседес завернула за угол.

Вдруг она увидела проплывающие над крышами на фоне голубого неба черные кресты бомбардировщиков.

За первой группой этих черных распятий проплыла вторая. Какая-то сюрреалистическая картина.

Как безумная, она стала лихорадочно метаться по улице. Где же девочка? Слава Богу, вот она! Всего в нескольких футах от нее. Притулилась под деревом. Мерседес бросилась к ней. На нее уставилось круглое, побледневшее, ничего не выражающее лицо с раскосыми глазами и монголоидными чертами. Ребенок был явно умственно отсталый. Вот почему никому до нее не было дела. Подхватив на руки малышку, Мерседес побежала обратно.

Девочка оказалась невероятно тяжелой. Она крепко вцепилась Мерседес в шею, обхватив ее бедра ногами. Мерседес отчаянно хотелось остановиться и передохнуть, но она не смела. Ее переполняло ощущение близости смерти. Было больно дышать. Она уже двигалась из последних сил.

Внезапно ей в глаза ударил коричневато-желтый свет. Ее словно обдало горячей волной. А потом все стало, как в замедленном кино: страшный взрыв, сдавив ей грудь, швырнул на землю.

Мерседес лежала на тротуаре, чувствуя невыносимую боль в спине и удивляясь, что до сих пор жива. В голове проносились обрывки мыслей. Сверху на нее что-то сыпалось. Она попыталась прикрыть лицо руками. В ушах стоял невыносимый гул.

Сквозь завесу черного дыма она увидела девочку и, шатаясь, пошла к ней Девочка была жива и пронзительно визжала, ее руки и ноги были в крови.

Половина улицы превратилась в руины Мерседес снова взяла ребенка на руки и, спотыкаясь, побрела к убежищу, которое казалось таким немыслимо далеким. Спина болела, голова была разбита.

Ей вспомнился тот далекий день в отцовской кузнице, когда серебряная монета обожгла ей руку и от страшной боли у нее перед глазами все стало красным. Однако какая же тяжелая эта девочка!

И тут Мерседес увидела бегущего ей навстречу американского добровольца. Он отчаянно жестикулировал и что-то ей громко кричал. Она не могла понять его слов, но была рада, что он пришел ей на помощь.

Американец взял у нее ребенка и крепко схватив ее саму за руку, бегом потащил их обеих к высокому зданию в конце улицы. Обессиленная, задыхающаяся, Мерседес волочилась за ним, едва переставляя ноги и почти теряя сознание.

Они спрятались в подъезде дома. Мерседес сделалось совсем дурно, ее мутило. Она почувствовала, как американец грубо схватил ее за волосы и потянул за собой.

– Ты психопатка! – орал он, стаскивая ее вниз по ступеням – Сука бешеная! Идиотка!

Мерседес попыталась оттолкнуть его, но он лишь разразился новой бранью, которой осыпал ее до тех пор, пока наконец сам не выбился из сил и они не ввалились в подвал.

При виде этой перепачканной грязью и кровью группы, бывшие в бомбоубежище люди с криками повскакивали со своих мест. Кто-то подхватил перепуганную насмерть девочку, у которой, однако, кроме царапин на руках и ногах, ничего серьезного не было.

– Они прямо над нами, – задыхаясь, сообщил американец – Вниз по улице прямым попаданием разрушен жилой дом.

– Который?

– Высокий такой, возле площади.

– Слава тебе Господи! Там уже никто не живет. Вчера вечером всех эвакуировали.

От взрывов фугасных бомб сотрясалась земля. Американец и Мерседес без сил рухнули возле первого парового котла. Он обнял ее за плечи. Она гневно оттолкнула его от себя.

Никогда в жизни ей не случалось еще оказаться так близко к смерти. Но она почему-то все продолжала думать о той серебряной монете и о том дне, когда она узнала, что ее отец вовсе не был ее отцом.

Мерседес дотронулась до раны на голове. Она была липкой от крови и уже начинала припухать. Волосы в грязи. Голова раскалывается от боли.

Девочка снова принялась кричать. Она звала свою маму. А наверху страшный сказочный великан все продолжал топать ногами. И каждый раз, когда он опускал свой громадный сапог, рушился дом, заваливая обломками улицу. Если бы он топнул слишком близко, их дом тоже обрушился бы, а подвал превратился в братскую могилу. Какая-то женщина взяла девочку на руки и стала ее утешать, но та никак не успокаивалась и все плакала и плакала.


После воздушного налета все укрывшиеся в подвале вывалили на улицу. Они бесцельно бродили среди развалин, удивляясь царившему здесь хаосу и морщась от едкого запаха взрывчатки, витавшего в воздухе. Все пребывали в состоянии почти радостной эйфории, которое было хорошо знакомо Мерседес. Ведь все они выжили. Ведь никто не погиб.

Сотни окон остались без стекол, несмотря на то, что они были наглухо закрыты ставнями. Улица оказалась усыпанной осколками. Неподалеку от разбомбленного здания беспомощно лежал опрокинутый на бок трамвай.

У Мерседес стучало в висках. Она чувствовала себя побитой и изможденной. Когда она уже собралась было идти домой, кто-то тронул ее за плечо. Это был тот самый американец-доброволец.

– Извини, что я наговорил тебе грубостей, – с легким акцентом сказал он по-испански и, нагнувшись, поцеловал ее в щеку, уколов при этом своими жесткими усами.

При свете дня на фоне смуглой кожи и черных волос его глаза казались еще зеленее. Мерседес демонстративно вытерла щеку.

– Ты вырвал у меня половину волос, – испепеляя его горящим взглядом, огрызнулась она.

– И за это тоже извини. От всего сердца прошу у тебя прощения. – Он протянул руку. – У тебя разбита голова. Дай-ка я посмотрю.

Она отстранилась.

– Со мной все в порядке.

– Рана выглядит ужасно, – озабоченно проговорил американец. – У тебя, может быть, сотрясение мозга.

– Как-нибудь переживу.

– Ее обязательно нужно промыть.

– Без тебя соображу.

Американец рассмеялся. У него были белоснежные зубы, как у тигра. Глаза Мерседес гневно сверкнули.

– Чего гогочешь?

– Да вот, вспомнил, как бегал за тобой, в то время как Военно-воздушные силы Италии в полном составе сыпали на нас бомбы.

Ее суровый взгляд непроизвольно смягчился.

– Что ж, спасибо, что помог, – нехотя выдавила из себя Мерседес.

– Так ты уверена, что с тобой все в порядке? – спросил он.

Она кивнула и, не произнеся больше ни слова, оставила его стоять посреди улицы.

Квартира Мерседес располагалась на шестом этаже. После бомбардировок великолепно отделанным деревянными панелями лифтом уже никто не пользовался. Так что забираться наверх приходилось пешком.

Квартира была небольшая, но при прежних жильцах отличалась определенным изыском. Как и большинство других богатых семей этого дома, бывшие хозяева квартиры, едва только началась война, перебрались во Францию. И Центральный Комитет реквизировал все здание целиком, выделив эту квартиру Мерседес и еще двум другим санитаркам. Однако, поскольку в данный момент те куда-то уехали, это шикарное жилище было сейчас в полном ее распоряжении, включая отделанную мрамором ванную и гулкую гостиную с паркетным полом и хрустальной люстрой.

Мебели в квартире почти не было, если не считать гигантских размеров кровати с пологом, которая, должно быть, оказалась слишком тяжелой, чтобы ее унести, да нескольких изящно выполненных железных стульев с балкона. В нишах стояли беломраморные бюсты женщин.

И больше ничего. Мерседес это нравилось. Управляющий домом заверил ее, что она сможет неограниченно пользоваться горячей водой – в охваченной войной Барселоне это было настоящей роскошью. А из окон квартиры открывался изумительный вид на живописный парк.

Внимательно рассмотрев перед зеркалом рану на голове, Мерседес пришла к выводу, что можно обойтись без накладывания швов. Она тщательно промыла поврежденное место и приняла две таблетки аспирина от головной боли. После падения ее спина будет теперь вся в синяках. Приходилось признать, что американец, пожалуй, все же прав: надо быть сумасшедшей, чтобы во время воздушного налета выбежать на улицу. Вот уж действительно дурацкий поступок. Ее безрассудство, очевидно, было продиктовано страшной усталостью и гнетущими душу воспоминаниями об убитых детях.

Однако ей необходимо поспешить в больницу Саградо Корасон. Общественный транспорт наверняка не ходит. Позавтракать было нечем. Она ощущала легкое головокружение.

Мерседес приняла душ и, выйдя из квартиры, стала спускаться вниз.

Неподалеку от дома, возвышаясь над группой каких-то мужчин и оживленно с ними беседуя, стоял все тот же американец. К неудовольствию Мерседес, едва завидя ее, он бросился ей наперерез.

– Привет еще раз, – радостно крикнул зеленоглазый доброволец, подходя к ней. Она неохотно кивнула. Он преградил ей дорогу. – Я – Шон О'Киф. Некоторые здесь зовут меня Хуан. Это одно и то же. – Он протянул руку. Мерседес сухо пожала ее. У него была большая грубая ладонь. – Я воюю в Интернациональной бригаде, – продолжал американец. – Только что вернулся из Арагона. Пытался найти кое-кого из своих старых друзей, но никого не застал. Никто даже не знает, где они. Вот теперь ума не приложу, где бы переночевать.

– Иди на вокзал. Там тебе дадут одеяло. Переспишь ночь на полу.

– Нет мне такая перспектива совершенно не улыбается. А ты ведь живешь в этом доме, верно?

– Верно.

– Может, у твоих родителей найдется комнатка, которую они сдали бы мне на недельку-другую?

– Не найдется.

– Ты уверена? Почему бы тебе не спросить у них.

– Я живу одна, – оборвала его Мерседес.

– У тебя нет родителей?

– Они в другом месте.

Американец выглядел крайне удивленным.

– В такое-то время и совершенно одна? Это никуда не годится. Сколько тебе лет? Двадцать?

– Больше.

Он покачал головой.

– Едва ли. У тебя обязательно должен быть кто-то, кто мог бы о тебе позаботиться.

– Мне надо идти, – буркнула она. – Прощай. Увязавшись за ней, он пошел рядом.

– А куда ты направляешься, guapa?[6]

– Я тебе не guapa, – холодно сказала Мерседес.

– В таком случае, как же тебя зовут?

– Мерседес Эдуард, – неохотно проговорила она.

– Итак, куда ты идешь, Мерседес Эдуард?

– В больницу.

– Ты санитарка?

– Да.

– Молодец! – Он фамильярно взял ее за руку, что в те дни было вполне обычным делом даже между совершенно незнакомыми людьми, однако в случае с американцем этот безобидный жест приобрел какое-то особое качество, заставившее Мерседес прямо-таки взбелениться. Она сердито отдернула свою руку.

– Если ты надеешься меня закадрить, то напрасно теряешь время.

Когда он улыбнулся, на его красивом лице возле глаз и вокруг рта собрались задорные морщины.

– Ты думаешь, я приперся сюда аж из Западной Виргинии только для того, чтобы закадрить какую-нибудь маленькую тощую испанку вроде тебя?

– Я не испанка, а каталонка, – фыркнула Мерседес и, подумав, добавила: – И я не тощая.

– Очень даже тощая, – поддразнил ее американец. Они взглянули друг на друга. Он был высоким и крепким, с мускулистой загорелой шеей и могучими плечами, туго обтянутыми кожаной курткой. На ухватившейся за ремень винтовки руке вздулись вены.

Рядом с ним Мерседес выглядела изящной и хрупкой. Два года войны не оставили на ней ни грамма лишнего веса, а ее лицо утратило мягкость линий восемнадцатилетней девушки. Но она все равно оставалась поразительно красивой. В ней был какой-то томный, даже мрачный, шарм, и американец буквально пожирал ее глазами.

Однако ей не хватило утонченности, чтобы правильно истолковать его восторженный взгляд.

– Глупый получается разговор, – сказала Мерседес – И вообще мне пора в больницу.

– Где-то в этом же направлении расположены Ленинские казармы. Я, пожалуй, могу пойти туда. Так что нам по пути.

Она ускорила шаг, но он не отставал.

Они повернули за угол и пошли к старому центру города. Движения транспорта здесь почти не было. Мимо прогрохотала пожарная машина, мчащаяся от одного пепелища к другому.

Тот, кому довелось побывать в этом кипучем, жизнерадостном городе летом 1936 года, просто взвыл бы от тоски, видя, во что он превратился теперь, – молчаливый, надломленный, согбенный. Барселона была в лохмотьях, изможденная от усталости и голода.

Глядя на чудовищные разрушения, которые принесли бомбардировки, Мерседес чувствовала, как ее душат слезы.

– Они применяют новый тип бомб, – как бы между прочим заметил Шон О'Киф, – оснащенных, должно быть, взрывателями замедленного действия. Такие бомбы сначала пробивают несколько этажей, а уж потом происходит взрыв. В результате здание разрушается практически до основания. Очень эффективно.

– Да, – с горечью согласилась она, – очень.

– То, что ты сделала, спасая ребенка… Я в жизни не видел более сумасшедшего поступка, Мерседес.

– Значит, ты тоже чокнутый, что побежал за мной.

– Понимаешь, противно прятаться, как крыса, в подвале. Это действует мне на нервы. Я там сидел и проклинал тебя последними словами. Но, когда эта «дура» рванула совсем рядом, я просто не выдержал и выскочил оттуда. Я думал, наступил конец света, думал, что следующая бомба уж точно меня накроет. Так что с мозгами у меня в тот момент было явно не все в порядке.

– Ты обозвал меня бешеной сукой и идиоткой.

– Потому что девочка-то, из-за которой ты рисковала, оказалась в конце концов ненормальной. Она ведь полоумная.

– А что это меняет?

– А то, что ты все-таки более чокнутая, чем я. Хотя… ребенок остался жив… Ты поступила правильно. И проявила незаурядную храбрость.

Он посмотрел на ее профиль. Мерседес промолчала.

– Когда ты выскочила из подвала, – продолжал американец, – мне стало как-то не по себе. В тебе было что-то такое, что никак не выходило у меня из головы. Какая-то отчаянная решимость… Будто тебя уже перестала заботить собственная жизнь. А мне очень не хотелось, чтобы ты погибла. Они подошли к перекрестку.

– Ленинские казармы по этой дороге до конца и налево, – сказала Мерседес, указывая направление. – Прощай.

– Мерседес… – начал было он.

Но она уже бежала к больнице, чувствуя, что его глаза смотрят ей вслед. Однако на этот раз он не пытался увязаться за ней.


Саградо Корасон представляла собой маленькую больничку, когда-то обслуживаемую монахинями. Но потом монахинь выгнали, и больница стала официально называться «Лазарет им. В. И. Ленина». Однако в народе продолжали пользоваться старым названием. Она как бы являлась филиалом расположенного неподалеку Центрального госпиталя и имела специализированные отделения педиатрии и челюстно-лицевых ранений. И в обоих отделениях от персонала требовалось максимальное физическое и эмоциональное напряжение.

К вечеру стало ясно, что интенсивные бомбардировки до поры до времени прекратились. Лица врачей и сестер осунулись от изнеможения. Но, по крайней мере, больница уцелела. Некоторые говорили, что это потому, что на ее крыше был нарисован огромный красный крест, однако Мерседес считала, что им просто повезло. Она поймала себя на мысли, что постоянно думает о зеленоглазом американском добровольце. Зачем он приехал сюда? Зачем вообще все они приехали проливать свою кровь на испанской земле?

Десять тысяч французов. Пять тысяч немцев. Тысячи англичан, американцев, поляков, итальянцев, швейцарцев, чехов, венгров…

Они отправились воевать не по приказу своих правительств (как солдаты армий, которых посылали в Испанию Гитлер и Муссолини), а добровольно.

Потери среди них были просто ужасающие. Они рвались в бой с фанатизмом крестоносцев. Особенно англичане, которые показали себя настоящими львами и три четверти которых либо уже погибли, либо получили ранения.

Казалось, только она одна была не способна по достоинству оценить их героизм.

Слишком уж много ее чаяний и надежд погасли после того, как оборвались жизни Хосе Марии, Федерики и других близких людей. Слишком уж много она видела разорванной человеческой плоти и перекошенных от боли детских лиц.

У других все еще оставалась вера, чтобы выносить все это. У нее такой веры больше не было.

Она знала, что война проиграна. Союзники бросили Республику на произвол судьбы. Помощь из-за рубежа уже не поступала. В Жероне Франческ переделывал грузовики и тракторы в броневики. Орала перековывались на мечи. Дело, за которое они боролись, оказалось насквозь прогнившим.

И Мерседес не желала больше участвовать в нем, ибо уже не разделяла убеждений своих бывших товарищей. У нее почти не было друзей ни среди мужчин, ни среди женщин. Через два года после смерти Матильды она все еще была девственницей. После Хосе Марии ни один мужчина не смог даже близко подойти к ней. Она хотела быть одна. И она осталась одна.

Интересно, этот американец нашел, где переночевать? Она грубо обошлась с ним. В конце концов, он ведь пришел ей на выручку. Мерседес стало стыдно, что она так по-хамски «отшила» его.

Ее смена закончилась, и она отправилась домой. Страшно хотелось есть. От усталости она еле стояла на ногах.

Вечер выдался холодным. Мерседес была одета в курточку и легкое, до колен, платье, и ледяной ветер хлестал ее по голым ногам. Из-за воздушных налетов уличные фонари не горели, а окна домов были занавешены плотными светомаскировочными шторами. По дороге медленно ползли редкие автомобили с тускло мерцающими из-под специальных шор фарами. Барселона превратилась в город мрака.


Сан-Люк


Франческ приехал домой лишь поздно ночью. Ждавшая его Кончита, услышав, как он поворачивает в замке ключ, спустилась ему навстречу. Не говоря ни слова, они бросились друг другу в объятия.

Она почувствовала, что муж едва держится на ногах. Франческ работал, не жалея себя. Его всегда приветливо улыбающееся лицо осунулось, так что только скулы торчали. Он стал совсем седой, и даже его темно-синие глаза, казалось, поблекли, как старая застиранная тряпка.

– Сейчас тебе полегчает, – сказала Кончита, ставя перед ним ужин.

– Есть что-нибудь от Мерче?

– На этой неделе получила от нее письмо несколько фотографий.

– И что она пишет?

– Поешь, а потом сам прочитаешь. – Она протянула руку и убрала с его лба прядь волос. – Ты ужасно выглядишь, Франческ. Совсем себя доконаешь.

– Ничего, пока держусь, – проворчал он.

– Как идут дела?

– В наши дни стало совсем трудно найти приличных работников. Одни неуклюжие пацаны да немощные старики.

Кончита заметила, что у Франческа на руках появились новые шрамы и несколько незаживших ран, но промолчала. Хотя предполагалось, что он будет лишь руководить работой других, она прекрасно знала, что ее муж не сможет просто стоять и смотреть, как трудятся несчастные рабочие. Несмотря на свою немощность и солидный возраст, он все еще продолжал бороться с металлом и огнем.

Живя здесь одна, Кончита работала на пробковой фабрике, которая после начала войны была коллективизирована и управлялась рабочим комитетом. Все ее мысли были заняты только Франческом и Мерседес. Война вынудила каждого из них жить своей самостоятельной жизнью. Словно их семья на какое-то время прекратила свое существование, словно все они отложили нормальную жизнь до того далекого дня, который, они теперь это знали, может так никогда и не наступить.

Поужинав, Франческ прочитал письмо Мерседес, затем стал рассматривать присланные ею фотографии. На одной она была изображена стоящей среди других санитарок в белых халатах и шапочках с красными крестами. Глядя на ее смуглое красивое лицо, он почувствовал, как у него защемило сердце. Он очень скучал по ней, скучал по ее необузданному, своенравному характеру. И мог только догадываться, как же страдала без нее Кончита.

– Мерседес вернется, – мягко сказал Франческ. – Она ведь у нас живучая.

– Даже если с ней ничего не случится, она уже никогда к нам не вернется, Франческ. Мы потеряли ее. Давным-давно. Когда она была еще ребенком.

– Все равно однажды влюбится. Встретит хорошего человека и начнет с ним новую жизнь. Такова уж женская доля. Так что мы в любом случае потеряли бы ее.

Кончита задумалась.

– Когда в прошлом году Мерче приезжала с фронта, – наконец проговорила она, – мне показалось, что у нее там кто-то был. Кто-то, кто, возможно, погиб. У нее был такой вид… Но она так ничего и не сказала. Мне просто так показалось. А ты почувствовал это?

– У меня нет твоей интуиции, – устало произнес Франческ. – Я только заметил, что она выглядела измученной.

– Как ты думаешь, она все еще девственница? – спросила Кончита.

Он пожал плечами.

– Кто знает? Скоро ей стукнет двадцать один. Она стала настоящей красавицей. И однажды обязательно влюбится, – повторил он. – Ее молодость – это ее спасение. У нее достаточно сил, чтобы встретить грядущие перемены. Когда закончится война, у Мерседес еще вся жизнь будет впереди.

– Но столько крови пролилось… С обеих сторон. Столько ненависти…

– В Испании всегда жила ненависть. Что-что, а уж ненавидеть мы умеем.

– Тебя страшно слушать, Франческ. – Она поднялась и стала убирать со стола. – До войны Испания была прекрасной страной! Все зло от политики и от того, что раздали оружие босоногим оборванцам вроде тех выродков, что убили Матильду.

То же самое делали и армейские офицеры в начищенных до блеска кожаных сапогах, – сухо отозвался Франческ. – И те респектабельные господа, что так любят кататься в огромных лимузинах.

Вздохнув, Кончита вытерла стол. Затем сварила кофе на двоих, добавив в чашку мужа немного бренди.

Пока она управлялась с домашними делами, он принял ванну и, посвежевший и расслабившийся, теперь ждал ее в постели. Глубокие морщины, сильно старившие его, несколько разгладились, и он даже улыбнулся вошедшей в спальню Кончите.

– Ну, у тебя еще есть силы заняться любовью?

– Именно этот вопрос я как раз хотела задать тебе.

– Иди ко мне – сама убедишься.

Она задернула занавески и начала раздеваться. Франческ, потягивая кофе, наблюдал за ней. Его глаза потеплели.

В то время как годы неумолимо иссушали его плоть, формы Кончиты лишь становились более округлыми. Ей недавно исполнилось тридцать восемь лет. Она была женщиной в самом соку – грудь налилась, а прежде худые руки и ноги заметно пополнели.

Правда, ей было немного жаль своей утраченной девичьей фигуры. Но только немного. Ведь Франческ никогда не скрывал своих викторианских пристрастий к полнотелым женщинам, и Кончита инстинктивно чувствовала, что такой она нравится ему больше.

Как только она легла, он обнял ее и крепко прижал к себе. С легким стоном она уткнулась ему в плечо.

– Как хорошо, что ты снова дома. Я только и живу твоими приездами. Без тебя я ничто. Я люблю тебя, люблю.

Франческ ничего не сказал, только крепче стали его объятия. Он никогда не умел говорить нежности, а свои эмоции выражал иначе. Нежными были его поцелуи. Кончита сразу почувствовала, как он изголодался по ней. Ее рука скользнула вниз по его животу, пальцы обхватили вставший пенис.

– А ты тоже соскучился по мне? – прошептала она, сжимая его член.

Франческ застонал и жадно впился в нее губами. Они целовались с каким-то сумасшедшим отчаянием, словно старались отыграться за неделю одиночества и тревоги. Пышные груди жены приводили его в неописуемый восторг и возбуждали гораздо больше, чем когда ее фигура была стройной и изящной.

– Птичка моя маленькая, – охрипшим голосом с блаженством произнес он. – Пышечка моя любимая.

Франческ осторожно положил ладонь ей между ног, недвусмысленно ощутив, что она хочет и готова предаться любви. Он принялся ласкать шелковистые, увлажнившиеся складки вульвы, заставляя Кончиту выгибаться от удовольствия и все сильнее разжигая в ней безумную страсть. И вот наконец она не выдержала и, сев на него верхом, с легким вздохом наслаждения ввела в себя его упругий орган.

– О-о-о, как хорошо, – забормотала Кончита, опускаясь на мужа и упираясь руками ему в грудь. Ее глаза затуманились. Ее глаза… Словно два изумруда в обрамлении черных ресниц. – Как же мне хорошо… Боже, я так по тебе соскучилась!

Держа своими большими, сильными руками жену за талию, Франческ начал осторожно приподнимать и опускать ее. Кончита чувствовала, как двигается в ней его плоть.

– Как… хорошо, – шептала она. – Как хорошо… Она замолчала. Франческ продолжал покачивать ее, неотрывно глядя ей в глаза. По мере того как в ней росло чувство безграничного наслаждения, щеки Кончиты пылали все ярче. Он не мог выразить это словами, но такие моменты значили для него не меньше, чем сама жизнь. Он даже поклялся себе, что, когда кончится весь этот кошмар гражданской войны, он сделает так, чтобы у них было гораздо больше времени друг для друга, целый океан времени – и только они двое, и ничто не мешает…

Они занимались любовью не спеша, с неторопливостью людей давно и прекрасно знающих друг друга. Но вдруг Кончита вся выгнулась и содрогнулась, издав похожий на громкий всхлип стон. В это же мгновение кончил и Франческ, и его пальцы сжали ее бедра. Как никогда живо он ощутил всю прелесть, всю теплоту, всю сладострастность их отношений. Это был некий эмоциональный взрыв, который длился считанные мгновения, а потом стал постепенно увядать. Обессиленная Кончита упала ему на грудь, как скошенная лилия, ее руки обвили его шею.

– Франческ… любовь моя… любовь моя…

Он обнял жену, вдыхая чистый, пьянящий аромат ее волос, восхищенно благодаря судьбу за это счастье. Сейчас, как все чаще случалось в последнее время, он вновь ясно осознал, какое чудо сотворила Кончита с его жизнью. Что бы теперь с ним было, если бы в тот холодный осенний вечер в его кузницу не пришел Марсель Баррантес? Она была Божьим даром, золотой короной, водруженной на его недостойную голову всемилостивым Господом, простившим ему его страшные прегрешения.

Франческ почувствовал, как его член, все еще остававшийся в лоне Кончиты, начал постепенно успокаиваться, сникать и наконец выскользнул из нее. Она улыбнулась.

А потом они еще долго, обнявшись, молча лежали в темноте, пока не пришел сон и не унес их на своих бархатных крыльях.


Барселона


У подъезда своего дома Мерседес остановилась как вкопанная. Там снова торчал этот американец.

– Опять ты!

– Опять я. – Он улыбнулся.

– Чего тебе? – зло спросила она.

– Да вот… хотел узнать, как бы ты отнеслась к яичнице. С хорошим куском свежей деревенской ветчины. – Он наклонился к ней поближе и хрипловатым шепотом добавил: – Или, может быть, ты не откажешься от парочки сосисок? С бутылочкой доброго винца. А на десерт персики со сливками.

Мерседес ошарашенно уставилась на него, ощущая в пустом желудке острую режущую боль.

– Ты это о чем?

– Если ты не откажешься все это приготовить, продукты я беру на себя.

– Трепло! – пренебрежительно фыркнула она. – Да где ты найдешь такие деликатесы в Барселоне?

Вместо ответа американец скинул с плеча рюкзак и открыл его. В нем что-то звякнуло. Мерседес недоверчиво заглянула вовнутрь.

Ее изумленному взору предстали бутылки, буханка хлеба, кусок ветчины, несколько консервных банок и еще какие-то завернутые в тряпку продукты. Он снова закрыл рюкзак.

– Где ты все это взял? – удивилась она.

– Добрая фея подарила. Ну так что, договорились?

– Ты спекулянт! – кипя от негодования, закричала она. Зеленоглазый доброволец опять улыбнулся и покачал головой. – Если ты не спекулянт, значит, просто грабитель. И тебя расстреляют.

– Это вряд ли. Однако мы теряем время, а я страшно хочу есть. Так что пойдем и начнем готовить ужин. – Он повернулся и направился к лестнице. – Этаж-то какой?

– Подожди!

Он остановился и обернулся.

– Ну что еще?

– Подожди. Дай подумать. – Она стала лихорадочно соображать, взвешивая все «за» и «против».

– Можно еще на закуску съесть по кусочку сыра, – глядя на нее, добавил американец. – А можно его потереть и посыпать сверху на яичницу.

Мерседес чуть не захлебнулась собственной слюной. Пришлось сглотнуть. Она вспомнила, что из еды наверху ее ждал только пакетик с сушеным горохом. Настоящая яичница! Она отчаянно боролась с собой. Мысль о горячей пище была почти невыносима.

– Но на ночь ты у меня не останешься.

– Послушай, Мерседес, мне по-прежнему негде ночевать.

– Ничего, где-нибудь устроишься. Судя по всему, вы человек состоятельный, сеньор Западная Виргиния. Я приготовлю ужин, поедим, и ты уйдешь. – Она снова проглотила слюну. – В противном случае можешь убираться прямо сейчас.

В полумраке подъезда они посмотрели друг на друга. Американец был гораздо больше Мерседес, но выражение ее лица говорило, что она не потерпит никаких возражений. Он вздохнул.

– Ладно. Поужинаем, и я уйду. Так какой этаж?

– Шестой, – ответила она, стараясь скрыть распиравшую ее радость.

Он повернулся и стал подниматься по ступенькам. Ее уставшие ноги поспешили за его широкой спиной… и яичницей.

Мерседес открыла ключом дверь и впустила его в квартиру. Он вошел, пристроил в уголке свою винтовку и, оглядевшись вокруг, изумленно присвистнул.

– Да-а, Мерседес, ничего себе квартирка! – Он обвел глазами голые стены гостиной, остановив восхищенный взгляд на беломраморных бюстах. – Господи, живут же люди! – Заглянул в другие комнаты. – Правда, немного пустовато. А где мебель-то?

– Увезли бывшие хозяева.

– И в таких апартаментах ты обитаешь одна?

– Пока.

– Да в этом мавзолее ты могла бы приютить шестерых таких как я.

– Могла бы. Но не собираюсь. – Она провела его на кухню и стала смотреть, как он выкладывает продукты из рюкзака на стол. К тому, что она уже видела, добавились копченые колбасы нескольких сортов, дюжина яиц, завернутых в газету, бутылка оливкового масла, еще две бутылки (в одной – арманьяк, в другой – красное вино), банки с тушенкой, сардинами, консервированными персиками, спаржей. От такого изобилия Мерседес даже рот раскрыла.

– Ради Бога, откуда все это?

Американец, блаженно закатив глаза, понюхал колбасу.

– Приятель помог.

– Что еще за приятель?

– Сказать по правде, я этого малого почти не знаю. Он работает в консульстве США.

– И, как я полагаю, у тебя и самого полно долларов, чтобы покупать продукты на черном рынке?

– Конечно. Я ведь богат. – Он раскрыл складной нож, отрезал кусочек салями и с похожей на тигриный оскал ухмылкой протянул его Мерседес.

Ей чуть дурно не стало. Боль в желудке усилилась.

– Стыдно, – сказала она. – Стыдно все это есть, когда столько людей умирают с голоду.

– Да. Ужасно. Хочешь кусочек салями?

Мерседес возмущенно затрясла головой.

– Убери. Мне противно смотреть на это. – Она закатала рукава и принялась готовить яичницу.

Прислонившись к стене, американец жевал колбасу и наблюдал за ней.

– Надеюсь, стряпать ты умеешь, – проговорил он.

– Не беспокойся, умею, – проворчала она, почти жалея, что согласилась на его предложение. После двух лет постоянного голода вся эта роскошь казалась просто неприличной. Ей стоило немалых усилий подавить в себе чувство стыда.

Мерседес ощутила на себе его взгляд. Без сомнения, он рассчитывал, что, выпив и наевшись, она немного оттает. Что ж, придется его разочаровать. И, если набитый желудок станет подталкивать его после обеда к каким-нибудь мерзким поступкам, у нее хватит решимости урезонить его. Она его не боялась.

Он взял со стола бутылку вина и стал ее открывать.

– Стаканы есть?

– В буфете.

Он наполнил вином два стакана и один протянул ей. Вытерев о фартук руки, Мерседес взяла стакан и заглянула своему гостю в глаза.

– За Республику! – чокнувшись с ней, с некоторой иронией в голосе весело провозгласил он. – Может, в следующей войне она проявит больше умения.

Вино было терпким и густым. Мерседес сделала глоток и закрыла глаза, чувствуя, как бежит по пищеводу в желудок приятное тепло. Когда она открыла глаза, американец все еще продолжал смотреть на нее.

– Где твои родные, Мерседес?

– На севере. В Жероне.

– Тоже принимают участие в этой войне?

– Только мой отец.

– И чем он занимается?

– До войны был кузнецом, а теперь переделывает трактора и автомобили в броневики.

– А-а-а. Видел эти штуки. Придумано остроумно, но против немецких танков они малоэффективны.

– Делаем, что можем, – сухо сказала она.

– Да, конечно. А братья или сестры у тебя есть?

– Нет – Она почувствовала, как тепло разливается по всему телу, сделала еще один глоток и чуть заметно поморщилась. – Я забыла твое имя.

– Шон О'Киф.

– Ну и что привело тебя на эту войну аж из самой Западной Виргинии?

Его по-мужски красивое лицо озарилось обаятельной улыбкой.

– Молодость и горячность.

– Ты в каком батальоне воюешь?

– В батальоне Листера,[7] – с гордостью произнес он. Это было отборное войсковое подразделение, возглавляемое одним из наиболее удачливых и талантливых генералов-коммунистов. Мерседес холодно приподняла бровь.

– Впечатляет. Яичница будет готова через минуту. Не мог бы ты разложить на столе приборы?

Во время ужина они сидели друг напротив друга и ели, перебрасываясь лишь короткими фразами, – для пространной беседы они были слишком голодны. Горячая пища наполнила ее почти забытым ощущением сытости и внутреннего тепла. Яичница была просто чудесной. Она имела совершенно замечательный, волшебный вкус, показавшийся Мерседес абсолютно незнакомым, словно два голодных года стерли его из ее памяти. На десерт они отведали консервированных персиков со сгущенным молоком.

– Боже, хорошо-то как! – вздохнув, проговорил Шон О'Киф. – Первый раз по-настоящему наелся, с тех пор как попал сюда.

Он плеснул в их стаканы арманьяка, и они с расслабленно-объевшимся видом уставились друг на друга.

– Но ты мне так и не ответил. Что привело тебя на эту войну?

– То же, что и остальных. Приехал сражаться за свои убеждения.

– Ты коммунист?

– Скажем так – красный. Может быть, я не очень силен в теории, но большую роль сыграло воспитание, которое я получил. Оно-то и заложило фундамент моего мировоззрения.

– А я думала, в Америке все живут как короли. Он снисходительно улыбнулся.

– Надеюсь, ты слышала о Великой депрессии? Так вот, во времена этой депрессии я зарабатывал два доллара и пятьдесят центов в день. Добывал уголек. Это, должно быть, двадцать песет.

– Наши шахтеры получают и того меньше.

– Но мы и этих денег никогда не видели. – Он вытащил из кармана бумажник и, достав из него тоненькую круглую жестяную пластинку, положил ее перед Мерседес. Это был жетон с выдавленной на нем надписью: «УКГМ-25ц.»

– Это что, деньги?

– Деньги компании. Буквы означают: «Угледобывающая корпорация графства Минго». Один такой жетон я получал за час работы. И потратить его мог только в принадлежащем компании магазине, где цены были почти вдвое выше. Так что реальная цена этой жестянки центов пятнадцать, не больше. – Американец взял у нее из рук жетон и бережно, словно это была священная реликвия, вернул его в бумажник.

– Неужели такое происходит в Америке? – нахмурившись, удивленно спросила Мерседес.

Он раскурил сигару и, полуприкрыв глаза, на минуту задумался.

– Америка – это не страна, текущая млеком и медом.[8] Там в меня стреляли картечью, избивали, до судорог травили слезоточивым газом… Я на собственной шкуре познал, что такое классовая борьба. И когда я услышал о войне в Испании, то увидел в ней единственную возможность законным путем, с винтовкой в руках поквитаться за свои обиды. Я должен был приехать. У меня просто не было выбора.

Она посмотрела на его смуглое лицо с бледными шрамами. На загрубевших руках тоже виднелись рубцы от старых ран. В его облике чувствовалось что-то агрессивное, и у него был тяжелый убийственный взгляд.

Мерседес вдруг стало не по себе. Она поднялась и начала убирать со стола. Принимая во внимание то, что она сейчас узнала о нем, его история о приятеле из консульства выглядела, мягко говоря, не слишком убедительно. Интересно, где же он все-таки взял продукты?

– Поздно уже, – сухо сказала она.

– Ты меня выставляешь?

– Мне нужно выспаться.

Он лениво выпустил облачко дыма.

– А я-то думал, моя душещипательная история тронет твое сердце.

– Так и есть. Но теперь ты должен уйти.

Шон О'Киф откинулся на спинку стула, улыбаясь ей своими бездонными зелеными глазами. Он и вправду был очень красив. И, как многие красивые мужчины, имел насмешливо-самоуверенный и какой-то дразнящий вид.

– А что, если я все-таки решил остаться?

– Не думаю, что ты сможешь это сделать.

Поигрывая стаканом, он все еще улыбался.

– И как же ты собираешься меня выгонять?

Мерседес промолчала. Она сложила тарелки в раковину и стала их мыть.

Американец встал и подошел к ней сзади. Она почувствовала, как скользнули по талии его руки, у нее замерло сердце, она попыталась оттолкнуть его. Однако он был слишком сильным и без особого труда притянул ее к себе.

– Я не собираюсь делать тебе больно, – забормотал Шон О'Киф. – Ты симпатичная женщина, Мерседес. Ты не должна быть одна…

– Отпусти! – Она резко отвернулась. Его губы коснулись ее виска. Свободной рукой он гладил ее волосы. Эти ласки, казалось, совершенно не сочетались со стальной хваткой его руки, так крепко державшей ее за талию, что она была не в состоянии даже пошевелиться. Могучим бедром он буквально пригвоздил ее к раковине. Мерседес тяжело дышала, чувствуя, как от страха и гнева колотится в груди сердце и тщетно пытаясь сунуть руку в карман.

Горячие губы американца жадно впились в нее. От него пахло бренди и сигарами. Его поцелуи становились все более страстными. Мерседес почувствовала, как его язык протискивается ей в рот и у нее начинает кружиться голова.

Яростным усилием ей удалось вырваться из его цепких объятий. Она вытащила из кармана маленький пистолет и, держа его обеими руками, задыхаясь, направила свое оружие на обнаглевшего гостя. Его глаза чуть расширились, он замер.

– Эта штука заряжена, Мерседес?

– Заряжена. – Она дослала патрон в патронник. – И снята с предохранителя. – Это был дамский пистолет, изящный и опасный, как маленькая ядовитая змея. И, хотя руки Мерседес дрожали, она продолжала целиться прямо в сердце американца.

– Да-а, черт меня побери, – мягко проговорил американец. Его глаза заискрились каким-то странным весельем.

– Убирайся! – приказала Мерседес. Он печально покачал головой.

– Нет. Боюсь, тебе придется меня пристрелить.

– Что?! – задохнулась она.

– Никуда я не уйду. – Он подул на дымящийся кончик своей сигары. – Я остаюсь.

– Убирайся вон!

Шон О'Киф снова покачал головой.

– Нет. Кажется, я должен буду получить пулю в грудь.

– Я не шучу, – рявкнула она. – Я действительно выстрелю. Будь уверен.

– В меня уже стреляли. Так что мне это не впервой, – расслабленно произнес он. – Только стреляй наверняка.

– Уходи!

– Нет.

Пальцы Мерседес сильнее сжали рукоятку пистолета. Сердце отчаянно рвалось из груди. В какой-то момент она решила выстрелить не в него, а мимо. Но в этом человеке было что-то, что совершенно исключало подобный спектакль. Она посмотрела ему в глаза. В их зеленой глубине светились насмешка и вызов. Она не могла нажать на курок, даже для того, чтобы только попытаться напугать его. Невероятно, но, несмотря на то, что у нее в руках был пистолет, она чувствовала себя смущенной под его взглядом.

Вдруг он резко рванулся к ней, одной рукой сжал держащее рукоятку пистолета запястье, затем мгновенно развернул ее спиной к себе и другой рукой стиснул ей горло. Она начала беспомощно задыхаться, в ушах загудело.

Он вырвал у нее из рук пистолет и отпустил ее.

– Никогда больше не наставляй на меня оружие, – сквозь свое хриплое дыхание услышала она его спокойный голос. – Чтобы это было в последний раз, Мерседес. За такие штучки мне бы следовало отшлепать тебя по заднице. – Он взял ее за подбородок и приподнял его вверх так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза. – Защищая свое целомудрие, ты прибегаешь прямо-таки к крайним мерам. Забавным я все это не нахожу.

Вырвавшись, Мерседес подошла к крану, чтобы сделать несколько глотков воды. В горле стоял ком. Шон О'Киф молча смотрел, как она пьет.

Потом он извлек из пистолета магазин и патрон, находившийся в патроннике. Бросив все это на стол, американец шагнул к ней.

– Не прикасайся ко мне! – отпрянув, закричала Мерседес.

– Да что, черт возьми, с тобой? Неужели ты так боишься ухаживаний мужчин, что даже постоянно носишь в кармане пистолет?

Легко, словно пушинку, он подхватил ее на руки. У нее с ног соскочили туфли и упали на пол. Будто во сне, она почувствовала, что ее несут в спальню. Перед глазами все поплыло. В полузабытьи, как бы между прочим, она подумала: «Надо было все-таки пристрелить его. Сейчас он меня изнасилует». Но с ним ей никак не справиться. Она была совершенно беззащитна. В ней умерла всякая воля к сопротивлению.

Шон О'Киф положил ее на огромную кровать и стал раздеваться.

– А ты действительно могла бы убить меня? – спросил он.

Мерседес не ответила. Она казалась опустошенной, словно все эмоции покинули ее. Американец раздевался с поразительной естественностью, как будто делать это перед незнакомыми людьми было для него вполне привычным занятием. Он обладал изумительным телом с прекрасно развитой мускулатурой. В его наготе было даже что-то величественное.

Шон О'Киф лег рядом с Мерседес, окутав ее запахом своего тела. Несмотря на внушительные размеры фигуры и поразительную физическую силу, он знал, как быть нежным, и его губы целовали ее без грубой напористости, почти ласково. Она почувствовала, как пальцы американца начали расстегивать ее блузку.

– Ты действительно могла бы меня убить? – снова прошептал он. – Ничего себе выход из положения. – Он поцеловал ее в уголки рта, в щеку, в мочку уха. Его рука скользнула под блузку и теперь ласкала ее груди. Она заглянула ему в глаза и ощутила какой-то непонятный внутренний трепет.

Он был само совершенство. Он, которого она не знала и который не знал ее. Он, который приехал сюда из дальнего далека и который, если только война не заберет его, обязательно туда же и вернется. Неожиданно ее девственность стала казаться Мерседес совершенно ненужным бременем, которое она должна во что бы то ни стало сбросить, пока оно не раздавило ее саму.

Она разомкнула дрожащие губы и повернула лицо навстречу его поцелуям. Потом закрыла глаза и притянула его к себе.

– Возьми меня, – прошептала Мерседес. – Да… да… возьми меня!

Шон О'Киф навалился на нее сверху, раздвигая ногами ее бедра. Она неотрывно смотрела ему в лицо широко раскрытыми, полными решимости глазами. И вновь она, как в первый раз, изумилась его неотразимой мужской красоте. Ну прямо-таки самец! Она ощутила почти болезненное влечение к нему, словно у нее в груди разверзлась кровоточащая рана. Господи, заживет ли когда-нибудь эта рана?

Американец подсунул руку ей под поясницу и слегка приподнял таз, чтобы было удобнее войти в нее.

Мерседес почувствовала дикую боль и закричала. А он входил в нее все глубже и глубже, с неудержимым напором разрывая ее плоть. Она выгнулась дугой, но боль не отпускала еще некоторое время и лишь затем начала притупляться. Между ног сделалось как-то сыро. Она открыла глаза, на которых сейчас дрожали бусинки слез, и увидела, как изменяется выражение его лица.

– Мерседес… – Он приподнялся на локтях и сверху вниз посмотрел на нее. Затем осторожно подался назад и сел. Включил маленькую лампу, стоявшую на тумбочке возле кровати. В ее тусклом свете они уставились друг на друга. – Вот черт, – ошарашенно произнес Шон О'Киф. – Да ты, оказывается, девственница!

– Была, – уточнила она.

– Я думал… когда ты сказала… – Он был явно обескуражен.

Ей стало почти жаль его.

– Что уж теперь – дело сделано.

– Но, если бы я знал… я бы не стал переть, как бык на ворота!

– А разве бывает иначе?

– Ты вся в крови.

Мерседес встала. Ноги ее дрожали не меньше, чем во время артобстрела на фронте. Она прошла в кухню, обтерлась и вернулась в спальню с тазиком теплой воды.

– Я подумал, ты придешь со своей пушкой и пристрелишь меня, – хмуро проговорил он.

– Теперь уже поздно. – Мерседес села на край кровати и принялась смывать с него кровь, с любопытством разглядывая орудие, лишившее ее невинности.

Член американца все еще был напряжен. На конце его покрывали складки кожи, которая, оттягиваясь назад, обнажала лоснящуюся головку.

– Остроумно придумано, – сказала она, осторожно сдвигая пальцами кожу.

– Это мое собственное изобретение, – с серьезным видом проговорил Шон. У него было великолепное тело. Сильное, гладкое. В нем все было прекрасно – и могучая грудь, и темные соски, и даже грозно торчащий пенис, который она держала в руках.

Он провел рукой по бедрам Мерседес, потом просунул ладонь ей между ног. Она чуть заметно вздрогнула. Однако его движения были нежными и крайне осторожными, прикосновения пальцев – умелыми, знающими, эротичными, разжигающими желание.

– Так приятно, – прошептала она.

Он знал, где находится то самое, сокровенное место, знал, как нужно ласкать, как разбудить страсть Ее живот затрепетал.

– Иди ко мне, – застонала она.

– Может быть, тебе лучше немножко подождать?

– Нет. Иди ко мне.

Он снова вошел в нее. На этот раз боль была сладостной. Движения Шона становились все более сильными, но не грубыми. Она испытывала какое-то ошеломляющее чувство, о существовании которого прежде даже не подозревала. Старая кровать лишь жалобно скрипела.

Ожившая в ней страсть, вновь разбудила почти забытые жгучие воспоминания. Ей казалось, что Шон О'Киф как бы стирает оставленный на ее теле Матильдой невидимый след, стирает навсегда. Ее соски затрепетали, затвердели. Царивший в голове хаос сменился жаждой достичь четко обозначенной цели.

Лицо американца было сосредоточено, зеленые глаза неотрывно смотрели на Мерседес. Она двигалась в такт ему. Волны эмоций все нарастали, усиливались. Ей никогда даже в голову не приходило, что она могла так желать мужчину. Могла быть такой голодной. Могла так стремиться удовлетворить свою страсть.

И вдруг всем своим существом она словно окунулась в кипяток и, сотрясаясь в конвульсиях, выгнулась на кровати.

Она что-то закричала, ослепнув от хлынувших из ее глаз слез, и, когда Шон О'Киф, повторяя ее имя, обессиленно рухнул на нее, вцепилась в него, словно ее могла смыть штормовая волна. А он, казалось, совершенно позабыв о своей силе, так стиснул ее в объятиях, что она едва не задохнулась.

Затем он еще раз содрогнулся всем телом и расслабился.

– Ты чудо, – прошептали его губы. – Чудо. Чудо.


Севилья


Роскошный ужин, на который собрались роскошные гости.

Сегодня герцогиня дает великолепный банкет. Просто не верится, что где-то все еще идет война.

Правда, многие из приглашенных одеты в военную форму. Женщин меньше, чем мужчин. В эти дни в Севилье слоняются без дела так много офицеров, что почти невозможно устроить прием, где дам было бы столько же, сколько кавалеров.

Рядом с хозяйкой дома, подперев ладонью подбородок и полуприкрыв тяжелые веки, сидит черноволосый господин. Это Джерард Массагуэр. Он делает вид, что внимательно слушает тощего немецкого дипломата.

Его итальянка-жена Мариса де Боно сидит неподалеку от него, с обеих сторон зажатая двумя престарелыми генералами, каждый из которых старается завладеть ее вниманием. Мариса изящна, стройна, с коротко подстриженными золотистыми волосами и небесноголубыми глазами. Ее уши и шею украшают изумительные сапфиры. Они излучают лазурное сияние, соперничающее с блеском ее глаз.

Дипломат из Берлина говорит на превосходном испанском языке.

– Фюрер испытывает глубокое личное удовлетворение, – обращается он к Джерарду, – помогая генералу Франко в достижении этого выдающегося триумфа. Фюрер особенно гордится тем, что так много молодых немецких добровольцев сочли своим долгом отправиться воевать в Испанию.

Сидящий рядом с ним моложавый подполковник уже успел выпить лишнего.

– Добровольцев? – слегка заплетающимся языком повторяет он. – Неподходящее слово.

Дипломат пропускает его реплику мимо ушей.

– Как здорово видеть, что страна, стонущая под страшным гнетом большевизма, все-таки добивается освобождения, даже несмотря на преступное вмешательство Великобритании, Франции и других прогнивших пробольшевистских наций.

– Не с-сомневаюсь, – встревает подвыпивший подполковник, – что фюрер испытывает глубокое личное удовлетворение, что имеет возможность использовать землю Испании в качестве полигона для опробования новых видов немецкого оружия.

Дипломат цепляет монокль и, выпучив один глаз, таращится на подполковника, у которого под глазами видны темные круги, а на мундире блестят пять золотых нашивок за ранения.

– Мой фюрер прежде всего стремится сделать так, чтобы генерал Франко не испытывал нужды в эффективной современной боевой технике, – с укором произносит он.

– П-прежде всего он стр-ремится опробовать это с-самое вооружение на гражданах Испании.

– Разве большевиков и евреев можно называть гражданами Испании? – с любезной улыбкой на устах спрашивает немецкий дипломат.

– В Гернике, – с ненавистью бросает ему подполковник, – были только испанские монахини, священники да матери с младенцами. Авиация осуществила свой налет в разгар базарного дня. Истребители расстреливали бегущих в панике горожан. А бомбардировщики завершили дело при помощи зажигательных бомб.

Тонкие губы посланца из Берлина снова растягиваются в улыбке.

– Вы, уважаемый, кипятитесь, как какой-нибудь еврей-журналист из дешевой газетенки.

Подполковник вспыхивает:

– Я офицер испанской армии!

Но дипломат уже повернулся к нему спиной.

– Без таких людей, как вы, сеньор Массагуэр, эта война оказалась бы гораздо более тяжелой. Как продвигаются ваши дела?

– Вполне прилично, – ленивым голосом отвечает Джерард. – Мы переполнены чувством огромной благодарности вашему фюреру и народу Германии. И делаем все возможное, чтобы оплатить свой долг.

Подполковник буравит Джерарда налитыми кровью глазами.

– Только имейте в виду, – вставляет он, – что валюта, которую использует в своих расчетах сеньор Массагуэр, весьма обесценилась. Испанская кровь в наши дни ни черта не стоит.

Джерард бросает на него раздраженный взгляд.

– Вы явно пытаетесь сегодня кого-нибудь оскорбить.

– Вот уж не знал, что т-такого кровососа, как ты, можно оскорбить, – выкрикивает ему в лицо бывалый вояка.

– Луис, вы забываетесь, – строго говорит офицеру герцогиня. – Наверное, вы слишком устали.

– Д-да, устал! – пьяным голосом кричит он. – Устал смотреть, как на этой войне наживаются спекулянты и паразиты!

Сидящие за столом прерывают свои оживленные беседы. Слышится недовольное шикание.

– Если вы не совсем хорошо себя чувствуете, – резко говорит Джерард, – вам лучше уйти, пока вы не превратились в посмешище.

Подполковник бросает салфетку и встает. Одна его нога издает пронзительный механический скрип. Головы собравшихся с любопытством поворачиваются в его сторону.

– Оставляю поле брани гиенам и стервятникам! – громко, чтобы все слышали, восклицает он и неровной походкой покидает зал.

– Контуженный, – произносит кто-то в наступившей тишине.

– Приступ истерии, – замечает архиепископ. Положение спасает очаровательная хозяйка вечера, герцогиня, которая весело предлагает дамам оставить на время мужчин, чтобы те могли насладиться своими сигарами и выпить по рюмочке бренди. Все дружно поднимаются: женщины, беззаботно болтая, удаляются в гостиную, а мужчины устраиваются поудобнее за гаванскими сигарами и французским коньяком.


Домой Джерард и Мариса возвращаются около двух часов ночи.

Мариса на цыпочках проходит в детскую, чтобы убедиться, что сынишка спокойно спит.

Он лежит на боку, свернувшись клубочком и посасывая палец. Она ласково целует его в щечку. Мальчик хмурится.

В спальне Джерард уже снял рубашку, как обычно оставив в манжетах тяжелые золотые запонки. Мариса подходит к туалетному столику, снимает свои сапфировые серьги и колье и кладет их в наполненную до краев драгоценностями шкатулку. Она задумчиво смотрит на сверкающие камни.

– Джерард, мы действительно спекулянты?

Он медленно стягивает с себя брюки.

– Идиотское слово. Если этот солдафон и дальше будет распускать язык, он дождется: яйца ему точно кто-нибудь оторвет.

– И все же, спекулянты?

– Конечно нет, – раздраженно говорит Джерард и идет в ванную.

Она снимает блестящее вечернее платье и вешает его в шкаф. Садится перед зеркалом. Внимательно рассматривает свое отражение. Ее лицо чистое и гладкое. Оно по-прежнему выглядит юным и невинным. И ее фигура тоже все еще стройная и подтянутая.

Когда Джерард выходит из ванной, Мариса, глядя на него в зеркало, кротко улыбается ему.

– Этот офицер испортил тебе вечер, да? – спрашивает она.

– Не меня он оскорбил – хозяйку дома. Отложив в сторону щетку для волос, она поворачивается к мужу.

– Мы так богаты, Джерард. Даже богаче, чем когда-либо могли мечтать об этом. И все это благодаря войне, верно?

– Ну и что?

– Тот человек при всех назвал нас спекулянтами. Это такое отвратительное слово…

Джерард подходит к жене и одним пальцем поддевает из ее шкатулки длинные бусы из кроваво-красных рубинов.

– А тебя в самом деле это волнует?

Она чуть заметно улыбается и нежно гладит свои камни.

– Нет. Вообще-то мне на это наплевать.

Он целует ее, затем ложится в постель и берет в руки книгу.

Мариса снимает с себя белье и уже голая направляется в ванную. Через несколько минут она тоже ложится в постель и прижимается к мужу. Она закрывает глаза, в мыслях возвращаясь к прошедшему вечеру. Женщины… Все эти женщины… Они так и льнут к Джерарду…

Она прекрасно знает о его изменах, и они ее не слишком-то волнуют. Ведь, в конце концов, она же итальянка и воспитана в семье, где супружеская верность не считалась добродетелью. Ее отец был точно таким же.

Зато Джерард, надо отдать ему должное, очень щедр, он буквально осыпает ее подарками. О ее сокровищах в Севилье уже ходят легенды. И у них великолепный дом с дюжиной слуг. У них изысканная мебель, изумительные картины, тончайший фарфор, дорогие ковры. У них обширные связи, и сильные мира сего их просто обожают. Они на гребне волны, и эта волна будет нести их еще долго-долго.

Нет, решает Мариса, ей наплевать на то, что они спекулянты. И, покуда волна не разбилась о берег, ей вообще на все наплевать.


Барселона


Ничего подобного в ее жизни никогда не было. И никогда уже не будет.

Любовь, словно буря, обрушилась на Мерседес. Она прорвала ее оборонительные укрепления, до основания разрушила ее прежде неприступную крепость, сделала ее своей пленницей. Власть любви оказалась несравнима ни с какими другими эмоциями: ненасытная, она захватила ее целиком и полностью.

У Шона О'Кифа было лишь две недели отпуска. И все свое свободное время они проводили в той огромной постели. Но иногда, несмотря на ее беспредельное счастье, Мерседес посещали горестные мысли о Матильде и Хосе Марии. Вспоминая то, что было у нее с этими людьми, она не могла отделаться от ощущения, что ее отношения с ними отличались какой-то особой хрупкостью, какой-то утонченностью.

Шон О'Киф был сильным и неуемным. Он как бы захватывал все ее существо, все се чувства. Иными были его ласки, да и сам он был иным – опытным, уверенным в себе, в то время как Хосе Мария был щуплым и робким, а Матильда – словно сделанная из какого-то мягкого материала. На теле же Шона вообще не было мягких мест. У него во всем чувствовалась твердость и мощь. Да, он ласкал Мерседес там же, где когда-то ласкала ее Матильда. И все же его прикосновения отличались от прикосновений монашки, как солнце отличается от луны.

«И Хосе Мария, и Матильда уже давно покоятся в земле, – с грустью подумала Мерседес, – а я вот живу». Она ощутила, как ее сердце сжалось от какого-то странного чувства – скорби и ликования одновременно. Матильда предвидела это. В конце концов все, что между нами было, уже перестанет для тебя что-либо значить.

Мерседес постаралась отогнать тяжелые воспоминания о Матильде и Хосе Марии и вернулась в своих мыслях к Шону. Она упивалась им, слушая его, разговаривая с ним, отдаваясь ему.

Его жизнь была сродни жизни Франческа, и он так же беззаветно был предан своему делу. Однако странно, но почему-то он больше напоминал ей Джерарда Массагуэра. Внешне они походили друг на друга не сильно, если не считать темных волос и смуглой кожи. В отличие от Франческа их руки были запятнаны кровью классовых врагов. И оба они стремились любой ценой достичь своей цели. Сравнение было не из приятных, и Мерседес заставила себя не думать об этом.

Сначала Шон О'Киф не поверил, что она была на фронте.

– Да какого черта ты туда поперлась? Ради своего отца?

– Ради себя самой. Я считала, что иду сражаться за правое дело.

– И где же ты воевала?

– Неподалеку от городишка под названием Гранадос.

Он приподнял брови.

– Гранадос, что в Арагоне? В этом году фашисты его отбили. Сейчас от Гранадоса осталась лишь груда развалин. Словно его и не было никогда. – Шон взял ее за руки. Как и все в ней, руки Мерседес были изящные и тонкие. Вот только без маникюра. В те дни ухоженные ногти и накрашенные губы можно было увидеть лишь у проституток и любовниц богачей. – И сколько ты там пробыла?

– С ноября тридцать шестого года по март тридцать седьмого, – тихо ответила она.

– Пять месяцев. Срок немалый. Участвовать в боях приходилось?

Вместо ответа Мерседес только раздраженно передернула плечами.

Он посмотрел ей в лицо.

– Не хочешь говорить об этом?

– Не хочу.

– Черт. Видно, не сладко тебе там было. Прости.

– Мне было не хуже, чем другим.

– Расскажешь как-нибудь.

– Все это теперь кажется такой бессмыслицей. Все эти смерти… И ради чего? – Она подняла на него свои черные глаза. – И чем дальше, тем хуже. Кругом предательство… Никакого идеализма уже не осталось и в помине, Шон. Только алчность, стремление урвать побольше власти, жестокость…

– Значит, такими стали твои взгляды?

– Мне больше нет дела до революции. Два года назад, собираясь на фронт, я была совсем другой, у меня были идеи, надежды… Сейчас я изменилась.

– А я никогда не изменюсь, – сказал он, касаясь ее щеки. – Всю свою жизнь я боролся за права трудящихся. И я останусь коммунистом до самой смерти. Только эта идея придает смысл моей жизни. Когда закончится война, я вернусь в Штаты и там буду драться за рабочее дело, за счастье простого человека. – Он увидел, как меняется выражение ее лица. – Ты просто не понимаешь, Мерседес. Компания буквально владеет своими рабочими. Владеет даже их душами. Шахтеры вынуждены работать по десять часов шесть раз в неделю. Если ты заболел, тебе перестают платить. Покалечился – выгоняют тебя к чертовой матери. Снижаются прибыли – увольняют. Эта бесчеловечность и доконала моего отца.

– Он был похож на тебя?

– Ростом пониже. А вообще похож. Его называли Красным Майком О'Кифом. А иногда Черным Майком О'Кифом – это из-за его черной шевелюры. У него были такие же волосы, как у меня. Но Красным Майком все же чаще.

– А какая у тебя мать? – спросила Мерседес.

– Ирландка до мозга костей. Она очень необычная женщина. Молчаливая и сильная. Если что задумала, обязательно добьется.

– А как она отнеслась к твоему намерению поехать воевать в Испанию?

– Заплакала.

Мерседес вспомнила мокрые от слез щеки своей собственной матери, провожавшей ее на станции.

– Ты ей пишешь?

– Не люблю я писать письма. Но, думаю, она и сама знает все, что я мог бы ей сказать.

Мерседес провела рукой по могучей шее Шона, по его широкой груди с заостренными сосками. Торс американца покрывали густые жесткие волосы, которые, словно наэлектризованные, шуршали под ее пальцами.

– Что ты чувствуешь ко мне? – спросила она.

– Я тебя обожаю.

Шон О'Киф распахнул ее халат, любуясь гладким, как мрамор, телом, бледной кожей и маленькими грудями. Он нагнулся и стал целовать ее шею, неглубокую ложбинку между холмиками грудей, трепещущие соски.

– Я тебя обожаю, – снова проговорил он. – Никогда не встречал такой девушки, как ты, Мерседес.

Она увидела, что у него между ног, подобно негнущейся, испещренной вздувшимися венами колонне, поднимается член, и, наклонившись, взяла его в рот.

Пальцы Шона на мгновение стиснули ее руки. Мерседес замерла, чувствуя упирающуюся в язык пульсирующую плоть и солоноватый вкус во рту, потом слегка прикусила его. Он раздвинул бедра и блаженно застонал, повторяя ее имя. Она плавно передвинулась, встав на колени у него между ног. Могучее тело американца выгнулось в каком-то безудержном эмоциональном экстазе, сильные пальцы запутались в ее волосах.

Его возбуждение воспламеняло ее кровь, подобно искре зажигания, воспламеняющей топливо двигателя. Мерседес испытала волнующее чувство власти над ним. Сейчас она была его госпожой. Этот человек целиком и полностью принадлежал ей. А ведь совсем недавно он был так самоуверен, что считал себя хозяином положения, считал себя мудрым учителем, а ее несмышленой ученицей. Но у нее тоже был опыт любви – пусть не с мужчиной, – и она тоже кое-что знала о том, как доставлять наслаждение.

Затем, не в силах далее терпеть этой сладостной муки, он отпрянул и, задыхаясь, с потемневшим от страсти лицом, повернулся на бок.

– Боже мой. Где ты этому научилась?

– Когда я была еще школьницей, некоторые девочки так делали. А что, разве в Западной Виргинии девушки этого не делают?

– Скромные девушки не делают.

– А я никогда и не говорила, что я скромная девушка, – заявила Мерседес. – Надо было остановить меня, если тебе это не нравится.

– Мы, американцы, по сравнению с вами, европейцами, слишком консервативны, – обнимая ее, мягко проговорил Шон. – А кроме того, я не сказал, что это не было чудесно. Просто… раньше мне никто так не делал.

– Что ж, значит, и я кое-чему тебя научила, – сверкнув глазами, улыбнулась Мерседес. Она потянула его на себя и, когда он лег на нее, прошептала: – Я люблю тебя, Шон. Мне страшно подумать, что ты скоро уедешь.

– Я всегда буду возвращаться к тебе. Всегда.


И вот до окончания их счастья осталось только два дня.

Мерседес переполняло такое горе, что он понял, что просто обязан вывезти ее куда-нибудь подальше от Барселоны.

Благодаря своей гениальной способности добиваться невозможного, ему удалось позаимствовать у кого-то мотоцикл, и они поехали в Тосса дель Map, маленькую рыбацкую деревушку, расположенную на берегу моря, где воздух был свеж и прозрачен, а ужасное ощущение близкого конца света не так довлело над всеми.

Здесь все дышало стариной, маленькие белые домишки выглядели чистыми и опрятными. Улицы были залиты солнечным светом. Тут и там в окнах виднелись горшки с цветущей геранью; некоторое однообразие всеобщей белизны оживляли пятна наличников и дверей, выкрашенных в яркие тона. Над крышами деревенских домов возвышался хмуро взирающий на морские волны небольшой замок.

Спускаясь по каменным ступенькам к морю, Шон и Мерседес увидели трех девушек, поднимавшихся им навстречу. Каждая из них несла на голове здоровенный глиняный кувшин с водой. При виде высокого незнакомца они прекратили свою веселую болтовню – три пары сверкающих глаз с любопытством уставились на него.

Когда они прошли, Шон остановился и посмотрел им вслед. Тяжелые кувшины на головах придавали походкам девушек особую грациозность и плавность. Покачивая бедрами, слегка балансируя руками, они без видимых усилий взбирались по крутым ступеням.

– Ты чего это вытаращился? – ревниво спросила Мерседес.

Он покачал головой.

– Да просто подумал: они сами-то хоть понимают, как они прекрасны с этими кувшинами на головах.

– Будь спокоен, отлично понимают, – сухо проговорила она, беря его за руку. – Поэтому они и не несут их под мышками. Пошли. Я покажу тебе нечто более интересное, чем девичьи задницы.

Мерседес привела Шона на маленький пляж, с трех сторон окруженный скалистыми утесами, на вершинах которых росли агава и опунция. У берега, на песке, в беспорядке лежали сушащиеся рыбачьи лодки. Море было спокойным, вода – прозрачной, словно стекло. Плывущие лодки казались парящими в воздухе. Вдалеке бирюзовый цвет моря менялся на ультрамариновый, а затем переходил в ослепительно сверкающую золотистую дорожку, убегающую за горизонт.

Шон был пленен красотой открывшегося ему вида.

– В Штатах, – восторженно заметил он, – это место стало бы знаменитым курортом. Тут построили бы отели и ночные клубы, сюда хлынул бы поток туристов.

Она улыбнулась.

– Здесь такого не будет никогда.

Они перебрались через камни и сбросили туфли. На берегу несколько стариков возились со своими лодками и распутывали сети, над их головами лениво парили чайки.

Шон и Мерседес легли на горячий песок. Шорох волн убаюкивал их.

– Настоящий рай, – тихо сказал Шон. – Как бы мне хотелось остаться здесь с тобой навсегда!

В понедельник он должен был возвращаться на фронт. Она взглянула на него полными слез глазами.

– Не думай об этом, – ласково проговорил американец.

– Только не бросай меня, – всхлипнула Мерседес.

– Я никогда не брошу тебя. – Он обнял ее и поцеловал, затем погладил по щеке и заглянул ей в глаза. – Скоро войне конец. Мерседес. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Америку.

– С тобой в Америку? – изумленно повторила она.

– Да. – Его глаза были серьезными. – Ты уже убедилась в моих чувствах к тебе.

– Но мы только десять дней назад познакомились!

– Ну и что? Ни с кем другим тебе не будет так хорошо, Мерче. Никогда.

Они вернулись в деревню и зашли пообедать в небольшой кабачок возле маленькой церквушки, заполненный рыбаками, их смехом и табачным дымом. Единственным блюдом, которое здесь подавали, были свежие мидии. Они съели их целую гору. Царившая в этом скромном заведении атмосфера просто очаровала Шона. Мерседес ела молча.

Она думала о небоскребах, улицах, забитых огромными лимузинами, о кораблях, мостах и гигантских заводах, где люди кажутся ничтожными по сравнению с творениями их собственных рук. Она думала о мире, где все было совершенно не так, как в маленьких каталонских деревушках. И ей становилось страшно.

Но Шон был прав. Она уже убедилась в его чувствах к себе, и он стал для нее смыслом ее жизни.

А это в конце концов и есть самое главное.


Вечером они приехали в Барселону и узнали об аварии на электростанции.

– Со дня на день падет Лерида, – заметил Шон. – И тогда фашисты получат свободный проход на север, вдоль реки Сегре, к гидроэлектростанции в Тремпе, которая снабжает электричеством Барселону. Очень скоро вы здесь надолго останетесь без света.

– Не надо говорить о войне, – сказала Мерседес. – Я хочу, чтобы сегодняшняя ночь продолжалась вечно.

Они зажгли конфискованную у какой-то церкви толстую позолоченную свечу, в ее тусклом свете разделись, легли в постель и предались любви.

В последние дни их любовь стала более чувственной, менее поспешной. Само ощущение прикасающейся к ней горячей кожи Шона приводило Мерседес в экстаз. Она прижималась к нему, ее рот жадно искал его губы.

Мерседес почувствовала, как его возбужденный член толкает ее в живот, и взяла его в руку.

– Я люблю тебя, Шон, – чуть охрипшим голосом проговорила она. – Люблю так, как никто тебя не сможет любить.

В свете церковной свечи глаза американца сверкали, как два изумруда. Он стянул с нее одеяло и стал рассматривать ее тело, казавшееся вырезанным из слоновой кости. Провел рукой по округлостям грудей, по животу, по бокам и ниже – вдоль бедер.

– Какие же разные бывают женские тела. Одни уродливые, а другие красивые. Но такого прекрасного, как у тебя, мне еще не доводилось видеть. А ведь я его почти не знаю. Я же только дотрагивался до него в темноте.

Он раздвинул ей ноги. Она не противилась, не чувствуя ни стыда, ни даже смущения. Его пальцы осторожно коснулись ее вагины.

– Я впервые вижу это, – произнес Шон. Мерседес откинулась на спину и снизу вверх посмотрела на него.

– Разве другие женщины не позволяли тебе смотреть на них?

– Только не так.

– Они что, стеснялись?

– Наверное. Я ведь говорил тебе, что в Западной Виргинии мы не больно-то искушенные в вопросах секса.

– Ну и как, сеньор Западная Виргиния, интересно?

– Очень красиво. – Кончиками пальцев он медленно провел вдоль складок половых губ. – Похоже на цветок. Очень скромный цветок.

– Скромный?

– Ну… у мужиков ведь все наружу…

Она улыбнулась.

– Уж у тебя-то точно.

– А это… это все такое аккуратное, скрытое от посторонних глаз. Сдвинь ноги – и ничего не видно. – Его прикосновения были эротичными, заставлявшими ее трепетать. Она невольно шевельнулась. – Ну потерпи немного, – мягко попросил Шон. – Я ведь в этом ни черта не смыслю.

Он наклонился и стал целовать ее между ног. Мерседес почувствовала, как в сладостной истоме у нее захватило дух. Она опустила руки и ладонями обняла его голову. Язык Шона отыскал увеличившийся клитор, и ее захлестнула волна безумного наслаждения.

– О-о, Шон… – застонала она.

Он не ответил. Он словно весь, без остатка, растворился в ней, опьяненный запахом ее тела, ее вкусом. Его язык пытливо изучал каждую складку, каждый лепесток этого волшебного цветка, облизывая его, лаская его.

Мерседес все сильнее задыхалась в исступленном восторге, ее плоский живот содрогался от спазмов, она выгибалась навстречу его ласкам, и Шон с готовностью примерного ученика стремился познать все тонкости науки любви. Но даже в этом он был более напористым, более настойчивым, чем когда-то была Матильда. Он впивался в нее с такой неистовой страстью, будто хотел проглотить ее.

И Мерседес чувствовала, что и ему это тоже доставляет бесконечное удовольствие, заводит его, ввергает в бешеный экстаз.

Наконец жаркие губы Шона оторвались от нее, он всем своим весом навалился на Мерседес, и она почувствовала, как в ее тело свободно, без сопротивления входит его член. На них обрушился шквал безумных, фантастических, до боли сладостных эмоций. И вскоре тело Мерседес забилось в бешеном оргазме, пронзившем ее, подобно золотому копью, и она издала долгий, дрожащий крик. В этот же момент начало сотрясаться в конвульсиях и тело Шона. Она ощутила, как в нее протяжными толчками изливаются горячие струи. Жадно хватая ртом воздух, он принялся покрывать ее лицо поцелуями.

Минуту спустя он безвольно рухнул на нее, словно их любовь отняла у него все силы, и Мерседес почувствовала, как постепенно расслабляются его мышцы. Его член стал медленно никнуть и в конце концов выскользнул из нее. Гладя его по спине, она снова и снова шептала:

– О Шон… Ты моя душа. Моя жизнь…


Тремя сутками позже, когда он уже уехал на фронт, Мерседес ночью подошла к окну и задумчиво уставилась на лежащий во мраке город. Тут и там в окнах соседних домов мелькали дрожащие огоньки свечей. Внизу по улице прополз похожий на светлячка тускло освещенный трамвай.

«Вернется ли он ко мне?» – печально подумала Мерседес.

Она задула свечу и пошла спать.

Глава двенадцатая

ДАЛЕКО-ДАЛЕКО…

И ДАВНЫМ-ДАВНО…

Сентябрь, 1973

Тусон


Поднимаясь по ступеням лестницы, он все еще покачивался.

Дрожащими руками он налил себе виски и залпом выпил. Он потерял контроль над ситуацией, позволил ей сорвать с него капюшон. И она увидела его лицо.

Она увидела его лицо.

Он оказался загнанным в угол. Теперь у него не было другого выхода, кроме как убить ее. Он стиснул зубы, пытаясь проглотить подкативший к горлу ком.

Снова плеснув виски себе в стакан, он прошел в гостиную. Она была залита ярким солнечным светом. Ему хотелось найти утешение в окружавших его знакомых предметах и красках.

Он обставил этот дом пять лет назад, сразу же по завершении строительства, и с тех пор почти ничего здесь не менял. Если не считать массивного сундука из орехового дерева, сделанного в Арагоне в начале шестнадцатого века, вся остальная мебель была изготовлена не далее чем в ста милях от Тусона. Стоявшие здесь вещи были простыми и успокаивали глаз. Интерьер гостиной украшало множество предметов индейского быта. Изумительные цветастые коврики с геометрическими рисунками контрастировали с приглушенными тонами плетеных корзин и неправильными линиями примитивных глиняных кувшинов.

В комнате были только две вещи, изготовленные его собственными руками: мраморный бюст женщины с кроткими, нежными чертами лица и шероховатая плита из песчаника с вырезанными на ней ящерицами и змеями, которую он вмонтировал в стену над камином.

Он подошел к плите и приложил к ней руку. Мокрая от пота ладонь оставила на камне темный след.

Это была его вина, что она увидела его лицо. Он оказался непростительно небрежным. И из-за него она должна была теперь умереть.

А ведь он знал, что девчонке, возможно, придется умереть. Он просто обязан был постоянно помнить об этом.

Прежде ему уже доводилось убивать людей. Много раз. И по-всякому. Он всаживал пули в человеческую плоть. Сжигал, разрубал, разрывая себе подобных, видел их страдания и смерть. Так что лишить жизни это хрупкое создание будет нетрудно.

Ему не потребуются ни нож, ни пистолет. Просто подсыплет что-нибудь в пищу, и она заснет, не зная даже, что уже никогда не проснется.

Легкая смерть была наградой. Он знал это. Чего еще можно желать от жизни? Разве что отмщения.

Он мог похоронить ее здесь же. В выжженной солнцем земле пустыни. В каком-нибудь укромном месте. Впрочем, здесь все места были укромными.

Он мог…

Ему стало тошно. Нет! Не мог он! Не мог он убить эту девчонку. Что-то мешало ему сделать это, что-то, не поддающееся объяснению. Ему легче было бы убить себя, чем ее. Гораздо легче.

Что же тебе делать, Джоул?


Иден сидела, обхватив плечи руками.

Его лицо врезалось ей в память. Это было то же лицо, которое она видела в каньоне Лорель. Суровое, с орлиным носом и словно высеченными из камня скулами. Лицо, которое могло бы быть поразительно красивым, если бы эти мужественные черты не портило застывшее на нем выражение горечи. И, возможно, страха. Ей уже никогда не забыть этих глаз. Черных как смоль. Непроницаемых. Разве он теперь ее отпустит? Конечно, она могла поклясться, что не станет давать полиции описание его внешности. Но почему он должен ей верить?

С ее слов полицейские могли составить фоторобот. Тогда каждый легавый в Америке имел бы при себе его портрет. Да еще плакаты расклеили бы. И по телевизору бы показали.

Разумеется, все это было бы то же самое, что искать иголку в стоге сена. Ведь она не знала даже, в каком штате находится. И его лицо было не таким уж необычным. Он мог покрасить волосы, сбрить усы и уехать куда-нибудь подальше. С такими деньгами исчезнуть не сложно.

Но к подобному повороту событий он был явно не готов.

Кто же он такой? И почему он выбрал именно ее? Совершенно подавленная, Иден спрашивала себя, неужели она обречена.


Туман в голове постепенно рассеивался. Джоул допил остатки виски в стакане и взглянул на часы. Продуктов в доме почти не осталось. Надо ехать в город за покупками.

Он прибрался и, выйдя из дома, тщательно проверил запоры. На всех окнах были установлены металлические решетки, двери закрывались на надежные дорогие замки. Ему совсем не хотелось, чтобы в его жилище забрались воры и обнаружили в подвале устроенную там темницу.

Мысленно оглядываясь назад, он лишь удивлялся той легкости, с которой ему удалось осуществить задуманное. Все было невероятно просто: поехал в Калифорнию, выкрал девчонку, притащил ее сюда – никаких проблем, пикник да и только. Слишком просто. Но сейчас, когда он уже держал победу в руках, самым главным было сохранить спокойствие. Ни в коем случае нельзя больше терять контроль над ситуацией.

Джоул прошел через залитый ослепительно сияющим солнцем двор и забрался в свой пикап.

Проезжая по пыльной дороге, вдоль которой росли гиганты сагуаро, он стал думать о другом: о синдроме ломки.

Проявления этой «болезни» были ему в общем-то знакомы. Сильный озноб. Холодный пот. Боли в спине. Он не смог сразу распознать ее. А должен был бы.

Итак, его пленница – наркоманка.

Он вспомнил худенькое тело Иден. Ее изможденное, затравленное лицо. Исколотые вены. Бледную, почти прозрачную кожу. Такой сделал ее героин. Именно от героина человек становится похожим на дохлую рыбу. Джоулу довелось видеть немало наркоманов в Сайгоне, где любого зелья было хоть завались.

Эти шрамы… Должно быть, девчонка крепко втянулась.

Ему вдруг стало жаль ее. Несчастная. Ведь она была еще такой молодой. Такой молодой…

Он попытался отогнать от себя сентиментальные чувства. Не заслуживает она сострадания! Пока он, рискуя собственной шкурой, гнил во Вьетнаме, она здесь купалась в роскоши. Она родилась на все готовенькое. На вершине навозной кучи. И только пользовалась огромным состоянием, которое ее родители сколотили на людском горе. И в конце концов сама же в это дерьмо и провалилась, сама же и оказалась среди той грязи, которая питала деньгами благополучие ее семьи.

Было почти забавно: жизнь покорежила ее даже сильнее, чем его.


Когда он вошел к ней в каморку, Иден крепко спала. У нее было изможденное лицо, темные волосы прилипли ко лбу и щекам. Тонкая шея и заострившийся подбородок казались какими-то ранимыми и беззащитными. Под глазом темнел синяк – должно быть, след от удара, который он нанес ей во время борьбы.

Он стоял и не спеша разглядывал ее.

Иден. Прикованная к кровати.

Прикованная, как когда-то был прикован и он.

Джоул ждал, когда к нему придет ощущение радости победы. Но оно не приходило. Прежде в такие моменты он испытывал ликование от сознания свершившегося возмездия. Однако сейчас он чувствовал нечто совершенно иное: какой-то мучительный приступ жалости, который тисками сжимал его горло.

Он взглянул на ее обезображенные следами от уколов ноги. Вообще-то Иден еще повезло: ей удалось избежать инфекции, которую почти наверняка заносят себе большинство закоренелых наркоманов. Но все равно лилово-синие шрамы выглядели на бледном теле ужасно. Через эти маленькие отверстия в ее плоть проникло драконово семя. И теперь чудовище уже жило в ней.

Наклонившись, Джоул вставил ключ в замок наручников и высвободил ее руки. Кожа под стальными браслетами припухла и кровоточила. Ничего, заживет. Осторожно, стараясь не разбудить спящую, он стал выбирать пропущенную через раму кровати цепь. Но железные кандалы все же звякнули. Иден вздрогнула, затем открыла глаза и уставилась на него.

Джоул был без капюшона. Она испуганно забилась в угол.

– Ты пришел, чтобы убить меня?

– Просто снял наручники.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что цепь уже находится у него в руках. Она тупо вытаращилась на свои запястья.

– Ты забираешь меня отсюда?

– Нет. – Жалость стиснула его сердце, но он заставил свой голос звучать твердо. – Попробуешь выкинуть какой-нибудь фокус – снова окажешься в кандалах. Закую по рукам и ногам. Поняла?

Иден ошалело потрогала свои руки.

– Ты без капюшона. Это значит, ты собираешься меня убить, да?

– Нет, не значит.

Она взглянула на Джоула. Он увидел застывший в ее изумрудно-зеленых глазах страх. Когда-то эти глаза были блестящими и высокомерными. Теперь же они ввалились в глазницы и безжизненно смотрели из-под черной челки спутавшихся волос. На осунувшемся лице заострились скулы.

– Я не хочу видеть твое лицо! – внезапно закричала Иден, закрываясь от него руками. – Я не виновата, что у тебя слетел капюшон. Надень его снова. Надень его! Я даже не успела разглядеть тебя! Да если бы я встретила тебя на улице, я бы тебя и не узнала…

– Успокойся.

– Ты теперь убьешь меня!

– Не собираюсь я тебя убивать.

– Врешь! Ты бы не явился сюда без капюшона, если бы не собирался убить меня!

Некоторое время они молчали.

– Как ты себя чувствуешь? – наконец спросил Джоул.

– Мне лучше, – ответила она, не отрывая от лица ладоней.

– Тебе следовало рассказать мне про героин.

– А тебе следовало рассказать мне, что ты задумал похитить меня.

Он повернулся к двери и через плечо бросил:

– Не трать воду на мытье. Старайся как можно больше пить. У тебя обезвоживание организма. Поэтому-то ты и выглядишь так паршиво.

Он вышел и захлопнул за собой стальную дверь.


Она отняла от глаз руки и потрогала свои запястья. Почему он ее освободил? Из сострадания, потому что знал, что ей придется умереть?

Без тяжелых железных оков руки показались Иден невесомыми, как перышки. Она подняла их высоко над головой, наслаждаясь ощущением своей неожиданной свободы. У нее все еще болело плечо, но она все равно чуть ли не задыхалась от переполнявшего ее восторга. Впервые за все это время она могла встать с кровати и обойти свое крохотное владение. Иден спустила ноги на пол.

Ее первая попытка подняться оказалась неудачной. От долгого лежания она совершенно ослабла, у нее подогнулись ноги и она снова рухнула на кровать.

Стиснув зубы, Иден заставила себя предпринять еще одну попытку. Мышцы бедер задрожали, ей стало больно, она вскрикнула и оперлась на стену, чтобы не упасть. На этот раз она устояла.

Невероятно маленькими шажками Иден двинулась в путешествие по каморке. Несмотря на то что ноги почти не слушались ее, она испытала чувство подлинного восторга. Вот она уже переползла на другую сторону стоявшего возле кровати горшка – терра инкогнита! Здесь она дотянулась до встроенной в цементную стену алюминиевой решетки вентиляционного отверстия. Прохладный ветерок ласково коснулся ее растопыренных пальцев.

Она подняла обе руки к потолку. Развела их в стороны. Тихонько прижалась спиной к холодной стальной двери. Засмеялась от счастья. Какое же это огромное удовольствие – иметь возможность сделать несколько лишних шагов, дотронуться до противоположной стены!

Свобода. До чего же все-таки относительно понятие свободы!

Иден еще несколько минут походила по каморке, пока боль в ногах не стала невыносимой, затем упала на постель и принялась растирать подрагивающие мышцы. Отдохнет немного – и снова отправится на прогулку. Она повернулась на бок и с интересом взглянула на поднос. Кусочек жареного цыпленка с картофельными чипсами. Пища вызывала у нее отвращение, но теперь она должна была думать о своих ногах. А ее ногам нужен был протеин, даже если желудок отказывался принимать его.

Иден протянула руку, подняла со стоящего на полу подноса тарелку, положила ее на постель и стала есть.


Коста-Брава


Бизнесмен из Мадрида, засунув руки в карманы брюк, равнодушно разглядывал яхту Мерседес. Его губы слегка вытянулись, словно он беззвучно насвистывал какую-то мелодию.

– Я купила ее три года назад, – сказала Мерседес – Заплатила больше миллиона долларов.

Бизнесмен никак не прореагировал и продолжал свой молчаливый свист.

– Сами видели, как она оснащена. Построена в Голландии, в Де-Ври. Каждая деталь сделана безукоризненно. Ходит со скоростью до восемнадцати узлов. Четыре двухместные каюты-люкс. Палубы из бирманского тика. Оборудована новейшими приборами спутниковой навигации…

– Да ей ведь уже три года, – перебил бизнесмен.

– Это классическая яхта!

– К сожалению, больше дать за нее не могу – Он взглянул на часы – К тому же, времени у меня в обрез. Прошу прощения, я должен позвонить. – Повернувшись спиной к Мерседес, он направился в маленькое здание администрации пристани.

Мерседес вне себя от гнева посмотрела на Пако, владельца стоянки частных судов.

– Вот скотина!

– Смешно слушать подобные предложения, – проговорил Пако.

– Двести тысяч долларов? Это не смешно, это оскорбительно! – возмущенно сказала она.

Пако передернул плечами.

– Ну и не тратьте на него времени. Губы Мерседес сжались в тонкую линию.

– Я не могу его отпустить. Вы же не подготовили мне список потенциальных покупателей.

– Да за такой срок это просто невозможно. Чтобы хорошо продать яхту такого класса, нужно быть терпеливым.

– Но я не могу ждать, – отрезала она. – У меня нет выбора.

Пако нахмурился.

– Надеюсь, вы не собираетесь принять это предложение? – Мерседес промолчала, и выражение его лица стало меняться. – Двести тысяч?! Сеньора Эдуард, мне трудно поверить, что вам так нужны деньги. Эта яхта стоит по меньшей мере семьсот пятьдесят тысяч долларов. Если вы дадите мне хотя бы месяца три, я подыщу…

– У меня нет трех месяцев, – почти срывающимся голосом произнесла она. – У меня нет даже трех недель, Пако!

Они увидели возвращающегося к ним бизнесмена из Мадрида. Сияющие на солнце белоснежные корпуса десятков стоявших у пристани яхт невыносимо слепили глаза. Он надел темные очки и, обращаясь к Мерседес, бесцеремонно заявил:

– Я должен сейчас же ехать на одну из моих фабрик. Так что вы решили?

Мерседес стиснула зубы.

– Если вы поднимете цену до четверти миллиона, я, пожалуй, готова согласиться.

Мадридский фабрикант был весьма привлекательным мужчиной с грубоватыми чертами лица.

– Хватит с вас и двухсот тысяч, сеньора Эдуард, – холодно сказал он. – Деваться-то вам все равно некуда.

– Что вы имеете в виду?

– У вас неприятности, сеньора Эдуард. Вы распродаете все свое имущество. Причем, спешно. Это уже ни для кого не секрет.

Ее лицо побелело и сделалось неподвижным.

– Понятия не имею, о чем вы говорите. Бизнесмен чуть заметно улыбнулся.

– Да ну? – Он вытащил из внутреннего кармана пиджака чековую книжку и снял колпачок с золотой ручки. – Я готов выписать чек на двести тысяч долларов. На счет в нью-йоркском банке. Ну так как?

Пако ошарашенно уставился на Мерседес. Она застыла на месте, лицо – непроницаемая маска. Затем, не говоря ни слова, медленно наклонила голову.

Человек из Мадрида подмахнул чек, вырвал его из книжки и протянул Мерседес.

– Захотите еще что-нибудь продать – обращайтесь ко мне. – Он широко улыбался. – Иметь с вами дело – истинное удовольствие. Надеюсь, вам удастся справиться со своими проблемами. – Он повернулся и, даже не взглянув на великолепную яхту, которую только что приобрел, зашагал прочь.


Зазвонил телефон – Хоакин де Кордоба снял трубку. Он сделал паузу и услышал, как свою трубку подняла и Мерседес.

– Алло? – сказала она.

– К нашей линии подключился кто-то третий, – произнес хрипловатый голос, который полковник де Кордоба мгновенно узнал. От волнения у него учащенно забилось сердце. Он не сомневался, что и Мерседес переживает сейчас те же эмоции. – Кто еще нас слушает?

– Друг семьи.

– Друг семьи?

– Консультант. Хоакин де Кордоба. Вы как-то с ним уже разговаривали.

– Легавый?

– Нет. Просто друг. Старый друг семьи.

– Что ж, а я Пол. Тоже старый друг семьи. Очень старый.

Мерседес вздохнула.

– Скажите, как моя дочь?

– Паршиво. Сама понимаешь: ломка – штука кошмарная. – Повисла зловещая пауза, затем раздался язвительный смех. – Ты что, думала, я не узнаю, что девчонка наркоманка? Да ведь у нее вся шкура в дырках. В такой тяжелой стадии наркомании ломка бывает просто невыносимой.

– Прошу вас, – тихо проговорила Мерседес, – скажите, она страдает?

– Хуже, чем страдает. Она одной ногой в могиле. Де Кордоба затаил дыхание.

– Что вы хотите этим сказать? – взволнованно спросила Мерседес.

– Я хочу сказать, что долго она не протянет.

– Что у нее болит?

– Давай деньги. И быстро. А то твоя дочка вернется к тебе в гробу.

– Что у нее болит?

– Да все!

– Вы должны показать ее врачу. Пожалуйста! Помогите ей!

– Я не могу обращаться к врачам. И ты это прекрасно знаешь. Мне легче дать ей сдохнуть, чем позвать врача. – Он снова засмеялся. – Ну не ирония ли это! Твоя доченька – и вдруг наркоманка!

– Пожалуйста! Если Иден больна…

– Называй это Божьей карой.

– Послушайте меня!

– Нет. Ты послушай меня. И ты тоже, мистер Слухач. Может быть, ты узнаешь что-нибудь новенькое о своей приятельнице. Эй, старина, ты меня слышишь?

– Да, – негромко сказал полковник.

– Тебе известно, что ее муженек был крупнейшим наркодельцом Лос-Анджелеса? Ты это знал?

Де Кордоба ничего не ответил.

– Да-а. Было дело. Что ты на это скажешь, старина?

– Не знаю, что вы хотите от меня услышать, – неуверенно ответил де Кордоба.

– Где уж тебе знать. Ее муж многие годы ввозил кокаин из Колумбии. На своих грузовых самолетах. Вот откуда у них денежки на покупку всех этих яхт, домов и лимузинов. Грязнее денег просто не бывает. Поэтому-то я и говорю, что то, что случилось с их драгоценной деточкой, – прямо-таки ирония судьбы. – В его голосе слышалась такая злоба, что полковник даже поморщился. – Все эти годы тебе было наплевать на загубленные жизни других людей. Зато теперь то же самое постигло и твой дом, верно, Мерседес?

– Я не имела ничего общего с делами моего мужа, – с трудом, каким-то скрипучим голосом проговорила она. – Он никогда ничего мне не рассказывал.

– Врешь, сука!

– Это правда.

– Ты знала о его делишках! Ты жила на его деньги, а теперь пытаешься убедить меня, что не замечала, что с них буквально капает кровь?

– В этом я виновата, – все таким же скрипучим голосом сказала Мерседес. – Признаю.

– И поэтому вы решили выкрасть Иден? – спросил де Кордоба. – Чтобы наказать сеньору Мерседес Эдуард?

Человек на другом конце линии на некоторое время замолчал, потом рявкнул:

– Хватит болтать! Деньги давай! И в трубке послышались гудки.

Минут через десять Мерседес вошла в комнату полковника де Кордобы. Она была бледна, но смотрела ему прямо в глаза.

– Это правда, – повторила она. – Я никогда не имела ничего общего с делами Доминика. И, прежде чем я узнала о том, в чем на самом деле состоит его бизнес, прошли годы. И к тому времени у нас уже была Иден.

– Она горестно пожала плечами. – Что я могла поделать? Я дождалась, пока Иден станет достаточно взрослой, а потом бросила его.

– Прошу вас… – начал было смущенный полковник.

– Что же касается моих денег, то, клянусь вам, Доминик не дал мне ни цента, когда я уходила от него. В течение многих лет я играла на бирже ценных бумаг. И мне удалось сделать хорошие деньги. В чем-то мне повезло, а в чем-то помог опыт. И, что бы там ни говорил этот человек, мои деньги никак не связаны с наркотиками. В этом я могу поклясться.

– Вы вовсе не обязаны оправдываться передо мной, – мягко заметил де Кордоба.

– Знаю, что не обязана. – Она все еще смотрела ему прямо в глаза. – Но я хочу. Я хочу, чтобы вы верили мне. Понимаете?

– Да, – без колебаний сказал он. – Понимаю. И верю вам.


Тусон


Он поставил поднос возле кровати и посмотрел на Иден.

– Ну как ты?

Она не ответила.

– Я принес еще одно одеяло. Вот. – Он осторожно укрыл ее дрожащие плечи. – Так будет теплее.

Она подняла на него глаза, в которых застыла боль отчаяния. Сегодня ей снова пришлось пережить приступ мучительной ломки. Но этот приступ был даже страшнее, чем те, что терзали ее в первые дни. За завтраком ей сделалось плохо, потом ее вырвало, и в течение дня становилось все хуже и хуже. Она испытывала невыносимую боль и чувство какого-то животного ужаса; все тело покрылось гусиной кожей; волосы встали дыбом.

– Я больше не могу, – отбивая зубами дробь, простонала Иден.

– Ничего, потерпи, – сказал Джоул. Сегодня он побрился и надел чистые джинсы и тонкую футболку. У него были загорелые мускулистые руки. Казалось, от его кожи пахло солнечным светом. Там, наверху, в реальном мире, должно быть, стояла жара. А здесь, внизу, было невероятно холодно. Холоднее, чем в Арктике.

– Я хочу умереть, – прошептала она, кутаясь в одеяло. – Не хочу больше жить!

– Да перестань. Тебе не так уж и плохо.

– Тебе-то, мать твою, откуда это известно? – раздраженно бросила она.

– Ты поправишься. Только нужно поесть. – Джоул сел на краешек ее кровати. Иден инстинктивно отодвинулась. Он поднял с пола тарелку. – Давай-ка.

Она взглянула на яичницу с беконом и, закрыв глаза, отвернулась, чтобы не чувствовать вызывающего тошноту запаха.

– Господи. Убери это от меня.

– Но тебе необходимо питаться.

– Никогда больше не давай мне это дерьмо.

– Чем тебе не нравится яичница?

– От всей этой жареной отравы один только вред.

– Что это вдруг ты стала печься о своем здоровье? – устало произнес он и протянул ей пластмассовую вилку. – Брось, Иден. Поешь хоть немного.

– Да пошел ты! – Она выхватила у него из рук тарелку и изо всех сил швырнула ее в сторону. По цементной стене растекся желток. – Убирайся вон!

Его лицо посуровело.

– Что ж, значит, можешь обойтись без еды. Только потрудись убрать за собой. – Джоул поднялся.

Иден повернула к нему искаженное гримасой страдания лицо.

– Почему ты больше не приносишь мне таблеток?

– Тебе придется научиться обходиться без лекарств и без уколов, – бросил он, собираясь выходить.

– Подожди!

– Что еще?

– Сколько времени я уже здесь нахожусь? – жалобным голосом спросила она. – Я пыталась сама прикинуть, но у меня ничего не вышло.

– Не думай об этом.

– Ах не думать об этом? – Она принялась буравить его глазами. – У тебя есть собака? С собакой ты не стал бы так обращаться, верно? Я же схожу с ума! Этого ты добиваешься?

– Нет.

– Ни окон, ни книг, ни даже какого-нибудь вшивого журнала! – Теперь Иден уже кричала. – Тебе просто не понять, что значит сидеть на цепи в крохотной клетушке!

– Я знаю, что это такое, – спокойно сказал Джоул.

– Могу я получить хотя бы радио? Ну пожалуйста!

– Нет.

Ее лицо сделалось совсем несчастным.

– Тогда книгу?

– Нет.

– А газету, журнал, хоть что-нибудь…

– Нет. Ты не имеешь права ничего требовать.

– Ты не можешь так поступать со мной! – с отчаянием в голосе воскликнула она. – Не можешь! Я больше не в силах это выдержать. Здесь ведь нет ничего, что хоть как-то могло бы отвлечь меня. Пожалуйста… – Она стала нервно теребить одеяло. – Умоляю тебя, ради Бога! Не оставляй меня здесь, словно я не человек, а какое-то животное!

– Что бы ты съела, если отказываешься от яичницы с беконом?

– Я не хочу ничего. Меня же от всего рвет, ты что, не видишь? – Она закрыла лицо руками. – О-о, черт! Ну принеси чего-нибудь свежего. Каких-нибудь фруктов. И все.

– Я скоро вернусь. – Он взялся за ручку двери.

– И хоть что-то почитать! – взмолилась Иден. – Любую дрянь!

– Я подумаю.

Джоул закрыл за собой дверь и поднялся наверх. Он полной грудью вдохнул свежий воздух и обвел взглядом почти первозданную чистоту пустынных окрестностей. Ну и грязища же внизу!

Строго говоря, он думал об Иден не как о человеческой личности, способной мыслить, переживать, страдать, а как крестьянин думает о домашней скотине, за которой он должен ухаживать, не испытывая при этом никаких чувств.

Однако Джоул вовсе не хотел, чтобы она мучилась. И в построенной им каморке Иден вполне могла бы относительно нормально существовать, если бы не ее ломка, которой он никак не мог предвидеть. Так что в ее страданиях его вины не было. Она сама виновата.

И все же Иден была живым человеком.

Он даже сам удивился этому открытию.

Недаром его так шокировали ее болезнь, ее вспышки гнева, ее проявления чувств. Он просто не ожидал, что она окажется… живой. Нет. Никак не ожидал. Несмотря на то что продумал все до мелочей. Словно ожила одна из его скульптур.

Джоул поймал себя на мысли, что начинает беспокоиться о ней. Сколько еще продлится ее ломка?

Ему приходилось видеть наркоманов, пытавшихся преодолеть абстинентный синдром. Их трясло, ломало, они обливались потом, им казалось, что они сходят с ума. Но, как правило, через несколько дней симптомы ломки проходили. Однако потом они снова начинали колоться. Не все, но большинство из них. Челюсти дракона не желали легко расставаться со своими жертвами.

Но у Иден болезнь протекала гораздо дольше. Может быть, это из-за того, что она была слишком уж закоренелой наркоманкой. Или из-за ее истощенности…

Насколько он знал, процесс прохождения через абстинентный синдром всегда сопровождается страшными мучениями. И главное здесь – заставить ее как можно больше есть и пить. Иден была права: он совершенно не подумал о диете, давал ей слишком мало свежих продуктов. Необходимо было пересмотреть ее меню.

Фрукты. Она просила принести ей фрукты.

Джоул отправился в кухню и принялся готовить фруктовый салат, при этом стараясь сделать так, чтобы блюдо выглядело аппетитно. А чтобы еда стала более калорийной, он добавил немного сахара. Может, это придется ей по вкусу…

Еще не закончив приготовление салата, он неожиданно застыл с занесенным ножом в руке. «Какого черта? Здесь что, пятизвездочный отель?»

Некоторое время Джоул неподвижно стоял, уставясь на нарезанные кусочками персики и бананы. Его так и подмывало выбросить все это в помойку. В конце концов, он не собирается устраивать здесь для Иден ван Бюрен оздоровительный лагерь.

Затем он вздохнул, покачал головой и снова стал шинковать фрукты.


Когда пару часов спустя Джоул вошел к Иден, следы учиненного ею погрома были уже убраны. Осколки разбитой тарелки горкой лежали на подносе. Но выглядела она все так же плохо и дрожала всем телом, как побитая собачонка. Через прилипшую к телу футболку проступали ребра и позвоночник. Она подняла на него свои затравленные зеленые глаза.

– Тебе не лучше? – спросил Джоул. Иден покачала головой. Он присел к ней на кровать. – Вот… приготовил фруктовый салат… Персики, яблоки, бананы, ананасы… Попробуй.

Она взяла ложку и равнодушно зачерпнула фрукты. Апатично пожевала. Ему показалось, что она собирается оттолкнуть от себя тарелку, но Иден кусочек за кусочком продолжала есть. Джоул испытал какое-то абсурдное чувство победы.

– Вот и хорошо, – сказал он.

– Принес что-нибудь почитать?

– На. – Он протянул ей книжку. Она жадно вцепилась в нее.

– «Как выжить в открытом море»? Что это?

– Это о людях, которые уцелели после кораблекрушения.

Пока она перелистывала страницы книги, все еще держа в одной руке ложку, Джоул наблюдал за се лицом. Оно было осунувшимся и изможденным. Но в ввалившихся глазах горели голодные огоньки, словно эта книга нужна была ей больше чем пища. Она даже почти перестала дрожать. Грязные волосы спутались и висели сосульками. Однако он не мог не отметить, что у нее были приятные, правильные черты лица и пухлые, идеальной формы, аккуратные губки.

Но воняло от нее отвратительно. Одежда была грязной и мятой. Постель тоже. Джоул прикинул в уме, сколько времени она уже не мылась. Ничего удивительного. Наверное, она уже и сама не замечает своей вони. Он встал, собираясь уходить.

– Подожди, – встрепенулась Иден. – Тебе удалось снова переговорить с моей матерью?

– Не спрашивай об этом. Никогда меня об этом не спрашивай. Никогда.

– Но…

– Никаких «но».

Он вышел и повернул ключ в замке.


Санта-Барбара


Пять лет назад Доминик ван Бюрен сделал себе заначку чистого кокаина, которого должно было хватить ему на всю оставшуюся жизнь.

По крайней мере, так ему казалось.

Теперь, глядя на аккуратно сложенные у него в сейфе пакетики, он с ужасом осознал, что очень скоро его запасы истощатся. Сейчас, пять лет спустя, его ежедневная доза кокаина значительно увеличилась.

Он почувствовал, что от злости и тревоги у него начинает сосать под ложечкой, и с досадой ударил кулаком по тяжелой стальной дверце. Черт. Вот черт!

А сколько разбазарено! Сколько порошка он дал этой белобрысой девке, которая не смогла даже по достоинству оценить качество товара. Еще немного – и ему придется покупать наркотики на стороне. Это по сегодняшним-то сумасшедшим ценам!

Скрежеща зубами, он с силой захлопнул дверцу сейфа. Он – он! – вынужден будет куда-то идти и, как какой-нибудь уличный подросток, искать, где бы подешевле купить кокаинчик. Беспокойство все усиливалось. Мало. Всего мало: в сейфе мало наркоты, а в банке мало «зеленых».

Чтоб они провалились, эти сопливые малолетки. Ему захотелось пойти и одну за другой всех их передушить.

Доминик сел за письменный стол, высыпал на полированную поверхность белый порошок и разделил его на две ровные полоски.

Дрожащими пальцами он вставил в ноздрю скатанную в трубочку купюру. Сделал глубокий вдох, чувствуя, как дыхательные пути забиваются кокаиновой пылью. К его мозгу словно потянулись ледяные щупальца, успокаивая его, прогоняя прочь тоску.

Втянув в себя весь кокаин, он с блаженным вздохом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На душе полегчало. Становилось спокойнее. Спокойнее.

«Ничего, – пронеслось в помутившемся сознании Доминика. – О чем беспокоиться? Порошка в сейфе еще полно. А не хватит, могу и прикупить. Деньжата есть. Я ведь все-таки миллионер». Даже его злость на маленькую блондинку поутихла. Благодаря кокаину ему многие годы удавалось заниматься поистине волшебным сексом, заманивая к себе юных наркоманок. Да и не так уж много порошка он на них потратил. В основном сам употреблял. Все больше и больше. Нюхал по четыре-пять раз в день. «Впрочем, если быть совсем откровенным, – признался себе Доминик, разворачивая стодолларовую купюру, – не четыре-пять, а гораздо чаще. Раз восемь – десять». Он пальцем собрал со стола остатки кокаина и с отсутствующим видом принялся втирать его в десны. «Или еще чаще?»

Сидя в кресле, он осоловело уставился перед собой. Теперь ему стало хорошо. Последнее время Доминик особенно не любил то ощущение, которое испытывал в перерыве между дозами. Это было жуткое чувство. Он становился словно бешеный, начинал беспокоиться, что у него недостаточно порошка или денег. Он просто места себе не находил.

Так сколько же раз в день он нюхал? Двадцать? Тридцать?

Мысленно оглядываясь на прошедшую неделю, Доминик вынужден был признать, что прибегал в свой кабинет чуть ли не каждые полчаса.

Проклятье! Разве мог он испытывать этот душевный дискомфорт по тридцать раз на дню? Или даже чаще?

У него перед глазами неожиданно возник образ матери, сидящей на лужайке перед психиатрической больницей. По подбородку протянулась блестящая полоска вытекающей изо рта слюны. Бесцветные, пустые, ничего не выражающие глаза.

Господи. Неужели и его ожидал такой же конец?

Несмотря на приятный кокаиновый кайф, Доминику опять стало не по себе. В нем снова зашевелилось противное чувство какого-то внутреннего страха.

Ведь говорят же, что кокаин уже не считается безвредным. Говорят…

Неужели он действительно пристрастился к этому дьявольскому зелью? Ерунда! Он нюхает его всю свою сознательную жизнь.

Всю свою сознательную жизнь.

Вот она, его мать, пленница желтого шезлонга на зеленой лужайке, и плывущие взад-вперед одетые в белые халаты служащие больницы. А в ушах звучит ее безжизненный голос…

Вот он идет по бесконечным коридорам мимо бесчисленных палат, в каждой из которых стоит кровать, а на каждой кровати, уставившись ничего не видящими глазами в потолок, лежит женщина…

Ему вдруг стало жутко. Нет! Он не мог кончить свою жизнь так, как кончила ее его мать. Лучше умереть.

А может, стоит принять еще дозу?

Только надо быть экономным. Кокаинчик-то на исходе. А с теперешними ценами он не может позволить себе роскошь покупать его на стороне.

Он подумал о всех тех, кого угощал порошком. О малолетних блондинках с жадно горящими глазками. Черт бы их побрал. Чтоб они сдохли! Так сколько же там осталось? Его опять стало одолевать беспокойство. Оно, словно червяк, зашевелилось у него в желудке. Скоро этот червяк подползет к горлу.

Доминик вскочил и вновь поспешил к заветному сейфу.


Тусон


Иден проглотила «Как выжить в открытом море» одним большим глотком. Съежившись, дрожа от ледяного холода, она сидела на кровати и лихорадочно листала страницы, а как только дошла до конца книги, совершенно обессиленная упала на спину и заснула. Ее мозг был так же непривычен к работе, как и ее тело.

Чуть позже она проснулась, разбуженная скрежетом поворачивающегося в замке ключа. С подносом в руках в каморку вошел ее тюремщик. Иден протянула ему книгу.

– Я должна была сделать из этого какой-то вывод?

Он изумленно поднял брови.

– Уже? Ты что, всю ночь читала?

– Здесь не существует ни дня, ни ночи, – с горечью в голосе сказала она. – Как не существует ни рассветов, ни закатов… ни часов, ни минут.

– Сегодня ты выглядишь лучше. – Он взял ее за руку и нащупал пульс. Удивленная его действиями, она опустила глаза. По сравнению с большой и сильной ладонью Джоула ее кисть казалась похожей на птичью лапку. Тонкие костлявые пальчики обтягивала болезненно-бледная кожа. Его же руки были загорелыми, могучими, загрубевшими от работы, но в то же время ловкими и нежными.

– Ну что, жить буду? – пробормотала Идеен.

– Пульс нормальный. – Он отпустил ее запястье и, подняв с пола поднос, поставил его перед ней. На подносе лежали фрукты, сыр, несколько пшеничных булочек. В пластмассовой кружке – кофе с молоком – Такое меню тебя устраивает?

– По крайней мере, ничего жареного. – Она начала пить кофе. Джоул не уходил, а стоял и смотрел на нее Иден взглянула на него из-под спутанной челки и сердито спросила: – Чего уставился?

– Ломка – это такое психическое состояние, что-то вроде болезни души.

– Да ну?

– От этого не умирают.

– Что ж, и на том спасибо, – ядовито сказала она.

– Если ты ошибаешься, я обязательно дам тебе знать.

– Умереть можно от героина, а не оттого, что ты больше его не принимаешь. Самое плохое уже позади. Скоро ты пойдешь на поправку.

– Если только сначала не сойду с ума.

– Сколько времени ты просидела на игле?

– Я же тебе говорила. Примерно год.

– Это ложь. Разумеется, у тебя всегда были деньги, чтобы покупать любую отраву. Много денег. Супербогатые могут позволить себе супернаркотики. Так ведь?

– Он в упор сверлил ее своими черными глазами. – Ты еще будешь меня благодарить, Иден.

– Это за что же?

– Я сделал для тебя нечто такое, что не смог бы сделать никто другой.

Она вытаращилась на него широко раскрытыми глазами.

– Я заставил тебя очиститься. Вместе с потом я выгнал из твоего организма и яд. Да, ты еще больна. Но тебе уже гораздо лучше. Ты выздоравливаешь и очень скоро впервые в твоей жизни станешь по-настоящему свободной женщиной. Полностью обновленной.

– Господи, не верю я в это, – медленно качая головой, проговорила Иден.

Его темные брови поползли к переносице.

– Я предоставил тебе шанс. Представляешь, сколько людей отдали бы все на свете ради такого шанса, шанса начать свою жизнь с начала? Подумай об этом.

– И вот теперь ты собираешься меня убить…

– Да не собираюсь я тебя убивать!

– О, только не пудри мне мозги! – Она раздраженно поставила кружку на поднос. – И не надо обращаться со мной, как с маленьким ребенком. Ты ведь уже даже не скрываешься, позволяешь мне видеть твое лицо. Ты что, думаешь, я когда-нибудь забуду его? Если я выйду отсюда, первое, что сделают легавые, – это попросят меня составить твой фоторобот…

– Если твоя мать не заявит в полицию, ты будешь жить.

Иден изучающе посмотрела на его лицо. Она давно уже пришла к выводу, что этот человек если и не полный идиот, то, по крайней мере, с порядочным сдвигом. Но порой в нем чувствовалась какая-то странная спокойная уверенность в себе. Он держался как мужчина, который многое повидал и многое сделал на своем веку. Или как мужчина, который много думал.

– А ты самонадеянный, – с иронией произнесла Иден.

Вокруг его глаз и рта проступила паутина морщинок, и невозможно было понять, то ли перед ней стоит вполне зрелый человек с телом юноши, то ли двадцатилетний парень с лицом потрепанного жизнью мужчины.

– Пока все шло гладко, – сказал он.

– Не так уж это было и трудно, – пренебрежительно заметила она. – Тебе не пришлось отбивать меня у команды телохранителей.

– Чтобы подобраться к тебе, я потратил немало времени, – спокойно проговорил Джоул.

Иден разломила булочку и положила на нее сыр и кусочек груши.

– О да. Ты долго меня выслеживал, верно? А в тот раз, когда ты устроил мне засаду в каньоне Лорель, что тебе надо было от меня?

Выражение его лица чуть заметно изменилось.

– Просто я хотел встретиться с тобой с глазу на глаз.

– Зачем? – Она откусила кусочек булочки.

– Чтобы посмотреть, какая ты.

– Но зачем? И почему именно я? Что я тебе сделала?

– Может быть, ты сама когда-нибудь поймешь.

– Да что, черт возьми, все это значит? А? Ты, помнится, тогда что-то сказал мне… Ты сказал: «Извиняться уже слишком поздно». Что ты имел в виду?

– Ничего.

– Я что, должна была что-то сделать? Почему ты выбрал именно меня?

Оставив ее вопрос без ответа, он взялся за ручку двери.

– Ты служил во Вьетнаме? – ни с того, ни с сего спросила Иден.

Он медленно обернулся. Его лицо стало пугающе злым. Она с трудом проглотила ставшую вдруг сухой, как придорожная пыль, пищу, которую в этот момент жевала.

– Я просто догадалась… – поспешно добавила Иден – В тот день тебя видел Педро. Он сказал, что ты подкрадывался ко мне, как прошедший специальную подготовку солдат. – Глаза Джоула теперь уже сверкали бешенством. – Послушай, не бери в голову, – тревожно продолжала она. – Это я так, к слову. Просто, если ты был во Вьетнаме, то мне жаль тебя…

– Тебе жаль меня?! – каким-то скрипучим голосом выдавил он.

– Я всегда выступала против войны. Участвовала в антивоенных маршах. А один раз даже чуть не попала яйцом в Никсона. Но я не из тех, кто бросал дерьмом в наших солдат. Я же знаю, что у тебя не было выбора. Я знаю, что тебе пришлось пройти через ад. Правда, я…

Ее голос осекся. Джоул буквально испепелял ее взглядом. Она вспомнила его пугающую силу и необузданный, жестокий нрав.

– Я не нуждаюсь в твоем сочувствии, – прохрипел наконец он. – Побеспокойся лучше о собственной заднице.

Она притихла. Он порывисто вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.


В нем все кипело от гнева.

Она жалела его.

Она жалела его.

Чушь собачья! Маленькая, чумазая, наверное, несколько лет не слезавшая с иглы сучка с грязными спутавшимися волосами смеет говорить ему, что она его жалеет. Как какого-нибудь калеку. Или умалишенного.

А может быть, так оно и есть? Может быть, она считает, что он сумасшедший?

Сумасшедший.

Эта мысль еще больше вывела его из себя.

– Я не сумасшедший! – стиснув зубы, вслух сказал Джоул.

Все, что он сделал, было сделано им с определенной целью. У него имелась на то веская причина. Его поступки нельзя назвать поступками психически неуравновешенного человека. Или, того хуже, маньяка. Он тщательно спланировал каждый шаг. Он вынашивал свой замысел многие годы. Годы! И все, к чему он стремился, – это справедливость.

А она еще спрашивает: «Почему ты выбрал именно меня?» Выбрал! Как будто у него был выбор! Как будто у него хоть когда-нибудь в жизни была возможность выбирать! Неужели она действительно думает, что он какой-то псих? Какой-то прибабахнутый идиот, который выбрал ее «от фонаря»? Просто ткнул иголкой в телефонный справочник – и попал в ее имя.

Джоул стоял, задыхаясь от гнева, словно на его горле сжималась чья-то огромная рука. Он почувствовал, как напрягся каждый его нерв, волосы встали дыбом, затвердели соски, подвело живот. И все же он любил свой гнев. Любил ощущение четко видимой цели, которое тот давал ему. Он был его жертвой и его обожателем. Вот теперь он мог убить ее. Прямо сейчас. Сию минуту.

Он должен спуститься в подвал и…

Он должен спуститься в подвал и… что? Рассказать ей? Объяснить, почему он все это делает? Поведать ей свою печальную историю?

А потом убить?

Он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Насытившийся кислородом мозг стал успокаиваться, напряжение спадало. Ярость медленно покидала его, она как бы выходила из него через до боли сведенные мышцы. Джоул встряхнул руками, чтобы помочь им расслабиться.

Мир вокруг него снова стал возвращаться в нормальное состояние, комната приняла свои обычные очертания. Дерево. Камень. Глиняные плитки пола.

В его ноздрях буквально застрял ее отвратительный, тошнотворный запах. Животный запах. Зоологический запах. В джунглях Вьетнама он и то лучше следил за собой, чем она там, в подвале. Господи, ну и вонища! Казалось, этот запах впитался в его одежду, преследовал его, как чувство вины.

Он больше не мог выносить этот смрад. Необходимо было как-то вымыть ее. И вычистить каморку тоже не помешало бы.

Некоторое время он неподвижно стоял, раздумывая, затем взял ключи от машины и вышел. Надо было сделать кое-какие покупки.


Толкая перед собой тележку, Джоул не спеша продвигался вдоль стендов торгового центра, с наслаждением ощущая прохладное дыхание кондиционеров. На улице сейчас было 107°.

Какой, интересно, у нее размер?

Малый или средний? Очевидно, малый. В конце концов, это не имеет значения. Все равно никуда выходить в этих шмотках ей не придется.

Он положил в тележку легкий спортивный костюм. Розовый. Пять белых, без рисунка, футболок. Упаковку из семи простых хлопчатобумажных трусиков. Затем подумал и добавил еще одну упаковку. В некоторой нерешительности задержался возле лифчиков. Вспомнив ее маленькие груди, Джоул решил, что она вполне может обойтись и без этого предмета женского туалета. Он выбрал две маечки из хлопка с розовыми кружевами.

Двигаясь дальше, он добавил к уже отобранным товарам носки, пару тапочек и розовую гребенку. И еще розовый пластмассовый обруч для волос, чтобы они не падали ей на лицо.

В косметической секции Джоул приобрел флакон шампуня, на этикетке которого были нарисованы травы, три куска мыла, розового, детскую присыпку, бутылочку одеколона, зубную щетку (тоже розовую) и тюбик пасты «Колгейт».

Он посмотрел на свои покупки. Кассирша, наверное, подумает, что он пришел в магазин по поручению жены, которая сейчас не может выйти из дома.

В заключение он положил в тележку еще пару простыней, две наволочки, мешок для грязного белья и направился к кассе.


Сегодня Иден снова чувствовала себя плохо. Опять невыносимо разболелся желудок, словно в него засадили нож. Опять начались судороги. И каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ее взором вспыхивали яркие, резкие огни. Она уже не была на грани самоубийства, как в первые дни. Но все равно ей было очень плохо.

Иден понятия не имела, что эти страдания связаны с тем, что в ее организме нарушен химический баланс. Расти Фаган, прочитавший массу литературы по вопросам наркомании, мог бы рассказать ей, что из-за того, что она в течение длительного периода вводила себе героин, ее мозг перестал вырабатывать эндорфины – природные гасители боли. Когда героин перестал поступать, исчез и барьер между мозгом и естественными болевыми ощущениями, возникающими в живом организме. А для того чтобы нормализовался химический баланс, требуется время.

Расти мог бы также объяснить, что ее обмен веществ сейчас многократно усилился, дабы компенсировать пагубный эффект, оказанный героином на жизненно важные функции ее организма, который теперь, как сказал бы Расти, был подобен поднятому из воды винту моторной лодки, взвывшему от внезапного резкого увеличения скорости вращения.

Но Расти был мертв, а Иден понимала только то, что чувствует себя ужасно и что от невыносимой боли ей просто некуда спрятаться.

Именно невозможность уйти от этих кошмарных мучений волновала ее больше, чем тот факт, что она была похищена. С тех пор как мир перестал иметь для нее большое значение, быть отрезанной от него не казалось ей такой уж страшной пыткой. Лишь иногда, как бы невзначай, в ее сознании вдруг вспыхивала мысль: «Господи, меня же украли!» Однако все остальное время она думала только о героине.

Даже здесь, в этой крохотной серой каменной клетке, ее мозг не переставал искать способ получить спасительное зелье. И это не было невозможным. Даже здесь. Выход был. Через ее похитителя. Если бы ей удалось уговорить его принести ей немного героина, она снова унеслась бы на вершину блаженства. Прочь от страданий. На небеса.

У нее закружилась голова. От одной только мысли об этом в висках учащенно застучала кровь.

Как? Как же его уговорить сходить за дозой? Ну конечно, есть способ. Она предложит ему кое-что. То же, что она предлагала Расти Фагану. То, что нужно всем мужчинам.

Иден порывисто вскочила с кровати.

С тех пор как он снял с нее наручники, она и десяти минут кряду не могла усидеть на постели, то и дело вставала и принималась ходить по своей тесной клетке – вокруг кровати, вокруг горшка, вокруг кровати, вокруг горшка, – пока не начинали болеть ноги и она окончательно не выбивалась из сил. Тогда, совершенно изнеможденная, она падала на постель и лежала, чувствуя, как подрагивают онемевшие от непривычных нагрузок конечности, как ноет спина, как режущая боль разливается в мочевом пузыре… А потом ей становилось невыносимо тошно, и она снова вскакивала и, едва передвигая ноги, но с исступленной решимостью, пускалась в путь – вокруг кровати, вокруг горшка, вокруг кровати, вокруг горшка…

Когда в двери послышался скрежет отпираемого замка, Иден сидела на горшке и, наверное, в пятнадцатый раз за последние три часа облегчала свой мочевой пузырь.

– Подожди! – закричала она. – Сюда нельзя! Дверь распахнулась. Он вошел, когда девушка еще второпях натягивала джинсы.

– Господи! – разозлилась она. – Я же просила тебя подождать!

– Зачем?

– Я что, черт возьми, не могу и на минуту уединиться?

– Это тебе, – не обращая внимания на ее возмущенный тон, проговорил он и бросил на кровать какой-то сверток. Глаза Иден начали медленно округляться.

– Чистые простыни!

– Да. Надо привести в порядок тебя и твое жилье. Уж больно ты воняешь.

– Тебя это удивляет? – огрызнулась она.

– Я еще купил тебе чистое белье. Но сначала ты примешь душ.

– Душ?!

Он протянул ей повязку для глаз.

– Надень это.


Коста-Брава


Мерседес сидела, прижав к уху телефонную трубку, и ждала, когда ее соединят с Джерардом Массагуэром. Невидящим взором она уставилась на исписанный столбцами цифр настольный календарь. Восемь миллионов долларов. Из них один миллион – Джерарда. Семь жалких миллионов. Неужели таков итог ее жизни?

Она сказала де Кордобе правду. Почти весь свой капитал ей удалось сколотить, играя на бирже ценных бумаг. Не надо было быть специалистом, чтобы во время бурного роста цен шестидесятых годов сделать приличные деньги. Сначала, еще в пятидесятых, она приобрела акции Ай-би-эм, а потом добавила к ним акции компании «Ксерокс». Их стоимость в течение десяти лет неуклонно росла, и Мерседес, втайне от Доминика, продолжала скупать все больше и больше ценных бумаг этих компаний. В результате к 1962 году она была уже очень богатой женщиной.

А к концу шестидесятых, прекратив сделки с ценными бумагами, она вложила свои деньги в более надежное предприятие, где также ее ждала феноменальная удача.

По приблизительным прикидкам ее теперешнее состояние оценивалось в тридцать пять миллионов долларов, не считая стоимости виллы. Бешеные деньги. Но, когда дело дошло до спешной распродажи имущества, ей не удалось собрать и четверти этой суммы.

Она распродала почти все: машины, яхту, ценные бумаги. Коллекцию картин. Драгоценности. Остался один только дом.

Агенты по продаже недвижимости оценили его в восемь миллионов долларов. Еще около миллиона стоила обстановка. Агенты заявили, что смогут найти покупателя в течение года. Тогда Мерседес пришлось сказать, что она готова значительно сбавить цену, если сделка состоится немедленно. Они навострили уши и пообещали подумать. Теперь она с нетерпением ждала их ответа.

Если бы ей удалось получить за дом пять миллионов, то, когда кончится весь этот кошмар, у нее осталось бы еще два миллиона. Деньги немалые. Хотя, конечно, ее жизнь станет теперь совсем иной.

Ее богатству пришел конец. За свое тридцатипятимиллионное состояние она смогла выручить лишь семь миллионов наличными. Потерянного уже не вернешь. И, когда она заплатит выкуп, у нее не останется ничего.

Мерседес не желала думать о будущем, в котором не было места ни ее дому, ни дорогим ее сердцу вещам. Что ж, она проживет и без них. А сейчас ей хотелось только, чтобы поскорее вернулась дочь. Живая и здоровая…

В трубке послышался голос Джерарда.

– Мерседес?

– Джерард!

– Какие-нибудь новости?

– Он снова звонил.

– И что сказал?

– Ничего. Одни угрозы и оскорбления.

– А цену не сбавляет?

– Нет. Настаивает на десяти миллионах.

– Деньги мы вернем. – Голос Массагуэра гремел, как насыпаемый в железное ведро гравий. – Когда это кончится, я использую всю свою власть, чтобы поймать этого ублюдка. Я из него кишки выпущу. Он у меня пожалеет, что родился на свет.

– Мне ничего не надо – только бы вернуть дочь. – Не в силах сдержать себя, она разрыдалась. – Прости, Джерард. Я не хотела плакать. А ты-то как?

– Чертовски устал. Недавно приехал из Севильи. Ездил навещать Марису.

– Как она?

– Все так же. Без изменений. Да что уж тут может измениться! Знаешь, сколько она уже там находится? Тридцать два года.

– Мне очень жаль, Джерард.

– Тридцать два года… А ей сейчас шестьдесят девять, Мерседес. В этом состоянии она провела почти половину своей жизни.

– Мне очень жаль, – беспомощно повторила Мерседес.

Он горько усмехнулся.

– Лучше бы она умерла.

– Не говори так.

– Почему не говорить? От нее остался один скелет. Она уже утратила все человеческие способности, кроме, разве что, способности страдать. Я сказал им, чтобы они дали ей спокойно умереть.

– Джерард!

Он зло рассмеялся.

– Вот-вот. Они тоже были шокированы. Я спросил их, считают ли они, что такое существование можно назвать жизнью, но они утверждают, что она не хочет умирать. Предпочитает мучиться. Я бы сам ввел ей яд, если бы она не… – Он сделал паузу. – Если бы она не была всем, что у меня есть. Ну, а ты как? Деньги набрала?

– Надеюсь, через неделю. Может, чуть больше.

– И потом ты останешься ни с чем…

– Потом у меня будет Иден. Это главное.

– Ты так думаешь, Мерче?

– Что ты имеешь в виду? – резко спросила она.

– Я имею в виду, стоит ли Иден твоего финансового краха?

– Она – мой ребенок.

– Думаешь, она будет тебя благодарить за то, что ты для нее сделала?

– Это сейчас не имеет значения!

– Думаешь, она изменится? Думаешь, твоя жертва заставит ее полюбить тебя? И она станет хорошей дочерью? Ты говорила, что хочешь вернуть ее. Но она никогда не была твоей. Она не признавала тебя.

– Просто она заблудшее дитя…

– Ради нее ты отказываешься от всего, Мерседес.

– Я знаю.

– Хочешь спасти ребенка, который непоправимо испорчен…

– Нет!

– …обречен…

– Нет!

– …которому уже ничто не поможет. Ты собираешься выложить десять миллионов долларов за жизнь наркоманки. Ведь она снова сядет на иглу, как только получит свободу.

– Я сделаю ее другой. И сама вместе с ней начну новую жизнь. Я спасу ее…

– Спасай себя. Это важнее.

– А если бы я оказалась на ее месте, разве ты не пожертвовал бы всем, чтобы спасти меня?

– Неудачное сравнение, – жестоко проговорил Джерард. – Ты стоишь сотни таких, как Иден. Во времена фараонов египтяне верили в бога, который взвешивает человеческие души. Взвесь-ка душу Иден. Много ли она потянет?

– Для меня Иден дороже жизни. И не существует таких весов, чтобы взвешивать ее душу. Ведь она мой ребенок.

– А что, если она кончит так же, как Мариса? Что, если ее ожидает такой же конец? Ты и тогда будешь считать свою жертву не напрасной?

– Джерард, ты задаешь страшные вопросы! – Голос Мерседес задрожал. – Неужели ты не понимаешь? У меня просто нет выбора!

– Мне кажется, – устало сказал Массагуэр, – ты сама хочешь все потерять.

Ее дыхание стало прерывистым.

– И все же я должна это сделать.

– Надеешься, что она скажет тебе спасибо? Когда все закончится и ты останешься ни с чем, эта девчонка бросит тебя. Просто вытрет о тебя ноги и бросит…

– Какой же ты эгоист! – сама того не желая, взорвалась Мерседес. – Ты всегда был отвратительным эгоистом. И всегда им будешь. Ты даже не в состоянии ничего понять.

– Мерче, не глупи…

– Да подавись ты своим миллионом! – крикнула она и трясущейся рукой с силой опустила трубку на рычаг.


Тусон


Надетая на глаза повязка с пугающей остротой оживила воспоминания о той ночи, когда он похитил ее. Как давно это было? Сколько прошло дней? Или недель? Или, может быть, месяцев?

Выводя Иден из каморки, он крепко вцепился пальцами в ее руку. Ей вдруг стало страшно. Она попыталась выдернуть свою руку, чтобы защитить себя от возможного столкновения с каким-нибудь препятствием.

– Не дергайся! – приказал Джоул. – Ты ни обо что не ударишься.

Она неуверенно пошла вперед, чувствуя под ногами бетонный пол.

– Лестница, – предупредил Джоул.

Иден начала подниматься по деревянным ступенькам. Наверху оказалось гораздо теплее.

Она почувствовала, что ей на лицо упал луч солнечного света. Дом. Сухой чистый воздух. Пахло деревом и жидкостью для полировки мебели. Под босыми ногами – глиняные плитки. Как в Санта-Барбаре. Тепло. Скорее даже жарко. Иден вдохнула раскаленный воздух пустыни. Может, она в Нью-Мексико?

Он провел ее налево, направо, потом снова налево.

Открылась дверь. Он втолкнул ее внутрь какого-то прохладного помещения, в котором каждый звук отдавался гулким эхом. Ванная. Дверь за ними закрылась. Щелкнула задвижка.

– О'кей, – сказал он, и она ощутила, как его пальцы начали развязывать повязку. В глаза ударил невыносимо яркий свет. Прищурившись, она огляделась вокруг.

Они стояли в отделанной белым кафелем ванной комнате. Раковина, ванна, кабинка душа. Пол выложен глиняной плиткой. Зеркала не было. Наверху – окошко из рифленого стекла, и, хотя оно было открыто, Иден увидела в нем лишь полоску голубого неба. После серых стен ее каморки все цвета казались Иден неестественно насыщенными.

Джоул взглянул на нее с высоты своего роста и спокойно сказал:

– Раздевайся, Иден. Сейчас ты будешь принимать душ.

– При тебе я отказываюсь мыться, – запротестовала девушка.

Его суровое лицо осталось невозмутимым.

– Я могу просто посадить тебя под душ на цепь и включить воду на час.

Она откинула назад упавшую на лицо прядь волос.

– Пожалуйста, разреши мне помыться без тебя.

– Нет. Одну я тебя здесь не оставлю. Иден растерянно взглянула на кабинку.

– Но ведь тут нет даже прозрачной занавески!

– Вот мыло. А вот шампунь для волос, – равнодушно произнес он, затем указал на плетеную корзину в углу. – Грязную одежду бросишь туда.

Иден в нерешительности замерла. А что, если он ее изнасилует? Но он и так мог ее насиловать. А мысль о чистой, теплой воде была просто невыносима. Душ. Мыло. Шампунь. Нежный аромат мыла буквально пьянил ее.

Она не могла больше сдерживать себя и, поспешно раздевшись, ступила в кабинку душа.

Струи воды больно ударили по ее сверхчувствительной коже, а она, закрыв глаза, подставляла им лицо, груди, руки. Они барабанили по ней, как дождь по железной крыше, и ручейками стекали по ногам. Иден счастливо застонала. Ей вдруг стало совершенно безразлично, что ее похититель стоит рядом и наблюдает за ней.

Прежде всего она намылила спутавшиеся волосы, подставила голову под душ – по ее телу поползли густые серые потоки смываемой пены. Господи, ну и грязная же она! Иден еще дважды намыливала голову, пока наконец волосы не стали скрипеть под пальцами и она не почувствовала, что они действительно промыты.

Затем она начала мыть тело. Мыло скользило по ее коже, принося ей ощущение сказочного облегчения. Иден бросила взгляд на Джоула. Он стоял, прислонившись к раковине, и безучастно смотрел на нее своими глубоко посаженными темными глазами. Она отвернулась и стала намыливать низ живота и бедра, испытывая при этом непередаваемое блаженство.

Как же здорово! Как же здорово чувствовать бегущую по телу воду, смывающую отвратительную грязь и успокаивающую зуд!

Иден мыла себя не спеша, методично, дюйм за дюймом. Пена! Душистая мыльная пена! Сладкий, дурманящий аромат! Она взяла маникюрную щеточку и принялась тщательно вычищать траурные полоски скопившейся под ногтями грязи. Затем нагнулась и стала чистить ногти на пальцах ног. Когда мыть больше уже было нечего, она просто встала под душ, не желая прекращать эту изумительную процедуру. Наконец Джоул протянул руку и выключил воду.

– Достаточно. Теперь вытирайся. – Он протянул ей полотенце. Иден зарылась лицом в складки махровой ткани. Чистая. Как чудесно быть чистой!

– Ну, насладился зрелищем? – спросила она, вытирая прилипшие к лицу волосы.

– Смотреть-то особенно не на что, – сухо бросил он.

– Чего же ты тогда пялился?

– Зубы почисть. – Джоул передал Иден розовую зубную щетку с уже выдавленной на нее пастой.

Она наклонилась над раковиной и принялась чистить зубы, чувствуя, как невыносимо защипало отвыкшие от пасты и щетки десны. Когда она выплюнула пену, та оказалась окрашенной в розовый цвет.

– Все, – сказал Джоул, беря ее за руку. – Пошли вниз.

– О черт! – Ей вдруг стало страшно жаль расставаться с этими чарующими атрибутами свободы. Сверкающая белизной ванная. Лоскуток голубого неба. Свежий воздух. – О, нет, прошу тебя. Еще чуть-чуть!

– Пойдем, Иден. – Он повернул ее спиной к себе и снова надел на глаза повязку. Все вокруг потонуло во тьме. Она тихо заплакала.

– Ну и подонок же ты. Тварь бессердечная.

– Иди. – Он сдернул с нее полотенце и подтолкнул к двери.

– Моя одежда!

– Все это надо постирать. Или сжечь.

Голую, с одной лишь повязкой на глазах, он вытолкнул Иден из ванной. Она еще не успела обсохнуть и чуть слышно шмыгала носом, пока они шли прежним маршрутом: через полоску солнечного света, вниз по деревянной лестнице, в прохладу. Опять подвал. Иден узнала знакомый скрежет дверного замка.

Джоул заставил ее остановиться.

– Стой здесь, – приказал он. – Не шевелись. И не дотрагивайся до повязки.

Она застыла на месте. С мокрых волос капала вода, скатываясь тонкими струйками по спине. Ей стало как-то не по себе, оттого что она стоит здесь, в подвале, в чем мать родила, с черной полоской ткани на глазах. Совершенно беззащитная. Как могла, она прикрыла руками груди и низ живота. Было слышно, как в каморке ее тюремщик с чем-то возится. Что еще он затеял, черт возьми?

Через несколько минут он снова взял ее за руку и провел внутрь. Дверь закрылась. Он развязал повязку.

Иден опять была в своей каменной клетке. Она взглянула на постель. Чистые простыни и чистая наволочка. И новое одеяло, на котором аккуратной стопкой сложена одежда: новая белоснежная футболка, несколько пар хлопчатобумажных трусиков, маечка, носки, розовый спортивный костюм. А рядом лежали розовая гребенка, розовый обруч для волос, бутылочка дешевого одеколона и пластмассовая баночка с детской присыпкой.

Иден потеряла дар речи. Затем обалдело произнесла:

– Похоже, тебе нравится все розовое.

– А что плохого в розовом цвете?

– Ты, наверное, думаешь, что я кукла. Уж не поэтому ли ты меня выкрал – чтобы иметь собственную куклу, которую ты мог бы наряжать?

– Тебе что, не нравится все это барахло? – хмурясь, спросил Джоул.

– Да нет, вещи просто изумительные… для тринадцатилетней девочки. – Однако она уже начала натягивать на себя чистую одежду. Хрустящее, стерильное белье приятно ласкало кожу. – О Господи, – прошептала Иден. – Хорошо-то как…

Она надела спортивный костюм и села на кровать. Затем взяла гребенку, гладко зачесала волосы назад и прижала их обручем. Потом посмотрела на него со смешанным выражением вызова и смущения в глазах.

– Ну как, лучше?

Джоул улыбнулся. У него были ровные белые зубы, и на какое-то мгновение он вдруг показался ей совсем молодым и весьма привлекательным.

– Лучше. – Он как бы нечаянно заглянул ей в глаза, затем его улыбка погасла. – Впредь ты будешь мыться каждые три дня. Спортивный костюм будешь носить постоянно, а белье можешь менять каждый день. Грязные тряпки кидай в этот мешок. Поняла?

– Да.

Он ткнул пальцем в одеколон, присыпку и пластмассовую гребенку.

– Это останется у тебя. Но попробуешь выкинуть с ними какую-нибудь глупость – все заберу. Вообще все. Будешь голая у меня здесь сидеть. Понятно?

– Да. – Иден взяла маечку и, разглядывая ее, проговорила: – Там, наверху, очень жарко. Мы что, где-нибудь в Нью-Мексико?

Некоторое время он молчал, затем спросил:

– Как это ты догадалась?

– Так значит, я права, – удовлетворенно сказала она. – Мы находимся в центре пустыни, верно? Я знаю этот запах. Сухой и чистый.

– Смышленая девочка, – равнодушно бросил Джоул и взялся за ручку двери.

– Эй, – окликнула его Иден. Он обернулся. – Спасибо.

Оставшись одна, она огляделась вокруг. Чисто. Ее крохотный мирок стал чистым. Она провела руками по своей новой одежде, потом взяла присыпку и одеколон и не моргая уставилась на них. Боже, какая роскошь! Просто сокровища.


Если бы это было возможно, Джоул предпочел бы вообще не приезжать на открытие выставки. Он терпеть не мог подобные мероприятия. Но Колб, хозяин галереи, так на него насел, что отказаться было просто неудобно. Так что ему пришлось милостиво согласиться осчастливить собравшихся своим присутствием.

Теперь он, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял с бокалом пива в руке и через плечо журналистки разглядывал толпу праздношатающихся зевак. Она загнала его в угол, используя блокнот и карандаш так, как укротительница львов использует стек и кнут. Эксцентрично одетая, обаятельная, умная, она готовила репортаж для раздела искусств одной крупной газеты. Ее глаза светились решимостью.

– В ваших руках чувствуется чрезвычайно высокая концентрация идеи, – заявила журналистка. – И я бы сказала, что они отражают ваше стремление использовать для выражения своих творческих замыслов естественные формы. Вы со мной согласны?

– Н-ну… наверное.

– В них полностью отсутствует какая бы то ни была искусственная умиротворенность. Вы отрицаете компромиссы. Некоторые считают, что виной тому образ жизни, который вы ведете. – Ее взгляд пробежал по его поношенной кожаной куртке, хлопчатобумажным штанам и грубоватым ботинкам. – У вас репутация отшельника, мистер Леннокс. Разве вы не любите людей?

– Вообще-то я нормально отношусь к людям, – промямлил Джоул. Он едва ворочал языком, совсем растерявшись перед напористой интервьюершей. – Просто для работы мне необходимо… уединение.

– Вы необщительный человек, верно? – Она что-то нацарапала в своем блокноте. – Вы считаете себя одиноким?

– Да я как-то не…

– И, кстати, вы не поддерживаете связей с другими художниками, такими, как, например, Сандра Уилмот, чьи произведения выставлены в этой экспозиции. Вы чувствуете потребность в такого рода дружбе с, если так можно выразиться, собратьями по творческому цеху?

– Я не вполне понимаю, что вы…

Она одарила его сверкающей улыбкой.

– Обмен, так сказать, идеями, знакомство с творческими позициями других художников.

– У меня своих идей хватает.

– Да, очевидно. – Репортерша опять принялась что-то писать в блокноте. Джоул недоумевал, что она могла вынести из его немногословной реплики. Затем ее глаза снова уставились на него. – Мистер Леннокс, это одна из самых крупных ваших выставок. Ваши произведения стали более сложными и более масштабными, чем прежде. Как художник за последние два года вы сделали в своем творчестве гигантский шаг вперед.

– Гм-м-м.

– Это отражают и ваши цены. Некоторые представленные здесь работы стоят, я вижу, колоссальных денег. Однако две из них, как я заметила, уже проданы.

Он пожал плечами, глядя на разодетую публику, любующуюся его скульптурами и полотнами Сандры Уилмот. Он видел и саму Сандру, окруженную почитателями ее таланта. Однако лично он к ее картинам вообще не испытывал никаких чувств. Они казались ему однодневками, как, впрочем, и все эти расфуфыренные люди с их улыбающимися физиономиями и ни на минуту не закрывающимися ртами. Они были, словно призраки, парящие в поисках хоть чего-нибудь настоящего, чего-нибудь, за что можно было бы надежно зацепиться. Строго говоря, единственными реально существующими вещами в этой длинной, прекрасно освещенной галерее были его собственные скульптуры – массивные, крепкие и молчаливые.

– Так значит, вы никогда не общаетесь с другими художниками?

– Никогда.

– Но что, в таком случае, служит вам стимулом?

– Не знаю.

– Вы подвергаете себя добровольному изгнанию высоко в горах, где по нескольку дней подряд можно не встретить ни одной живой души. Известно, что и гостей вы избегаете. Такой образ жизни не совсем типичен для большинства художников.

– Я – не большинство художников.

– Понимаю. Вы никогда специально не учились своему ремеслу, это верно?

– Да.

– И верно, что вы начали свою карьеру скульптора с изготовления надгробий в Прескотте?

– Да, некоторое время я занимался этим… еще до Вьетнама.

– Ага, вы были на войне. Вам не кажется, что Вьетнам оказал влияние на формирование вашего…

– Я не желаю говорить на эту тему.

– Ну, видите ли, я просто хочу добраться до корней вашего творческого порыва.

– И корни тоже оставьте в покое.

– Похоже, вы не любите давать интервью, – с легкой улыбкой заключила репортерша. – Что ж, ладно. Однако материала для статьи у меня маловато. Так что уж не обессудьте, если вам не понравится то, что я напишу.

– Читать я все равно не буду, – сказал Джоул, не имея ни малейшего желания показаться грубым, а просто констатируя факт, но в глазах газетчицы зажглись злые огоньки. Он посмотрел на часы. Он торчит здесь уже два часа. Пожалуй, достаточно – можно возвращаться домой. Пора кормить Иден. – Прошу меня извинить, – пробормотал Джоул и, избегая нарваться на кого-нибудь из людей, только что купивших его работу, и стараясь не попасться на глаза Колбу, стал пробираться в сторону выхода.

– Эй, приветик! – остановила его какая-то невысокая блондинка.

Он сверху вниз уставился на нее. Внешность знакомая. Наконец в памяти всплыло ее имя. Лила. Подружка Кита Хэттерсли. Джоул что-то промямлил и хотел было пройти мимо.

– Джоул, подождите! – Она поймала его за рукав куртки, но он сделал вид, что не заметил этого, и широким шагом пошел прочь.

Его пикап был припаркован на стоянке неподалеку от галереи. Джоул забрался в автомобиль и, взвизгнув колесами, рванул с места. Он ненавидел эти сборища. Ненавидел расспросы, назойливые физиономии, любопытные глаза…

Пикап с трудом протискивался по забитой машинами дороге. Вечернее небо приобрело зеленоватый оттенок, и лишь на западе еще светилась желтая полоска заката. А вокруг уже начали загораться огни уставшего от дневной суеты города.

Усилием воли Джоул заставил себя ослабить давление на педаль акселератора. Не надо спешить. С Иден ничего не случится. Однако чувство тревоги не отпускало его. Он всегда нервничал, когда уезжал из дома. Что, если с ним что-нибудь приключится? Что, если он попадет в аварию и не сможет вернуться в течение двух или трех дней? Она же, словно мышь, пойманная в мышеловку. Без него она просто умрет.

От этой мысли ему стало не по себе. Он снова заставил себя сбросить газ.

Хорошо, что он позволил ей помыться. Не дело держать девчонку в таком дерьме. Да и ни к чему все это.

Джоул вспомнил ее обнаженное тело. Страшно худое и угловатое. Почти как тело ребенка, если не считать маленьких грудей и треугольника волос в низу живота. Почти бесполое. Хотя в ее фигуре присутствовало нечто такое, что притягивало глаз. Лишенная обычных женских форм, она манила к себе трагической красотой осенних деревьев, сбросивших свой зеленый наряд и в отчаянной мольбе тянущих к небу голые ветки.

Он вынужден был признать, что ему нравилось смотреть на ее обнаженное тело. Сначала Джоул думал, что это простое любопытство, так сказать, абстрактное созерцание, однако, как оказалось, дело обстояло несколько сложнее. Иден была женщиной, а не ребенком, и ее женственность подействовала на него сильнее, чем он того ожидал. Она его волновала. Словно в его мозг вонзалась заноза.

Воображение снова и снова рисовало ее хрупкое тело, струйки воды, стекающие по бледному плоскому животу, исчезающие в кудряшках темных волос и вновь извилистыми ручейками скользящие по худеньким бедрам; острые смуглые соски, затвердевшие под колючими струями душа; руки, воздетые кверху в молитвенном жесте… Неожиданно Джоул почувствовал просыпающееся в нем желание.

Он зло выругался. Нет! Нельзя допустить, чтобы она начала волновать его, а тем более возбуждать.

Господи, избавь его от этого!

Он раздраженно дернул головой, словно хотел стряхнуть с себя воспоминание об этих твердых коричневых сосках. Слишком много времени прошло с тех пор, как он последний раз спал с женщиной.

Когда Джоул добрался до дома, уже стемнело. Он прошел в кухню и стал разогревать заранее приготовленную еду: маисовые лепешки с положенными на них политыми острым соусом кусочками говядины, помидоров и сыра.

Пожалуй, впервые он задался вопросом, что будет делать с деньгами, которые скоро получит.

Десять миллионов долларов. Целая куча денег. Его главной целью было отнять их у Мерседес. Нанести сокрушительный удар по миру, который она создала вокруг себя. Поломать всю ее жизнь.

А потом он получит деньги. Они будут принадлежать ему по праву. Он заработал их. Он выстрадал их. Это были его деньги.

Так что же он станет делать с десятью миллионами долларов? Можно их сжечь. И послать ей фото ее горящего богатства.

А можно и потратить. Уехать из Аризоны. Купить себе островок где-нибудь в Тихом океане. Или дом в Риме. Или дачу в Швейцарии. Да что угодно. Однако заморские страны его не привлекали. Он не хотел покидать Аризону, не хотел бросать дом, который построил собственными руками. Все это стало частью его жизни, и все это он любил. Любил пустыню и горы, любил их тишину и покой. И у него никогда не возникало желания оставить этот суровый край, где ему выпало страдать и где он стал настоящим мужчиной.

Джоул смотрел, как тает и пузырится сыр, и старался придумать, как наилучшим образом распорядиться деньгами. Но единственное, что пришло ему в голову, это то, что он никогда больше не будет продавать свои скульптуры, впредь ему уже не придется за деньги отдавать частицу себя всяким ублюдкам с алчными глазами или принимать заказы от типов, подобных Киту Хэттерсли.

Когда Джоул зашел в каморку, то застал Иден сидящей на кровати. Она подняла на него глаза. Он застыл на месте, открыв от удивления рот.

С девушкой произошла чудесная метаморфоза. Блестящие, черные как вороново крыло волосы, аккуратно зачесанные назад, удерживались надетым на голову обручем. Вся она была опрятная и, казалось, светилась изнутри, словно вырезанная из слоновой кости статуэтка. Такая чистая и аккуратная в своем розовом спортивном костюме, Иден сейчас совершенно не походила на то полудикое существо, которое Джоул привык видеть. Прямо-таки грациозный розовый фламинго в клетке.

Она была прекрасна.

– Ты чего? – глядя на странное выражение его лица, нахмурилась Иден.

– Ничего. – Он закрыл дверь и передал ей поднос. Она равнодушно посмотрела на еду.

– Тако.[9]

– Ты что, не любишь тако?

– Я не люблю острую пищу.

– Здесь тебе, черт побери, не отель, – раздраженно рявкнул Джоул. – Или ешь, что дают, или ходи голодной.

– Ну ладно, ладно. – Иден поставила поднос себе на колени и стала есть. – А что, неплохо. – С минуту она молча жевала, затем сказала: – Между прочим, я чуть с голоду не померла. Похоже, ты где-то задержался, а?

Он промолчал. Ему не хотелось распространяться перед ней о всей этой пошлой публике, что собралась в галерее, и о дурацких вопросах, которые задавала репортерша. Да и нельзя было этого делать. Он смотрел, как она ест, ощущая исходящий от нее нежный аромат мыла, присыпки и одеколона. Иден изменилась до неузнаваемости. Теперь она уже больше походила на женщину. Причем опасную женщину.

Ее зеленые глаза остановились на его лице.

– Это ты сам приготовил?

– А кто же еще?

– Ага, значит, ты один. И у тебя нет… компаньонов.

– Разумеется, есть, – буркнул Джоул, злясь на себя за неосторожность. – Нас много. Просто я единственный, кого ты можешь видеть.

– А где же остальные?

– Я же тебе сказал, чтобы ты никогда не спрашивала меня об этом.

– Об этом? А о чем можно спрашивать?

– Ни о чем. Твое дело – дождаться возвращения домой. Больше тебя ничто не должно волновать.

Иден сердито передернула плечами и снова принялась за еду. Джоул собрался было уходить, но что-то остановило его. Он присел на краешек кровати. Она вопросительно подняла брови.

– Решил остаться на ужин?

– Когда поешь, я могу сразу забрать поднос.

– Как хочешь. – Она доела тако. – Компания мне не помешает. Принесешь еще какие-нибудь книги?

– Посмотрим.

– Когда я отсюда выберусь? Ну, я думаю, ты хоть примерно можешь сказать?

– Еще раз повторяю: не спрашивай об этом.

– А-а, ну конечно. У меня ведь здесь столько дел, что я и думать забыла о том, как бы поскорее вернуться домой, – с сарказмом проговорила Иден. Джоул вновь поразился произошедшей в ней перемене. Она по-прежнему выглядела больной, но зато от ее отчаяния не осталось и следа. Она стала гораздо уравновешенней, такой, какой он когда-то рисовал ее в своем воображении: самоуверенной, элегантной дочкой богатых родителей.

– Как ты себя чувствуешь? – задал вопрос Джоул.

– Дерьмово, – с неожиданной злостью в голосе сказала Иден. – Мне нужно принять дозу.

– Не болтай глупостей. Ты уже отвыкаешь от наркотиков.

– Это потому, что ты так говоришь?

– Потому что уже прошел месяц. Зеленые глаза округлились.

– Месяц? Так значит, столько времени я здесь торчу?

– Примерно.

– Боже. У меня такое чувство, что я провела в этой клетке всю жизнь.

– Месяц – срок вполне достаточный, чтобы избавиться от ломки.

Она поставила поднос в сторону.

– Ломка – это ерунда. Потребность в наркотиках не проходит с окончанием ломки. Она живет здесь. – Иден ткнула пальцем в висок.

– Неужели ты никогда не пыталась избавиться от героина?

– А зачем? – Она бросила на него насмешливый взгляд. – Героин прекрасен. За что, по-твоему, люди его так любят? За то, что он дарит им блаженство. Я начала ширяться год назад. И это был самый счастливый год в моей жизни. Не веришь?

– Да-а. Должно быть, ты чертовски низкого мнения о своей прошлой жизни, – презрительно заметил Джоул.

– О да. Я чертовски низкого мнения о многих вещах.

– Включая собственную персону?

– Так я же пропащая. – Она усмехнулась. – У меня нет чувства самоуважения. А вот героин помогает мне по-другому смотреть на мир.

– Он делает тебя счастливой?

– С ним ты начинаешь любить себя. Начинаешь любить то, что внутри тебя. Ты возносишься под небеса. И ничто уже тебя не волнует. – Ее взгляд затуманился. – Ни депрессии. Ни боли. Ты словно в раю.

– Ты должна прекратить думать об этом.

– А о чем же мне еще думать? Я ежеминутно, день и ночь, мечтаю о героине.

– Ну и дура. Ты просто маленькая, избалованная сучка.

– Ого! Так меня еще никто не называл.

– Думаешь, твое пребывание в раю будет длиться вечно? Неужели ты не понимаешь, что в конце концов героин доведет тебя до полной деградации и ты закончишь свою жизнь среди отбросов общества? Это же обычный финал всех наркоманов.

– Ну, это то же самое, что любовь к мужчине, – проговорила Иден. – Ты знаешь, что он может оказаться ничтожеством, но все равно он возбуждает тебя. И ты не в состоянии заставить себя перестать любить его. Ты не хочешь перестать любить его. Он мерзавец, тиран, но ты и это начинаешь любить. А когда он уходит, ты с нетерпением ждешь его возвращения. – Ее глаза лихорадочно заблестели, губы стали алыми. Она подалась вперед. – Уверена, ты знаешь, где можно раздобыть героинчику.

– Меня это дерьмо не интересует, – сухо бросил Джоул.

– Но ведь тебе известно, где его достать. О, держу пари, ты знаешь местных торговцев. Не сомневаюсь, если бы ты захотел, ты бы мог пойти и купить мне дозу. Правда же, мог бы?

– Ты сумасшедшая, – огрызнулся он. Однако его очаровывала какая-то жутковатая красота, которой преисполнилась Иден.

– Тебе не надо даже думать, где достать шприц. Просто принеси кусочек фольги и зажигалку…

– Нет!

– Я заплачу. Я хорошо заплачу. – Она облизнула губы. – Ты не пожалеешь.

– Хватит! – резко оборвал ее Джоул. – Если ты думаешь, что я собираюсь таскать тебе сюда героин…

– Ты даже не представляешь, какое удовольствие я могла бы тебе доставить. – Она улыбнулась нагло и фальшиво. Улыбкой шлюхи. Улыбкой вампира. – А в постели я хороша. И я сейчас чистая. Разве я не кажусь тебе привлекательной?

– Ты кажешься мне больной.

– Я буду делать все, что ты пожелаешь..

Джоул отказывался верить собственным ушам. Между тем, не сводя с него глаз, Иден придвинулась ближе. Он почувствовал невинный запах детской присыпки. Она протянула руку и взялась за лацкан его куртки.

– Ты будешь от меня без ума. Ты сможешь трахать меня как угодно. Я сделаю тебе…

– Заткнись! – зло крикнул он.

Я буду твоей куклой. Можешь меня наряжать, можешь делать со мной все, что хочешь. Абсолютно все Можешь кончить мне на лицо…

Джоул яростно оттолкнул от себя руку Иден и зажал ладонью ее рот, прерывая поток грязных слов. Его пальцы больно сдавили ей щеки. Громадные зеленые глаза испуганно уставились на него. Она глухо захныкала.

– Иден, – дрожащим голосом произнес он, – никогда больше так не говори. Никогда. Ты меня поняла? – Она снова захныкала. – Еще раз скажешь такое, и я тебя ударю.

Он отпустил ее. Она беспомощно сжалась, на щеках проступили следы его пальцев. Слыша, как бьется собственное сердце, Джоул вытер о штаны мокрую от ее слюны руку.

Он пришел в ужас от того, что она его так возбуждала, от того, что он так ее хотел.

– Забудь про героин, – отрезал он, изо всех сил стараясь сдержать дрожь в голосе. Выкинь его из головы.

Трясущимися пальцами она дотронулась до своих губ, на которых выступила полоска крови, и жалобно проговорила:

– Обязательно надо сделать мне больно! Неужели нельзя было просто сказать: «Спасибо, я не нуждаюсь»?

У него пересохло во рту.

– Ты не…

– Что я?

– Ты не понимаешь.

Иден устало привалилась спиной к цементной стене.

– Естественно, я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю. Почему ты выбрал именно меня? И что тебе от меня нужно?

Джоул молча сидел, стараясь справиться с волнением. Они смотрели друг на друга через бездну взаимного непонимания.

– Как тебя зовут? – неожиданно спросила она.

– Ты же знаешь, я не могу тебе этого сказать.

– Но я должна тебя как-то называть.

– Зови Джоулом, – вырвалось у него.

– Джоулом? – Она задумалась. – Джоул. Это твое настоящее имя?

– Настоящее.

– Что ж, значит, ты действительно собираешься меня убить. Я слишком много знаю. Я знаю твое лицо. Знаю, где мы находимся. А вот теперь знаю и твое имя. Ты ни за что не сможешь отпустить меня. Верно же?

– Если в это дело не будет втянута полиция, я тебя отпущу.

– А в противном случае? – Когда он промолчал, Иден криво улыбнулась. – Тогда что же ты так жмешься дать мне дозу? Сделай меня счастливой в мои последние дни.

– Ты не умрешь.

– Мы все когда-нибудь умрем, Джоул. – Она снова дотронулась до разбитого рта, затем, как бы между прочим, сказала: – Я однажды проходила курс детоксикации. В прошлом году. Мои мать с отцом заставили меня сделать это. А пока я была в больнице, они убили моего любовника. Они считали его причиной всех моих бед, потому что он снабжал меня наркотиками. Им казалось, что, если они уберут его, я больше не буду ширяться. Вот они его и ликвидировали. Думаю, это моя мамочка все организовала. Когда дело касается подобных вещей, у нее решительности побольше, чем у папаши. Все выглядело как самоубийство. Выстрел в рот. Но его, конечно же, пришили. Джоул вытаращил на нее глаза.

– Ты сама это выдумала?

– С какой это стати я буду что-то выдумывать?

– Потому что ты живешь в мире фантазий.

– Ты мою мамашу не знаешь. У нее связи – тебе и не снилось. Когда получишь свои «бабки», советую позаботиться, чтобы она тебя не нашла. У моей мамули острые когти.

– И что, этот малый приобщил тебя к героину?

– Нет. С героином я познакомилась еще в школе. Вот тогда-то я и испытала настоящий кайф. Господи, как мне было хорошо… – Иден откинулась на подушку и прикрыла глаза. – Ты представить себе не можешь, как это чудесно. – Она стала еще бледнее, хотя, казалось, бледнее быть уже просто невозможно; лицо приобрело зеленоватый оттенок, словно ее мучила морская болезнь. – А Расти – он просто посадил меня на иглу.

– В таком случае я бы тоже убил этого ублюдка.

– Ох какой герой. – Иден вдруг схватилась за горло и стала давиться.

– Что с тобой?

– Похоже, меня сейчас вырвет. Никогда не любила мексиканскую пищу. Желудок просто-таки выворачивается наизнанку. – Она поморщилась. – А ты пробовал наркотики?

– Пару раз курил гашиш.

– Во Вьетнаме? Там многие ребята пристрастились к наркоте. А я открыла для себя «травку» в школе. У нас была маленькая компания девчонок, и мы… мы..

– Держись! – Видя, что у Иден начались позывы к рвоте, Джоул стремительно подскочил к ней и, взяв ее под мышки, подтащил к горшку и стоял рядом, придерживая ее за плечи.

Наконец ее стошнило. Джоул чувствовал, как судорожно содрогается в его руках худенькое тело. Она была такой слабой, что рвотные спазмы встряхивали ее, как собака пойманную крысу. Затем он помог Иден сесть и обтер ее мокрое лицо салфеткой.

– О Боже, – простонала она. – Мне… мне так плохо…

– Ничего, ничего, отдышись немного, – мягко сказал Джоул. – Обещаю больше не приносить тебе тако.

– Видок у меня… очень привлекательный… а?

– Не переживай, расслабься.

– Держу пари, ты от меня… в восторге.

Она приникла к нему, устало положив голову ему на плечо и закрыв глаза. Он бережно обнял ее. На щеках девушки выступил нездоровый румянец. У нее были длиннющие ресницы, и вся она выглядела какой-то трогательно беззащитной.

К своему стыду Джоул вдруг почувствовал, что у него в штанах стал угрожающе подниматься член. Он старался не думать об этом.

– Ну, тебе получше?

– Мне уже хорошо, – пробормотала Иден. – Пожалуйста, не уходи. Побудь со мной.

Он крепче сжал свои объятия, а немного погодя несмело погладил ее по волосам. Они были мягкими и шелковистыми. Слабый кисловатый запах рвоты не вызывал у него отвращения – смешанный с запахом детской присыпки, он напоминал ему о чем-то нежном и ранимом. Так пахнут грудные младенцы.

– Тебе ведь еще не надо никуда идти? – спросила Иден, не открывая глаз.

– Пока нет, – охрипшим голосом ответил Джоул.

– Мне так одиноко здесь.

– Я знаю.

– И эта проклятая лампа никогда не гаснет. Никогда. Ты не мог бы провести сюда выключатель, чтобы я сама гасила свет?

– Поздно уже устанавливать здесь выключатель.

– Тогда, может быть, ты будешь сам выключать свет? Хотя бы на ночь. Боже, мне так хорошо…

Устроившись поудобнее на его груди, она замолчала. Ее тело расслабилось. Джоула охватило какое-то странное чувство. А в голову полезли странные мысли. На некоторое время он славно перенесся в другой мир, где душе было легко и покойно, где сердце наполняла светлая радость; в мир, о котором он, казалось, подсознательно мечтал всю свою жизнь; в мир, который он видел только в снах и который был где-то далеко-далеко… и давным-давно…

– А мы все равно могли бы заняться любовью, – мечтательно проговорила Иден. – Это было бы почти так же хорошо, как уколоться.

Джоул до боли прикусил губу. Ему хотелось встать и уйти, но его эрекция была так очевидна, что встань он – и Иден обязательно заметит это. И все поймет.

– Я не хочу заниматься с тобой любовью.

– Врешь, хочешь. И я бы тоже не стала возражать. Ты очень красивый.

– О черт, – спокойно сказал он. – Неужели, кроме секса и наркотиков, тебя больше ничто не волнует?

– Еще рок-н-ролл.

В следующие десять минут Иден не проронила ни слова. Джоул решил, что она заснула, но, когда девушка встрепенулась, он тут же выпустил ее из своих объятий. Она отодвинулась и поправила прическу. Ее лицо выглядело несколько помятым, глаза затуманились. Она улыбнулась ему.

– Ты был очень нежен со мной. Спасибо.

Он вздохнул.

– Почему бы тебе не поспать?

– Да, пожалуй.

Наконец, чувствуя слабую дрожь в коленях, Джоул встал. Он взял поднос и повернулся к двери. Иден, свернувшись клубочком, смотрела на него из-под полуприкрытых век.

– У меня есть идея, – сказала она.

– Какая?

– Если бы ты позволил мне поговорить с мамой, я бы постаралась убедить ее не обращаться в полицию. Ради моего же блага.

Он задумался, потом тихо произнес:

– Наверное, это возможно.

Закрыв дверь каморки, Джоул почувствовал себя совершенно измотанным. Он остановился и взглянул на щиток, где располагались предохранительные «пробки». Там же находился и рубильник, с помощью которого можно было отключить электричество в подвале. Джоул подошел и дернул ручку вниз.

Впервые за многие недели в каморке Иден погас свет.

Джоул поднял с пола поднос и стал подниматься наверх.


Когда в следующий раз Джоул спустился к Иден, то нашел ее сидящей и уставившейся в пол.

– Ты чего? – спросил он.

– Мне стыдно, – понурив голову, пробормотала она. – Мне стыдно за то, что я здесь наговорила.

– Да уж, отмочила.

– Ты, наверное, считаешь меня последней дрянью.

– Нет, Иден, – мягко сказал он. – Я вовсе так не считаю.

Наконец она подняла на него глаза, и он увидел, что ее щеки залила краска.

– Ты извини меня, Джоул.

Он невольно улыбнулся. Ему нравилось слышать из ее уст свое имя. Это трогало его и как бы согревало душу.

– Женщина, способная краснеть, не может быть последней дрянью, – произнес он.

– Ты это где-то вычитал?

– Да что-то вроде того.

– Мне просто было так паршиво…

– Я знаю. – Он протянул ей книгу. – Вот, купил специально для тебя.

Взглянув на обложку, Иден усмехнулась.

– «Как избавиться от героина»?

– А что тут смешного?

– Название. Похоже на все эти книжки из серии «сделай сам». В них все так просто. «Как научиться говорить по-китайски». «Как построить яхту». «Как избавиться от героина».

– Прочитай. Это тебе будет полезно.

Она с безразличным видом отбросила книжку в сторону.

– Мне уже не раз подсовывали подобного рода литературу.

Однако Джоул чувствовал, что позже она обязательно прочитает эту книгу. Он повернулся к выходу.

– Ты не останешься? – встрепенулась Иден.

– Не могу.

– Почему? – почти капризно потребовала она ответа.

– Дела есть.

Она начала хмуриться.

– Мог бы поговорить со мной хоть минутку. Даю честное слово: больше не буду пытаться тебя совратить.

Джоул улыбнулся.

– Я побуду с тобой, когда принесу ужин. Ее лицо просветлело.

– Обещаешь?

– Обещаю, – тихо сказал он.


Джоул закончил работу над барельефом для Хэттерсли и позвонил строителям, чтобы те приехали и забрали его. А вечером он приступил к созданию новой скульптуры, которую решил высечь из белого каррарского[10] мрамора. Этот камень Джоул использовал довольно редко – отчасти из-за того, что он казался ему слишком холодным, отчасти из-за его дороговизны. Массивная мраморная глыба обошлась ему в кругленькую сумму. Но сейчас Джоула тянуло именно к этому чистому, белоснежному материалу.

Он заранее сделал несколько карандашных эскизов, из которых для работы выбрал лишь три. Держа их в одной руке, он медленно обошел вокруг мраморного блока, время от времени делая на камне отметки. Несмотря на эскизы, окончательный замысел будущей скульптуры у него еще не сформировался. Обычно творческие задумки Джоула получали дальнейшее развитие уже в процессе работы. Если бы ему удалось получить специальное образование – например, закончить школу искусств, – он мог бы с большей уверенностью сказать, каким ему представляется будущее произведение. Но так как он был самоучкой, то в своем творчестве предпочитал опираться на собственные чувства.

Он лишь решил, что его творение будет нести в себе некий динамический заряд, ощущение как бы выходящей из камня фигуры. Вообще-то, эта идея не отличалась особой оригинальностью. Джоул много раз видел фотографии поздних работ Микеланджело, и все они обладали этим эффектным качеством. Мужские фигуры в отчаянной борьбе пытались вырваться из цепких объятий камня. Что-то в этом роде он и хотел создать, но родившийся в его голове образ был не таким…

Джоул не мог подобрать подходящее слово, чтобы выразить свое настроение. Искомый замысел был где-то рядом, совсем близко, но ему никак не удавалось ухватить его.

Взяв самый большой резец и тяжелый молоток, Джоул приступил к работе. Его удары были точными и аккуратными. На пол посыпались осколки белого камня, послушного умелым рукам мастера. Он работал споро, лишь время от времени останавливаясь, чтобы сделать на мраморе новые отметки.

В сарае стояла невыносимая духота. С мая не было ни одного дождя, но сегодня небо заволокло дымкой, воздух насытился влагой, стало тяжело дышать, запахло грозой.

Мраморный блок постепенно утрачивал правильные очертания, приобретая более естественные формы. Довольный, Джоул скинул рубашку и снова взялся за инструменты. Движения его тела становились все размереннее, все ритмичнее, как движения совершенного механизма. Звон резца звучал в ушах сладкой музыкой. Полуприкрыв глаза, Джоул следил, как медленно изменяется мраморный монолит, сбрасывая с себя все лишнее, обретая новые очертания, оживая. Совсем как воск мистера Шультца в далеком детстве. В руках Джоула холодный, неподатливый материал, казалось, преображался сам по себе, словно был живым, а он, Джоул, – лишь сторонним наблюдателем. Такие моменты Джоул любил больше всего на свете. Он смотрел, как происходит это чудесное превращение, будто не имел к нему ни малейшего отношения.

Из-за необычной духоты пот ручьями лился по его спине и груди. Никогда прежде он так не потел. Надо бы построить у себя бассейн. Раньше у него не возникало такого желания. Сейчас же Джоул подумал, что иметь собственный бассейн было бы здорово. Не один из этих голубеньких синтетических лягушатников, а настоящий каменный бассейн. Чтобы можно было на рассвете нырнуть в него, потом лечь на спину и, покачиваясь на волнах, смотреть, как гаснут на небе звезды. Он снова и снова бил по резцу увесистым молотком, всем телом ощущая отдачу от ударов и наблюдая, как летят во все стороны беломраморные осколки, а из-под них начинают проступать очертания создаваемого им образа.

– Есть кто дома?

Джоул узнал голос Лилы, еще до того как обернулся. В ярком прямоугольнике дверного проема обозначился ее силуэт. Она была одета в клетчатую блузку, джинсы и изящные ботинки ручной работы. Миловидное личико обрамляла копна пушистых светлых волос.

Удовольствие, которое он получал от работы, исчезло без следа. Он медленно опустил молоток, чувствуя, как его наполняют злость и тревога.

– Что вам надо? – прорычал Джоул.

– Я же говорила, что, возможно, как-нибудь заскочу к вам. – Покачивая бедрами, Лила приблизилась к нему. – И еще я вам говорила, что вы необычный человек. А мне нравятся необычные люди.

Джоул был так увлечен работой, что не услышал, как к его дому подъехал автомобиль. Он стиснул зубы.

– Я вас не приглашал.

– Знаю. Но Кита со мной нет. – Она с любопытством взглянула на мраморную глыбу. – Ого! Это интересно. Чей-нибудь заказ?

– Нет.

– Делаете для себя? Для своего дома?

– Да.

Так же, как в прошлый раз, Лила беззастенчиво, с нескрываемым удовольствием разглядывала его тело.

– Вы великолепны, Джоул. Впрочем, вы и сами это знаете, не правда ли? – Она улыбнулась. Ее выгравированное на золотой пластинке имя покоилось на пышной груди. – Вы на меня сердитесь за мой приезд?

– Вам здесь нечего делать.

– Я просто хотела увидеть вас. В тот вечер, в галерее Колба, вы от меня сбежали. Не любите общество, да? Не выносите всех этих пройдох и шарлатанов? – Она протянула ему газету. – Это я привезла вам. Здесь напечатана про вас статья. – Поскольку Джоул продолжал неподвижно стоять, Лила развернула газету и показала ему статью. Рядом был помещен крупный снимок его работ. Она улыбнулась. – Интересный материал. Похоже, авторесса вас недолюбливает. Вот, послушайте: «Джоул Леннокс-художник – очаровательная, чувственная личность, обладающая выдающимся талантом. Джоул Леннокс-человек – это обыкновенный хам, озлобленный и не имеющий ни малейшего понятия о правилах хорошего тона. Пытаться вытянуть из него хотя бы несколько слов – все равно что пытаться выжать кровь из его каменных творений». – Лила снова дружелюбно улыбнулась. – Должно быть, вы обошлись с ней не слишком ласково.

– Извините, мне сейчас некогда разговаривать с вами, – делая над собой усилие, сквозь зубы процедил Джоул. – Боюсь, я вынужден просить вас уехать.

– Конечно, конечно. Уже выметаюсь. – Ее глаза насмешливо смотрели на него из-под длинных ресниц. – Скажите только, вы закончили тот барельеф, который заказал вам Кит?

– Да.

– Не возражаете, если я взгляну?

– Лучше не стоит.

– Это ведь здесь, верно? – Она приподняла брезент и стала разглядывать вырезанное на каменной плите изображение. – О, как чудесно! У вас замечательный талант…

Джоул вырвал из рук блондинки брезент и, кипя от гнева, повернулся к ней лицом.

– По-моему, вы меня не понимаете. Я вас сюда не звал и хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом.

– «Обыкновенный хам, озлобленный и не имеющий ни малейшего понятия о правилах хорошего тона», – с улыбкой на губах процитировала Лила. – Однако вы произвели на нее впечатление. Я тоже очарована вами, Джоул.

– Я не нуждаюсь в поклонниках.

– Разве вам не бывает одиноко?

– Нет. Я не люблю визитеров.

– Кроме тех, которых вы сами приглашаете, да?

– Я никогда никого не приглашаю.

– Никогда?

– Никогда.

Лила кивнула белокурой головкой в сторону дома.

– В таком случае, что за «телочка» у вас там сейчас? Джоул почувствовал себя так, словно ему саданули под сердце нож. Во рту пересохло.

– Никого у меня там нет, – ошарашенно пробормотал он.

– А розовые хлопчатобумажные трусишки? А маечки с оборочками? – Лила наклонила голову набок. – Те, что сушатся на веревке. Только не говорите, что вам нравится носить все это, когда в доме нет посторонних.

Лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать, он раскрыл рот, но так и не нашел, что сказать. Надо же быть таким фантастическим идиотом, чтобы развесить эти тряпки во дворе!

Лила одарила его насмешливой улыбкой.

– Похоже, с деньгами у нее туго. Вы бы хоть купили ей приличное бельишко. С кружавчиками. Что-нибудь более сексуальное.

Пальцы Джоула изо всех сил стиснули рукоятку молотка, который он все еще держал в руке.

– Это она позировала для барельефа Кита? Она что, индианка из племени навахо? И поэтому вы стыдитесь показывать ее? Наверное, она прячется в доме. Стесняется выходить. – Лила неторопливо прошлась по сараю. Джоул с молотком в руке застыл на месте, словно его ноги вросли в землю. Блондинка остановилась перед беломраморной глыбой и подняла с пола карандашные наброски. – Это тоже она? – Ее взгляд пробежал по изображенной на эскизах стройной фигурке, затем переместился на каменный блок. – Красивая. Правда, очень уж тощая. Сиськи совсем крохотные. – Она обернулась. – А я всегда была… пышечкой. С самого детства. Хотите, я вам попозирую, Джоул? В обнаженном виде. – Лила облокотилась о стол и сексуально прогнула спину. – Однажды меня фотографировали. – Она хихикнула. – Это было что-то вроде художественного фото.

– Мне не нужны модели, – хрипло произнес он. Лила обхватила себя руками так, что в открытом вырезе блузки вздыбились ее гладкие белые груди.

– Вы просто прелесть, Джоул, – нежно пролепетала она. – На сотню миль вокруг вы определенно самый привлекательный мужчина. Наверное, вы привыкли к тому, что женщины не дают вам прохода. Я не слишком явно выражаю свои чувства?

– Мне не нужны модели, – снова повторил он.

– Вас что, беспокоит Кит? Выбросьте его из головы. У меня своя жизнь.

– И никого у меня в доме нет, – с трудом проговорил Джоул. – Просто… одна знакомая оставила здесь свое барахло.

– Как мило с вашей стороны, что вы постирали ее грязное белье. – Глаза Лилы скользнули по уродливому шраму у него на боку. Высохший пот оставил на покрытой мраморной пылью загорелой коже темные полоски. Она с сожалением вздохнула. – О'кей. Я ухожу. Но сначала не могли бы вы сделать мне одолжение?

– Какое?

– Мне бы очень хотелось осмотреть ваш дом.

– Нет.

Она пристально уставилась на него, потом сказала:

– Кит был прав. В вашем облике есть что-то пугающее. Какое-то ощущение приближающейся беды. – Лила облизнула губы кончиком розового язычка. – Просто жуть берет. Но очень возбуждает.

Она направилась к своей машине. Джоул, весь напряженный, пошел рядом с ней. Лила приехала на маленьком желтом «феррари-дино», который сейчас был покрыт толстым слоем коричневой пыли.

– Этот автомобиль я купила сама, – открыв дверцу, сообщила она. – У меня есть собственные деньги. Так что не считайте меня содержанкой Кита.

– Я рад за вас.

Чуть подавшись в его сторону, блондинка игриво улыбнулась.

– Когда-нибудь я покажу вам такое, о чем ваша маленькая скво и не подозревает, Джоул. – Она нацепила солнцезащитные очки и плюхнулась на сиденье автомобиля.

После того как в пустынном безмолвии растаял рев двигателя, над дорогой еще долго висел шлейф поднятой колесами «феррари» пыли.


Коста-Брава


Мужчина сказал, что дом ему нравится. Его жена возразила:

– Великоват.

Однако Мерседес чувствовала, что они восхищены.

Они до всего дотрагивались руками, щупали ткань тяжелых штор, гладили мрамор, поворачивали краны… Она изо всех сил старалась не испытывать к ним неприязни. Конечно, можно было попросить Майю показать им дом, но Мерседес считала, что обязана была сделать это сама. Майя и Хоакин в это время сидели в саду и ждали.

Покупатели прошли в расположенный под стеклянным куполом зал бассейна, вокруг которого буйно зеленел созданный стараниями Майи зимний сад. Мужчина опустил руку в воду и одобрительно крякнул.

– Это сооружение было спроектировано и построено по специальному заказу, – пояснил агент по продаже недвижимости, указывая пальцем на сверкающий прозрачный купол. – В таком бассейне вы можете плавать круглый год.

– Прекрасно.

– Великолепный дом, не правда ли? Уникальное сооружение.

– Вот только великоват, – вздохнула женщина. Несмотря на жару, она была одета в жакет из леопардовой шкуры и кожаную юбку в обтяжку. На вид ей можно было дать лет тридцать с небольшим, в то время как ее супругу явно уже давно перевалило за сорок. Биржевой маклер из Барселоны со своей второй женой, как сообщил Мерседес агент по продаже недвижимости. Глаза женщины пребывали в постоянном движении, жадно пожирая все вокруг. – Разумеется, все эти растения останутся здесь?

– Да, – спокойно сказала Мерседес. – Растения останутся здесь.

– А как насчет мебели?

– Если желаете, мы обо всем можем договориться. Мужчина бросил на нее быстрый взгляд.

– Вы и мебель продаете?

– За хорошие деньги я могла бы подумать.

– Мебель в этом доме представляет особую ценность, – осторожно ввернул агент. – Как вы уже сами убедились, вся обстановка здесь высочайшего качества.

Мужчина пригладил блестящие волосы, разглядывая Мерседес умными, проницательными глазами.

– То есть вы покидаете это место и не хотите брать с собой ничего, кроме чека?

– Возможно, так мне было бы удобнее. – Она повернулась и, не дожидаясь дальнейших расспросов, повела их дальше.

– Думаю, вы согласитесь, – заливался на ходу агент, – что в этом доме во всем чувствуется изысканный вкус.

Мерседес слышала позади себя его монотонный голос, типичный для агентов по продаже недвижимости и заведующих похоронными бюро.

Они прошли в просторную гостиную. Супружеская чета из Барселоны молча огляделась по сторонам. Мерседес заметила, как покрытые ярко-красным лаком ногти женщины впились ей в ладони. Было ясно, что за этот дом она готова была продать душу дьяволу. «Если у них есть деньги, они его купят, – подумала Мерседес. – Но есть ли у них деньги?» Инстинкт подсказывал ей, что денег у них не слишком много.

– Камин привезен из Англии, – пояснила Мерседес. – Восемнадцатый век. Многие элементы отделки также привезены из Англии. В свое время все это украшало библиотеку старинного дома, принадлежавшего одному знатному семейству.

– Стеклянные двери ведут во внутренний дворик, – добавил агент, двигаясь дальше. – Колонны изготовлены из монолитного мрамора…

Неожиданно зазвонил телефон. Извинившись, Мерседес сняла трубку.

– Алло?

– Мама!

– Иден. – Интонация, с которой она произнесла имя дочери, заставила всех обернуться. – О, Иден, неужели это ты?

– Я, мама.

– Ты где?

– Здесь… Где и была…

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? С тобой все в порядке? Он сказал мне, что ты болеешь.

– Болела. Теперь я уже поправляюсь.

– Он причинял тебе боль?

– Нет. Пока нет. О, мама, прости, что все так вышло. – Мерседес услышала, как дочь всхлипнула, и почувствовала, что к горлу подкатывает комок. – Я очень скучаю без тебя, мама.

– Дорогая… – Это было все, что она могла произнести. – О, дорогая…

Агент по продаже недвижимости пытался выпихнуть супругов из Барселоны во внутренний дворик, но они продолжали торчать возле дверей и, раскрыв рты, как зачарованные слушали этот странный разговор. Однако Мерседес едва ли замечала их.

– Он не позволит мне долго говорить с тобой, – звучал в трубке голос Иден. – Мама, ты достала деньги?

– Я стараюсь. Скажи ему, что я очень стараюсь. Но это так трудно…

– Когда ты их наберешь?

– Надо еще немного подождать. Я делаю все, что могу, но надо еще немного подождать. Ведь сумма-то какая большая…

– О, мама.

– Скоро, дорогая, скоро. Жизнью клянусь, я вытащу тебя оттуда, доченька.

– Ты сообщила в полицию?

– Нет. Они ничего не знают.

– Мама, прошу тебя, только не обращайся в полицию. Ради меня, умоляю.

– Я и не думала.

– Он убьет меня, если ты сделаешь это.

– Я ничего им не сказала. Ничего.

– Это правда?

– Поверь мне!

– Мама, я больше не могу разговаривать. Я должна идти. Я люблю тебя, мама…

Внезапно голос Иден оборвался.

– Иден! – в смятении закричала Мерседес. – Иден!

Ей показалось, что она услышала в трубке чье-то хриплое дыхание, затем связь оборвалась. Закрыв лицо руками, она так и осталась сидеть, раскачиваясь от невыносимой душевной муки.

Агенту по продаже недвижимости наконец удалось вытолкать своих клиентов из дома.

– Как вы можете видеть, – несколько запыхавшись, начал он, – территория поместья обустроена по высшему классу, с размахом. Денег здесь не экономили…


Часом позже супруги из Барселоны высадили агента возле его офиса, а сами отправились на своем БМВ в уютный сельский ресторанчик. Жена биржевого маклера вся дрожала от сделанного ею открытия.

– Ты слышал? – выпалила она, как только они остались в машине одни. – У нее похитили дочь!

– Кто похитил?

– Я-то откуда знаю? Бандиты, наверное. Вот она и распродает свое имущество!

– О-о, да ладно тебе, Пилар…

– Но я же слышала, Хауме! – Ее глаза возбужденно заблестели. Она вцепилась ногтями в плечо мужа. – Она спрашивала, не причиняли ли ей боль. А девчонка интересовалась, достала ли ее мать деньги, и та ей ответила, что надо еще немного подождать, но скоро деньги у нее будут. Да ты понимаешь, что это значит, Хауме? Это значит – она в безвыходном положении! И согласится на любые условия!

Он оторвал взгляд от дороги и с сомнением посмотрел на жену.

– Ты в этом уверена?

– Я в жизни не была еще так уверена. – От волнения она даже начала задыхаться. – Хауме, это наш золотой шанс!

– Ну, я, право, не знаю…

– У нас есть возможность приобрести великолепный дом со всей обстановкой буквально за гроши!

– Эта женщина вовсе не дура…

– Да они же вот как ее прихватили! – С этими словами она протянула руку и, схватив мужа за яички, изо всех сил сжала. Маклер вскрикнул.

– Не так сильно, querida!

– Умная она или дура – не имеет значения. Они ее зажали, Хауме. – Она снова стиснула ладонь, и он взвыл от боли. Затем слегка ослабила хватку. – Если мы упустим этот шанс, то будем самыми большими глупцами во всей Испании!

Привычным жестом маклер пригладил волосы назад. Теперь он тоже начинал испытывать волнение.

– Так как же нам поступить? Она же просит пять миллионов долларов.

– Предложим ей один.

– Миллион долларов? За такой дом?

– За дом и все, что в нем есть. – Сейчас она уже поглаживала мужа между ног, чувствуя, как увеличивается его член. – За дерево, стекло, мрамор – за все без исключения!

– Она ни за что не согласится.

– Согласится. А если нет, бандиты один за другим начнут отрезать у ее доченьки пальцы. – Она поцеловала его в щеку. – Даже если нам придется накинуть тысяч пятьсот, пусть даже сторговаться на двух миллионах – все равно это будет удача, которая выпадает лишь раз в жизни. Понимаешь, лишь раз в жизни!

Он задумчиво уставился на жену. Машину чуть повело в сторону, и ему пришлось снова вцепиться в руль.

– Боже мой, Пилар. Если ты права…

– Да права я!

– Мы должны действовать очень быстро.

– Сегодня же! – решительно сказала она. – Ты голоден?

– Пожалуй, уже нет.

– Отлично. Тогда разворачивайся.


Тусон


Спускаясь в подвал, она все еще плакала. Он закрыл дверь и развязал повязанную ей на глаза полоску черной ткани. Иден вытерла слезы.

– Она так… так убита горем. Я никогда не слышала, чтобы у нее был такой голос. Мама всегда очень сильная…

– Ты думаешь, она говорила правду?

– Да.

– Но ты почему-то засомневалась.

– Нет, она говорила правду. – Иден грустно вздохнула. – У нее никогда не было такого голоса. Никогда. Я даже не думала, что она способна так переживать. Мне всегда казалось, что я ничего для нее не значу.

– А она была… – Джоул заколебался, стараясь подобрать подходящие слова. – Она была хорошей матерью?

– Она всегда была заботливой. – Иден криво усмехнулась. – Всегда делала то, что, считала, будет лучше для меня. А со мной никогда даже не советовалась. Просто делала по-своему, и все тут. Как в тот раз, когда они узнали про героин. Она взяла и отправила меня в больницу. Без всяких разговоров. А потом еще и Расти убила. Ты когда-нибудь видел мать, которая могла бы сделать подобное своему ребенку? Я не встречала человека сильнее нее. Плохо ли она поступает, хорошо ли – это другой вопрос. Но она никогда не бросит меня. Ни за что.

– Неужели?

– После того как я смылась из больницы, отец полностью отказал мне в какой-либо поддержке. Сказал, что не собирается платить за мои наркотики. А мама все равно продолжала давать мне деньги, даже несмотря на то что знала, на что я их трачу.

– Наверное, она просто понимала, что бы ты стала делать, если бы у тебя не было денег, – сухо произнес Джоул.

Иден вытерла катившиеся по щекам слезы.

– Хочешь посмеяться? Когда ты меня выкрал и притащил сюда, я подумала, что это она все организовала. Чтобы таким образом отучить меня от героина. Она вполне способна на подобные вещи.

Джоул сел рядом с ней на кровать, и, прежде чем он успел остановить ее, Иден прижалась к нему, положив голову ему на плечо.

– Обними меня, – почти потребовала она. Напрягшись всем телом, он как-то неловко обнял ее.

– Не так, – сказала Иден. – Ты слишком скованный. Обними меня, как ты делал это в прошлый раз.

Дыхание Джоула стало прерывистым. Он прижал девушку к себе, изо всех сил стараясь расслабиться. Она была словно ребенок. Словно больная младшая сестренка, которую надо приласкать. Но одновременно он не мог не чувствовать прижавшихся к нему упругих бугорков ее грудей.

Иден удовлетворенно вздохнула и закрыла глаза.

– Ты такой сильный, – пробормотала она. – Но ты никогда не смог бы сделать мне больно, правда?

Он не знал, что ответить. Слова застряли у него в горле. Он наклонил голову и коснулся губами ее блестящих черных волос. Они показались ему шелковыми. Он вдохнул свежий аромат шампуня и почувствовал, что у него начинает кружиться голова. В груди защемило, сердце учащенно забилось.

– От тебя так хорошо пахнет, – мечтательно прошептала Иден. – От тебя пахнет мужчиной. Покачай меня, Джоул.

Ласково, словно малое дитя, Джоул стал баюкать ее в своих объятиях, чувствуя, как обмякло хрупкое тело девушки, будто оно принадлежало не живому человеку, а великолепно сделанной кукле. Удивительно! Как же она могла так беспечно расслабиться? Ведь он был ее похитителем. Ее врагом.

У нее совершенно отсутствовал инстинкт самосохранения. Она была подобна невинному младенцу, безмятежно спящему в пасти дракона.

Почему так случилось, что она стала как бы не нужна своим близким?

В который уже раз Джоула охватывало чувство, будто откуда-то из глубины его души к душе этой беззащитной девушки протянулась тонкая шелковая нить, которая все сильнее натягивалась, причиняя ему боль и страдания. Интересно, а она чувствует эту соединяющую их невидимую нить?

Он продолжал бережно покачивать ее. Дыхание Иден стало глубже и размереннее. Ее голова свесилась набок, словно поникший цветок лилии.

Джоул посмотрел на лицо спящей. Длинные ресницы были все еще мокрыми от слез. Губы слегка приоткрылись. Ему показалось, что он видит перед собой лик ангела.

Он даже растерялся. Иден. Иден, доверчиво спящая у него на руках.

Что же он наделал?

Какое он имел право так поступить с ней?

Джоул почувствовал, как его горло сдавило готовое вырваться из груди рыдание. Он прижал ее лицо к себе, щека к щеке, кожей ощутив прохладу непросохших слез. Она что-то забормотала. Ее тело, которое он держал в своих объятиях, было легким, как облако.

Он тихонько переложил ее на кровать и накрыл одеялом. Она не проснулась.

Загрубевшими от работы руками Джоул осторожно убрал с ее лица прядь черных волос. У нее была такая бледная кожа, что на шее и висках можно было разглядеть извилистые голубые ниточки вен. «Чудо, – пронеслось у него в голове. – Бесценная». Он еще долго сидел и любовался ею, прежде чем смог заставить себя встать и уйти.


Книга «Как избавиться от героина» произвела на нее сильнейшее впечатление. И в то же время страшно взволновала. Читая ее, Иден чувствовала себя так, будто смотрится в кривое зеркало.

Она взялась за книгу, испытывая в душе ощущение иронии и цинизма, уверенная в том, что это лишь очередной нравоучительный трактат. Однако она ошиблась. Книга была написана бывшим наркоманом и оказалась потрясающе правдивой, лишенной всякого фарисейства.

Пропустив начало, Иден сразу же стала читать главу, посвященную ломке, с ужасом узнавая в ней все то, что переживала сама. Все описанные симптомы были ей до боли знакомы. Здесь же автор предлагал несколько способов справиться с абстинентным синдромом. Но ни один из них не заключался в том, что наркомана надо было запирать в каменную клетку размером десять футов на шесть.

Среди прочего она узнала, что непрекращающиеся боли в желудке являются обычным следствием ломки. Она также вычитала, что депрессия может продолжаться еще в течение нескольких недель после того, как прекратятся все остальные симптомы болезни. В книге говорилось и о различных доступных лекарственных препаратах. Но это не для нее. Да и поздно было принимать лекарства. Самое страшное она уже пережила.

Иден не собиралась читать всю книгу, но так и не смогла оторваться от нее. На личном опыте автор с поразительной точностью описывал все мучения наркомана.

Особенно се потрясла одна фраза: «Пристрастившиеся к героину люди стараются как можно меньше задумываться о собственной жизни».

Истинность этой фразы ошеломила Иден. Она всегда старалась как бы уйти от себя. Она не желала быть самой собой. С тех пор как она начала принимать наркотики, ей хотелось спрятаться в каком-то иллюзорном мире. Но почему? Неужели ее существование было настолько ужасным, что от него надо было бежать? В чем причина?

Даже сейчас ее мозг непроизвольно отказывался от какого бы то ни было самоанализа. Иден была как ребенок, стоящий на краю черной бездны, боящийся заглянуть в пугающие своей неизвестностью глубины.

Поэтому она с фатальной неизбежностью тянулась к героину. Ее влекла к себе Лета. Река забвения. Она хотела забыться, и только героин мог помочь ей в этом. Он окутывал ее, словно лепестки лотоса, заключая в свои объятия и унося в волшебную страну грез.

Именно в невозможности забыться был весь ужас пребывания в крохотной каморке. Больше всего она страдала от того, что вынуждена постоянно быть рядом с самой собой, рядом с Иден. Днем и ночью слышать ее рыдания, чувствовать запах ее немытой плоти, видеть ее самоуничижение.

И именно поэтому она постоянно мечтала о дозе. Только доза могла помочь ей избавиться от Иден.

Она являлась узницей даже не маленькой каменной клетушки, а собственного черепа. И бледные, цвета слоновой кости виски, были ее стенами.

Но куда она уносилась, когда парила на крыльях героинового кайфа? Прежде этот вопрос никогда не приходил ей в голову. Наверное, невозможно описать тот мир, в котором она оказалась. Этот мир был где-то далеко-далеко… и давным-давно…

Мир, в котором не было места ни мирской суете, ни боли, ни страданиям.

Иден отложила книгу и закрыла глаза. Ей хотелось, чтобы пришел Джоул и обнял ее. Она мысленно представила себе его лицо. Интересно, чем он занимался, когда уходил от нее? У него были сильные, загрубевшие руки. Может, он работал в каменоломне или где-нибудь на стройке?

Она часто задумывалась о его жизни. Какой он там, среди людей? Что делает? Сидит в одиночку в какой-нибудь забегаловке и пьет пиво? Или просто ждет свои десять миллионов долларов?

Можно сказать, Джоул стал своеобразным центром ее жизни. Едва ли этому стоило удивляться.

Иден даже начала скучать без него.

Интересно, а он без нее скучает?


Когда Джоул пришел снова, он принес с собой маленькую вазочку с яркими алыми цветами. Иден была в восторге.

– Маки!

– Маки, которые растут в пустыне. Они долго не простоят.

– Изумительные! – Она прикоснулась к цветам губами. – Такие бархатистые. Такие красные.

– Я подумал, они могли бы несколько скрасить обстановку этого помещения.

– Куда же мне их поставить? – Иден накрыла горшок крышкой и сверху поставила на нее вазу. – Вот.

Они улыбнулись друг другу. Джоул взял в руки книгу.

– Ну как, прочитала?

– Да, почти.

– И?

Она пожала плечами. Ей не хотелось признаваться, что книга буквально потрясла ее.

– Написана весьма правдиво. Но моя жизнь была несколько иной. Здесь рассказывается о деградации, безысходности, отчаянии… у меня же всегда были деньги, чтобы избежать этого.

– А как насчет твоего приятеля, торговца наркотиками?

– Расти? – Она улыбнулась. – Расти ограждал меня от контактов с другими наркоманами. Он как бы стоял между мной и внешним миром.

– Потому что не желал, чтобы ты увидела, какой тебя ожидает конец.

Она обвела взглядом его высокую широкоплечую фигуру.

– Расти просто старался защитить меня. Он заботился обо мне.

– Как фермер, откармливающий свинью, перед тем как ее зарезать.

Ее улыбка погасла.

– Ты говоришь, как моя мать. Расти не позволял мне опускаться. Я никогда не была похожа на всех этих несчастных наркоманов, бесцельно слоняющихся в парках, не зная, куда податься и чем заняться. Он оберегал меня.

– И что ты сделала, когда его не стало?

– Ну… я подалась к Гнилому. Он был моим знакомым. Приторговывал наркотой. Мы с ним на пару ширялись.

– Тоже наркоман?

Она медленно кивнула.

– Ага. Там все наркоманы. У Гнилого я насмотрелась мерзостей. Помню, однажды он неудачно укололся – вены-то у него черт знает на что похожи… Так вот, он ширнулся, а когда вынул иглу, из вены стала сочиться кровь, и у него под кожей образовался целый пузырь. Тогда Гнилой проткнул его иглой, отсосал кровь в шприц и выдавил ее в столовую ложку. Затем стал вылавливать из этого месива комки свернувшейся крови, собираясь остальное снова впрыснуть в вену. Меня чуть не стошнило. Я даже отвернулась. – Иден села обратно на кровать. – А в другой раз, помню, мы с ним отвозили в больницу одну наркоманку. У нее была передозировка. Начались глюки. Уже в больнице она впала в кому. Никогда не забуду лиц врачей. То, как они смотрели на нас. Как на говно собачье. А на следующее утро она умерла, и мы просто свалили оттуда… Оставили ее тело, а сами свалили.

На лице Джоула появилась гримаса отвращения.

– И даже тогда ты все еще не понимала, куда катишься?

Иден на минуту задумалась.

– Как-то раз, – медленно заговорила она, – я искала иглу среди кучи всякого барахла… Наконец нашла, вставила в шприц… И вдруг испугалась. Но не того, что игла могла быть грязной. Я испугалась, что она засорилась. Я сидела в нерешительности, а в голову лезли разные мысли. Я спрашивала себя…

– О чем?

– Я спрашивала себя, во что же я превращаюсь.

– И?

– Да поздно уже было. Я уже окончательно втянулась.

Джоул сел рядом с Иден и пристально посмотрел ей в глаза.

– Нет, Иден, не поздно. Ты уже больше не наркоманка.

– Я всегда буду наркоманкой.

– Нет. Тебе удалось избавиться от героина. Разве ты не прочитала книгу? Все уже кончилось.

– Это никогда не кончится.

– Не для того ты родилась, чтобы загубить свою жизнь героином, – резко сказал он. – Я много повидал наркоманов, Иден. Во Вьетнаме… да и в других местах. Но все они, прежде чем начать колоться, стали калеками. И не будь наркотиков, они начали бы пить. Ты ведь не такая.

– Откуда тебе известно, какая я? – устало проговорила она. – У меня это врожденное. Наследственное. Ты же знаешь, мой отец тоже употребляет наркотики.

– Да это оттого, что он торгует кокаином, – раздраженно сказал Джоул. – При чем здесь наследственность?

Он не торгует кокаином. Он просто нюхает его. Иден увидела, как удивленно уставились на нее черные глаза.

– Твой отец один из самых крупных наркодельцов Лос-Анджелеса.

– Чушь все это!

– Он в течение пятнадцати лет возил кокаин из Колумбии, Иден. Ты что, думаешь, твой папаша стал миллионером, торгуя бананами и папайей?

Она почувствовала, как у нее начинает холодеть сердце.

– Господи…

– Неужели ты не знала?! – недоверчиво воскликнул Джоул. – Неужели ты ни о чем даже не догадывалась?

– Нет! Ты сам-то откуда узнал?

– Это было не трудно. Твой отец поставлял лучший кокаин в городе. Он этим прославился.

– Господи, – снова прошептала Иден, чувствуя подступающую к горлу тошноту. У нее внутри что-то сжалось. – Но моя мать к этому не имела никакого отношения. Я уверена, она ничего не знала.

– Да ну? – с иронией в голосе произнес он.

– Да! – Иден как-то вся поникла, ее лицо сделалось серым.

– Может быть, это и так, – хрипло сказал Джоул. – Я думал, тебе все известно… Мне не следовало заводить этот разговор.

Иден с минуту молчала.

– Я никогда не хотела взглянуть правде в глаза, – пробормотала она. – Но где-то в глубине души я, конечно, знала… Всегда знала.

– Ты ни в чем не виновата. И к наркотикам ты пристрастилась не из-за какой-то там дурной наследственности. – Джоул посмотрел ей в лицо. Она явно не слушала его. Он поднялся. – За подносом я заскочу попозже.

Дверь за ним закрылась.

Иден осталась неподвижно сидеть, уставившись невидящим взглядом в стену, подавленная и опустошенная.


Ей снова снилось, что она закована в цепи, тяжелые, холодные, не позволяющие пошевелить ни рукой, ни ногой.

Мама и папа находятся рядом. Но они не видят ее. И не слышат, что она зовет их.

Они ссорятся. Лицо мамы бледное и напряженное, и Иден знает, что между родителями происходит один из самых ужасных скандалов. Папа выкрикивает страшные, отвратительные слова. Отвратительные слова про маму.

Иден хочет заткнуть уши, но цепи крепко держат ее руки.

Наконец папа замечает ее. Он похож на пьяного. Он начинает кричать на дочь. А между ног у него угрожающе торчит его вставший член.

Но не это заставляет ее завизжать. А то, что он говорит. Его губы шевелятся, и с них слетают омерзительные слова. Бессмысленные, бредовые, злые. От них начинают рушиться стены и потолок. И ей некуда спрятаться. И дом разваливается.

Иден визжит все громче и громче, стараясь заглушить слова отца, чтобы остановить разрушение дома и не дать его обломкам раздавить их всех. Она точно знает, что, если сможет перекричать папу, они спасутся, и кричит изо всех сил – так, что в груди становится нестерпимо больно и уши глохнут от этого крика…

Иден проснулась вся в холодном поту, с удивлением обнаружив, что находится в объятиях Джоула. Она чувствовала, как напряжены его сильные руки.

– Я что, кричала? – задыхаясь, пробормотала девушка.

– Нет. Просто ты металась.

– Мне приснился кошмар. Про отца. – Она уткнулась лицом в его грудь. Ее била безудержная дрожь. – О Господи. Я почему-то никак не могу по-настоящему закричать, когда мне снится этот сон. Если бы мне удалось это сделать, кошмар бы кончился…

– Успокойся. Это ведь только сон.

– Но он постоянно преследует меня. Всю жизнь. Это невыносимо.

Она отстранилась от Джоула. В груди гулко стучало сердце. Он обеспокоенно посмотрел ей в глаза.

– Ты слишком напугана. Тебя всю трясет. Пожалуйста, успокойся.

Иден сделала глубокий вдох.

– Все. Мне уже лучше. Я рада, что ты сейчас здесь. – Она стянула с себя мокрую от пота футболку, швырнула ее в угол и легла на спину, подложив под голову руки. – В чем дело? – спросила Иден, заметив, как изменилось его лицо.

– Надень чистую рубашку.

– Хорошо, только немного просохну. Я что, смущаю тебя? – Она взглянула на свои маленькие груди с заострившимися сосками. – Ты же уже видел меня голой.

– Ты слишком… – раздраженно начал Джоул.

– Слишком что?

Слишком… незащищенная. Неужели тебе никогда не говорили, что надо быть более осторожной, более осмотрительной?

– Что-то не припомню такого.

– Ты идешь по жизни, как несмышленый ребенок, который не знает, что пчела может ужалить, а горящая спичка обжечь палец… Тебе кажется, что твоей безопасности ничто не угрожает, что все вокруг открыто тебе навстречу.

– И все это ты говоришь только потому, что я сняла футболку?

– Да не только! Ты постоянно напрашиваешься на неприятности!

– Вот уж не думала, что вид моих голых сисек может разжечь в тебе желание изнасиловать меня, – криво усмехнулась Иден. – Не больно-то они соблазнительные.

– Хоть ты и… – Джоул прикусил язык. Их глаза встретились.

– Если бы ты хотел меня изнасиловать, ты бы давно уже мог сделать это. Да я сама тебе себя предлагала… – Тем не менее она все же прикрыла груди руками. – Извини.

– Тебе нужен человек, который бы оберегал тебя от невзгод, охранял…

Иден улыбнулась.

– Вот ты меня и охраняешь. – Она протянула руку, взяла чистую футболку и через голову надела ее. – Ну, так лучше?

Он кивнул. И только сейчас Иден заметила у него в руке повязку для глаз.

– А это зачем?

Она увидела, как чуть приподнялся и опустился его кадык, когда он в нерешительности проглотил слюну.

– Как ты посмотришь на то, чтобы немного размяться?

Иден вытаращила глаза.

– Что значит «размяться»?

– Ну, прогуляться.

Она не поверила собственным ушам.

– Ты хочешь сказать – выйти? Выйти из дома?

Джоул снова кивнул.

– Только я должен быть уверен, что могу доверять тебе.

– Конечно можешь! – не колеблясь, воскликнула Иден. – Я сделаю все, что ты мне прикажешь, Джоул. Все, что угодно.

– Я должен буду надеть на тебя наручники и эту повязку. И ты не будешь пытаться сорвать ее до тех пор, пока я не разрешу тебе сделать это.

– Обещаю!

– Я положу тебя в багажное отделение пикапа и отвезу в то место, где ты сможешь спокойно погулять. Поняла?

Не в силах произнести от волнения ни слова, Иден энергично закивала.

Джоул протянул ей повязку.

– Что ж, тогда пошли.


Ехать было неудобно и даже мучительно больно. Оказавшись в пикапе, Иден снова вспомнила о том вечере, когда он похитил се, когда она в последний раз видела мир. Стояла ужасная жара, пыль мешала дышать.

Но все это не имело значения. От мысли о скорой прогулке на открытом воздухе, под благословенными лучами солнца у нее начинала кружиться голова.

Наконец тряска прекратилась, мотор заглох.

Джоул раскрыл заднюю дверь пикапа и помог ей выбраться наружу. Она почувствовала, как в лицо ударил горячий ветер, словно дыхание огромного костра.

Он снял с нее наручники и предупредил:

– Повязку пока не трогай. Нам надо еще немного пройти.

Он взял ее за руку. Иден изо всех сил вцепилась в него.

– Джоул, мне страшно…

– Не надо бояться. Просто иди рядом со мной. Повиснув на его руке, она нетвердой походкой пошла вперед. Под ногами была неровная почва, тело окутывал раскаленный воздух пустыни Порывистый ветер трепал волосы, завывая в ветвях изнывающей от жары растительности. Бившая в лицо пыль вызывала кашель. Один раз Иден обо что-то споткнулась и стала падать, но Джоул подхватил ее и поставил на ноги. И вот они остановились.

– Пришли, – сказал он, отпуская ее руку. Она почувствовала, как его пальцы развязывают повязку, и закрыла глаза, но от ударившего в опущенные веки солнца все вокруг сделалось ярко-алым. Иден прикрыла глаза ладонью и испуганно вскрикнула.

– Тебе потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к свету, – совсем рядом раздался его голос.

Она медленно опустила руку. И открыла глаза.

Глава тринадцатая

ШОН

Май, 1938

Барселона


Она почувствовала, что он гладит ее волосы. Наверное, это ей снится. Затем она услышала его голос.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

Ее сердце невыносимо заныло, словно что-то сдавило его.

– Шон!

Шон стоял возле кровати на коленях, как будто приготовился к молитве. Он обнял се и крепко прижал к себе. Давясь слезами, Мерседес припала к нему.

– О, Шон. Слава Богу, ты вернулся.

Он стал целовать ее – в губы, в глаза, во вздрагивающую от рыданий шею. Его щеки покрывала колючая щетина, и от него исходил едкий запах пота.

– Иди же ко мне, – сдавленным от волнения голосом проговорила Мерседес.

Он разделся и лег в постель. Она жадно впилась в губы Шона, изо всех сил пытаясь затащить его на себя. Потом, в другой раз, они будут заниматься любовью не спеша, с чувством, с эротизмом. Сейчас же они просто отчаянно нуждались в самом обыкновенном сексе, лишенном каких бы то ни было изысков и фантазий.

Шон грубо навалился на нее сверху. Раздвинув ноги, Мерседес обхватила его ими, затем просунула вниз руку и помогла ему ввести ставший от неутоленной страсти твердым, как камень, член. Шон застонал. И, пока он входил в нее, она пожирала глазами его мужественное лицо с затуманившимся взором.

– О Господи, – прошептал он, и Мерседес почувствовала, как заполняет ее его плоть.

Движения Шона становились все более резкими, неистовыми, исступленными; он вбивался в нее с какой-то безумной ожесточенностью. Пожалуй, в таком сексе было больше боли, чем наслаждения. Но никто из них наслаждения и не искал. Их стройные тела жаждали совсем другого – они стремились убежать от одиночества, от смерти.

Они кончили одновременно, сотрясаясь в безудержных конвульсиях оргазма, стискивая друг друга в жарких объятиях, повторяя, словно в бреду, слова любви.

А потом она заплакала, и Шон ласково успокаивал ее, пока не сказалась наконец страшная усталость последних дней и, тяжело рухнув рядом с Мерседес, он заснул мертвым сном.


Она взяла в больнице выходной, и по настоянию Шона они отправились в Сан-Люк навестить ее родителей.

Была середина мая. Все вокруг утопало в зелени. Истосковавшийся по природе взгляд Мерседес любовался серебристым блеском листвы оливковых деревьев, пушистыми кронами сосен, золотистой рябью пшеничных полей.

В деревню они приехали около полудня Шон остановил громыхающий мотоцикл на центральной площади, чтобы получше рассмотреть украшенное трепещущими на ветру флагами здание местной администрации, напротив которого стояла небольшая церквушка с выбитыми окнами и настежь распахнутой дверью, с немым укором взиравшая на происходящее. Службы не проводились в ней с лета 1936 года, а ее помещение использовалось как склад инвентаря сельскохозяйственного кооператива.

Высоко на холме виднелся силуэт разрушенного женского монастыря.

Мерседес указала Шону дорогу к кузнице, и они покатили вниз по узенькой пыльной улице, утонув в отражающемся от каменных стен грохоте мотоцикла.

Подъехав к кузнице, Шон заглушил мотор, и над деревней повисла звенящая тишина. Он принялся с интересом рассматривать старинные постройки. Ведущая в кузницу дверь была закрыта на висячий замок. Перед ней стоял пестрый ряд горшков с геранью и папоротниками. Неподалеку пурпурными цветами пылали бугенвиллеи. Если не считать нескольких деловито копошащихся в земле кур, улица была абсолютно пуста.

– Так вот, значит, где ты выросла? – задумчиво произнес Шон.

Мерседес кивнула.

– Вон там кузница. В этом доме я и родилась.

– Он словно игрушка.

– Правда?

– Просто очаровательный. В жизни не видал ничего подобного.

Она засмеялась и подошла к нему. Американец нежно обнял ее и поцеловал.

Мерседес страшно скучала без него, ее сердце буквально разрывалось от безысходной тоски, и, прижавшись к своему возлюбленному перед домом, в котором родилась, она с особой остротой ощутила, сколь велико ее чувство к нему.

Открылась дверь, и на пороге появилась Кончита. Она стояла и молча смотрела на них, пока они наконец не заметили ее. Мерседес бросилась к матери. Ни слова не говоря, они крепко обнялись. Шон нерешительно приблизился к ним.

– Мама, – едва дыша, проговорила Мерседес, – это Шон.

Кончита пожала молодому человеку руку.

– Здравствуйте, Шон. Рада с вами познакомиться. Он уставился на женщину, словно завороженный взглядом ее умных зеленых глаз. У Кончиты было правильное овальное лицо – как у дочери – с безупречно гладкой кожей, которое буквально светилось добротой. Черные волосы на висках уже тронула седина. Шон наклонился и поцеловал ее в обе щеки.

– Я тоже рад с вами познакомиться, – сказал он. Наконец у нее на губах заиграла чуть заметная улыбка.

– Так что ж мы стоим? Прошу вас, входите. – Кончита повернулась к Мерседес. – Твой отец вернется к обеду. По крайней мере, я на это надеюсь. В последнее время он так занят, просто из кожи вон лезет – Она стала подниматься наверх.

Одного взгляда на молодых ей было достаточно, чтобы понять, что они любят друг друга, что Мерседес действительно нашла своего мужчину «Он такой красивый, – думала Кончита. – И Бог свидетель, как же она любит его! Ишь, какое у нее блаженное лицо!»

Мерседес взяла Шона за руку и повела его по дому. Он с тихим восторгом глазел на белоснежные стены, терракотовые полы, низкие сводчатые потолки и маленькие опрятно убранные комнатки с незамысловатой обстановкой. Везде царили чистота и порядок.

Они вошли в скромную спаленку Мерседес, в которой стояла ее узкая кровать, и Шон почувствовал, как с новой силой сжалось от любви его сердце.

Он был отчаянно влюблен в эту странную, обладающую какой-то магической силой девушку. Она полностью завладела и его телом, и его душой. Он стал ее пленником. И, хотя сначала именно Шон покорил эту прекрасную каталонку, теперь он сам целиком и полностью принадлежал ей. И не важно, сколько женщин повидал он на своем веку – а повидал он их немало, – Мерседес стала для него единственной и самой желанной. Каждая минута, проведенная с ней наедине, лишь усиливала его ощущение, что он все больше оказывается во власти ее колдовских чар.

Меньше всего на свете Шон ожидал найти в Испании страстную любовь. Он ехал сюда с намерением воевать за правое дело, но теперь все чаще и чаще его посещала мысль, что истинной причиной его приезда в Испанию было найти Мерседес. Найти свою любовь.

Шон чувствовал, что какая-то невидимая нить связывает его с этой девушкой, этой любовью, этой девичьей спаленкой.

Франческ вернулся из Жероны в два часа дня. Он вошел в дом, тяжело опираясь на свои костыли. Шон увидел перед собой мужчину средних лет с буйной бородой и пронзительно-синими глазами. Выше пояса его фигура казалась великолепной, но ниже это был убогий калека. В нем сразу чувствовались железный характер и непреклонная целеустремленность.

Они крепко, по-мужски, пожали друг другу руки и сели к столу, где их ждал жареный барашек – лакомство, о котором в последние несколько месяцев оба могли только мечтать.


После обеда Мерседес и Шон пошли прогуляться. Из окошка кухни вслед им смотрела Кончита. Она обернулась к все еще сидящему за столом Франческу.

– Ну, что скажешь?

Франческ расправил уставшие плечи.

– Хороший парень. И с характером. Не боится говорить, что думает.

Кончита улыбнулась.

– В его возрасте и ты был таким же.

– А сейчас?

– Сейчас тоже хоть куда. Только потише стал. Не такой задиристый. – Она обняла мужа за могучие плечи. – Они влюблены друг в друга.

– Да. Это очевидно.

– Она его обожает.

Большой шероховатой ладонью Франческ погладил ее руку.

– Наверняка.

– Когда закончится война, он должен будет вернуться в Америку. И ее заберет с собой, – тихо сказала Кончита, глядя на мужа затуманившимся от слез взором.

Извилистая дорога вела через дубовую рощу и просторное поле в соседнюю деревню. Мерседес неумышленно выбрала ее и только потом вдруг поняла, что именно этой дорогой шли они с Матильдой летом 1936 года – за неделю до того как оборвалась жизнь несчастной монашки.

Шон обнимал ее за талию. Он был в восторге.

– Красота-то какая! – восхищался американец. – Потрясающий вид. Не помню, когда последний раз мне доводилось вот так, просто, любоваться природой, не опасаясь, что за ближайшим кустом прячется фашист или из-за облаков вынырнет бомбардировщик.

Стоявшие вдали кипарисы, казалось, плыли в дневном мареве. Скоро начнут золотиться пастбища, а пока, среди зеленой травы, словно огненные ручейки бежали полоски цветущих маков, время от времени разливавшиеся в широкие кроваво-красные озера.

– Боже, до чего же здорово. Ты только посмотри, какие маки! Когда кончится эта проклятая война, Мерче, мы с тобой поселимся где-нибудь в лесу. Купим себе ферму и всю оставшуюся жизнь проведем рядом с природой. – Шон обнял ее и поцеловал. – Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что ты родилась и выросла среди такой красоты.

Вскоре они подошли к крестьянскому двору, где Мерседес и Матильда когда-то пили из колодца. Навстречу им с лаем выбежала ободранная собачонка. Но на этот раз из дома никто не показался. Должно быть, хозяева предпочитали лишний раз не высовываться. Шон поднял из колодца полное ведро и стал пить.

– Попей, – предложил он, задохнувшись от ледяной воды. – Чудо что за вкус!

Мерседес покачала головой. Не доходя до дубовой рощицы, в которой Матильда плела для нее венок, она остановилась.

– Я устала, – объяснила Мерседес Шону. – Давай отдохнем.

Она села на обочине дороги. Шон устроился рядом и, коснувшись рукой ее волос, озабоченно спросил:

– Что с тобой? О чем ты задумалась?

– Шон… – неуверенно начала Мерседес, – тебе когда-нибудь приходилось совершать подлость? Ну, например, убивать женщину или кого-то совершенно беспомощного?

Он с минуту молчал, потом сказал:

– Нет. Но мне случалось стоять и смотреть, как другие делают это. И я считаю, что поэтому на мне лежит не меньшая вина, чем на тех людях, кто непосредственно совершал убийства. Вина, которую я никогда не смогу искупить.

Она задумчиво уставилась в землю.

– В Гранадосе… я застрелила человека. Пленного. Он был ранен, а его хотели до смерти забить ногами. Тогда я вытащила свой револьвер и выстрелила ему в голову…

– О Господи, – прошептал Шон. – Ты мне раньше об этом не говорила.

– Я просто нажала на курок – и его не стало. И теперь меня постоянно преследует этот кошмар. – Она прижалась к нему. – Я всегда буду чувствовать себя виноватой. Как и ты.

– Мне казалось, я тебя знаю. – Шон как-то странно посмотрел на нее. – А выходит – нет. И думаю, так никогда и не узнаю до конца.

– Я и сама себя не знаю, – печально усмехнулась Мерседес. – До войны я считала, что знаю, кто я есть. Я тогда была совсем девчонкой. Боже мой… А сейчас… Я чувствую себя какой-то потерянной. Словно большая часть меня канула в бездну. И исчезла без следа. Я уже не знаю, кто я, Шон.

– О, Мерседес…

– Только с тобой… – Она взяла его за руку. – Только с тобой я вновь обрела себя. Как будто тебе удалось склеить мою разбитую на куски жизнь. В ту ночь, когда ты уехал на фронт, мне стало ясно, что я есть без тебя. Дерево без листвы. Птица без крыльев. Не покидай меня больше, Шон. Моя душа принадлежит тебе. Не отнимай у меня душу.

Почувствовав, как невыносимо заныло сердце, он привлек ее к себе и крепко стиснул в объятиях.

Август, 1938

Майорка – Севилья


Джерард Массагуэр взял принесенный стюардом бокал с шампанским и устремил взгляд в иллюминатор на синеющую внизу безбрежную гладь Средиземного моря. Он находился на борту великолепно оснащенного высокоскоростного гидросамолета. Они вылетели из Рима на рассвете, тремя часами позже дозаправились на Майорке и к обеду должны были совершить посадку в Севилье. Любезно предоставленный Франко военно-воздушными силами гитлеровской Германии, этот самолет идеально подходил для быстрых сообщений между городами Средиземноморского побережья.

Сегодня его пассажирами были только Джерард и Лизль Бауэр, если не считать стюарда и трех членов экипажа.

Джерард задумчиво потягивал игристое вино – испанское cava, которое было лучше, чем итальянское spumante, но с настоящим французским шампанским, разумеется, не шло ни в какое сравнение. Однако на высоте пятнадцати тысяч футов и его было приятно выпить.

Массагуэр бросил взгляд на Лизль, свою молоденькую секретаршу, мирно спавшую в соседнем кресле и совершенно не интересовавшуюся ни шампанским, ни синеющим внизу морем. Она была уроженкой Берлина и прекрасно владела несколькими иностранными языками. Джерарду ее рекомендовал Йоханнес Бернхардт, влиятельный нацистский промышленник.

Золотистые волосы немки рассыпались по плечам строгого, сшитого по индивидуальному заказу черного костюма. Ее рот выглядел несколько помятым, веки припухли. Должно быть, прошлой ночью Джерард ее вконец измотал. Она, казалось, не переставала изумляться сексуальной изобретательности своего шефа, однако с готовностью выполняла все его прихоти. Он улыбнулся. Ему было приятно осознавать, что в свои почти сорок лет он все еще способен так измочалить двадцатидвухлетнюю девчонку.

Его поездка в Италию оказалась успешной со всех точек зрения. Беседа с Муссолини прошла прекрасно.

Джерард вызвал стюарда и попросил еще бокал шампанского. Он почувствовал, что в нем просыпается голод.

– У вас есть что-нибудь из еды?

– Жареные куропатки, сеньор Массагуэр. И еще икра. А также холодное консоме.

– Принесите куропатку. И хлеба побольше.

– Хорошо, сеньор.

Джерард вытянул ноги и поправил накинутое на плечи дорогое пальто из верблюжьей шерсти – подарок Чиано, зятя Муссолини. Это пальто идеально подходило для полета на самолете, так как на такой высоте в салоне было довольно прохладно. Погода стояла чудесная, и гидроплан летел уверенно и ровно.

Война близилась к концу, что было весьма печально, ибо чем дольше она продолжалась бы, тем богаче становился бы Джерард Массагуэр.

Однако и сейчас уже он был очень богатым человеком. И, коль скоро война закончится, для него начнется новая игра, игра во власть, власть, за которую они дрались. Придет время, и он займет свое место в правительстве. Получит министерский портфель, что даст ему одновременно и политический вес, и материальные выгоды.

Может быть, станет министром финансов. Или, скажем, министром иностранных дел. Он был еще молод, и его ждала долгая блестящая карьера. Джерард почувствовал приятное, почти сексуальное томление. Он взглянул на сидящую рядом девушку и подумал, что, возможно, она была бы не прочь заняться любовью прямо на борту самолета.

Стюард принес заказ, и Джерард принялся за куропатку. Он уже устал от Севильи с ее жарким климатом. Ему до смерти надоели назойливые ритмы фламенко и оглушительная дробь каблуков исполнителей sevillanas.[11] Его тянуло к прохладным зимам и буйной зелени Каталонии. Его тянуло к Мерседес.

Проснулась Лизль. Заспанными глазами она посмотрела на Джерарда. Он оторвал от куропатки кусочек, положил его на хлеб и сунул ей в рот.

– Привет, соня, – сказал Массагуэр. – Ты спишь с тех пор, как мы вылетели с Майорки.

Она проглотила пищу.

– Я очень устала.

– Тебе пришлось изрядно потрудиться.

– Должно быть, я ужасно выгляжу.

Немка стала красить губы и пудриться. Запах косметики всегда заводил Джерарда. В ярком свете, проникавшем в салон через иллюминаторы, ее кожа казалась гладкой, как дрезденский фарфор. Эта девушка была замечательно красива, просто находка. Она обладала безупречным телом. И Джерард это знал, так как изучил его до мельчайших подробностей.

Он приказал стюарду убрать поднос и, когда тот ушел, достал кашемировый плед и накрыл им свои и ее колени.

– Спасибо, – улыбнулась Лизль. – Я немного замерзла.

– Я тебя согрею. – Он просунул под плед руку и погладил ее теплую ляжку в шелковом чулке.

– Ach, du! – Она огляделась по сторонам. – Нас могут увидеть!

– Никому это не интересно, – промурлыкал Массагуэр.

– Джерард, не надо!

– Тс-с. – Его пальцы поползли вверх, добрались до атласных трусиков, сдвинули в сторону тонкую ткань и протиснулись в ее горячее и влажное влагалище. – О-о… Liebchen, – прошептала Лизль. Его ласки были напористыми, грубыми. Она застонала. А через минуту немка уже перестала бояться, что их кто-нибудь увидит, чуть сползла в кресле и раздвинула ноги. Ее губы приоткрылись, на щеках заиграл румянец.

Из-под тяжелых век Джерард следил за ее лицом, видя, как, несмотря на холодный воздух в салоне, у нее на лбу выступили капельки пота. Свободной рукой он расстегнул ширинку и высвободил свой член. Затем притянул к себе руку Лизль. Ее пальцы с готовностью стиснули его твердеющую плоть.

Когда на горизонте появился берег Испании, гидроплан сделал плавный вираж и взял курс на Севилью.


Мариса встречала его в аэропорту. На стоянке ожидал личный автомобиль с шофером. Ее лицо было бледным как полотно. Как только Джерард увидел жену, он понял, что произошло что-то страшное.

Она побежала ему навстречу. Джерард, оставив позади Лизль, поспешил к ней и, взяв ее за локоть, зло спросил:

– В чем дело?

– Наш Альфонсо, – задыхаясь от волнения, сказала она по-итальянски. – Он очень болен. Вчера ему стало совсем плохо. О, Джерард, Джерард…

Он с силой сжал ее руку.

– Что значит, болен?

– Доктора говорят, что у него воспаление мозга. – Глаза Марисы наполнились слезами. – Он может умереть…

– Где он?

– В больнице. Под персональным присмотром Алонсо Гузмана. Пойдем же, Джерард. Надо спешить.

Он резко обернулся к Лизль.

– Вам придется воспользоваться служебным автомобилем, фройлен Бауэр, – сказал он ей. – Передайте мои извинения господину министру. Отчет о поездке я напишу позже. Объясните ему ситуацию. И проследите, чтобы мой багаж доставили домой.

– Хорошо, сеньор Массагуэр, – послушно кивнула она.

Джерард и Мариса поспешили к ожидавшему их лимузину. В мчавшейся на полной скорости машине он молча слушал сбивчивый рассказ жены.

Мальчик заболел вскоре после отъезда Джерарда в Рим. Его знобило, он жаловался на головную боль. Мариса уложила сынишку в постель. Приехавший доктор сказал, чтобы она не волновалась. Но болезнь прогрессировала с угрожающей быстротой. Альфонсо начал плакать от боли, несколько раз его вырвало, он совершенно не выносил света и шума. А потом потерял сознание. Вне себя от ужаса, Мариса отвезла его в больницу, где и услышала впервые этот страшный диагноз – «воспаление мозга».

Врачи сделали ему спинномозговую пункцию, но это не помогло.

– Он по-прежнему без сознания. Я приехала за тобой прямо из госпиталя, – вытирая носовым платком слезы, проговорила Мариса. От красоты этой женщины не осталось и следа. Ее била неудержимая дрожь. – Он ничего не видит, ничего не слышит. Он умрет!

– Нет, не умрет, – мрачно сказал Джерард. Стараясь успокоить жену, он погладил ее по коротким светлым волосам. Но на сердце у него было невыносимо тяжело.

Ребенок находился в изоляторе на третьем этаже больницы. Лечащий врач мальчика, ни слова не говоря, провел их в палату.

Альфонсо неподвижно лежал на боку. Припухшие глаза были закрыты.

Джерард понял, что его сын умирает. Потрясенный, он схватился за железную спинку кровати, чтобы не упасть, и спросил:

– Это менингит?

– Это менингококковая инфекция, – проговорил доктор. – Очень тяжелая форма заболевания. Анализ взятой нами спинномозговой жидкости подтвердил этот диагноз.

– Он будет жить?

Доктор накрыл ребенка одеялом и жестом пригласил их пройти вместе с ним в другое помещение. Мариса беспомощно плакала, и Джерарду пришлось поддерживать ее. Доктор провел их в кабинет, куда вскоре пришел знаменитый на всю страну педиатр Алонсо Гузман.

С печальным видом Гузман усадил их в кресла.

– Это чрезвычайно опасная болезнь, – без предисловий заявил он. – Шансов выжить у мальчика крайне мало.

– Но все-таки шансы есть! – воскликнула Мариса, лихорадочно переводя взгляд с одного доктора на другого.

– Надежда умирает последней, – уклончиво ответил Гузман.

– Тогда спасите же его! Ради Бога, спасите его!

– Надежда всегда есть. Но в данном случае – и мой коллега может подтвердить вам это – наша надежда сведена до минимума этиологией заболевания.

– Пожалуйста, поясните, – скрипучим голосом попросил Джерард.

– У вашего сына воспаление оболочек головного и спинного мозга, – заговорил другой доктор. – Что ведет к значительному увеличению вырабатываемой мозговой жидкости, в результате чего резко повышается давление. А это практически всегда заканчивается летальным исходом. Но, даже если врачам удается спасти жизнь больного, он все равно уже не может остаться полностью нормальным человеком.

– В чем это выражается?

– В психическом расстройстве. Иногда в сочетании с потерей зрения.

Мариса издала отчаянный, почти животный, вопль и медленно сползла с кресла на пол. Доктор бросился к ней и с озабоченным видом принялся приводить ее в чувство.

Джерард сидел, словно парализованный. Он хотел было помочь жене, но его тело, казалось, налилось свинцом. В ушах стоял невыносимый гул.

Он провел ладонью по лицу и ощутил кисловатый запах Лизль, исходящий от его пальцев.

Доктору наконец-то удалось поднять Марису на ноги. Он с тревогой посмотрел на Джерарда и Гузмана и сказал:

– Я отведу сеньору Массагуэр в свой кабинет и дам ей что-нибудь успокаивающее.

Джерард молча кивнул. Доктор и Мариса вышли. В комнате повисла гнетущая тишина. Гузман вертел в руках карандаш и ждал, когда заговорит отец его пациента. Наконец Джерард взглянул на него из-под тяжелых век.

– Водянка головного мозга… ее можно хоть как-то облегчить?

– Да. А вот чего мы не можем сделать, так это должным образом справиться с инфекцией. У нас просто нет необходимых лекарств. – Он покашлял. – Считаю необходимым вам сообщить, что, по нашему мнению, мозг вашего мальчика уже претерпел значительные повреждения. Если бы его привезли к нам на день раньше, мы могли бы сделать для него гораздо больше. Видите ли, это заболевание протекает крайне быстро. – Он замолчал и пробежал глазами по великолепному костюму Массагуэра, затем его взгляд остановился на бриллиантовой заколке для галстука. – Разумеется, ваша жена здесь ни при чем. Она не могла этого знать. Я бы советовал вам ничего ей не говорить о нашей беседе.

Джерард почувствовал приступ ненависти к этому холеному, вежливому педиатру. Он стиснул зубы.

– Те осложнения, о которых вы упомянули… психическое расстройство и потеря зрения… Это… Это уже случилось с моим сыном?

Профессор, не колеблясь, кивнул.

– Почти наверняка.

Пальцы Джерарда с силой сжали подлокотники кресла.

– И вероятность ошибки вы исключаете?

– Другие специалисты тоже подтвердили этот диагноз. Вчера мальчика осматривал доктор Касарес, психиатр из Кордовы. Он проводил тесты на наличие рефлексов. Они полностью отсутствуют. Увы, все свидетельствует о том, что мозг вашего сына значительно поврежден.

– Другими словами, вместо головы у него теперь кочан капусты?

– Ну, если хотите, можно сказать и так.

– И он уже никогда не поправится?

– К сожалению, это так.

Джерард закрыл глаза. Когда он снова открыл их, комната показалась ему какой-то нереальной, ослепительно яркой.

– В таком случае я не желаю, чтобы вы спасали его жизнь, – словно во сне, услышал он собственный голос. Профессор Гузман молчал. – Не важно, что говорит его мать, – монотонно продолжал Джерард. – Скажите ей что угодно. Соврите что-нибудь. Но только не дайте ему выжить. Вам ясно?

– То есть вы официально предлагаете мне прекратить лечение вашего сына? – тщательно подбирая слова, спросил профессор.

– Понимайте это, как хотите.

– Понимать, как хочу, сеньор Массагуэр?

– Именно.

Педиатр задумчиво пригладил свою бородку.

– Извините, сеньор Массагуэр. Боюсь, я не совсем точно выразился. Вы просите меня…

Лицо сидящего напротив него человека исказилось злобой.

– Вы прекрасно понимаете, черт вас побери, Гузман, о чем я прошу! – Голос Джерарда сделался отвратительно скрипучим. Он гневно ударил кулаком по столу. – Вам известно, кто я такой. И не стройте из себя девицу, если не хотите, чтобы вам оторвали яйца и забили их в вашу дурацкую глотку!

Профессор побледнел. Джерард встал и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся и, ткнув в доктора своим толстым пальцем, сказал:

– Избавьте его от страданий. Вы меня слышите? Гузман молча кивнул. Джерард пошел за Марисой.

Он миновал палату Альфонсо, даже не заглянув внутрь и не замедлив шаг.


Ему вспомнилось детство. Когда он был еще совсем мальчишкой, перед их masia[12] росло огромное оливковое дерево, которое не подрезали, наверное, лет сто, и его толстые, кривые, сучковатые ветви затеняли фасад дома. Однажды отец приказал садовнику спилить самые большие ветки этого дерева.

Джерард стоял в сторонке и наблюдал, как пила вгрызается в белую плоть векового исполина, пока тяжелая ветвь не затрещала и не рухнула на землю со страшным грохотом, заставив его испуганно задрожать.

Сейчас он сам чувствовал себя, как то старое дерево. Как будто от него отрезали часть его живой плоти. Боли еще не было. Боль придет позже. А пока было только ощущение ужасной потери.

Мариса хотела остаться в больнице, но, как только морфий начал действовать, Джерард увез ее домой.

Теперь она в полузабытьи лежала в спальне и беззвучно плакала. Возле ее кровати сидела служанка.

Джерард уединился в кабинете и стал механически строчить отчет о своей поездке в Италию. Буквы сползали с кончика пера, словно муравьи, покрывая лист бумаги пустыми, ничего не значащими словами. А он все писал и писал, не останавливаясь и не задумываясь над содержанием документа.

Профессор Гузман позвонил через два часа.

– Несколько минут назад мальчик скончался, – печально сообщил педиатр. – Он не чувствовал боли. Позвольте выразить мои искренние соболезнования вам и сеньоре Массагуэр.

– Благодарю вас, – монотонным голосом произнес Джерард. – Вечером я приеду в больницу, чтобы отдать соответствующие распоряжения насчет тела. – Он положил трубку и медленно обвел взглядом свой кабинет – стоящие на полках книги в кожаных переплетах, висящие по стенам в рамках фотографии Франко, Муссолини, Гитлера, бесценные вазы из китайского фарфора… Антиквариат. Открытое окно. Шелестящие на ветру пальмы. Пустое небо.

С неожиданной резкой болью Джерард вдруг осознал, что все его существо теперь было обращено к Мерседес.

«Ну вот, – подумал он. – Вот у меня и остался только один ребенок».


Барселона


Поезд опаздывал. В бурлящей толпе вокзала она, наверное, была единственным человеком, который ниоткуда не приехал и никуда не уезжал. Людской поток обтекал ее, как воды реки лежащий на дне камень. От невыносимой жары воздух сделался густым и удушливым.

В это томительное лето 1938 года железные дороги оказались страшно перегруженными. Те, кто предвидел скорое окончание войны и имел средства, стали паковать пожитки и уезжать во Фракцию. Началось массовое бегство из Каталонии.

Глядя по сторонам, Мерседес тут и там видела многочисленные группы людей, целыми семьями покидающие страну, – мужчины, женщины, дети с трудом продвигались к платформам в сопровождении толкающих перед собой груженные багажом тележки носильщиков.

Из динамиков послышалось объявление, и Мерседес замерла, стараясь разобрать эхом разносящиеся над гудящей толпой слова. Диктор сообщал что-то о поезде из Таррагоны, однако то ли он говорил о прибытии поезда, то ли о его еще большей задержке, она так и не поняла. Окружавшая ее толпа устремилась куда-то влево.

– Что объявили? – спросила Мерседес стоящего неподалеку солдата.

– Поезд с фронта прибывает на четвертый путь, – ответил тот.

– Четвертый путь? – Она бросилась в том же направлении, в котором уже потекла людская река. Двигаться было трудно, со всех сторон ее толкали, давили, мешали ей пройти. «Если я опоздаю, – твердила себе Мерседес, – я его потеряю!»

С оглушительным грохотом поезд уже полз вдоль платформы. К стеклянному своду вокзала поднимались облака черного дыма и белые клубы пара. Из окон вагонов высовывались головы фронтовиков. На паровозе колыхались республиканские флаги.

Изо всех сил орудуя локтями, распихивая ногами чьи-то чемоданы и тюки, Мерседес прокладывала себе путь в толпе. Букет желтых ирисов, который она прижимала к груди, помялся, их лепестки осыпались. Она добралась до платформы как раз в тот момент, когда, протяжно завизжав тормозами, поезд остановился.

Из вагонов высыпали люди. Большинство приехавших были солдаты, одетые в летнюю военную форму – брюки цвета хаки и расстегнутые на груди рубашки всевозможных оттенков. Многие были ранены. Сквозь шум что-то орущих громкоговорителей Мерседес то и дело слышала крики женщин, дождавшихся своих мужей и женихов. Кругом объятия, поцелуи, слезы. Она забралась на скамейку и стала лихорадочно прочесывать взглядом волнующуюся толпу. Где же он? Да как же здесь можно кого-то найти в такой свалке?

И тут она увидела его. Он стоял на ступеньке вагона, шаря по лицам встречающих своими изумрудно-зелеными глазами. Господи, как он был красив! У Мерседес защемило сердце. Она принялась бешено махать букетом, теряя последние желтые лепестки. Наконец он заметил ее, и на его лице заиграла счастливая улыбка.

Не видя ничего вокруг, они бросились навстречу друг другу. Шон сгреб ее в охапку и крепко прижал к своей груди. Она разрыдалась, обливаясь слезами неподдельной радости.

– Шон, о, Шон! Боже, как я по тебе скучала!

Какое-то время Шон молча держал Мерседес в своих объятиях, затем стал покрывать ее лицо поцелуями. За прошедшие семь недель он похудел, но, как всегда, выглядел великолепно. Она изо всех сил вцепилась в его мускулистые руки, будто хотела убедиться, что это действительно был ее Шон, живой и невредимый. Он слегка отстранился и посмотрел ей в лицо.

– Ты восхитительна, – хрипловатым голосом проговорил американец. – Просто глазам своим не верю, что снова вижу тебя. А какие чудесные у тебя волосы!

Мерседес тряхнула головой, улыбаясь ему помутившимися от счастья глазами. Она отращивала волосы с тех пор, как они познакомились, так как Шон сказал, что ему не нравятся коротко остриженные женщины. Теперь ее блестящие черные локоны были уже длиной до плеч. Лицо девушки светилось радостью.

– Это тебе. – Мерседес протянула ему то, что осталось от букета ирисов. – Правда, они немного помялись… О, любовь моя, слава Богу, ты вернулся! На сколько дней тебя отпустили?

– На два.

– Всего на два дня! – Счастливая улыбка у нее на лице почти погасла.

– Да. Мне удалось вырваться с фронта только благодаря тому, что я сказал Листеру, что ты беременна. Через сорок восемь часов я снова должен быть в своем батальоне. – Он крепко поцеловал ее в губы. – Пойдем отсюда. Дай только захвачу вещмешок. – Шон побежал к вагону и через несколько секунд вернулся с рюкзаком за спиной и винтовкой на плече. Он схватил Мерседес за руку, и сквозь толпу народа они стали пробираться к выходу.

Выйдя из вокзала, Шон снова обнял ее. Он был поджарым и загорелым.

– Ты похудел, – сказала Мерседес, стараясь справиться с крайним разочарованием, которое она испытала, узнав, что его отпуск будет таким коротким.

– У меня весь жир вышел с потом. Я, наверное, воняю, как козел. Ты уж извини. Помыться было негде. – Вокзал находился в двух шагах от морского порта. Шон полной грудью вдохнул соленый воздух. – Господи, как же хорошо снова почувствовать запах моря! Знаешь, что самое страшное на войне! Вонища.

– Знаю, – улыбнулась она. – Когда придем домой, я первым делом отправлю тебя в ванную.

– Ты имеешь в виду, после того как…

– Я имею в виду, до того как…

Он ухмыльнулся и голодными глазами обвел ее стройную фигуру. На ней было новое желтое (в тон ирисам) платье с маленьким белым воротничком.

– Ты выглядишь потрясающе. Тебе сегодня надо быть в больнице?

– Нет. Я отпросилась. И на завтра тоже.

– Ты ангел! – счастливо воскликнул он, останавливая такси.

Пока они ехали к Мерседес, он не отрываясь смотрел на нее полными любви глазами. Они не были вместе с июня, и она с удивлением спрашивала себя, как ей удалось прожить без него все это время и как она переживет, когда он снова уедет.

– Ты учила язык? – спросил Шон по-английски.

– Каждый день, – тоже по-английски ответила она.

– Каждый день, – улыбаясь, повторил он, подражая ее мягкому произношению. По совету Шона Мерседес начала изучать английский еще весной. У нее обнаружились незаурядные способности к этому языку, и сейчас она могла уже довольно свободно читать английские газеты.

Дома Мерседес приготовила Шону ванну и, пока он нежился в ней, замочила для стирки его грязную одежду, из карманов которой вытащила горсть монет и несколько помятых дешевых сигарет. Она сварила ему кофе – не тот суррогат, что делают из жженых желудей, а настоящий бразильский, купленный ею на черном рынке по бешеной цене и сохраненный до его приезда.

Мерседес принесла кофе в ванную и стала следить, как изменяется выражение его лица, когда он сначала недоверчиво понюхал напиток, затем сделал маленький глоток.

– Как тебе это удалось? Ты что, продала собственную душу?

– Нет, кое-что более осязаемое, – улыбнулась она. – Кое-что мягкое, теплое и пушистое.

– Да знаешь, что я с тобой за это сделаю?! – с шутливой угрозой в голосе прорычал Шон.

– У тебя одни глупости на уме. Я продала одного из моих кроликов.

– Твоих что?

– В прошлом месяце мама привезла мне несколько крольчат из Сан-Люка. Они живут у меня на балконе. Хлопот с ними никаких – ведь капустные листья и траву нетрудно достать. А в наши дни они стоят уйму денег. Между прочим, на обед у нас будет рагу из кролика.

– И ты способна убить это прелестное мохнатое создание и съесть его?

Мерседес кивнула.

– Запросто. От длинных ушей до пушистого хвостика. Даже косточек не оставлю.

– Какой же ты прожорливый капиталист! – весело произнес Шон, затем, закрыв от наслаждения глаза, стал потягивать кофе.

Она взглянула на его обнаженное тело, лежащее в ванне, и почувствовала прилив непередаваемой радости от того, что этот мужчина принадлежит ей. У него была великолепная фигура, вот только исхудал он ужасно. Из-под загорелой кожи проступили ребра. Живот был твердым и плоским, как доска. На лице пролегли морщины усталости, под глазами обозначились темные круги. Губы казались сухими и потрескавшимися.

– Тяжело было? – тихо спросила Мерседес. Шон допил кофе и передал ей чашку.

– Да-а по-разному, – отмахнулся он.

Но по его внешнему виду она поняла, что ему пришлось хлебнуть немало.

– Говорят, наши войска провели успешную наступательную операцию. И еще говорят, что теперь победа близка как никогда.

– Да уж… Я тоже слышал эту болтовню. Та еще была операция… У тебя не найдется приличных сигарет?

– Я купила для тебя сигары. Но только не надо курить до обеда. Ты не хочешь рассказать мне об этом?

– Рассказывать-то, по правде говоря, нечего, – проговорил Шон с оттенком горечи в голосе. – Сначала мы захватили их врасплох. Форсировали Эбро на лодках и по понтонным мостам. Ты, наверное, слышала…

– Это было во всех газетах, – кивнула Мерседес.

– Они не ожидали от нас такого. Будь мы вооружены как следует, мы гнали бы их до самого Мадрида. Но у нас не было ни воздушной поддержки, ни хоть более менее сносной артиллерии. Мы просто голову поднять не могли, когда они начали нас обстреливать. Мы выбрались на берег неподалеку от Гандесы и так и лежали, уткнувшись мордой в землю, под палящим солнцем, пока они поливали нас свинцом. Да их самолеты-штурмовики то и дело атаковали. – Он приподнялся на локте. Было видно, как напряглись все его мышцы. – Предполагалось, что нам удастся окопаться, но черта с два ты выроешь там даже маленькую ямку – не земля, а монолит. Укрыться негде, даже дерева не найдешь, чтобы спрятаться. Воды нет. Мы несколько раз пытались захватить эти скалистые холмы, и каждый раз они отбрасывали нас назад. Да еще солнце, будь оно проклято… Просто поразительно, как быстро начинают смердеть трупы на такой жаре! И похоронить их невозможно. Они разбухают буквально на глазах. Так, что рвется одежда. И воняют, как… – Он снова лег в воду и бросил на Мерседес какой-то затравленный взгляд. – Я столько товарищей потерял, Мерче… Столько хороших американских парней. Все они остались гнить там среди камней. Мне пришлось в течение шести часов лежать рядом с одним малым… Его звали Харви Мандельбаум… А он все раздувался и раздувался… Потом на нем лопнула рубашка, и его стали жрать мухи. Мне казалось, я не вынесу этого. Я просто не могу поверить, что снова вижу тебя. Я не могу поверить, что это ты, живая.

– Это я, Шон, – ласково сказала она, глядя на американца мокрыми от слез глазами, затем наклонилась и нежно поцеловала его. – Это я, любимый.

Он вздохнул.

– Я рад, что могу выговориться тебе. Ты знаешь, что я имею в виду. Ни одной другой женщине я бы не смог рассказать все это. Но ты… ты меня понимаешь…

«А ведь через два дня он должен снова возвращаться на фронт», – пронеслось у нее в голове.

– Не испытывай больше судьбу, Шон, – взмолилась она. – Хватит. Это не может продолжаться долго.

– Да, Мерче, это конец. Нам предстоит последний бой. Ничего не поделаешь, все катится к чертям собачьим. Своим наступлением мы лишь немного потревожили Франко, но Франко не любит, когда его тревожат. Теперь он обрушится на нас всей своей мощью. Передай мне, пожалуйста, бритву, дорогая.

Пока Шон намыливал щеки и брился, Мерседес держала перед ним зеркало. Она смотрела, как под гладкой мокрой кожей перекатываются твердые, как камень, мускулы, и чувствовала просыпающееся в ней желание.

Чисто выбритый он был умопомрачительно хорош собой.

– Ну как, лучше? – сверкнув белозубой улыбкой, спросил Шон.

– Чудесно! – Она поцеловала его. – Хочешь есть?

– Нет, есть я не хочу. Мерседес направилась к двери.

– Тогда жду тебя в постели.

Чувствуя некоторое смущение, она задернула шторы, и в спальне воцарился полумрак. Она сняла платье и туфли и легла, оставшись в одной комбинации. Ее била легкая дрожь. Ведь столько времени прошло…

С тех выходных, проведенных в Сан-Люке, они так мало были вместе – лишь пару дней в июне и четыре дня в июле. И вот еще эти два августовских дня. И все.

Вытирая голову полотенцем, в комнату вошел Шон. Он был голый.

– Я смотрел твоих кроликов. Симпатичные.

– Ты в таком виде выходил на балкон?

– Конечно. Пусть все тебе завидуют. А что это здесь так темно? – Он подошел к окну и взялся за штору.

– Пожалуйста, не надо, – попросила Мерседес.

– Но я хочу видеть тебя.

– Лучше иди ко мне. Разглядывать меня будешь потом – Она протянула к нему руки.

Шон нехотя отпустил штору. В затемненной спальне его кожа имела оттенок червонного золота. Он обнял Мерседес и уткнулся лицом ей в шею. Она крепко прижала его к себе.

– Слава Богу, ты снова рядом, – прошептали ее губы. – Каждый день без тебя кажется мне вечностью. Я так волнуюсь за тебя…

– Я люблю тебя, Мерче, – по-английски произнес Шон.

Как всегда, когда они встречались после долгой разлуки, любовь, которой они предавались с безрассудным отчаянием, была похожа на жестокий, сметающий все на своем пути ураган, на тропический ливень.

Оставив его уснувшим мертвым сном, Мерседес выскользнула из постели и пошла принимать душ и готовить обед.


Когда они поели, Мерседес принесла Шону сигару.

– Специально для тебя купила, – сказала она.

– Там же, где и кофе?

– Почти.

– Что ж, спасибо крольчатам. – Он закурил. Надев на себя принесенные из больницы бело-голубые халаты, они сидели на кровати. В открытое окно светило ласковое вечернее солнце; издалека доносился городской шум. Глубоко затянувшись, Шон выпустил длинную струю синеватого дыма. – Господи, настоящий табак! На фронте мы курили сушеные картофельные листья. А иногда у мертвых марокканцев находили в карманах гашиш. От него ужасно болит голова, но зато он позволяет на несколько часов забыться.

– Неужели ты мог бы курить сигареты, вытащенные из кармана убитого человека?

– Милая моя, другие не брезгуют вырывать у трупов золотые зубы.

– Какой кошмар!

– Да. Правда, золото нынче не очень-то в цене. Война – штука жестокая. Боже, до чего же она мне надоела! – Он сделал еще одну затяжку и неохотно затушил сигару. – Отвык я от хорошего табака. Даже голова закружилась. – Взяв ее за руки, он заглянул ей в глаза. – Мерседес, я приехал, чтобы жениться на тебе. Она почувствовала, как у нее замерло сердце.

– Жениться?

Его пальцы сжали ее ладони.

– Я знаю, сейчас это уже не модно… Да и церкви все позакрывали. Но, если ты хочешь, чтобы свадьба состоялась по католическому обряду, мы, наверное, сможем найти священника, который нас обвенчает. Лично я предпочитаю гражданский брак. Это, конечно, не так красиво, но зато мы оба получим соответствующий документ, который будет для тебя вполне законным основанием для свободного выезда в Штаты.

У нее перед глазами все поплыло.

– Шон, я н-не знаю…

– Это единственный выход, – взволнованно проговорил он. – Послушай меня. Со дня на день интернациональные бригады будут расформированы. Еще до зимы всех нас отправят по домам.

– Откуда ты знаешь? – задала вопрос Мерседес. Ее лицо вдруг сделалось белым, как простыня.

– Все из-за сраного Невилла Чемберлена и его Комитета по невмешательству.[13] Этот идиот так помешан на мире, что готов задницы лизать нацистам, лишь бы угодить им. Частью их соглашения является вывод всех иностранных добровольцев из Испании.

– Когда? – ошеломленно спросила она.

– Я же сказал, еще до наступления зимы. Так что интернациональным бригадам пришел конец. Тем более что всех наших лучших товарищей давно уже поубивали. Наше присутствие здесь имело лишь пропагандистское значение. А теперь и этого значения не имеет.

– О, Шон! – Ее сердце бешено застучало. – И ты хочешь прямо сейчас жениться на мне? В эти два дня?

– Позже будет некогда, – решительно заявил американец. – Нас затолкают на корабли в страшной спешке. Если мы с тобой поженимся, ты сможешь уехать вместе со мной. Или, если мне придется сматываться, даже не повидавшись с тобой, у тебя будет возможность отправиться в Штаты следом за мной. А если меня убьют раньше…

– Не говори так! – воскликнула она.

– Если меня все же убьют, – повторил он, – то эта бумажка позволит тебе отправиться в Америку и без меня. Мы могли бы уже сегодня подать все необходимые документы, а завтра пожениться. А когда распишемся, проведем ночь в каком-нибудь хорошем отеле.

– Видя, что она продолжает колебаться, он разозлился.

– Да что с тобой? Господи, Мерче, разве ты любишь меня недостаточно сильно, чтобы сказать: «Да, я буду твоей женой»?

– Я очень люблю тебя, Шон. Ты для меня все. Но уехать из Испании… Бросить все…

– Что все?! – Он порывисто схватил ее за руки и с силой встряхнул. – Скоро здесь будет кровавая баня, Мерседес. И ты знаешь это! Как ты не понимаешь, ведь все кончено! Фашисты победили, и, когда они придут сюда, первое, что они сделают, это уничтожат каждого, кто может представлять для них хоть малейшую опасность. Тысячи людей погибнут – все, кто осмелился хоть палец поднять против них. И уж ты-то точно будешь в их числе. Так что бросать тебе здесь нечего! Это конец!

Она почувствовала, что ей вот-вот станет дурно.

– И ты предлагаешь мне бежать от всего этого?! Бросив на произвол судьбы моих родителей?!

– Если у них есть головы на плечах, они тоже не станут дожидаться, когда их повесят. Они могут уехать куда угодно – в Мексику, в Канаду, в Штаты. Даже в Россию. Сталин обещает предоставить политическое убежище беженцам из Испании.

– В Россию?

– Да хоть бы и туда, лишь бы подальше от фашистов. Но это уже их личное дело. Это их жизни. А ты должна думать о себе, любовь моя. Ты еще молодая. Тебе будет легче привыкнуть к новой стране. Ты и по-английски уже говоришь неплохо. Может быть, Америка – не самое лучшее место на земле, но, по крайней мере, это страна возможностей. В Америке есть надежда. А здесь на ближайшие десять, а то и двадцать лет надежды нет. Скоро вся Европа будет охвачена пламенем! Надо выбираться отсюда. Что еще нам остается делать? Послушай, неужели ты сама не понимала, что рано или поздно станешь моей женой? Да, возможно, это явилось для тебя несколько неожиданным, но ведь в глубине души ты всегда знала, что в один прекрасный день станешь моей женой и уедешь со мной в Штаты. Разве не так? Скажи, не так?

Мерседес подошла к окну, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Она обвела взглядом величественную панораму города. Над Барселоной царили мир и покой. Безоблачное темно-синее небо у горизонта приобретало фиолетовый оттенок. Она полной грудью вдохнула теплый воздух, пахнувший деревьями, раскаленным асфальтом, автомобилями…

Шон был прав. Мерседес ничем не могла помочь своим родителям, а они ничем не могли помочь ей.

Шон наполнил ее жизнь смыслом. Он дал ей счастье. Не преходящее настроение, а неизменное состояние души, которое пропитало собой все ее существование. Но любовь делала Мерседес также и заложницей судьбы. Она понимала, что в любой момент ее жизнь может снова разбиться на мелкие кусочки.

И, в конце концов, решение вопроса о ее отъезде в Америку зависело от того, сможет ли она жить без этого человека.

Мерседес обернулась и взглянула на сидящего на кровати Шона. Он был так красив, что у нее защемило сердце. В его изумительных темно-зеленых глазах блестели искорки. Она расстегнула и сбросила на пол халат и шагнула к нему.


Она проплакала в течение всей церемонии бракосочетания.

Они стояли в грязной, обшарпанной комнате и вместе с тремя другими парами повторяли бездушные слова, позаимствованные анархистами из католического ритуала. Больше всего ей не понравилась проповедь, которую регистрировавший браки чиновник прочитал им сразу после церемонии, когда она, потупив глаза, разглядывала дешевое колечко, купленное Шоном этим утром и только что надетое ей на палец.

– Так, порядок. Вот три экземпляра свидетельства о заключении брака. Каждый из вас получает по одному, а третье остается у нас. Если захотите развестись, придете сюда с вашими свидетельствами и объясните причину развода. И мы просто уничтожим все три документа. После этого вы снова сможете считать себя свободными. И все же сегодня вы сделали серьезный шаг. Поэтому советую вам не ссориться по пустякам и не пытаться развестись только из-за того, что кому-то что-то померещилось, а то мы вам здесь живо жопу надерем. А сейчас идите и постарайтесь заботиться друг о друге.

Зажав в руках выданные им бумажки, они вышли в коридор. Военная форма Шона все еще была влажной после вчерашней стирки. Мерседес наотрез отказалась выходить замуж в халате санитарки – как это было модно в то время – и надела кремовую юбку и блузку. В руках она держала букет белых цветов. На голове у нее был белый берет с прикрепленной к нему вуалью. Оба они выглядели такими, какими и были на самом деле, – красивыми, молодыми и без гроша в кармане.

В просторном коридоре другие пары стали позировать фотографу. Группка солдат запела какую-то скабрезную песню. Кто-то бросил горсть конфетти. Вне себя от счастья, Шон вытащил Мерседес на улицу, поднял ее на руки и закружил.

– Я люблю тебя, миссис Шон О'Киф, – крикнул он по-английски. – У нас с тобой медовый месяц, ты чувствуешь это?

Его лицо прямо-таки светилось от восторга. На их свадьбе не было никого из знакомых – ни боевых товарищей Шона, ни подруг Мерседес из Саградо Корасон. Она даже своим родителям не отправила телеграмму, потому что Шон посоветовал ей на следующей неделе самой съездить в Сан-Люк и лично все им рассказать. Вцепившись в его мускулистые руки и глядя ему в лицо, она вдруг остро осознала, как, в сущности, одиноки они были и как сильно зависели друг от друга.

– Поставь меня на землю, дурачок, – смеясь сквозь слезы, проговорила Мерседес.

– Весь мир теперь наш! Только наш! – пропел Шон, улыбаясь ей белозубой улыбкой.

Проходившая мимо старушка остановилась и тоже улыбнулась.

– Что, ребятки, только что поженились?

– Да, мамаша, – сказал он, опустив наконец Мерседес, но продолжая обнимать ее. – Мы только что поженились. И теперь у нас медовый месяц!

– Вы такая красивая пара! – проговорила старушка, уставившись на них добрыми глазами. – И такие молодые, такие здоровые. Да благословит вас Господь. Будьте счастливы. А ты в отпуске, солдатик?

– Да, – кивнул Шон.

– И когда же снова на фронт?

– Завтра, – ответил он, мрачнея.

Старая женщина покопалась в своей котомке, что-то выудила оттуда и сунула Шону в руку. Это были дешевые деревянные четки.

– Они защитят тебя, – доверительно шепнула она. Молодые отправились обедать в отель «Палас», где, объединив свои финансовые ресурсы, сняли на одну ночь шикарный номер. Это был великолепный, построенный в девятнадцатом веке отель, своей белизной и богатыми украшениями напоминавший роскошный свадебный торт. Из его окон открывался замечательный вид на площадь Каталонии, островок изящества и красоты среди унылой серости и однообразия войны.

В ресторане на белоснежных скатертях лежали серебряные приборы, на столах стояли вазы с цветами. Официанты обслуживали их, как членов королевской фамилии, подавая скудную еду и дешевое вино с такой церемонностью, что обед показался им настоящим пиром.

Правда, им было все равно, чем их угощают. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, в которых видели лишь бесконечное взаимное обожание. И ничего больше.

А после обеда они занялись любовью на огромной кровати, и ее тело выгибалось под ним с такой всепоглощающей страстью, какой прежде ей еще не доводилось испытывать.

Вечером Шон повел Мерседес в «Метрополь» на новый фильм с участием Чарли Чаплина. Он уже смотрел эту картину и заявил, что в жизни не видел ничего смешнее. Особая атмосфера кинозала живо воскресила в Мерседес воспоминание об умершем восемь лет назад деде. Когда она в последний раз приезжала в Палафружель, его кинотеатр «Тиволи» был закрыт. Мерседес вспомнила, как умирал ее дед – всеми брошенный, больной, жадно хватающий ртом воздух.

Уставившись на мерцающий экран, она с грустью слушала веселый хохот публики. Вот и жизни людей, подумалось ей, подобны кадрам кинопленки, лишь на мгновение вспыхивающим в кромешной мгле. Крохотная фигурка забавного человечка, зажатого между гигантскими зубьями шестерен сошедшего с ума мира, сначала рассмешила ее до слез, а потом она обнаружила, что плачет по-настоящему.

Они покинули кинотеатр еще до окончания сеанса и, обнявшись, побрели вдоль проспекта Рамблас к бульвару Маритимо. Мерседес положила голову на плечо Шона и полуприкрыла глаза. Она пребывала в каком-то оцепенении, чувствуя, как ноет сердце от смешанного ощущения безграничного счастья и необъяснимой тоски.

Она знала, что никогда не сможет забыть этот день, что до самой старости будет с волнением и трепетом вспоминать события сегодняшнего дня и крепкое тело Шона, которое обнимали ее руки. Она знала, что то, что было у них сейчас, они уже никогда не смогут обрести снова.

Они остановились возле монумента Колумбу, который, стоя на высоченной колонне, бронзовым перстом указывал в сторону Нового Света. Шон устремил взор в безбрежную даль моря.

– Вот отсюда и начиналась дорога в Америку Четыре с половиной столетия назад, – сказал он, затем прочитал надпись на монументе: – «В 1492 году Колумб переплыл океан»

– Мне бы надо домой. Покормить кроликов, – проговорила Мерседес.

– Только не в медовый месяц, – запротестовал Шон.

– Но они проголодались.

– Я тоже. По тебе.

Она улыбнулась, и они пошли назад, в отель «Палас»

У них был великолепный номер с лепными потолками и мебелью, сохранившейся с лучших, более благородных времен. Они разделись и нырнули в постель.

Голодными глазами Шон пожирал ее обнаженное тело. Изящный изгиб спины; плечи, по которым рассыпались черные локоны. Треугольник волос внизу живота, такой идеально ровный, словно он был нарисован художником-миниатюристом. Полусферы высоких грудей, вздрагивающих при каждом ее движении Заострившиеся соски…

– Неужели ты действительно моя жена? – с восторгом произнес он.

– Если верить тем замызганным клочкам бумаги, то да, – улыбнулась Мерседес.

– В твоих словах не чувствуется уверенности.

– Не сомневайся, я действительно твоя жена. И, если ты вздумаешь с кем-нибудь еще покувыркаться в сене, я тебе, как сказал тот чиновник, живо жопу надеру. Уж в этом не сомневайся.

– Я вовсе не собираюсь ни с кем кувыркаться, дорогая. – Шон погладил ее точеное бедро, любуясь упругой, гладкой, как мрамор, попкой. Фигура этой женщины была безукоризненна, совершенна. Он принялся с трепетом разглядывать ее миниатюрную ножку, словно держал в руках произведение искусства. У нее были тонкие, длинные пальцы с перламутровыми ноготками. Вдоль ступни бежала извилистая голубая венка.

– Красивая нога? – спросила Мерседес.

– У тебя все красивое.

– И у тебя. А это особенно. – Она положила голову ему на живот и стала ласкать его член, который, мгновенно отреагировав на ее прикосновения, начал быстро увеличиваться у нее в руках.

– Чтобы трогать меня во всех местах, ты должна сначала стать моей женой, – чуть охрипшим голосом пробормотал Шон.

– А я уже ею стала. И теперь эта могучая колонна принадлежит мне. – Мерседес игриво взглянула на его напрягшийся член. – Пожалуй, на ее вершину можно было бы поставить маленькую статую Колумба. Вот сюда.

– А это не создаст тебе некоторых неудобств?

– Зато как впечатляюще будет выглядеть! И табличку прикрепим с надписью. Золотыми буквами.

– Какой еще надписью? – засмеялся он.

Она заговорила по-английски:

– «В 1938 году мною была дефлорирована Мерседес Эдуард Баррантес».

– Как-то не очень, – сказал Шон. – И что за «дефлорирована»? Где ты откопала это слово?

– В словаре. Оно соответствует испанскому deflorar и означает то же самое: разорвать цветок. Ты разорвал меня, да?

– Правильно говорить не разорвать, а сорвать.

– Co-рвать, – поправилась Мерседес. – Дурацкий язык.

– Хотя согласен: «разорвать» звучит больнее.

– Боль тогда была ужасная.

– А сейчас не больно?

– Сейчас нет. – Она снова переключилась на испанский. – Расскажи мне о Западной Виргинии.

– Я же тебе уже рассказывал… То… как ты мне делаешь… это очень приятно…

– Я хочу услышать не о забастовках и маршах протеста. Расскажи мне, какая она, эта твоя Западная Виргиния. Как там живут люди. Какие у нас будут друзья. Где мы будем жить. Чем заниматься.

– Ну, там красиво… Горы, леса, реки… А люди… они…

– Продолжай, продолжай. – Ее пальцы все еще ласкали его. Он блаженно застонал.

– Мерче, или ты прекратишь делать это, или не проси меня ничего рассказывать.

– Почему? Ты ведь сам сказал, что тебе приятно.

– Ты меня отвлекаешь.

Мерседес прикоснулась губами к головке члена, затем, закрыв глаза, медленно взяла его в рот.

– О-о Боже, – прошептал Шон.

Она все глубже втягивала в себя твердый, горячий пенис, чувствуя солоноватый привкус разгорающейся страсти. Ее сердце переполнялось наслаждением от безграничной нежности, которую она испытывала к Шону, и от власти, которую она над ним имела.

Закрыв лицо руками, он выгнулся ей навстречу. В этот момент она целиком и полностью владела его душой и телом. Никакой гражданский или религиозный обряд не смог бы сделать его столь всецело принадлежащим ей. И вне этого яркого момента любви не существовало ничего, все остальное не имело значения, лежало во мгле, было неопределенно, временно, бессмысленно. Непреходящей была только их любовь.

Мерседес сосредоточилась на том, чтобы, давая ему наслаждение, получать удовольствие самой. Она почувствовала, как напряглась у нее во рту его плоть, услышала, как его дыхание сделалось хриплым и прерывистым. И вот он уже, не в силах больше терпеть эту сладостную муку, резко схватил ее за руки, пытаясь высвободиться из безумного плена ее нежных губ.

– Мерседес! – задыхаясь, взмолился Шон. – Хватит! Остановись!

Она откинулась на спину. Он лег сверху и, содрогаясь всем телом, вошел в нее.

– О Боже, Боже…

У него из груди вырвался протяжный стон, и Мерседес почувствовала, как в нее изливается мощная струя горячей спермы. И в ту же секунду она испытала неистовый, неудержимый оргазм. Однако она не издала ни звука, а лишь изо всех сил стиснула зубы и закрыла глаза. Все ее существо было охвачено каким-то животным стремлением обладать этим человеком, вобрать его в себя, целиком, навсегда. Но даже тогда, когда стал утихать шквал эмоций, она продолжала поднимать и опускать таз, не давая остановиться и Шону, пока в них обоих вновь не начала разгораться страсть и их движения не слились в согласованном, стремительно нарастающем ритме любви.

Глаза Мерседес затуманились, на ее лице блуждала отрешенная улыбка. Она подняла нога и сильнее развела бедра, чтобы он мог глубже войти в нее.

Прошлое, будущее – все потонуло в темноте. Все потеряло смысл. Только этот момент – и ничего больше не надо. Только этот момент – навсегда.

Мерседес протянула вниз руку и дотронулась до скользкого члена, двигающегося вниз и вверх. Ее пальцы крепко сжали тугую плоть, не давая Шону погрузиться в нее, затем чуть разжались, но лишь настолько, чтобы он с трудом мог протискиваться к ее влагалищу.

Глядя на его лицо, она поняла, что открыла для него совершенно новый мир. Зрачки Шона расширились, сделавшись такими огромными, что его глаза стали казаться черными. На напрягшихся плечах вздулись вены, смуглая кожа заблестела от пота. Он лежал на ней, но полностью подчинялся ее воле, ибо только она могла увести его за пределы условностей и подарить ему то, чего он никогда не знал и о чем даже не догадывался. Он выглядел явно озадаченным, почти испуганным.

Мерседес сильнее сомкнула ладонь, еще более затрудняя его движения, чувствуя, как отчаянно продирается он, преодолевая возведенную ею преграду. Она как бы бросала вызов его силе, подстегивала его. Но вскоре у него на шее, словно сведенные судорогой, напряглись жилы, и Мерседес поняла, что сейчас он снова кончит.

Она разжала пальцы, и Шон рухнул на нее всем телом, вновь извергая в нее потоки тепла и наслаждения. На этот раз она уже не пыталась сдержать свои эмоции, и тишину полупустой комнаты разорвал ее сладострастный стон.

Совершенно обессилевшие, они неподвижно лежали на кровати и смотрели, как вечерние сумерки сменяются ночной тьмой. Небо постепенно темнело. Появились первые звезды. Мерседес думала о том, что утром он должен будет возвращаться на фронт, и тихо плакала.


Когда стало совсем темно, они включили свет. В отделанной мрамором ванной комнате стояла огромная, на гнутых ножках, ванна. Они наполнили ее горячей водой и стали мыться.

– На следующей неделе поеду в Сан-Люк, – сказала Мерседес. – Надо сообщить родителям, что мы поженились.

– Думаешь, они рассердятся?

– Не знаю. Мне все равно. Меня больше волнует твое возвращение на фронт. Я так боюсь за тебя. А тебе бывает страшно?

– Бывает иногда, – признался Шон.

– Это хорошо. Это убережет тебя от необдуманных поступков.

– Я не совершаю необдуманных поступков. Знаешь, я помню то время, когда война больше походила на воскресную прогулку. Ей-богу. Люди уезжали из Барселоны на выходные, прихватив с собой жен, корзины с закуской и выпивку. Сделают несколько выстрелов по врагу, а в понедельник возвращаются на работу.

– И ты тоже считал, что это всего лишь пикник, верно? – Она выжала губку на его поросшую темными волосами грудь. – Ты, виляя хвостом, примчался сюда из Западной Виргинии, в надежде подстрелить нескольких капиталистов. Так, скуки ради.

Шон грустно улыбнулся.

– Может быть, ты и права. Но вначале действительно все было очень здорово. У нас царил дух товарищества. Нам казалось, что мы делаем нужное дело. Теперь все изменилось. Все превратилось в какой-то бардак. – Он дотронулся до ее груди. – Ты такая красивая. И я так люблю тебя. Ты для меня единственная женщина на земле.

– Жаль, что ты должен уезжать. Жаль, что не можешь бросить все это.

– Через несколько месяцев война все равно закончится. Да что мы в самом деле! Забрались в ванну и не нашли ничего лучшего, как только завести разговор о смерти?

– Так ведь мы поженились в военное время.

– Брось ты, Мерче. Давай лучше выберемся из этой лохани и сообразим что-нибудь поесть.

– Не знаю, голодна ли я. – Она устремила на него взгляд своих черных глаз и осторожно спросила: – Как ты думаешь, мы могли бы еще разок заняться любовью?

– О, черт, – застонал Шон. – Честно говоря, я не уверен.

Мерседес под водой протянула к нему руку. Его член был мягким, расслабленным, однако, как только она стала его поглаживать, он начал твердеть и подниматься.

Шон наклонился вперед и поцеловал ее в губы.

– Господи, – прошептал он. – Ты меня поражаешь, Мерседес!

– Раз уж у нас такой короткий медовый месяц, надо сделать его незабываемым. Мне нравится это название – медовый месяц.

– Мне тоже. Много-много сладких ночей.

– Только одна сладкая ночь.

– Я никогда не думал, что секс может быть таким.

– Секс для того и существует, чтобы дарить влюбленным наслаждение.

– Да…

– А ты мне вначале показался жутким бабником, – призналась Мерседес, крепче сжимая его пенис.

– Но такой женщины, как ты, я никогда не встречал.

– Такой распутной?

– Такой раскованной.

– Это потому, что мне нравится заниматься любовью с моим чудесным мужем. И я считаю это нормальным. Мы, женщины Каталонии, вообще чувствуем себя свободными от предрассудков. Разве ты не знал?

– Похоже, я начинаю в этом убеждаться, – произнес Шон, лаская ее соски и заставляя ее дрожать от удовольствия.

– Ах-х-х… Я так хочу тебя, любимый. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Прямо сейчас. Здесь. Поцелуешь?

Он, ни слова не говоря, кивнул. Мерседес выскользнула из воды и села на край ванны. Одну ногу она положила Шону на плечо и притянула его к себе.

– Я хочу, чтобы ты запомнил это. Навсегда, – держа его голову в ладонях и глядя сверху вниз ему в глаза, сказала она. – Хочу, чтобы ты никогда не забывал, как сильно я люблю тебя.

– Я не забуду. Никогда.

Он придвинулся ближе, его язык скользнул между складок половых губ. Мерседес застонала. Ее нога медленно поглаживала его мускулистую спину. Ей было необходимо, чтобы он почувствовал ее вкус. Чтобы этот вкус запомнился ему навсегда. В ней проснулась безграничная грустная нежность к этому человеку. Ей хотелось приласкать его. Ей хотелось оградить его от беды.

Ей хотелось, чтобы смерть обошла его стороной.


На следующий день он сел в поезд, который должен был увезти его в Таррагону, увезти на фронт. Неимоверным усилием воли Мерседес заставила себя сдержать слезы до тех пор, пока состав не тронулся. Ее муж, высунувшись из окна вагона, махал ей рукой и что-то кричал, пока его голос не потонул в грохоте паровоза, а он не исчез в клубах белого пара.

Она стояла и выла в толпе таких же воющих женщин, провожавших взглядами уползающий по двум стальным лентам поезд, оставляющий после себя лишь пустоту, в которой каждой из них суждено было похоронить свою надежду и свою любовь.

Октябрь, 1938

Севилья


Художник корпел над портретом с тщанием обделенного талантом академика, после каждого мазка подолгу всматриваясь в позировавшего ему Джерарда.

Они находились во внутреннем дворике дома Массагуэров в Севилье. Джерард сидел на стуле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу и положив руки на колени. Художник – его звали Камилло Альварес – устроился напротив него. Они оба молчали.

Джерард считал Альвареса третьесортным мазилой, и каждый раз, когда его взгляд случайно падал на полотно, он невольно морщился. На портрете Альвареса он был похож на деревянного болвана с выпученными глазами. Точно так же этот художник изобразил и Франко.

На том, чтобы заказать Альваресу портрет, настояла Мариса, а с тех пор как умер Альфонсо, Джерард просто не мог ей ни в чем отказать. Она так и не оправилась от этой страшной трагедии. Поскольку сегодня была пятница, она обязательно поедет на кладбище, чтобы положить на могилу сына свежие цветы. А потом весь вечер проплачет. И за субботу и воскресенье раз пять – семь сходит в церковь.

Воспоминания о смерти мальчика черной тенью вползли в душу Джерарда, еще более углубив недавно появившиеся у него возле уголков рта морщины.

Художник осторожно покашлял.

– Вас что-то смущает? – спросил Джерард.

– Ваше лицо, сеньор Массагуэр.

– Что?

– Выражение лица. Вы – я извиняюсь – начинаете хмуриться.

Джерард заставил себя расслабиться.

– Так лучше?

– Теперь глаза. Не надо смотреть так мрачно. Будьте любезны, поднимите чуть-чуть взгляд.

Джерард подчинился. То, что неподвижное сидение на стуле превратится для него в настоящую пытку, он понимал с самого начала. Уставясь невидящими глазами на фонтан, Джерард стал думать о человеке, который этой осенью все чаще и чаще занимал его мысли. Мерседес Эдуард. Его дочь. «Моя дочь» – так в последнее время он называл ее, чувствуя, как при этих словах начинает учащенно биться сердце.

Его ребенок.

С тех пор как не стало Альфонсо, Джерарда постоянно преследовала навязчивая идея, что, возможно, и Мерседес тоже умерла. Но она не умерла. Она была жива. И доказательство тому лежало у него в кармане.

Это было донесение, полученное от националистской шпионской сети в Каталонии. Собрать информацию о Мерседес Эдуард он несколько недель назад поручил одному полковнику разведслужбы, поставив ему за это ящик шотландского виски. И вот вчера пришел ответ.

Джерард посоветовал полковнику начать с Сан-Люка, не зная, что Мерседес не появлялась там с осени 1936 года. Однако, несмотря на это, шпики быстро сели ей на хвост. Каталония была буквально нашпигована всевозможными информаторами и агентами, и действовали они очень умело. В донесении, аккуратно напечатанном на нескольких страницах, содержалась масса бесценной информации. Были здесь и весьма неприятные откровения.

Джерард вспомнил об их давнем разговоре в ресторанчике «Лас-Юкас». Вспомнил, как по-детски честно заявила ему Мерседес, что будет с оружием в руках защищать Республику. А ведь он предупреждал ее тогда. Он недвусмысленно ее предупреждал. Но разве ж ее переубедишь! Вот уж действительно – его семя! Как сказала, так и сделала. Такая же упорная, как и он сам.

В 1936 году она вступила в ряды ополченцев и бок о бок с городскими оборванцами, кондукторшами автобусов и работягами принимала участие в боевых действиях в Арагоне.

Она с оружием в руках сражалась против генералиссимуса. Скоро начнутся массовые чистки, и ходят слухи, что Франко собирается посадить в тюрьму или казнить каждого, кто осмелился поднять на него руку.

Только за одно это преступление Мерседес ожидали лагеря или расстрел. Но в отчете из Каталонии имелась и более серьезная информация. Гораздо более серьезная.

Утверждалось, что под Гранадосом она застрелила раненого военнопленного. В голову, в упор. На глазах у многочисленных свидетелей. Некто Хуан Рамон Рамирес, переметнувшийся к националистам, заявил, что лично видел, как Мерседес Эдуард совершила это убийство.

За такое вполне могли и повесить. Совершенно бесстрастно Джерард рассудил, что после окончания войны военному трибуналу Франко потребуется множество свидетельств злодеяний «красных», дабы хоть как-то оправдать зверства самих националистов. И подобного рода заявления – не важно, являются они правдивыми или нет – не останутся без внимания. А при необходимости свидетели всегда найдутся. Месть генералиссимуса будет беспощадной.

И надо же было Джерарду самому привлечь внимание националистской разведки к Мерседес!

Альварес снова покашлял.

– Прошу прощения, сеньор Массагуэр..

– Что еще? – рявкнул Джерард.

– Лицо…

Джерард вновь придал своему лицу спокойное выражение.

Конечно же, они понятия не имели, кто была эта девушка. Вернее, он так считал. И с 1937 года она уже не принимала активного участия в боевых операциях, хотя и помогала по-прежнему Республике – работала санитаркой в больнице Саградо Корасон, переименованной на революционный манер в лазарет имени В.И.Ленина.

Но окончательно добила Джерарда информация о том, что Мерседес только что вышла замуж.

«Вышла замуж» – разумеется, в соответствии с состряпанным на скорую руку свидетельством, выданным республиканскими бюрократами, которое после войны гроша ломаного не будет стоить. Но что действительно испугало Массагуэра, так это то, что она выбрала себе в мужья иностранца, американского добровольца по имени Шон Майкл О'Киф.

При мысли о Шоне О'Кифе Джерард начинал испытывать мучительную боль в сердце. Информация об этом человеке была крайне скудной. Двадцать восемь лет. Шахтер из Западной Виргинии. Адрес неизвестен. Авторами отчета он характеризовался как убежденный большевик и храбрый боец. В интернациональных бригадах О'Кифу было присвоено звание капитана.

Интербригады уже не принимали участия в боях, и в следующем месяце иностранные добровольцы должны были быть отправлены по домам.

А это значило, что Мерседес, его единственный ребенок, его плоть и кровь, его будущее, очень скоро могла покинуть Испанию вместе со своим новоиспеченным мужем-американцем.

От такой перспективы Джерард пришел в ужас. Если она уплывет на другой край света, прежде чем он разыщет ее, она, возможно, будет потеряна для него навсегда! И в то же время, если она останется в Испании, ее ждет смерть.

Альварес вытащил из кармана жилетки серебряные часы и посмотрел на циферблат.

– С вашего позволения, сеньор Массагуэр, сеанс окончен.

– Прекрасно.

Джерард встал и подошел к холсту. Портрет был почти закончен. Отвратительная работа! Он знал, что после смерти сына сильно постарел, что его лицо стало более обрюзгшим и печальным, что его когда-то густые волосы начали редеть и их уже тронула седина. Но ведь не до такой же степени! Нет, этот опухший урод с окаменевшим взглядом не похож на него!

Сделав несколько нейтральных замечаний, он оставил художника собирать краски и кисти.

Джерард прошел в свой кабинет и сел к столу. Что же ему делать с Мерседес? Как же ее уберечь? Прежде всего необходимо прибыть в Каталонию с авангардом войск и постараться быстро ее отыскать. Сделать все возможное, чтобы оградить ее от любой опасности. У него было влияние, и, что особенно важно, у него были деньги. Так что сделать он мог немало.

Особенно если ему удастся заранее подготовить почву.

Он снова развернул страницы отчета и принялся их изучать. В документе имелась также и информация о Франческе и Кончите Эдуард. Кузнец, как и предполагал Джерард, с самого начала активно помогал республиканцам. Он занимал должность директора военного завода в Жероне и, без сомнения, как только его схватят, будет расстрелян. Для человека с его прошлым пощады быть не могло.

Кончита все еще жила в Сан-Люке. Пожалуй, только в ее защиту можно было хоть что-то сказать: в течение некоторого времени она укрывала монахиню из женского монастыря. Однако позже монахиня была убита, и этот факт мог стать еще одним гвоздем, вбитым в гроб семьи Эдуард.

Ни к Франческу, ни к Кончите Джерард не питал никаких чувств. Женщина эта никогда не значила для него ничего. Он уже и лицо-то ее забыл. Так что ее судьба его абсолютно не интересовала.

Кузнец же всегда оставался заклятым врагом. Джерард хорошо помнил их первую встречу, помнил ненависть, горевшую в синих глазах этого человека, и чувствовал, как в его собственном сердце просыпается ответная ненависть. Ведь настоящим отцом девочки был он, а не этот безобразный калека, не этот тупоголовый анархист. Своими грязными лапами Эдуард замарал и Мерседес. И именно он виноват в том, что теперь она может умереть. Именно его зловредные учения затянули ее в это болото.

«Давно надо было избавиться от него», – ругал себя Джерард. Ему следовало уничтожить и Франческа, и Кончиту, а Мерседес отдать в монастырскую школу. И чего было ждать!

Но потом появились Мариса и Альфонсо. И надо было думать о них. Судьба Мерседес тогда не казалась такой важной.

Стоит ли ему рассказать о дочери Марисе? Только не сейчас. А лучше никогда. Никто не должен ничего знать.

Интересно, изменила ли Мерседес свои взгляды? Она ведь еще такая молодая. Но в любом случае она была его плотью и кровью, и это главное. А вовсе не ее политические убеждения. И все же, если она пошла в отца, то наверняка давно уже поняла всю пустоту и бесплодность революционных догм.

Что же касается ее происхождения, то свидетельство о рождении – это всего лишь бумажка. Можно без проблем выписать новое.

Какое-то время Джерард сидел в задумчивости, потом протянул руку и поднял трубку телефона.


Барселона


В служебном корпусе больницы Саградо Корасон царило приподнятое настроение. У врачей был праздник. На полную громкость играл граммофон. Несмотря на наглухо закрытые окна и двери, звуки музыки были слышны даже в палатах, где лежали больные. Время от времени доносились взрывы дружного хохота.

Ни для кого не было секретом, что в служебном корпусе жили больше сотни сторонников националистов. В большинстве своем они были друзьями и родственниками работавших здесь врачей, представителями буржуазии, скрывавшимися с самого начала войны. И вот теперь они начали мало-помалу вылезать из своих нор и собираться в большие компании. Эти люди с нетерпением ждали падения Республики и прихода Франко.

Всегда бывшая средоточием правых настроений, больница Саградо Корасон за последние несколько месяцев неузнаваемо изменилась.

Медицинский персонал уже не скрывал своего радостного волнения. Статуя Христа, которую в 1936 году вынесли из фойе и запихнули куда-то в подвал, снова, как по волшебству, появилась в своей нише. И гипсовый Иисус вновь испытующе вглядывался в лица входящих, указуя покрытым щербинками гипсовым перстом на Священное Сердце. Тут и там можно было услышать взволнованный шепот: «Когда все это кончится…» или «Вот придет Армия…».

Заглушая лившуюся из граммофона мелодию, в служебном корпусе отчетливо раздались возгласы:

«Viva España![14]»

«Viva España!»

«Viva España!»

Это был боевой клич националистов. Мерседес, которая знала, что многие врачи тоже сейчас присутствовали на этом веселье, испытала чувство глубокого отвращения.

Как же они могли желать прихода фашистов? Неужели они забыли, как бомбардировщики Муссолини бомбили этот беззащитный город? Неужели забыли погибших под обломками зданий детей?

И вот они там едят и пьют. Среди богачей, у которых всегда припасено вдоволь продуктов. Запах приготовляемой пищи, доносившийся со стороны служебного корпуса, в течение нескольких месяцев был самой настоящей пыткой для раненых больных.

Уже многие месяцы единственной доступной пищей простых людей Барселоны был рис. Мерседес не ела по-человечески с тех пор, как уехал Шон, и у нее кровоточили десны, она стала слабой, раздражительной, рассеянной. При малейшем напряжении у нее начиналось сердцебиение. Прекратились менструации. Страшно кружилась голова.

И все же, когда один из врачей пригласил ее в служебный корпус на обед, Мерседес решительно отказалась. Она просто не смогла бы есть вместе с ними. Ее до глубины души поражало то, что почти все врачи спокойно набивали свои желудки, тогда как их пациенты умирали с голоду.

Мерседес отвернулась от окна и обвела взглядом до отказа забитую больничными койками палату. Лица лежавших здесь мужчин были серыми и мрачными. Все молчали, вслушиваясь в отдаленные звуки музыки, словно это был грохот пушек наступающей армии Франко.

В глазах Мерседес эти раненые люди были настоящими героями. Им выпало пережить столько ужасов! Они получили страшные увечья и стойко терпели невыносимую боль. Их плохо кормили. И все же почти никто из них не жаловался. И вот теперь они вдруг притихли и стали какими-то затравленными, слушая доносившуюся откуда-то издалека приглушенную мелодию.

Что станет с ними, когда падет город? Ходили слухи, что всех их расстреляют солдаты марокканской дивизии. Кое-кто из больных уже начал потихоньку исчезать по ночам, невзирая на еще незажившие раны и неснятые гипсовые повязки.

Толкая перед собой тележку, Мерседес вышла в коридор и направилась в палату № 37, где лежали больные с челюстно-лицевыми ранениями. Работать с ними считалось привилегией, так как это требовало от медицинского персонала большого опыта, самоконтроля и максимум такта.

Окна первого этажа, на котором находилась палата № 37, были заложены мешками с песком. Тусклые лампы под потолком освещали безрадостным светом лежащих на койках страдающих людей. В этой палате находилось только шесть пациентов, но их раны были ужасны: размозженные челюсти, пустые глазницы, изуродованные лица. Четверо дышали через вставленные в трахеи трубки. Один получил сильные ожоги, и его лицо представляло собой отвратительную красно-коричневую маску. Хирурги приложили немало труда, чтобы хоть как-то воссоздать этому пациенту уши, губы и нос из кусков мяса, срезанных с других частей его тела.

Стараясь придать своему лицу бодрое выражение, Мерседес вошла в палату. Губы больных зашевелились в некоем подобии приветствия. Те, кто не потерял зрения, проводили ее глазами к крайней койке, где лежал раненый, совсем недавно поступивший в больницу. Его лицо было полностью обмотано бинтами, из которых торчали две трубки – одна шла в трахеи, и через нее он дышал, а другая была вставлена в ноздрю – через эту трубку его кормили. Состояние раненого было крайне тяжелым. Хирурги в течение пяти часов выковыривали из его лица осколки и кусочки раздробленных костей. Теперь пришло время снять бинты, чтобы врачи могли определить свои дальнейшие действия.

Мерседес задернула вокруг кровати занавески и с минуту молча смотрела на больного. Это был большой, крепкий мужчина с широкими, мускулистыми плечами. Из-под бинтов выбивались густые черные волосы.

Она осторожно дотронулась до его плеча и тихо произнесла:

– Сейчас я буду снимать повязку. Потом придет доктор и осмотрит тебя. Ты меня понимаешь?

Он едва заметно кивнул. Мерседес включила лампу возле кровати и, направив ее на лицо больного, начала с помощью пинцета снимать бинт.

– Я постараюсь не причинить тебе боль, – сказала она. – Но, если будет больно, подними руку.

Под повязкой все лицо мужчины было обложено перепачканными кровью марлевыми тампонами.

Внезапно у нее задрожали руки, пустой желудок подвело, к горлу подступила тошнота.

Такое с ней иногда случалось, но только в этой палате. И виной тому были постоянно преследующие ее мысли о Шоне. Мерседес боялась, что и его когда-нибудь привезут сюда. Она боялась, что однажды вот так же снимет повязку с изуродованного лица незнакомого пациента и обнаружит, что это Шон…

Голова закружилась. Мерседес положила пинцет и на несколько минут закрыла глаза. Ей стало стыдно за свою слабость. Ведь она же санитарка, а не слабонервная героиня из какого-нибудь сентиментального фильма. Она снова взяла пинцет и заставила себя продолжить работу, спокойным, уверенным голосом стараясь всячески подбодрить больного.

Один за другим она с величайшей осторожностью стала убирать тампоны. Под ними показались полностью заплывшие веки с черными нитками наложенных на них швов. Нос отсутствовал – от него остались лишь две покрытые коркой спекшейся крови дыры и обломок кости. Нижней челюсти тоже не было, а когда Мерседес отняла тампон от того места, где должен был быть рот, из бесформенной разверстой пасти вывалился опухший с неровными стежками хирургических швов язык. Почти все зубы несчастного были выбиты. Такое лицо могло привидеться лишь в страшном ночном кошмаре.

– Что ж, выглядит вполне прилично, – мягко сказала Мерседес. – Все чисто. Инфекция не занесена.

Доктор Пла будет доволен. Глаза вот только немного заплыли, но опухоль скоро спадет, и ты снова сможешь видеть. Давай я чуть-чуть промою швы.

Она принялась смачивать ватку в солевом растворе и бережно обрабатывать ею чудовищные раны больного.

– Ты воевал под Гандесой? – вновь заговорила Мерседес. – Мой муж тоже сейчас там. В интербригадах. Он американец. Его зовут Шон О'Киф. Здоровенный такой, вроде тебя. Капитан. Я уже несколько недель не получала от него никаких известий. Мы поженились совсем недавно. Ой, извини. Что, больно? Потерпи еще немножко. Уже заканчиваю.

Среди личных вещей этого человека не оказалось даже фотографии, чтобы можно было посмотреть, как он раньше выглядел. Его звали Себастьян Фустер. Родом он был из маленького горного городка Олот. Ему только-только стукнуло двадцать шесть лет. Рано или поздно, но когда-то его придет навестить кто-нибудь из близких, и, будь то мать, любимая или сестра, увидев это лицо, им останется лишь молиться. Даже после многочисленных пластических операций Себастьян Фустер уже никогда не сможет нормально есть, говорить или улыбаться.

– Я пишу мужу каждый день, – продолжала Мерседес. – Но от него так и не получила ни одного письма. Почта с фронта больше не приходит. Даже не знаю, получает ли хоть он мои письма.

Когда она закончила и стала собираться, Себастьян Фустер неожиданно схватил ее за руку, как бы прося задержаться, затем жестом показал, что хочет что-то написать.

– Вот блокнот и карандаш, – сказала Мерседес. – Они всегда лежат на тумбочке возле твоей кровати.

Он вслепую начал выводить неровные строчки. Мерседес с трудом разобрала написанные на листке каракули.

ВИДЕЛ ХУАНА О'КИФА ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД В ГАНДЕСЕ. ОН В ПОРЯДКЕ.

У нее екнуло сердце.

– Спасибо тебе, – благодарно сказала она, касаясь рукой его плеча. – Для меня это так важно!

Он стал снова выводить слова. Его истерзанный язык подрагивал в зияющей дыре, которая когда-то была ртом.

ТВОЙ МУЖ ХОРОШИЙ ПАРЕНЬ. ХРАБРЫЙ.

– Да, да, – взволнованно затараторила Мерседес. – Он очень храбрый. Вы все очень храбрые.

ПОЧТА ИНОГДА ПРИХОДИТ. ПРОДОЛЖАЙ ПИСАТЬ.

– Конечно. Я так и делаю. Он перевернул страницу.

И.Б.[15] ОТПРАВЛЯЮТСЯ ПО ДОМАМ. ДЛЯ НИХ ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. И СЛАВА БОГУ.

– Да. Я поняла. – Она с состраданием взглянула на это подобие человеческого лица. – Ты устал. Мы поговорим позже. Когда ты немного окрепнешь. Сейчас придет доктор.

Карандаш в нерешительности замер над бумагой, затем вывел еще строчку. ГЛУПО ВСЕ ЭТО. Она опять коснулась его плеча.

– Я сейчас позову доктора Пла. А потом вернусь, чтобы снова наложить бинты.

Она встала и после минутного колебания раздернула занавески – в этой палате не до стеснительности.

Те, кто был в состоянии видеть, вытянули шеи, чтобы посмотреть на раны новичка. Когда Мерседес, толкая перед собой тележку, выходила из палаты, она услышала сзади потрясенный шепот одного из пациентов:

– Эх, бедолага.

Мерседес позвала доктора и отправилась стерилизовать инструменты. Пока она ждала, ей снова стало дурно. Она прислонилась к стене.

«О, Шон, – кричала ее душа, – вернись ко мне! Вернись ко мне живым и здоровым».


Сьерра-де-Монсант, Арагон, Испания


Шон О'Киф втянул в себя холодный воздух.

– До побережья осталось совсем немного. Я уже чую море. – Он тяжело опустился рядом с сержантом, тощим кокни[16] по имени Билл Френч. – К ночи могли бы добраться до Таррагоны.

– Могли бы, если бы мы были с тобой вдвоем. К сожалению, нас много. – Он кивнул в сторону бредущих по дороге людей. У него изо рта поднялось облачко пара. – Они слишком устали. А до Таррагоны еще миль тридцать.

– Да, примерно. Надо поторопить их, – сказал Шон.

– Быстрее они уже не смогут идти. Или просто начнут валиться с ног.

– Тогда нам придется еще одну ночь провести под открытым небом и еще один день в дороге. Не знаю, что хуже.

Шон оставил сержанта и, превозмогая усталость, взобрался на гребень горного кряжа. Кругом была унылая каменистая местность, кроме чахлого кустарника, никакой растительности. По уходившей вперед дороге, едва передвигая ноги, тащились люди. Небо было затянуто свинцовыми облаками, но они висели слишком высоко, чтобы служить хоть каким-то укрытием от вражеской авиации. Хотя Шон и его товарищи ушли уже довольно далеко за линию фронта, они все утро слышали, как ревут самолеты националистов и как взрываются сброшенные ими бомбы. Милях в пяти в стороне поднимались черные клубы дыма догоравшего танка или грузовика.

Шон оглянулся на своих подчиненных. Они растянулись вдоль дороги, словно шарики разорвавшихся бус, но он знал, что так они могли чувствовать себя в большей безопасности. Собранные в колонну по четыре, эти люди стали бы слишком привлекательной мишенью для авиации противника. Пока же, поскольку у них не было ни грузовика, ни даже мотоцикла, их, к счастью, полностью игнорировали.

Теперь все больше и больше бойцов начали просто выбрасывать свое оружие.

– Мы слишком отстали, – крикнул Шон лондонцу. – Подгони их, Френчи. Чем дальше мы уберемся от этих долбанных бомбардировщиков, тем лучше.

Сержант послушно побежал назад поторопить растянувшихся солдат. Над горами эхом разнеслись его резкие, похожие на лай охотничьей собаки, команды.

Шон сел на камень и нашарил в кармане шинели сигарету. Морозный воздух, ворвавшийся в легкие с первой затяжкой едкого дыма, заставил его закашляться.

С приближением зимы становилось невыносимо холодно. Пробиравшиеся через горы интербригадовцы были закутаны в шинели и одеяла. Этой же дорогой – только в обратном направлении – они прошли четырьмя месяцами раньше. Тогда здесь были лишь отвесные скалы да крутые подъемы. Теперь же повсюду виднелись воронки от бомб и почерневшие остовы сгоревшей техники. Измученным бойцам то и дело приходилось, спотыкаясь об острые камни, обходить эти препятствия.

Раненых было так много, что почти каждые двое здоровых бойцов тащили, подхватив с двух сторон, своего товарища с перебинтованными ногами или головой. Тех, кто не мог даже ковылять, отправили на грузовиках, что было весьма сомнительной привилегией, ибо автомобили, как правило, оказывались легкой добычей авиации националистов.

– Пошевеливайтесь, muchachos! – хрипло крикнул Шон первой группке поравнявшихся с ним солдат. – Вы словно прогуливаетесь по борделю!

Примерно то же самое он кричал и другим проходившим мимо бойцам. Большинство из них были американцами или англичанами. Некоторые в ответ грустно улыбались ему, другие даже не смотрели в его сторону. Он машинально пересчитывал их, так как эти люди все еще были его подчиненными, они все еще были вместе – серые от пыли, в грязной, изодранной в клочья одежде, с осунувшимися угрюмыми лицами.

Теперь, слава Богу, дорога будет спускаться к морю. Тридцать миль до Таррагоны. Оттуда их довезут до Барселоны. А в Барселоне интернациональные бригады будут демобилизованы. Расформированы, распущены, отправлены домой. Они возвращались домой. Через считанные дни он снова встретится с Мерседес. Шон почувствовал, как учащенно забилось его сердце.

Они не виделись с августа, и он рвался к ней с каким-то безумным отчаянием. Он механически нащупал пачку ее писем, лежащую в нагрудном кармане, – писем, зачитанных чуть ли не до дыр.

Любовь к Мерседес переполняла Шона. В летнюю жару она заставляла его дрожать, а в зимнюю стужу у него буквально закипала кровь при каждом воспоминании об этой женщине. Где бы он ни был, она постоянно незримо присутствовала рядом. За последние три месяца он и часа не провел, не думая о ней. Даже под Гандесой, когда фашистская артиллерия обстреливала их позиции, когда в воздух взметались тонны камней, когда столбы пыли поднимались к небесам и когда казалось, что целый мир катится в тартарары.

Дождавшись последней группы солдат, Шон встал и, обгоняя выбившихся из сил товарищей, поспешил к голове колонны.

Надавали нам по задницам, – хмуро сказал сержант. – Большинство наших ребят остались лежать здесь. А мы вот драпаем по домам.

– Скоро весь мир поднимется на борьбу с фашизмом, – медленно проговорил Шон. – Просто мы были первыми. Вот что важно. Так ведь?

– Не знаю, – пожал плечами Френч. – Не знаю, кэп, что тут важно, а что нет.

Его светло-голубые глаза с грустной иронией взглянули на Шона. Не склонный к сентиментальности, Билл Френч души не чаял в этом здоровенном, сильном, но в то же время удивительно чистом и добром американце. На его глазах проходило становление личности Шона О'Кифа, его возмужание. Англичанин видел, как война стерла последние остатки юности с лица и тела командира, как посеребрила седина его густую черную шевелюру и усы.

Из своего личного опыта Френч знал, что война превращает человека либо в мужчину, либо в кролика. Многие стали кроликами. Но Шон был настоящим мужчиной. И это делало его особенным. Однако в нем жили еще какая-то детская наивность, невинность, ранимость. «Конечно, это у него пройдет, – думал сержант. – Может, не сразу, но пройдет».


Они заметили фашистские штурмовики, только когда первый из них был уже почти над их головами.

Два самолета летели друг за другом с интервалом в несколько сот ярдов. Шон огляделся по сторонам и увидел пару кривых крыльев, стремительно несущуюся на них. Он увидел весело мигающие огоньки застрочившего пулемета, увидел, как его солдаты, побросав раненых товарищей, кинулись врассыпную, будто перепуганные зайцы, пытаясь найти спасение в колючем кустарнике. Затем он и Френч разом упали на дорогу и вжались в землю.

Штурмовик с диким ревом промчался над ними и, взвыв мотором, стал набирать высоту. Но тут же атаку с бреющего полета начал второй самолет. Пулеметная очередь, словно плуг, распорола утрамбованную землю дороги.

Шон уткнулся лицом в пыль, с ужасом осознавая, какой великолепной мишенью они являются, и ругая себя на чем свет стоит за неосмотрительность. Лежащий рядом Френч зло проворчал:

– Мать твою, ну и попали. Вот ведь суки.

Самолет пронесся над их головами, продолжая обстреливать попрятавшихся в придорожных кустах людей.

Шон кое-как поднялся и потряс за плечо Френча.

– Надо убраться с дороги! – крикнул он.

– Ложись! – пронзительно завопил сержант.

– Нельзя оставаться на этой долбаной дороге, – не унимался Шон. – Бежим отсюда!

Но Френч отмахнулся от него и снова прижался к земле, все еще продолжая истошно кричать своему командиру, чтобы тот лег. Оба штурмовика, сделав в свинцовом небе виражи, приготовились к новой атаке. Выругавшись, Шон со всех ног бросился к видневшемуся ярдах в двадцати от дороги нагромождению камней, за которыми можно было бы укрыться. Он слышал позади себя несущиеся ему вслед вопли сержанта, пока они не потонули в вое приближающегося самолета.

Шон не оглядывался. Он просто мчался прочь, как затравленный зверь от охотничьей собаки. Между тем зловещий вой штурмовика становился все ближе, смерть неотвратимо настигала его.

Он почувствовал, как ему в спину ударил могучий порыв ветра, который сбил его с ног и покатил между камней, будто пучок сена, и услышал свой собственный крик отчаяния. А потом все стихло. Раскинув руки, он застыл на холодной земле.

Шон попытался подняться и тут же понял, что с ног его сбил вовсе не ветер. Ему стало невыносимо больно. Он хотел застонать, но в легких не оказалось воздуха.

Он лежал и смотрел в серое небо, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой.

«Все, – мелькнула у него мысль. – Сломался». Над ним появилось испуганное лицо Билла Френча. – Шон! О Господи, Шон!

Англичанин приподнял его голову. Пулеметные пули изрешетили тело Шона, и оно теперь было безвольным, как тряпичная кукла. Словно в тумане, Шон увидел, что Френч вымазан чем-то красным. И – что самое удивительное – сержант плакал.

Шон попытался улыбнуться своему товарищу, но улыбка у него не получилась.

Ему хотелось сказать Френчу, что все было не зря. Он не считал, что напрасно потратил свою жизнь. Оглядываясь назад, на проведенные в Испании годы, Шон испытывал чувство удовлетворения, ему казалось, что это было время созидания, время мужественных решений и благородных поступков. Он был убежден, что, несмотря на столь трагические результаты, все случившееся имеет свою логическую основу. В их борьбе был смысл и была цель. Она послужит примером для других.

Все это он хотел рассказать Френчу своим взглядом, но сержант не смотрел на него, а только плакал.

Шон умирал; разбитый механизм его жизни разваливался на части. Голова упала набок. Он почувствовал, что рот наполнился чем-то теплым и солоноватым. Но его последней мыслью была мысль о Мерседес. Ему стало радостно от того, что она останется жить, даже несмотря на то что он умрет. Он испытал всю прелесть жизни и в последнее мгновение своего земного бытия видел перед собой чудесное лицо любимой женщины с сияющими черными глазами. Как же непостижимо прекрасна она была!

Наконец страшная боль отпустила Шона; перед ним беззвучно разверзлась мрачная пасть вечности и поглотила его.

Глава четырнадцатая

САГУАРО

Сентябрь, 1973

Тусон


Иден открыла глаза.

Она так долго была пленницей тьмы, что от яркого света испытала боль, словно в ее мозг вонзился кинжал.

Первое, что она увидела, было небо. Оно возвышалось над ней, от горизонта до горизонта затянутое громадными хмурыми тучами. Их вершины серебрились в лучах солнца, но снизу они были почти черными, и лишь кое-где, в разрывах, виднелись лоскутки небесной лазури. Приближающаяся гроза приводила ее в смятение и восторг. Она инстинктивно схватила Джоула за руку. Его сильные пальцы сжали ее ладошку.

Медленно, с непонятным страхом, она опустила глаза и огляделась вокруг.

То, что открылось ее взору, сначала показалось чем-то нереальным. Этот мир был настолько чуждым, настолько незнакомым, что она вполне могла бы поверить, что очутилась на другой планете. Земля была оранжевого цвета. Со всех сторон росли какие-то фантастические растения: высоченные ребристые стволы с зигзагами будто воздетых к небу рук-ветвей, куски колючей проволоки с пучками листьев на концах; беспорядочное смешение шипов, колючек, зубцов; и все это колыхалось под порывами набирающего силу ветра.

Задохнувшись, Иден еще сильнее вцепилась в руку Джоула и постепенно начала осознавать, что перед ней расстилается типичный ландшафт пустыни с кактусами, опунциями, мескитовыми деревьями и тамарисками. Вдалеке смутно вырисовывалась гряда фиолетовых гор, над которыми висели тяжелые грозовые тучи.

Поднятые с земли облака пыли закручивались в гигантские смерчи и неслись среди исполинов-кактусов, катя перед собой охапки перекати-поля, подобно мальчишке, играющему с обручем.

Иден наконец посмотрела на Джоула и, повысив голос, чтобы перекричать вой ветра, восторженно воскликнула:

– Ну и красота!

Он улыбнулся.

– Скоро начнется буря. Я хотел, чтобы ты увидела ее.

– Здорово! – Она огляделась по сторонам. Насколько хватало глаз, вокруг не было никаких признаков человеческой цивилизации – ни домов, ни даже телеграфного столба. Только небо да бескрайняя пустыня. Держа его за руку, она пошла вперед. – Как они называются? – спросила Иден, указывая на громадные бочковидные стволы.

– Сагуаро.

– А-а, да. Конечно.

На этой чужой планете сагуаро были преобладающей формой жизни, толстые короли высушенной беспощадным солнцем земли. Они стояли, как великаны – одни манили к себе своими могучими руками, другие словно предупреждали: «Не подходи». В некоторых местах они росли группами, образуя небольшие рощицы. Но большинство этих гигантов предпочитали оставаться в гордом одиночестве. Теперь ветер стал таким сильным, что они тяжело раскачивались, помахивая массивными руками-обрубками.

– А эти? – снова поинтересовалась Иден.

– Окстилло.

– А вон те?

– Чолла.

Когда-то пустыня казалась ей скудной и бесплодной. Теперь же, после нескольких недель, проведенных в изоляции, она потрясла ее своим богатством и разнообразием. Сколько же здесь было интересного!

Увидев растущие на опунции пурпурные плоды, Иден хотела было сорвать один из них, но Джоул поспешно схватил ее за руку.

– Они покрыты невидимыми глазу колючками, – объяснил он. – Потом целую неделю будешь вытаскивать их из пальцев.

– А они съедобные?

– Да. И довольно вкусные.

Джоул позволил Иден немного пройтись, отвечая на ходу на возникающие у нее вопросы. Поразмыслив, она решила, что находится в Мексике. На самом же деле они были всего в нескольких милях от его дома. Однако ей все равно не удалось бы заметить разницу, ибо простирающаяся от Аризоны до полуострова Калифорния громадная пустыня для неопытного глаза везде выглядит одинаково, и только коренные жители этих мест могут отличить одну ее часть от другой.

По мере того как темнело все вокруг, спадала и изнуряющая жара. В прохладном воздухе уже запахло дождем. Вдали слышались гулкие раскаты грома.

– Кактусы сагуаро живут по нескольку сот лет, – рассказывал Джоул. – Самые крупные из них, вроде вон того, весят тонны три-четыре.

– А что там краснеет на самой верхушке? Цветы?

– Нет. У сагуаро цветы белые. А это плоды. Индейцы их едят. Они сладкие.

Она подобрала с земли обломок ствола какого-то растения, оказавшийся легкой, как перышко, трубкой, и с изумлением стала его разглядывать.

– А индейцы живут здесь?

– В этой долине нет. Их жилища дальше, за той горной грядой.

– Теперь я понимаю, почему ты разрешаешь мне здесь гулять. – Она повернулась на триста шестьдесят градусов. – Отсюда некуда бежать, верно?

– Верно, некуда.

Она посмотрела ему в глаза.

– Это место и есть твой дом?

– Можно сказать и так. По крайней мере, я люблю его больше всего на свете.

Иден все еще держала в руках старую деревяшку. Под порывами ветра черные волосы нещадно хлестали ее по лицу. Она тряхнула головой.

– Зачем ты это делаешь?

Из-за свистевшего в ушах ветра он почти не расслышал ее вопроса.

– Делаю что?

– Похищаешь людей.

– Ради денег.

– Врешь, – отрезала она. – Деньги тебя не интересуют, Джоул. Ты не из тех, кто любит деньги.

– Откуда ты знаешь?

– Я всю свою жизнь провела среди людей, которые из-за денег готовы на что угодно. Они не такие, как ты. – Она приблизилась к нему, ее зеленые глаза смотрели напряженно. – И ты не преступник. До этого ты никогда не делал ничего подобного. Если бы мне надо было выкрасть тебя, я бы, пожалуй, лучше справилась с этой работой. – Иден заметила, как шевельнулись в улыбке его губы. – Ты озлоблен, но не потому, что ты плохой человек. Ты озлоблен, потому что тебе пришлось страдать. Ты и сейчас страдаешь. – Теперь она уже почти вплотную прижалась к нему. – Поэтому ты все это и делаешь. Потому что тебя заставили страдать. Скажи, Джоул, тебя обидела моя мать? Поэтому ты хочешь наказать ее?

Казалось, Джоул остолбенел, совершенно лишившись дара речи. Он, словно околдованный, ошеломленно уставился на нее. Небо совсем почернело. В глазах девушки блестели коричнево-красные огоньки. Ветер немилосердно трепал ее вьющиеся волосы.

– Так что же она тебе сделала? – спросила Иден. Он все еще был не в состоянии говорить.

– Что сделала тебе моя мать? – повторила она свой вопрос.

Внезапно их осветила ослепительная вспышка молнии, и почти тут же раздался страшный грохот, заставивший обоих молодых людей вздрогнуть. Джоул вышел из своего оцепенения. Он схватил ее за руку и потянул за собой.

– Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

– Что еще?

– Пойдем!

– Но сейчас же начнется гроза! – попыталась возразить Иден, однако побежала вслед за ним, скользя по склону песчаного холма и уворачиваясь от цепляющихся за ее одежду колючек. Несмотря на то, что в пустыне не было ни единой тропки, Джоул, казалось, хорошо знал дорогу. Он провел ее через заросли мескитовых деревьев, отчаянно размахивающих на ветру своими невесомыми ветвями.

– Смотри!

Джоул показал пальцем на неясно замаячивший впереди силуэт громадного сагуаро. Она сразу заметила, что этот кактус был не такой, как другие. Вместо того чтобы расти монолитной колонной, он примерно от середины высоты сплющивался в некое подобие гигантского веера, по сторонам которого тянулись вверх два могучих отростка. Кактус был поразительно похож на лицо сказочного великана, дупло дятла служило ртом, наросты на стволе образовывали глаза, а по бокам торчали причудливой формы уши.

Даже на фоне такого фантастического ландшафта кактус выглядел более чем странно.

– Это же человек! – воскликнула Иден.

– Это дух, – поправил ее Джоул.

Она, раскрыв рот, уставилась на диковинный сагуаро.

– А почему он так растет?

Джоул ничего не ответил. Иден взяла его за руку, и они застыли на месте, завороженно глядя на удивительное растение. Застучали первые капли дождя. Небо стало совсем черным.

– Через тридцать секунд начнется бешеный ливень, – сказала она, показывая ему ладошку, на которую упала крупная капля. – Что будем делать?

– Мокнуть.

– А как же молнии?

– А что нам молнии?

Иден вдруг засмеялась, запрокинув голову назад.

– Правильно! О Господи, хорошо-то как! – Она подняла лицо к низко нависшему небу и стала ловить ртом капли дождя.

Снова прогремел гром, и как по команде налетел яростный шквал ветра, и хлынул неистовый ливень, дробью застучавший о сухой песок и зашлепавший по опавшей листве. Иден ощутила, как футболка начала прилипать к телу. Она почувствовала охватившее ее состояние какого-то необъяснимого восторга. Безумство разбушевавшейся стихии привело ее в большую эйфорию, чем это мог бы сделать любой наркотик. Капли дождя на языке были сладкими и теплыми Сильные пальцы Джоула сжали ее руку.

И разверзлись небеса.

Потоки воды обрушились на землю. Горы на горизонте исчезли. Все потонуло в белесом тумане, в котором можно было разглядеть лишь несколько одиноко стоящих сагуаро.

Иден обхватила Джоула за талию и крепко прижалась к нему. Он обнял ее за плечи. Она чувствовала, как вздрагивает его тело, но – то ли он смеялся, то ли рыдал – она не знала.

В считанные секунды на них не осталось и сухой нитки. Это был какой-то первобытный, доисторический ливень. В нем как бы стерлись все прочие реальности бытия Подгоняемый порывами ветра, он хлестал по их телам, бил их, окатывал с головы до ног, превращал из людей в жалких животных, покрытых мокрой, мятой одеждой. Вокруг сверкали белые вспышки молний, сопровождаемые оглушительными раскатами грома.

Спотыкаясь, они добежали до зарослей мескитовых деревьев и рухнули на землю. Джоул обнял ее и прижал к себе. Иден уткнулась лицом в его мокрое, мускулистое плечо, вдыхая терпкий запах мужского тела. Сверху, сквозь ветви деревьев, на них лились бесчисленные струи дождевой воды.

Джоул начал потихоньку баюкать ее, как он уже делал это в подвале. Он покачивал Иден медленно и нежно, заслоняя ее собственным телом.

В раскатах грома слышались тысячи звуков: то он грохотал, будто катящийся с горы валун, а то гудел, как огромный колокол; то становился похожим на барабанную дробь, то гремел, подобно жеребцу, танцующему на железной крыше, а то трещал, словно рушащийся город.

– Сколько это продлится? – не поднимая головы, спросила Иден.

– Полчаса. Может быть, час.

– Жаль, что это не будет продолжаться вечно. – Она потерлась щекой о его плечо. Кожа Джоула была скользкой и гладкой. В его объятиях она не чувствовала ни страха, ни боли. Иден коснулась языком его шеи, почувствовала вкус соли, смешанной с дождем. Она шире открыла рот и слегка укусила его. Он вздрогнул и крепко прижал ее к себе.

Иден приподняла лицо, ее губы жадно искали его рот. Джоул отвернулся. Она не стала настаивать – он овладеет ею, когда сам этого захочет. И тогда, возможно, она откроет один из его секретов.

Так они и сидели, обнявшись, посреди всемирного потопа. Казалось, даже время остановило свой бег, словно весь мир замер, чтобы полюбоваться этим разгулом стихии. У Иден было ощущение, что она вдруг очутилась в той точке, вокруг которой бесновались силы природы, в эпицентре урагана, в точке вращения гигантского механизма бытия. В каком-то вакууме движения. Ей казалось, что се сознание прикоснулось к абсолютному покою. Среди всеобщего хаоса царила благословенная тишина. Тишина. Покой.

Затем шестеренки механизма вздрогнули и снова начали свое вращение.

Однако гроза уже пронеслась. Дождь все еще шел, но теперь он был не таким яростным. Небо просветлело.

Стихия бушевала, наверное, минут сорок пять или что-то около того. Точно Иден не могла сказать. Может быть, она даже какое-то время спала. У нее было странное ощущение, будто произошло нечто такое, что изменило все ее существо. Будто она прошла через обряд очищения. «Возможно, я теперь стала другой», – мелькнуло у нее в голове.

Джоул пошевелился. Его губы были прижаты к ее мокрым волосам. Он медленно поднял глаза к небу.

– Гроза уходит.

Иден села, откинула назад упавшую ей на лоб прядь волос и взглянула на него. Он был потрясающе красив, невольно отмстила она про себя. Когда гримаса боли покидала его лицо, он выглядел абсолютно неотразимым. Кто же его так надломил? Она протянула руку и дотронулась до его щеки.

– Джоул. Это твое настоящее имя?

Его рот искривился в странной улыбке.

– «Оставшееся от гусеницы ела саранча, оставшееся от саранчи ели черви, а оставшееся от червей доели жуки».

Иден изумленно уставилась на него.

– Что это?

– Это начало книги пророка Иоиля.

– Из Библии? Он кивнул.

– А еще можешь?

– «И воздам вам за те годы, которые пожирали саранча, черви, жуки и гусеница, великое войско Мое, которое послал я на вас».

– Ты что, знаешь Библию наизусть?

– Меня заставили ее выучить.

– Кто?

– Человек, который называл себя священником. – Джоул продолжал улыбаться, но в его глазах появились темные тени.

– Почитай еще. Пожалуйста.

– «И будет после того, излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения».

– Красиво. А что это значит?

Джоул оторвал от нее взгляд и посмотрел на небо.

– Дождь почти закончился. Пойдем.

Он помог ей подняться. На землю падали последние редкие капли. Все вокруг выглядело по-прежнему таинственным, но уже не таким мрачным. Небо над головой было похоже на перевернутое море серебристого тумана. Черные грозовые тучи, сопровождаемые раскатами грома, медленно уходили на север.

Иден глубоко вздохнула.

– О-о… запах-то какой!

– Это пахнет креозотовый куст.

– Покажи мне его.

Джоул указал пальцем на невзрачное растение с потрепанными желтыми цветками на тонких веточках. Она растерла между ладонями несколько листиков и стала вдыхать исходящий от них чудесный аромат, который словно вобрал в себя все запахи пустыни.

– Он обладает целебными свойствами. Излечивает раны, прочищает желудок.

– Правда? – Иден отломила веточку, чтобы взять ее с собой.

Она промокла до нитки; ставшая полупрозрачной футболка прилипла к маленьким грудям, штаны спортивного костюма провисли под тяжестью воды.

– Мне надо отжать одежду. – Скинув обувь, она стянула с себя футболку и штаны и стала их выжимать.

Джоул стоял, глядя на запад, где сквозь густой туман уже пробивался золотой луч солнца. – Сегодня был самый прекрасный день в моей жизни, – проговорила у него за спиной Иден.

Он обернулся. Совершенно голая, если не считать купленных им хлопчатобумажных трусиков, она приветливо улыбнулась ему.

– Честное слово.

Джоул медленно подошел к ней.

– Ты никогда не жалела, что стала наркоманкой? – тихо спросил он.

Иден почувствовала, как у нее к горлу подкатил комок.

– О-о, черт! Ну зачем ты опять про это?

– Ты же понимала, что ты с собой делаешь.

– Да, я жалела, что так получилось, – дрожащими губами произнесла она. – И в то же время я не вполне осознавала, что происходит нечто страшное. Мне казалось, я в любой момент смогу бросить наркотики. Я не думала, что так кончу. И никто не думает.

– Но все знают.

– Может быть, ты знаешь. А я нет. – Ей захотелось расплакаться. – Неужели так необходимо было напоминать мне об этом? А? Ведь только что я впервые за последний год забыла, что я наркоманка!

– Ты не наркоманка, – заявил Джоул. – Ты уже вылечилась. Я тебя вылечил.

– Все не так-то просто, приятель, – сказала она, подражая его западному говору. – Закоренелого наркомана нельзя вылечить.

– Посмотри сама! – Он указал пальцем на ее голые ляжки. Отметины от уколов на белой, как молоко, коже побледнели, ранки затянулись. Они зажили.

Иден взглянула на свои ноги.

– Ничего, скоро я наделаю новые дырки.

– Ты больше не наркоманка, Иден!

– Дай мне иголку, и я покажу тебе, кто я такая.

– О Господи, – простонал Джоул хрипловатым голосом. – Ты иногда буквально сводишь меня с ума…

– Мне все это говорят, – проворчала Иден.

– Одевайся!

– Не будь таким пуританином.

– Живо!

– А сагуаро не возражают. И небо не возражает. Один ты против. – Она неожиданно размахнулась и швырнула в воздух свою одежду. Футболка и спортивные штаны, нелепо трепыхаясь, описали дугу и повисли на колючих ветках терновника. – Вот так, – довольная собой, проговорила Иден.

– Очень умно! – раздраженно сказал Джоул.

– Тебе противно смотреть на мое тело? – Она широко расставила ноги, раскинула в стороны руки и выпятила вперед маленькие груди и пупок. – Противно, да? Оно уродливое?

Он попытался отвести взгляд и не вступать с ней в этот бессмысленный спор, но ее тело неудержимо притягивало к себе его глаза. Она была похожа на одинокую морскую звезду, затерявшуюся среди песков и колючек. Его манил розовый треугольник ее трусиков.

– Оно вовсе не уродливое, – с трудом ворочая языком, пробормотал Джоул.

– Я тощая, мерзкая, безвольная маленькая наркоманка!

– Это неправда.

– Правда.

– Иден…

– Ну тогда какая же я, по-твоему? – потребовала она ответа, наступая на него.

– Ты красивая, – помимо его воли сорвалось у него с языка. – Драгоценная.

– Драгоценная? – Иден покачала головой и усмехнулась. – Давно меня уже никто так не называл. Когда-то давным-давно мама тоже звала меня драгоценной. – Она уперлась руками в бедра. – Впрочем… десять миллионов «зелененьких» – сумма действительно весьма внушительная, а?

– Я не это имел в виду.

В ее зеленых глазах вспыхнули огоньки.

– А что ты имел в виду, Джоул?

Он порывисто отвернулся, боясь, что их разговор может зайти слишком далеко, и чувствуя, как противно стучит в груди сердце, словно оно сбилось с привычного ритма. Ничего не ответив, он поднял одежду, висевшую на колючих ветках, и протянул ее Иден.

– У тебя не такой большой гардероб, чтобы разбрасывать тряпки. Так что надень это.

Джоул был почти удивлен, когда она послушно стала одеваться. Он в последний раз бросил взгляд на ее груди. Они были великолепными, высокими и упругими, с острыми сосками.

И она это знала. Ей нравилось чувствовать свою власть над ним. Сейчас это была игра. Но скоро – Джоул понимал – игра закончится. В жизни у него было немного женщин, хотя очень многие увивались за ним; однако он прекрасно сознавал, что делает с ним Иден. И что он делает с ней.

Он сжал зубы и обреченно провел рукой по своему мокрому лицу.


Когда стихли последние раскаты грома, пустыня погрузилась в абсолютную тишину. Между исполинами-сагуаро бесшумно парил огромный черный ворон – первое живое существо, которое Иден увидела с того момента, как началась буря. Они шли рядом, не разговаривая и не касаясь друг друга. Вечерний воздух был прозрачен. Ветер стих, и вокруг стоял божественный аромат, исходивший от креозотового кустарника.

На растениях поблескивали капельки воды. Над могучими сагуаро, казалось, сияли золотые нимбы.

Сплошная пелена облаков на западе разорвалась, и в образовавшееся окно хлынули потоки солнечного света, озарив вершины темневших вдали гор.

– Красота-то какая, – восторженно проговорила Иден.

– А скоро еще и радуга вспыхнет.

– Джоул, смотри! – Она застыла на месте схватив его за руку. На тропинку выскочил заяц и тут же бросился со всех ног наутек, прижав к туловищу длинные ушки.

– Да это же заяц.

– Я знаю. – Она с тоской провожала взглядом улепетывающего зверька. – Жаль, что я не могу поймать его. Я бы взяла его с собой.

– Пожалуй, твоя каморка ему бы не понравилась.

– Пожалуй, – с грустью согласилась Иден – Думаю, зайцу там было бы тесновато.

На мгновение их глаза встретились.

Разрыв в облаках становился все шире, и свет через него уже лился сплошным сияющим водопадом. Горы были окутаны пурпурно-золотистым туманом. Джоул остановился и с восхищением уставился на это великолепие. Иден же смотрела на него.

Он был таким высоким и статным, с потрясающим телом. Раньше ей казалось, что его тонкое, с орлиным носом лицо выглядит жестоким. Сейчас она уже так не думала. Просто оно было суровым, как суровой была и пустыня, в которой он жил.

Но что в нем действительно пугало, так это его глаза Они мрачно смотрели из-под темных бровей, словно затаив в себе немую угрозу. Однако теперь Иден увидела в их глубине еще и скрытую боль. Это были глаза юного пророка. Слушая, как он читал отрывки из Ветхого Завета, она не могла отделаться от ощущения, что его слова эхом разносятся вокруг. В этой пустыне, думала Иден, он и впрямь почти превратился в ветхозаветный персонаж. Наверное, Иоанн Креститель когда-то выглядел примерно так же.

– А почитай еще что-нибудь из Книги пророка Иоиля, – попросила она.

Спокойным, мягким голосом, глядя на золотистые вершины гор, он не колеблясь заговорил.

– «И будет в тот день: горы будут капать вином, и холмы потекут молоком, и все русла Иудейские наполнятся водою, а из дома Господня выйдет источник, и будет наполнять долину Ситтим».

– Кто заставил тебя выучить всю эту дребедень?

– Я тебе уже говорил.

– Он был твоим отцом?

Губы Джоула вдруг сжались в злобной ухмылке, вокруг глаз пролегли морщинки.

– Он называл себя моим отцом.

– Но отцом не был?

– Нет.

– Он тебя вырастил?

– Я жил в его доме.

– Ты веришь в Бога?

– Нет. – Неожиданно Джоул повернулся и решительно зашагал вперед. Иден пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него.

– Возьми меня за руку, – взмолилась она. Он крепко сжал в ладони ее пальчики. – У тебя такие большие руки. Сильные и натруженные. С чем ты работаешь? С камнем?

Она почувствовала, как он вздрогнул.

– Мы слишком долго гуляем, – обернувшись к ней, сказал Джоул. – Давно пора возвращаться.

Уже половина неба очистилась от облаков, и все вокруг золотилось в лучах заходящего солнца. Они повернули и пошли назад, подставив лица ласковому теплу и свету.

Внезапно Джоул остановился.

– Смотри! Во-о-он там.

Иден подняла голову и увидела радугу. Изогнувшись дугой, она парила в чистом, прозрачном воздухе, одним концом опираясь о долину. Ее вершина была невидима, а другой конец выныривал из-за туч уже далеко-далеко и исчезал в окутывавшем горы золотом тумане.

И, пока они смотрели, радуга становилась все ярче, ее цвета делались все насыщеннее, интенсивнее и вдруг вспыхнули неземным блеском, и в тот же миг на небе появилась еще одна радуга, только более бледная и менее четкая. На фоне этого небесного сияния резко обозначились взметнувшиеся вверх изможденные ветви-руки окотилло и гордый силуэт сагуаро.

Иден почувствовала благоговейный трепет от развернувшегося перед ней зрелища. Среди этой вселенской тишины, наступившей после жесточайшей бури, две сверкающие в вышине радуги показались ей небесной улыбкой, обещавшей скорое исцеление и счастье. У нее даже заныло сердце. Радужные обещания… они никогда не исполняются. И все же они всегда такие добрые, они заставляют идти вперед, они манят к себе.

Глаза Иден наполнились слезами, и она, не сдержавшись, всхлипнула.

– Вот черт, – дрожащим голосом проговорила она. – Ты только посмотри на это.

Джоул обнял ее за плечи и слегка прижал к себе.

– Это значит, что все будет хорошо, – ласково сказал он.

– Еще одна цитата из Библии? – вытирая глаза, спросила Иден.

– Об этом там тоже говорится. Между прочим, и индейцы верят, что радуга – это добрый знак.

Сияющие на небе радуги то вспыхивали, то совсем пропадали, и вот наконец угол падения солнечных лучей изменился и разноцветные дуги исчезли совсем.

Небо приобрело желтоватый оттенок. Горы вдали стали голубыми, затем синими. Джоул за руку вел Иден по мокрому песку. Он обнаружил, что во время бури где-то потерял ее повязку для глаз. Впрочем, на это ему было наплевать: теперь он все равно не смог бы ни надеть на нее наручники, ни завязать ей глаза. А то, что она увидит пикап, его не волновало, так как он предусмотрительно снял с машины номерные знаки. Да и домой они вернутся, когда будет уже темно. Так что он просто вел ее к тому месту, где на обочине грунтовой дороги оставил свой автомобиль.

– Это уже более цивилизованно, – сказала Иден, забираясь в машину и удобно устраиваясь на переднем пассажирском сиденье. – А то сзади просто черт знает что.

– Зато там безопаснее, – попытался оправдаться Джоул.

Он завел мотор и тронул пикап с места.

– Спасибо тебе, – тихо произнесла вдруг Иден, когда они ехали в сгущавшихся сумерках.

– Я хотел, чтобы ты увидела это.

– Понимаю. Поэтому и говорю тебе спасибо.

– Скажи, – глядя на дорогу, обратился к ней Джоул, – ты на самом деле все еще думаешь об этом?

– О том, чтобы ширнуться? Да.

– И часто?

– Постоянно.

– А ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, когда ты последний раз кололась? Шесть недель. Неужели тебе и сейчас хочется думать об этом?

Иден вздохнула.

– Я вовсе не хочу думать об этом. Просто это чувство живет внутри меня, как голод или жажда. «Думать» – неверное слово. Это как если ампутировать ногу: ты не будешь все время думать о ней, но твое тело постоянно помнит, что лишилось ее.

– Значит, вот как ты себя чувствуешь? Как будто без героина у тебя не хватает чего-то?

– Я всегда так себя чувствовала, – чуть слышно сказала она.

Он не нашелся, что ответить. Какое-то время они ехали молча, затем Иден снова заговорила:

– Там во время бури… когда ты обнял меня… Было так здорово, Джоул. Мне даже показалось, что со мной что-то произошло.

– Что?

– Не знаю… что-то. – Ее глаза были устремлены в синеву наступавшего за окном автомобиля вечера. – Я почти поверила в волшебную силу радуга.

– Но тебя не проведешь, верно? – проворчал он.

– Не пойму я тебя. Ты меня выкрал, посадил как собаку на цепь… Один раз чуть руку не сломал… И вдруг среди грозы заявляешь, что я красивая и драгоценная. – Она взглянула на его орлиный профиль. – Ты ведешь со мной душеспасительные беседы о наркомании. Не кажется это тебе несколько странным? А? Никак не могу взять в толк, чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы, выйдя отсюда, ты забыла про героин.

– Почему?

– Да потому что ты не такая, как все, – начал злиться Джоул. – У тебя есть голова на плечах, есть характер, есть задиристость. Ты не можешь просто так лечь и ждать, когда сдохнешь!

– Какого черта! – Она передернула плечами. – Все равно скоро на нас сбросят атомную бомбу…

– Никто не собирается сбрасывать на нас никаких бомб.

– Собираются. Так что все мы превратимся в радиоактивный пепел.

– По крайней мере, это не повод, для того чтобы колоть себе всякое дерьмо.

– Да, не повод. Но это помогает мне успокоиться.

– Скорее, если бы ты действительно больше беспокоилась, ты меньше думала бы о дозе.

– А если бы я больше ширялась, – улыбнулась она, – я бы меньше беспокоилась.

– Не понимаю, – сокрушенно проговорил он, – как ты до этого дошла. Почему ты не бросила наркоту, когда увидела, что она затягивает тебя?

– Ну… ты не думаешь, что она затягивает тебя. Сначала не думаешь. Скорее тебе кажется, что все это просто баловство. После первых нескольких уколов ты чувствуешь себя великолепно. Это потрясающе. Ну прямо-таки медовый месяц. И с каждым разом ты все ближе к небесам. Потом ты опускаешься на землю и говоришь себе: «Вот это да!» А потом тебя начинает трясти. Когда кайф проходит, все вокруг кажется неприветливым, гнетущим. Ты смотришь в зеркало и видишь свое растерянное, затравленное лицо. И вот ты уже начинаешь чувствовать себя по-настоящему хреново. – Она проглотила слюну. – У тебя все болит, тебе страшно. И ты снова тянешься к игле, хотя знаешь, что, когда кончится действие дозы, тебе опять будет плохо. Но ты убеждаешь себя: «Наплевать! Буду загибаться, ширнусь еще раз». А потом еще раз. И ты уже «торчишь» постоянно. Уже не выходишь из кайфа. Тебе хорошо. И ты знаешь, что, если надо, в любой момент сможешь ширнуть себе очередную дозу. А мне и ходить-то никуда не надо было. Расти всегда был тут как тут.

– И делал с тобой что угодно, – с горечью сказал Джоул.

– Возможно. – Она снова проглотила слюну. – А потом ты понимаешь, что попался. Но ты счастлив. Тебе нравится быть рабом. Тебе уже ничего больше не хочется. Ты даже не замечаешь, что твоя жизнь из цветной превращается в черно-белую. Тебя уже ничто не колышет, кроме того, что происходит в твоем мозгу. Но наркотик уже не так сильно действует на тебя, кайф проходит так быстро, что ты не успеваешь как следует насладиться им. И ты начинаешь колоться только для того, чтобы облегчить страдание. Ты уже не можешь без дозы и вынужден ширяться постоянно. Каждые несколько часов. Вот откуда у меня столько дырок на ногах. – Ее голос так дрожал, что она была не в состоянии нормально говорить. – Я кололась все время… Не прекращая… Чувствовала себя… – Она разрыдалась, отчаянно, беспомощно, закрыв лицо руками.

Джоул остановил машину и обнял ее за плечи. На него нахлынуло чувство глубочайшего сострадания к ней, чувство обиды за нее, за то, что она сделала с собой. Она плакала навзрыд, а он крепко прижимал ее к себе.

– О, черт, – захлебываясь слезами, сказала Иден. – Это так ужасно. Я больше не хочу возвращаться к героину, Джоул. Я больше никогда… никогда не хочу… возвращаться к нему.

– Ты не вернешься.

– Но я… я такая… слабая. Мне так страшно.

– Иден… – Неожиданно для себя Джоул стал покрывать поцелуями ее лицо, ее брови, ее щеки, глаза, чувствуя на губах соленый вкус слез. – Ты не вернешься к нему, Иден, – шептал он. – Не вернешься.


Коста-Брава


Де Кордоба ожидал Мерседес возле бассейна, задумчиво глядя в кристально-чистую голубоватую воду. К нотариусу она поехала одна, не пожелав, чтобы кто-либо ее сопровождал, даже Майя.

Когда Мерседес наконец вернулась, она была очень бледна, однако держалась прямо, и ее правильное овальное лицо ничем не выдавало ни горя, ни душевного волнения. Полковник поднялся ей навстречу. Она посмотрела ему в глаза.

– Дело сделано.

Он воздержался от выражения сочувствия или жалости: ей бы это не понравилось.

– Когда у вас будут деньги?

– Завтра утром. Они переведут их в Цюрих.

– Отлично.

– Мой банкир позвонит в нотариальную контору и подтвердит, что сумма получена, а потом мы подпишем бумаги.

– Понятно.

– За дом и все его содержимое нам дают два миллиона. И еще миллион мне удалось занять. Так что теперь у меня есть вся сумма.

Он кивнул.

– Ну вот мы и приближаемся к концу, – тихо добавила Мерседес.

– Да. Молю Бога, чтобы это было так.

– Настало время дать объявление в «Нью-Йорк таймс».

– Я сейчас же позвоню в редакцию.

– Благодарю вас, Хоакин, я бы хотела, чтобы деньги в Америку отвезли вы и чтобы вы забрали у этого человека Иден и привезли ко мне. Вы сделаете это?

– Конечно. – Он снова кивнул. – Я доставлю ее вам.

– Спасибо. – Мерседес села рядом с ним. На ней был безукоризненно сшитый строгий костюм, на руках – черные перчатки, которые она сняла и бросила на пол, словно ей пришлось дотрагиваться ими до чего-то грязного и мерзкого. – Мне дали две недели, чтобы убраться отсюда.

– Куда вы поедете?

– В Барселону. В какой-нибудь отель.

– А потом?

– Потом… не знаю. Наверное, начну все сначала.

– А Майя?

– С ней придется расстаться.

– Но почему?

– Я хотела подарить ей красивую жизнь. И в течение четырех лет мне это удавалось. А взамен она заполнила пустоту в моем сердце. – Мерседес грустно усмехнулась. – Но все равно когда-то мы должны были расстаться. Я не могла допустить, чтобы она у меня на глазах превратилась сначала в старую деву, а потом в сиделку при немощной старухе. Ей давно пора бросить меня и найти себе мужа, обзавестись семьей.

– Она не переживет этого.

– Ничего, она еще молодая. Как-нибудь оправится. Да и я тоже. – Мерседес улыбнулась полковнику. Он почувствовал, как болезненно сжалось его сердце. Она была прекрасной женщиной, одной из немногих по-настоящему прекрасных женщин, которых он встречал на своем жизненном пути. Ее сила духа восхищала его – потеряла все, что имела, и еще может улыбаться! Он даже не знал, рыдала ли она в душе или была в ярости.

Ничто не выдавало ее эмоций. Какое невероятное самообладание!

– Вы просто замечательная женщина, – мягко сказал де Кордоба.

– Не такая уж и замечательная. – Мерседес обвела взглядом стеклянный купол, затем весь дом, который больше ей не принадлежал. – Вы хорошо ко мне относитесь, правда, Хоакин? – не глядя на полковника, спросила она.

– Да.

– И я к вам. Вы очень добрый человек. Я всегда восхищалась этим качеством в мужчинах.

Он сглотнул, его сердце разрывалось от желания высказать ей свои самые сокровенные мысли, но он не смел сделать этого.

– Вам нужно будет где-нибудь жить.

– Да, вы правы.

– Мой дом в вашем распоряжении, – не колеблясь сказал полковник.

Он увидел, что у нее на глазах появились слезы. Она порывисто отвернулась.

– Спасибо вам, Хоакин, – хрипловатым голосом проговорила Мерседес. Она понимала, что он ей предлагал.

– Я серьезно. Я не просто «хорошо отношусь» к вам. Я люблю вас. Все, что у меня есть, принадлежит вам. Сейчас не время для сентиментальных разговоров, но я не хочу потерять вас, после того как все закончится и Иден вернется. Я мечтаю провести с вами остаток моей жизни, Мерседес. Или, по крайней мере, возле вас.

Повисла долгая пауза.

– Это так много для меня значит, – наконец произнесла она.

– Я знаю, что не бог весть что могу вам предложить…

Она коснулась его руки.

– Это чудесное предложение, сделанное чудесным человеком. – Ее голос звучал почти радостно, но в глазах по-прежнему блестели слезы. – С тех пор как я была еще совсем молодой, я так и не смогла по-настоящему полюбить ни одного мужчину. Может быть, мне удастся полюбить вас. Но я не стану ничего обещать, Хоакин.

– Это меня вполне устраивает, – проговорил де Кордоба, не в силах сдержать дрожь в голосе.

– Спасибо. – Мерседес подалась вперед и поцеловала его в губы, как однажды уже сделала это. Она на секунду задержалась, затем отпрянула и встала. – Благодарю вас за все, Хоакин. А сейчас я должна повидаться с Майей.


Тусон


Когда они подъехали, дом стоял погруженный в темноту. Иден все еще плакала, но уже слабо, чуть слышно. Она успокаивалась. Джоул понимал, что этот поток слез разрушил в ней некий ранее непреодолимый барьер: возможно, теперь она выбросит из головы свою навязчивую идею, что жизнь без героина для нее невозможна. Только бы ему удалось внушить ей, что она больше не зависит от наркотиков.

Он остановил машину и в нерешительности задумался. Что же ему теперь с ней делать? Сама мысль о том, чтобы после всего случившегося снова запереть ее в подвале, вызывала у него отвращение. Он не смог бы сделать этого.

Щемящее чувство удовольствия, которое он испытывал в ее обществе, словно веревка обвило его сердце. Ему хотелось быть рядом с ней.

С другой стороны, забыть сейчас про осторожность было бы просто безумием.

Но Джоул чувствовал, что он и в самом деле стал безумным. Нет, не буйно помешанным, а лишь ощутившим себя как бы отдельно от своих злых, жестоких мыслей. Свободным, раскрепощенным. И это благодаря ей. Ну и что страшного, если она увидит его дом? Дом как дом.

Правда, она увидит еще и скульптуры…

Мерседес обещала не заявлять в полицию. Но она может сделать это потом. Захочет вернуть назад свои деньги. Захочет отомстить. И обратится к легавым. А те станут задавать Иден вопросы. Скрупулезно изучат все, что удастся вытянуть из ее памяти. И, конечно, она вспомнит про скульптуры. А по ним уже не трудно будет вычислить и их создателя. В конце концов, не так много скульпторов живет на юго-западе Соединенных Штатов.

Да и кроме скульптур в доме полным-полно вещей, которые могут представлять опасность. Телефон. Газеты. Его документы. Его книги. Ему придется ни на секунду не спускать с нее глаз…

– Ты опять собираешься затолкать меня в подвал? – услышал он тихий голос Иден.

Джоул решительно отогнал сверлившие его мозг мысли.

– Нет, – твердо сказал он. – Пойдем.

Он впустил ее в дом и включил свет. Стоя в центре комнаты, Иден молча огляделась вокруг. Она протянула руку и дотронулась до одной из поддерживавших потолок балок.

– Этот дом ты построил своими руками, – произнесла она.

– Почему ты так думаешь?

– Здесь во всем чувствуется твое присутствие. – Она указала пальцем на вделанный в стену над камином барельеф. – Это твоя работа? Ты художник? И все эти скульптуры тоже сделал ты?

– Нет, я их купил. Коллекционирую.

– Врешь. Это твои творения. Только ты мог сделать все эти вещи. – Иден взяла в руки вырезанную из мрамора женскую головку и заглянула в красивое, спокойное лицо незнакомки. – Это портрет? Кто она?

– Одна женщина, которую я когда-то знал.

– Она была твоей любовницей? Ты ее любил? Джоул изо всех сил старался сохранить над собой контроль. Знакомые вещи вдруг беспорядочно смешались перед глазами, голова пошла кругом. Казалось, мир перевернулся вверх дном.

– Прекрати задавать вопросы. Пожалуйста.

– Ты замечательный художник. – Иден положила на место мраморную голову и взяла глиняную статуэтку. – Если бы у меня была хоть малая доля твоего таланта… – Она пробежала глазами по сверкающей полировкой мебели, по индейским коврикам и кувшинам, по старинному испанскому сундуку, что стоял рядом с камином. – Это самый красивый дом, который я когда-либо видела.

Он невольно усмехнулся.

– Я серьезно, – искренне проговорила Иден.

– То же самое я подумал, когда увидел твой дом в Санта-Барбаре.

Она изумленно уставилась на него.

– Ты там был?! Когда?

Лицо Джоула приняло отрешенное выражение; оставив ее вопрос без ответа, он отвернулся. Но неожиданно Иден осенило.

– Ты тот самый грабитель! – воскликнула она. – Это ты залез в мой дом, верно? Несколько лет назад, когда я была в Мон-Плезан. Это был ты! Ты разбил всех моих стеклянных коней. И кукольный домик.

Ничего не говоря, Джоул принес два полотенца и одно протянул ей.

– Скажи мне правду, – умоляла его Иден. – Ведь это был ты, да?

– Да, – с трудом произнес он. – Это был я.

– Но почему? Почему ты разбил все эти милые моему сердцу вещи?

– Я был зол.

– А потом, – задумчиво продолжила Иден, – ты, очевидно, отправился в Мон-Плезан, чтобы увидеть меня. Да, теперь я вспомнила. Вот, значит, откуда у тебя мои фотографии! А я-то ломала себе голову, где ты их раздобыл. Ты взял их в моей спальне!

– Вытри голову. У тебя мокрые волосы.

Она еще некоторое время в упор смотрела на него широко раскрытыми, полными удивления глазами, затем набросила на голову полотенце и принялась интенсивно вытирать намокшие волосы.

Джоул прошел в кухню и поставил на огонь кофейник. Он почувствовал приступ тошноты и, закрыв глаза, прислонился лбом к кухонному шкафу; перед глазами поплыли светящиеся точки. Что же ему делать? И запереть ее нет сил, и отпустить нельзя. Она буквально разрушала все его оборонительные сооружения. Он был перед ней, словно голый. Стоило ей лишь задать вопрос, и он тут же ответил. Ответил, сам не зная почему. Да она же вытянет из него всю правду. Она все узнает.

Джоул вздрогнул, почувствовав, как ему на спину легла рука Иден, босиком неслышно подошедшей сзади.

– Ты чего? – озабоченно спросила она.

Он обернулся. Ее взъерошенные волосы темным облаком обрамляли милое личико, глаза обеспокоены.

– Что с тобой, Джоул?

– Не спрашивай меня больше ни о чем, – прошептал он.

– Но я должна знать, – упрямо проговорила она. – Почему ты это сделал? Что ты там искал?

– Годы, которые пожирали саранча, жуки и гусеница, – выпалил Джоул. – Годы.

– Годы? Какие годы?

Он отшатнулся от нее, от ее зеленых глаз, бросился в комнату и сорвал с себя рубашку. Иден последовала за ним.

– Джоул, какие годы?

– О Господи! – зарычал он, поворачиваясь к ней лицом. – Прошу тебя, Иден, заткнись!

Она испуганно съежилась, но осталась стоять на месте. Затем протянула руку и положила ладошку на синевший у него под ребрами шрам. Тело Джоула было теплым.

– Ты получил это во Вьетнаме?

– Да, – выдохнул он.

– Бедный солдатик, – сочувственно проговорила Иден. – Знаешь, кто мы с тобой? Кукла и Стойкий Оловянный Солдатик. Из той сказки. Помнишь?

– Мне никогда не читали сказок, – холодно сказал Джоул. – Тебе надо вымыться. И переодеться в сухое. Ты промокла насквозь.

– И ты тоже. – Она улыбнулась. – Пойдем вместе помоемся.

– Нет.

– Ну пойдем! Обещаю не приставать к тебе. Мы будем, как брат с сестрой.

Схватив ее за руку с такой силой, что она задохнулась от боли, Джоул втолкнул ее в ванную.

– Мойся. Я принесу сухую одежду.

Когда он вернулся, Иден, уже раздетая, сидела в ванне и задумчиво намыливала ноги.

– Они любили друг друга, – сказала она. – Он был оловянным солдатиком, а она бумажной куклой. Его выбросили в окно, и он утонул в море. Или что-то в этом роде. Но он был очень стойким и в конце концов возвратился к ней. Потом его бросили в огонь, и он начал плавиться. Тогда бумажная кукла тоже прыгнула в огонь, и они вместе погибли. Эту сказку написал Ганс Христиан Андерсен. Когда я была маленькой, у меня была такая книжка.

Джоул посмотрел на ее стройное бледное тело. Ему показалось, что между ними протянулась невидимая шелковая нить, крепко связавшая их.

– У тебя было столько игрушек, – дрогнувшим голосом произнес он. – Столько любви. Детские песенки… Сказки… Все, что ты только могла пожелать.

– А у тебя разве не было?

– Нет. У меня ничего не было.

– Неужели они не любили тебя, ну, те люди, у которых ты рос?

– Думаю, они ненавидели меня. Я просто уверен, что они ненавидели меня. Они вообще всех и вся ненавидели.

– А что случилось с твоими настоящими родителями?

– Они умерли.

– Извини, – мягко сказала Иден. Она легла на спину. Треугольник курчавых волос внизу ее живота плавно покачивался под водой. Джоул заставил себя не смотреть на него. У Иден было усталое лицо. Недавние переживания утомили ее. Под глазами виднелись темные круги, отчего их изумрудный блеск несколько поблек. Парадоксально, но Джоул подумал, что она выглядела, как никогда, очаровательно.

Иден бросила взгляд на свое тело и одной рукой прикрыла черневший в воде треугольник.

– А я никогда не испытывала оргазма, – ни с того, ни с сего заявила она.

Уже переставший удивляться той легкости, с какой Иден меняла темы разговора, Джоул молча ждал, что она скажет дальше.

Она чуть заметно улыбнулась.

– Обычно, как только я говорю это, мужчины сразу хотят попробовать доказать, что они способны довести меня до безумия. Каждый старается убедить меня, что именно он – самый лучший любовник, и показать, какой потрясающий у него член. Но у них никогда ничего не выходит. Я вообще не способна испытать оргазм. Я получаю удовольствие от дозы. – Она снизу вверх посмотрела на Джоула. – Я всегда пыталась представить себе, на что это похоже. Наверное, чувствуешь себя так же, как после того как впервые в жизни ширнулся. Я права?

– Не знаю. Я героином не кололся, – с иронией в голосе ответил он.

– Но травкой-то ты все-таки баловался. Это похоже?

– Нет, не похоже.

– Тогда с чем это можно сравнить?

Джоул устало провел рукой по лицу.

– Ты задаешь чертовски трудные вопросы.

– Ну, это хорошо? – не отставала Иден.

– Да, это хорошо.

– Просто великолепно?

– Иногда.

– Значит, ты все же не всего в жизни был лишен. У меня были кукольные домики, а у тебя были оргазмы. Кому из нас, интересно, повезло больше?

– Неужели ты… – Он в нерешительности запнулся. – Неужели ты совсем ничего не испытываешь?

– Испытываю, конечно. Это довольно приятно. Но не более того.

– А у тебя… у тебя было много мужчин?

Иден улыбнулась.

– Надо же – покраснел! Почему ты стесняешься меня? Я же тебя не стесняюсь. Я чувствую себя так, словно знакома с тобой всю жизнь. Я могла бы тебе рассказать все, что угодно. И мне хочется рассказывать тебе. Да, у меня было много мужиков.

– Сколько?

– Наверное, человек двенадцать. Сейчас уж всех и не припомню. Я, как правило, была под кайфом, когда это происходило. Честно говоря, когда меня первый раз трахнули, я была такая обкурившаяся, что даже ничего не поняла. Это случилось в Вудстоке. – Она на минуту замолчала. – Подумать только, я всегда занималась сексом, лишь накачавшись наркотой!

– Может быть, это и объясняет, почему ты так ни разу и не испытала оргазма, – проговорил Джоул.

– Об этом я не задумывалась. – Иден подняла прикрывавшую низ живота руку. – Ну? – сказала она, взмахнув ресницами. – А ты не желаешь стать тринадцатым? Не хочешь попытаться сделать это число счастливым?

Он не выдержал и рассмеялся.

– Ты такой красивый, когда улыбаешься, – очарованно заметила Иден. – Но ты слишком редко делаешь это. Ну ничего, я заставлю тебя смеяться.

– Да ну?

– У меня такое чувство, будто мы с тобой уже переспали. А у тебя?

– Нет, – тихо произнес Джоул. – У меня такого чувства нет.

Она слегка наклонила голову набок и прошептала:

– Разве ты не влюблен в меня? Ну хоть чуть-чуть?

Джоул, теряя над собой контроль, резко повернулся и открыл дверь.

– Сейчас я приготовлю нам ужин, – сухо сказал он. – А потом ты отправишься в свою каморку.


Они ели на кухне, сидя за большим дубовым столом, которому было уже, наверное, больше века и на котором прошедшие годы оставили многочисленные зарубки, царапины и щербины. Иден была в восторге от всего, что видела в этом доме. Дизайн, мебель, особая атмосфера – все нравилось ей.

– Как чудесно! – вздохнула девушка. Она лишь едва поковыряла в тарелке и теперь вертела в руках свечу, которую по ее просьбе зажег Джоул. – Если бы ты оставил меня здесь навсегда, – мечтательно проговорила она, – я бы позабыла о наркотиках.

– Я похитил тебя не для того, чтобы здесь держать. Иден подперла лицо ладошками. В се глазах поблескивало дрожащее пламя свечи.

– А знаешь, может, тебе отказаться от всей этой затеи? Скажи моей матери, чтобы она оставила себе свои десять миллионов. Между прочим, зачем тебе такие деньги?

– И тогда вся эта суета окажется напрасной? И я останусь ни с чем?

– Вовсе нет. – Она улыбнулась. – Ты получишь меня. А я стою больше десяти миллионов долларов.

Ее улыбка осталась без ответа.

– Нет, – отрезал Джоул. – Я хочу, чтобы она заплатила.

– Но почему? Да что она тебе сделала? Ты что-то говорил о каких-то годах. Может, из-за нее ты потерял много времени? Может, даже провел несколько лет в тюрьме?

Он резко поднялся.

– Я помою посуду.

– Позволь сделать это мне. Ну пожалуйста. Иден собрала со стола тарелки и стала их мыть.

Джоул сидел и молча смотрел на нее.

– Мне кажется, – снова заговорила Иден, – если бы ты рассказал мне, что она тебе сделала, а я рассказала об этом маме, она бы поняла, кто ты такой.

– Она никогда этого не узнает. И она понятия не имеет, что она мне сделала.

– Не имеет понятия?

– Если бы она сейчас вошла сюда, она бы заявила, что видит меня впервые в жизни.

– Ты ведь не сумасшедший, правда? – неожиданно сказала Иден, обернувшись. – Я имею в виду, ты психически нормален и не совершаешь иррациональных поступков. Ты делаешь все это не потому, что слышишь голоса с того света или что-нибудь подобное.

– Да, я не сумасшедший, – зло ответил Джоул. – И у меня есть причина так поступать.

– Но ты не скажешь мне о ней?

– Не сейчас.

Иден вздохнула и снова повернулась к раковине с грязной посудой.

А он уставился на ее изящную фигурку, босые ноги и растрепанные волосы. Иден. Иден здесь, у него на кухне. Моет посуду. Будто во сне. Будто, закрой он на минуту глаза – и больше уже не увидит ее.

Но он не закрыл глаза. Он был буквально подавлен той ролью, которую она стала играть в его жизни. У него не было слов, чтобы объяснить, кем она для него стала. Он знал только, что ради нее поставил на карту все.

И свой здравый смысл. И свою душу.


Был еще только сентябрь, и по вечерам на пустыню опускалась приятная прохлада, но Иден настояла, чтобы Джоул развел в камине огонь.

Свернувшись клубочком, она уютно примостилась возле него на диване, доверчиво прильнув к его груди. В ее желании спрятаться в его объятиях не было ничего сексуального. И Джоул знал это. Ей просто нравилось невинно, по-детски, прижаться к нему. За последние годы Иден познала немало мужчин, но во всем, кроме чисто физического смысла слова, так и осталась непорочной. Неразбуженной.

– Как я устала, – прошептала она, глядя на пляшущие языки пламени.

Он ничего не ответил.

– Знаешь, я действительно была против войны. Она просто приводила меня в бешенство. Я смотрела телевизионные репортажи из Вьетнама, и мне становилось тошно. Я принимала участие во всех акциях, которые только проходили: в маршах протеста, митингах, демонстрациях. Конечно, может быть, я была лишь визжащей девчонкой в толпе. Но, оглядываясь назад, мне кажется, это было самое стоящее, что я сделала в жизни. А все остальное… все остальное – лишь бездумно растраченное время.

– Ну, не так уж долго ты живешь на свете, – тихо произнес Джоул. – Тебе ведь только двадцать.

– Скоро мой день рождения, – вспомнила Иден.

– Через три недели.

– Двадцать один год, – задумчиво проговорила она. – А ты устроишь мне праздничный ужин?

– К тому времени тебя, вероятно, уже здесь не будет. Иден никак не отреагировала на последние слова Джоула, а осторожно положив руку на то место, где у него было ранение, спросила:

– Вьетнам, каким ты его увидел?

– Я на эту тему не хочу говорить, – через силу произнес он.

– Даже со мной?

– А почему ты должна быть исключением?

– Ну-у, ты же сказал, что я драгоценная. – Ее пальчики слегка надавили на его шрам. – Где ты это заработал?

– Нарвался на засаду.

– Тяжело пришлось?

– Меня отправили домой.

– Ну расскажи мне о войне. Пожалуйста.

– А чего рассказывать-то? Ты все видела по телевизору.

– И все действительно так и было: горящие деревни, море крови?

– Да, – неохотно буркнул он.

– Джоул… может, тебе было бы легче, если бы ты выговорился.

– Зато тебе не было бы легче, если бы ты услышала все это.

– Что же они там с тобой сделали?

– Они растоптали мою душу, – сквозь зубы зло сказал он.

– Ну ладно, не буду заставлять тебя вспоминать войну. – Иден убрала руку со шрама и, неожиданно засмеявшись, села на Джоула верхом, уперевшись локтями в его широкую грудь. Она игриво посмотрела на него. – Эй! Не кажется ли все это тебе странным? Я имею в виду то, что с нами происходит. Еще совсем недавно я до смерти боялась тебя. А теперь ты только посмотри, что с нами стало!

– Я сам не ожидал, что все так получится, – признался Джоул, очарованный ее улыбкой. – Просто бред какой-то.

– Ну и что? Что случилось, то случилось. И я больше не твоя пленница. Я гостья этого дома.

– С той лишь разницей, что не можешь отсюда уехать.

– А кто сказал, что я хочу уехать? – Она наклонилась и коснулась губами его щеки. – Может, мне понравилось быть похищенной. – Ее теплое дыхание приятно ласкало его кожу. Казалось, она была легче перышка. – Здесь мое убежище. В нем мне нечего… бояться. И ты теперь за меня в ответе. Я принадлежу тебе.

– Ты не принадлежишь мне, Иден, – хрипловато проговорил он.

– А могла бы, – прошептала она, затем пристально посмотрела ему в глаза и снова поцеловала, на этот раз в другую щеку. У нее были нежные, мягкие губы. Ее волосы ласково щекотали его лицо. – Ты ведь не дашь мне вернуться на порочный путь. Правда, Джоул?

– Иден…

Она принялась целовать его виски, его брови, его дрожащие веки. Ее губы были словно бархатные. – Ты такой замечательный, – чуть слышно шептала она. – Ты как утреннее солнце. И ты пришел в мою жизнь с особой целью. Чтобы спасти меня.

– Нет.

– Да. Да.

– Я себя-то не могу спасти, – с болью в голосе сказал Джоул.

– Я спасу тебя. Ты спасешь меня, а я спасу тебя. – Она взяла в ладони его лицо и поцеловала прямо в губы. Сладость этого поцелуя буквально раздавила Джоула. Он почувствовал, что она улыбается. – Усы щекочут. Надо бы заставить тебя их сбрить.

Он лежал, словно в трансе; сознание притупилось, и в то же время каждое нервное окончание его организма почти болезненно давало о себе знать. Он чувствовал, как ее язык касается его губ, осторожно протискивается ему в рот, скользит по деснам. Это был трепетный, пьянящий поцелуй, нежнее, чем любая ласка, которую ему доводилось испытывать в жизни, и в то же время в нем была такая сила, что Джоулу казалось, он мог столь же легко взять его душу, как Иден только что взяла в ладони его лицо. В доме воцарилась тишина, мертвая тишина бескрайней пустыни.

Иден слегка приподнялась и сверху вниз пристально посмотрела ему в глаза.

– Я заколдовываю тебя, – торжественно, растягивая слова, проговорила она. – Теперь ты уже не можешь от меня убежать.

– Ты такая красивая, – прошептал Джоул. – И с каждым днем становишься все прекраснее.

– Может, я и правда выздоравливаю. – Она задрала свою футболку и, взяв его руку, притянула ее к своей груди. Он нежно сжал упругий бугорок, чувствуя, как упирается в ладонь затвердевший сосок. Длинные ресницы Иден опустились, ее глаза закрылись. – Мне так хорошо, – чуть слышно пробормотала она. – А разве тебе не хорошо?

Джоул вдруг понял, что целует ее, целует страстно. Он не хотел делать этого, но его мозг был охвачен пламенем и уже не мог справляться с бушевавшими в нем чувствами.

Губы Иден были мягкими и влажными, ее теплый язычок жадно искал встречи с его языком. Она крепко прижалась к Джоулу, и он почувствовал, что ее тело дрожит от желания.

Его голодные руки неистово шарили по ребрам Иден, ласкали ее груди, ее заострившиеся соски. Это было волшебное тело – изящное, утонченное, нежное, грациозное. Каждая линия в нем казалась верхом совершенства.

Обвив Джоула руками за шею и полуприкрыв глаза, она что-то тихо шептала. Он был очарован ею, опьянен, словно напился воды из Леты и теперь погружался в сладостное забвение. Все вокруг стало несущественным, незначащим, кроме безграничного желания обладать этой девушкой. Никогда еще страсть не охватывала его настолько всецело, никогда еще он не чувствовал себя столь беспомощным перед своими эмоциями.

Они медленно соскользнули на пол и растянулись на ковре возле камина, в котором о чем-то тихо перешептывались язычки угасающего пламени. Ее кожа была нежной, как лепестки цветов, и пахла цветами. Она прижала его голову к своей груди. Ее соски словно превратились в два упругих центра вожделения. Восхищенный, Джоул целовал их. Иден задрожала и со стоном прошептала его имя.

Потом она слегка толкнула его, заставляя лечь на спину, и, стянув с него рубашку, отшвырнула ее в сторону. Она сверху вниз восторженно любовалась его телом, в ее зеленых глазах плясали огоньки пламени камина.

– Красивый, – прошептала Иден. – Какой же ты красивый. – Ее ладошки скользнули по его груди и сошлись у основания шеи, в том месте, где между ключицами образовывалась небольшая впадина. – Если бы я была скульптором, я бы тебя изваяла. Я бы выбрала для этого какой-нибудь золотистый камень, чтобы он был такого же цвета, как твоя кожа.

Джоул не мог произнести ни слова. До него начала доходить вся чудовищность того, что он сейчас делал. От стыда и чувства отвращения к себе его лицо залила краска.

А глаза Иден улыбались ему загадочной улыбкой.

– Когда ты меня похищал, ты ведь не думал, что все так получится, правда? – Ее пальцы пробежали по жестким волосам, покрывавшим грудь Джоула и узкой полоской уходившим к низу живота. – А мне кажется, что я ждала встречи с тобой всю жизнь, Джоул.

– Не надо. Мы не можем делать этого.

– Не можем? – С обворожительной грациозностью она легла рядом с ним и, все еще глядя ему в глаза, положила голову на его руку. – Но что нам мешает?

Джоул прижал ее к себе, изо всех сил стараясь подавить бушующую в нем страсть.

– Мы не можем, – с трудом выдавил он.

– Почему?

– Не можем.

– Тебя что, совесть заела? Ты ведь меня хочешь, разве нет?

– Да, хочу, – тяжело дыша, признался он. – Я никогда никого так не хотел, как хочу тебя.

– Тогда в чем дело? – Иден почти по-матерински притянула голову Джоула к своей груди и пододвинула сосок к его губам. – У меня уже все мокрое. Это так редко случается со мной.

– Прошу тебя, Иден. – На его лице отразилось страдание. – Я не могу. Не могу.

Она улыбнулась вымученной улыбкой. – Почему не можешь? Причина ведь не в твоем физическом состоянии. Я знаю это. Я чувствую, как твой член упирается в меня.

– Нет, – простонал он, отодвигаясь.

Иден обиженно вздохнула и, перевернувшись на спину, положила руки под голову. Красноватые отблески пламени камина играли на ее белой коже. Джоул изо всех сил старался взять себя в руки; он задыхался, словно ему не хватало кислорода. В глазах вдруг потемнело, и на какое-то мгновение ему показалось, что он теряет сознание.

Когда он немного пришел в себя и взглянул на Иден, то увидел, что у нее по щекам текут слезы.

– Иден… – беспомощно пробормотал он.

– Только не извиняйся, – сказала она. – Это вполне логично, в полном соответствии со всем, что происходит в моей жизни.

– Иден, я не…

– Подумать только, дюжина мужиков трахала меня, когда я вовсе этого не хотела, а первый же парень, которого я по-настоящему захотела, отказался от меня.

– Иден..

– Стоило мне впервые в жизни почувствовать что-то действительно прекрасное, как все оказалось лишь миражом.

– Ты не понимаешь. Есть вещи, которые… ну, в общем, есть факторы, о существовании которых ты даже не подозреваешь.

– Так просветил бы меня, – раздраженно проговорила Иден, уставясь в потолок полными слез глазами.

– Придет день, и я все тебе расскажу. – Он нежно вытер ее мокрые щеки. – Обязательно расскажу. Но сейчас я этого еще не могу сделать.

Она закрыла глаза.

– Спать хочу.

Джоул осторожно поднял ее на руки.

– Я отнесу тебя в постель.

– Только не в подвал. Пожалуйста. Я хочу спать с тобой.

– Это невозможно, – тихо сказал он.

– Ты что, не доверяешь мне?

– Я себе не доверяю.

Он отнес безвольно обмякшую у него на руках Иден вниз и уложил ее в узкую железную кровать. Она посмотрела на него чистыми, по-детски наивными глазами.

– А ты еще когда-нибудь разрешишь мне погулять?

– Да.

– Когда?

– Завтра.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Прежде чем подняться наверх, он выключил в ее каморке свет.


Когда Джоул принес завтрак, она спала мертвым сном. Черные волосы рассыпались по подушке. Оставив поднос с едой возле кровати, он тихо вышел и направился в свой сарай-студию, где с безумной энергией окунулся в работу над мраморной скульптурой.

Его замысел уже начал обретать реальные формы в камне: хрупкая женская фигурка, в отчаянном порыве из последних сил упирающаяся тонкими руками в стену. Движения Джоула были быстрыми, точными, доведенными до автоматизма. К сожалению, он даже не позаботился о том, чтобы надеть защитные очки, и теперь вынужден был лишь чертыхаться, когда мраморные осколки попадали ему в глаза. Но он все равно продолжал исступленно работать, до тех пор пока его руки не опустились от страшной усталости. Наконец он оторвался от своего творения, умылся и пошел готовить Иден обед.

Когда Джоул спустился к ней в подвал, она встретила его недовольным взглядом.

– Ты где был?

– Работал.

– Мне очень скучно без тебя. Я проснулась и обнаружила, что ты приходил сюда и ушел. – Иден встала и, обняв его за талию, подставила губы для поцелуя. Не зная, как отреагировать, он неловко поцеловал ее. Она прильнула к нему, будто кошка. – Не делай так больше.

– Ты так крепко спала. Мне было жаль тебя будить. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично.

– Ну и хорошо. – Джоул осторожно отстранил ее от себя. – Поешь.

Иден села на кровать и взглянула на остывающий на подносе обед, затем спросила:

– Можно мне выйти отсюда? Он покачал головой.

– Нет.

У него разрывалось сердце при виде ее разочарования.

– Ну пожалуйста, Джоул.

Джоул собирался сказать, что больше не позволит ей выходить из дома, но это было выше его сил.

– Позже, – произнес он. – Когда стемнеет. Сейчас еще день. Кто-нибудь может увидеть тебя.

– Ты серьезно? – обрадовалась Иден. Джоул кивнул.

– Мы могли бы снова вместе поесть, – предложила она. – Я бы приготовила ужин для нас двоих. Я неплохо готовлю. Разрешишь?

– Готовь, если тебе так хочется.

– Да, мне очень хочется, – улыбнулась Иден. Она стала есть с таким аппетитом, какого он никогда у нее не замечал. Ее пищу все еще составляли главным образом фрукты, сыр и хлеб. С жадностью заглатывая все это, Иден не переставая болтала о впечатлениях предыдущего дня, о буре в пустыне, о его скульптурах и о том, что она ощутила, снова оказавшись на воле.

Джоул молча смотрел на нее, удивляясь произошедшей в ней перемене. Казалось, здоровье и жизненные силы вливаются в нее буквально на глазах; от ее изможденного вида не осталось и следа. Она набрала в весе, исчезла куда-то ее бледность. Все это было похоже на чудесное преображение, которое случается с пустыней, может быть, раз десять в столетие, когда вдруг начинают идти дожди и бесплодная, истощенная земля неожиданно до самого горизонта покрывается ослепительными алыми маками, одуванчиками и клевером; и там, где был лишь раскаленный песок, расцветает сад, и то, что было мертво, наполняется жизнью.

Какой же она стала красивой! У Джоула даже запершило в горле. Она была, словно бабочка, которую он поймал и теперь страстно желал отпустить на свободу.

Но как? Как он мог ее отпустить?

Октябрь, 1973

Коста-Брава


Де Кордоба снес чемоданы вниз по мраморной лестнице к «ягуару». Помогать ему было некому, так как Мерседес отпустила всю прислугу на уик-энд. Если не считать стоявшего у ворот охранника, поместье выглядело обезлюдевшим и молчаливым, притихшим в ожидании отъезда старых и приезда новых хозяев.

Превозмогая боль в спине, он погрузил чемоданы в багажник, затем выпрямился и замер, подставив лицо ласковому утреннему солнцу и любуясь великолепным особняком, который до недавнего времени принадлежал Мерседес Эдуард. Ряды белых колонн и высокий стеклянный купол, казалось, сияли в спокойном свете начинающегося дня. Растущие вокруг дома деревья начинали одеваться в осенний наряд: тускнеющая зелень листвы уже сменялась золотыми и красновато-коричневыми тонами. Сейчас поместье выглядело красивым, как никогда, отметил про себя полковник. Очаровательное место. Прямо-таки Занаду.[17]

Он подумал о девушке, которую никогда не видел и ради которой Мерседес пожертвовала всем, что у нее было. Поймет ли она? Сможет ли когда-нибудь осознать, что сделала для нее мать?

Женщины не выходили. В эти минуты они где-то в доме прощались друг с другом. В Барселону Майя не поедет. Мерседес запретила ей это.

Де Кордоба мог лишь представить себе, какие чувства испытывает сейчас ее истерзанное сердце. Ей приходилось справляться не только со страшными переживаниями за Иден и утратой всего своего имущества, но и с крушением нежной дружбы, которая – он это точно знал – была настоящей и крепкой. Столько горя навалилось на нее со всех сторон! Но, как всегда, ее стойкость вызывала у полковника граничащее с благоговением восхищение.

И она победила, в чем они никогда и не сомневались.

До приезда Иден де Кордоба будет рядом с Мерседес в отеле «Палас» в Барселоне. А Майя возвращалась в Севилью, к своей матери. Скоро должна была подъехать машина, чтобы отвезти ее в аэропорт. Едва ли, размышлял полковник, она когда-нибудь снова увидит Мерседес. Раз уж та что-то решила – назад дороги нет. И Майя знает это.

Он услышал шуршание шин по гравию и обернулся. Возле «ягуара» остановилось такси. Из него вышел водитель.

– Машина до аэропорта. Для сеньориты Дюран.

– Она будет с минуты на минуту, – сказал де Кордоба.

Таксист, сунув руки в карманы брюк, уставился на дом.

– Ничего себе особнячок, а? Умеют же некоторые жить.

– Да, – кивнул де Кордоба. – Некоторые жить умеют.

Насвистывая что-то себе под нос и бесцельно поддевая носком ботинка камешки, таксист принялся прогуливаться взад-вперед по дорожке.

Наконец дверь открылась, и на пороге дома показалась Майя. На ней был безупречно сидевший строгий костюм с золотыми пуговицами. Но ее лицо изменилось до неузнаваемости. Она была бледной как полотно и сдерживала себя лишь неимоверным усилием воли. Глаза красные от слез. Де Кордоба поспешил к ней, чтобы помочь спуститься по ступенькам. Он почувствовал, что всю ее бьет дрожь.

– Спасибо, – прошептала Майя. Она дотронулась до его руки. Ее ладонь была холодна как лед.

Водитель такси открыл дверцу. Майя повернулась к полковнику, но была не в силах что-либо сказать. Такое выражение лица, как у нее, ему доводилось видеть и раньше – у осужденных и обреченных на смерть.

– Я сделаю все, что смогу, – мягко произнес он.

– Спасибо, – снова прошептала она, продолжая неподвижно стоять на месте, словно ноги отказывались слушаться ее.

Де Кордоба поцеловал ее в щеку, усадил в машину и захлопнул дверцу. Махнув на прощание, таксист сел за руль.

Полковник отступил в сторону. Когда автомобиль развернулся, он вновь увидел Майю. Она сидела, закрыв лицо руками.


Мерседес вышла из дома четверть часа спустя. Как и Майя, она была великолепно одета и казалась спокойной, но ее веки припухли, а движения были необычайно скованные и неуверенные. Она закрыла дверь на ключ и подошла к машине.

– Вы готовы? – спросил де Кордоба. Мерседес кивнула. Когда они ехали по кипарисовой аллее, она даже не оглянулась. Остановившись возле ворот, они отдали ключи консьержу и выехали на дорогу.

Полковник вел автомобиль молча, ожидая, когда Мерседес первой нарушит тишину. Но она не проронила ни слова до тех пор, пока они не выехали на Барселонское шоссе.

– На следующей неделе Иден исполняется двадцать один год, – наконец сказала Мерседес.

– Надеюсь, это принесет ей удачу.

– Чего он ждет?

– Не знаю.

– Такое поведение нормально?

– Пожалуй, нет, – неуверенно проговорил де Кордоба.

Она посмотрела на него.

– Уже в течение двух недель в «Нью-Йорк таймс» ежедневно печатают наше объявление. Он наверняка видел его и знает, что я собрала для него деньги. Почему же он не откликается?

– Возможно, это последняя издевка над вами. Последний, так сказать, поворот ножа.

– А что, если он теперь убьет ее? Теперь, когда я разорена.

– Нет, – решительно заявил полковник. – Ему нужны ваши деньги. И вы еще не разорены. Десять миллионов долларов наличными делают вас очень состоятельной женщиной, Мерседес.

– По сравнению с тем, что я имела…

– Но об этом ему ничего не известно. Вероятно, он просто ждет, чтобы убедиться, что его не собираются надуть.

– В этом он никак не может быть уверен. Так же, как и я не могу быть уверена, что он вернет мне Иден. – Деревья по обеим сторонам шоссе были изумительно красивы; их багряная листва, казалось, полыхала огнем в лучах осеннего солнца. – Уже октябрь, – глядя в окно автомобиля, продолжила Мерседес. – Иден находится у него в руках больше двух месяцев.

– Но она жива.

– Она была жива несколько недель назад, когда звонила мне. Теперь, может быть, она уже мертва.

– Вы сказали, ее голос показался вам больным.

– У нее был ужасный голос, но все же это была она.

– Мы сделали все, что он от нас требовал. В полицию не обращались. Деньги собрали полностью.

Мы во всем идем ему на уступки. У него нет причины заставлять Иден страдать.

– В Италии был случай, – с трудом проговорила Мерседес, – когда похитители взяли деньги, а заложника так и не вернули.

– Да, – кивнул де Кордоба. – Было такое дело. Но это случается крайне редко. Если бы похитители чаще убивали находящихся у них заложников, родственники несчастных гораздо реже соглашались бы платить выкуп. То есть это привело бы к обратным результатам. Вы же сами читали подборку документов на эту тему и знаете, что в подавляющем большинстве случаев жертвы киднэппинга возвращаются целыми и невредимыми. Думаю, все будет хорошо, даже если он какое-то время поиграет с нами в кошки-мышки.

– Но у меня и самой есть когти, – кипя от злости, сказала Мерседес.

– Мы должны прежде всего сохранять спокойствие, – мягко произнес полковник. – Это самое трудное. Но потерпите, конец уже виден.

– Может быть, в отеле нас ждет какое-нибудь известие от него, – с надеждой в голосе проговорила она.


Дорога до Барселоны заняла два часа. Еще не было и двенадцати, когда они уже регистрировались в отеле «Палас», фасадом выходящим на Каталонскую площадь. Это было элегантное старинное здание, выкрашенное белоснежной краской, с желтыми парусиновыми козырьками над балконами.

Никакого послания для них здесь не оказалось.

Номер де Кордобы располагался по соседству с апартаментами Мерседес. Он был красивым и очень удобным, с лепными потолками и старомодной мебелью. Полковник бросил взгляд на телефон. Начиная с этого дня в объявлениях в «Нью-Йорк таймс» будут печатать его новый номер.

Он открыл стеклянную дверь и вышел на балкон. Внизу царил хаос оживленного перекрестка.

Завтра будет шестнадцатый день, с тех пор как они стали давать объявления в газете. «Куплю замок в Испании. За любую сумму. Деньги имеются. Пожалуйста, позвоните».

И все равно никакого ответа. Такое развитие ситуации начинало его тревожить. Он представить себе не мог, в чем была причина задержки.

Де Кордоба вспомнил о Майе Дюран. В течение четырех лет она всем сердцем любила Мерседес. И вот теперь этой любви настал конец. Сможет ли Майя, как предсказывала Мерседес, когда-нибудь выйти замуж и обзавестись семьей – в этом он сильно сомневался. Тем, кому выпало в жизни любить Мерседес, криво улыбаясь, печально размышлял полковник, редко удавалось оправиться. Он не забыл, как однажды она сказала ему: «Все, кто когда-либо были мне небезразличны, в конце концов погибали».


Тусон


Джоул задумчиво уставился на лежащую на столе газету. В ней снова было помещено объявление. Правда, на этот раз оно оказалось слегка измененным: появился новый номер телефона и добавилась строчка: «Готовы немедленно заключить сделку. Пожалуйста, сразу позвоните». В этой приписке чувствовалось отчаяние.

Он медленно поднял голову и посмотрел на веранду, где, положив на колени книгу, в старинном кресле-качалке из гнутого дерева сидела Иден. Но она не читала, а, как показалось Джоулу, устремила взгляд куда-то в даль пустыни или, возможно, просто спала. Легкий полуденный бриз покачивал ее длинные черные волосы. На ней были хлопчатобумажная юбка и белая безрукавка, купленная им для нее в Тусоне. Как всегда, у Джоула заныло сердце при виде ее изящной фигурки и совершенных линий шеи и рук. Он даже не надеялся, что ему когда-нибудь удастся передать в камне столь естественные, столь чистые и безупречные линии, как эти.

«Что же мне делать?» – в который уже раз в течение последних двух недель спрашивал себя Джоул. И в который уже раз не находил ответа на свой вопрос.

Он встал и подошел к Иден. Она подняла на него глаза, согревая ему душу своим теплым, спокойным взглядом. С тех пор как он стал разрешать ей выходить из дома днем, кожа Иден приобрела золотистый оттенок, что выгодно подчеркивало красоту ее изумительных зеленых глаз. Это был своего рода последний штрих процесса ее окончательного выздоровления, превративший ее из болезненного ребенка в прекрасную молодую женщину, которой всего через неделю должен был исполниться двадцать один год. Шею Иден украшало подаренное Джоулом отделанное бирюзой серебряное ожерелье. Он присел возле нее.

– Как ты? – спросила она.

– Нормально. А ты?

– Чудесно. – Она улыбнулась. – Кажется, становится прохладнее.

– Приближается зима.

Она лениво потянулась.

– А что, зимой здесь будет так же красиво, как и летом?

– Гораздо красивее, – пообещал Джоул.

– У меня такое ощущение, будто каждая клеточка моего тела расслабилась и отдыхает.

– Ты хорошо выглядишь, – заметил он. – Просто не узнать.

Привычным жестом она задрала юбку и оглядела свои стройные загорелые бедра.

– Смотри, все уже зажило.

Джоул кивнул. На месте страшных следов от уколов остались лишь едва заметные пятнышки. Ее кожа была гладкой, как атлас. Приподняв одну ногу, Иден кончиком пальца провела по исчезающим шрамам. Джоул смущенно пробежал взглядом по ее ляжкам, затем быстро отвел глаза.

– Крепкие у меня бедра, правда? – как бы между прочим произнесла Иден. – Это оттого, что я занималась верховой ездой. Интересно, как там сейчас Монако? Бедняга… Наверное, на нем уже несколько месяцев никто не ездил. Я почти совсем позабыла, что значит сидеть в седле. – Она присматривалась к крохотным пятнышкам на лодыжках. – Они никогда полностью не исчезнут. Как думаешь?

– Может, и исчезнут.

Иден покачала головой.

– Не-а. От этого уже не избавиться. Такое остается с тобой навсегда. Просто оно затаилось и ждет.

– Ты что, все еще думаешь об этом?

Иден опустила юбку и разгладила ее у себя на коленях.

– Да, я думаю об этом. Конечно, не каждые пять минут, как сначала, но, пожалуй, каждый час.

– Каждый час?

– Ты даже не представляешь себе, какой это прогресс. Сомневаюсь, что когда-нибудь я смогу совсем забыть о наркотиках. И не думай, что я хочу этого. Но мне кажется, что, пока я помню об этом и о том, что мне пришлось пережить, я в безопасности. Понимаешь, что я имею в виду? Если ты не уверен в себе, ты осторожен. Но стоит тебе забыться, решить, что тебе ничто не угрожает, и ты получаешь удар по морде.

– И все же когда-нибудь ты должна будешь поверить в себя, – сказал Джоул.

– Да, – согласилась Иден. – Здесь это легко. Здесь мне не о чем беспокоиться. Между мной и этим злым и страшным драконом стоишь ты. – Она протянула ему руку. Он сжал в ладони ее тонкие холодные пальцы. Она улыбнулась ему, глядя на него чистыми, полными счастья глазами. – Эй, а ты собираешься сегодня работать?

– Да. Я просто задержался, читая газету.

– Тогда пошли!

Держась за руки, они отправились в сарай. Удобно примостившись на своем обычном месте – в старом плетеном кресле, – Иден раскрыла книгу. Она склонилась над романом, однако, берясь за инструменты, Джоул чувствовал на себе ее пристальный взгляд. И, как ни поглощен он был работой, ему ни на секунду не удавалось забыть о ее присутствии.

А началось с того, что Джоул стал позволять Иден выходить по ночам из дома. Затем он разрешил ей проводить на улице часть дня. И наконец вообще перестал запирать ее.

И вот уже в течение десяти дней ее каморка в подвале оставалась пустой. Теперь Иден возвращалась туда, только когда Джоулу надо было уехать из дома. Тогда, на случай, если кто-нибудь придет, он прятал ее там. Однако так и не мог заставить себя повернуть ключ в замке, ибо чувствовал, что это разорвало бы ту тонкую, но такую дорогую его сердцу нить, что связывала теперь их друг с другом.

Все остальное время Иден была вольна ходить повсюду в доме и по окружающему его участку. Спала она в свободной комнате на втором этаже, в которую постоянно приносила всевозможные необычные симпатичные вещицы, попадавшиеся ей на глаза во время прогулок по пустыне: камешки, причудливой формы ветки, растения, какие-то глиняные осколки.

Это называлось «домашним арестом».

Сначала Джоул боялся, что вновь обретенная свобода сделает ее более раздражительной, что она лишь еще сильнее станет тяготиться своим положением. Но ничего такого не происходило. Напротив, Иден все больше успокаивалась.

Разумеется, разрешая ей покидать дом, он страшно рисковал. Однако она заботилась о том, чтобы ее никто не увидел, не меньше, чем он сам, и при малейшем признаке приближения к ранчо посторонних добровольно пряталась с поспешностью пугливого пустынного зверька.

«Какое-то безумие, – рассуждал Джоул. – Кто же все-таки здесь заключенный, а кто тюремщик?»

Но он чувствовал, что ее присутствие наполнило его жизнь светом. Он чувствовал, что любит ее.

Как правило, каждое утро Иден проводила, устроившись на террасе в своем кресле и положив на колени книгу. Она просто радовалась жизни, радовалась солнцу и тишине. Она любила подолгу наблюдать за Джоулом и повсюду следовала за ним по пятам.

Он принялся за дело. Его движения были, как всегда, уверенными и мощными. Работа над скульптурой уже подходила к концу. Как и большинство наиболее удачных его творений, эта скульптура, казалось, выглядела больше, чем мраморная глыба, из которой она была вырезана.

После двух часов напряженного труда мокрый от пота Джоул вышел из сарая и, сунув голову под кран, некоторое время неподвижно стоял под струей холодной воды. Затем вернулся и стал разглядывать свою работу. К нему подошла Иден и встала рядом.

Скульптура отличалась необычным динамизмом. Она несла в себе громадный заряд энергии, ощущение нечеловеческого страдания и, одновременно, торжества победы. Джоул почувствовал удовлетворение от эффекта, рожденного контрастом между идеально гладким телом изображенной женщины и стиснувшим ее грубым, корявым камнем. Джоул продолжал стоять, упиваясь своим творением.

– Это великолепно, – восторженно проговорила Иден. Она давно уже поняла, что эту скульптуру Джоул создал, вдохновленный ее образом. – Жаль, что у меня нет и малой части той силы, которой ты меня наделил. – Она взяла его за руку и нежно поцеловала его загрубевшие пальцы. – Ты великий мастер, Джоул. Это изумительное творение. Что ты собираешься с ним делать?

– Оно принадлежит тебе, – сказал он.

С минуту Иден молчала, затем тихо произнесла:

– Я была уверена, что ты это скажешь. – Она знала, что слишком явные проявления чувств смущают Джоула, но все же обвила руками его шею и притянула к себе. – Я тебя обожаю, – прошептала она. – Спасибо тебе, Джоул. – И она впилась в него своими влажными и нежными губами.

В порыве страсти Джоул стиснул ее в своих объятиях.

Никогда еще не оказывался он в столь странной ситуации. Воистину он переживал самый необычный период своей и без того необычной жизни.

Потом, как не раз уже делал прежде, он заставил себя отстраниться от нее и отрешенным голосом произнес:

– Пойдем-ка обедать.


Пока Джоул мылся, Иден, мурлыкая себе под нос песенку, готовила обед. Вообще-то поварихой она была никудышной и умела готовить только простейшие блюда, но он никогда не жаловался и, казалось, с аппетитом ел ее стряпню.

Исполнение самых простых, земных обязанностей доставляло Иден несказанное удовольствие. И то, что он разрешал ей заниматься домашними делами, она воспринимала как величайшую привилегию. Джоул дал ей возможность почувствовать себя хозяйкой дома. Когда-то мысль о том, чтобы стать хозяйкой дома, заставила бы ее пренебрежительно скривить губы. Теперь же она наполняла ее тихой радостью. Смотреть, как он ест приготовленную ею пищу, приводить дом в порядок, стирать белье и развешивать его на солнышке, делать другую текущую работу – все это стало вдруг таким же существенным, как смена столетий в мировой истории.

После штормов, которые изрядно потрепали корабль ее жизни, этот земной рай сделался для Иден бесконечно дорогим. Она и думать не хотела о существовании вне этого дома и этого сада посреди пустыни. Она намеренно гнала от себя подобные мысли и наслаждалась обретенным душевным покоем, жадно впитывая его, как впитывают могучие сагуаро дождевую воду, наполняющую их иссушенные летним зноем стволы живительным соком. И скоро в предвечерних сумерках на них начнут распускаться белые лепестки душистых цветов. А потом созреют сладкие алые плоды… Иден почувствовала на себе его взгляд и улыбнулась.

– Я знаю, ты на меня смотришь, – сказала она.

– А ты прибавляешь в весе.

– Что, становлюсь слишком жирной?

– Ты само совершенство.

До глубины души тронутая комплиментом, Иден порывисто обернулась, однако, поняв по его лицу, что он сожалеет о вырвавшихся у него словах, воздержалась от комментариев.

– Я так хорошо себя чувствую. Никогда в жизни не чувствовала себя такой здоровой. Даже до того как начала ширяться. Это будто… – Она осеклась, уставившись на опускающееся за окном облачко пыли. – Джоул, – с тревогой в голосе проговорила она, – кто-то приехал.

Он выглянул в окно. Его лицо мгновенно сделалось напряженным. Однако желтый спортивный автомобиль уже остановился возле крыльца. Из него вышла белокурая женщина, и, прежде чем Джоул и Иден успели что-либо предпринять, она распахнула дверь и перешагнула порог дома. Гостья была одета в узкие хлопчатобумажные брюки, заправленные в украшенные причудливым орнаментом сапожки, наполовину расстегнутую блузку, поверх которой был повязан шарфик, и ковбойскую шляпу. Увидя Иден, она от неожиданности раскрыла рот и даже сняла солнцезащитные очки, чтобы получше рассмотреть незнакомку. Все еще держа в руке нож, Иден стояла, не шевелясь, словно ноги ее приросли к полу. Затем женщина улыбнулась и повернулась к Джоулу.

– Привет, Джоул. Как делишки?

Иден украдкой взглянула на Джоула. Он побледнел и весь напрягся. Между тем блондинка как ни в чем не бывало подошла к нему и чмокнула в щеку.

– Я вам помешала? – весело прощебетала она, не обращая внимания на неловкое молчание.

– Мы собирались обедать, – сказал Джоул.

– Что ж, не обращайте на меня внимания. – Она сняла шляпу, тряхнула копной своих светлых, с платиновым оттенком, волос и подошла к Иден посмотреть, что та готовит. – Да не надо так бояться меня, дорогуша. Не съем я твой обед. И тебя тоже не съем. – Блондинка сладко улыбалась, но у Иден от ее улыбки почему-то сжалось сердце и все внутри похолодело. На шее незваной гостьи Иден заметила золотую цепочку с именным кулоном – Лила, – сверкавшим в складке ее полных грудей. – Как тебя зовут, дорогуша?

– Иден, – пересохшими губами пролепетала девушка.

– Очень милое имечко, – произнесла Лила своим аризонским говором. – Ну, а мое имя ты и сама видишь, верно?

– Верно.

Она медленно обошла вокруг Иден, холодными голубыми глазами обследуя каждый дюйм ее тела – от босых ног до шеи, на которую было надето бирюзовое ожерелье.

– Так, значит, это и есть твоя маленькая скво? А у тебя, оказывается, лучше вкус, чем я думала. Она очаровашка.

– Лила, – тихо сказал Джоул, – я уже дважды говорил тебе, что не желаю тебя здесь видеть. Ты что, не понимаешь?

– Но, как я уже тебе говорила, ты меня восхищаешь. Я просто не могу не приезжать сюда. – Лила одарила его нежной улыбкой. – И меня не так-то легко обидеть. – Она снова повернулась к Иден. – Откуда ты, дорогуша? С востока?

– Из Калифорнии.

– А, ну да. Я сама могла бы догадаться. Тебе не хватает только цветка в волосах. Из Сан-Франциско?

– Из Лос-Анджелеса.

– Г-м-м. – Она окунула палец в салат, который приготовила Иден, и облизала его густо напомаженными губами. – Сколько тебе лет, дорогуша?

– Двадцать.

Лила приподняла одну бровь и ленивой походкой прошлась по дому, с интересом оглядывая все вокруг. Джоул и Иден молча стояли на месте. Сделав полный круг, она снова остановилась перед ними.

– У тебя красивый дом, Джоул, – взмахнув шляпой, сказала Лила. – Я знала, что он будет именно таким. Ты образцовый хозяин. Каждая вещь лежит на своем месте. Необычное качество для мужчины. Или это заслуга твоей подружки?

– Уходи отсюда, Лила, – натянуто проговорил Джоул.

Все еще улыбаясь, Лила перевела взгляд с него на Иден.

– Здесь что-то не так. Я права?

– Все замечательно.

– Нет, что-то не так. У меня чутье на такие вещи. Чем-то здесь попахивает. И причина, думаю, в тебе. – Она внимательно посмотрела Иден в глаза. – Ты почему-то скрываешься. Почему, хотела бы я знать? Может, ты несовершеннолетняя? Тебя разыскивает папочка?

Стиснув зубы, Джоул подался вперед.

– Я не собираюсь дважды просить тебя убраться отсюда…

– У тебя, Джоул, всегда была репутация необщительного человека. Но с ее приходом ты превратился в настоящего отшельника. Ты уже совсем нигде не показываешься. И терпеть не можешь, когда кто-нибудь приезжает к тебе. Очевидно, ты боишься, что ее увидят. Так кто же она?

– Она просто моя подружка, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– А почему тогда ты ее прячешь? В чем дело? Ты что, дорогуша, находишься в бегах? У тебя неприятности с полицией? Это связано с наркотиками?

Джоул увидел, как краска отхлынула от лица Иден.

– Убирайся вон, Лила! – в бешенстве заорал он.

– Такой мужчина, как ты… – мягко сказала Лила. – И эта малышка… Какая-то ерунда получается, Джоул-малыш. Ты достоин лучшего. Гораздо лучшего.

Чувствуя, как начинают дрожать ноги, Джоул шагнул к Лиле и схватил ее за руку. Вскрикнув от боли, она попыталась вырваться, но он был явно сильнее.

Грубо подтащив ее к двери, он выволок девушку на крыльцо и толкнул вниз по ступенькам.

Джоул вовсе не хотел обойтись с ней чересчур жестоко, но бушевавшая в нем ярость заставила его потерять контроль над собой. Лила упала и, скатившись по деревянным ступеням, растянулась в пыли. Он тотчас пожалел о случившемся, однако не сдвинулся с места, чтобы помочь ей встать.

Лила медленно поднялась, отряхивая с себя пыль, затем смерила его ледяным взглядом.

– Это дорого тебе обойдется, Джоул-малыш. Ты мне за это еще заплатишь, – сквозь зубы процедила она и, не оглядываясь, пошла к своему «феррари».


Барселона


Зазвонил телефон.

Первой к нему подбежала Мерседес и сняла трубку.

– Да? Да, соедините. Побыстрей. – Она посмотрела на де Кордобу. – Это из Америки.

Он взглянул на ее хрупкую элегантную фигуру в импозантном костюме, на изящную руку, прижимавшую к уху телефонную трубку.

Однако, как только ее соединили со звонившим, полковник понял, что это был не тот человек, который похитил Иден. Лицо Мерседес как-то сразу осунулось, сделалось безразличным. Она говорила довольно долго, отвечая главным образом односложными словами. Наконец она попрощалась и положила трубку.

– Кто это? – спросил де Кордоба.

– Адвокат Доминика. У него приступ. Его поместили в больницу.

– О, простите. Сердце?

– Нет, – устало сказала Мерседес. – Психический срыв. В собственном доме напал на девчонку. Какую-то малолетнюю проститутку. Сейчас он в психиатрической больнице в Лос-Анджелесе. Ему пришлось лечь туда, чтобы избежать судебного преследования.

Де Кордоба был потрясен.

– А раньше с ним уже случались подобные вещи?

– Доминик – кокаинист. Он всегда был неравнодушен к товару, которым торговал. Годы употребления кокаина не могли не привести к психическому расстройству. Я всегда знала, что однажды это произойдет. В подобном заведении умерла и его мать. И он жил в постоянном страхе, что кончит так же, как и она.

– Помоги ему Господь.

– Забавно, не правда ли, как все-таки неотвратима судьба? – Мерседес обернулась к нему. Никогда еще он не видел ее такой старой и изможденной. – Хоакин, – проговорила она, – почему он не звонит нам?

– Не знаю, – беспомощно развел руками полковник. – Просто ума не приложу.


Тусон


Рано утром, едва только взошло солнце, Джоул пришел в комнату Иден. Она безмятежно спала, осыпанная брызгами солнечного света; ее длинные ресницы двумя черными веерами покоились на щеках. Какое-то время он молча стоял и любовался ею, чувствуя, как от этой картины у него начинает учащенно биться сердце. Иден лежала, словно ребенок, подложив одну руку под щеку, а другую беспечно откинув в сторону.

«Беззащитная, – подумал Джоул. – Совершенно беззащитная».

Он присел рядом с ней на кровать и бережно погладил ее по волосам. Иден заворочалась; ее зеленые глаза открылись, и затуманенным взором она уставилась на него.

– С днем рождения, – сказал Джоул.

Ее губы стали медленно растягиваться в улыбке.

– Ой, и правда! Сегодня большой день, верно?

– Точно.

– Мне двадцать один. Совершеннолетие. – Она обняла его за шею и притянула к себе. – Извини, наверное, со сна у меня не очень-то свежее дыхание.

От нее пахло прелестно – молодой женщиной. Ее губы были мягкими и нежными. Она поцеловала его, и Джоул беспомощно закрыл глаза, чувствуя себя совершенно растерянным. А потом он ощутил, как ему в рот протиснулся ее теплый влажный язычок. Он попытался было сопротивляться, но сила воли оставила его. Руки Иден скользнули ему под рубашку и гладили его спину, разжигая в нем огонь страсти.

Джоулу все-таки удалось взять себя в руки. Он отстранился и чуть охрипшим голосом сказал:

– А у меня есть для тебя подарок.

– Я хочу тебя, – ласково проговорила Иден. – Подари мне себя.

Отвернувшись, Джоул постарался придать своему голосу максимум веселости:

– Давай-ка вставай! Не заставляй ее ждать.

– Ее? – В ней начало просыпаться любопытство. – Что ты имеешь в виду?

– Она возле дома. Пойди и посмотри.

Иден одним прыжком соскочила с кровати и стала натягивать на себя джинсы и футболку.

– Кроссовки надевать надо?

– Надень-ка лучше вот это. – Джоул протянул ей пару сапожек.

Ее глаза заблестели.

– О, Джоул. Не может быть.

– Что – не может быть? – невозмутимо произнес он. Иден начала лихорадочно надевать сапожки.

– Я просто сгораю от нетерпения! – воскликнула она и бросилась из комнаты. Через несколько секунд до него донесся ее восторженный крик.

Когда Джоул вышел на крыльцо, Иден стояла, обняв за шею великолепную лошадь и уткнув лицо в ее лоснящуюся гриву.

– О, Джоул! – со слезами в голосе повторяла она. – О, Джоул…

Он был словно пьяный, видя ее счастье.

– Ну как, нравится?

– О, Джоул, – снова прошептала Иден. – Это же чистокровная арабская лошадь. Она, должно быть, стоит целое состояние.

– Н-ну, я же знал, что от простой лошади ты станешь нос воротить.

Она обернулась к нему; по ее щекам текли слезы.

– Я люблю тебя. Джоул зарделся.

– На племенной ферме ей дали кличку Роксана. Но ты можешь звать ее, как хочешь.

Иден подошла и поцеловала его с такой страстью, что Джоул подумал, что она прокусила ему губу. Он отвязал от столба поводья и протянул ей.

– Что ж, забирайся.

Иден одним махом вспрыгнула в седло и вставила ноги в стремена. Она вся буквально светилась от удовольствия.

– Боже, как здорово! А какое изумительное седло!

– Мексиканское.

Она сверху вниз посмотрела на Джоула.

– Вот так мы встретились в первый раз. Помнишь?

– Помню, – сказал он.

Развернув кобылу, Иден легким галопом поскакала через двор. Прислонившись к столбу крыльца, Джоул с восторгом наблюдал за плавными, изящными движениями лошади, под шелковистой белой шерстью которой отчетливо вырисовывались аристократические мускулы; длинные стройные ноги казались непропорционально тонкими.

Иден была великолепной наездницей. У Джоула даже дух захватило от ее грациозности; казалось, она в одночасье преобразилась. Ее черные волосы гордо развевались у нее за спиной, хрупкое тело полностью слилось с телом лошади, легкое как перышко и в то же время полностью контролирующее стремительный бег могучего животного.

Она снова развернулась и, приподнявшись в седле, пустила лошадь в галоп. Затаив дыхание, Джоул смотрел, как она птицей проносится мимо него. Та шелковистая нить, что протянулась между ними, казалось, вдруг ожила и задрожала где-то внутри его души.

О Господи, а что, если она упадет…

Он с ужасом представил, как ломаются ее кости, как разрывается ее гладкая словно атлас кожа. Это видение отдалось в нем острой физической болью, его охватил страх; пальцы изо всех сил сжали деревянные перила крыльца. Он больше не мог видеть, как она рискует собой, и, отвернувшись, закрыл глаза.

В его голове гремел гром, завывал ветер, носились вихри пыли. И увидел я смерч, несущийся с севера, и огонь всепожирающий, и было вокруг того огня янтарное сияние, и внутри его тоже было сияние.

Наверное, прошла вечность, прежде чем он услышал ее голос:

– Да ты даже не смотрел!

Джоул медленно повернулся. Иден. Живая и здоровая. Отдуваясь от усталости, сияющая, она вытирала лоб. Белоснежная шерсть лошади стала влажной от пота.

– Ты не смотрел!

– Смотрел. – Он выдавил из себя улыбку. Его губы дрожали. – Будь осторожной. Прошу тебя.

– Смотри еще!

Она вновь развернулась, и послушное животное могучим прыжком оторвалось от земли и взмыло в воздух. Джоул, пожалуй, не удивился бы, если бы оно вдруг расправило крылья и полетело – вверх, в бездонное синее небо. Иден понеслась галопом, поднимая за собой облака пыли. Его снова охватил такой страх, что хотелось свернуться калачиком, закрыть глаза и завыть.

Джоул на чем свет стоит проклинал себя за то, что купил эту лошадь. Что он наделал! Дурак, дурак и еще раз дурак! Он сделал ей подарок, который может погубить ее!

Сквозь страшный шум в голове он услышал ее звонкий и чистый голос. Она звала его.

Неужели это и есть любовь? Эта ужасная связь, которая, кажется, способна раздробить твои кости и снять с тебя шкуру.


Иден, пресытившись галопом, стала переводить лошадь на шаг, когда к дому медленно подкатил автомобиль окружного полицейского управления.

Джоулу показалось, что чья-то невидимая рука стиснула его сердце. В голове мелькнула отчаянная мысль о спрятанной в чулане винтовке М-16. Но ноги словно приросли к земле. Он будто окаменел.

Джоул мысленно закричал ей: «Беги! Беги же отсюда!» Но она не услышала этого вопля его души и, остановив кобылу, принялась разглядывать приехавших.

Из автомобиля вышли два офицера. Один был средних лет, красномордый, с тяжелым подбородком, нависавшим над воротничком форменной рубашки. В руках он держал пластиковую папку с зажимом. Другой, молодой и черноволосый, стоял рядом с напарником, положив ладонь на рукоятку револьвера. Оба были в зеркальных солнцезащитных очках, в которых Джоул увидел четыре своих искаженных отражения.

– Всем привет! – широко улыбаясь, сказал красномордый полицейский. – Вы Джоул Элдрид Леннокс?

Джоул кивнул, чувствуя, как язык прилип к небу.

– Привет, Джоул. Мы из полицейского управления, офицеры Хэнрахан и Дэйли. – Он повел своим подбородком в сторону дома. – Неплохое у вас здесь жилище. И вид открывается красивый. Хорошее место для уединения. Я слышал, вы один из лучших художников нашего городка.

Джоул наконец обрел дар речи.

– Чем могу вам помочь?

– Да вот, наводим кое-какие справки.

– Какие еще справки?

– Относительно пропавших людей. – Полицейский перевел взгляд на Иден, все еще неподвижно сидевшую на белой арабской лошади в облаке медленно оседающей пыли. – А это кто?

Джоул сразу понял, кто навел на него легавых. Вовсе не Мерседес. Лила. Он облизал пересохшие губы.

– Так, одна подружка.

– Г-м-м. Она что, живет здесь с вами?

– Да.

– И давно?

– Пару месяцев.

– А имя у нее есть?

Джоул ничего не ответил. Офицер по-прежнему улыбался.

– Значит, нет имени? Вы зовете ее эй, ты?

– Мы вынуждены задать ей несколько вопросов, мистер Леннокс, – заговорил более молодой полицейский. – Будьте любезны, попросите ее подойти к нам.

– Она не совершала ничего плохого, – попытался протестовать Джоул, не узнавая собственный голос. – Она здесь просто оправляется от тяжелой болезни.

– Конечно, конечно. Мы вовсе не собираемся причинять ей никакого вреда. И все же нам необходимо с ней поговорить. – Он помахал Иден рукой и крикнул: – Эй, мисс! Пожалуйста, подойдите сюда!

Иден без колебаний направила свою лошадь к двум офицерам. Джоул наконец оторвался от перил крыльца и грозно сжал кулаки. Полицейские отступили на пару шагов назад, однако выражения их лиц нисколько не изменились, лишь руки обоих спокойно легли на рукоятки револьверов.

Джоул лихорадочно прокручивал в голове различные варианты. Несомненно, они были опытными полицейскими, но к агрессивности с его стороны, пожалуй, окажутся не готовыми. Сначала он мог бы напасть на толстяка, отобрать у него оружие и взять на мушку молодого, прежде чем он успеет выхватить свою пушку. Затем запереть их обоих в подвале, сесть в пикап и…

– Доброе утро. – Сидя в седле, Иден улыбнулась офицерам. – Что-нибудь не так?

– Ровным счетом ничего, мисс. – Казалось, красномордый никогда не перестанет скалиться. – Как я уже объяснил Джоулу, мы просто наводим кое-какие справки – обычная рутина. Мое имя Хэнрахан. А это Дэйли.

– Вам что, кто-то на нас «настучал»?

– Вовсе нет. Вы не будете возражать, если я осмелюсь спросить, как вас зовут?

– Ну что вы! Меня зовут Иден.

– Иден… А как дальше?

– Просто Иден.

Хэнрахан сделал пометку у себя в папке.

– Какая замечательная у вас лошадка.

– Это Джоул мне ее подарил. Сегодня мне исполнился двадцать один год.

– Что ж, поздравляю, Иден. Недурной подарочек вы получили, верно?

– Да-а, такого у меня еще не было.

– А позвольте узнать, вы из нашего штата?

– Нет, я из Лос-Анджелеса. – Она выглядела совершенно спокойной, ее голос звучал ровно и доброжелательно.

Зато Джоул чувствовал себя совсем паршиво – молодой полицейский глаз с него не спускал, продолжая держать руку на своем кольте.

– Надо полагать, и адрес у вас есть в Лос-Анджелесе?

– Н-ну, не вполне определенный…

– Не вполне определенный? Как это понимать?

– Видите ли, в последние годы я жила во многих местах.

Хэнрахан принялся просматривать подшитые в папке бумаги.

– А какое-нибудь удостоверение личности у вас имеется, Иден?

– Не-а. – Она обезоруживающе улыбнулась. – Там у вас информация о лицах, находящихся в розыске, я угадала?

– Точно. – Хэнрахан кивнул.

– Так вот, меня там нет, офицер. Я ни от кого не скрываюсь.

– Я этого и не говорил.

– И никто меня не ищет.

– Ну, подобное утверждение, – усмехнулся он, – представляется мне весьма спорным. Послушайте, Иден, если это вас не слишком затруднит, нам бы хотелось, чтобы вы поехали с нами в полицейское управление – поможете нам снять кое-какие вопросы.

– Вы что, арестуете меня? – хмурясь, спросила Иден.

– Вовсе нет. Просто просим оказать нам помощь.

– Я не желаю никуда ехать.

– Все было бы гораздо проще, если бы вы держались с нами более открыто. Например, назвали свое полное имя и адрес.

– Мы ведь можем вернуться сюда и с ордером на арест, – вмешался молодой полицейский, – и тогда вам придется поехать с нами уже в наручниках.

Джоул снова рванулся вперед, изо всех сил сжав кулаки.

– Стоять на месте! – рявкнул на него полицейский, вытаскивая из кобуры револьвер. – Еще одно движение, мистер, и я могу неправильно истолковать ваши действия.

– Успокойся, Дэйли, – мягко сказал своему напарнику Хэнрахан.

– Он всего лишь пытается меня защитить, – вступилась за Джоула Иден.

– От кого?

Ее выдержка вызывала восхищение.

– Вы хотите знать, кто я и что здесь делаю, так?

– Совершенно верно, – с готовностью подтвердил Хэнрахан.

– О'кей, – со вздохом проговорила Иден, – я вам все расскажу. Я наркоманка.

Выражение лица Хэнрахана несколько изменилось.

– Это правда? – недоверчиво протянул он.

– Да. Или, вернее, я была наркоманкой, до тех пор пока не встретила Джоула. Мы полюбили друг друга… И он помогает мне отвыкать от героина. Поэтому он и привез меня сюда. Мне ведь сейчас нужен покой. Уединенность. Вы не находите, что это место идеально подходит?

– И вы прошли через ломку?

Иден кивнула.

– Джоул помог мне. Без его поддержки я бы никогда не пережила этот кошмар. И вот в течение уже двух месяцев я ни разу не ширнулась.

– Что-то у вас на руках не видно следов от уколов. Она спрыгнула с лошади и расстегнула ремень.

– Надеюсь, я не слишком оскорблю вашу безупречную нравственность, джентльмены. Я никогда не кололась в руки. – Она спустила джинсы. – Вот, куда я вводила себе героин. Сюда и еще в лодыжки.

Полицейские, раскрыв рты, уставились на ее изящные, чуть тронутые загаром ляжки и туго обтягивающие маленький бугорок в низу живота трусики. Казалось, они напрочь забыли о существовании Джоула.

Сейчас он мог свободно двигаться, мог запросто сбить их на землю, сделать с ними что угодно…

Но в этом уже не было необходимости. Иден сама справилась с ними. Это было ясно по тому, как изменились их лица.

– Ну и ну, – сочувственно произнес Хэнрахан. – В жизни не видал ничего подобного.

– Я была законченной наркоманкой. Безнадежной.

Но Джоул спас мою жизнь. И не только жизнь – он спас мою душу. – Иден застегнула молнию на джинсах и заправила рубашку. – Он постоянно старается защитить меня от всех и вся. Думает, мне будет стыдно, если люди узнают правду. А мне совсем не стыдно.

– Ну и правильно. Отдаю должное вашей откровенности. Но теперь, может, вы согласитесь назвать ваше настоящее имя и адрес?

– Конечно. Мое настоящее имя Антигона Прингл-Уильямс.

– Антигона?!

– Поэтому я и предпочитаю, чтобы меня звали Иден. А живу я на Лексингтон-роуд, неподалеку от бульвара Сансет в Беверли-Хиллз.

Хэнрахан записал.

– Звучит правдоподобно, однако мы обязательно проверим вашу информацию. Вы это понимаете, Иден?

– Разумеется. Мои родители знают, что я наркоманка. Честно говоря, они уже на меня рукой махнули. Только имейте в виду, сейчас вы дома никого не застанете. Они оба в Европе, на натурных съемках. Видите ли, мой папаша киноактер.

– Мы как-нибудь найдем способ проверить. – Хэнрахан снял свои солнцезащитные очки. Его поросячьи глазки смотрели спокойно. – А хотите знать, как я понял, что вы говорите правду? – спросил он.

– Благодаря лошади, – ответила Иден.

– Точно! Я всю жизнь вожусь с лошадками и внимательно следил за вашей кобылой, пока вы сидели на ней. У таких вот чистокровных арабских лошадей, если они чувствуют в седоке хоть малейшее напряжение, обязательно начинают беспокойно подрагивать уши, словно крылышки у сидящих на проводе воробьев.

– Я действительно говорю правду.

Полицейские наконец убрали руки со своих револьверов. Даже Дэйли позволил себе несколько расслабиться и благодушно улыбнуться.

Иден подошла к Джоулу и взяла его под руку.

Чувствуя, как он все еще напряжен, она ясными глазами взглянула на блюстителей порядка.

– Извините, но, кажется, вас напрасно побеспокоили.

– Я вовсе не считаю, что мы впустую потратили время, Иден, – сказал Хэнрахан. – И, к тому же, вы внесли в нашу скучную жизнь некоторое романтическое разнообразие. Возможно, мы еще приедем, чтобы выяснить кое-какие детали. Вы не против?

Джоул почувствовал, что Иден слегка подталкивает его локтем.

– Конечно, нет проблем, – охрипшим голосом пробормотал он. Она ткнула его сильнее. Он выдавил из себя еще несколько слов: – Извините, я был не слишком общительным. Понимаете, для меня это очень деликатный вопрос.

– Всегда лучше быть искренним с полицией, Джоул. Мы ведь не монстры какие-нибудь, как некоторые думают. Ну, будьте здоровы.

Они сели в машину и медленно покатили обратно.


Джоул и Иден стояли на крыльце и смотрели, как скатывается за горизонт утомленное солнце. По бескрайнему небу плыло рваное облако, раскрашенное вечерней зарей в желто-зелено-синие цвета. Пустыня лежала в тишине. Тут и там на фоне темнеющего неба виднелись черные силуэты сагуаро и окотилло. Засияли звезды, похожие на холодные алмазы, рассыпанные на темно-синем бархате. Было слышно, как лошадь мирно хрупает свой овес.

– Грустно, правда? – сказала Иден. – Порой самое красивое оказывается грустным: закат, радуга, истинная любовь… – Она прислонилась к перилам и простерла вверх руки. Вечерний ветерок играл ее длинными мягкими волосами. – Мне нравится здесь. А Калифорнию я ненавижу. Я всегда ее ненавидела. Все так стремятся туда попасть, но, ты знаешь, она будто мираж. Будто обещания, которым никогда не суждено сбыться. Один обман. Это не настоящая Америка. Вот Америка. Здесь ее сердце.

Все еще напряженный, Джоул почти не слушал ее. Иден коснулась его руки.

– Джоул… Не думай ты больше о них. Они уехали.

– Но вернутся.

– Я их обдурила.

– Это не надолго.

– Да, возможно, они и проверять-то не станут. А если и станут, то подумают, что я и есть та, за кого себя выдаю. Они лишь узнают, что такая женщина действительно существует.

– Они вернутся, – стиснув зубы, повторил он. – Все кончено, Иден. У нас осталась, может быть, неделя. А то и меньше. Нам придется отсюда уехать.

– Я поеду с тобой куда угодно, – сказала она.

– Твоя мать готова заплатить выкуп. Скоро я его получу и отправлю тебя к ней.

– Ты шутишь!

– Я говорю абсолютно серьезно. – Он взглянул на ее профиль, вырисовывающийся на фоне неба. – В последнее время я предоставил тебе почти полную свободу, однако я все еще остаюсь твоим похитителем.

– Нет! – взволнованно проговорила девушка. – Ты мой друг!

– Не обманывай себя. Я твой враг.

Иден насупилась и замолчала.

– Я уже по нескольку часов не вспоминаю о героине, – наконец сказала она.

– Это хорошо.

– Потому что я все время думаю о тебе.

Джоул с трудом заставил себя говорить спокойно:

– Наркотики тебе больше не понадобятся. Ты излечилась от своей болезни.

– Нет, не излечилась. Мне удается держаться только благодаря тебе.

– Перестань, – резко оборвал ее Джоул.

– Но это правда.

– Ну что ты выдумываешь? Не надо фантазировать. Это тебе не голливудская мелодрама. Счастливой жизни у нас с тобой никогда не получится!

– Мы можем попробовать.

– Не можем! Иден, с этого момента ты начинаешь самостоятельную жизнь. Без наркотиков. И без посторонней помощи. А я исчезну. Больше мы с тобой не увидимся.

– Ты же знаешь, что это не так, – спокойно проговорила Идеен.

– Нет, именно так!

Она дотронулась до его щеки.

– Я люблю тебя.

– О Боже! – застонал Джоул, отталкивая ее руку. – Ты ведь даже не знаешь меня.

– Все, что мне надо знать о тебе, я знаю. Потеряв терпение, он с такой злостью ударил кулаком по перилам, что все крыльцо задрожало.

– Ты что, думаешь, я могу выкрасть тебя, продержать здесь в течение десяти недель, содрать с твоей матери десять миллионов долларов, а потом как ни в чем не бывало объявить ей перемирие? – Он вцепился ей в руку – Ты дитя, Иден. Ты мыслишь, как ребенок Да как только я тебя освобожу, она в ту же секунду сломя голову помчится в полицию. Сюда понаедут легавые со всей округи!

– Я остановлю ее.

– Ее никто не остановит! Возможно, она состряпает мое самоубийство, как уже сделала это с твоим дружком Расти. И меня найдут с простреленными мозгами.

– Не говори так!

– Все кончено, Иден Кончено! Мне придется скрываться от полиции, и я уже никогда не смогу приблизиться к тебе и на сотню миль.

Она вцепилась в него обеими руками.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем. Я не оставлю тебя, Джоул. Ты говоришь, что отправишь меня к ней, но это лишь пустая фраза. Я не жила с мамой с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет. Конечно, я люблю ее, но у нас с ней нет ничего общего.

– Иден..

– Если ты позволишь мне поговорить с мамой, я все улажу. Мы скажем ей, чтобы она оставила себе эти десять миллионов…

– Нет! Она должна заплатить!

– Ты уже и так отомстил, Джоул. Не знаю, что ты там имеешь против нее, но она заплатила тебе сполна. Я слышала ее голос. Ты заставил ее страдать. Ну хватит уже!

Джоул силой оторвал от себя Иден и, тяжело опустившись в кресло, стиснул руками виски. Голова шла кругом.

Она осторожно дотронулась до его плеча.

– Они узнают только то, что я им расскажу. А я не собираюсь ничего рассказывать.

– О, Иден! – застонал он – Ты такая наивная.

– Ты мне нужен, – прошептала она, садясь рядом с ним. – Ты ведь спас меня. И теперь ты несешь за меня ответственность.

Он молча покачал головой.

– Если я сейчас уеду, через неделю я уже буду сидеть на игле, – продолжила Иден, кладя голову ему на плечо. – Мне от тебя ничего не надо – только бы быть рядом. Мы вместе будем скрываться от полиции. Уедем в Южную Америку. Или в Канаду. Найдем другой такой же дом. Где-нибудь в деревне.

Она все говорила и говорила. Картинки их будущей жизни, рожденные ее воображением, были наивны, окрашены в пастельные тона. Она сыпала ими как из рога изобилия.

Джоул не слушал. Он сидел, замкнувшись в себе, отрешенный, холодный, как смерть. Столько времени он жаждал отмщения и вот теперь ради утоления этой жажды должен был лишиться всего. Своего дома. Своего имени. Своего спокойствия. И, наконец, Иден – единственного человека, которого он по-настоящему любил.

Все это, от начала до конца, оказалось какой-то чередой бессмысленных ошибок. Нельзя было впускать ее в свое сердце. С самого первого шага, с того момента как он увидел ее исколотые иглами ноги, все ужасным образом, с неотвратимой обреченностью пошло наперекосяк.

И вот теперь его планы рушились, ситуация полностью выходила из-под контроля. Он уже не был в центре событий, и, уступая центробежным силам бешено вращающейся карусели жизни, все быстрее соскальзывал к краю, за которым его ждала пустота.

Его несло в бездну.

– Пойдем.

– Куда?

– Ты должна вернуться в подвал.

– Надолго?

– Пока не отправлю тебя домой.

– Джоул, нет!

– Иди.

Когда он втащил ее в дом, Иден стала отчаянно сопротивляться. За последние недели она поднабрала сил и уже больше не была похожа на мешок с костями. Ей удалось вырваться.

– Ты не посмеешь, – задыхаясь, проговорила она.

– Теперь это уже небезопасно. Мне вообще не следовало тебя выпускать.

– Я не вернусь туда! – отступая, заявила Иден.

– Вернешься.

– Нет!

Джоул ринулся за ней, однако Иден успела отскочить, опрокинув по пути тяжелый стул из орехового дерева.

– Это будет предательством, Джоул. Предательством нас обоих!

– Не заставляй меня делать тебе больно, – мрачно произнес он, буравя ее своими черными глазами.

– Ты не можешь так поступить со мной после того, что между нами произошло.

– Но это не должно было произойти! – Он схватил стул и отшвырнул его в сторону. Деревянная ножка, ударившись о стену, разлетелась в щепки.

Взвизгнув, Иден попятилась от него.

– Джоул, не надо!

– Все кончено. – Его лицо стало чужим и злобным. Он уже не был похож на того мягкого, заботливого молодого человека, который с такой нежностью ухаживал за ней. Он превратился в безжалостного наемника, ворвавшегося в чужое жилище и с ужасающей решимостью приближающегося к своей жертве.

– Да что с тобой случилось? – закричала Иден. У нее на глазах выступили слезы и покатились по щекам. – Джоул, остановись! Я не вынесу этого!

Ничего не говоря, он схватил ее за запястье и потащил к ведущей в подвал лестнице.

Она неистово сопротивлялась, но отчаяние лишило ее последних сил. Словно ребенок, она цеплялась за перила, упиралась ногами.

– Я не хочу причинять тебе боль, – сказал Джоул, и в его голосе Иден отчетливо услышала страдальческие нотки.

– Тогда не делай этого, – взмолилась она. – Не делай этого с нами!

– Я должен, – не глядя ей в глаза, произнес он.

– Но ведь все можно сделать иначе! Можно же!

– Иначе нельзя. – Он дернул ее за руку, и Иден соскользнула на несколько ступенек вниз.

– Я люблю тебя, – зарыдала она. – Я не вынесу этого! Не вынесу!

Когда Джоул наконец стащил ее в подвал, он уже едва дышал от усталости. Волосы Иден спутались, лицо стало бледным как смерть.

Он сверху вниз посмотрел на нее, и, словно в ослепительном отблеске молнии, перед его глазами встала такая Иден, какой она когда-то была – изможденная, опустившаяся, грязная. Это воспоминание нестерпимой болью пронзило его сердце.

– Не надо, – жалобно хныкала девушка. – Не надо, не надо, не надо…

Неимоверным усилием воли Джоул заставил себя собраться. Точно такое же чувство он испытывал, когда, увязая в грязи, пробирался через вьетнамские болота: его мозг бешено слал команды отказывающимся повиноваться конечностям, а убийственный вес измученной плоти все сильнее и сильнее тянул книзу. Ему было так тяжело, так мучительно трудно двигаться!

Возле двери в каморку силы почти оставили его. И Джоул, и Иден жадно хватали ртами воздух. Последним, нечеловеческим усилием он втащил ее в крохотную комнатку с серыми стенами.

– Если ты это сделаешь, – дико завизжала Иден, – я тебе никогда не прощу! Я убью себя!

– Я не заставлю тебя сидеть здесь долго, – с нескрываемым отчаянием проговорил Джоул.

– Ты губишь меня! Не делай этого, не делай!

– Успокойся.

– Ты не можешь отправить меня домой. Как только я выйду отсюда, я тут же засажу себе такую дозу, что меня уже не откачают!

– Нет, ты не станешь больше колоться.

Ее глаза сузились в две зеленые щелочки.

– И ты будешь виноват в этом! Я сдохну от передозировки, Джоул. Сначала перетрахаюсь с каждым встречным, чтобы было на что купить побольше героина, а потом ширну себе все одним уколом. И виноват в этом будешь ты!

Терпение Джоула лопнуло.

– Да пошла ты, дура! – как безумный заорал он. – Делай что хочешь!

Иден взорвалась. Словно потерявшая рассудок, она ринулась вперед, пытаясь выцарапать ему глаза. В последний момент Джоулу все же удалось схватить ее за руки, чтобы не дать ногтям вонзиться в лицо. Иден начала вырываться, исступленно лягая его ногами. Было удивительно, откуда только у нее взялись силы. Она стала похожа на маленького зверька, бешено дерущегося за свою жизнь с более сильным врагом. Джоул и Иден боролись в полной тишине, едва ли отдавая себе отчет, чего же они хотят добиться. Наконец он с размаху припечатал ее к стене тесной каморки, и ей показалось, что у нее треснули ребра. Отчаянным рывком высвободив руку, она впилась ногтями ему в щеку.

– Иден! – хриплым голосом заорал Джоул. – Иден, прекрати!

И вдруг все кончилось. Иден как-то сразу обмякла и разрыдалась. Тяжело дыша, они повалились на кровать. Она обвила его шею руками.

– Пожалуйста, – прошептала Иден, прижимаясь к нему губами, – пожалуйста, не прогоняй меня больше. Я люблю тебя, Джоул. Я так тебя люблю. Пожалуйста, ну пожалуйста…

Он почувствовал невыносимую боль в груди, будто у него разрывалось сердце. В висках тяжелыми ударами молота застучала кровь. Горячее дыхание Иден обжигало губы.

– Пожалуйста, – снова прошептала она. Джоул крепко обнял ее, и они слились в безумном, неистовом поцелуе, наполненном всесокрушающей силой прорвавшей плотину реки. Он подмял Иден под себя, придавив ее хрупкое тело к железной раме кровати. Задыхаясь, он шептал ее имя, гладя ее спутавшиеся волосы, целуя жадными губами ее воспаленные веки, ее щеки, открытый ему навстречу рот. Охваченный страстью, он был почти груб, яростно впиваясь в ее мягкие губы, тиская ее плечи, груди и бедра.

От захлестнувших ее эмоций Иден стонала, по щекам катились слезы, она отчаянно боролась с его одеждой, пока ее руки не нашли наконец дорогу под рубашку и не принялись исступленно шарить по его теплой сильной спине. Теперь в них обоих бушевало уже совсем иное пламя, более мощное, чем несколько минут назад, более ненасытное. Иден почувствовала, как Джоул раздвинул ей ноги, между ними протиснулись его бедра; ее тело инстинктивно подалось ему навстречу.

Она стянула с него рубашку, почти обезумев от прикосновения к его обнаженной груди, продолжая плакать от предчувствия приближающегося блаженства. В каком-то порыве отчаяния Джоул уткнулся ей в шею. Иден задрожала, ощутив, как возле самой сонной артерии он осторожно прикусил ее кожу.

– О, Джоул, о, Джоул… – зашептала она. Рядом с ним ее тело казалось таким хрупким и слабым! Его страсть буквально уничтожила Иден, она была почти на грани мучения. Он рывком задрал ее футболку и припал к маленьким, изящным грудям, словно пожирая мгновенно затвердевшие соски. Его зубы и язык превратились в орудия сладостной пытки. Пальцы Иден путались в его густых волосах.

Она выгнулась, подставляя ему свои груди, нежной кожей ощущая жесткую щетину его бороды. Она не знала, как отдать себя этому человеку, как выразить свое отчаянное стремление к нему. Ей хотелось окутать его собой, любить его, принести ему исцеление…

Джоул сполз немного ниже и прижался лицом к атласной коже ее живота.

– Скажи, что ты меня любишь, – взмолилась Иден. – Скажи, прошу тебя, скажи…

– Я тебя обожаю, – задыхаясь, произнес он. – Я боготворю тебя.

Его пальцы расстегнули медную пуговицу ее джинсов и стали их стягивать вниз. Ею овладело безумное желание сбросить с себя все эти тряпки. Она соскочила с кровати, моментально скинула джинсы, лихорадочно сорвала и швырнула в сторону остальную одежду и, совершенно голая, если не считать бирюзовых бус на шее, снова вернулась к Джоулу.

Он порывисто обнял ее. Их губы сомкнулись в горячем поцелуе. Когда рука Джоула скользнула в низ живота, Иден испытала такое ошеломляющее наслаждение, что все ее тело невольно выгнулось, дыхание перехватило. Это были совершенно новые для нее ощущения, однако она инстинктивно стремилась к ним. Пальцы, ласкавшие ее лоно, казалось, ласкали саму душу. Иден почувствовала, что у нее между ног все стало мокрым, словно от прикосновений Джоула ее плоть начала таять.

Такого с ней еще никогда не случалось. Это было ощущение, заставившее ее забыть обо всем на свете, целиком и полностью поглотившее ее. Это было больше чем удовольствие. Это было половодье, разлившееся по всему ее телу, подобно вышедшей из берегов реке, несущей иссушенной солнцем земле живительную влагу.

Ее собственные половые органы вдруг стали новым, неизведанным доселе миром, где среди наслаждения жило еще большее наслаждение, некий центр непреодолимой страсти. Джоул осторожно нащупал этот приподнявшийся бугорок, который ответил на прикосновение его пальцев судорогой, пробежавшей по телу Иден. Ее чувства невыносимо обострились, она задрожала от возбуждения.

У нее было ощущение пробуждения, чудесного открытия. Это было… Это было так, как, в конце концов, и должно было быть.

Неожиданно она вспомнила. Вспомнила, как это происходило всегда, – как отчаянно искала она и не находила, как бесконечно стремилась к блаженству, но так ни разу и не познала его.

И вот теперь оно было совсем рядом – то, чего она никогда не имела, но в чем всегда так нуждалась, то, что мог дать ей – она была в этом уверена – только он.

Оно приближалось с неотвратимостью мчащегося на полной скорости экспресса.

Иден протянула руку и стала расстегивать его ремень. Она точно знала, что на этот раз она наконец испытает оргазм, и хотела, чтобы, прежде чем это произойдет, Джоул вошел в нее, хотела, чтобы он почувствовал это, чтобы был с ней, чтобы был в ней.

Она что-то говорила ему, о чем-то его просила, сама не понимая слетающих с ее губ слов и не зная, понимает ли их хотя бы он. Наконец пальцы Иден добрались до его возбужденного члена, могучей колонной заполнившего ее руку. Как он был прекрасен! Он напрягся еще сильнее от безумного удовольствия принадлежать ей.

– Иди ко мне, – взмолилась она. – Иди же.

– Иден, – тихо произнес Джоул. – Иден…

– Ну же, скорей. – Ее дыхание участилось. – Я… я… сейчас… кончу.

– Да, – зашептал он, прижимаясь губами к ее щеке, – да, да, да.

Однако он так и остался лежать. А Иден уже достигла края водопада, беспомощная в стремительно несущемся потоке. Но что же он не двигается? Она хотела было уговорить, умолить его, но ее слова слились в один нечленораздельный стон. «Поздно, – мелькнуло где-то в дальнем уголке ее сознания, – уже поздно».

Иден испытала ощущение, которое – она всегда это знала – и должна была испытывать. Чувство, не сравнимое с героином, оно вообще было ни с чем не сравнимо. Оно имело начало и конец, а между ними происходило великое таинство. Она почувствовала, как от поясницы к животу в ней разливается волшебный жар, который затем стал подниматься к ее грудям, потом пошел вниз, растекся по бедрам и наконец снова хлынул вверх – в мозг.

– Войди в меня, Джоул, – услышала Иден собственный голос. – Войди.

Она почувствовала, как он качает головой, и, открыв затуманенные глаза, увидела застывшую на его лице гримасу мучительной боли. Несмотря на то, что сама она все еще находилась в состоянии непередаваемого блаженства, ее сердце заныло от жалости к этому человеку.

– Дорогой, любимый… Ну почему? Что тебе мешает?

– Это… грех.

Внутренний голос подсказал Иден, что сейчас ей не следует с ним спорить. Она медленно сползла вниз и взяла в рот его член. Он был горячим и солоноватым. Джоул прерывисто застонал. Иден вспомнила о том, как она делала это прежде – не из любви, а по принуждению. Тогда это являлось для нее наказанием. Теперь же это было прекрасно. Это было свято.

Ей не хотелось просить Джоула об этом, не хотелось, чтобы у него появилась возможность отказать ей. Крепко держа в руке его член, она принялась сосать.

Джоул снова вскрикнул, и, к своему восторгу, в этом крике Иден узнала свое имя.

Она почувствовала, что приближается момент его оргазма, который начинался так же, как и у нее, – с глубокой внутренней дрожи, затем его член резко напрягся, и пальцы Иден ощутили, как под ними пробивается рвущаяся вверх сперма. И вот ей в нёбо ударили тягучие соленые капли. Сотрясаясь всем телом, Джоул попытался высвободиться, но она не выпустила его член изо рта, а сделала большой глоток, желая, чтобы его семя оказалось в ней, дабы таким образом хоть как-то компенсировать себя за их так и не свершившееся соитие.

Движения Джоула стали более медленными и вялыми. Иден вдруг поняла, что он плачет. Выпустив наконец безвольно повисший пенис, она нежно прижала к себе его голову.

– Я люблю тебя, – снова и снова ласково повторяла она. – Я так тебя люблю.

Он рыдал, уткнувшись в ее груди; его плечи сотрясались в безутешном горе.

Прошло немало времени, прежде чем он успокоился. Иден неподвижно держала его в своих объятиях, спрашивая себя, что же с ней случилось, чувствуя себя изменившейся, обновленной и какой-то незнакомой.

– А это был грех? – спросила она, когда Джоул наконец затих.

– Может, не такой большой, – устало проговорил он, – но все равно грех.

Она погладила его по спутавшимся, мокрым от пота волосам.

– Почему? Ведь нам было так чудесно.

– Случилось то, чего я всегда боялся. – Джоул сел на кровати, величественный в своей наготе. Но его лицо было искажено горем, глаза стали пустыми. – Если бы я раньше тебе все объяснил, ничего бы этого не произошло.

– Что объяснил?

– Она и моя мать тоже.

Иден закрыла глаза и похолодела.

– Кто и твоя мать тоже? – услышала она собственный голос, хотя и так уже знала ответ на свой вопрос, и мучительная боль уже начала терзать ее сердце.

– Мерседес Эдуард, – тихо сказал Джоул. – Я твой брат, Иден.

Глава пятнадцатая

ИСПОВЕДЬ

Весна, 1943

Мадрид


Мерседес проснулась на огромной кровати с пологом на четырех столбиках. Все вокруг было из белого шелка с кружевной отделкой – и наволочки, и простыни, и полог над головой, и даже ее ночная рубашка. Лежа среди этой белоснежной пены, она приходила в себя после ночного кошмара.

Когда дрожь наконец немного отпустила, Мерседес села и налила из стоявшего на столике возле кровати серебряного кофейника чашечку кофе. Здесь же для нее были приготовлены пирожные и мармелад, но к ним она даже не притронулась. По спальне деловито порхали две служанки.

– Как на улице? – спросила Мерседес.

– Холодно и сыро, сеньорита.

Ее уже ждала ванна, наполненная горячей ароматизированной водой. Сама ванна была изготовлена из розового мрамора и стояла на четырех ножках в виде львиных лап, подобно саркофагу повелителя какой-то древней цивилизации. Мерседес легла в воду, над которой поднимались душистые струйки пара, и закрыла глаза.

Одна из служанок принесла стопку подогретых махровых полотенец.

– Сегодня Пасха, – напомнила она. – Вечером вы идете на прием во дворец.

– Я не забыла.

– Вы наденете белое платье?

– Да.

– С ним так чудесно сочетается боа из соболя, – восторженно проговорила девушка. – И бриллианты. – Она взяла губку и принялась намыливать Мерседес спину и плечи. – Вы будете выглядеть просто великолепно.

– С утра мне надо кое-куда сходить, – сказала Мерседес. – У меня назначена встреча.

– Вам придется надеть пальто и сапожки, сеньорита. И перчатки.

– Приготовьте.

– Хорошо, сеньорита. Полагаю, вы наденете новое пальто, то, что сеньор привез из-за границы. Я скажу шоферу, чтобы подал машину к подъезду.

– Нет. Машина мне не понадобится.

– Погода слишком промозглая для пеших прогулок, – предупредила девушка.

– Я поеду на метро.

– Но сеньорита! Сегодня же Пасха. В метро будет полно народу. А в такую погоду…

– Я поеду на метро.

– Конечно, сеньорита. – В глазах служанки вспыхнули хитрые огоньки.

«Она думает, что у меня свидание с любовником», – отметила про себя Мерседес.

– Побрить вам подмышки? – спросила девушка.

Мерседес молча подняла руки. Намылив ей подмышечные впадины, служанка стала осторожно брить их серебряной безопасной бритвой.

– К вам начали прибывать посетители, сеньорита, – сообщила вторая девушка. – Их уже трое. Подумать только, приперлись в такую рань! Совсем обнаглели.

– Я приму их, до того как уйти.

После ванны Мерседес села к туалетному столику и задумчиво уставилась на свое отражение. Женщина, которая смотрела на нее из зеркала, была преисполнена красоты и достоинства.

Черные волосы были уже не такими короткими, как во время гражданской войны, и теперь доходили до плеч, изящно обрамляя лицо и шею. С тридцать девятого года Мерседес прибавила в весе; ключицы уже больше не выпирали, словно распростертые крылья чайки, а груди снова округлились. Она распахнула халат и взглянула на свое тело. Нет, полной она никогда не будет. Ее тело больше не хранило следов пережитого голода, но он все еще был жив в ее памяти. И никогда не будет иметь она таких же пышных форм, как Кончита после родов. Казалось, Мерседес была представительницей некоей новой породы женщин – подтянутая и стройная, с крепким, без грамма лишнего веса, телом.

Через месяц ей исполнится двадцать пять лет. У нее было гладкое, без единой морщинки, лицо молодой женщины. Однако в глазах чувствовалось что-то не свойственное юности. Какая-то темнота. Или даже мрак.

Посетители дожидались ее в вестибюле. Три женщины. К ней всегда приходили только женщины. И всегда у этих женщин были одинаковые глаза – отчаявшиеся и усталые. Все три выглядели измотанными; их мокрые от дождя волосы висели сосульками; поношенная одежонка болезненно контрастировала с костюмом из итальянской шерсти и крепдешиновой блузкой Мерседес. Она не стала приглашать их в гостиную, хотя там и было тепло от весело пылавшего в камине пламени. Обитая шелком мебель из красного дерева этой великолепной комнаты была совершенно неуместна для приема такого рода посетителей.

Прямо в холодном вестибюле Мерседес, словно священник в исповедальне, по очереди выслушала торопливое бормотание каждой из пришедших к ней за помощью.

Брату нужно «подчистить» кое-какие факты в заведенном на него досье, изъять все материалы, касающиеся его симпатий к социалистам, чтобы он смог вернуться на работу в оркестр, а не шататься по улицам, где он на морозе за гроши играет на скрипке для прохожих.

Сын уже шесть месяцев без суда и следствия сидит в тюрьме, где умирает от туберкулеза.

Дочь арестовали за занятия проституцией.

– Сейчас всем приходится либо воровать, либо идти на панель, – печально, но без осуждения сказала женщина. – Иначе как выжить-то, сеньорита?

– Сделаю, что смогу, – пообещала Мерседес.

– Если бы полиция оставила ее в покое, она еще, может, встретила бы приличного человека. Кого-нибудь, кто бы позаботился о ней.

– Я постараюсь. – Сделав в своем блокноте необходимые пометки. Мерседес проводила женщин до двери, позволив им поцеловать руку и осыпать ее благословениями.

– Храни вас Бог, сеньорита. Храни вас Бог.


Одетый в униформу консьерж поспешил распахнуть перед ней дверь.

– Отвратительная погода, сеньорита. Смотрите не промочите ножки. – Он почтительно приподнял фуражку.

Она вышла и зашагала по Плаза-Майор, втянув голову в поднятый воротник своего кожаного пальто. Великолепные фасады построенных в восемнадцатом веке зданий невозмутимо взирали на бронзовую конную статую, возвышавшуюся в центре площади.

Более трех столетий эта площадь оставалась самой красивой и самой оживленной площадью города. Но как только Мерседес миновала ее, картина изменилась. Через четыре года после окончания гражданской войны в Мадриде, как и в Барселоне, все еще видны были следы бомбежек – разрушенные дома, пустыри, до сих пор закрытые для движения транспорта улицы.

Удручающая бедность чувствовалась в одежде людей, в их походке. Повсюду были голодные лица. Даже в этот ранний утренний час люди уже стояли в очередях за продуктами. Возле каждого магазина можно было увидеть толпу женщин с котомками. Тут и там рыскали мужчины с впалыми щеками в надежде раздобыть денег, чтобы купить чашку кофе и булку.

Когда Мерседес шла по улице, попадавшиеся навстречу люди, не поднимая глаз, уступали ей дорогу. Ее осанка и дорогая одежда выдавали в ней одну из тех, кто победил в недавней войне. Женщину, обладавшую властью.

При виде этих замкнутых, настороженных людей, у Мерседес разрывалось сердце. Они старались спрятаться при первом же проявлении силы. Их пугал любой мужчина в шинели, так как он мог оказаться секретным агентом, пугала даже прилично одетая женщина, и они спешили побыстрее убраться прочь.

В вагоне метро пахло сыростью и нищетой. Мерседес чувствовала на себе скрытые взгляды пассажиров. Мужчин больше интересовало ее лицо, женщин – фасон ее пальто и перчаток.

Какая-то девушка, одетая в тряпье, с нескрываемой завистью уставилась на ее мягкие кожаные сапожки. «Когда-то и я была такой же, как ты», – глядя на нее, подумала Мерседес. Она отвернулась к окну и стала смотреть в проносящуюся мимо темноту. Из оконного стекла на нее грустно взирало ее отражение.

Внезапно Мерседес почувствовала, что она уже больше не в состоянии контролировать себя. Сердце забилось, невыносимая боль стиснула грудь. Ей стало тяжело дышать.

Чтобы хоть как-то отвлечься, она вынула из сумочки скомканный листок и невидящим взглядом уставилась на него. Буквы на листке расплылись, но то, что там было написано, она помнила наизусть. В этом клочке бумаги заключался ответ на вопрос, который она задавала в течение двух последних лет.

«Нет, – решительно сказала себе Мерседес, – этим меня не возьмешь». Собрав волю в кулак, она заставила себя выбросить из головы сентиментальные чувства.


Это была убогая улочка, расположенная в рабочем районе Мадрида. Дом находился по соседству с табачной лавкой, в витрине которой был выставлен весь товар ее хозяина, – несколько лотков с высыпанными на них самокрутками. Мерседес позвонила в колокольчик и скорее почувствовала, чем увидела, что из-за выцветшей занавески ее оценивающе разглядывают чьи-то глаза.

Дверь открыла женщина лет сорока, небольшого роста, неопрятная, с коротко остриженными волосами.

– Теодора Пуиг? Я Мерседес Эдуард. Я пришла..

– Да, я знаю, кто вы, – грубо перебила женщина. Она отступила на шаг назад и кивнула головой в сторону коридора. – Заходите.

Мерседес вошла в дом.

– Мне сказали, что у вас есть информация о моей матери.

У Теодоры Пуиг заблестели глаза.

– Я пригласила вас сюда вовсе не из сострадания. У меня есть информация, которую я готова продать. Бесплатно я говорить ничего не буду.

– Я заплачу. Мне сказали, вы были с моей матерью в последние месяцы ее жизни. Это правда?

– Идите за мной. – Теодора Пуиг провела Мерседес в маленькую гостиную, заставленную когда-то бывшей вполне приличной мебелью и всякими покрытыми пылью безделушками. Над камином висела написанная маслом картина с изображением Христа, перст которого покоился на Священном Сердце. – Настоящий кофе предложить не могу, – сказала она. – У нас его просто нет. Мы пьем желудевый. – Ее злые глаза уставились на дорогую одежду Мерседес. – Мы же не смогли так пристроиться, как некоторые.

– Сколько вы хотите за свой рассказ?

– Тысячу песет.

В сумочке Мерседес лежало гораздо больше денег. Она кивнула.

– Хорошо. Вы получите эту сумму. Но только после того как изложите все, что вам известно.

– Деньги вперед.

– Нет, – спокойно проговорила Мерседес. Женщина язвительно рассмеялась.

– Чтобы вы потом оставили меня в дураках?

– Сеньора, я же дала вам свое слово.

– Ваше слово? – Теодора Пуиг презрительно плюнула. – Слово предательницы и шлюхи?

Мерседес почувствовала, как к щекам хлынула краска. От гнева у нее засосало под ложечкой.

– Я хочу знать, что случилось с моей матерью. Где и как она умерла. Так вы знаете что-нибудь? Или вы просто морочите мне голову?

– О, я все знаю, – ответила Теодора Пуиг.

– Где вы познакомились с моей матерью? В Аржелесе?

– Нет, задолго до этого. Еще по дороге во Францию, в конце гражданской войны. В январе тридцать девятого. Вы знаете, каково там было?

– Могу себе представить, – все так же спокойно сказала Мерседес.

– В вашем-то кожаном пальто и в этих сапожках? Сомневаюсь я.

Теодора Пуиг прикурила сигарету. Дым, который она выдохнула, был густым и едким. Мерседес сидела и терпеливо ждала. Женщина замолчала, устремив остановившийся взгляд в угол комнаты.

– Идти нам приходилось ночами, – наконец снова заговорила она, – потому что днем нас поливали свинцом самолеты. Так что в светлое время суток мы спали под заборами и в сараях, а с наступлением темноты шли Матери несли детей; мужчины тащили пожитки. Тех, кто был не в состоянии идти, везли на ручных тележках. На той дороге нас собралось много сотен. Раненые, слепые, старики… Целая армия оборванцев. Ваши мать и отец, они постоянно были вместе. Для меня навсегда останется загадкой, как вашему отцу – с его-то ногами – удалось пройти такое расстояние. Он страшно страдал. А ваша мать несла ребенка какой-то женщины. Вернее, сначала она тащила чемодан, но через день бросила его и взяла на руки ребенка. – Теодора Пуиг выпустила струю дыма. – Вот такая она была, ваша мать.

– Да, – чуть слышно произнесла Мерседес. – Она была такая.

– Ваши родители буквально с ума сходили, беспокоясь за вас. Они все время надеялись, что встретятся с вами на дороге, спрашивали всех подряд, не видели ли они вас. А погода была ужасная. Стужа. И ни у кого не было не то что приличного пальто, но даже какого-нибудь одеяла. Наверное, если бы мы по ночам спали, вместо того чтобы идти, половина из нас замерзли бы насмерть. Так что к тому времени, когда мы добрались до границы, все страшно кашляли, а у детей поднялась температура. Все промокли и продрогли. Сколько же людей столпилось у французской границы! Как перед вратами Рая в день Страшного Суда. Французы разрешали пройти на свою территорию только женщинам и детям. Мужчин они не принимали. Ваша мать хотела остаться с вашим отцом, но он заставил ее идти. Она плакала, как ребенок. Впрочем, все там плакали… Даже в самые тяжелые годы войны я не видела столько слез, столько людского горя…

Мерседес почувствовала, что и у нее на глаза наворачиваются горячие слезы. Отчаянным усилием воли она заставила себя сдержать их. Теодора Пуиг докурила сигарету и тщательно затушила окурок, который еще должен будет послужить для новых самокруток.

В окошко маленькой гостиной опять забарабанил дождь, серыми полосками стекая по грязным стеклам. Теодора Пуиг продолжала:

– Жандармы обыскивали нас, будто преступников. Там была одна старушка, которая что-то зажала в кулаке. Они никак не могли заставить ее раскрыть ладонь. В конце концов два здоровых мужика кое-как разогнули-таки ее пальцы. Оказалось, она сжимала горсть земли. Это было все, что она захватила с собой из Каталонии. Так они и это заставили выбросить… На границе мы провели еще три ночи в надежде, что французы впустят и мужчин. Но они были непреклонны. Потом нас, словно скот, затолкали в грузовик и увезли. – Она горько усмехнулась. – Я сказала «словно скот», однако на самом деле все было еще хуже. С нами обращались, как с какими-то никому не нужными вещами, от которых необходимо было как можно скорее избавиться. Вам просто не дано понять, что значит быть беженцем, быть ничем.

– Куда вас повезли?

– Далеко на север. Нас высадили в маленькой деревушке, которая называлась Луэ, уничтожили вшей и продезинфицировали нашу одежду, а затем расселили по баракам… Никто из нас не знал, какая судьба постигла наших родственников, оставшихся в Испании. Ваша мать места себе не находила, беспокоясь за вас и вашего отца, не зная, остались ли вы в Испании или вам удалось уехать за границу, живы ли вы. Она была уверена, что, если вы попадете в лапы к фашистам, они вас расстреляют, и лишь надеялась, что вы оба где-то скрываетесь… Она связывалась со всеми организациями, занимавшимися проблемами беженцев, но им тоже ничего не было известно, спрашивала о вас каждого, кто приезжал из Испании. Думаю, часа не проходило, чтобы она не вспоминала про вас и постоянно лелеяла надежду, что однажды вы с отцом объявитесь в Луэ, живые и здоровые… А потом ей пришло официальное письмо, извещавшее о смерти вашего отца. Его расстреляли. И, поскольку его тело осталось невостребованным, им распорядилось государство. Позже до нас дошли слухи, что он был похоронен в Сан-Люке в общей могиле с еще тремя десятками казненных. Обо всем этом вы, конечно, знаете?

– Да, – сказала Мерседес. – Об этом я знаю.

– Кончита это известие переживала очень тяжело. Она не выла и не причитала. Подобные вещи были не в ее характере. Но она перестала есть и совсем сдала. Мы думали, она умрет. Мы выхаживали ее несколько недель и в конце концов спасли ей жизнь. Но, честно говоря, жить она не хотела и только все время изводила себя мыслью, что, возможно, и вы тоже погибли. – Теодора Пуиг многозначительно посмотрела на Мерседес. – В течение двенадцати месяцев от вас не было ни единой весточки, ни строчки, ничего. А вы, разумеется, не умерли. Вы притаились и даже неплохо устроились. Но ваша мать этого не знала. Прежде такая сильная, теперь она едва вставала с постели. Жизнь угасала в ней на глазах… Начало мировой войны прошло для нас почти незамеченным. Но однажды наш маленький мирок перевернулся. В мае сорокового немцы вошли во Францию. А через три недели они уже были в Париже. Жандармы погрузили нас в поезд, идущий на юг, до Перпиньяна. Мы тогда подумали, что нас отправляют обратно в Каталонию и мы все обречены. В Перпиньяне нас разместили на конном дворе. Мы спали на грязной соломе под открытым небом. Дети начали болеть. Многие получили воспаление легких. У самых маленьких начались поносы, которые невозможно было прекратить. Ваша мать, несмотря на слабость, помогала ухаживать за больными. Малыши стали умирать. Видели бы вы, как уходит жизнь из их крохотных тел, как гаснут их глаза. Не знаю, сколько всего умерло. Много. А у вашей матери начался кашель… Нас привезли в концентрационный лагерь, располагавшийся неподалеку от города Аржелес-сюр-Мер. Сколько же там было народу! Наверное, тысяч десять. Слышали что-нибудь об Аржелесе?

– Да. Слышала.

– Там даже кроватей не было в бараках. Нам приходилось спать на голой земле. Мужчины на одной половине лагеря, женщины – на другой. Помещение не обогревалось. У каждого было лишь одно одеяло, а ведь приближалась зима. Вам не понять, что такое холод. Или голод. К тому времени с продуктами стало совсем плохо, и французы начали нас ненавидеть. Они говорили, что мы отнимаем у них последний кусок хлеба… Это была страшная, невыносимо страшная зима. Столько больных! Ваша мать все кашляла и кашляла. А потом у нее горлом стала идти кровь. С той минуты, когда мы приехали в этот лагерь, я знала, что ей не выжить. Она уже оставила надежду увидеть вас, мысленно распрощавшись с вами навсегда. Жизнь потеряла для нее смысл. И в начале января она совсем слегла. Мы отнесли ее в лазарет…

Теодора замолчала, как будто на этом ее рассказ закончился, и прикурила новую сигарету. Она сидела съежившись на своем стуле, похожая на измученную долгим перелетом птицу.

– Тогда она и умерла? – ровным голосом спросила Мерседес.

– Да, – после долгой паузы проговорила Теодора Пуиг. – От воспаления легких. Она так исхудала! От нее остались только кожа да кости. Еще бы, ведь она несколько месяцев не получала нормальной пищи. Было ясно, что она не сможет выжить… Перед смертью она исповедалась приехавшему из Аржелеса священнику. И умерла. Между прочим, у меня на руках. Мы ведь были подругами. Ей так и не удалось снова увидеть ни свою дочь, ни свою родину. – Теодора выпустила в потолок струю дыма. Ее воспаленные глаза не выражали ничего. – Она умерла 12 января 1941 года, утром. Мы похоронили ее на лагерном кладбище. Вот так и закончилась ее жизнь.

Мерседес почувствовала, что слезы обжигают ее веки. Она давно уже примирилась со смертью Кончиты, о которой ей стало известно более двух лет назад. Так что у нее было достаточно времени, чтобы оплакать мать. Но сухой рассказ о мытарствах и страданиях Кончиты на чужбине глубоко тронул ее. Здесь, в убогой комнатенке, она с особой остротой ощутила чувство безграничной скорби и, как ни старалась сдержаться, все же прикрыла лицо руками и всхлипнула.

Теодора Пуиг, глядя в сторону, молча курила. Немного погодя она проговорила:

– Ну вот. Теперь вы узнали то, что хотели узнать. Ваша мать оставила после себя коробочку с несколькими вещами, среди которых и адресованное вам письмо. Она написала его незадолго до смерти. Сейчас принесу.

Теодора вышла и через минуту вернулась с видавшей виды жестяной коробочкой. Крепко зажав ее под мышкой, она ладонью вверх протянула Мерседес руку и сказала:

– Сначала деньги.

Мерседес порылась в сумочке. Ей отчаянно хотелось побыстрее выбраться из этой отвратительной комнатки. Она встала и потянулась было к баночке.

– Деньги! – угрожающе рявкнула Теодора Пуиг, хватая ее за запястье. – Давайте деньги. Вы же обещали!

– Вот, возьмите, – с трудом проговорила Мерседес и сунула ей несколько купюр. – А теперь позвольте мне пройти.

Не разбирая перед собой дороги, она выскочила из дома.


Она узнала то, что хотела узнать.

Два года потратила Мерседес, чтобы выяснить подробности смерти матери. Теперь они были ей известны. Кончита покинула этот мир вдали от родного дома и в полном одиночестве. Она вынуждена была умирать на руках у чужого человека.

Эта мысль не давала Мерседес покоя.

Уже взрослой она почти не знала свою мать, так как уехала из дома шесть лет назад, еще совсем девчонкой, горя желанием с оружием в руках защищать Республику.

Ох уж эта славная война. Мерседес вспомнила себя тогдашнюю – как ночи напролет мечтала она о рыцарских подвигах и гордо реющих знаменах, не замечая ужаса в материнских глазах, не слыша, как плачет лежащая рядом Матильда. Она вспомнила, как стремилась стать частью всего этого. Не зная. Не ведая, какое горькое разочарование ждет ее, как люто возненавидит она войну.

Письмо, которое написала ей Кончита, было коротким. Мерседес снова и снова перечитывала расплывающиеся перед глазами строчки.

Аржелес-сюр-Мер,

15 ноября 1940 г.

Дорогая доченька, я столько раз думала о тебе, надеясь снова увидеть и обнять тебя. Но теперь я знаю, что нам никогда уже не суждено встретиться. Господь призывает меня, и я не страшусь смерти. Моя жизнь прошла не зря, и ты, Мерседес, была моим главным счастьем. Возможно, в один прекрасный день и у тебя будет ребенок. Кроме этой надежды, мне нечего оставить тебе, так пусть она станет моим благословением. Молись за меня, как я буду молиться за тебя и всех нас, дабы когда-нибудь мы все вместе встретились на небесах.

Кончита.


Мерседес сидела возле окна, глядя, как по булыжникам Плаза-Майор стучит дождь. Ползущие через площадь фигурки людей на фоне величественной архитектуры казались маленькими и жалкими. Мерседес попыталась помолиться за Кончиту, но так и не смогла придумать ни одного слова. Ее душа была полна беспробудной тоски.

Всех. Всех забрала война.

Матильду. Хосе Марию. Франческа. Кончиту. Шона.

Она вспомнила, какое спокойствие охватило ее в тот день, когда пришла весть о смерти Шона. Сначала она не поверила. Это было неправдой. Это не могло быть правдой. Произошла какая-то ошибка. Должно быть, погиб кто-то с таким же именем. Или, возможно, он только ранен, а они там все перепутали.

Ее рассудок отказывался принимать, что тот яркий свет, который исходил от Шона, погас навсегда. Что она уже никогда снова не сможет ощутить объятие его сильных рук или увидеть изумрудный блеск его смеющихся глаз.

Шон был слишком живым, чтобы умереть. Слишком полным жизни. Его просто не могли убить. Он был слишком сильным и слишком умным, чтобы позволить смерти забрать себя.

А кроме того, существовали еще их планы. Их общее будущее. Их совместная жизнь. Америка. Их дети. Все, что нельзя было просто так взять и отнять у них. Невозможно.

И только через несколько дней, когда ей прислали его вещи, Мерседес поняла, что это было правдой, что ошибки не произошло. Ее обуяло безудержное горе, и она зашлась в душераздирающем крике.

И вдруг все прошло, и она обнаружила, что у нее нет сил даже на то, чтобы оплакивать любимого, словно среди всеобщей катастрофы ее личная трагедия стала уже не столь значимой. Но на самом деле это был сокрушительный удар по ее жизни, оставивший ее без надежды, без веры в завтрашний день.

Что-то сломалось в ней навсегда.

В течение еще нескольких недель, пока она продолжала работать в больнице Саградо Корасон, горе разъедало ее душу. Так что, когда наступил конец, она просто молча рухнула, как карточный домик, на который дунул озорной ребенок.

В полном оцепенении она стояла посреди палаты и смотрела, как выбираются из своих кроватей больные и, схватив костыли, отчаянно ковыляют к выходу в надежде спастись бегством. Они и ее призывали бежать. Даже доктора говорили ей, чтобы она уходила.

Мерседес вполне могла бы сбежать вместе с остальными. Франческ и Кончита умоляли ее уехать, чтобы впоследствии встретиться с ними уже во Франции. Она сказала, что будет ждать их у перевала Пертюс.

Но она не могла убежать от судьбы.

День за днем фашисты бомбили город и морской порт. На улицах стали вырастать длинные ряды сложенных прямо на земле трупов – мужчин, женщин, детей. Все больницы были переполнены. В Саградо Корасон пациенты лежали в коридорах, на лестничных площадках и даже в саду под открытым небом. Она не могла их бросить. Даже когда Франко был уже у самых ворот города и все, способные идти, устремились на север, даже тогда Мерседес не оставила свой пост, словно бескрылый трутень, слепо цепляющийся за свой улей, в то время как гудит растревоженный рой.

А потом улей опустел и затих. Обезлюдевшая Барселона ждала прихода националистов.

Солнечным днем 26 января они вошли в город. Барселона пала. В центральном соборе была отслужена благодарственная месса, первая открытая месса за последние три с лишним года.

Саградо Корасон заполнили другие мундиры и другие голоса. Оставшимся раненым пощады не было. Тех, кто не смог убежать, стащили с больничных коек и отволокли в тюрьму. Забрали даже мужчину с изувеченным лицом. Позже до Мерседес дошли слухи, что он умер от заражения крови, чем сэкономил националистам несколько пуль.

На освободившиеся койки были положены раненые франкисты, и Мерседес стала ухаживать за врагами, однако этот факт она восприняла без чувства озлобленности или горькой иронии. Она испытывала лишь мрачную апатию. То были дни триумфальных шествий, военных маршей и разносящихся гулким эхом несущихся из громкоговорителей речей, дни торжества и отмщения.

А потом был арест.

Прямо из больницы ее увезли в женскую тюрьму в Лас-Кортес и запихнули в переполненную женщинами и детьми камеру, где, забившись в угол, она свернулась калачиком и обреченно закрыла глаза.

Все остальное – допрос, обвинение, суд, смертный приговор – происходило будто во сне. Через все это она прошла, не испытывая никаких эмоций. Даже страха не было. Пожалуй, только ощущение полнейшей деградации.

Ее перевели в другую часть тюрьмы, где содержались женщины, приговоренные к смертной казни. Удивительно, но в этой жуткой камере Мерседес оказалась единственной, кто за войну сделал хоть один выстрел, кто убил хоть одного вражеского солдата. Остальные были осуждены по наговору или, по показаниям анонимных «свидетелей», просто присутствовали при преступлениях, совершенных другими. Некоторые из этих несчастных выглядели еще совсем молодыми, совсем девочками с бледными как полотно лицами, которым вместо свадебного наряда невесты был уготован саван. Но большинство ожидавших расстрела были все же дородными матронами, потерявшими надежду снова увидеть своих мужей и детей.

Для всех этих женщин прокурор требовал одного и того же приговора – смертной казни. И каждый раз защитник – разумеется, назначенный националистами – просил смягчения меры наказания до тридцати лет тюрьмы. Но во всех случаях суд вынес смертный приговор.

Однако все же оставалась еще вероятность замены смертной казни менее суровым наказанием.

Так они и жили – в ожидании, когда лязгнет дверной засов и им наконец объявят их судьбу. Для многих это ожидание тянулось уже несколько недель и даже месяцев.

Мерседес пребывала в состоянии полнейшего безразличия. Ежедневно она слышала доносившиеся из тюремного двора выстрелы – это приводились в исполнение приговоры. Она видела, как ее подруги по камере начинали молиться или тихо скулить; некоторых тошнило. Но ее это не трогало. Она отгородилась от мира стеной апатии.

В марте Мерседес сообщили о казни Франческа.

К тому времени ей уже стало казаться, что как раз жизнь-то и есть неестественное состояние человека, а вовсе не смерть. Среди всеобщей тьмы угасание еще одного огонька представлялось вполне логичным процессом. Единственной мыслью, промелькнувшей тогда у нее в голове, было: «Скоро и я присоединюсь к тебе».

Но позже она все-таки расплакалась. Как-то вечером в их камеру ввели женщину из Сан-Люка, которая видела, как умирал Франческ. Она-то и рассказала Мерседес все как было, крепко сжимая в темноте ее руку.

Франческа арестовали в нескольких милях от французской границы. Оружия при нем не было, но найденного у него членского билета анархистской организации оказалось достаточно. Его посадили в грузовик и отвезли обратно в Сан-Люк. А там его уже ждали.

Расстрельный взвод работал в Сан-Люке не покладая рук. В тот день у церковной стены были расстреляны уже тридцать человек. Сама стена и булыжник возле нее покрылись темными пятнами крови.

Франческа привезли как раз вовремя, чтобы поставить к стенке вместе с последней партией обреченных на смерть. Уже смеркалось. Между солдатами возник короткий спор относительно того, достаточно ли еще светло для прицельного огня или казнь стоит перенести на утро.

Решили не откладывать и покончить с делом до ужина.

Тем, кто изъявил желание, священник отпустил грехи. Франческ отказался. Он бросил на землю свои костыли и, выпрямившись, смело повернулся к поднявшим винтовки солдатам, в то время как другие испугались, сжались и начали плакать, закрываясь руками, будто надеясь таким образом защититься от пуль.

В вечерних сумерках прозвучало: «Целься!», а затем – «Огонь!». Франческ, как и все остальные, упал, и солдаты отправились ужинать. Тела убитых оставили лежать до рассвета, когда должна была прибыть похоронная команда, чтобы отвезти их на деревенское кладбище и закопать в общей могиле.

В течение следующих нескольких дней Сан-Люк напоминал вымерший город. Тем же, кто все-таки остался, солдаты приказали очистить церковь от сложенных там механизмов, инструментов и разного хлама. Женщин заставили стоя на четвереньках драить выложенные каменной плиткой полы, мыть покрытые паутиной стены и оскверненный алтарь, и лишь забрызганную кровью наружную стену трогать было запрещено. Такой ее и оставили до приезда из Ла-Бисбаля епископа, который прибыл, чтобы заново освятить церковь, да и в назидание толпе.

Слушая этот рассказ, Мерседес чувствовала, как у нее по щекам катятся слезы. Они текли из нее, словно сок из раненого дерева. Она лежала в углу, оплакивая своего отчима и всех тех, кто сгинул в этой войне. Ее взгляд медленно блуждал по собравшимся в камере жалким подобиям людей. Неужели это то, что осталось от их славной революции? Неужели ради этого стоило проливать реки крови?

На следующий день женщину из Сан-Люка увели, и Мерседес никогда уже больше ее не встречала.

В апреле казни участились.

Она молча смотрела, как одну за другой выводили ее подруг по камере: одни кричали и сопротивлялись, другие были спокойны, словно святые, а некоторые настолько ослабли, что не могли самостоятельно идти. Из двора постоянно доносился треск винтовочных выстрелов.

К тому времени Мерседес уже несколько недель ничего не ела и была не в состоянии даже понять, насколько она больна и что происходит с ее телом. От недоедания она вся ссохлась и теперь весила не больше пятнадцатилетней девочки. От горя у нее осунулось лицо, глаза стали безжизненными. Начали выпадать волосы. Она потеряла три зуба.

Когда с ордером на ее освобождение в камеру вошел Джерард Массагуэр, он ее просто не узнал.


Вереница лимузинов медленно продвигалась мимо Палацио де Орьенто. Был холодный вечер, из выхлопных труб автомобилей клубился пар.

Размытые дождем лучи прожекторов освещали фасад бывшего королевского дворца, подобного белому утесу, уходившему в темноту. Она и Джерард сидели, молча слушая, как барабанят по крыше капли дождя, и глядя, как размеренно покачиваются за лобовым стеклом щетки стеклоочистителей. Несмотря на то что в машине было тепло, Мерседес зябко передернула плечами и плотнее запахнула шубку.

Наконец подошла их очередь. Джерард помог ей выйти из автомобиля и провел в вестибюль. От ослепительного блеска она невольно прищурилась. Великолепная мраморная лестница, казалось, осветилась ярким солнечным светом.

Только когда они стали подниматься, Мерседес увидела на верхней лестничной площадке установленный на треноге огромный коричневато-зеленый армейский прожектор, выглядевший как-то несуразно среди всех этих мраморных балюстрад и бархатных портьер.

Стоявший возле него по стойке «смирно» солдат марокканской гвардии буквально обливался потом от невыносимого жара сверхмощной лампы. У него даже тюрбан обвис. Цель установки этого прожектора стала понятна, когда они поднялись по лестнице и повернули. Столь беспощадный свет был необходим группе кинохроникеров, снимавших прибывающих гостей.

– Франко не хочет, чтобы мир пропустил этот исторический момент, – шепнул Мерседес Джерард.

Он приветливо улыбнулся объективам кинокамер. Однако Мерседес, едва вступив в полосу обжигающего света, вдруг почувствовала себя абсолютно голой. Ей захотелось развернуться и убежать прочь, вниз по лестнице, в темноту. Словно ощутив ее состояние, Джерард слегка пожал ей руку.

Наверху, в уже более мягком свете хрустальных люстр, они присоединились к толпе гостей, готовящихся к встрече с Франко и его супругой. Почти все женщины прибыли на прием в мехах. Одна или две надели диадемы. Из мужчин примерно четверть присутствовавших были в вечерних костюмах, как Джерард. Остальные щеголяли в мундирах различных родов войск. Среди военных форм и вычурных золотых галунов ливрей дипломатов рдели пурпурные накидки и шапочки епископов.

Из глубины дворца доносилась музыка Шуберта, исполняемая оркестром. Проворные лакеи принимали у гостей пальто и шляпы.

Неподалеку стоял поразительно красивый посол Франции, о чем-то беседовавший с не менее красивым коллегой из Аргентины. У каждого под мышкой была зажата треуголка с плюмажем. Возле них задумчиво вертел в руках цилиндр посол Болгарии.

Чуть позже прибыл и американский посол Карлтон Хейс с супругой. Поднимаясь по лестнице, они оба слегка вздрогнули от неожиданно направленного на них ослепительного света, но быстро взяли себя в руки и улыбнулись кинокамерам.

Как только они поднялись наверх, германский дипломат Геберляйн демонстративно повернулся к ним спиной. Белые отвороты его шинели еще более подчеркивали мертвенно-бледное лицо немца. Он сделал такую гримасу, будто почувствовал дурной запах.

Посол Японии Якихиро Сума также отвернулся от Хейсов. Он стоял и, положив ладонь на рукоятку своего золотого меча, буравил колючими глазками собравшихся. Его бритая, похожая на футбольный мяч голова как-то несуразно торчала из замысловато расшитой накидки. Он носил маленькие, а-ля Гитлер, усики, которые в те дни были весьма популярны среди японцев.

Где-то в толпе затерялись также и послы Великобритании и Италии. В охваченной войной Европе Мадрид оставался одним из немногих мест, где можно было встретить дипломатов как из стран Оси, так и из стран антигитлеровской коалиции, и Франко являлся тем редким государственным деятелем, который мог собрать их всех на одном и том же приеме. Из воюющих наций только русские не имели здесь своего посла.

– Добрый вечер, миссис Хейс, – учтиво произнес Массагуэр, склоняясь над рукой американки. – Здравствуйте, господин посол. Очень рад видеть вас обоих. Счастливой вам Пасхи.

– Вам также, сеньор Массагуэр. – Хейс сдернул с шеи белоснежный шелковый шарф и пожал Джерарду руку. Он повернулся к Мерседес. Его взгляд потеплел. – Здравствуйте, Мерседес. Ну и паршивая же сегодня погода. Слава Богу, по крайней мере, хоть от вас веет весной.

– Благодарю вас, господин посол, – чуть слышно проговорила она. На ней было простое белое платье и длинные белые перчатки. На шее холодными искрами сверкало бриллиантовое колье. Очень многие находили ее почти болезненно красивой.

В другом конце зала появились Франсиско Франко и его жена. Франко был одет в высшую военную форму Испании – мундир главнокомандующего военно-морскими силами.

Рядом с ним донья Кармен, которая с возрастом – а ей уже перевалило за сорок – становилась все более царственной, выглядела просто великолепно в одном из своих традиционных черных платьев.

– Если Франко будет и дальше толстеть, – пробормотал Джерард, – он скоро не сможет влезть в свой мундир. Делает из себя какую-то карикатуру. – Он взял с проплывающего мимо подноса два бокала с шампанским и, вложив один в руку Мерседес, с упреком произнес: – Ты как сомнамбула. Что с тобой сегодня?

Она на несколько секунд закрыла глаза.

– Ничего.

– Ничего? Я же вижу. Ты вся дрожишь. Полагаю, ты весь день ничего не ела. – Он сделал знак слуге-марокканцу, и тот мгновенно принес поднос с закусками. Джерард положил на тарелку несколько кусков копченого лосося и пару бутербродов с икрой и, заставив Мерседес взять все это, приказал: – Ешь.

– Не могу.

– Ешь. Иначе ты совсем ослабнешь.

Она через силу принялась жевать деликатесы. У них был вкус ее невыплаканных слез, соленых и горьких. Однако пища сделала свое дело – Мерседес почувствовала себя лучше.

Джерард, сложив на груди руки, наблюдал за ней. В этом году ему должно было исполниться сорок четыре. Его брови и усы все еще оставались иссиня-черными, но виски уже посеребрила седина. Он был необычайно красив. С годами черты его лица стали более твердыми, более мужественными. На этом суровом лице Мерседес ни разу не видела даже намека на выражение сострадания или доброты – только лишь гнев или страсть. И никаких нежных чувств. Как и ее собственное лицо, это была маска. Маска силы.

– Улыбайся, – прошипел он. – К нам идет донья Кармен.

У супруги Франко была величественная осанка, которая полностью отсутствовала у самого диктатора. Она обеими руками приветливо пожала ладошку Мерседес.

– Скажите, Мерседес, как ваша дражайшая тетушка?

– Без изменений, донья Кармен, – сделав над собой усилие, пролепетала та.

– Нисколько не лучше? – Большие глаза диктаторши уставились на Джерарда. – Но знаменитый немецкий доктор.

– Скромный испанский священник приносит ей сейчас большее утешение, чем знаменитый немецкий доктор. Увы, профессор Шуленберг оказался бессилен.

– Ах, беда-то какая – Лиф черного платья доньи Кармен был украшен россыпью мелкого жемчуга. Она очень редко появлялась на людях в драгоценностях, редко меняла свой наряд, равно как и прическу, зачесывая назад вьющиеся темно-каштановые волосы. – Такое страшное горе для матери – потерять единственного ребенка. Но ведь вы, дон Джерард, лишились и сына, и жены. Как вам удается так стойко переносить эту утрату?

– Господь вознаградил меня верой, – скромно проговорил Джерард, покорно сложив перед собой ладони.

– А-а! – Ее лицо несколько просветлело. – Вера. Это большая награда. Вы отвечаете прямо-таки как епископ, Джерард. Думаю, из вас вышел бы хороший священник.

– Я всегда чувствовал в себе это призвание, – ровным голосом произнес он. – Если бы мой старший брат не сложил голову в марокканской войне, я бы почти наверняка посвятил свою жизнь служению Церкви. Однако судьба заставила меня занять место Филипа. Но я всегда буду сожалеть, что не смог стать священнослужителем. – Он мягко улыбнулся. – И все же мне удалось, в меру моих скромных сил, послужить своей стране. Только это меня и утешает.

– Вы были бы великолепным монсеньером, дон Джерард.

Джерард подобострастно склонил голову. Мерседес украдкой бросила на него взгляд. Способность этого человека в любой момент надевать маску лицемерия никогда не переставала изумлять ее.

С тех пор как Марису Массагуэр поместили в больницу для умалишенных в Севилье, прошло полтора года. Ее психическое расстройство – своеобразная форма неконтролируемого горя – было признано неизлечимым. Она уже никого больше не узнавала, кроме изображенного на фотоснимках своего умершего сына Альфонсо, воспоминания о котором приносили ей мучительную боль.

Мерседес знала, что где-то в глубине души Джерард действительно тяжело переживал болезнь Марисы и потерю Альфонсо. И в то же время он не стеснялся воспользоваться этим обстоятельством для достижения своих корыстных целей: например, вызвать к себе симпатию доньи Кармен или в очередной раз подтвердить легенду о том, что Мерседес была племянницей Марисы.

Она представила себе, какую физиономию сделает донья Кармен, если вдруг узнает, кем она, Мерседес, на самом деле приходится Джерарду. Как же, наверное, все они разинут рты, если станет известно, кто она такая и кем она была несколько лет назад!

Донья Кармен печально покачала годовой.

– Бедная, бедная Мариса. Но вы, Мерседес, не должны допускать, чтобы трагедия вашей тетушки отбила у вас желание выйти замуж и стать матерью. Нет-нет, ни в коем случае! – Она серьезно посмотрела на Мерседес. – Это ведь высшая цель и святая обязанность испанской женщины.

– Да, донья Кармен.

– Пожалуй, нам надо поскорее подыскать вам подходящего мужа. Сколько вам лет? Почти двадцать пять, не так ли? Хватит уже ходить в девицах. – Сверкнув в улыбке зубами, она двинулась к следующему гостю.

– Какой же ты мерзкий лицемер, Джерард, – чуть слышно проговорила Мерседес.

Он пренебрежительно передернул плечами.

– Лицемер, трус, предательница, шлюха. Что значат эти слова? Просто пустые звуки, Мерседес.

– Да-а, хороший из тебя вышел бы священник, – ядовито прошипела она.

– Уж не хуже, чем все эти облаченные в пурпурные мантии жополизы. – Подняв одну бровь, он смерил ее взглядом. – А как ты думаешь, что сказала бы донья Кармен, узнай она, что держала за руку настоящую живую анархистку?

– По крайней мере, она верит в ту чушь, которую сама и говорит.

– Ну ладно, пойдем. Я хочу переброситься парой слов с Хейсом.

Они направились к американскому послу и присоединились к кругу гостей, среди которых были и сэр Сэмюэль Гор, посол Великобритании, с супругой. Джерард как бы между прочим обратился к Хейсу:

– Похоже, господин посол, ход войны принимает благоприятный для стран Альянса оборот.

Хейс кивнул.

– Слава Богу, да. Впервые с тридцать девятого года, кажется, забрезжил свет в конце тоннеля.

– Наверное, теперь уже появляется возможность для проведения мирных переговоров.

– Мирных переговоров? – повторил американец. Он отрицательно покачал головой. – Нет, господин министр, мы не собираемся вести переговоры с Гитлером и Муссолини. Время для этого уже прошло. Война может иметь только один конец – безоговорочную капитуляцию Германии и Италии.

– Ну, может быть, капитуляция Италии и не за горами, – заметил Джерард. – Но капитуляция Германии? Мы ведь с вами встречались с Гитлером… Сколько, по-вашему, потребуется на это времени? Еще пять лет войны? А может, десять?

– Сколько бы ни потребовалось, – лениво произнес Хейс, – мы своего добьемся.

– Даже если для этого придется разрушить Германию? В то время как настоящая опасность нам угрожает с Востока?

Хейс сонными глазами посмотрел на Массагуэра.

– Настоящая опасность?

– О, полноте, господин посол. Реальная угроза Западу исходит от Советской России. Если Германия будет разбита, мы потеряем наш единственный подлинный бастион, способный встать на пути большевизма.

– Однако сейчас именно русские несут на своих плечах основное бремя этой войны, – сухо сказал Хейс.

Джерард достал массивный золотой портсигар.

– Сигарету?

Глаза американского посла остановились на крышке портсигара, украшенной свастикой в лавровом венке.

– Третий рейх пополняет свои золотые запасы зубными коронками евреев, уничтожаемых в лагерях смерти, – апатично проговорил он. – Почему бы вам не выбросить эту мерзость?

– Если вы выиграете войну, я прикажу переплавить свастику в американского орла, – улыбнулся Джерард. – Или в британского бульдога.

– К тому времени будет уже слишком поздно. – Усталые глаза Хейса были печальны. – Боюсь, что, когда закончится война, Испания окажется в полной изоляции. Едва ли она будет принята в Организацию Объединенных Наций.

– Почему?

– Прежде всего потому, что существует вопрос прав человека. ООН будет союзом демократических государств, а не тоталитарных режимов.

Черные глаза Джерарда впились в американца.

– В таком случае вам следует держаться подальше от Советской России.

– Господин министр, русские уже заплатили за свое членство в ООН, – мягко сказал Хейс. – Кровью. Франко надеется, что после войны его антикоммунистической политики будет достаточно для возвращения в мировое сообщество. Но он ошибается. Поверьте мне, он сильно ошибается.

Джерард затянулся сигаретой. Они оба всегда любили подобные откровенные беседы. Хейс прекрасно знал, сколь велико было влияние Джерарда, а Джерард, в свою очередь, доверял дипломатическому опыту американца.

– И что, такова позиция Рузвельта?

– Да. Боюсь, я могу стать последним американским послом в Испании на долгие годы вперед.

– Даже несмотря на растущую мощь русских?

– Даже несмотря на это.

– Но вы же знаете, Франко готовит реформы.

– Да, такие слухи до нас доходили. Однако лично я сомневаюсь, что намеченных реформ будет достаточно. Требуется нечто большее, нежели «косметический ремонт».

Мерседес, которая до этого хранила молчание, неожиданно обратилась к Хейсу по-английски:

– Франко был приведен к власти с помощью Гитлера и Муссолини. И свой режим он создал по образцу и подобию их режимов. Существующая власть была навязана испанскому народу силой. И поддерживается она тоже силой. Она абсолютно незаконна.

– Да, – сказал посол, удивленно взглянув на нее. – Нам это известно.

Джерард почти не знал английского, но по тону Мерседес легко понял смысл ее слов.

– Моя племянница полна романтических левых симпатий, – небрежно проговорил он.

– Что ж, ее симпатии делают ей честь. – Хейс слегка улыбнулся и дружелюбно похлопал Мерседес по руке.

– Изоляция Испании долго не продлится, – заявил Джерард. – К пятидесятым годам с ней будет покончено. Америка не сможет позволить себе роскошь не поддерживать дружеских отношений с Испанией, даже если Франко останется у власти. – Он выпустил вверх струю дыма и погасил в пепельнице сигарету. – К чему он, безусловно, стремится. Однако давайте-ка выпьем еще шампанского.


Когда они вернулись домой, было уже очень поздно. В камине весело плясали языки пламени. Джерард налил себе бренди и подсел к огню, чтобы согреться. Мерседес, сняв белые перчатки, как подкошенная рухнула в кресло и сбросила с себя туфли.

– Слава Богу, мы дома, – вздохнула она.

– Устала?

– Просто с ног валюсь. – Откинув голову, она утомленными глазами лениво оглядела гостиную.

Стены комнаты были украшены семейными портретами. Прямо над камином висел выполненный маслом мрачный портрет самого Джерарда, сделанный в Севилье во время гражданской войны Камилло Альваресом. Художник изобразил его на фоне грозового неба, и, хотя своей работой он вовсе не собирался польстить Джерарду, тот выглядел суровым и властным.

Над сервантом висел написанный в Риме портрет Марисы. Она держала в руках небольшой зонтик и, обернувшись через плечо, весело смеялась. Это была очаровательная, полная света картина, выполненная в серебристо-белых тонах. Каждый раз, когда Мерседес смотрела на нее, она вспоминала то веселое, беззаботное создание, которое впервые увидела еще девчонкой, выглядывая из-за дерева в школьном дворе в Сан-Люке, и тот трагический конец, к которому пришла Мариса в севильской психиатрической больнице.

На противоположной стене висела фотография Альфонсо, их умершего сына и ее единокровного брата. Лицо ребенка было серьезным, черная рамка лишь подчеркивала застывшую в его глазах печаль. Она встретилась с ним глазами и почувствовала, как у нее болезненно защемило сердце. Эти глаза были так похожи на глаза Джерарда. Так похожи на ее собственные глаза.

Потягивая бренди, Джерард наблюдал за ней.

– Что тебя так расстроило сегодня?

– Если тебе это необходимо знать – мне стало известно, как умерла мама.

Его мужественное лицо насторожилось.

– Каким образом?

– Я нашла женщину, которая была с ней в лагере для беженцев. В Аржелес-сюр-Мер.

– Как ты ее нашла?

– Через женщин, которые приходят ко мне за помощью. Я всегда спрашиваю их, не знают ли они кого-нибудь, кто был в Аржелесе. Я должна была выяснить, как умерла моя мать, Джерард. Мысль о ее смерти постоянно преследовала меня. Она снится мне по ночам…

– Ну вот, теперь ты выяснила это. Мерседес перевела на него взгляд.

– Она умерла от воспаления легких и недоедания.

– Вот как… – Он задумчиво поднес к губам бокал и сделал глоток. – Мне очень жаль.

– И это все, что ты можешь сказать? – В ее глазах заблестели слезы. – Только то, что тебе очень жаль?

– Сегодня вечером ты назвала меня лицемером, – напомнил Джерард. – Что еще ты хочешь от меня услышать?

– Твои доблестные фашисты прогнали ее и моего отца из их родного дома. – По щекам Мерседес покатились слезы. – Она умерла на руках у совершенно чужого человека.

– Ты все равно ничего не могла для нее сделать. – Он протянул ей бокал. – Выпей. Это тебе поможет.

Она двумя руками взяла бокал и, давясь, глотнула шипучей жидкости.

– Война отняла у меня все, Джерард. Все, что я когда-либо любила.

– От войны никто не выигрывает, – безразлично сказал Массагуэр.

– А ты выиграл! – с горечью закричала Мерседес. – Ты и эта свора бандитов, что собралась во дворце.

– Историю не остановить. И не надо тыкать мне в лицо своим горем. – В его глазах сверкнул гнев. – Во время войны я потерял жену и сына. Как бы тяжело тебе ни было, ты просто не можешь представить себе боль потери ребенка. А мне действительно очень жаль, – глядя ей в лицо, уже мягче произнес он. – Но, может, и лучше, что ее не стало.

– Я хочу поехать на ее могилу.

– Не может быть и речи, – отрезал Джерард. – Пусть мертвые хоронят мертвых.

– Я поеду.

– Нет, ты никуда не поедешь. – Он снова поднес к ее губам бокал. – И кончим об этом.

Она проглотила остатки бренди.

– Тебе ведь наплевать на нее, верно?

– Мне тоже осталось жить не так уж долго. И ты рано или поздно умрешь. Все мы рождаемся, чтобы умереть. Так что нечего притворяться, что мы собираемся жить вечно. А кроме того, твоя мать, Мерседес, значила для меня очень мало.

– Однако достаточно, чтобы ты ее трахнул! – Да скольких баб я перетрахал после Кончиты Баррантес! Пятьсот? Шестьсот? Я не испытывал к ним никаких нежных чувств, Мерседес. А с твоей матерью вообще больше возни было, чем удовольствия. Эти девственницы вечно сопротивляются, как бешеные.

Сначала Мерседес даже не поняла слов Джерарда. Затем она ошарашенно уставилась на него.

– Ты хочешь сказать… ты изнасиловал ее?

– Ну разумеется.

– Ты мне этого не говорил! Он пожал плечами.

– А что, это имеет какое-нибудь значение? У нее сдавило горло.

– Мерзавец!

– Мне было восемнадцать лет. Ей – на год или два меньше. Уверяю тебя, никто из нас не принял это близко к сердцу.

– Как же я тебя иногда ненавижу, – дрожащим голосом тихо проговорила Мерседес. – Так бы и убила тебя.

– Напомни мне, чтобы сегодня ночью я не поворачивался к тебе спиной. А то еще засадишь мне нож под ребра, – усмехнулся Джерард. – Неужели ты думала, что между мной и твоей матерью были какие-то нежные чувства?

– Мне казалось, вы испытывали хотя бы… взаимное влечение.

– Да она терпеть меня не могла.

– Потом да, я знаю. Но до этого…

– До этого ничего не было. Я встретил ее в поле, повалил, и мы разошлись в разные стороны. А потом появилась ты.

– Ты всех своих женщин насилуешь? – упавшим голосом спросила Мерседес. – Тебе это нравится?

– Только не надо хамить. – Большими пальцами Джерард вытер с ее щек слезы и наклонился, собираясь поцеловать.

– Не прикасайся ко мне. – Она отстранилась, а когда он попытался схватить ее за руки, стала отчаянно вырываться. – Не прикасайся ко мне!

Джерард с силой стиснул запястья Мерседес и, повернув ее лицом к себе, прошептал:

– Ты такая красивая.

– Я тебя ненавижу! – зло прошипела она.

Он засмеялся, обнажив ровный ряд белых зубов.

– Чепуха! Ты влюблена в меня с пятнадцати лет.

– Как ты можешь называть это любовью? – Она встала и подошла к камину. – Я знаю, что такое любовь. Любовь была у меня с Шоном. А это что-то совсем другое, что-то отвратительное…

Откинувшись на спинку кресла, Джерард со зловещим удовольствием в глазах наблюдал за ней.

– Не будь такой мелодраматичной, любовь моя. Лицо Мерседес было похоже на белую маску с темно-красными губами и горящими глазами – точь-в-точь как те, что были изображены на портрете, под которым она стояла.

– Зачем? Зачем тебе надо было делать это со мной?

– Ты так говоришь, будто ты здесь ни при чем.

– Я ни при чем, – взволнованно сказала она. – У меня не было выбора. Не было надежды…

Подавив зевок, Джерард взглянул на свои золотые часы.

– Давай не будем забывать, что я спас тебе жизнь, – лениво проговорил он. – Я вырвал тебя из лап солдат расстрельного взвода. От тебя остался один скелет. И я своими руками выходил тебя.

– Ты совратил меня, Джерард. Я еще не успела прийти в себя, когда ты меня изнасиловал. Так же, как изнасиловал мою мать. Я даже не могла сопротивляться. Ты что, думаешь, я тебя хотела? – В порыве отчаяния она ударила кулаком по каменной кладке камина. – Думаешь, я хотела стать любовницей собственного отца?

– Я смотрю на нас как на мужчину и женщину. А не как на отца и дочь.

– Но ведь ты действительно мой отец.

– В каком смысле? Только потому, что четверть века назад я трахнул одну из деревенских девчонок? Я не воспитывал тебя. Это делал сан-люкский кузнец. В истинном смысле этого слова он был твоим отцом. И он умер.

– Я всегда считала своим отцом тебя, – чуть слышно сказала Мерседес. – С того самого момента, как узнала правду.

Джерард встал и подошел к дорогому радиоприемнику в корпусе из орехового дерева, не спеша отыс