ДВЕСТИ ПЕРВАЯ НОЧЬ Когда же настала двести первая ночь, она сказала». «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-азЗаман с Марзуваном выехали и направились в пустыню и ехали от начала дня и до вечера, а потом остановились, поели, попили и накормили животных и отдыхали некоторое время. А затем они сели на коней и поехали, и ехали, не останавливаясь, три дня, а на четвертый день появилась перед ними просторная местность, где были густые заросли, и они остановились там. И Марзуван зарезал верблюда и коня и разрубил их мясо на куски и очистил кости от мяса, а потом он взял у Камар-аз-Замана его рубашку и одежду, порвал их на куски и вымазал в крови коня, и взял кафтан Камар-аз-Замана, тоже порвал его и вымазал в крови и бросил у разветвления дороги. А потом они попили, поели и двинулись дальше. И Камар-аз-Заман спросил Марзувана: «Что это ты сделал, о брат мой, и какая будет от этого польза?» — и Марзуван отвечал ему: «Знай, что когда нас не будет еще одну ночь после той ночи, на которую мы взяли позволение, и мы не явимся, твой отец, царь Шахраман, сядет на коня и поедет за нами следом. И когда он доедет до этой крови, которую я разлил, и увидит твою разорванную рубашку и одежду и на них кровь, он подумает, что тебя постигла беда от разбойников иди зверей пустыни, и перестанет надеяться на твое возвращение и вернется в город. А мы достигнем этой хитростью того, чего хотим». И Камар-азЗаман сказал: «Клянусь Аллахом, это прекрасная хитрость! Ты хорошо сделал!» И потом они ехали в течение дней и ночей, и все это время Камар-аз-Заман, оставаясь наедине с собою, жаловался и плакал, пока не возрадовался, узнав, что земля его возлюбленной близко. И он произнес такие стихи: «Сурова ли будешь с тем, не мог кто забыть тебя На час, и откажешь ли, когда я желал тебя? Не знаю пусть радости, когда обману в любви, И если я лгу, то пусть разлуку узнаю я! Вины ведь за мною нет, чтоб ты холодна была, А если вина и есть, пришел я с раскаяньем. Одно из чудес судьбы — что ты от меня бежишь: Ведь дни непрестанно нам приносят диковины». Когда же Камар-аз-Заман кончил говорить стихи, Марзуван сказал ему: «Посмотри, вот показались острова Варя аль-Гайюра, и Камар-аз-Заман обрадовался и поблагодарил его, поцеловал его и прижал к груди. Когда же они достигли островов и вступили в город, Марзуван поместил Камар-аз-Замана в хане, и они отдыхали после путешествия три дня, а затем Марзуван взял Камар-азЗамана и свел его в баню и одел его в одежду купцов. Он достал для него золотую дощечку, чтобы гадать на песке235, и набор принадлежностей, и астролябию из серебра, покрытого золотом, и сказал: «Поднимайся, о господин мой! Встань под царским дворцом и кричи: «Я счетчик, я писец, я тот, кто знает искомое и ищущего, я мудрец испытанный, я звездочет превосходный! Где же охотники?» И когда царь услышит тебя, он пошлет за тобою и приведет тебя к своей дочери, царевне Будур, твоей возлюбленной, а ты, войдя к ней, скажи ему: «Дай мне три дня сроку, и если она поправится — жени меня на ней, а если не поправится — поступи со мной так же, как ты поступил с теми, кто был прежде меня». И царь согласится на это. Когда же ты окажешься у царевны, осведоми ее о себе, и она окрепнет, увидя тебя, и прекратится ее безумие, и она поправится в одну ночь. Накорми ее и напои, и отец ее возрадуется ее спасенью и женит тебя на ней и разделит с тобою свое царство, так как он взял на себя такое условие. Вот и все!» Услышав от него эти слова, Камар-аз-Заман воскликнул: «Да не лишусь я твоих милостей!» — И взял у него принадлежности и вышел из хана, одетый в ту одежду (а с ним были те принадлежности, о которых мы упоминали), и шел, пока не остановился под дворцом царя аль-Гайюра. И он закричал: «Я писец, и счетчик, я тот, кто знает искомое и ищущего, я тот, кто открывает книгу и подсчитывает счет, я толкую сны и вычерчиваю перьями клады. Где же охотники?» И когда жители города услышала эти слова, они пришли к нему, так как уже долго не видели писцов и звездочетов, и встали вокруг него и принялись его рассматривать. И они увидели, что он до крайности красив, нежен, изящен и совершенен, и стояли, дивясь его красоте и прелести, и стройности и соразмерности. И один из них подошел к нему и сказал: «Ради Аллаха, о прекрасный юноша с красноречивым языком, не подвергай себя опасности и не бросайся в гибельное дело, желая жениться на царевне Будур, дочери царя аль-Гайюра. Взгляни глазами на эти повешенные головы — их обладатели были все убиты из-за этого». Но Камар-аз-Заман не обратил внимания на его слова и закричал во весь голос: «Я мудрец, писец, звездочет и счетчик!» — и все жители города стали удерживать его от такого дела, но Камар-аз-Заман вовсе не стал смотреть на них и подумал: «Лишь тот знает тоску, кто сам борется с нею!» И он принялся кричать во весь голос: «Я мудрец, я звездочет...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести третья ночь Когда же настала двести третья ночь236, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман не обратил внимания на слова жителей города и стал кричать: «Я писец, я счетчик, я звездочет!» И все жители города рассердились на него и сказали: «Ты просто глупый юноша, гордец и дурак. Пожалей свою юность и молодые годы, и прелесть и красоту!» Но Камар-аз-Заман продолжал кричать: «Я звездочет и счетчик — есть ли охотники?!» И когда Камар-аз-Заман кричал, а люди его останавливали, царь аль-Гайюр услышал его голос и шум толпы, и сказал везирю: «Спустись, приведи к нам этого звездочета». И везирь поспешно спустился и, взяв Камар-аз-Замана из толпы людей, привел его к царю. И, оказавшись перед царем аль-Гайюром, Камар-аз-Заман поцеловал Землю и произнес: «Собрал ты в себе одном прославленных восемь свойств, — Так пусть же тебе судьба всегда их дает как слуг: То слава, и истина, и щедрость, и набожность, И слово, и мысль твоя, и знатность, и ряд побед». И царь аль-Гайюр посмотрел на него и усадил его с собой рядом и, обратившись к нему, сказал: «Ради Аллаха, о дитя мое, если ты не звездочет, то не подвергай себя опасности и не входи сюда, приняв мое условие, ибо я обязался всякому, кто войдет к моей дочери и не исцелит ее от недуга, отрубить голову, а того, кто ее исцелит, я женю на ней. Так пусть не обманывает тебя твоя красота и прелесть. Аллахом клянусь, если ты ее не вылечишь, я непременно отрублю тебе голову!» — «Пусть так и будет! — отвечал Камар-аз-Заман. — Я согласен и Знал об этом раньше, чем пришел к тебе». И царь аль-Гайюр призвал судей засвидетельствовать Это и отдал Камар-аз-Замана евнуху и сказал ему: «Отведи его к Ситт Будур!» И евнух взял Камар-аз-Замана За руку и пошел с ним по проходу, и Камар-аз-Заман опередил его, и евнух побежал, говоря ему: «Горе тебе, не ускоряй гибели своей души! Я не видел звездочета, который бы ускорял свою гибель, кроме тебя, но ты не знаешь, какие перед тобой напасти». Но Камараз-Заман отвернул лицо от евнуха...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести четвертая ночь Когда же настала двести четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что евнух говорил Камар-аз-Заману: «Потерпи и не торопись!» — но Камар-аз-Заман отвернул от него лицо и произнес такие стихи: «Хоть я знающий, но не знаю, как описать тебя, И растерян я, и не ведаю, что сказать теперь. Коль скажу я: «Солнце» — заката нет красоте твоей Для очей моих, но закатится солнце всякое. Совершенна так красота твоя! Описать ее, Кто речист, бессилен, — смутит она говорящего». Потом евнух поставил Камар-аз-Замана за занавеской» висевшей на двери, и Камар-аз-Заман спросил его: «Какой способ тебе приятнее: чтобы я вылечил и исцелил твою госпожу отсюда или чтобы я пошел к ней и вылечил ее по ту сторону занавески?» И евнух изумился его словам и сказал: «Если ты вылечишь ее отсюда, это увеличит твои достоинства». Тогда Камар-аз-Заман сел за занавеской и, вынув чернильницу и калам, взял бумажку и написал на ней такие слова: «Это письмо от того, кого любовь истомила и страсть погубила, и печаль изнурила, кто на жизнь надежды лишился и в близкой кончине убедился. И нет для сердца его болезного помощника и друга любезного, и для ока, что ночью не спит, нет никого, кто заботу победит. И днями он в пламени сгорает, а ночами, как под пыткой, страдает, и тело его худоба изводит, но гонец от любимого не приходит». А потом он написал такие стихи: «Пишу, и душа моя тебя поминает лишь, И веки сгоревшие не слезы, а кровь струят. Печаль и страдания на тело надели мне Рубаху томления, и в ней я влачу его. Я сетовал на любовь, любовью терзаемый, И нет для терпения местечка в душе моей. К тебе обращаюсь я: «Будь щедрой и кроткою И сжалься» — душа моя в любви разрывается», А под стихами он написал такие созвучия: «Сердец исцеленье — любимым единенье. Кого любимый терзает, того Аллах исцеляет. Кто из нас иль из вас обманщиком будет, тот желаемого не добудет. Нет лучше, чем любящий и верный любимому, что суров безмерно». И он написал, подписываясь: «От безумно влюбленного, любящего, смущенного, любовью и страстью возбужденного, тоской и увлечением плененного Камар-аз-Замана, сына Шахрамана, — единственной во все времена, что среди прекрасных гурий избрана, госпоже Будур, чей отец — царь аль-Гайюр. Знай, что ночи провожу я в бденье, а дни свои влачу в смущенье, больной, истощенный, любящий, увлеченный, многие вздохи испускающий, обильные слезы проливающий, любовью плененный, тоской умерщвленный, с душою, разлукой прожженной, страсти заложник, недугов застольник. Я бодрствующий, чье око сном не смежается, влюбленный, чьи слезы не прекращаются, и огня сердца моего не погасить, а пламени страсти не сокрыть». А потом Камар-аз-Заман написал на полях письма вот какой превосходный стих: «Привет мой из сокровищ благ господних « Тому, кто держит и мой дух и сердце». И еще он написал: «Хоть слово в подарок мне вы дайте и, может быть, Меня пожалеете, и дух мой смирится. И правда, от страсти к вам, влюбленный, считаю я Пустым то, что пережил — мое униженье. Аллах, сохрани же тех, к кому отдален мой путь! Я скрыл свои чувства к ним в достойнейшем месте. Но вот свои милости послала ко мне судьба, И ныне закинут я к порогу любимой. Я видел Буду со мной на ложе лежащею Светила луна моя в лучах ее солнца». А потом Камар-аз-Заман, запечатав это письмо, написал на месте адреса такие стихи: «Письмо ты спроси о том, что пишет перо мое, — Поведают письмена любовь и тоску мою. Вот пишет рука моя, а слезы текут из глаз, И жалуется любовь бумаге из-под пера. Пусть вечно течет слеза из глаз на бумаги лист, Коль слезы окончатся, польется за ними кровь». А заканчивая письмо, он, наконец, написал еще: «Я перстень послал тебе, что в день единения Я взял своему взамен, — пришли же мне перстень мой». Потом Камар-аз-Заман положил перстень Ситт Будур в свернутую бумажку и отдал ее евнуху, а тот взял ее и вошел с нею к своей госпоже...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи, Двести пятая ночь Когда же настала двести пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман положил перстень в бумажку и отдал ее евнуху, а ют взял ее и вошел к Ситт Будур. И царевна взяла бумажку из рук евнуха и, развернув ее, увидала, что в ней ее перстень, — он самый, — и прочитала бумажку, а когда она поняла ее смысл, то узнала, что письмо от ее возлюбленного и что это он стоит за занавеской. И ее ум улетел от счастья, и грудь ее расправилась и расширилась, и от избытка радости она произнесла такие стихи; «Горевала я, как пришлось с тобой разлучиться нам, И пролили веки потоки слез в печали. И поклялась я, что когда бы время свело нас вновь, О разлуке бы поминать не стал язык мой. Налетела радость, но бурно так, что казалось мне, Что от силы счастья меня повергла в слезы. О глаза мои, ныне слезы лить уж привычно вам, И вы плачете и от радости и с горя». А когда Ситт Будур окончила свои стихи, она тотчас поднялась и, упершись ногами в стену, с силой налегла на железный ошейник и сорвала его с своей шеи, а потом она порвала цепи и, выйдя из-за занавески, бросилась к Камар-аз-Заману и поцеловала его в рот, как клюются голуби, и, обняв его от сильной любви и страсти, воскликнула: «О господин мой, явь это или сон? Неужели Аллах послал нам близость после разлуки? Слава же Аллаху за то, что мы встретились после того, как потеряли надежду!» И когда евнух увидал, что она в таком состоянии, он выбежал бегом и, придя к царю аль-Гайюру, поцеловал землю меж его рук и сказал: «Знай, о мой владыка, что этот звездочет — шейх звездочетов и ученее их всех. Он вылечил твою дочку, стоя за занавеской и не входя к ней». — «Посмотри хорошенько, верная ли это весть!» — сказал царь. И евнух ответил: «О господин, встань и взгляни на нее, она нашла в себе столько сил, что порвала железные цепи и вышла к звездочету и принялась его целовать и обнимать». И тогда царь аль-Гайюр поднялся и вошел к своей дочери, а та, увидав его, встала на ноги, закрыла себе голову и произнесла такое двустишие: «Не люблю зубочистку я, потому что, Ее вспомнив, скажу всегда: «Без тебя я!» А арак, тот любезен мне, потому что, Его вспомнив, скажу всегда: «Тебя вижу237!» И тогда отец ее до того обрадовался ее благополучию, что едва не улетел, и он поцеловал дочь меж глаз, так как любил ее великой любовью. И царь аль-Гайюр обратился к Камар-аз-Заману и спросил его, кто он, и сказал: «Из каких ты земель?» И Камар-аз-Заман рассказал царю о своем происхождении и сане и осведомил его о том, что его отец — царь Шахраман. А затем Камар-аз-Заман рассказал ему всю историю, с начала и до конца, и поведал ему обо всем, что приключилось у него с Ситт Будур и как он взял у нее с пальца ее перстень и надел ей свой перстень. И царь аль-Гайюр изумился и воскликнул: «Поистине, вашу историю надлежит записать в книгах, чтобы ее читали после вас поколения за поколениями!» И потом царь аль-Гайюр призвал судей и свидетелей и написал брачную запись госпожи Будур с Камар-аз-Заманом и велел украсить город на семь дней. А после этого разложили скатерти с кушаньями и устроили празднества я украсили город, и все воины надели самые роскошные платья, и забили в литавры и застучали в барабаны, и Камар-аз-Заман вошел к Ситт Будур, и ее отец обрадовался ее исцелению и выходу ее замуж и прославил Аллаха, пославшего ей любовь к красивому юноше из царских сыновей. И царевну раскрывали перед Камар-аз-Заманом, и оба они были похожи друг на друга красотой, прелестью, изяществом и изнеженностью. И Камар-аз-Заман проспал подле нее эту ночь и достиг того, чего желал от нее, а она удовлетворила свое стремление к нему и насладилась его красотой и прелестью, и они обнимались до утра. А на другой день царь устроил званый пир и собрал на него всех жителей внутренних островов и внешних, и разостлал для них скатерти с роскошными кушаньями, и столы были расставлены в течение целого месяца. А после того, как сердце Камар-аз-Замана успокоилось, и он достиг желаемого и провел таким образом с Ситт Будур некоторое время, ему вспомнился его отец, царь Шахраман. И он увидел во сне, что отец говорит ему: «О дитя мое, так ли ты поступаешь со мною и делаешь такие дела?» И произносит ему, во сне, такое двустишие: «Луна во мраке страшит меня отдалением, Поручила векам стеречь она стадо звезд своих» Дай срок, душа! Ведь, может быть, и придет она. Потерпи же, сердце, когда прижгли, как клеймом, тебя», И Камар-аз-Заман, увидав во сне своего отца, который упрекал его, был наутро озабочен и печален, и Ситт Будур спросила его, и он рассказал ей о том, что видел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестая ночь Когда же настала двести шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Камараз-Заман рассказал Ситт Будур о том, что видел во сне, она вошла с ним к своему отцу, и они рассказали ему об этом и попросили позволения уехать. И царь позволил Камар-аз-Заману уехать, но Ситт Будур сказала: «О батюшка, я не вытерплю разлуки с ним». И тогда ее отец отвечал: «Поезжай с ним!» — и позволил ей оставаться с Камар-аз-Заманом целый год, с тем чтобы после этого она приезжала навещать отца ежегодно. И царевна поцеловала отцу руку, и Камар-аз-Заман также, а потом царь аль-Гайюр принялся снаряжать свою дочь и ее мужа, и приготовил им припасы и все нужное для путешествия, и вывел им меченных коней и одногорбых верблюдов, а для своей дочери он велел вынести носилки, и он нагрузил для них мулов и верблюдов и дал им для услуг черных рабов и людей, и извлек для них все то, что им было нужно в путешествии. А в день отъезда царь аль-Гайюр попрощался с Камар-аз-Заманом и одарил его десятью роскошными золотыми платьями, шитыми жемчугом, и предоставил ему десять коней и десять верблюдиц и мешок денег и поручил ему свою дочь Ситт Будур, и выехал проводить их до самого дальнего острова. Потом он простился с Камар-аз-Заманом и вошел к своей дочери Ситт Будур, которая была на носилках, и прижал ее к груди и поцеловал, плача и говоря: «К разлуке стремящийся, потише: Услада влюбленного — объятья. Потише: судьба всегда обманет, И дружбы конец — всегда разлука». И потом он вышел от своей дочери и пришел к ее мужу, Камар-аз-Заману, и стал с ним прощаться и целовать его, а затем он расстался с ним и возвратился с войском в свой город, после того как приказал им трогаться. И Камар-аз-Заман со своей женой Ситт Будур и теми, кто с ними был из сопровождающих, ехали первый день, и второй, и третий, и четвертый, и двигались, не переставая, целый месяц. И остановились они как-то на лугу, обширно раскинувшемся, изобиловавшем травою, и разбили там палатки, и поели и попили и отдохнули. И Ситт Будур заснула и Камар-аз-Заман вошел к ней и увидел, что она спит, а на теле ее шелковая рубашка абрикосового цвета, из-под которой все видно, а на голове у нее платок из золотой парчи, шитый жемчугом и драгоценными камнями. И ветер поднял ее рубашку, которая задралась выше пупка, и стали видны ее груди и показался живот, белее снега, и каждая впадина в его складках вмещала унцию орехового масла, И любовь и страсть Камар-аз-Замана увеличилась, и он произнес: «Когда бы сказали мне (а знойный бы ветер жег, И в сердце и в теле всем огонь бы и жар пылал): «Что хочешь и жаждешь ты: увидеть влюбленных Иль выпить глоток воды?» — в ответ я сказал бы: «Их!» И Камар-аз-Заман положил руку на перевязь одежды Будур и, потянув перевязь, развязал ее, так как сердце его пожелало царевну. И он увидел красный камень, как драконова кровь, привязанный к перевязи, и, отвязав камень, посмотрел на него и заметил на нем имена, вырезанные в две строчки письменами нечитаемыми. И Камараз-Заман удивился и сказал про себя: «Если бы камень не был для нее великою вещью, она бы не привязала его таким образом на перевязи своей одежды и не сохранила бы его в самом дорогом для себя месте, чтобы не расставаться с ним. Посмотреть бы, что она с этим камнем делает и какова тайна, скрывающаяся в нем!» Потом Камар-аз-Заман взял камень и вышел из шатра, чтобы посмотреть на него при свете...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести седьмая ночь Когда же настала двести седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-азЗаман взял камень, чтобы посмотреть на него при свете, и стал его разглядывать, держа его в руке. И вдруг низринулась на Камар-аз-Замана откуда-то птица и выхватила камень у него из рук, и полетела, и опустилась с камнем на землю. И Камар-аз-Заман испугался за камень и побежал вслед за птицей, а птица побежала так же быстро, как бежал Камар-аз-Заман. И Камар-аз-Заман все время следовал за нею с одного места в другое, и с холма на холм, пока не пришла ночь и в воздухе не стемнело. И птица заснула на высоком дереве, а Камар-аз-Заман остановился под ним и был в замешательстве. А душа его растаяла от голода и утомления, и он почувствовал, что погибает, и хотел вернуться, но не знал, где то место, откуда он пришел, и мрак налетел на него. И Камар-аз-Заман воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» — а затем он лег и проспал до утра под деревом, на котором была птица. И пробудился он ото сна и увидел, что птица проснулась и улетела с дерева. И Камар-аз-Заман пошел за Этой птицей, а она отлетала понемногу, вровень с шагами Камар-аз-Замана. И юноша улыбнулся и воскликнул: «О диво Аллаха! Эта птица вчера отлетела на столько, сколько я пробежал, а сегодня она поняла, что я утомился и не могу бежать, и стала лететь вровень с моими шагами! Клянусь Аллахом, это, поистине, удивительно, но я непременно последую за этой птицей! Она приведет меня либо к жизни, либо к смерти, и я последую за ней, куда бы она ни направилась, так как она во всяком случае остановится только в населенных местах». И Камар-аз-Заман пошел за птицей (а птица каждую ночь ночевала на дереве) и следовал за нею в течет» десяти дней, и питался он плодами земли, пил из ручьев. А на десятый день он приблизился к населенному городу. И птица вдруг мотнулась, быстро как взор, и влетела в этот город и скрылась из глаз Камар-аз-Замана, и тот не знал, что с нею, и не понимал, куда она пропала. И Камар-аз-Заман удивился и воскликнул: «Хвала Аллаху, который охранил меня, и я достиг этого города!» Потом он сел возле канала и вымыл руки, ноги и лицо и немного отдохнул, и вспомнилось ему, в каком он был покое и блаженстве, вместе с любимой, и посмотрел он на то, как теперь утомлен и озабочен и голоден, в отдалении и разлуке, и слезы его полились, и он произнес: «Хоть таил я то, что пришлось снести мне, но явно все, И сон глаз моих заменила ныне бессонница. И воскликнул я, когда дум чреда утомила дух: «О судьба моя, не щадишь меня и не милуешь, И душа моя меж мучением и опасностью! Если б царь любви справедливым был, относясь ко мне, От очей моих навсегда мой сон не прогнал бы он, Господа мои, пожалейте же изнуренного И помилуйте прежде славного, что унизился На путях любви, и богатого, нынче бедного. Я хулителей, за тебя коривших, не слушался, И глухим я сделал мой слух совсем и закрыл его». Они молвили: «Ты влюблен в красавца», — а я в ответ: «Я избрал его средь других людей и оставил их». Перестаньте же! Коль судьба постигнет, не видит взор». Потом Камар-аз-Заман, окончив говорить стихи и отдохнув, поднялся и шел понемногу, пока не вступил в город...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восьмая ночь Когда же настала двести восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Камар-азЗаман окончил говорить стихи и отдохнул, он вошел в городские ворота, не зная, куда направиться. Он прошел город насквозь, с начала до конца (а вошел он в ворота, ведшие из пустыни), и шел до тех пор, пока не вышел из морских ворот, и никто его не встретил из жителей города (а город был на берегу моря). И Камар-аз-Заман вышел из морских ворот и все шел, пока не дошел до городских садов и рощ. Он вошел под деревья и пошел дальше и, придя к одному саду, остановился у ворот. И к нему вышел садовник и поздоровался с ним, и Камар-аз-Заман ответил на его приветствие, а садовник сказал ему «Добро пожаловать! — и воскликнул! — Слава Аллаху за то, что ты пришел нетронутый жителями этого города! Войди же скорее в сад, пока тебя не увидал никто из его обитателей!» И тогда Камар-аз-Заман вошел в этот сад, потеряв разум, и спросил садовника: «Что за история с жителями этого города и в чем дело?» И садовник ответил: «Знай, что здешние жители все маги238. Ради Аллаха, расскажи мне, как ты пришел в это место и какова причина твоего прихода в нашу страну». И Камар-аз-Заман рассказал садовнику обо всем, что с ним случилось, с начала до конца, и садовник до крайности изумился и сказал: «Знай, о дитя мое, что страны ислама далеко отсюда, и от них до нас четыре месяца пути по морю, а по суше так целый год. У нас есть корабль, который снимается раз в год и уезжает с товарами к берегам земель ислама, и отсюда он едет в море Эбеновых островов, а оттуда к островам Халидан, где царствует царь Шахраман». Тут Камар-аз-Заман немного подумал и понял, что самое подходящее для него жить в саду, у садовника, и работать у него в помощниках. «Возьмешь ли ты меня к себе помощником в этот сад?» — спросил он садовника, и тот сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И садовник научил его, как отводить воду к грядкам и к деревьям, и Камараз-Заман принялся отводить воду и обрезать траву косою. И садовник одел его в короткий голубой кафтан до колен, и Камар-аз-Заман остался у него, поливая кусты и плача обильными слезами. И не имел он покоя ни ночью, ни днем, так как был на чужбине, и о возлюбленной своей говорил он стихотворения. И среди того, что он сказал, были такие стихи: Обет вы давали нам — исполните ли его? И слово сказали вы — поступите ли вы так? Не спали мы — так велит нам страсть, — когда спали вы, А спящие не равны с неспящими никогда. Мы знали и раньше, — страсть свою вы таить могли, Но сплетник вас подстрекнул, сказав, и сказали вы. Возлюбленные души — ив гневе и в милости, Что с вами бы ни было, вы цель моя, только вы! Есть люди, кому вручил я дух мой измученный, О, если бы сжалились и милость явили мне. Не всякое око ведь, как око мое, горит, И любит не всякая душа, как моя душа. Жестоки вы были и сказали: «Любовь ведь зла!» Вы правы, так сказано и было, да правы вы. Спросите влюбленного — вовек не нарушит он Обета, хотя б огонь в душе и пылал его, И если противник мой в любви меня судит сам — Кому я посетую, кому я пожалуюсь? И если бы не был я любовью разорен, То сердце мое в любви безумным бы не было. Вот что было и случилось с Камар-аз-Заманом, сыном паря Шахрамана. Что же касается его жены Ситт Будур, дочери царя аль-Гайюра, то она, пробудившись от сна, стала искать своего мужа, Камар-аз-Замана, и не нашла его. И она увидала, что ее шальвары развязаны, и, посмотрев на узелок, к которому был прикреплен камень, увидела, что он развязан, а камень исчез. «О диво Аллаха, — подумала она, — где мой муж? Он, кажется, взял камень и ушел, не зная, какая в камне тайна. Узнать бы, куда это он ушел! Но, наверное, случилось диковинное дело, которое заставило его уйти, — иначе он не мог бы расстаться со мною ни на минуту. Прокляни Аллах этот камень и прокляни час его создания!» Потом Ситт Будур подумала и сказала про себя: «Если я выйду к людям и осведомлю их об исчезновении моего мужа, они позарятся на меня. Здесь непременно нужна хитрость». И она поднялась и надела одежду своего мужа, Камар-аз-Замана, и надела такой же тюрбан, как его тюрбан, и обулась в сапоги, и накрыла лицо покрывалом, а потом она посадила в свои носилки невольницу и, выйдя из шатра, кликнула слуг. И ей подвели коня, и она села верхом и велела погрузить тяжести и, когда они были погружены, приказала трогаться, и они выступили. Так Будур скрыла это дело, и никто не усомнился, что это Камар-аз-Заман, так как она походила на него и станом и лицом. И Будур со своими людьми ехала, не переставая, в течение дней и ночей, пока они не приблизились к городу, выходившему к соленому морю. И тогда она остановилась в окрестностях города и велела разбить палатки в этом месте, для отдыха, а затем расспросила об этом городе, и ей сказали: «Это Эбеновый город, владеет им царь Арманус, а у него есть дочь по имени Хаят-ан-Нуфус...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девятая ночь Когда же настала двести девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Ситт Будур остановилась в окрестностях Эбенового города, чтобы отдохнуть, царь Арманус послал от себя посланца, чтобы выяснить, что это за царь остановился за стенами его города. И когда посланец прибыл к путникам, он спросил их, и ему сказали, что это царский сын, который сбился с дороги, а направлялся он к островам Халидан, принадлежащим царю Шахраману. И посланный вернулся к царю Арманусу и рассказал ему, в чем дело. И, услышав это, царь Арманус вышел с избранными своего царства навстречу прибывшему. А когда он подъехал к шатрам, Ситт Будур спешилась, и царь Арманус тоже спешился, и они приветствовали друг друга. И царь ввел Ситт Будур в свой город и поднялся с нею во дворец и приказал разложить скатерти и расставить столы с кушаньями и яствами и велел перевести воинов Ситт Будур в Дом гостей, и они провели там три дня. После этого царь вошел к Ситт Будур (а она в этот день сходила в баню и открыла лицо, подобное луне в полнолуние, так что люди впали из-за нее в соблазн я народ потерял стыд, увидав ее) и подошел к ней (а она была одета в шелковую одежду, вышитую золотом, унизанным драгоценными камнями) и сказал: «О дитя мое, знай, что я стал совсем дряхлым старцем, а мне в жизни не досталось ребенка, кроме дочери, которая походит на тебя прелестью и красотой. Я теперь не в силах управлять царством, и оно принадлежит тебе, о дитя мое, и если эта моя земля тебе нравится и ты останешься здесь и будешь жить в моих землях, я женю тебя на моей дочери и отдам тебе мое царство, а сам отдохну». И Ситт Будур опустила голову, и лоб ее вспотел от стыда, и она про себя сказала: «Как теперь поступить, раз я женщина? Если я не соглашусь и уеду от него, это не безопасно — он, может быть, пошлет за мною войско, которое убьет меня. А если я соглашусь, то, может быть, буду опозорена. К тому же я потеряла моего любимого, Камар-аз-Замана, и не знаю, что с ним. Одно мне спасение — промолчать и согласиться, и оставаться у него, пока Аллах не совершит дело, которое решено». И после этого Ситт Будур подняла голову и выразила царю Арманусу внимание и повиновение. И царь обрадовался этому и велел глашатаю кричать по Эбеновым островам о торжестве и украшении, и собрал придворных, наместников, эмиров, везирей, вельмож своего царства и судей города и отказался от власти и сделал султаном Ситт Будур. Он одел ее в царскую одежду, и эмиры все вошли к Ситт Будур, не сомневаясь, что это юноша и мужчина, и каждый, кто смотрел на нее, замочил себе шальвары из-за ее чрезмерной красоты и прелести. И когда Ситт Будур стала султаном, из-за нее пробили в литавры от радости, и она села на свой престол, царь Арманус принялся обряжать свою дочь Хаят-ан-Иуфус. А через немного дней Ситт Будур ввели к Хаят-ан-Нуфус, и они были точно две луны, взошедшие в одно время, или два встретившиеся солнца. И заперли двери и опустили занавески после того, как им зажгли свечи и постлали постель. И тогда госпожа Будур села с госпожой Хаят-ан-Нуфус и вспомнила своего возлюбленного, Камар-аз-Замана, и усилилась ее печаль. И она заплакала от разлуки с ним и его отсутствия и произнесла: «О вы, кто отсутствует, тревожна душа моя! Ушли вы, и в теле нет дыхания, чтоб вздохнуть. Ведь прежде зрачки мои томились бессонницей, Разлились они в слезах — уж лучше бессонница! Когда вы уехали, остался влюбленный в вас, Спросите же вы о нем — в разлуке что вынес он? Когда б не глаза мои (их слезы лились струей), Равнины земли мой пыл зажег бы наверное. Аллаху я жалуюсь на милых, утратив их, И страсть и волненье в них не вызвали жалости. Пред ними мой грех один — лишь то, что люблю я их: В любви есть счастливые, но есть и несчастные», А окончив говорить, Ситт Будур села рядом с госпожой Хаят-ан-Нусуф и поцеловала ее в уста, и затем, в тот же час и минуту, она поднялась, совершила омовение и до тех пор молилась, пока Ситт Хаят-ан-Нуфус не заснула, и тогда Ситт Будур легла в ее постель и повернула к ней спину и лежала так до утра. Когда же настал день, царь и его жена вошли к своей дочери и спросили ее, каково ей, и она рассказала им о том, что видела и какие слышала стихи. Вот что было с Хаят-ан-Нуфус и ее родителями. Что же касается царицы Будур, то она вышла и села на престол своего царства. И поднялись к ней эмиры и все предводители и вельможи царства, и поздравляли ее с воцарением, и поцеловали землю меж ее рук и пожелали ей счастья. А Ситт Будур улыбнулась и проявила приветливость и наградила их, и оказала эмирам и вельможам царства уважение, увеличив их поместьями и свиту. Так все люди полюбили ее и пожелали ей вечной власти, и они думали, что она мужчина. И стала она приказывать и запрещать, и творила суд и выпустила тех, кто был в тюрьмах, и отменила пошлины, и она до тех пор сидела в месте суда, пока не настала ночь. И тогда она вошла в помещение, для нее приготовленное, и нашла Ситт Хаят-ан-Нуфус сидящей, и, сев рядом с нею, потрепала ее по спине, и приласкала и поцеловала ее меж глаз, и произнесла такие стихи: «Мои слезы все ль объявили то, что таил я, — Изнурением обессилена моя плоть в любви. Я любовь скрывал, но в разлуки день говорит о ней Всем доносчикам облик жалкий мой, и не скрыть ее. О ушедшие, свей покинув стан, поклянусь я вам — Тело все мое изнурили вы, и погиб мой дух. Поселились вы в глубине души, и глаза мои Слезы льют струей, и кровь капает из очей моих. Кого нет со мной, тех душой своей я купить готов, Да, наверное, и любовь моя улетает к ним. Вот глаза мои: из любви к любимым отверг зрачок Сладкий отдых сна, и струит слезу непрерывно он. Враги думали, что суров я буду в любви к нему, — Не бывать тому, и ушами я не внимаю им! Обманулись все в том, что думали, и с одним я лишь Камар-аз-Заманом желанного достичь могу. Он собрал в себе все достоинства; не собрал никто Из царей минувших достоинств всех, ему свойственных. Так он щедр и добр, что забыли все, каким щедрым был Ман ибн Заида239 и как кроток был сам Муавия240. Затянул я речь, и бессилен стих вашим прелестям Описанье дать, а не то бы рифм не оставил я». Затем царица Будур поднялась на ноги и, вытерев слезы, совершила омовение и стала молиться, и молилась до тех пор, пока Ситт Хаят-ан-Нуфус не одолел сон и она не заснула. И тогда Ситт Будур подошла и легла рядом с нею и пролежала до утра, а потом она поднялась, совершила утреннюю молитву и, сев на престол своего царства, стала приказывать и запрещать и творила справедливый суд. Вот что было с нею. Что же касается до царя Армануса, то он вошел к своей дочери и спросил ее, каково ей, и она рассказала ему обо всем, что с ней случилось, и сказала те стихи, которые говорила царица Будур. «О батюшка, — сказала она, — я не видела никого умнее и стыдливее моего мужа, но только он плачет и вздыхает». — «О дочь моя, — отвечал ей царь, — потерпи с ним — осталась только эта третья ночь, и, если он не познает тебя и не уничтожит твою девственность, у нас найдется для него план и способ, и я сниму с него власть и изгоню его из нашей страны». И он сговорился так со своей дочерью и задумал такой план...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести десятая ночь Когда же настала двести десятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Арманус сговорился так со своей дочерью и задумал такой план. И подошла ночь, и царица Будур перешла с престола царства во дворец и вошла в то помещение, которое было ей приготовлено, и увидала она, что свечи зажжены и что госпожа Хаят-ан-Нуфус сидит там. И ей вспомнился ее муж, и то, что с ним произошло со времени их разлуки за этот небольшой срок, и она заплакала, испуская непрерывные вздохи, и произнесла такие стихи: «Я клянусь, что весть о беде моей наполняет мир, Точно солнца луч, восходящего ночью мрачною. Его знак вещает, но трудно нам понять его, Потому тоска перестать не может расти моя. Ненавижу я прелесть стойкости, полюбив его, Но видал ли ты среди любящих ненавистников? Взгляды томные поражают нас острием своим (А сильнее всех поражают нас взгляды томные). Распустил он кудри и снял покров, и увидел я Красоту его и черною и белою. И болезнь моя и лечение — все в руке его, Ведь недуг любви только тот излечит, кто хворь нагнал. Поясок его полюбил за нежность бока его, И из зависти бедра грузные отказались встать. Его локоны на блестящем лбу уподобим мы Ночи сумрачной, что задержана засиявшим днем». А окончив говорить, она хотела встать на молитву, но вдруг Хаят-ан-Нуфус схватила ее за подол и, уцепившись за нее, воскликнула: «О господин, не стыдно ли тебе перед моим отцом — он сделал тебе столько добра, а ты пренебрегаешь мною до этого времени». И, услышав это, Ситт Будур села на своем месте прямо и сказала: «О моя любимая, что это ты говоришь?» — и Хаят-ан-Нуфус ответила: «Я говорю, что никогда не видела такого чванного, как ты. Разве все, кто красивы, так чванятся? Но я сказала это не для того, чтобы ты пожелал меня, а потому, что боюсь для тебя зла от царя Армануса: он задумал, если ты не познаешь меня сегодня ночью и не уничтожишь мою девственность, отнять у тебя утром власть и прогнать тебя из нашей страны. А может быть, его гнев увеличится, и он убьет тебя. И я, о господин мой, пожалела тебя и предупредила, а решение принадлежит тебе». И, услышав от нее эти речи, царица Будур склонила голову к земле и не знала, что делать, а потом она подумала: «Если я не послушаюсь царя, то погибну, а если послушаюсь — опозорюсь. Но я сейчас царица всех Эбеновых островов, и они под моей властью, и мне не встретиться с Камар-аз-Заманом ни в каком другом месте, так как ему нет дороги в его страну иначе, как через Эбеновы острова. Я не знаю, что делать, и вручаю свою судьбу Аллаху (прекрасный он промыслитель!). Я же не мужчина, чтобы подняться и открыть ему невинную девушку!» А затем царица Будур сказала Хаят-ан-Нуфус: «О любимая, все мое пренебрежение тобою и воздержание от тебя — против моей воли». И она рассказала ей обо всем, что с нею случилось, от начала до конца, и показалась ей и молвила: «Ради Аллаха прошу тебя, защити ты меня и скрой мою тайну, пока Аллах не сведет меня с моим возлюбленным Камар-аз-Заманом, а после этого будет что будет...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести одиннадцатая ночь Когда же настала двести одиннадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что госпожа Будур осведомила Хаят-ан-Нуфус о своей истории и велела ей все скрыть, и Хаят-ан-Нуфус выслушала ее слова и изумилась ее рассказу до крайних пределов. Она пожалела ее и пожелала ей встретиться с ее возлюбленным, Камар-азЗаманом, и сказала ей: «О сестрица, не бойся и не мучайся! Терпи, пока Аллах не свершит свое дело, которое решено». А потом Хаят-ан-Нуфус произнесла: «Я тайну в груди храню, как в доме с запорами, К которым потерян ключ, а дом — за печатью. Лишь тот может тайну скрыть, кто верен останется, И тайна сокрытою у лучших лишь будет», А окончив стихи, она сказала: «О сестрица, грудь свободных — могила для тайн, и я не выдам твоей тайны». Затем они стали играть, обниматься и целоваться и проспали почти до призыва на молитву. И тогда Хаят-анНуфус поднялась и, взяв птенца голубя, зарезала его над своей рубашкой и вымазалась его кровью и, сняв шальвары, стала кричать. И ее родные вошли к ней, и невольницы заголосили от радости, и пришла ее мать и спросила, что с нею, и ходила вокруг нее и оставалась у нее до вечера. Что же касается царицы Будур, то она утром встала и пошла в баню, и вымылась, и совершила утреннюю молитву, а потом она отправилась « Дом суда и, сев на престол царства, стала творить суд между людьми. И когда царь Арманус услыхал радостные клики, он спросил, в чем дело, и ему рассказали, что его дочь лишена невинности, и обрадовался он этому, и его грудь расправилась и расширилась, и он сделал большой пир, и так они провели некоторое время. Вот то, что было с ними. Что же касается царя Шахрамана, то когда его сын выехал на охоту и ловлю вместе с Марзуваном, как уже раньше рассказано, он стал ждать, но пришла ночь после их отъезда, и его сын не приехал. И царь Шахраман не спал в эту ночь, и она показалась ему долгой, и встревожился он крайней тревогою, и волнение его увеличилось, и не верилось ему, что заря взойдет, а когда настало утро, он прождал своего сына до полудня, но тот не приехал. И почувствовал царь, что наступила разлука, и жалость к сыну вспыхнула в нем, и он воскликнул: «Увы, мой сын!» — а потом так заплакал, что замочил слезами свою одежду, и произнес из глубины расколовшегося сердца: «Я с людьми любви постоянно спорил, пока я сам Не почувствовал ее сладости с ее горечью. И насильно выпить пришлось мне чашу разлуки с ним, И унизился пред рабом любви и свободным я. Поклялась судьба разлучить меня и возлюбленных, И теперь исполнил суровый рок то, в чем клялся ой». А окончив эти стихи, царь Шахраман вытер слезы и кликнул войскам клич, приказывая выезжать и спешить в долгий путь. И все воины сели на коней, и султан выступил, пылая по своему сыну, Камар-аз-Заману, и его сердце было полно печали. И они поскакали, и царь разделил войско на правое, левое, заднее и переднее и на шесть отрядов и сказал им; «Сбор завтра у перекрестка дороги!» И тогда войска рассеялись и поехали, и ехали, не переставая, остаток этого дня, пока не спустилась ночь. И они ехали всю ночь, до следующего полдня, пока не достигли пересечения четырех дорог, и не знали они, по какой дороге поехал Камар-аз-Заман, а затем они увидели остатки разорванной материи и заметили растерзанное Мясо и увидели, что еще остались следы крови. И, когда царь Шахраман увидал это, он издал великий крик из глубины сердца и воскликнул: «Увы, мой сын!» — и стал бить себя по лицу и щипать себе бороду и порвал на себе одежду. Он убедился в смерти своего сына, и усилились его стоны и плач, и войска заплакали из-за его плача и уверились, что Камар-аз-Заман погиб, и посыпали себе головы пылью. И пришла ночь, а они все рыдали и плакали, так что едва не погибли. А сердце царя загорелось от пламени вздохов, и он произнес такие стихи: «Не корите вы огорченного за грусть его, Уж достаточно взволнован он печалями. И плачет он от крайней грусти и мук своих, И страсть его говорит тебе, как пылает он. О счастье! Кто за влюбленного, клятву давшего Изнурению, что всегда слезу будет лить из глаз? Он являет страсть, потеряв луну блестящую, Что сиянием затмевает ближних всех своих. Но теперь дала ему смерть испить чашу полную В день, как выехал, и далек он стал от земли родной. Бросил родину и уехал он на беду себе, И прощания не узнал услады с друзьями он. Поразил меня и отъездом он и жестокостью, И разлукою, и мучением, нас покинувши. Он отправился и оставил нас, простившись лишь, Когда дал ему приют Аллах в садах своих». А окончив стихи, царь Шахраман вернулся с войсками в свой город...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двенадцатая ночь Когда же настала двести двенадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Шахраман, окончив говорить стихи, вернулся с войсками в свой город. Он убедился в гибели своего сына и понял, что на него напал и растерзал его либо зверь, либо разбойники. И он велел кликнуть клич по островам Халидаи, чтобы надели черное, с горя по его сыне Камар-аз-Замане и сделал для него помещение, которое он назвал Дом печалей, и каждый четверг и понедельник он творил суд над воинами и подданными, а на остальную неделю он входил в Дом печали и горевал по своем сыне, оплакивая его в стихах, и среди них были такие: «День счастья — тот день, когда вы снова близки ко мне, А день моей гибели — когда отвернетесь вы. И если угрозою испуган я гибели, То слаще спокойствия мне близость с любимыми». И также такие слова: «Я душой своей искуплю ушедших, — отъездом их Они ранят сердце и порчею смущают. Так пускай без мужа проводит радость весь должный срок241. Со счастьем, раз их нет, развелся я трижды242». Вот что было с царем Шахраманом. Что же касается дарицы Будур, дочери царя аль-Гайюра, то она сделалась царицей Эбеновой земли, и люди стали показывать на нее пальцами и говорили: «Это зять царя Армануса». И каждую ночь она спала с Ситт Хаят-ан-Нуфус и жаловалась на тоску по своем муже Камар-аз-Замане и, плача, описывала Хаят-ан-Нуфус его красоту и прелесть и желала, хотя бы во сне, сойтись с ним, и говорила: «Аллаху известно, что когда разлучились мы, Я плакал так, что слез пришлось занимать мне. Сказали хулители: «Терпи, ты достигнешь их», — А я им: «Хулители, откуда терпенье?» Вот что было с царицей Будур. Что же касается Камар-аз-Замана, то он оставался в саду у садовника некоторое время, плача ночью и днем м произнося стихи и вздыхая о временах блаженства и ночах, исполненных желаний. А садовник говорил ему: «В конце года корабль отправится в земли мусульман». И Камар-аз-Заман пребывал в таком положении, пока однажды не увидел, что люди собираются вместе» И он удивился этому, а садовник вошел к нему и сказал: «О дитя мое, прекрати на сегодня работу и не отводи воду к кустам: сегодня праздник, и люди посещают друг друга. Отдохни же и поглядывай только за садом. Я хочу присмотреть для тебя корабль: остается лишь немного времени до того, как я пошлю тебя в земли мусульман». Потом садовник вышел из сада, и Камар-аз-Заман остался один, и стад он думать о своем положении, и сердце его разбилось, и слезы его потекли. И Камар-азЗаман заплакал горьким плачем, так что лишился чувств, а очнувшись, он встал и пошел по саду, размышляя о том, что сделало с ним время, и о долгой разлуке и отдалении, и разум оставил его, и был он в смятении. И он споткнулся и упал, наткнулся лбом на корень дерева и ударился, и из его лба потекла кровь и смешалась со слезами. И Камар-аз-Заман вытер кровь, осушил слезы и перевязал лоб тряпкой и, поднявшись, стал ходить по саду, размышляя и потеряв разум. А потом он взглянул на дерево, на котором ссорились две птицы. И одна из птиц поднялась и клюнула другую в шею, так что отделила ей голову от тела, и, взяв голову птицы, улетела с нею, а убитая птица упала на землю перед Камар-аз-Заманом. И пока все это было, вдруг две большие птицы опустились к убитой, и одна встала у ее головы, а другая около хвоста, и они опустили крылья и клювы и, вытянув к ней шеи, стали плакать. И тут Камар-аз-Заман заплакал о разлуке со своей женой, и ему вспомнился его отец, когда он увидел тех двух птиц, которые плакали по своем товарище...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тринадцатая ночь Когда же настала двести тринадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камараз-Заман заплакал от разлуки со своей женой и отцом, когда увидал двух птиц, которые плакали по своем товарище. А затем Камар-аз-Заман посмотрел на птиц и увидел, что они вырыли яму и закопали в ней убитую птицу и после того взлетели на воздух и скрылись на некоторое время, а потом вернулись, и с ними была птица-убийца. И они спустились с нею на могилу убитой и, насев на убийцу, убили ее и, проткнув ей тело, вытянули ей кишки и пролили ее кровь на могилу убитой птицы, и разбросали ее мясо и разорвали ее кожу, а то, что было в ее внутренностях, они вытянули и раскидали по разным местам. И все это происходило, а Камар-аз-Заман смотрел и удивлялся, и вдруг он бросил взгляд на то место, где убили птицу, и увидал там что-то блестящее. И он подошел ближе, и оказалось, что это зоб той птицы, и Камараз-Заман взял его и вскрыл и нашел там камень, который был причиной его разлуки с женой. И когда Камар-аз-Заман увидел и узнал камень, он упал без чувств от радости, а очнувшись, он воскликнул: «Хвала Аллаху! Вот хороший признак и весть о встрече с моей возлюбленной». Он рассмотрел камень и провел им перед глазами и привязал его к руке, радуясь доброй вести. А потом он поднялся и стал ходить, и ожидал садовника до ночи, но тот не пришел. И Камар-аз-Заман проспал на его месте до утра, а затем поднялся, чтобы работать, и, подпоясавшись веревкой из пальмовых волокон, взял топор и корзинку и прошел через сад. Он подошел к рожковому дереву и ударил его по корню топором, и от удара зазвенело. Тогда Камар-аз-Заман снял с корня землю и увидел опускную плиту...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести четырнадцатая ночь Когда же настала двести четырнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Камар-аз-Заман поднял эту опускную плиту, он увидел под ней дверь и лестницу и, спустившись по ней, оказался в древнем помещении времен Ада и Самуда243. И помещение это было вытесано из камня, а по стенам его шли скамейки небесного цвета, и оказалось, что оно наполнено ярко-рдеющим червонным золотом. И тогда Камар-аз-Заман сказал про себя: «Ушло утомление, и пришли веселье и радость!» А потом Камар-азЗаман поднялся из этого помещения в сад, на поверхность Земли, и опустил плиту обратно на место, как она была. Он возвратился в сад и отводил воду к деревьям до конца дня, и тогда пришел к нему садовник и сказал: «О дитя мое, радуйся возвращению на родину! Купцы собрались в путешествие, и корабль через три дня отъезжает в Эбеновый город (а это первый город из городов мусульман). И когда ты достигнешь его, ты пройдешь сушею шесть месяцев и прибудешь к островам Халидан, на которых находится царь Шахраман». И Камар-аз-Заман обрадовался и произнес: «Не бросайте тех, кто вдали от вас не привычен быть — Вы пытаете, покидая их, безгрешного. Другой, когда разлука длится, не помнит вас, И менять готов свои чувства он, не то, что я» Потом Камар-аз-Заман поцеловал садовнику руку и сказал: «О батюшка, как ты обрадовал меня» так и я тоже тебя обрадую великою радостью». И он рассказал ему про комнату, которую видел, и садовник обрадовался и сказал: «О дитя мое, я в этом саду уже восемьдесят лет и ничего не заметил, а ты у меня меньше года и увидал Это. Это твой клад. Он поможет тебе достигнуть твоих родных и соединиться с тем, кого ты любишь». — «Я непременно с тобою поделюсь», — ответил Камар-аз-Заман. А затем он взял садовника и, введя его в помещение, показал ему золото. А было оно в двадцати кувшинах. И Камар-аз-Заман взял десять, и садовник десять. «О дитя мое, — сказал ему садовник, — наложи себе несколько мер воробьиных маслин, из тех, что в этом саду: их не найти в других землях, и купцы ввозят их во все страны. Положи золото в меры так, чтобы маслины были поверх золота, потом закрой меры и возьми их с собою на корабль». И Камар-аз-Заман в тот же час и минуту поднялся, наложил пятьдесят мер маслин и положил туда золото, прикрыв его маслинами. А камень он положил, взяв его с собою, в одну из мер. И они потом с садовником сидели, разговаривая. И Камар-аз-Заман уверился в том, что встретится с любимыми и будет близок к родным, и сказал про себя: «Когда я достигну Эбенового острова, я поеду оттуда в землю моего отца и спрошу про мою возлюбленную Будур. Узнать бы, вернулась ли она в свою Землю, или поехала в земли моего отца, или же с ней случилась какая-нибудь случайность в дороге!» А потом он произнес: «В душе любовь оставив, они скрылись, И земли тех, кого люблю, — далеко, Далек теперь и стан и обитатель, Далеко цель пути — нет больше цели. Ушли они — и с ними ушла стойкость, Покой меня оставил и терпенье. Уехали — и радость улетела, Исчез покой — и нет уж мне покоя, И слезы они пролили мои, расставшись, И льется из глаз обильно слеза в разлуке, И если когда захочется мне их видеть И долго мне придется ждать в волненье, То вызову вновь я в сердце своем их образ — И будут думы, страсть, тоска и горе». И потом Камар-аз-Заман сидел, ожидая, пока пройдут оставшиеся дни, и он рассказал садовнику историю с птицами и то, что с ними случилось, и садовник удивился. И они проспали до утра, а утром садовник заболел и проболел два дня, а на третий день его недуг увеличился, так что потеряли надежду на его жизнь, и Камар-аз-Заман сильно опечалился. И пока это было так, вдруг пришел капитан и моряки, и они спросили про садовника. И когда Камар-аз-Заман рассказал им, что тот болен, они спросили: «Где юноша, который хочет с нами ехать на Эбеновые острова?» — «Это невольник, стоящий перед вами», — отвечал Камараз-Заман. И он велел им перенести меры на корабль, и они перенесли их на корабль и сказали: «Поторопись — ветер хорош!» — а юноша отвечал им: «Слушаю и повинуюсь!» Потом он перенес на корабль мешок с едой и пищей и вернулся к садовнику, чтобы проститься с ним, но нашел его борющимся со смертью. И Камар-аз-Заман сел у него в головах и закрыл ему глаза, и дух садовника расстался с его телом. Тогда Камар-аз-Заман обрядил его и похоронил во прахе, на милость Аллаха великого, а потом он пошел и отправился к кораблю, но увидел, что корабль распустил паруса и уехал, и он рассекал море, пока не скрылся из глаз. И Камар-аз-Заман был ошеломлен и стоял в замешательстве, не давая ответа и не обращаясь с речью, а потом он вернулся в сад и сел, озабоченный и огорченный, посыпая голову прахом и ударяя себя по лицу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятнадцатая ночь Когда же настала двести пятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о великий царь, что Камараз-Заман, когда корабль уехал, возвратился в тот сад и сел озабоченный и огорченный. Он нанял сад у его владельца и поставил себе под начало человека, который помогал ему поливать деревья, а сам отправился к опускной двери, спустился в помещение и сложил оставшееся золото в пятьдесят посудин, а сверху набросал маслин. Он спросил про корабль, и ему сказали, что он отправляется только раз в год, и волнение Камар-аз-Замана увеличилось. И он опечалился из-за того, что с ним случилось, в особенности же из-за потери камня, принадлежавшего Ситт Будур, и плакал ночью и днем и говорил стихи. Вот что было с Камар-аз-Заманом. Что же касается корабля, то ветер был для него хорош, и он достиг Эбенового острова. А по предопределенному велению случилось, что царица Будур сидела у окна, выходившего на море и увидала корабль, когда он пристал к берегу. И сердце Будур затрепетало, и, сев верхом, вместе с эмирами и придворными и наместниками, она проехала на берег и остановилась у корабля. А уже шла разгрузка и переноска товаров в кладовые. И Будур призвала капитана и спросила, что он привез с собою, и капитан ответил: «О царь, у меня на корабле столько зелий, притираний, порошков, мазей, примочек, богатств, дорогих товаров, роскошных материй и йеменских ковров, что снести их не в силах верблюды и мулы. Там есть всякие благовония: и перец, и какуллийское алоэ, и тамаринды, и воробьиные маслины, которые редко встречаются в этих землях». И когда царица Будур услыхала упоминание о воробьиных маслинах, ее сердце пожелало их, и она спросила владельца корабля: «Сколько с тобою маслин?» — «Со мною пятьдесят полных мер, — отвечал капитан, — но только их владелец не приехал с нами, и царь возьмет из них, сколько захочет». — «Вынесите их на сушу, чтобы я посмотрел на них», — сказала Будур. И капитан крикнул матросам, и они вынесли эти пятьдесят мер, и Будур открыла одну из них и увидела маслины и сказала: «Я возьму эти пятьдесят мер и дам вам их цену, сколько бы ни было». — «Этому нет цены в наших землях, — отвечал капитан, — но тот, кто их собрал, отстал от нас, а он человек бедный». — «А какая им цена здесь?» — спросила Будур. И капитан отвечал: «Тысячу дирхемов», — и тогда Будур сказала: «Я возьму их за тысячу дирхемов», — и велела перенести маслины во дворец. А когда пришла ночь, она приказала принести одну меру и открыла ее (а в помещении не было никого, кроме нее и Хаят-ан-Нуфус), а потом она поставила перед собою поднос и перевернула над ним меру, и в поднос высыпалась кучка червонного золота. И Будур сказала госпоже Хаят-ан-Нуфус: «Это не что иное, как золото!» — а потом она велела принести все меры и посмотрела их, и оказалось, что все они с золотом и что все маслины не наполнят и одной меры. И Будур поискала в золоте и нашла в нем камень, и взяла его и осмотрела, и вдруг видит, что это тот камень, который был привязан к шнурку на ее одежде и взят Камар-аз-Заманом. И когда Будур убедилась в этом, она закричала от радости и упала без чувств...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестнадцатая ночь Когда же настала двести шестнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царица Будур увидела этот камень, она закричала от радости и упала без чувств, а очнувшись, она сказала про себя: «Этот камень был причиной моей разлуки с моим возлюбленным Камар-аз-Заманом, но вот пришла благая весть!» И она сообщила Ситт Хаят-ан-Нуфус, что обнаруженный камень несет благую весть о встрече с любимым. А когда настало утро, Будур села на престол царства и призвала капитана корабля, и тот, явившись, поцеловал землю меж ее рук, а она спросила его: «Где ты оставил владельца этих маслин?» — «О царь времени, — отвечал капитан, — мы оставили его в стране магов, и он садовник в саду». — «Если ты не привезешь его, то случатся с тобою и с твоим кораблем такие беды, которые сам не знаешь», — сказала Будур. И потом она велела запечатать кладовые купцов и сказала им: «Владелец этих маслин — мой должник, и на нем лежит долг мне, и если вы его не приведете, я непременно перебью вас всех и разорю вашу торговлю». И купцы обратились к капитану и обещали, что наймут его корабль, когда он еще раз вернется, и сказали ему: «Избавь нас от этого своенравного злодея!» И капитан взошел на корабль и распустил паруса, и Аллах предначертал ему благополучие, так что ночью он прибыл на остров и отправился в сад. А что касается Камар-аз-Замана, то ночь показалась ему долгой, и он вспомнил свою возлюбленную и сидел и плакал о том, что с ним случилось. И он подумал о своей возлюбленной и произнес: «Вот ночь, когда звезды стоят неподвижно, И нет у ней силы, чтоб двинуться с места, И длятся часы, как весь день воскресенья, Для тех, кто рассвета в ту ночь выжидает». А капитан постучал в дверь к Камар-аз-Заману, и когда Камар-аз-Заман открыл дверь и вышел к нему, моряки взяли его и привели на корабль. И они распустили паруса и поехали и ехали непрерывно в течение дней и ночей, а Камар-аз-Заман не знал, какая тому причина. И он спросил о причине, и ему сказали: «Ты должник царя, правителя Эбеновых островов и зятя царя Армануса, и украл у него деньги, о злосчастный!» И Камараз-Заман воскликнул: «Клянусь Аллахом, я в жизни не вступал в эти страны и не знаю их!» И с ним ехали, пока не приблизились к Эбеновым островам, и его привели к Ситт Будур, и та, увидя Камараз-Замана, узнала его и сказала: «Оставьте его со слугами, пусть его сведут в баню». И она сняла запрет с купцов и наградила капитана великолепной одеждой, стоившей десять тысяч динаров. И в эту ночь она пришла к себе во дворец и рассказала обо всем Хаят-ан-Нуфус и сказала ей: «Скрывай все это, пока я не достигну желаемого, и я сделаю дело, которое запишут и станут читать после нас царям и их подданным». А когда она велела отвести Камар-аз-Замана в баню, его свели в баню и одели в царскую одежду. И Камар-азЗаман, выйдя из бани, был подобен ветви ивы или звезде, смущающей своим появлением луну и солнце, и душа его вернулась к нему. А потом он отправился к Будур и вошел во дворец, и Будур, увидав его, приказала своему сердцу терпеть, пока не исполнится то, что она хотела. И она пожаловала Камар-аз-Заману невольников, евнухов, верблюдов и мулов и дала ему мешок денег, и все время возвышала Камар-аз-Замана со ступеньки на ступень, пока не сделала его казначеем. Она вручила ему все деньги и была с ним приветлива и приблизила его к себе и сообщила эмирам о его сане, и они все полюбили его. И царица Будур стала каждый день увеличивать ему выдачи, и не знал Камар-аз-Заман, почему она его возвеличивала. И от такого множества денег он принялся дарить и проявлять щедрость, и служил царю Арманусу так, что тот полюбил его. И полюбили его также эмиры и все люди — и знатные, и простые — и стали клясться его жизнью. И при всем этом Камар-азЗаман дивился, что царица Будур так возвеличивает его, и говорил про себя: «Клянусь Аллахом, этой любви обязательно должна быть причина, и, может быть, этот царь оказывает мне такой великий почет ради дурной цели. Я непременно отпрошусь у него и уеду из его земли». И он отправился к царице Будур и сказал ей: «О царь, ты оказал мне великое уважение; заверши же его и позволь мне уехать и возьми от меня все то, что ты мне пожаловал». И царица Будур улыбнулась и спросила: «Что вызывает в тебе желание уехать и броситься в опасности, когда ты в величайшем почете и большой милости?» И Камар-аз-Заман отвечал ей: «О царь, этот почет, если ему нет причины, — дивное дело, особенно потому, что ты назначил мне чины, которые должны принадлежать старцам, а я — малый ребенок». — «Причина Этого, — сказала царица Будур, — то, что я люблю тебя из-за твоей чрезмерной и превосходной красоты, редкостной и блестящей прелести. И если ты позволишь мне то, чего я от тебя желаю, я еще увеличу тебе почет, подарки и милости и, хоть ты и молод годами, сделаю тебя везирем, как люди сделали меня над собою султаном, хотя мне всего столько лет. Не диво теперь, что главенствуют дети, и от Аллаха дар того, кто сказал: «Как будто век наш из семейства Лота244 — Он молодых охотно выдвигает». И когда Камар-аз-Заман услышал эти слова, он застыдился, и щеки его покраснели, как пламя, и он воскликнул: «Нет мне нужды в таком почете, ведущем к совершению запретного! Нет, я буду жить бедным деньгами, но богатым благородством и совершенством!» Но царица Будур воскликнула: «Меня не обманет твоя совестливость, происходящая от высокомерия и кичливости, и от Аллаха дар того, кто сказал: «Напомнил я единенья время, и молвил он «Доколе будешь речи длить жестокие?» Но я динар показал ему, и сказал он стих: «Куда бежать от участи, решенной нам?» И Камар-аз-Заман, услышав эти слова и поняв нанизанные стихи, воскликнул. «О царь, нет у меня привычки к подобным делам, и нет сил нести такое бремя! Его бессилен вынести и старший, чем я, так как же быть мне при моих юных годах?» Но царица Будур, услышав эти слова, улыбнулась и сказала: «Поистине, вот предивная вещь! Ты ошибаешься, хоть правильно рассуждаешь! Раз ты молоденький, почему же ты боишься запретного и опасаешься совершить грех, когда ты не достиг еще возраста ответственности, а за грех малолетнего нет ни взыскания, ни упрека? Ты сам хотел услышать это доказательство, желая спорить. И обязательна для тебя моя просьба о сближении. Не отказывайся и не проявляй теперь нежелания, — ибо веление Аллаха — участь предопределенная. Я больше, чем ты, должен бояться впасть в заблуждение; и отличился тот, кто сказал: «Мой пыл велик, а малый говорит, прося: «Вложи его во внутрь и будь ты храбрым!» И ответил я: «Ведь так нельзя!» — и сказал он мне; «По мне, так можно», — и я познал, согласный» И когда Камар-аз-Заман услышал эти слова, свет сменился мраком пред лицом его, и он воскликнул: «О царь, у тебя найдутся такие женщины и прекрасные девушки, подобных которым не найти в наше время. Не удовлетворишься ли ты ими вместо меня; обратись, к кому хочешь, и оставь меня». — «Твои слова правильны, — отвечала Будур, — но не утолить с женщинами боли мучения от любви к тебе. Испорченная натура повинуется недобрым советам. Оставь же препирательство и послушай слова сказавшего: Не видишь: вот рынок и рядами плоды лежат, И фиги берет один, другой — сикоморы. А вот слова другого: О ты, чей ножной браслет молчит и звенит кушак: Доволен один, другой — о бедности сетует, Ты ждешь, что утешусь я, глупец, красотой ее, Но, быв прежде праведным, неверным не буду я, Пушком я клянусь тебе, что кудри смутят ее, — С невинной красавицей тебя не забуду я! А вот слова другого; О красавец, любовь к тебе — моя вера, Из всех толков избрал ее я охотно, Для тебя я покинул всех ныне женщин, И монахом теперь меня все считают. И слова другого: Не равняй ты юнцов и жен и не слушай Доносящих, что скажут всем: «Это мерзость!» Меж женою, чьи ноги лик мой целуют, И юнцом, что целует землю, — различье. А вот слова другого: Я жертва твоя! Тебя я избрал нарочно, — Ведь кровь ты не льешь, яиц никогда не носишь, А если бы мы желали любить красавиц, Для наших детей стал тесен бы край обширный. И слова другого: Она говорила мне, жеманясь и гневаясь. Когда позвала меня за тем, что не вышло: «Когда не полюбишь ты, как должен жену любить, Смотри, не брани меня, коль станешь рогатым», И слова другого: Она молвила, когда я познать не хотел ее; «О ты глупец, о глупый до предела. Не согласен ты, чтоб перед мой был тебе кыблою245, — Повернусь к тебе другой кыблою, угодной», И слова другого: И прямого пути из мрака заблуждения. Прекрасно и отлично выразился сказавший: «Кой в чем заподозрили нас люди, упорствуя своем подозрении душою и сердцем. Иди, подтвердим их мысль, чтоб снять с них тяжелый грех, Один только раз — потом мы каяться будем». И затем она дала ему заверения и обещания и поклялась ему необходимо-сущим, что такое дело случится у нее ним один только раз во все время и что любовь к нему привела ее к смерти и потере. И Камар-аз-Заман пошел с нею с этим условием в уединенное место, чтобы погасить огни ее страсти, а сам говорил: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Это предопределено славным, премудрым!» А затем он распустил шальвары в крайнем смущении, и глаза его текли от сильного волнения. А Будур улыбнулась и ввела его с собою на ложе и сказала: «После сегодняшней ночи ты не увидишь порицаемого». И она склонилась к нему, целуя и обнимая и сплетая ногу с ногою, и сказала: «Положи руку мне между бедрами к тому, что тебе известно». И Камар-аз-Заман заплакал и сказал: «Я не умею ничего такого!» — а Будур воскликнула: «Ради моей жизни, сделай то, что я тебе велела!» И Камар-аз-Заман протянул руку (а душа его вздыхала) и увидел, что ее бедра мягче сливочного масла и нежнее шелка, и он ощутил наслаждение, касаясь их, и стал водить рукою во все стороны, пока не достиг купола, многоблагословенного и подвижного. И тогда он подумал: «Может быть, этот царь двуполый и он не мужчина и не женщина?» — и сказал: «О царь, я не нахожу у тебя того, что есть у мужчин. Что же побудило тебя к таким поступкам?» И царица Будур так засмеялась, что упала навзничь, и воскликнула: «О мой любимый, как ты скоро забыл ночи, которые мы провели вместе». И она дала ему узнать себя, и Камар-аз-Заман узнал, что это его жена, царевна Будур, дочь царя аль-Гайюра, владыки островов и морей. И он обнял ее, и она обняла его, и поцеловал ее, и она поцеловала его, и они легли на ложе сближения и говорили друг другу такие стихи: «И звала его я к сближению, шею гибкую Изогнув к нему, чьи изгибы непрерывны, И поила твердость души его ее мягкостью. И он просьбе внял, хоть отказывал упорно, Побоялся он, чтоб хулители его видели, Когда явится он в кольчуге им блестящей, Бока сетуют на бедро его, нагрузившее, Когда ходит он, его ногу, как верблюда. Повязался он мечом режущим очей своих, И кольчугу он на себя надел из мрака. Аромат его шлет благую весть, что явился он, И бегу к нему, точно птица я из клетки. И ланиты я подостлал в пути для подошв его, И сурьмою праха он вылечит мне око» Привязал я стяг обладания, обнимаясь с ним, Непокорной я развязал узлы удачи. И устроил праздник, и ответил мне на призыв мой Лишь восторг один, от седых забот свободный. И усеял месяц как звездами уста его — Пузырьками вин, что на лике влаги пляшут. И в михрабе246 я наслаждения пребывал всегда Подле той, чей дар вернет к истине ослушных, Поклянусь чудом «Рассвета» я на лице ее: Суру «Преданность247» не забуду я вовеки!» Потом царица Будур рассказала Камар-аз-Заману обо всем, что с нею случилось, от начала до конца, и он тоже рассказал ей обо всем, что с ним случилось. А после этого он перешел к упрекам и спросил ее: «Что побудило тебя к тому, что ты сделала со мной сегодня ночью?» — а она отвечала: «Не взыщи с меня: я хотела лишь пошутить и увеличить веселье и удовольствие». Когда же настало утро и засияло светом и заблистало, царица Будур послала к царю Арманусу, отцу царевны Хаят-ан-Нуфус, и рассказала ему об истине и о том, что она жена Камар-аз-Замана. Она рассказала ему свою историю и поведала о причине их разлуки и сообщила царю, что его дочь Хаят-ан-Нуфус девственна, как была. И когда царь Арманус, владыка Эбеновых островов, услышал историю царицы Будур, дочери царя аль-Гайюра, он изумился до крайней степени и приказал записать ее золотыми чернилами. А затем он обратился к Камар-аз-Заману и спросил его: «О царевич, не хочешь ли ты стать моим зятем и жениться на моей дочери Хаят-ан-Нуфус?» И Камар-аз-Заман ответил: «Я посоветуюсь с царицей Будур: у нее надо мной неограниченное преимущество». И когда он спросил у нее совета, Будур сказала: «Прекрасен этот план! Женись на ней, а я буду ее служанкой, так как она оказала мне услугу, благодеяние, добро и милость, — тем более что мы в ее жилище и нас засыпали милости ее отца». И, увидав, что царица Будур склонна к этому и у нее нет ревности к Хаят-ан-Нуфус, Камар-аз-Заман уговорился с ней об этом деле...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семнадцатая ночь Когда же настала двести семнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман уговорился со своей женой, царицей Будур, об этом деле и рассказал царю Арманусу, что царица Будур согласна и что она будет служанкой Хаят-ан-Нуфус. И когда царь Арманус услышал от Камар-аз-Замана эти слова, он обрадовался сильной радостью. А потом он вышел и сел на престол своего царства и, призвав всех везирей, эмиров, придворных и вельмож правления, рассказал им историю Камар-аз-Замана и его жены, царевны Будур, с начала до конца, и сказал, что он хочет выдать свою дочь, Хаят ан-Нуфус, за Камар-аз-Замана и сделать его султаном над ними, вместо его жены, царицы Будур. И все сказали: «Раз Камар-аз-Заман, оказывается, муж царицы Будур, которая была прежде него над нами султаном (а мы думали, что он зять нашего царя Армануса), тогда мы все согласны, чтобы он был над нами султаном, и мы будем его слугами и не выйдем из повиновения ему». И царь Арманус обрадовался сильной радостью, а затем он призвал судей и свидетелей и главарей царства и заключил брачный договор Камар-аз-Замана с его дочерью Хаят-ан-Нуфус. И после этого он устроил торжества и объявил роскошные пиры и наградил дорогими одеждами всех эмиров и предводителей войск и роздал милостыню беднякам и нищим и выпустил всех заключенных. И люди обрадовались воцарению Камар-аз-Замана и стали молиться об его вечной славе, преуспеянии, счастии и величии. А Камар-аз-Заман, сделавшись над ними султаном, отменил пошлины248 и выпустил тех, кто оставался в тюрьмах, и поступал с народом достохвальным образом, и пребывал он со своими женами в блаженстве, радости, довольстве и веселье, проводя у каждой жены одну ночь. И так он прожил некоторое время, и рассеялись его заботы и печали, и забыл он своего отца, царя Шахрамана, и то величие и власть, которое знавал с ним. РАССКАЗ ОБ АЛЬ-АМДЖАНЕ АЛЬ-АСАДЕ Аллах великий наделил Камар-азЗамана от обеих его жен двумя детьми мужского пола, подобными двум светящим лунам. Старший из них был от царицы Будур, и звали его царь аль-Амджад, и младший — от царицы Хаят-ан-Нуфус, и звали его царь аль-Асад249, и аль-Асад был красивей своего брата аль-Амджада. И они воспитывались в величии и изнеженности и, будучи образованны, научились чистописанию, наукам, искусству управления и верховой езде, так что дошли до высшего совершенства и до пределов красоты и прелести, и женщины и мужчины прельщались ими. И стало им около семнадцати лет, и они не покидали друг друга: вместе ели и вместе спали, не расставаясь ни в какой час и ни в какое время, и все люди из-за этого им Завидовали. И, когда достигли они возраста мужей и украсились совершенством, их отец, уезжая, стал сажать их поочередно в помещении суда, и каждый из них судил людей один день. И случилось, по неизбежному велению и заранее назначенному приговору, что любовь к аль-Асаду, сыну Хаятан-Нуфус, запала в сердце царицы Будур, жены его отца, а любовь к аль-Амджаду, сыну царицы Будур, запала в сердце Хаят-ан-Нуфус, жены его отца. И каждая из женщин стала заигрывать с сыном другой жены и целовать его и прижимать к груди, и когда мать мальчика видела это, она думала, что это происходит от нежности и любви к детям. И страсть овладела сердцами женщин, и они прельстились мальчиками, и каждая, когда к ней входил сын другой жены, прижимала его к груди, и ей хотелось, чтобы он с ней не расставался. И когда эта страсть продлилась над ними и они не находили пути к сближению, обе женщины отказались от питья и пищи и расстались со сладостью сна. Вот однажды царь отправился на охоту и ловлю и приказал своим детям сесть на его место, чтобы судить, каждому по дню, как обычно...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемнадцатая ночь Когда же настала двести восемнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь выехал на охоту и ловлю и приказал своим детям сесть на его место, чтобы судить, каждому по дню, как обычно. И в первый день сел, чтобы судить, аль-Амджад, сын царицы Будур, и стал приказывать, запрещать и назначать, и отставлять, и давать, и не давать. И царица Хаят-ан-Нуфус, мать аль-Асада, написала ему письмо, в котором старалась смягчить и показать ему, что она привязана и влюблена в него, и поднимала завесу и осведомляла, что хочет его близости. И взяв бумагу, она написала такие созвучия: «От несчастной влюбленной, печальной, разлученной, чья юность из-за тебя скрылась и чье мученье продлилось. Если бы я горе свое описала и ту печаль, что я испытала, и некую страсть переживала, и как плачу я и стенаю, себе сердце печальное разрывая, и как заботы мои сменяются и горести не прерываются, и как я от разлуки страдаю, с тоски и горя сгорая, — право, было бы долго в письме все это писать, и бессильны счетчики это сосчитать. Земля с небом для меня тесна стала, и на других я надеяться и рассчитывать перестала, и к смерти близка теперь я стала, и ужасы кончины испытала, и велико во мне пыланье и боль от разлуки и расставанья, и если б тоску свою я описала, на это бумаги бы недостало, и от великих бед и изнуренья я скажу такое стихотворенье: «Коль стану описывать, какой я терплю огонь, Недуг и любовь мою, тревогу, бессонницу, Не хватит на всей земле ни свитков, ни перьев мне, Чернил не останется, бумага исчезнет вся». Потом царица Хаят-ан-Нуфус завернула эту бумагу в кусок дорогого шелка, пропитанного мускусом и шафраном, и положила с нею ленты из своих волос, которые ценностью были выше денег, а затем она завернула все это в платок и отдала это евнуху и велела ему доставить платок царю аль-Амджаду...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девятнадцатая ночь Когда же настала двести девятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица отдала платок с письмом евнуху и велела ему доставить его царю альАмджаду. И этот евнух вошел, не зная, что скрыто для него в неведомом, а знающий скрытое управляет как хочет. И евнух, войдя к царю аль-Амджаду, поцеловал перед ним землю и подал ему письмо, передав ему поручение, и царь аль-Амджад взял платок и развернул его и увидел бумажку, которую раскрыл и прочитал, а поняв ее смысл, он узнал, что у жены его отца перед глазами измена и она обманула его отца, царя Камар-аз-Замана. И царевич разгневался великим гневом и стал порицать женщин за их дела и воскликнул: «Да проклянет Аллах женщин-обманщиц, которым недостает ума и веры!» — а затем он обнажил меч и сказал евнуху: «О злой раб, и ты носишь письма, заключающие измену жены твоего господина! Клянусь Аллахом, нет в тебе добра, о черный по цвету и по странице твоих грехов250, о гадкий по внешности и по гнусной природе!» И он ударил его мечом по шее и отделил ему голову от тела. И платок с тем, что в нем было, он положил за пазуху. А потом он вошел к своей матери и сообщил ей о том, что произошло. И стал ругать и бранить ее, и сказал: «Все вы одна сквернее другой! Клянусь великим Аллахом, если бы я не боялся нарушить пристойность по отношению к моему отцу, Камар-аз-Заману, и брату, царю аль-Асаду, я бы наверное вошел к ней и отрубил ей голову, как я отрубил голову ее евнуху». И он вышел от своей матери, царицы Будур, в крайнем гневе. А когда до царицы Хаят-ан-Нуфус дошел слух о том, что сделал царевич с ее евнухом, она стала ругать его и проклинать и задумала против него козни. А царевич альАмджад провел эту ночь больной от гнева, огорченья и раздумья, и не были ему сладки ни еда, ни питье, ни сон. Когда же настало утро, его брат, царь аль-Асад, вышел и сел на престол своего отца, царя Камар-аз-Замана, чтобы судить людей (а его мать, Хаят-ан-Нуфус, сделалась больна, услышав, что царь аль-Амджад убил евнуха). И царь аль-Асад, воссев в этот день для суда, судил и был справедлив и назначал и отставлял и приказывал и запрещал и жаловал и оделял, и просидел он в помещении суда почти до захода солнца. А царица Будур, мать царя аль-Амджада, послала за одной старухой из злокозненных старух и высказала ей то, что таилось в ее сердце. И она взяла листочек, чтобы написать послание царю аль-Асаду, сыну ее мужа, и посетовать на силу своей любви к нему и страсти, и написала такие созвучия: «От той, кто любовью и страстью убит, тому, чей лучше всех нрав и вид, в красоте своей превозносящемуся, изнеженностью кичащемуся, отвернувшемуся от ищущих сближения, не желающему близости тех, кто покорен в унижении, тому, кто суров и кому наскучил влюбленный, которого он измучил, — царю альАсаду, чья превосходная красота и прелесть безукоризненно чиста, чье лицо как луна сияет, чей лоб ярко блестит и чей свет сверкает. Вот письмо мое к тому, кто от страсти мое тело размягчил и кожу с костями разлучил. Знай, что терпенье мое ослабело, и не знаю я, что мне делать; страсть и бессонница меня волнуют и терпенье и покой со мной враждуют. Печаль и бессонница меня не покидают, и страсть и любовь меня терзают, а изнурение и хворь не оставляют. Пусть душа моя тебя избавит, если убить влюбленного тебя позабавит, и пусть Аллах тебя вовек сохранит и от всякого зла оградит». И после этих строк она написала такие стихи: «Рассудило время, чтоб быть в тебя мне влюбленному, О ты, чья прелесть как лик луны воссияла нам! Красноречье ты и все прелести собрал в себе, И в тебе одном, средь творений всех, светит блеск красот. И согласна я, чтобы стал моим ты мучителем, — Может, взгляд одни подарить ты мне не откажешься. Кто умрет, любовью к тебе убитый, лишь тот блажен; Нету блага в том, кто любви и страсти не ведает!» И еще она написала такие стихи: «О Асад, тебе, в любви сгорая, я сетую, О, сжалься над любящей, тоскою сжигаемой. Доколе рука любви так будет играть со мной? Доколе бессонница и думы, и страсть и хворь? То в море я, то стону от пламени жгучего В душе, о мечта моя, — вот диво поистине! Хулитель, оставь укоры! В бегстве ищи себе От страсти спасения, из глаз проливай слезу. Как часто в разлуке я кричал от любви: «О смерть!» Но вопли и выкрики меня не избавили. Хвораю в разлуке я — ее мне не вынести — Ты врач, помоги же мне в болезни чем следует. Упреки, хулители, оставьте и бойтесь вы, Что может любви болезнь и вам принести конец». Потом царица Будур пропитала листок с посланием благоухающим мускусом и завернула его в ленты из своих волос — ленты из иракского шелка с кисточками из зерен зеленого изумруда, вышитые жемчугом и драгоценными камнями. И она вручила бумажку старухе и приказала ей отдать ее царю аль-Асаду, сыну ее мужа, паря Камар-аз-Замана, и старуха отправилась, чтобы ей угодить, и вошла к царю аль-Асаду в тот же час и минуту. А когда старуха вошла, он был в одиночестве и взял от нее бумажку с тем, что в ней было, а старуха простояла некоторое время, ожидая ответа. И тогда царь альАсад прочитал бумажку и понял, что в ней заключается, а после того он завернул бумажку в ленты и положил ее За пазуху. И он разгневался сильным гневом, больше которого не бывает, и стал проклинать обманщиц женщин. А потом он поднялся и, вынув меч из ножен, ударил старуху по шее и отделил ей голову от тела. И затем он встал и пошел и, войдя к своей матери, Хаят-ан-Нуфус, увидел, что она лежит на постели, больная после того, что с ней случилось, из-за царя аль-Амджада. И царь аль-Асад выбранил ее и проклял, и вышел и встретился со своим братом, царем аль-Амджадом, и рассказал ему обо всем, что у него было с его матерью, царицей Будур. Он сказал, что убил старуху, которая принесла ему послание, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о брат мой, если бы я не стыдился тебя, я бы обязательно сию же минуту вошел к ней и срубил бы ей голову с плеч». И брат его, царь аль-Амджад, сказал ему: «Клянусь Аллахом, о брат мой, со мной случилось вчера, когда я сел на престол царства, то же, что случилось с тобой сегодня: твоя мать послала мне письмо, содержавшее такие же речи». И он рассказал ему обо всем, что у него случилось с матерью царя аль-Асада, царицей Хаят-ан-Нуфус, и сказал: «Клянусь Аллахом, о брат мой, если бы я не стыдился тебя, я бы обязательно вошел к ней и поступил бы с ней так же, как поступил с евнухом». И они провели остаток этой ночи, разговаривая и проклиная женщин обманщиц, и посоветовали друг другу скрывать это дело, чтобы о нем не услышал их отец, Камар-аз-Заман, и не убил бы обеих женщин. И всю эту ночь, до утра, они были озабочены. И когда настало утро, со своим войском прибыл царь с охоты и посидел немного на престоле царства, а потом он отправился в свой дворец и отпустил эмиров идти своей дорогой. И он вошел в свои покои и увидел, что обе его жены лежат на постели, крайне ослабевшие (а они учинили против своих сыновей хитрость и сговорились погубить их души, так как они опозорились и боялись оказаться во власти своей оплошности). И когда царь увидал их в таком положении, он спросил: «Что с вами?» — и женщины поднялись и поцеловали ему руку и рассказали ему все дело наоборот, сказавши: «Знай, о царь, что твои сыновья, которые воспитались в твоей милости, обманули тебя с твоими женами и заставили тебя испытать унижение». И когда Камар-аз-Заман услышал от своих женщин Эти слова, свет стал мраком перед лицом его, и он очень разгневался, и от сильного гнева ум его улетел, и он сказал женам: «Разъясните мне, как это было!» И царица Будур сказала: «Знай, о царь времени, что твой сын аль-Асад, сын Хаят-ан-Нуфус, уже несколько дней посылал ко мне и писал мне и соблазнял меня на разврат, и я удерживала его от этого, но он не переставал. И когда ты уехал, он налетел на меня, пьяный, с обнаженным мечом в руках, и ударил моего слугу и убил его, и сел мне на грудь держа меч в руках, и я побоялась, что он убьет меня, если я стану ему противиться, как убил моего слугу, и он удовлетворил со мною свое желание насильно. И если ты не воздашь ему за меня должное, о царь, я убью себя своей рукой: нет мне нужды жить в этом мире после такого мерзкого дела!» А Хаят-ан-Нуфус, плача и рыдая, также рассказала царю подобное тому, что рассказала его другая жена, Будур...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая, до двухсот двадцати Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот двадцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица Хаят-ан-Нуфус рассказала своему мужу, царю Камар-азЗаману, то же самое, что рассказала ему царица Будур, и сказала: «У меня тоже случилось с твоим сыном альАсадом такое же», — а потом она принялась плакать и рыдать и воскликнула: «Если ты не воздашь ему за меня должное, я осведомлю об этом моего отца, царя Армануса!» И обе женщины заплакали перед своим мужем, царем Камар-аз-Заманом, сильным плачем, и когда царь увидел, что его жены обе плачут, и услышал их речи, он уверился, что это правда, и разгневался сильным гневом, больше которого не бывает. И, поднявшись, хотел броситься на своих сыновей, чтобы убить их. И ему повстречался его тесть, царь Арманус, который в эту минуту входил, чтобы приветствовать его, узнав, что он вернулся с охоты. И, увидев, что у Камар-аз-Замана в руке обнаженный меч и кровь капает из его ноздрей от сильного гнева, он спросил, что с ним. И Камар-азЗаман рассказал ему все, что случилось из-за его сыновей, аль-Амджада и аль-Асада, и воскликнул: «Вот я иду к ним, чтобы их убить наихудшим образом и изуродовать их самым худшим способом!» И царь Арманус, его тесть, сказал, тоже разгневавшись на юношей: «Прекрасно будет то, что ты сделаешь, о дитя мое! Да не благословит Аллах их и всех детей, которые совершают такие поступки со своими отцами. Но только, дитя мое, говорит сказавший поговорку: «Кто не думает о последствиях, тому судьба не друг». Они при всех обстоятельствах твои дети, и не должно тебе убивать их своей рукой и выпить горечь убийства и раскаиваться в их смерти, когда бесполезно будет раскаяние. Пошли одного из невольников: пусть он их убьет в пустыне, когда их не будет у тебя перед глазами. Ведь говорится в поговорке: «Быть вдали от любимого лучше мне и прекраснее — не видит глаз, не печалится сердце». И, услышав от своего тестя, царя Армануса, такие речи, царь Камар-аз-Заман счел их правильными. Он вложил меч в ножны и, вернувшись, сел на престол царства, я позвал своего казначея (а это был дряхлый старец, сведущий в делах и превратностях судеб) и сказал ему: «Пойди к моим сыновьям, аль-Амджаду и аль-Асаду, скрути их хорошенько, положи их в сундук и взвали на мула, а сам садись верхом, выезжай с ними на середину пустыни и зарежь их, и наполни мне два кувшина их кровью и скорее принеси мне». И казначей отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» В тот же час и минуту казначей поднялся и отправился к аль-Амджаду и аль-Асаду. И он встретил их по дороге, когда они выходили через дворцовый проход, одетые в лучшие платья и одежду, чтобы отправиться к своему отцу, царю Камар-аз-Заману, и приветствовать его и поздравить с благополучным возвращением после поездки на охоту. И, увидав юношей, казначей схватил их и воскликнул: «О дети мои, знайте, что я подневольный раб и что ваш отец отдал мне приказание. Послушны ли вы приказанию его?» И они ответили: («Да!» — и тогда казначей подошел к ним и скрутил их и положил в сундуки и, взвалив их на спину мула, выехал с ними из города. И он до тех пор ехал с ними в пустыне, пока не приблизился полдень, и тогда он остановился в глухом пустынном месте. Сойдя с коня, он снял сундуки со спины мула и открыл их и вынул оттуда аль-Амджада и альАсада. И, увидав их, казначей горько заплакал из-за их красоты и прелести, а потом он обнажил меч и сказал им: «Клянусь Аллахом, о господа мои, тяжело мне совершить с вами скверный поступок, но эти дела мне простительны, так как я подневольный раб, и ваш отец, царь Камар-азЗаман, велел мне отрубить вам головы». И юноши сказали ему: «О эмир, делай так, как приказал тебе царь: мы вытерпим то, что судил нам Аллах, великий, славный, и ты не ответствен за нашу кровь». Затем братья обнялись и простились друг с другом, и аль-Асад сказал казначею: «Ради Аллаха, о дядюшка, не Заставляй меня проглотить горесть по моем брате и испить печаль о нем, но убей меня раньше него, и будет мне легче». И аль-Амджад сказал казначею то же, что сказал его брат, и стал его упрашивать, чтобы он убил его раньше брата: «Он моложе меня, не заставляй же меня вкусить печаль о нем». И потом они оба заплакали сильным плачем, сильнее которого не бывает. И казначей тоже заплакал, глядя на их слезы...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать первая ночь Когда же настала двести двадцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что казначей заплакал из-за их плача, а потом братья обнялись и простились друг с другом, и один из них сказал другому: «Это все — козни обманщиц — твоей матери и моей матери, — и вот воздаяние за то, как я поступил с твоей матерью и как ты поступил с моей матерью. Но нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» Аль-Асад обнял своего брата и произнес, испуская вздохи, такие стихи: «О ты, к кому я, в страхе сетуя, стремлюсь, Лишь ты для всех случайностей прибежище. Одна мне хитрость — постучаться в дверь к тебе, А отвергнут буду — в какую дверь стучаться мне? О ты, чьих благ сокровища в словечке «будь», Пошли — ведь благо у тебя все собрано», И когда аль-Амджад услышал плач своего брата, он заплакал и прижал его к груди и произнес такое двустишие: «О ты, чья рука со мной всегда не одна была, О ты, чьих подарков ряд превыше счисления, Всегда, коль постигнут был я рока превратностью, Я видел, что за руку ты тотчас меня берешь». А после этого аль-Амджад сказал казначею: «Прошу тебя ради единого покоряющего, царя покрывающего, убей меня раньше моего брата аль-Асада: может быть, мой огонь погаснет, не дай же ему разгореться». Но аль-Асад заплакал и воскликнул: «Раньше убит буду только я!» — и аль-Амджад сказал: «Лучше всего будет, если ты обнимешь меня, а я обниму тебя, чтобы меч, опустившись на нас, убил нас разом». А когда они обнялись, повернувшись лицом к лицу, и прижались друг к другу, казначей связал их и привязал веревками, плача, а затем он обнажил меч и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о господа мои, мне тяжело убивать вас! Нет ли у вас пожелания, которое бы я исполнил, или завещания, которое я бы выполнил, или же послания, которое я бы доставил?» — «Нет у нас ничего, — сказал альАмджад, — а что касается завещания, — я завещаю тебе положить моего брата аль-Асада снизу» а меня сверху, чтобы удар пал на меня сначала. А когда ты кончишь нас и прибудешь к царю и он тебя спросит: «Что ты слышал от них перед смертью?» — скажи ему: «Твои сыновья передают тебе привет и говорят, что ты не знаешь, невинны они или грешны. Ты убил их, не удостоверившись в их проступке и не рассмотрев их дела». А потом скажи ему такие два стиха: «Знай, женщины-дьяволы, для нас сотворенные, — Аллах, защити меня от козней шайтанов! — Причина всех бед они, возникших среди людей, И в жизни людей земной и в области веры», Мы хотим от тебя лишь того, чтобы ты передал отцу эти два стиха, которые ты услышал», — сказал альАмджад...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать вторая ночь Когда же настала двести двадцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альАмджад сказал казначею: «Мы хотим от тебя лишь того, чтобы ты передал отцу эти два стиха, которые ты слышал, и прошу тебя, ради Аллаха, потерпи с нами, пока я скажу брату еще вот эти два стиха». И потом он горько заплакал и стал говорить; «Цари, ушедшие от нас В минувшем, служат назиданьем, Ведь сколько этою стезей Больших и малых проходило!» Услышав от аль-Амджада эти слова, казначей так сильно заплакал, что увлажнил себе бороду, а что до аль-Асада, то его глаза залились слезами, и он произнес такие стихи: «Судьба после самых дел следами их нас сразит — Чего же оплакивать тела нам и образы? Чем ночь отличается — оплошность, Аллах, прости! — От ночи, обманутой рукою превратностей? Зажгла против Ибн Зубейда козни свои судьба251, Хоть в храме у камня он защиты искал себе» О, если бы, Амра жизнь избавив за Хариджу, Алия избавила судьба за чью хочет жизнь252!» А затем он окрасил щеку ливнем слез и произнес такие стихи: «Поистине, ночь и день природой так созданы, Обманы присущи им, и козни, и хитрости. Обманное марево — для них только блеск зубов, И мрак устрашающий для них лишь сурьма для глаз— Проступок пред ночью мой (противен мне нрав ее!) — Проступок меча, когда храбрец отступает вдруг». А потом он стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «О стремящийся к жизни низменной, поистине Она смерти сеть и вместилище смущении. Вот дом — когда смешит тебя сегодня он, Ты плачешь завтра, — гибель тому дому! Набегам рока нет конца; плененных им Не выкупить отвагой благородной. Сколь многие, обманчивость презрев судьбы, Враждебны стали ей, превысив силы, По, щит к ним тылом повернув, она В отместку нож их кровью напоила. И знай, судьбы удары нас разят, Хоть долог срок и лет судьбы не спешен. Смотри ж, чтоб жизнь твоя напрасно не прошла Неосторожно, по пренебреженью. Порви ж любви и желаний узы — найдешь тогда Ты верный путь и блаженство тайн высоких». И когда аль-Асад окончил эти стихи, он обнял своего брата аль-Амджада так, что они сделались как бы одним существом, а казначей обнажил меч и хотел ударить, но вдруг его конь умчался в пустыню (а он стоил тысячу динаров, и на нем было великолепное седло, стоящее больших денег). И казначей выронил из рук меч и побежал за своим конем...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать третья ночь Когда же настала двести двадцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что казначей побежал вслед за конем (а душа его пылала) и до тех пор бежал за ним, чтобы схватить его, пока конь не вошел в заросль, и казначей вошел в эту Заросль вслед за ним. И конь прошел на середину заросли и ударил ногою об землю, и поднялась пыль, и взвилась, и взлетела вверх, а конь стал храпеть, сопеть и ржать и распаляться. А в этой заросли был лев, очень страшный, безобразный видом, и у него глаза метали искры а морда была мрачная, и вид его ужасал души. И казначей обернулся и увидел, что этот лев направляется к нему. И не знал казначей, куда бежать из его лап, и не было у него меча. И казначей воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Эта беда случилась со мной лишь из-за аль-Амджада и аль-Асада, и эта поездка была Злосчастной с самого начала!» А аль-Амджада и аль-Асада палил зной, и они чувствовали сильную жажду, так что даже высунули языки. И они стали звать на помощь, но никто не помог им. И тогда они воскликнули: «О, если бы нас убили, мы избавились бы от Этого! Но мы не знаем, куда умчался конь, и казначей побежал за ним и оставил нас связанными. Если бы он пришел и убил нас, это было легче, чем выносить такую муку!» «О брат мой, — сказал аль-Асад, — потерпи: скоро придет к нам облегченье от Аллаха, великого, славного, ведь конь умчался не иначе как по милости Аллаха, а мучит нас только жажда». И он встряхнулся и задвигался направо и налево, и его узы развязались, и тогда он поднялся и развязал узы своего брата, а затем взял меч эмира и сказал своему брату: «Клянусь Аллахом, мы не уйдем отсюда, пока не выясним и не узнаем, что с ним случилось!» И они пошли по следам везиря, а следы привели их к Заросли, и братья сказали один другому: «Поистине, конь и казначей не прошли дальше этой заросли». — «Постой здесь, — сказал аль-Асад своему брату, — а я пойду в заросль и посмотрю эмира». Но аль-Амджад воскликнул: «Я не дам тебе войти в нее одному, и мы войдем только оба! Если мы спасемся, то спасемся вместе, а если погибнем, то погибнем вместе». И оба вошли и увидели, что лев уже бросился на казначея, и тот был под ним словно воробей, но только од молил Аллаха и показывал рукою на небо. И, когда альАмджад увидел это, он схватил меч и, бросившись на льва, ударил его мечом между глаз, и лев упал и растянулся на Земле. Эмир поднялся, дивясь этому делу, и увидел аль-Амджада и аль-Асада, сыновей своего господина, которые стояли перед ним. И он кинулся им в ноги и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о господа мои, не годится, чтобы я допустил с вами крайность, убивши вас! Да не будет того, кто вас убьет! Я выкуплю вас своей душой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать четвертая ночь Когда же настала двести двадцать четвертая ночь, она сказала: Дошло до меня, о счастливый царь, что казначей сказал аль-Амджаду и аль-Асаду: «Я выкуплю вас своей душой!» — а затем он поднялся в тот же час и минуту и обнял их и спросил, каким образом они развязали на себе узы и явились. И братья рассказали ему, что они почувствовали жажду и узы развязались на одном из них, и тот развязал другого благодаря чистоте их намерений, а потом они пошли по следу и пришли к нему. И казначей, услышав эти слова, поблагодарил братьев за их поступок и вышел с ними из заросли, и, оказавшись вне заросли, они сказали ему: «О дядюшка, сделай так, как тебе велел наш отец», но казначей воскликнул: «Не допусти Аллах, чтобы я приблизился к вам со злом! Знайте, что я хочу снять с вас одежду и одеть вас в свою одежду, а потом я наполню две бутылки кровью льва и пойду к царю и скажу ему: «Я убил их». А вы идите странствовать по городам: земли Аллаха просторны, и знайте, о господа мои, что разлука с вами мне тяжела». И потом все заплакали, — и казначей и оба юноши, — и они сняли с себя одежды, и казначей одел их в свое платье. И он отправился к царю, захватив с собою их платье, и завязал платье каждого в узел, и наполнил бутылки львиной кровью, и узлы он положил перед собою, на спину коня. И казначей, простившись с братьями, поехал, направляясь в город, и ехал до тех пор, пока не вошел к царю. Он поцеловал перед ним землю, и царь увидал, что лицо у него изменилось (а было это из-за того, что случилось у него со львом), и подумал, что это потому, что он убил его сыновей. И царь обрадовался и спросил его: «Сделал ли ты то дело?» И казначей ответил: «Да, о владыка наш!» — и протянул ему узлы, в которых была одежда и бутылки, наполненные кровью. «Как они себя показали и поручили ли они тебе чтонибудь?» — спросил царь. И казначей ответил: «Я нашел их терпеливыми, отдавшимися тому, что их постигло, и они сказали мне: «Нашему отцу простительно. Передай ему от нас привет и скажи ему: «Ты не ответствен за то, что убил нас, и за нашу кровь». И мы поручаем тебе передать ему такие два стиха». Вот они: «Знай, женщины-дьяволы, для нас сотворенные, — Спаси же, Аллах, меня от козней шайтанов! Причина всех бед они, возникших среди людей, И в жизни людей земной и в области веры». И, услыхав от казначея эти слова, царь надолго опустил голову к земле, и понял он, что эти слова его детей указывают, что они были убиты несправедливо. И он подумал о кознях женщин и их хитростях и, взяв узлы, развязал их и принялся рассматривать одежду своих сыновей и плакать...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать пятая ночь Когда же настала двести двадцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о великий царь, что царь Камар-аз-Заман развязал узлы и стал рассматривать одежду своих сыновей и плакать. И он развернул одежду своего сына аль-Асада и нашел у него в кармане бумажку, написанную почерком своей жены Будур, и в ней были ленты из ее волос. И царь развернул бумажку и прочитал ее и, поняв ее смысл, узнал, что с сыном аль-Асадом поступлено несправедливо. Потом он обыскал сверток одежды аль-Амджада и нашел у него в кармане бумажку, написанную рукою своей жены Хаятан-Нуфус, и в бумажке были ленты из ее волос. И он развернул бумажку и, прочитав ее, понял, что с его сыном поступили несправедливо. Тогда он ударил рукою об руку и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Я убил обоих своих детей безвинно». И он принялся бить себя по щекам, восклицая: «Увы, мои дети! Увы, долгая печаль моя!» — и велел построить две гробницы в одной комнате и назвал ее Домом печалей. И он написал на гробницах имена своих детей и, бросившись на могилу альАмджада, заплакал и застонал и зажаловался и произнес такие стихи: «О месяц мой! Под прахом сокрылся он, О нем рыдают звезды блестящие. О ветвь моя! Не может, как нет ее, Изгиб коснуться взора смотрящего. Очам не дам ревниво я зреть тебя, Пока миров не стану других жильцом. И утонул в слезах я бессонницы, И потому в аду себя чувствую» Потом он бросился на могилу аль-Асада и стал плакать и стонать и жаловаться и пролил слезы и произнес такие стихи: «Хотел бы я разделить с тобою смерть твою, Но Аллах хотел не того, чего хотел я. Зачернил я все меж просторным миром и взглядом глаз, А все черное, что в глазах моих, — то стерлось. До конца излить не могу я слезы, коль плачу я, — Ведь душа моя пошлет им подкрепленье. О, смилуйся и дай увидеть ты там себя, Где сходны все — и господа и слуги». И после этого царь принялся еще сильнее стонать и плакать, а окончив плакать и говорить стихи, он оставил любимых и друзей и уединился в доме, который назвал Домом печалей, и стал там оплакивать своих детей, расставшись с женами, друзьями и приятелями. Вот что было с ним. Что же касается аль-Амджада и аль-Асада, то они, не переставая, шли в пустыне и питались злаками земли, а пили остатки дождей в течение целого месяца, пока их путь не привел их к горе из черного кремня, неведомо где кончавшейся. А дорога у этой горы разветвлялась: одна дорога рассекала гору посредине, а другая шла на вершину ее. И братья пошли по дороге, которая вела наверх, и шли по ней пять дней, но не видели ей конца, и их охватила слабость от утомления, так как они не были приучены ходить по горам или в другом месте. И когда они потеряли надежду достичь конца этой горы, братья вернулись и пошли по дороге, которая проходила посреди горы...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать шестая ночь Когда же настала двести двадцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда аль-Амджад и аль-Асад, дети Камараз-Заман вернулись с дороги, шедшей по горе вверх, на ту дорогу, что проходила посреди горы, они шли по ней весь этот день, до ночи. И аль-Асад устал от долгой ходьбы и сказал своему брату: «О брат мой, я не могу больше идти, так как очень слаб», — и аль-Амджад ответил: «О брат мой, укрепи свою душу: быть может, Аллах нам облегчит». И они прошли некоторое время ночью, и мрак сгустился над ними, и аль-Асад почувствовал сильную усталость, сильнее которой не бывает, и сказал: «О брат мой, я устал и утомился от ходьбы», — и он бросился на землю и заплакал. И брат его аль-Амджад понес его и то шел, неся своего брата, то садился отдыхать, пока не наступило утро. И тогда он поднялся с ним на гору, и они увидели там ручей текущей воды, а подле него гранатовое дерево и михраб, и не верилось им, что они это видят. А потом они сели у этого ручья, напились из него воды и поели гранатов с того дерева и спали в этом месте, пока не взошло солнце. Тогда они сели и умылись в ручье и поели тех гранатов, что росли на дереве, и проспали до вечера, и хотели идти, но аль-Асад не мог идти, и у него распухли ноги. И братья пробыли в этом месте три дня, пока не отдохнули, а затем они шли по горе в течение дней и ночей, идя по вершине горы, и погибали, томясь жаждой. Но, наконец, показался вдали город, и они обрадовались и продолжали идти, пока не достигли города, а приблизившись к нему, они возблагодарили Аллаха великого, и аль-Амджад сказал аль-Асаду: «О брат мой, сядь здесь, а я пойду и отправлюсь в город и посмотрю, что это за город и кому он принадлежит и где мы находимся на обширной земле Аллаха. Мы узнаем, через какие мы прошли страны, пересекая эту гору: ведь если бы мы шли вокруг ее подножия, мы бы не достигли этого города в целый год. Хвала же Аллаху за благополучие». — «О брат мой, — сказал аль-Асад, — никто не спустится и не войдет в этот город, кроме меня. Я выкуп за тебя, и, если ты меня оставишь и сейчас спустишься и скроешься от меня, я буду делать тысячу предположений и меня затопят мысли о тебе. Я не могу вынести, чтобы ты от меня удалился». И аль Амджад сказал ему: «Иди и не задерживайся!» И аль-Асад спустился с горы, взяв с собой денег, и оставил брата ожидать его. И он пошел и шел под горой, не переставая, пока не вошел в город и не прошел по его переулкам. И по дороге его встретил один человек — глубокий старец, далеко зашедший в годах, и борода спускалась ему на грудь и была разделена на две части, а в руках у старика был посох, и одет был старик в роскошную одежду, а на голове у него был большой красный тюрбан. И, увидев этого старика, аль-Асад подивился его одеянию и облику и, подойдя к нему, приветствовал его и спросил: «Где дорога на рынок, о господин мой?» — и когда старик услыхал его слова, он улыбнулся ему в лицо и сказал: «О дитя мое, ты как будто чужеземец?» — «Да, я чужеземец», — ответил ему аль-Асад...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать седьмая ночь Когда же настала двести двадцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старик, встретивший аль-Асада, улыбнулся ему в лицо и сказал: «О дитя мое, ты как будто чужеземец?» — и аль-Асад отвечал ему «Да, я чужеземец». — «О дитя мое, — сказал старик, — ты возвеселил наши земли и заставил тосковать земли твоих родных. Чего же ты хочешь на рынке?» — «О дядюшка, — ответил аль-Асад, — у меня есть брат, которого я оставил на горе. Мы идем из далеких стран, и путешествию нашему уже три месяца, и когда мы подошли к этому городу, я оставил моего старшего брага на горе и пришел сюда купить еды и еще кое-чего и вернуться к брату, чтобы мы могли этим питаться». И старик сказал ему: «О дитя мое, радуйся полному благополучию и узнай, что я устроил пир и у меня много гостей и я собрал для пира самые лучшие и прекрасные кушанья, которых желают души. Не хочешь ли ты отправиться со мною в мое жилище? Я дам тебе то, что ты хочешь, и не возьму от тебя ничего и никакой платы и расскажу тебе о положении в этом городе. Хвала Аллаху, о дитя мое, что я нашел тебя и никто тебя не нашел, кроме меня». — «Совершай то, чего ты достоин, и поспеши, так как мой брат меня ожидает и его ум целиком со мной», — ответил аль-Асад. И старик взял его за руку и повернул с ним в узкий переулок. И он стал улыбаться в лицо аль-Асаду и говорил ему: «Слава Аллаху, который спас тебя от жителей этого города!» — и до тех пор шел с ним, пока не вошел в просторный дом, где был зал. И вдруг посреди нею оказалось сорок стариков, далеко зашедших в годах, которые сидели все вместе, усевшись кружком, и посреди горел огонь, и старики сидели вокруг огня и поклонялись ему, прославляя его. И когда аль Асад увидел это, он оторопел и волосы на его теле поднялись, и не знал он, каково их дело, а старик закричал этим людям: «О старцы огня, сколь благословен Этот день!» Потом он крикнул: «Эй, Гадбан!» — и к нему вышел черный раб высокого роста, ужасный видом, с хмурым лицом и плоским носом. И старик сделал рабу знак, и тот повернул аль-Асада к себе спиною и крепко связал его, а после этого старик сказал рабу: «Спустись с ним в ту комнату, которая под землею, и оставь его там, и скажи такой-то невольнице, чтобы она его мучила и ночью и днем». И раб взял аль-Асада и, отведя его в ту комнату, отдал его невольнице, и та стала его мучить и давала ему есть одну лепешку рано утром и одну лепешку вечером, а пить — кувшин соленой воды в обед и такой же вечером. А старики сказали друг другу: «Когда придет время праздника огня, мы зарежем его на горе и принесем его в жертву огню». Однажды невольница спустилась к нему и стала его больно бить, пока кровь не потекла из его боков и он не потерял сознанье, а потом она поставила у него в головах лепешку и кувшин соленой воды и ушла и оставила его. И аль Асад очнулся в полночь и нашел себя связанным и побитым, и побои причиняли ему боль. И он горько заплакал и вспомнил свое прежнее величие, и счастье, и власть, и господство, и разлуку с отцом и со своей былой властью...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать восьмая ночь Когда же настала двести двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Асад увидел себя связанным и побитым, и причиняли ему боль. И он вспомнил свое прежнее величие, и счастье, и славу, и господство и заплакал и произнес, испуская вздохи, такие стихи: «Постой у следов жилья и там расспроси о нас — Не думай, что мы в жилье, как прежде, находимся Теперь разлучитель рок заставил расстаться нас, И души завистников о нас не злорадствуют. Теперь меня мучает бичами презренная, Что сердце свое ко мне враждою наполнила. Но, может быть, нас Аллах с тобою сведет опять И карой примерною врагов оттолкнет от нас». И, окончив свои стихи, аль-Асад протянул руку и нашел у себя в головах лепешку и кувшин соленой воды. Он поел немного, чтобы заполнить пустоту и удержать в себе дух, и выпил немного воды и до самого утра бодрствовал из-за множества клопов и вшей. А когда наступило утро, невольница спустилась к нему и переменила на нем одежду, которая была залита кровью и прилипла к его коже, так что кожа его слезла вместе с рубахой. И аль-Асад закричал и заохал и воскликнул: «О владыка, если это угодно тебе, то прибавь мне еще! О господи, ты не пренебрежешь тем, кто жесток со мной, — возьми же с него за меня должное». И затем он испустил вздохи и произнес такие стихи: «К твоему суду терпелив я буду, о бог и рок, Буду стоек я, коль угодно это, господь, тебе. Я вытерплю, владыка мой, что суждено, Я вытерплю, хоть ввергнут буду в огонь гада, И враждебны были жестокие и злы ко мне, Но, быть может, я получу взамен блага многие. Не можешь ты, о владыка мой, пренебречь дурным, У тебя ищу я прибежища, о господь судьбы!» И слова другого: «К делам ты всем повернись спиной, И дела свои ты вручи судьбе. Как много дел, гневящих нас, Приятны нам впоследствии. Часто тесное расширяется, А просторный мир утесняется. Что хочет, то и творит Аллах, Не будь же ты ослушником. Будь благу рад ты скорому — Забудешь все минувшее». А когда он окончил свои стихи, невольница стала бить его, пока он не потерял сознания, и бросила ему лепешку и оставила кувшин соленой воды и ушла от него. И остался он одиноким, покинутым и печальным, и кровь текла из его боков, и он был заковал в железо и далек от любимых. И, заплакав, он вспомнил своего брата и прежнее величие...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести двадцать девятая ночь Когда же настала двести двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альАсад вспомнил своего брата и прежнее свое обличие и принялся стонать и жаловаться, и охать и плакать, и, проливая слезы, произнес такие стихи: «Дай срок, судьба! Надолго ль зла и враждебна ты И доколе близких приводишь ты и уводишь вновь? Не пришла ль пора тебе сжалиться над разлученным И смягчиться, рок, хоть душа, как камень, крепка твоя? Огорчила ты мной любимого, тем обрадовав Всех врагов моих, когда беды мне причинила ты, И душа врагов исцелилась, как увидели, Что в чужой стране я охвачен страстью, один совсем. И мало им постигших меня горестей, Отдаления от возлюбленных и очей больных, Сверх того постигла тюрьма меня, где так тесно мне, Где нет друга мне, кроме тех, кто в руки впивается, И слез моих, что текут как дождь из облака, И любовной жажды, огнем горящей, негаснущим. И тоски, и страсти, и мыслей вечных о прошлых днях, И стенания и печальных вздохов и горестных. Я борюсь с тоской и печалями изводящими И терзаюсь страстью, сажающей, поднимающей. Не встретил я милосердого и мягкого, Кто бы сжалился и привел ко мне непослушного. Найдется ль друг мне верный, меня любящий, Чтоб недугами и бессонницей был бы тронут он? Я бы сетовал на страдания и печаль ему, Л глаза мои вечно бодрствуют и не знают сна. И продлилась ночь с ее пытками, и, поистине, На огне заботы я жарюсь ведь пламенеющей. Клопы и блохи кровь мою всю выпили, Как пьют вино из рук гибкого, чьи ярки уста. А плоть моя, что покрыта вшами, напомнит вам Деньги сироты в руках судей неправедных. И в могиле я, шириной в три локтя, живу теперь, То мне кровь пускают, то цепью тяжкой закован я, И вино мне — слезы, а цепь моя мне музыка, На закуску — мысли, а ложе мне — огорчения». А окончив свое стихотворение, нанизанное и рассыпанное, он стал стонать и сетовать и вспомнил, каково было ему прежде и как постигла его разлука с братом. И вот то, что было с ним. Что же касается его брата аль-Амджада, то он прождал своего брата аль-Асада до полудня, но тот не вернулся к нему, и тогда сердце аль-Амджада затрепетало, и усилилась у него боль от разлуки, и он пролил обильные слезы...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до двухсот тридцати Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Амджад прождал своего брата аль-Асада до полудня, но тот не вернулся к нему, и сердце аль-Амджада затрепетало, и усилилась боль от разлуки, и он пролил обильные слезы и стал плакать и кричать: «Увы, мой братец, увы, мой товарищ! О горе мне! Как я страшился разлуки!» Потом он спустился с горы (а слезы текли у него по щекам) и вошел в город, и шел по городу, пока не достиг рынка. И он спросил людей, как называется этот город и кто его обитатели, и ему сказали: «Этот город называется Город магов, и жители его поклоняются огню вместо всесильного владыки». А потом аль-Амджад спросил про Эбеповый город, и ему сказали: «От него до нас расстояние по суше — год, а по морю — шесть месяцев, и царя его зовут Арманус, и теперь он сделался тестем одного султана и поставил его на свое место, а того царя зовут Камар-азЗаман, и он справедлив, милостив и щедр, и честен». Когда аль-Амджад услышал упоминание о своем отце, он стал плакать, стонать и жаловаться и не знал, куда ему направиться. Он купил себе кое-чего поесть и зашел в одно место, чтобы там укрыться, а затем сел и хотел поесть, но, вспомнив своего брата, заплакал и поел через силу, лишь столько, чтобы удержать в теле дух. Затем он пошел бродить по городу, чтобы узнать, что случилось с его братом, и увидал одного человека, мусульманина, портного в лавке. И он сел возле портного и рассказал ему свою историю, и портной сказал: «Если он попал в руки кому-нибудь из магов, ты его вряд ли увидишь. Может быть, Аллах сведет тебя с ним. Не хочешь ли, о брат мой, поселиться у меня?» — спросил он его потом. И аль-Амджад сказал: «Хорошо!» — и портной обрадовался этому. И аль-Амджад провел у портного несколько дней, и тот развлекал его и призывал к стойкости и учил его шить, пока юноша не сделался искусным. Однажды аль-Амджад вышел на берег моря и вымыл свою одежду и, сходив в баню, надел чистое платье, а потом он вышел из бани и пошел гулять по городу. И он встретил по дороге женщину, красивую и прелестную, стройную и соразмерную, на редкость прекрасную, которой нет подобия по красоте. И, увидав аль-Амджада, женщина подняла с лица покрывало и сделала ему знак бровями и глазами, бросая на него влюбленные взоры, и произнесла такие стихи: «Потупил я взор, увидев, что ты подходишь, Как будто бы ты глаз солнца с небес, о стройный! Поистине, ты прекраснее всех представших, Вчера был хорош, сегодня еще ты лучше. И если б красу на пять разделить, то взял бы Иосиф себе лишь часть, да и ту не полной». И когда аль-Амджад услышал речи женщины, его сердце возвеселилось из-за нее, и члены его устремились к ней, и руки страстей стали играть с ним, и он произнес, указывая на нее, такие стихи: «Перед розой щек, в защиту ей, терновый шип, Так кто ж душе внушит своей сорвать его? Не протягивай к ней руки своей, — надолго ведь Разгорятся войны за то, что оком взглянули мы. Скажи же той, кто, обида нас, соблазнила нас: «Будь ты праведной, ты б сильней еще соблазнила нас», Закрывая лик, ты сбиваешь нас лишь сильней с пути, И считаю я, что с красой такой лучше лик открыть. Ее лик, как солнце, не даст тебе на себя взирать; Лишь одетое тонким облаком, оно явится. Исхудавшие охраняются худобой своей, Так спросите же охранявших стан, чего ищем мы. Коль хотят они истребить меня, перестанут пусть Быть врагами нам и оставят нас с этой женщиной. Не сразить им нас, если выступят против нас они, Как разят глаза девы с родинкой, коль пойдут на нас», Услышав от аль-Амджада это стихотворение, женщина испустила глубокие вздохи и произнесла, указывая на него, такие стихи: «Стезею расставанья ты пошел, а не я пошла; Любовь подари ты мне — пришла пора верности, О ты, что жемчужиной чела как заря блестишь И ночь посылаешь нам с кудрей на висках твоих! Ты образу идола заставил молиться нас, Смутив им: уже давно ты смуту зажег во мне. Не диво, что жар любви сжег сердце мое теперь — Огня лишь достоин тот, кто идолам молится, Без денег подобных мне и даром ты продаешь, Ух если продашь меня, так цену мою возьми», И когда аль-Амджад услышал от нее такие слова, он спросил ее: «Ты ли придешь ко мне, или я приду к тебе?» — и женщина склонила от стыда голову к земле и прочитала слова его: «Велик он! Мужчины да содержат женщин на то, в чем Аллах дал им преимущество друг перед другом». И аль-Амджад понял ее намек...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать первая ночь Когда же настала двести тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альАмджад понял намек женщины и узнал, что она хочет пойти с ним туда, куда он пойдет, и решил подыскать для женщины место, но ему было стыдно идти с ней к портному, своему хозяину. И он пошел впереди, а она — сзади, и он ходил с нею из переулка в переулок и из одного места в другое, пока женщина не устала и не спросила: «О господин, где твой дом?» — «Впереди, — отвечал аль-Амджад, — до него осталось немного». И он свернул с нею в красивый переулок и прошел (а женщина позади него) до конца переулка, и оказалось, что он не сквозной. «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» — воскликнул альАмджад, а затем он повел глазами вокруг себя и увидел в конце переулка большие ворота с двумя скамьями, но только ворота были заперты. И аль-Амджад сел на одну из скамей, и женщина села на другую и спросила: «О господин мой, чего ты дожидаешься?» — и аль-Амджад надолго склонил голову к земле, а затем поднял голову и сказал: «Я жду моего невольника: ключ у него, и я сказал ему: «Приготовь нам еду и питье и цветов к вину, когда я выйду из бани». И он подумал про себя: «Может быть, ей не захочется долго ждать, и она уйдет своей дорогой и оставит меня в этом месте, и я тоже уйду своей дорогой». А когда время показалось женщине долгим, она сказала: «О господин, твой невольник заставил нас ждать, сидя в переулке», — и подошла к дверному засову с камнем. «Не торопись, подожди, пока придет невольник!» — сказал ей аль-Амджад, но она не стала слушать его слов и, ударив камнем по засову, разбила его пополам — и ворота распахнулись. «И как это тебе пришло в голову это сделать?» — спросил ее аль-Амджад, а она воскликнула: «Ой, ой господин мой, а что же случилось? Не твой ли это дом и не твое ли жилище?» — «Да, — отвечал аль-Амджад, — но не нужно было ломать засов». И потом женщина вошла в дом, а аль-Амджад остался, растерянный, так как он боялся хозяев дома, и не знал, что делать. «Почему ты не входишь, о свет моего глаза и последний вздох моего сердца?» — спросила его женщина, и аль-Амджад ответил: «Слушаю и повинуюсь, но только невольник задержался, и я не знаю, сделал ли он что-нибудь из того, что я ему приказал, или нет». И он вошел с женщиной в дом, в величайшем страхе перед хозяевами жилища. А войдя в дом, он увидел прекрасную комнату с четырьмя портиками, расположенными друг против друга. И в комнате были чуланчики и скамейки, устланные коврами из шелка и парчи, а посреди нее был драгоценный водоем, по краям которого были расставлены подносы, украшенные камнями и драгоценностями и наполненные плодами и цветами, а рядом с подносами были сосуды для питья, и, кроме того, там был подсвечник со вставленной в него свечой. И все помещение было полно дорогими материями, и там были сундуки и кресла, и на каждом кресле был узел, а на узле мешок полный дирхемов, золота и динаров, и дом свидетельство вал о благосостоянии его владельца, так как пол в нем был выстлан мрамором. И когда аль-Амджад увидел это, он пришел в замешательство и воскликнул про себя: «Пропала моя душа! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» А что до женщины, то, увидев это помещение, она обрадовалась сильной радостью, больше которой не бывает, и сказала: «Клянусь Аллахом, о господин мой, твой невольник ничего не упустил: он вымел комнату, сварил кушанье и приготовил плоды, и я пришла в самое лучшее время». Но аль-Амджад не обратил на нее внимания, так как его сердце было отвлечено страхом перед хозяевами дома. И женщина сказала ему: «Ой, господин мой, сердце мое, чего ты так стоишь?» — а затем она испустила крик и дала аль-Амджаду поцелуй, щелкнувший, как разбиваемый орех, и сказала: «О господин мой, если ты условился с другой, то я выпрямлю спину и буду ей служить». И аль-Амджад засмеялся, хотя сердце его было полно гнева, а затем он вошел и сел, отдуваясь и думая про себя: «О злое убийство, что ждет меня, когда придет хозяин дома!» И женщина села с ним рядом и стала играть и смеяться, и аль-Амджад был озабочен и нахмурен и строил насчет себя тысячу расчетов, думая: «Хозяин дома обязательно придет, и что я ему скажу? Он обязательно убьет меня, без сомнения, и моя душа пропадет». А женщина поднялась и, засучив рукава, взяла столик и накрыла его скатертью и уставила кушаньями и стала есть и сказала аль-Амджаду: «Ешь, о господин мой!» И аль-Амджад подошел, чтобы поесть, но еда не была ему приятна, и он поглядывал в сторону двери, пока женщина не поела досыта. И она убрала столик и, подав блюдо с плодами, принялась закусывать, а затем подала напитки и, открыв кувшин, наполнила кубок и протянула его альАмджаду. И аль-Амджад взял кубок, говоря про себя: «Увы, увы мне, когда хозяин этого дома придет и увидит меня!» И глаза его были устремлены в сторону входа, и кубок был у него в руке, и когда он так сидел, вдруг пришел хозяин дома. А это был мамлюк253, один из вельмож в городе, — он был конюшим у паря, — и эта комната была приготовлена им для удовольствия, чтобы его грудь там расправлялась и он мог бы уединяться в ней с кем хотел. А в этот день он послал к одному из своих возлюбленных, чтобы тот пришел к нему, и приготовил для него это помещение. И звали этого мамлюка Бахадур, и был он щедр на руку, раздавал милостыню и оказывал благодеяния. И когда он подошел близко...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать вторая ночь Когда же настала двести тридцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Бахадур, хозяин дома, конюший, подошел к воротам дома и увидел, что ворота открыты, он стал входить понемногу-понемногу и, вытянув голову, посмотрел и увидел аль-Амджада и женщину, и перед ними блюдо с плодами и кувшины, я аль-Амджад в ту минуту держал кубок, а глаза его были направлены к двери. И когда глаза аль-Амджада встретились с глазами хозяина дома, его лицо пожелтело, и у него Задрожали поджилки, а Бахадур, увидев, что он пожелтел и изменился в лице, сделал ему знак, приложив ко рту палец, что значило: «Молчи и подойди ко мне!» И аль-Амджад выпустил из руки кубок и поднялся, а женщина спросила его: «Куда?» — и он покачал головой и сделал ей знак, что идет отлить воду, а потом он вышел в проход, босой, и, увидав Бахадура, понял, что это хозяин дома. И он поспешил к нему и поцеловал ему руки и воскликнул: «Ради Аллаха, господин мой, прежде чем причинить мне вред, выслушай, что я скажу». И затем он рассказал ему свою историю, с начала до конца, и сообщил, почему он покинул свою землю и царство, и сказал, что он вошел в дом не по своей воле, но что эта женщина сломала засов и открыла ворота и совершила все эти поступки. И когда Бахадур услышал слова аль-Амджада и узнал о том, что с ним случилось и что он царский сын, он почувствовал к нему влечение и пожалел его и сказал: «Выслушай, о Амджад, мои слова и повинуйся мне, и тогда я ручаюсь за твою безопасность от того, чего ты боишься, а если ты меня не послушаешься, я убью тебя». — «Приказывай мне, что хочешь, я не ослушаюсь тебя никогда, так как я отпущенник твоего великодушия», — ответил ему аль-Амджад. И Бахадур сказал: «Войди сейчас в дом и садись на то место, где ты был, и успокойся, а я войду к тебе (а зовут меня Бахадур), и когда я войду к тебе, начни меня ругать и кричать на меня и скажи: «Почему ты задержался до этого времени?» — и не принимай от меня оправданий, но побей меня, а если ты меня пожалеешь, я лишу тебя жизни. Входи же и веселись, и все, что ты ни потребуешь, ты тотчас же найдешь перед собой готовым. Проведи эту ночь, как ты любишь, а завтра отправляйся своей дорогой; все это я делаю из уважения к тому, что ты на чужбине, ибо я люблю чужеземцев и обязан оказывать им почет». И аль-Амджад поцеловал Бахадуру руки и вошел, и лицо его облачилось в румянец и белизну, и, едва войдя, он сказал женщине: «О госпожа моя, ты развеселила мое обиталище, и это благословенная ночь». А женщина ответила: «Поистине, удивительно, что ты теперь проявил ко мне дружбу!» — «Клянусь Аллахом, о госпожа, — сказал аль-Амджад, — я думал, что мой невольник Бахадур взял у меня драгоценные ожерелья, каждое ожерелье ценою в десять тысяч динаров, а сейчас я вышел, раздумывая об Этом, и стал искать и нашел их на месте. Я не знаю, почему мой невольник задержался до сего времени, и обязательно нужно будет его наказать». И женщина успокоилась после слов аль-Амджада, и они стали играть, пить и веселиться, и наслаждались, пока не приблизился закат солнца. И тогда к ним вошел Бахадур (а он переменил на себе одежду и подпоясался и надел на ноги туфли, как обычно для невольников) и, поздоровавшись, поцеловал землю и заложил руки за спину, понурив голову, как тот, кто признает свою вину. И альАмджад взглянул на него гневным взором и сказал: «О сквернейший из невольников, почему ты опоздал?» — а Бахадур ответил: «О господин мой, я был занят стиркой платья и не знал, что ты здесь, так как мы сговорились с тобою встретиться вечером, а не днем». И аль-Амджад закричал на него и сказал: «Ты лжешь, о сквернейший из невольников, клянусь Аллахом, я обязательно тебя побью!» И он поднялся и, разложив Бахадура на полу, взял палку и стал осторожно бить его, но тут женщина встала, вырвала палку из его рук и принялась жестоко бить Бахадура, так что тому стало больно от побоев и у него потекли слезы. И он начал звать на помощь, скрипя зубами, а аль-Амджад кричал женщине: «Не надо!» — но та говорила: «Дай мне утолить мой гнев на него!» Потом альАмджад выхватил палку из рук женщины и оттолкнул ее, а Бахадур поднялся, утер с лица слезы и почтительно простоял некоторое время перед ними обоими, а затем он вытер в комнате пол и зажег свечи. И всякий раз, как Бахадур входил или выходил, женщина принималась ругать и проклинать его, а аль-Амджад сердился на нее и говорил: «Заклинаю тебя Аллахом великим, оставь моего невольника — он к этому не приучен». И они все время пили и ели, а Бахадур им прислуживал до полуночи, пока не устал от службы и побоев. И он заснул посреди комнаты и стал храпеть и хрипеть, а женщина напилась пьяная и сказала аль-Амджаду: «Встань, возьми этот меч, что висит там, и отруби голову твоему невольнику, а если ты этого не сделаешь, я устрою так, что погибнет твоя душа». — «И что это тебе вздумалось убивать моего невольника?» — спросил аль-Амджад, и женщина воскликнула: «Удовольствие не будет полным, если я не убью его, и если ты не встанешь, встану я и убью его». — «Заклинаю тебя Аллахом, не делай этого», — сказал аль-Амджад, но женщина воскликнула: «Этого не миновать!» И, взяв меч, она обнажила его и собралась было убить Бахадура. И аль-Амджад сказал про себя: «Этот человек сделал нам добро и защитил нас и был с нами милостив и сделал себя моим невольником; как же мы воздадим ему убийством? Не бывать этому никогда!» — «Если ты считаешь, что смерть моего невольника неизбежна, то я имею больше права убить его, чем ты», — сказал он женщине, а затем он взял меч у нее из рук и, подняв меч, ударил женщину по шее и отмахнул ей голову от тела. И голова ее упала на хозяина дома, и тот проснулся и сел и открыл глаза и увидел, что аль-Амджад стоит и меч в его руке окрашен кровью. Потом он взглянул на девушку и, увидев, что она убита, спросил про нее аль-Амджада, и тот повторил ему ее историю и сказал: «Она отвергла все, кроме твоего убийства, и вот воздаяние ей». И Бахадур поднялся и поцеловал аль-Амджада в голову и сказал: «О господин, что, если бы ты простил ее! Теперь остается только одно: сейчас же вынести ее, пока не пришло утро». И Бахадур подпоясался и, взяв труп женщины, завернул в халат, положил в корзину и понес. «Ты чужеземец и никого не знаешь, — сказал он аль-Амджаду, — сиди же на месте и жди меня до зари. Если я вернусь, то непременно сделаю тебе много добра и постараюсь выяснить, что случилось с твоим братом, а если солнце взойдет и я не вернусь к тебе, то знай, что со мною кончено. Мир тебе, и этот дом тогда твой, и тебе принадлежит все, какое есть в нем имущество и материи». Потом Бахадур понес корзину и вышел из дома. Он прошел с корзиной по рынкам и направился с нею по дороге к соленому морю, чтобы бросить ее туда, и, подойдя уже близко к морю, он обернулся и увидел, что вали стражники окружили его. И, узнав Бахадура, они удивились, а открыв корзину, увидели в ней убитую, и тогда они схватили Бахадура и всю ночь продержали его в железных цепях, до утра. А потом они отвели его к царю, вместе с корзиной, которая была все в том же виде, и осведомили его, в чем дело, и, увидав это, царь очень рассердился и воскликнул: «Горе тебе, ты постоянно так делаешь, — убиваешь людей и кидаешь их в море и забираешь все их имущество. Сколько ты уже совершил убийств раньше этого!» И Бахадур опустил голову...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать третья ночь Когда же настала двести тридцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Бахадур опустил голову перед царем, и царь закричал на него и спросил: «Горе тебе, кто убил эту женщину?» — «О господин мой, — отвечал Бахадур, — я убил ее, и нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И царь рассердился на него и велел его повесить, и палач увел его, так как царь приказал ему это, и вали пошел вместе с глашатаем, который кричал в переулках города, чтобы выходили смотреть на Бахадура, царского конюшего, и его водили по переулкам и рынкам. Вот что было с Бахадуром. Что же касается аль-Амджада, то, когда наступил день и поднялось солнце, а Бахадур не вернулся к нему, он воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Посмотреть бы, что с ним сделалось и что случилось» И когда он так размышлял, вдруг закричал глашатай, чтобы выходили смотреть на Бахадура (а его вешали среди дня), и, услышав Это, аль Амджад заплакал и воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Он захотел погубить себя без вины, из-за меня, а ведь это я убил ее. Клянусь Аллахом, не бывать этому никогда» И он вышел из дома и запер его и шел по городу, пока не пришел к Бахадуру. И тогда он остановился перед вали и сказал ему. «О господин, не убивай Бахадура, — он невинен. Клянусь Аллахом, никто не убивал ее, кроме меня» И, услышав его слова, вали взял его вместе с Бахадуром и отвел обоих к царю и осведомил его о том, что он слышал от аль Амджада. Царь посмотрел на аль Амджада и спросил его: «Это ты убил женщину?» И аль Амджад ответил «Да!» — а царь сказал ему. «Расскажи мне, по какой причине ты убил ее, и говори правду». — «О царь, — сказал аль-Амджад, — со мной случилась удивительная история и диковинное дело, и будь оно написано иглами в уголках глаз, оно было бы назиданием для поучающихся». А затем он рассказал царю свою историю и поведал ему, что случилось с ним и с его братом, от начала до конца. И царь пришел от этого в крайнее изумление и сказал ему: «Знай, я понял, что тебя можно простить. Не хочешь ли ты, о юноша, быть у меня везирем?» И аль-Амджад отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — и царь наградил его дорогими одеждами и подарил ему красивый дом и слуг и челядь и пожаловал ему все, в чем он нуждался, и назначил ему выдачи и жалованье, и велел ему расследовать, что с его братом аль-Асадом. И аль-Амджад сел на место везиря и творил справедливый суд, и назначал, и отставлял, и давал, и отбирал, и он послал по улицам города глашатая, чтобы тот кричал о его брате аль Асаде, и глашатай несколько дней кричал на площадях и рынках, но не услышал вести об аль-Асаде и не напал на его след. Вот что было с аль-Амджадом. Что же касается аль-Асада, то маги все время пытали его, ночью и днем, вечером и утром, в течение целого года, пока не приблизился праздник магов. И тогда маг Бахрам собрался в путешествие и снарядил корабль...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать четвертая ночь Когда же настала двести тридцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда маг Бахрам снарядил корабль для путешествия, он взял аль-Асада, положил его в сундук и запер его в нем и понес его на корабль. А в ту» минуту, когда Бахрам переносил сундук, в котором был аль-Асад, аль-Амджад, по предопределенной судьбе, стоял и смотрел на море. И он увидел вещи, которые переносили на корабль, и душа его затрепетала, и он велел своим слугам подать ему коня и выехал с толпою своих людей и отправился к морю. И он остановился перед кораблем мага и велел тем, кто был с ним, взойти на корабль и обыскать его, и его люди взошли на корабль и обыскали его целиком, но ничего не нашли на нем. И они пришли и осведомили об Этом аль-Амджада, и тот сел на коня и повернул назад, направляясь домой, и когда он прибыл в свое жилище и вошел во дворец, его сердце сжалось. И он окинул дом глазами и увидал там две строки, написанные на стене, и это было такое двустишие: Любимые, коль скрылись вы из глаз моих, То из сердца вы и души моей не скроетесь. Но оставили за собой меня вы измученным, И, у глаз моих отнявши сон, заснули вы. И, прочитав эти стихи, аль-Амджад вспомнил своего брата и заплакал, и вот что было с ним. Что же касается Бахрама-мага, то, взойдя на корабль, он заорал и закричал на матросов, чтобы поскорее распускали паруса. И они распустили паруса и поехали и ехали непрерывно в течение дней и ночей. А через каждые два дня Бахрам вынимал из сундука аль-Асада и давал ему поесть немного пищи и выпить немного воды. И они приблизились к Горе огня, и тут на них подул ветер, и море взволновалось, и корабль сбился с пути, и они пошли не по своей дороге и переехали в другое море. Так они достигли города, построенного на берегу моря, и там была крепость с окнами, выходившими на море, а управляла этим городом женщина, которую звали царица Марджана. И капитан сказал Бахраму: «О господин, мы сбились с дороги, и нам обязательно нужно пристать к этому городу, чтобы отдохнуть, а после этого Аллах сделает, что хочет». И Бахрам отвечал: «Прекрасно то, что ты решил, и как ты решишь, так и сделай». — «Когда царица пришлет спросить о нас, каков будет наш ответ?» — спросил капитан, и Бахрам ответил: «У меня этот мусульманин, который с нами; мы оденем его в одежду невольников и выведем его вместе с нами, и когда царица увидит его, она подумает и спросит: «Это невольник?» — и я скажу ей: «Я продавец невольников и торгую ими. У меня было много невольников, и я продал их, и остался только Этот невольник». — «Это прекрасные речи», — отвечал капитан. И потом они подплыли к городу, спустили паруса и укрепили якоря, и корабль остановился, и вдруг царица Марджана выехала к ним со своим войском и остановилась подле корабля и крикнула капитана. И капитан поднялся к ней и поцеловал землю меж ее руками, а царица спросила его: «Что у тебя на этом корабле и кто есть с тобою?» — «О царица времени, — отвечал капитан, — со мною один торговец, который продает невольников», — и царица крикнула: «Ко мне его!» И вот Бахрам вышел к ней, а аль-Асад был с ним я шел сзади, в обличье невольника, и, подойдя к царице, Бахрам поцеловал землю и остановился перед ней. «Каково твое дело?» — спросила его царица, и он ответил: «Я торговец рабами». И царица взглянула на аль-Асада и подумала, что это невольник. «Как твое имя?» — спросила она его. И аль-Асада задушил плач, и он ответил: «Мое имя альАсад». И сердце царицы устремилось к юноше, и она спросила: «Умеешь ли ты писать?» — и аль-Асад ответил: «Да!» И тогда царица подала ему чернильницу, калам и бумагу и сказала: «Напиши что-нибудь, а я посмотрю», — и альАсад написал такие два стиха: «Что может придумать муж, раз вечно течет судьба Враждебно к нему во всем? — скажи, о смотрящий, Бросает она его в пучину, связав его, И молвит: «Смотри, смотри, в воде не промокни», И когда царица прочитала бумажку, она пожалела альАсада и сказала Бахраму: «Продай мне этого невольника», но тот отвечал: «О госпожа, мне невозможно его продать, так как я продал всех моих невольников и у меня остался только этот». Тогда царица Марджана воскликнула: «Его непременно надо у тебя взять, либо купить, либо отобрать как подарок!» — «Я его не продам и не подарю!» — сказал Бахрам. Но царица взяла аль-Асада за руку и увела его и поднялась с ним в крепость и послала сказать Бахраму: «Если ты не отчалишь сегодня ночью от нашего города, я возьму все твое достояние и разобью твой корабль». И когда это послание прибыло к Бахраму, он очень огорчился и воскликнул: «Поистине, это нехорошее путешествие!» Потом он поднялся и снарядился и взял всего, что ему было нужно, и стал ожидать, когда придет ночь, чтобы уехать, и сказал матросам: «Приготовьтесь и наполните бурдюки водой, и в конце ночи мы двинемся». Рассказ об аль-Амджаде и аль-Асаде И матросы стали делать свои дела, ожидая ночи, и ночь пришла, и вот что было с матросами. Что же касается царицы Марджаны, то она взяла аль-Асада и, приведя его в крепость, отворила окна, выходившие на море, и велела невольницам принести кушаний. И они принесли им кушаний, и оба поели, а затем царица велела подать вино...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать пятая ночь Когда же настала двести тридцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица Марджана велела невольницам подать вино, и они его подали, и царица стала пить вместе с альАсадом. И Аллах — велик он и славен! — закинул ей в сердце любовь к Аль-Асаду, и она принялась наполнять кубки и поить его, пока не исчез его разум. И аль-Асад поднялся, желая исполнить нужду, и вышел из комнаты и, увидав открытую дверь, прошел в нее и пошел дальше, и путь привел его к большому саду, где были всякие плоды и цветы. И аль-Асад сел под дерево и исполнил свою нужду, а потом он подошел к водоему, бывшему в саду, и опрокинулся навзничь (а одежда на нем была развязана), и его ударило воздухом, и он заснул, и пришла к нему ночь. Вот что было с аль-Асадом. Что же касается Бахрама, то, когда наступила ночь, он крикнул матросам на корабле: «Распускайте паруса и поедем!» — а матросы ответили: «Слушаем и повинуемся, но только подожди, пока мы наполним наши бурдюки, и тогда мы отчалим». И затем матросы вышли с бурдюками, чтобы их наполнить, и обошли вокруг крепости, но увидели только стены, окружающие сад. И они взобрались на стены и спустились в сад я пошли по следам чьих-то ног, ведшим к водоему, и, придя сюда, они увидали аль-Асада, опрокинувшегося навзничь. И матросы узнали его и обрадовались, и взяли юношу, наполнив сначала свои бурдюки, и соскочили со стены, поспешно принесли его к Бахраму и сказали: «Радуйся достижению желаемого и исцелению души. Твой барабан застучал, и твоя флейта засвистела: «Пленника, которого царица Марджана насильно отняла у тебя, мы нашли и принесли с собой254». И потом они бросили аль-Асада перед Бахрамом, и, когда Бахрам увидал юношу, его сердце улетело от радости, и его грудь расширилась и расправилась. И он наградил матросов и велел им поскорее распускать паруса, и они распустили паруса и поехали, направляясь к Горе огня, и ехали непрерывно до утра. Вот что было с ними. Что же касается царицы Марджаны, то, когда аль-Асад ушел от нее, она прождала его некоторое время, но он не возвращался. И она стала его искать, но не нашла и следа его. И тогда царица зажгла свечи и велела невольницам искать юношу, а потом она сама вышла и, увидав, что сад открыт, поняла, что альАсад вошел туда. И она пошла в сад и нашла возле водоема сандалию аль-Асада. После этого она обошла весь сад, разыскивая юношу, но ничего о нем не узнала. И царица искала его во всех углах сада до утра, а потом она спросила про корабль, и ей сказали, что он ушел в первую треть ночи. И царица поняла, что моряки взяли аль-Асада с собою, и разгневалась, и ей стало тяжело. И она велела тотчас же снарядить десять больших кораблей и приготовилась к войне и взошла на один из десяти кораблей, и с нею вместе сели на корабли невольники и невольницы, и воины были снаряжены и надели прекрасное оружие и военные доспехи. И распустили паруса, и царица сказала капитанам: «Если вы нагоните корабль того мага, у меня будут для вас почетные одежды и деньги, а если не нагоните, я перебью вас до последнего». И моряков охватил страх и великая надежда. И они проплыли на кораблях этот день, и эту ночь, и второй день, и третий день, а на четвертый день они завидели корабль Бахрама-мага, и день еще не закончился, как корабли окружили и обступили корабль мага. А Бахрам в это время вывел аль-Асада и принялся его бить и пытать, а аль-Асад призывал на помощь и в защиту, но не нашел среди людей ни помощника, ни защитника, и сильные побои причиняли ему боль. И когда маг пытал его, он вдруг бросил взгляд и увидел, что корабли обступили его корабль и окружили его, как белое в глазу окружает черное, и понял он, что несомненно погибнет. И Бахрам вздохнул и воскликнул: «Горе тебе, о Асад, — все это из-за твоей головы!» — а затем он взял его за руку и велел своим людям бросить его в море и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я непременно убью тебя раньше, чем умру!» И тогда аль-Асада подняли за ноги и за руки и бросили посреди моря. Но Аллах — велик он и славен! — пожелал его спасти и не дал окончиться его сроку, и допустил он, чтобы аль-Асад нырнул и вынырнул, и юноша до тех пор бил руками и ногами, пока Аллах не облегчил его участь и не пришел к нему на помощь. И аль-Асада ударила волна и унесла его далеко от корабля мага и прибила к берегу, и юноша вышел, не веря в свое спасение, а оказавшись на берегу, он снял с себя одежду и выжал ее и разостлал и сел голый, плача о том, что с ним сталось, и о случившихся с ним бедствиях: побоях, пленении и изгнании. И он произнес такое двустишие: «О боже, стойкость кончилась и хитрость: Стеснилась стойкость, и порвалась веревка! Кому же бедным жаловаться, кроме Владыки, о властителей властитель?» А окончив стихи, он поднялся и надел свою одежду, не зная, куда идти и куда направиться. И стал он питаться злаками земли и плодами деревьев, а пил воду из ручьев, и он шел ночью и днем, пока не приблизился к какому-то городу. И аль-Асад обрадовался и ускорил шаг, и когда он подошел к городу, его застиг вечер...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать шестая ночь Когда же настала двести тридцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда аль-Асад подошел к городу, его застиг вечер и ворота города были уже заперты. И по воле судьбы и рока случилось так, что это был тот город, где аль-Асад был в плену, а брат его альАмджад был там везирем у царя этого города. И, увидав, что город заперт, аль-Асад пошел по направлению к кладбищу, в сторону гробниц. Дойдя до кладбища, он увидел гробницу без дверей и вошел в нее и лег там, закрыв лицо полой. А Бахрам-маг, когда царица Марджана подплыла к нему на кораблях, разбил их своим коварством и колдовством и благополучно повернул к своему городу и в тот же час и минуту поплыл, радостный. И, плывя мимо кладбища, он сошел с корабля, по воле судьбы и рока, и прошелся среди могил, и увидел, что гробница, в которой лежал аль-Асад, открыта. И он удивился и воскликнул: «Обязательно загляну в эту гробницу!» — и заглянул туда и увидал рядом с гробницей аль-Асада, который спал, закрыв голову полой. И Бахрам посмотрел ему в лицо и узнал его и воскликнул: «Разве ты до сих пор жив?» И затем он взял его и унес к себе домой, а у него в доме был под землей подвал, приготовленный для того, чтобы пытать мусульман. И была у него дочка по имени Бустан. И Бахрам наложил аль-Асаду на ноги тяжелые оковы и посадил его в этот подвал, поручив своей дочери пытать его ночью и днем, пока он не умрет, а затем он больно побил юношу и запер его в подвале и отдал ключи своей дочери. И дочь его, Бустан, отперла подвал и спустилась туда, чтобы побить аль-Асада, и увидела она, что это юноша с изящными чертами, сладостный видом, с бровями, как лук, и черными зрачками, и любовь к нему запала ей в сердце, и она спросила юношу: «Как твое имя?» — «Мое имя аль-Асад», — ответил он, и Бустан воскликнула: «Да будешь ты счастлив, и да будут счастливы твои дни! Ты не Заслуживаешь пыток и побоев, и я знаю, что ты обижен». И она принялась развлекать его словами и расковала его цепи, а затем она стала расспрашивать его о вере ислама, и аль-Асад рассказал ей, что это вера истинная и прямая и что господин наш Мухаммед — творец блестящих чудес255 и явных знамений, а что огонь приносит вред, но не пользу. И он принялся рассказывать ей об исламе и его основах, и девушка подчинилась ему, и любовь к вере вошла ей в сердце, и Аллах великий пропитал ее душу любовью к аль-Асаду. И девушка произнесла оба исповедания и была причислена к людям счастья, и стала она кормить аль-Асада и поить его и разговаривала с ним, и они молились вместе. И девушка готовила ему отвары из куриц, пока он не окреп и не прошли его болезни и он не стал снова таким же здоровым, как был, и вот что случилось у него с дочерью Бахрама-мага. Однажды дочь Бахрама вышла от аль-Асада и встала у ворот и вдруг слышит, глашатай кричит: «Всякий, у кого находится красивый юноша такого-то и такого-то вида и кто объявит о нем, получит все деньги, какие потребует, а всякий, кто держит его у себя и отречется от этого, будет повешен на воротах своего дома и его имущество будет разграблено и кровь его прольется безнаказанно». А раньше аль-Асад рассказал Бустан, дочери Бахрама, обо всем, что с ним случилось, и, услышав слова глашатая, Бустан поняла, что аль-Асад и есть тот, кого ищут. И она вошла к нему и рассказала ему, в чем дело, и аль-Асад вышел и направился к дому везиря, и, увидев везиря, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, этот везирь — мой брат альАмджад!» И затем он вошел, и женщина вошла за ним во дворец, и, увидев своего брата аль-Амджада, аль-Асад бросился к нему, и туг аль-Амджад узнал своего брата и тоже бросился к нему, и они обнялись, и мамлюки окружили их, сойдя со своих коней, и аль-Асад с аль-Амджадом обеспамятели на некоторое время. А когда они очнулись от обморока, аль-Амджад взял аль-Асада и поднялся с ним к султану и рассказал ему историю своего брата, и султан велел разграбить дом Бахрама...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать седьмая ночь Когда же настала двести тридцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что султан приказал аль-Амджаду разграбить дом Бахрама и повесить его семью, и везирь послал для этого людей, которые отправились к дому Бахрама и разграбили его. И они привели его дочь к везирю, и тот проявил к ней уважение. И аль-Асад поведал своему брату обо всех пытках, которые ему пришлось вынести, и о том, какие милости оказала ему дочь Бахрама, и аль-Амджад проявил к ней еще большее уважение. Затем аль-Амджад рассказал аль-Асаду обо всем, что произошло у него с той женщиной и как он избавился от повешения и стал везирем, а после этого каждый из них принялся жаловаться другому на то, что испытал, расставшись с братом. И затем султан велел привести мага и приказал отрубить ему голову, и Бахрам спросил: «О величайший царь, твердо ли ты решил убить меня?» — «Да», — отвечал царь. И Бахрам сказал: «Подожди со мною немного, о царь!» — и после этого он склонил голову к земле, а затем поднял ее и произнес исповедание веры и принял ислам при содействии султана, и все обрадовались, что он принял ислам. Потом аль-Амджад и аль-Асад рассказали Бахраму обо всем, что с ними случилось, и тот изумился и воскликнул: «О господа мои, собирайтесь в путешествие, и я поеду с ваий». И братья обрадовались этому и тому, что Бахрам принял ислам, и заплакали сильным плачем. «О господа мои, — сказал им Бахрам, — не плачьте: в конце концов вы нашли друг друга и соединились, как соединились Нима и Нум». — «А что случилось с Нимой и Нум?» — спросили Бахрама. ПОВЕСТЬ О НИМЕ И НУМ Говорят, а Аллах лучше знает, — сказал Бахрам, — что был в городе Куфе256 один человек, из знатных его обитателей, которого звали ар-Раби ибн Хатим, и обладал он большими деньгами и жил привольно. И достался ему ребенок, которого он назвал Нимат-Аллах257. И вот в некий день был он на площадке работорговцев и вдруг увидел невольницу, выставленную для продажи, и на руках у нее была маленькая рабыня редкой красоты и прелести. И ар-Раби сделал знак работорговцу и спросил его: «За сколько идут эта невольница и ее дочь?» — и работорговец ответил: «За пятьдесят динаров!» — «Напиши условие, возьми деньги и отдай их ее владельцу», — сказал ар-Раби. И потом он отдал работорговцу цену девушки и дал ему плату за посредничество и, взяв невольницу и ее дочь, отправился с ними домой. И когда его жена, дочь его дяди, увидела невольницу, она спросила: «О сын дяди, что это за невольница?» — и ар-Раби ответил: «Я купил ее, желая иметь эту маленькую, что у нее на руках. Знай, когда она вырастет, не будет в землях арабов и неарабов ей подобной, и никого лучше ее». И дочь его дяди сказала: «Прекрасно то, что ты решил!» — а затем она спросила невольницу: «Как твое имя?» — «О госпожа, мое имя Тауфик», — отвечала невольница. «А как имя твоей дочери?» — спросила жена ар-Раби, и невольница отвечала: «Сад». И жена ар-Раби воскликнула: «Ты сказала правду! Ты счастлива, и счастлив тот, кто тебя купил!» «О сын моего дяди, как ты ее назовешь?» — спросила она потом. И ар-Раби ответил: «Как ты выберешь», — и тогда она сказала: «Назовем ее Нум258», — и ар-Раби воскликнул: «Прекрасно то, что ты придумала!» И маленькая Нум воспитывалась с Нимой, сыном арРаби, в одной колыбели, пока они не достигли возраста десяти лет. И каждый из них был красивее другого, и мальчик стал называть ее: сестрица, а она называла его: братец. А потом ар-Раби обратился к своему сыну Ниме, когда тот достиг этого возраста, и сказал ему: «О дитя мое, Нум тебе не сестра, наоборот, она твоя невольница, и я купил ее на твое имя, когда ты был в колыбели. Не зови же ее с этого дня своей сестрой». И Нима сказал своему отцу: «Если так, я женюсь на ней», — и затем он вышел к своей матери и осведомил ее об этом, и та сказала: «О дитя мое, она твоя невольница». И Нима ибн ар-Раби вошел к этой невольнице и полюбил ее, и над ними прошло несколько лет, и пребывали они в таком положении. И не было в Куфе девушки красивее Нум и приятнее и изящнее ее. Она выросла и читала Коран, изучила науки и узнала способы игры на инструментах, и сделалась искусной в пении и владении увеселяющими инструментами, так что превзошла всех людей своего века. И в один день из дней она сидела со своим мужем Нимой, сыном ар-Раби, в покоях питья, и, взяв лютню, натянула ее струны и развеселилась и, заведя напев, произнесла такое двустишие: «Когда ты — владыка мой, чьей милостью я живу, И меч мой, срубающий превратностей голову, — Не нужно ни Звида мне, ни Амра259 в защитники — Тебя лишь, когда тесны вдруг станут пути мои», И Нима пришел в великий восторг и сказал ей: «Ради моей жизни, о Нум, спой нам под бубен и музыкальные инструменты!» И она затянула напев и пропела такие стихи: «Поклянусь я тем, у кого в руках узда моя — Не послушаюсь я в любви к нему хулящих. И хулителей рассержу я всех, повинуясь вам, И расстанусь я с наслажденьями покоя. И вырою для страсти к вам посреди души Могилу я, и знать не будет сердце». И юноша воскликнул: «От Аллаха твой дар, о Нум!» И пока они пребывали в приятнейшей жизни, вдруг сказал аль-Хаджжадж260 во дворце наместничества: «Я обязательно должен ухитриться захватить эту невольницу, которую зовут Нум, и отослать ее к повелителю правоверных, Абд-аль-Мелику ибн Мервану, так как в его дворце не найдется никого, кто бы был ей подобен и пел лучше ее». И он позвал старуху надсмотрщицу и сказал ей: «Пойди в дом ар-Раби и повидайся с невольницей Нум и найди способ захватить ее, так как на лице земли не найдется ей подобной». И старуха вняла тому, что сказал альХаджжадж, и когда наступило утро, она надела свою шерстяную одежду и повесила себе на шею четки, где число зерен было тысячи, и взяла в руки посох и йеменский бурдюк...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать восьмая ночь Когда же настала двести тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха вняла тому, что сказал аль-Хаджжадж, и когда наступило утро, она надела свою шерстяную одежду и повесила себе на шею четки, где число зерен было тысячи, и, взяв в руки посох и йеменский бурдюк, пошла восклицая: «Слава Аллаху и хвала Аллаху! Нет бога, кроме Аллаха! Аллах велик! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И она все время славила Аллаха и молилась (а сердце ее было полно козней и хитростей), пока не достигла дома Нимы ибн ар-Раби ко времени полуденной молитвы. И она постучала в дверь, и привратник открыл ей и спросил ее: «Чего ты хочешь?» — и старуха ответила: «Я нищенка богомолица, и меня настигла полуденная молитва, и я хочу помолиться в этом благословенном месте». — «О старуха, — ответил привратник, — это дом Нимы ибн ар-Раби, а не собор и не мечеть». И старуха молвила: «Я знаю, что нет собора или мечети, подобного дому Пимы ибн ар-Раби; я надсмотрщица из дворца повелителя правоверных и ушла, чтобы молиться и странствовать». — «Я не дам тебе войти», — сказал привратник. Разговоры между ними умножились, и старуха вцепилась в привратника и воскликнула: «Помешают ли подобной мне войти в дом Нимы ибн ар-Раби, когда я захожу в дома эмиров и вельмож?» И вдруг вышел Нима и, услыхав их разговор, засмеялся и велел старухе войти за ним, и он вошел, а старуха вошла сзади, и Нима привел ее к Нум. И старуха приветствовала ее наилучшими приветствиями, а увидя Нум, она оторопела и изумилась ее чрезмерной красоте и сказала ей: «О госпожа, призываю на тебя защиту Аллаха, который сравнял тебя с твоим господином в отношении красоты и прелести». И затем старуха встала в михрабе и принялась кланяться, падать ниц и молиться, и прошел день, и пришла ночь с ее мраком, и тогда девушка сказала: «О матушка, дай отдых твоим ногам на часок», — а старуха ответила: «О госпожа, кто ищет жизни будущей, тот утомляет себя в здешней жизни, а кто не утомляет себя в здешней жизни, тому не достичь обиталища чистых в жизни будущей». Потом Нум подала старухе еду и сказала ей: «Поешь моего кушанья и помолись за меня о прощении и милости», а старуха сказала ей: «О госпожа, я пощусь, а что до тебя, то ты женщина, которой подобает есть, пить и радоваться, и Аллах простит тебя. Ведь сказал Аллах великий: «Кроме тех, кто раскается и совершит дело праведное». И девушка просидела со старухой, разговаривая, некоторое время, а потом Нум сказала Ниме: «О господин, упроси эту старуху остаться на время с нами. У нее на лице следы благочестия». — «Очисти ей место, куда бы она могла уходить для молитвы, и не давай никому входить к ней, — отвечал Нима. — Может быть, Аллах, славный и великий, поможет нам через ее благословение и не разлучит нас». И после этого старуха провела ночь, молясь и читая Коран до утра, а когда Аллах засветил утро, она пришла к Ниме и Нум и пожелала им доброго утра и сказала: «Поручаю вас Аллаху». — «Куда ты идешь, о матушка? — спросила ее Нум. — Мой господин приказал мне освободить для тебя помещение, где бы ты всегда могла поклоняться богу и молиться». — «Да сохранит его Аллах, и да продлит он свое благоволение к вам! — отвечала старуха. — Я хочу, чтобы вы наказали привратнику не мешать мне входить к вам; если захочет Аллах великий, я пойду странствовать по чистым местам и стану за вас молиться, после поклонения богу и молитвы, каждый день и каждый вечер». И потом старуха вышла из дома, а девушка Нум плакала о разлуке с нею, и не знала, по какой причине она к ней пришла. И старуха отправилась к аль-Хаджжаджу и пришла к нему, и тот спросил: «Что идет за тобою?» — а старуха сказала: «Я посмотрела на эту невольницу и увидела, что женщины не рожали в ее время никого лучше ее». И аль-Хаджжадж воскликнул: «Если ты сделаешь то, что я тебе приказал, тебе достанется от меня обильное благо». — «Я хочу от тебя полный месяц сроку», — сказала старуха, и аль-Хаджжадж отвечал: «Я даю тебе сроку месяц». Тогда старуха стала заходить в дом Нимы и его невольницы Нум...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести тридцать девятая ночь Когда же настала двести тридцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, старуха стала заходить в дом Нимы и Нум, и они оказывали ей все большее уважение. И старуха непрестанно, и вечером и утром, была у них, и все в доме говорили ей: «Добро пожаловать!» И наконец, в один из дней, старуха осталась с девушкой наедине и сказала ей: «О госпожа моя, клянусь Аллахом, когда я прибуду в пречистые места, я буду за тебя молиться, и мне хотелось бы, чтобы ты была со мной и повидала старцев, достигших единения с Аллахом, и они помолились бы за тебя о том, чего ты хочешь». И невольница Нум сказала ей: «Ради Аллаха, о матушка, возьми меня с собой», — тогда старуха ответила: «Попросись у твоей свекрови, матери Нимы». И девушка сказала своей свекрови: «О госпожа, попроси у моего господина, чтобы он пустил нас с тобою выйти в какой-нибудь день, вместе с моей матушкой-старушкой, чтобы помолиться и призвать Аллаха вместе с факирами в почитаемых местах». А когда пришел Нима и сел, старуха подошла к нему и стала целовать ему руки и просить его, но он не позволял ей этого и не дал своего согласия. И старуха благословила его и вышла из дома. Когда же настал следующий день, старуха пришла (а Нимы не было в доме) и, обратившись к невольнице Нум, сказала ей: «Мы молились за тебя вчера; поднимайся сейчас же — ты прогуляешься и вернешься прежде, чем придет твой господин». И девушка сказала своей свекрови: «Прошу тебя ради Аллаха, позволь мне выйти с этой праведной женщиной, я посмотрю на друзей Аллаха в почитаемых местах и скоро вернусь, прежде чем придет мой господин». — «Я боюсь, что узнает твой господин», — сказала мать Нимы, но старуха воскликнула: «Клянусь Аллахом, я не дам ей присесть на землю! Она будет смотреть, стоя на ногах, и не замешкается». И старуха увела девушку хитростью и привела ее во дворец аль-Хаджжаджа и осведомила его о приходе девушки, поместив ее сначала в комнату. И аль-Хаджжадж пришел и посмотрел на нее и увидал, что она прекраснее всех людей своего времени и что он не видывал ей подобной. И Нум, увидав аль-Хаджжаджа, закрыла от него лицо, а аль-Хаджжадж, не оставив ее, сейчас же позвал царедворца и, отрядив с ним пятьдесят всадников, велел ему взять девушку, посадить ее на быстрого верблюда, отправиться с ней в Дамаск и вручить ее повелителю правоверных Абд-аль-Мелику ибн Мервану. И он написал халифу письмо и сказал царедворцу: «Отдай ему это письмо, возьми ответ и поторопись вернуться ко мне». И царедворец поспешно взял девушку, посадил ее на верблюда и выехал, и отправился с нею, и девушка плакала от разлуки со своим господином. И они прибыли в Дамаск, и царедворец попросил разрешения войти к повелителю правоверных, и когда тот разрешил, царедворец вошел к нему и рассказал историю с невольницей, и халиф отвел ей комнату. А потом халиф вошел в свой харим, увидал свою жену и сказал ей: «Аль-Хаджжадж купил мне невольницу из дочерей вельмож Куфы за десять тысяч динаров и прислал мне это письмо, а вместе с письмом прибыла невольница». И жена халифа сказала ему...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до двухсот сорока Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот сорока, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царь рассказал своей жене историю невольницы, его жена сказала ему: «Да увеличит Аллах к тебе свою милость!» А потом сестра халифа Абд-аль-Мелика вошла к невольнице и, увидав ее, воскликнула: «Клянусь Аллахом, не будет обманут тот, в чьем жилище ты находишься, хотя бы цена за тебя была сто тысяч динаров!» И невольница Нум спросила ее: «О светлоликая, какого царя этот дворец и какой это город?» — и сестра халифа ответила: «Это город Дамаск, а этот дворец — дворец моего брата, повелителя правоверных, Абд-аль-Мелика ибн Мервана». «Ты как будто не знаешь этого?» — спросила она потом, и девушка ответила: «Клянусь Аллахом, госпожа, это было мне неведомо». — «А тот, кто продал тебя и получил за тебя деньги, не осведомил тебя о том, что тебя купил халиф?» — воскликнула сестра халифа, и девушка, услышав эти слова, стала лить слезы и заплакала, и сказала про себя: «Удалась против меня хитрость!» И потом она подумала: «Если я стану говорить, никто мне не поверит. Лучше я буду молчать и потерплю, зная, что помощь Аллаха близка». И она поникла головой от стыда, и щеки у нее покраснели от следов путешествия и солнца. И сестра халифа оставила ее на этот день, а на другой день она пришла с материей и ожерельями из драгоценных камней и одела девушку. И тогда повелитель правоверных вошел и сел с нею рядом, и сестра его сказала ему: «Посмотри на эту девушку, которой Аллах даровал совершенную красоту и прелесть». — «Сними с лица покрывало», — приказал халиф Нум, но она не сняла покрывала с лица, и халиф не увидал ее лица, а увидал только ее руки, и любовь к ней запала в его сердце. «Я войду к ней только через три дня, когда она с тобой подружится», — сказал он своей сестре и, поднявшись, вышел от девушки, и девушка принялась раздумывать о своем деле и вздыхать от разлуки со своим господином Нимой. А когда пришла ночь, девушка заболела горячкой и не стала ни есть, ни пить, и ее лицо и прелести изменились. И халифа осведомили об этом, и ему стало тяжко из-за девушки, и он направил к ней врачей и людей проницательных, но никто не знал, как ее лечить. Вот что было с нею. Что же касается ее господина, Нима, то он пришел домой и сел на постель и позвал: «Нум!» — но она ему не ответила. И он поспешно поднялся и позвал, но никто не вошел к нему, и все невольницы в доме попрятались, боясь ее господина. И Нима вышел к своей матери и увидал, что она сидит, положив щеку на руку, и спросил ее: «О матушка, где Нум?» — и мать его сказала: «О дитя мое, она с той, кому ее можно скорее доверить, чем мне: с той, старушкой праведницей. Она вышла с нею, чтобы посетить факиров, и вернется». — «И когда это был у нее такой обычай? — сказал Нима. — В какое время она ушла?» — «Она ушла утром», — отвечала мать Нимы. И Нима воскликнул: «Как ты ей это позволила?» — «Это старуха мне посоветовала», — сказала ему мать. И Нима вскричал: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И потом он вышел из дома, — а мир исчез для него, — и пришел к начальнику стражи и сказал ему: «Ты хитришь со мною и похищаешь мою невольницу из моего дома! Я непременно пожалуюсь на тебя повелителю правоверных». — «А кто ее увел?» — спросил начальник стражи. И Нима ответил: «Старуха такого-то и такого-то вида, и на ней шерстяная одежда, а в руках у нее четки, где число зерен тысячи». — «Укажи мне эту старуху, и я освобожу твою невольницу», — сказал начальник стражи. И Нима воскликнул: «Но кто же знает эту старуху?» — «Никто не знает скрытого, кроме Аллаха, велик он и славен», — отвечал начальник стражи, и он понял, что это хитрая старуха от альХаджжаджа. «Я требую мою невольницу только от тебя, и между мною и тобою будет аль-Хаджжадж», — сказал ему Нима, а начальник стражи ответил: «Иди к кому хочешь!» И Нима пошел во дворец аль-Хаджжаджа (а отец его был из числа вельмож Куфы), и когда он достиг его дома, привратник аль-Хаджжаджа вошел к аль-Хаджжаджу и осведомил его об этом деле. И когда Нима встал пред ним, аль-Хаджжадж спросил его: «Что с тобой?»Со мною было такое-то и такое-то дело», — отвечал Нима. А аль-Хаджжадж сказал: «Подайте сюда начальника охраны, и мы прикажем ему поискать старуху». Когда же начальник охраны явился пред лицо альХаджжаджа (а тот знал, что начальник охраны знает старуху), аль-Хаджжадж сказал ему: «Я хочу, чтобы ты поискал невольницу Нимы ибн ар-Раби». И начальник стражи ответил: «Не знает сокрытого никто, кроме великого Аллаха!» — «Ты непременно должен отрядить конных и поискать эту невольницу на дорогах и поглядеть в городах», — сказал аль-Хаджжадж...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок первая ночь Когда же настала двести сорок первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альХаджжадж сказал начальнику охраны: «Ты непременно должен отрядить конных и посмотреть в городах и высмотреть девушку на дорогах и поискать эту девушку», — а потом он обратился к Ниме и сказал: «Если твоя невольница не воротится, я дам тебе десять невольниц из моего дома и десять невольниц из дома начальника охраны. Иди искать невольницу», — сказал он начальнику охраны. И начальник охраны вышел, а Нима был озабочен и отчаялся в жизни. А он достиг возраста четырнадцати дет, и на щеках его не было растительности. И стал он плакать и рыдать и держался вдали от своего дома, и они с матерью не переставали плакать до самого утра. И отец Нимы обратился к нему и сказал: «О дитя мое, поистине аль-Хаджжадж устроил против девушки хитрость и захватил ее, но от одного часа до другого Аллах доставляет помощь». И заботы Нимы увеличились, и не знал он, что говорил; и не понимал, кто к нему входит; и оставался он больным три месяца, и его состояние изменилось, и отец его отчаялся в нем, а врачи пришли к Ниме и сказали: «Нет для него другого лекарства, кроме невольницы». И вот в один из дней его отец сидел, и услышал он про одного умелого врача, персиянина, которому люди приписывали большое искусство лечить и читать по звездам и гадать на песке. И ар-Раби призвал этого врача, а когда он явился, посадил его с собою рядом и оказал ему уважение и сказал: «Посмотри, в каком состоянии мой сын». — «Дай руку», — сказал врач Ниме. И тот подал руку, и врач пощупал ему пульс и посмотрел ему в лицо, и засмеялся и, обратившись к его отцу, сказал: «У твоего сына нет ничего, кроме недуга в сердце». «Ты прав, о врач, — ответил ар-Раби. — Посоветуйся о деле моего сына с твоим искусством, и расскажи мне все об его состоянии, ничего от меня не скрывая». И персиянин ответил: «Он привязался к одной девушке, а эта девушка в Басре или в Дамаске, и лекарство для твоего сына лишь в том, чтобы с нею встретиться». — «Если ты сведешь их, у меня будет чем тебя обрадовать, и ты проживешь всю жизнь с деньгами и в благоденствии», — сказал ар-Раби. И персиянин молвил: «Поистине, это дело близкое и нетрудное». А потом он обернулся к Ниме и сказал: «С тобою не будет беды, укрепи же свое сердце, успокой душу и прохлади глаза! Выложи из твоих денег четыре тысячи динаров», — сказал он ар-Раби. И тот вынул деньги и вручил их персиянину, а персиянин сказал ему: «Я хочу, чтобы твой сын поехал со мною в Дамаск, и если захочет Аллах великий, я не вернусь иначе, как с девушкой». А затем персиянин обернулся к юноше и спросил его: «Как тебя зовут?» — и юноша ответил: «Нима», — и тогда персиянин сказал: «О Нима, сядь и пребывай под охраной Аллаха великого: Аллах соединит тебя с твоей возлюбленной». И Нима сел прямо, а персиянин сказал ему: «Укрепи свое сердце. Мы выедем в этот же день. Ешь, пей и развлекайся, чтобы стать сильным для путешествия». А после Этого персиянин стал справлять свои дела и забрал все, что ему было нужно из редкостей, и он взял у отца Нимы десять тысяч динаров и взял у него коней и верблюдов и все прочее, что нужно для перевозки тяжестей в пути. А потом Нима простился со своим отцом и матерью и отправился с врачом в Халеб, но не напал там на след девушки. Затем они достигли Дамаска и прожили там три дня, после чего персиянин нанял лавку и уставил в ней полки тонким фарфором и крышками и украсил полки золотом и кусками дорогих материй. Он поставил перед собою сосуды и бутылки, в которых были разные масла и всякие лекарства, и вокруг бутылок он поставил кубки из хрусталя, а перед собою он положил доску и астролябию. И он оделся в платье врачей и лекарей и, поставив перед собою Ниму, одел его в рубаху и шелковый плащ, и обвязал ему стан шелковым полотенцем, вышитым золотом. И потом персиянин сказал Ниме: «О Нима, ты с сегодняшнего дня мой сын; не называй же меня иначе как отцом, а я буду называть тебя только сыном», — и Нима отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И жители Дамаска стали собираться перед лавкой персиянина, глядя на красоту Нимы и на красоту лавки и тех товаров, что были в ней. И персиянин разговаривал с Нимой по-персидски, а Нима тоже разговаривал с ним на этом языке, ибо он знал его, как обычно для детей вельмож. И этот персиянин сделался известен среди жителей Дамаска, и они стали описывать ему свои недуги, а он давал им лекарства. И ему приносили банки, наполненные мочой больных, и персиянин смотрел на нее и говорил: «Тот, кто налил мочу, которая в этой банке, болен такойто и такой-то болезнью», — а больной говорил: «Поистине, этот врач прав!» Так персиянин стал лечить людям их болезни, и жители Дамаска собирались у него, и весть о нем распространилась в городе и в домах вельмож. И вот в один из дней он сидит, и вдруг приближается к нему старуха верхом на осле, чепрак на котором был из парчи, украшенной драгоценными камнями. И старуха остановилась возле лавки персиянина и, привязав осла за уздечку, сделала персиянину знак и сказала: «Возьми меня за руку», — и персиянин взял старуху за руку, и она слезла с осла и спросила: «Это ты — персидский врач, прибывший из Ирака?» — «Да», — отвечал врач. И старуха сказала: «Знай, у меня есть дочь, и она больна». И старуха вынула банку и когда персиянин взглянул на то, что было в банке, он спросил: «О госпожа, скажи, как зовут Эту девушку, чтобы я мог вычислить ее звезду и узнать, в какое время ей подойдет пить лекарство». И старуха сказала: «О брат персов, ее зовут Нум...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок вторая ночь Когда же настала двести сорок вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что персиянин, услышав имя Нум, начал считать и писать на руках и сказал: «О госпожа, я не пропишу ей лекарства, пока не узнаю, из какой она земли, из-за различия в воздухе. Осведомь же меня, в какой земле она воспиталась и сколько прошло лет ее жизни». — «Ее жизни четырнадцать лет, а воспиталась она на земле Куфы, что в Ираке», — отвечала старуха. И персиянин спросил: «А сколько месяцев она в этих краях?» — и старуха ответила: «Она прожила в этих краях немного месяцев». И когда Нима услышал слова старухи и узнал имя своей пленницы, его сердце затрепетало, и он потерял сознание. А персиянин сказал старухе: «Ей подойдут такие-то и такие-то лекарства, а старуха молвила: «Смешай, что хочешь, и дай мне то, что ты писал, с благословения Аллаха великого», — и бросила ему на прилавок десять динаров. И врач посмотрел на Ниму и велел ему приготовить для старухи лекарственные зелья, а старуха смотрела на него и говорила: «Защити тебя Аллах, о дитя мое, — твой вид подобен ее виду». А потом старуха спросила персиянина: «О брат персов, это твой невольник или твой сын?» И персидский врач отвечал ей: «Это мой сын». А Нума собрал нужные зелья и положил их в коробочку и, взяв бумажку, написал на ней такое двустишие: «И если пожалует один только взгляд мне Нум, — Пусть счастья не знает Суд, не будет прекрасной Джумль261 Сказали: «Забудь ее и двадцать возьмешь таких», — Но нет ей подобия, ее не забуду я». Потом он засунул бумажку в коробочку и написал на крышке коробочки куфическим почерком262: «Я Нима ибн ар-Раби — куфиец», и поставил коробочку перед старухой. Та взяла ее и простилась с ними, и поехала обратно, направляясь во дворец халифа. И когда старуха поднялась с зельями к девушке, она поставила перед ней коробочку с лекарствами и сказала: «О госпожа, знай, что в наш город пришел врач персиянин, и я не видела никого прозорливее и осведомленнее в делах болезней, чем он. Я назвала твое имя, после того как он увидел банку, и он узнал, какая у тебя болезнь, и прописал тебе лекарство, а потом он отдал приказание своему сыну, и тот составил для тебя вот это лекарство. И в Дамаске нет никого красивее и изящнее, чем его сын, и ни у кого не найдется лавки такой, как у него». И Нум взяла коробочку и увидела, что на ее крышке написано имя ее господина и имя его отца, и, когда она увидела это, у нее изменился цвет лица, и она про себя воскликнула: «Нет сомнения, что владелец этой лавки пришел из-за меня!» — «Опиши мне этого юношу», — сказала она старухе, и та ответила: «Его зовут Нима, и над правой бровью у него пятнышко, и одет он в роскошные одежды и обладает совершенной красотой». — «Подай мне лекарство, с благословения Аллаха великого и с его помощью», — сказала девушка и взяла лекарство и выпила его, смеясь, и сказала старухе: «Поистине, это благословенное лекарство!» Потом она осмотрела коробочку и, увидав бумажку, повернула ее и прочитала, а поняв ее смысл, она уверилась, что тот юноша — ее господин, и успокоилась душою и обрадовалась. И, увидав, что девушка засмеялась, старуха воскликнула: «Поистине, этот день — день благословенный!» — а Нум промолвила: «О надсмотрщица, я хочу чего-нибудь поесть и выпить». И старуха сказала невольницам: «Подайте вашей госпоже столы с роскошными кушаньями!» — и Нум подали столы, и она села есть. Вдруг вошел к ним Абд-аль-Мелик ибн Мерван, и, увидев, что девушка сидит и ест кушанья, он обрадовался, а надсмотрщица сказала ему: «О повелитель правоверных, поздравляем тебя с выздоровлением твоей невольницы Нум. В этот город прибыл один врач (я не видала никого осведомленнее в болезнях и лекарствах), и я принесла ей от него лекарство, которое она приняла один раз, и выздоровление пришло к ней, о повелитель правоверных». — «Возьми тысячу динаров и позаботься о лекарствах, чтобы ее вылечить совсем», — сказал повелитель правоверных и вышел, радостный. А старуха пошла в лавку персиянина и отдала ему тысячу динаров, осведомив его о том, что та девушка — невольница халифа. И она передала ему бумажку, которую написала Нум, а персиянин взял ее и передал Ниме, а тот, увидев ее, узнал почерк и упал без чувств. А придя в себя, он развернул бумажку и вдруг видит, в ней написано: «От девушки, чье счастье похищено, чей разум обманут, от расставшейся с любимым сердца». А после того: «Ваше письмо пришло ко мне, и расправилась грудь, и возрадовался разум, и было так, как сказал поэт: Письмо прибыло! — Пусть бы пальцев я не лишилась, То письмо писавших, — их дух оно впитало. И как будто Мусу вернули вновь его матери Иль плащ Юсуфа принесли назад к Якубу263». И когда Нима прочитал эти стихи, его глаза наполнились слезами, и надсмотрщица спросила его: «О чем ты плачешь, о дитя мое? Да не заставит Аллах твои глаза плакать!» — «О госпожа, — сказал ей персиянин, — как моему сыну не плакать, когда эта девушка — его невольница, а он — ее господин, Нима ибн ар-Раби из Куфы? Выздоровление этой невольницы зависит от того, чтобы его увидеть, и нет у нее другой болезни, кроме любви к нему...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок третья ночь Когда же настала двести сорок третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что персиянин сказал старухе: «Как моему сыну не плакать, когда эта девушка — его невольница, а он — ее господин, Нима ибн ар-Раби из Куфы? Выздоровление этой невольницы зависит от того, чтобы его увидеть, и нет у нее другой болезни, кроме любви к нему. Возьми же себе, о госпожа, эту тысячу динаров (а у меня будет для тебя еще больше) и посмотри на нас глазами милости. Мы не знаем, как исправить это дело, если не через тебя». И старуха спросила Ниму: «Ты ее господин?» И Нима ответил: «Да», — и старуха сказала: «Ты говоришь правду — она непрестанно поминает тебя». И Нима рассказал старухе о том, что с ним случилось, с начала до конца, и старуха сказала: «О юноша, ты найдешь встречу с нею только через меня», — а затем она села верхом, и в тот же час и минуту вернулась, и, войдя к девушке, посмотрела ей в лицо и засмеялась и сказала: «О дочь моя, ты имеешь право плакать и хворать из-за разлуки с твоим господином Нимой ибн ар-Раби-куфийцем». — «Покров перед тобой поднят, и явилась тебе истина», — воскликнула Нум, а старуха сказала ей: «Успокой свою душу и расправь грудь! Клянусь Аллахом, я соединю вас, даже если из-за этого пропадет моя душа!» И потом она вернулась к Ниме и сказала ему: «Я воротилась к твоей невольнице и встретилась с нею и нашла, что она тоскует по тебе больше, чем ты по ней, и повелитель правоверных хочет сойтись с нею, а она сопротивляется. Если у тебя тверд дух и ты силен сердцем, то я сведу вас и подвергну себя опасности и придумаю уловку и устрою хитрость, чтобы ты мог войти во дворец повелителя правоверных и встретиться с девушкой, ведь она не может выходить». — «Да воздаст тебе Аллах благом!» — воскликнул Нима. И потом старуха простилась с ним и, придя к девушке, сказала ей: «Душа твоего господина пропала из-за любви к тебе, и он хочет с тобою встретиться и достигнуть тебя. Что ты скажешь об этом?» — «У меня тоже пропала душа, и я хочу с ним встретиться», — ответила Нум. И тогда старуха взяла узел, в котором были украшения и драгоценности и платье из женских платьев и пришла к Ниме и сказала: «Пойдем в уединенное место». Когда Нима вошел с нею в комнату позади лавки, она расписала его и разукрасила ему кисти рук и вплела ему в волосы вышитые ленты, а потом она одела его в женскую одежду и разукрасила его самым лучшим из того, чем украшаются невольницы. И стал Нима подобен одной из райских гурий, и, когда надсмотрщица увидала его в таком обличье, она воскликнула: «Благословен Аллах, лучший из творцов! Клянусь Аллахом, ты, право, прекраснее той девушки!» Потом она сказала: «Походи, выставляя левую ногу и отставляя правую, и тряси бедрами». И Нима стал ходить перед нею, как она ему велела. И, когда старуха увидела, что он знает женскую походку, она сказала: «Подожди, пока я приду к тебе завтра вечером, если захочет Аллах великий, и возьму тебя и приведу во дворец, и когда ты увидишь привратника и евнухов, укрепи свою решимость, опусти голову и не говори ни с кем: я переговорю с ними вместо тебя, и найду у Аллаха поддержку». Когда наступило утро, на следующий день, надсмотрщица пришла к Ниме и, взяв его, пришла с ним во дворец, и старуха вошла впереди, а Нима сзади, следом за нею. И привратник хотел помешать ему войти, но старуха сказала ему: «О сквернейший из рабов, это невольница Нум, любимица повелителя правоверных. Как же ты не даешь ей войти?» И она молвила: «Входи, девушка!» — и Нима вошел со старухой, и они все время шли, до тех дверей, через которые можно было попасть во двор перед дворцом. «О Нима, — сказала тогда старуха, — укрепи свою душу и сделай сильным твое сердце. Войди во дворец, возьми налево, отсчитай пять дверей и войди в шестую — это дверь в помещение, приготовленное для тебя. Не бойся и, если кто-нибудь с тобою заговорит, не разговаривай с ним и не останавливайся». И потом старуха пошла с ним и достигла дверей, и ее встретил привратник, поставленный у этих дверей, и спросил: «Что это за девушка?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок четвертая ночь Когда же настала двести сорок четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что привратник встретил старуху и спросил ее: «Что это за девушка?» — и старуха ответила ему: «Твоя госпожа хочет ее купить». — «Никто не войдет иначе, как с позволения повелителя правоверных, — сказал евнух. — Возвращайся с ней назад, я не дам ей войти, потому что мне так приказано». — «О великий привратник, — отвечала старуха, — вложи разум себе в голову! Нум, невольница халифа, сердце которого привязано к ней, идет к выздоровлению, и халиф не верит, что она поправилась. Она хочет купить эту невольницу, не мешай же ей войти, чтобы до Нум не дошло, что ты ей помешал: тогда она на тебя разгневается, и болезнь снова вернется к ней. А если она на тебя разгневается, то найдет причину, чтобы тебе отрубили голову». Потом она сказала: «Входи, девушка, не слушай его слов и не говори царице, что привратник не позволял тебе войти». И Нима опустил голову и вошел во дворец. И он хотел пойти влево, но ошибся и пошел вправо и, желая отсчитать пять дверей и войти в шестую, отсчитал шесть дверей и вошел в седьмую. И, войдя в эту дверь, он увидел помещение, устланное парчой, а на стенах его были шелковые занавески, вышитые золотом, и там стояли курильницы с алоэ, амброй и благоухающим мускусом. А на возвышении Нима увидел ложе, устланное парчой, и сел на это ложе и увидал великую пышность, и не знал он, что написано для него в неведомом. И пока он сидел и думал о своей судьбе вдруг вошла сестра повелителя правоверных, и с нею была ее невольница. И, увидав сидящего юношу, сестра халифа подумала, что это девушка и, подойдя к Ниме, спросила его: «Кто ты будешь, о девушка, в чем твое дело и кто привел тебя в это место?» — и Нима ничего не сказал и не дал ей ответа. «О девушка, — сказала тогда сестра халифа, — если ты из любимиц моего брата и он разгневался на тебя, я за тебя попрошу и постараюсь смягчить его к тебе», — во Нима не дал ей ответа. И она сказала своей невольнице: «Постой у дверей комнаты и не давай никому войти», — а потом подошла к Ниме и взглянула на него и оторопела при виде его красоты. «О девушка, — сказала она, — дай мне узнать, кто ты и как тебя зовут и почему ты вошла сюда: я не видала тебя в нашем дворце», — но Нима ничего не ответил. И тут сестра царя рассердилась и положила руку на грудь Нимы и не нашла у него грудей. И она хотела раскрыть одежду Нимы, чтобы узнать, в чем его дело, и тогда Нима сказал ей: «О госпожа, я твой невольник! Купи же меня, я становлюсь под твою защиту: защити же меня». — «С тобой не будет беды, — отвечала сестра халифа. — Кто же ты и кто привел тебя сюда, в мою комнату?» — «О царица, — отвечал Нима, — я зовусь Нимой, сыном ар-Раби из Куфы, и я подверг свою душу опасности из-за моей невольницы Нум, с которой аль-Хаджжадж схитрил и взял ее и послал сюда». — «С тобой не будет беды», — сказала сестра халифа. А потом она кликнула свою невольницу и сказала: «Пойди в комнату Нум!» Тем временем надсмотрщица пришла в комнату Нум и спросила ее: «Приходил ли к тебе твой господин?» — «Нет, клянусь Аллахом!» — отвечала Нум. И старуха надсмотрщица сказала: «Может быть, он ошибся и вошел в другую комнату и сбился с дороги к твоему помещению», — и тогда Нум воскликнула: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Кончился срок для нас всех, и мы погибли!» Они сидели, размышляя, и, пока это было так, вдруг вошла к ним невольница сестры халифа и приветствовала Нум и сказала: «Моя госпожа зовет тебя к себе в гости», — и Нум отвечала ей: «Слушаю и повинуюсь!» — «Может быть, твой господин у сестры халифа и покров снят», — сказала надсмотрщица. И Нум в тот же час и минуту встала и пошла к сестре халифа, и та сказала ей: «Вот твой господин сидит у меня: он как будто ошибся помещением. Но ни для тебя, ни для него не будет страха, если захочет Аллах великий». И, когда Нум услышала эти слова от сестры царя, ее душа успокоилась, и она подошла к своему господину Ниме, а тот, увидав ее, поднялся ей навстречу, и они обнялись...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок пятая ночь Когда же настала двести сорок пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нима, увидав невольницу Нум, поднялся ей навстречу, и они прижали друг друга к груди, а затем оба упали на землю без сознания. А когда они очнулись, сестра халифа сказала им: «Сядьте, и подумаем, как избавиться от той беды, в которую мы попали». — «О госпожа, от нас — внимание и повиновение, а от тебя — приказ», — отвечали они. И сестра халифа воскликнула: «Клянусь Аллахом, вас не постигнет от нас никакое зло!» Затем она сказала своей невольнице: «Принеси кушанья и напитки», — и невольница принесла это. И тогда они сели и поели достаточно, чтобы насытиться, а затем сели пить. И заходили между ними чаши, и прекратились их печали, и Нима воскликнул: «О, если бы я знал, что будет потом», — а сестра халифа спросила: «О Нима, любишь ли ты Нум, свою невольницу?» — и он отвечал: «О госпожа, любовь к ней заставила меня сделать все это и подвергнуть себя опасности». А затем она спросила Нум: «О Нум, любишь ли ты своего господина Ниму?» — и Нум ответила: «О госпожа, от любви к нему растаяло мое тело и изменился мой вид». — «Клянусь Аллахом, вы любите Друг друга, и пусть не будет того, кто разлучит вас! Успокойте же ваши души и прохладите глаза!» — воскликнула сестра халифа, и они обрадовались. И Нум потребовала лютню, и ей принесли ее, и, взяв лютню, она настроила ее и ударила по ней один раз и, затянув напев, произнесла такие стихи: «Когда разлучить враги хотели упорно нас, Хоть мстить ни тебе, ни мне и не за что было им, Набегами всякими терзали они наш слух, И мало защитников нашлось и помощников, Со стрелами глаз твоих тогда я напал на них, А сам захватил я меч, огонь и поток воды». А потом Нум дала лютню своему господину Ниме и сказала ему: «Скажи нам стихотворение», — и Нима взял лютню, и настроил ее и, затянув напев, произнес такие стихи: «Подобен бы месяц был тебе, но заходит он. Лик солнца бы был, как ты, но только он с пятнами, Дивлюсь я, — а сколько есть в любви всегда дивного, Заботы не мало в ней, в ней страсть и страдание, Дорога мне кажется столь близкой, когда иду К любимой, но путь далек, когда я иду назад», А когда он кончил говорить стихи, Нум наполнила кубок и подала ему, и Нима взял кубок я выпил, а затем Нум наполнила другой кубок и подала его сестре халифа» и та выпила его, и взяла лютню и, настроив ее, натянула струны и произнесла такие стихи: «Печаль и грусть в душе моей поселились, И внутри меня страсть великая так упорна. Худ я телом так, что явно это стало всем. Ведь любовью тело давно мое хворает». И потом она наполнила кубок и подала его Ниме, а тот выпил и, взяв лютню, настроил на ней струны и произнес такие стихи: «О тот, кому дух я дал, а он стал терзать его! Я вырвать его хотел, — но сил не нашел в себе. Подай же влюбленному спасенье от гибели, Пока не настала смерть, — и вот мой последний вздох». И они, не переставая, говорили стихи под звуки струн и проводили время в наслаждении, блаженстве, радости и веселье, и пока это было так, вдруг вошел к ним повелитель правоверных. И, увидав его, они встали и поцеловали землю меж его рук, и халиф, увидев Нум с лютней, воскликнул: «О Нум, слава Аллаху, который удалил от тебя бедствие и боль!» Потом он обернулся к Ниме, который был все в том же виде, и спросил: «Сестрица, кто эта девушка, которая рядом с Нум?» — «О повелитель правоверных, — отвечала ему сестра, — у тебя есть невольница, среди твоих любимиц, добрая нравом, и Нум не ест и не пьет иначе, как с нею». И она произнесла слова поэта: «Они разные, и сошлись они по различию — Красота несходных всегда видна по несходству их». «Клянусь Аллахом великим, — воскликнул халиф, — она так же красива, как Нум, и завтра я прикажу отвести ей комнату рядом с комнатой Нум и выдам ей ковры и циновки, и доставлю все, что ей подходит, из уважения к Нум». И сестра халифа приказала подать кушанья и предложила их своему брату, и тот поел и сидел с ними за этим пиром и трапезой. И он наполнил кубок и сделал Нум знак, чтобы она сказала ему какие-нибудь стихи. И Нум взяла лютню, выпив сначала два кубка, и ударила по струнам, затянула напев и произнесла такие два стиха: «Когда сотрапезник даст мне выпить и выпить вновь Три кубка, наполненных бродящею влагой, Я ставу влачить подол кичливо, как будто я, Эмир правоверных всех, эмир над тобою». И повелитель правоверных пришел в восторг и наполнил еще кубок и, подав его Нум, приказал ей спеть, и она, выпив сначала кубок, попробовала струны и произнесла такие стихи: «Вот лучший среди людей в дни наши, и нет ему Подобного, чтобы мог тем делом прославиться. Единственный в высоте, и славен престол его, О царь и владыка наш, повсюду прославленный! Владыка царей земных и всех без изъятия, Обильно ты жалуешь без скуки и устали. Господь сохрани тебя, назло и к тоске врагов, Успех и победа пусть украсят звезду твою!» И когда халиф услышал от Нум эти стихи, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, хорошо! Клянусь Аллахом, прекрасно! От Аллаха твой дар, о Нум! Как красноречив твой язык и как ясна твоя речь!» И они пребывали в веселье и радости до полуночи, а затем сестра халифа сказала: «Послушай, о повелитель правоверных: я видала в какой-то книге рассказ про одного знатного вельможу». — «А что это за рассказ?» — спросил халиф. И сестра его сказала: «Послушай, о повелитель правоверных. Был в городе Куфе юноша, по имени Нима ибн ар-Раби, и была у него невольница, и он любил ее, и она любила его (а она воспиталась с ним на одной постели). И когда они достигли зрелости, и ими овладела любовь друг к другу, судьба поразила их своей превратностью, и время подавило их своими несчастьями, и судило оно им расстаться. И доносчики схитрили с девушкой, и она вышла из дома своего господина, и ее взяли и украли из его жилища, а потом укравший девушку продал ее одному из царей за десять тысяч динаров. А девушка так же любила своего господина, как и он любил ее, и ее господин оставил свою семью и свое богатство и дом свой, и отправился искать девушку, и нашел способ с нею встретиться и ее увидеть, и он подвергал себя опасности...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок шестая ночь Когда же настала двести сорок шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, как сестра повелителя правоверных говорила: «Нима пребывал в разлуке со своей семьей и родиной и нашел способ встретиться со своей невольницей, и он подвергал себя опасности и не жалел своей души, пока не сумел встретиться с невольницей, а звали ее Нум. И когда он встретился с нею, они не успели усесться, как вошел к ним царь, купивший ее у человека, который ее украл, и он был поспешен с ними и велел их убить, не оказав им справедливости и не отсрочив над ними свой суд...» Что ты скажешь, о повелитель правоверных, о столь малой справедливости этого царя?» — «Поистине, это предивная вещь, и этому царю надлежало простить их, при своей мощи! — воскликнул повелитель правоверных. — Ему следовало помнить относительно них три вещи: во-первых, они любили друг друга, во-вторых, они находились в его жилище и в его руках, и, в-третьих, царю надлежит быть медлительным, творя суд над людьми. Так как же ему не медлить в деле, которое с ним связано? Этот царь совершил дело, не похожее на дела царей». — «О брат мой, — сказала сестра халифа, — ради царя небес и земли, прикажи Нум петь и послушай то, что она споет». — «О Нум, спой мне», — воскликнул халиф. И Нум затянула напев и произнесла такие стихи: «Обмануло время — всегда оно обманет, Разит сердца и рождает думы время, Разлучит оно после жизни вместе возлюбленных, И увидишь ты на ланитах слез потоки, Я жила и жили; и жизнь моя светла была, Когда судьба свела нас, и обильна. И я буду плакать и кровь и слезы струею лить, По тебе печалясь и днями и ночами». И, когда повелитель правоверных услышал эти стихи, он пришел в великий восторг, и сестра его сказала ему: «О брат мой, кто сам присудил себя к чему-нибудь, должен придерживаться этого и поступать по своему слову. И ты сам совершил над собою такой суд. — Потом она сказала: — О Нима, встань на ноги, и ты тоже встань, о Нум». И когда они встали, сестра халифа сказала: «О повелитель правоверных, та, что встала, — это украденная Нум, которую похитил аль-Хаджжадж ибн Юсуф ас-Сакафи и прислал тебе, и солгал он, утверждая в своем письме, что купил девушку за десять тысяч динаров. А этот, что встал, — Нима ибн ар-Раби, ее господин. И я прошу тебя — из уважения к твоим пречистым предкам и ради Хамзы, Акиля и аль-Аббаса264 прости их и отпусти им их преступления. Подари их друг другу, чтобы получить за них награду и воздаяние. Они находятся в твоей руке и поели твоей пищи и выпили твоего питья, и я ходатайствую за них и прошу подарить мне их кровь». «Ты права, — воскликнул халиф, — я так решил и не буду решать и потом брать назад!» — «О Нум, — спросил он затем, — это твой господин?» — и Нум ответила: «Да, о повелитель правоверных», — и тогда халиф молвил: «С вами не будет беды, — я подарил вас друг другу!» — «О Нима, как ты узнал о ее местопребывании и кто описал тебе это место?» — спросил халиф. И Нима сказал: «О повелитель правоверных, выслушай мою повесть и прислушайся к моему рассказу, и клянусь твоими отцами и пречистыми дедами, я ничего от тебя не скрою». И затем он рассказал халифу обо всех бывших с ним делах и о том, что сделал персидский врач и что сделала надсмотрщица, как она ввела его во дворец, а он ошибся дверями... И халиф до крайности удивился этому. «Ко мне персиянина!» — сказал он потом, и персиянина привели к халифу, и тот назначил его в число своих приближенных и наградил его одеждами и приказал выдать ему прекрасную награду и молвил: «Тому, кто это придумал, надлежит быть в числе наших приближенных». А после этого халиф облагодетельствовал Ниму и Нум и оказал им милость и облагодетельствовал надсмотрщицу, и они прожили у него семь дней в радости, удовольствиях и приятнейшей жизни, и затем Нима попросил у халифа разрешения уехать, вместе со своей невольницей, и халиф разрешил им уехать в Куфу. И они уехали, и Нима повидался со своим отцом и своей матерью, и жили они наилучшей я приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний». РАССКАЗ ОБ АЛЬ-АМДЖАДЕ И АЛЬ-АСАДЕ (ПРОДОЛЖЕНИЕ) Когда аль-Амджад и аль-Асад услышали от Бахрама этот рассказ, они до крайности удивились и сказали: «Поистине, этот рассказ удивителен...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок седьмая ночь Когда же настала двести сорок седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда аль-Амджад и аль-Асад услышали от Бахрама-мага, который принял ислам, эту историю, они до крайности ей удивились. И они проспали эту ночь, а когда наступило утро, аль-Амджад и аль-Асад сели на коней и отправились во дворец султана, чтобы рассказать ему о путешествии, и явились и пожелали войти к царю. И они попросили разрешения войти, и царь разрешил им, и когда они вошли, он оказал им почет, и они сели беседовать. И пока это было так, вдруг жители города начали кричать и вопить и звать на помощь, и царедворец вошел к царю и осведомил его о том, что некий царь из царей расположился вокруг города со своими войсками. «И они обнажили оружие, и не знаем мы, каковы их намерения и желания». И царь рассказал своему везирю аль-Амджаду и его брату аль-Асаду о том, что он услышал от царедворца, и аль-Амджад сказал: «Я выеду к нему и выясню, в чем с ним дело». И аль-Амджад выехал в окрестности города и увидал царя, с которым было большое войско и конные мамлюки, и, увидев аль-Амджада, все поняли, что это посланный от даря города, и его взяли и приведи пред лицо султана. И когда аль-Амджад оказался перед царем, он поцеловал землю меж его рук и вдруг видит, этот царь — женщина, прикрывшая себе лицо покрывалом. «Знай, — сказала она, — что нет у меня желания взять у вас этот город. И пришла я к вам лишь потому, что ищу одного безбородого невольника. И если я его найду у вас, с вами не будет беды, а если не найду, у меня с вами будет сильный бой». — «О царица, каков облик этого невольника, что с ним случилось и как его зовут?» — спросил аль-Амджад. И царица сказала: «Его зовут аль-Асад, а меня зовут Марджана. И этот невольник прибыл ко мне вместе с магом Бахрамом, и тот не согласился продать его, и я взяла его у него силой. И Бахрам напал на него и тайком взял его у меня ночью, что же касается его примет, то они такие-то и такие-то». И когда аль-Амджад услышал это, он понял, что этот невольник — его брат, и сказал царице: «О царица, хвала Аллаху, который послал нам помощь! Этот невольник — мой брат!» И затем он рассказал ей свою историю и то, что случилось с ними в чужой стране, и поведал ей о причине ухода с Эбеновых островов, и царица Марджана удивилась этому и обрадовалась встрече с аль-Асадом и наградила его брата аль-Амджада, и потом аль-Амджад возвратился к царю и осведомил его о случившемся, и все обрадовались. И царь с аль-Асадом выехали, желая встретиться с царицей, и, войдя к ней, сели беседовать, и пока это было так, вдруг поднялась пыль и затянула края неба, а через минуту эта пыль рассеялась, обнаружив влачащееся войско, подобное взбаламученному морю, и воины были одеты в кольчуги и оружие. И они направились к городу и окружили его, как кольцо окружает мизинец, и обнажили мечи. И аль-Асад с аль-Амджадом воскликнули: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Что это за большое войско? Нет сомнения, это враги, и, если мы не сговоримся с царицей Марджаной, чтобы совместно вступить с ними в бой, они возьмут у нас город и убьют нас, и нет другой хитрости, как выйти к ним и разъяснить, в чем их дело». И аль-Амджад выехал из городских ворот и проехал мимо войск царицы Марджаны, а достигнув второго войска, он увидел, что это войско его деда, царя аль-Гайюра, отца его матери, царицы Будур...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок восьмая ночь Когда же настала двести сорок восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда аль-Амджад достиг второго войска, он увидал, что это войско его деда, царя аль-Гайюра, владыки островов и морей и семи дворцов. И, оказавшись перед ним, аль-Амджад поцеловал землю меж его рук и передал ему послание, а царь сказал: «Мое имя царь аль-Гайюр, и пришел я, странствуя по дорогам, так как время поразило меня и разлучило с моей дочерью Будур. Она рассталась со мной и уехала вместе с мужем своим, Камар-аз-Заманом, и с тех пор ко мне не вернулась, и я не слышал вестей ни о ней, ни о муже ее, Камар-аз-Замане. Есть ли у вас сведения о них?» И, услышав это, аль-Амджад склонил на некоторое время голову к земле, размышляя, и убедился он в том, что этот царь — его дед, отец его матери. И он поднял голову и поцеловал землю меж рук царя и рассказал ему, что он сын его дочери Будур. И, услышав, что он сын его дочери Будур, царь бросился к нему, и они стали плакать, а затем царь аль-Гайюр воскликнул: « О дитя мое, хвала Аллаху за благополучие, раз я встретился с тобой». И аль-Амджад рассказал ему, что его дочь Будур в добром здоровье, и Камар-аз-Заман, отец его, также; и сообщил ему, что они в городе, который называется Эбеновый остров; и поведал царю о том, что его отец разгневался на него и на его брата и велел их убить, но что казначей пожалел их и оставил их, не убив. И царь сказал ему: «Я вернусь с тобою и твоим братом к твоему отцу и помирю вас и останусь с вами», — и тогда аль-Амджад поцеловал землю меж его рук и обрадовался. И после этого царь аль-Гайюр наградил своего внука аль-Амджада, и тот, улыбаясь, вернулся к царю и поведал ему историю царя аль-Гайюра, и царь до крайности удавился этому. И потом он послал царю аль-Гайюру все нужное для приема гостя: баранов, коней, верблюдов и корм и другое. И он выставил царице Марджане столько же, и ее осведомили о случившемся, и она сказала: «Я с моим войском отправлюсь с вами и буду стараться вас помирить». ПОВЕСТЬ О КАМАР-АЗ-ЗАМАНЕ И ЦАРЕВНЕ БУДУР (ПРОДОЛЖЕНИЕ) Пока это было так, вдруг поднялась пыль, которая затянула края неба, так что день почернел от нее, и услышали за этой пылью крики и вопли и ржание коней, и увидали блистающие мечи и выставленные зубцы копий. И когда новые войска приблизились к городу и увидели оба другие войска, они забили в барабаны, и при виде Этого царь воскликнул: «Сегодняшний день, поистине, день благословенный! Хвала Аллаху, который помирил нас с Этими двумя войсками. И если Аллах захочет, он помирит нас с этим войском также!» — «О Амджад и Асад, — сказал он потом, — выезжайте и разъясните нам дело с этими войсками. Поистине, это войско многочисленное, больше которого я не видал». И оба, аль-Амджад и его брат аль-Асад, выехали, после того как царь запер ворота города, боясь войск, окруживших его, и открыли ворота и ехали, пока не прибыли к подошедшему войску, и оказалось, что это войско великое. И они подошли к войску и вдруг видят — это войско царя Эбенового острова, и в войске их отец Камар-аз-Заман, и, увидав его, оба брата поцеловали перед ним землю и заплакали. А Камар-аз-Заман, увидев юношей, бросился к ним и разразился сильным плачем. Он попросил у них прощения и некоторое время прижимал их к груди, а потом он рассказал им, какую он испытал после них сильную тоску, расставшись с ними. И затем аль-Амджад и аль-Асад рассказали Камар-азЗаману, что царь аль-Гайюр прибыл к ним, и Камар-азЗаман сел верхом, во главе своих приближенных, взяв с собою своих сыновей, аль-Амджада и аль-Асада, и они ехали, пока не подъехали близко к войску царя аль-Гайюра. И один из них выехал вперед к царю аль-Гайюру и рассказал ему, что Камар-аз-Заман прибыл. И царь выехал ему навстречу, и они встретились друг с другом и подивились всем этим делам и тому, как они встретились в этом месте. И жители города устроили пиры и приготовили разные кушанья и сладости, и предоставили коней и верблюдов и угощение и корм и все, в чем нуждались войска. И пока это было так, вдруг поднялась пыль, которая застлала края неба, и земля задрожала под конями, и барабаны гудели, как порывистый ветер, и войско целиком было вооружено и в кольчугах, и все воины были одеты в черное, и среди них был глубокий старец, борода которого достигала до груди, и на нем были черные одежды. И когда жители города увидели это большое войско, правитель города сказал царям: «Хвала Аллаху, что вы собрались по изволению Аллаха великого в один день и оказались все знакомыми. Что же это за влачащееся войско, которое заполнило землю со всех сторон?» — «Не бойся, — сказали ему цари, — нас трое царей, и у каждого царя многочисленное войско; если это враги, мы с ними сразимся, хотя бы к ним прибавилось еще трижды столько». И пока это было так, вдруг подъехал посланец от этих войск, направляясь к городу, и его поставили перед Камараз-Заман, царем аль-Гайюром, царицей Марджаной и тем царем, правителем города, и посланный поцеловал землю и сказал: «Это царь из земель персов, и он потерял много лет назад своего сына, и ходил, разыскивая его, по разным странам; если он найдет его у вас, с вами не будет беды, если же он его не найдет, у него с вами будет война, и он разрушит ваш город». — «До этого не дойдет, — сказал Камар-аз-Заман, — но как зовут этого варя в землях персов?» — «Его зовут царь Шахраман, властитель островов Халидан, — отвечал посланный. — Он набрал эти войска в тех странах, через которые проходил, разыскивая в них своего сына». И когда Камар-аз-Заман услышал слова посланного, он испустил громкий крик и упал без чувств и пробыл в обмороке некоторое время, а очнувшись, он заплакал сильным плачем и сказал аль-Амджаду и аль-Асаду и их приближенным: «Ступайте, о дети мои, с послом и приветствуйте вашего деда, царя Шахрамана, и порадуйте его вестью обо мне — он печалится, потеряв меня, и до сего времени носит из-за меня черные одежды». И он рассказал присутствующим царям обо всем, что с ним случилось в дни его юности, и все цари удивились этому. А затем они с Камар-аз-Заманом спешились и пришли к его отцу. И Камар-аз-Заман приветствовал своего отца, и они обняли друг друга и некоторое время лежали без чувств от сильной радости. А когда они очнулись, Камар-аз-Заман рассказал своему отцу обо всем, что с ним произошло, и когда Камар-аз-Заман поведал ему обо всем, что случилось с ним и произошло с женой его, царевной Будур, и сыновьями его, аль-Амджадом и аль-Асадом, они вышли ко всем присутствующим и остальные цари приветствовали царя Шахрамана. И Марджану воротили в ее страну, выдав ее сначала замуж за аль-Асада. Ей приказали не прерывать обмена посланиями, и она уехала. А потом аль-Амджада женили на Бустан, дочери Бахрама, и все отправились в Эбеновый город. И Камар-аз-Заман вошел к своему тестю и осведомил его обо всем случившемся и о том, как он встретился со своими детьми и царь обрадовался и поздравил его с благополучием. А затем царь аль-Гайюр, отец царицы Будур, вошел к своей дочери и приветствовал ее и утолил свою тоску по ней. И они прожили в Эбеновом городе целый месяц, и после этого царь аль-Гайюр с дочерью отправился в свою страну...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести сорок девятая ночь Когда же настала двести сорок девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь аль-Гайюр отправился с дочерью и людьми в свою страну и взял с собою аль-Амджада, и они двинулись в свои земли. И, расположившись в своем царстве, царь аль-Гайюр посадил аль-Амджада править страной вместо себя. И альАмджад правил страной деда и стал царем островов и морей и семи дворцов. Что касается Камар-аз-Замана, то он посадил своего сына аль-Асада править вместо себя в городе его деда, царя Армануса, владыки Эбеновых островов, и дед согласился на это. Потом Камар-аз-Заман собрался и поехал со своим отцом, царем Шахраманом, и они достигли островов Халидан. И город для них украсили и не переставали бить в литавры целый месяц. И Камар-аз-Заман сидел и управлял вместо своего отца, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, а Аллах лучше знает». И царь сказал Шахразаде: «Поистине, этот рассказ очень удивителен!» — а Шахразада ответила: «О царь, Этот рассказ не удивительнее, чем рассказ об Ала-ад-дине Абу-ш-Шамате». — «А каков рассказ об Ала-ад-дине Абуш-Шамате?» — спросил царь. РАССКАЗ ОБ АЛА-АД-ДИНЕ АБУ-Ш-ШАМАТЕ Дошло до меня, о счастливый царь, — сказала Шахразада, — что был в древние времена и минувшие века и годы один человек, купец в Каире, которого звали Шамс-ад-дин. И был он из лучших купцов и самых правдивых в речах, и имел слуг и челядь, и рабов и невольников, и большие деньги, и состоял старшиной купцов в Каире. И была у него жена, и он любил ее, и она его любила; но только он прожил с ней сорок лет, и не досталось ему от нее ни дочери, ни сына. И вот в один из дней он сидел в своей лавке, и увидел он, что у каждого из купцов был сын, или двое сыновей, или больше, и они сидели в лавках, как их отцы. А в тот день была пятница, и этот купец пошел в баню и вымылся, как моются в пятницу, а выйдя, он взял зеркало цирюльника и посмотрел в него на свое лицо и воскликнул: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед — посланник Аллаха!» — а потом взглянул на свою городу и увидел, что белое в ней покрыло черное; и вспомнил он, что седина — посланец смерти. А его жена знала время его возвращения и мылась и приводила себя для него в порядок; и когда купец вошел к ней, она сказала ему: «Добрый вечер!» Но он отвечал ей: «Я не видел добра!» А жена купца сказала невольнице: «Подай столик с ужином!» И невольница принесла еду, и жена купца сказала: «Поужинай, господин мой»; а купец отвечал: «Я не стану ничего есть!» — и пихнул столик ногой и отвернул лицо от жены. «Почему это и что тебя опечалило?» — спросила его жена; и купец сказал: «Ты причина моей печали...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до двухсот пятидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Шамс-ад-дин сказал своей жене: «Ты причина моей печали!» — «Почему?» — спросила его жена. «Потому, — отвечал купец, — что, когда я сегодня открыл лавку, я увидел у каждого из купцов сына, или двух сыновей, или больше, и они сидели в лавках, как их отцы, и я сказал себе: «Поистине, тот, кто взял твоего отца, тебя не оставит!» А в ту ночь, когда я вошел к тебе, ты взяла с меня клятву, что я не женюсь ни на ком, кроме тебя, и не возьму себе в наложницы ни абиссинскую, ни румскую, ни какую-нибудь другую невольницу и не проведу ночи вдали от тебя, — но дело в том, что ты бесплодная и жить с тобой — все равно что с камнем». — «Имя Аллаха да будет надо мною! — воскликнула жена купца. — Поистине, задержка от тебя, а не от меня, потому что твое семя прозрачное». — «А что с тем, у кого семя прозрачное?» — спросил купец; и его жена отвечала: «Он не делает женщин беременными и не приносит детей». — «А где то, чем замутить семя? Я куплю это, — может быть, оно замутит мне семя?» — спросил купец; и жена его сказала: «Поищи у москательщиков». И купец проспал ночь, и утром он раскаялся, что упрекал свою жену, а она раскаялась, что упрекала его. И он отправился на рынок и нашел одного москательщика и сказал ему: «Мир с вами!» И москательщик ответил на его привет, и купец спросил его: «Найдется у тебя чем замутить мне семя?» — «У меня это было, да вышло, но спроси у соседа», — ответил москательщик; и купец ходил и спрашивал, пока не опросил всех (а они над ним смеялись), и потом он вернулся к себе в лавку и сидел огорченный. А на рынке был один человек, гашишеед, начальник маклеров, который принимал опиум и барш265 и употреблял зеленый гашиш, и звали этого начальника шейх Мухаммед Симсим, и жил он в бедности. И всякий день он обычно приходил утром к этому купцу. И вот он пришел, как обычно, и сказал ему: «Мир с вами!» И купец ответил на его приветствие сердито. «О господин, почему ты сердит?» — спросил Мухаммед; и купец рассказал ему обо всем, что случилось у него с женой, и сказал: «Я сорок лет женат, и моя жена не забеременела от меня ни сыном, ни дочерью, и мне сказали: «Она не беременеет потому, что у тебя семя прозрачное». И я стал искать чего-нибудь, чтобы замутить себе семя, и не нашел». «О господин, — сказал Мухаммед, — у меня есть чем замутить семя. Что ты скажешь о том, кто сделает твою жену беременной от тебя после этих сорока лет, что минули?» — «Если ты это сделаешь, я окажу тебе милость и облагодетельствую тебя!» — отвечал купец. И Мухаммед сказал: «Дай мне динар!» — «Возьми эти два динара!» — воскликнул купец; и Мухаммед взял их и сказал ему: «Подай мне эту фарфоровую миску». И купец дал ему миску, и Мухаммед отправился к торговцу травами и взял у него унции две румского мукаркара и немного китайской кубебы, и корицы, и гвоздики, и кардамона, и имбиря, и белого перцу, и горную ящерицу и истолок все это и вскипятил в хорошем растительном масле. И еще он взял три унции крупинок ладана и с чашку чернушки и размочил, и сделал из всего этого тесто с румским пчелиным медом и, положив его в миску, вернулся к купцу и отдал ему миску. «Вот чем можно замутить семя, — сказал он ему. — Тебе следует, после того как ты поешь мяса барашка и домашнего голубя, положив туда много горячительных приправ и пряностей, съесть этого теста на конце лопаточки, а потом поужинать и запить чистым разведенным сахаром». И купец велел принести все это и отослал своей жене вместе с барашком и голубем, и сказал: «Приготовь это хорошенько и возьми замутитель семени и храни его у себя, пока он мне не понадобится и я его у тебя не потребую». И жена купца сделала так, как он приказал ей, и поставила ему еду, и купец поел, а потом он потребовал ту миску и поел из нее, и ему понравилось, и он съел остаток, а затем он познал свою жену, и она зачала от него в ту ночь. И над ней прошел первый месяц, и второй, и третий, и крови прекратились и перестали идти, и жена купца узнала, что она понесла, и дни ее прошли до конца, и ее схватили потуги, и поднялись крики, и повитухе пришлось потрудиться при родах. И повитуха охраняла новорожденного именами Мухаммеда и Али и сказала: «Аллах велик!» — и пропела ему в уши азан266, а потом она завернула младенца и передала его матери. И та дала ему грудь и стала его кормить, и младенец попил и насытился и заснул. И повитуха оставалась у них три дня, пока не сделали мамунию267 и халву, и ее раздали на седьмой день. А потом рассыпали соль, и купец пришел и поздравил свою жену с благополучием и спросил ее: «Где залог Аллаху?» И она подала ему новорожденного редкой красоты — творение промыслителя вечносущего; и было ему семь дней, но тот, кто видел его, говорил, что ему год. И купец посмотрел младенцу в лицо и увидел сияющий месяц (а у него были родинки на обеих щеках) и спросил свою жену: «Как ты его назвала?» А она ответила: «Будь это девочка, ее назвала бы я, то это сын, и никто не назовет его, кроме тебя». А люди в те времена давали своим детям имя по предзнаменованию. И вот, когда они советовались об имени, кто-то сказал своему товарищу: «О господин мой, Ала-ад-дин», и купец сказал жене: «Назовем его Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат268». И он назначил младенцу кормилиц и нянек, и младенец пил молоко два года, а потом его отняли от груди, и он стал расти и крепнуть и начал ходить но земле. А когда мальчик достиг семилетнего возраста, его отвели в подвал, боясь для него дурного глаза; и купец сказал: «Он не выйдет из подвала, пока у него не вырастет борода», и он назначил ему невольницу и раба, и невольница готовила ему стол, а раб носил ему пищу. А потом купец справил обрезание мальчика и сделал великий пир, и после этого он позвал учителя, чтобы учить его, и тот учил мальчика письму и чтению Корана и наукам, пока он не стал искусным и сведущим. И случилось, что раб принес Ала-ад-дину в какой-то день скатерть с кушаньем и оставил подвал открытым, и тогда Ала-ад-дин вышел из подвала и вошел к своей матери (а у нее было собрание знатных женщин). И когда женщины разговаривали с его матерью, вдруг вошел к ним Этот ребенок, подобный пьяному мамлюку из-за своей чрезмерной красоты. И, увидав его, женщины закрыли себе лица и сказали его матери: «Аллах да воздаст тебе, о такая-то! Как же ты приводишь к нам этого постороннего мамлюка? Разве ты не знаешь, что стыд — проявление веры?» — «Побойтесь Аллаха! — воскликнула мать мальчика. — Поистине, это мой ребенок и плод моей души. Это сын старшины купцов, Шамс-ад-дина, дитя кормилицы, украшенное ожерельем, вскормленное корочками и мякишем». — «Мы в жизни не видали у тебя ребенка», — сказали женщины. И мать Ала-ад-дина молвила: «Его отец побоялся для него дурного глаза и велел воспитывать его в подвале, под землей...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят первая ночь Когда же настала двести пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мать Ала-ад-дина сказала женщинам: «Его отец побоялся для него дурного глаза пятьдесят первая и велел воспитывать его в подвале ночь под землей. Может быть, евнух оставил подвал открытым, и он вышел оттуда, — мы не хотели, чтобы он выходил из подвала, пока у него не вырастет борода». И женщины поздравили мать Ала-ад-дина, а мальчик ушел от женщин во двор при доме, а потом поднялся в беседку и сел там. И когда он сидел, вдруг пришли рабы с мулом его отца, и Ала-ад-дин спросил их: «Где был этот мул?» И рабы сказали: «Мы доставили на нем товары в лавку твоего отца (а он ехал верхом) и привели его». — «Каково ремесло моего отца?» — спросил Ала-ад-дин. «Твой отец — старшина купцов в земле египетской и султан оседлых арабов», — сказали ему. И Ала-ад-дин вошел к своей матери и спросил ее: «О матушка, каково ремесло моего отца?» — «О дитя мое, — отвечала ему мать, — твой отец — купец, и он старшина купцов в земле египетской и султан оседлых арабов, и его невольники советуются с ним, когда продают, только о тех товарах, которые стоят самое меньшее тысячу динаров, а товары, которые стоят девятьсот динаров или меньше, — о них они с ним не советуются и продают их сами. И не приходит из чужих земель товаров, мало или много, которые не попадали бы в руки твоему отцу, и он распоряжается ими, как хочет; и не увязывают товаров, уходящих в чужие земли, которые не прошли бы через руки твоего отца. И Аллах великий дал твоему отцу, о дитя мое, большие деньги, которых не счесть». — «О матушка, — сказал Ала-ад-дин, — хвала Аллаху, что я сын султана оседлых арабов и что мой отец — старшина купцов! Но почему, о матушка, вы сажаете меня в подвал и оставляете там запертым?» — «О дитя мое, мы посадили тебя в подвал только из боязни людских глаз; ведь сглаз — это истина, и большинство жителей могил умерли от дурного глаза», — ответила ему мать. И Ала-ад-дин сказал: «О матушка, а куда бежать от судьбы? Осторожность не помешает предопределенному, и от того, что написано, нет убежища. Тот, кто взял моего деда, не оставит и меня и моего отца: если он живет сегодня, то не будет жить завтра; и когда мой отец умрет и я приду и скажу: «Я — Ала-ад-дин, сын купца Шамс-аддина», — мне не поверит никто среди людей, и старики скажут: «Мы в жизни не видели у Шамс-ад-дина ни сына, ни дочери». И придут из казны и возьмут деньги отца. Да помилует Аллах того, кто сказал: «Умрет муж, и уйдут его деньги, и презреннейший из людей возьмет его женщин». А ты, о матушка, поговори с отцом, чтобы он взял меня с собой на рынок и открыл мне лавку: я буду сидеть там с товаром, и он научит меня продавать и покупать, брать и отдавать». И мать Ала-ад-дина сказала: «О дитя мое, когда твой отец приедет, я расскажу ему об этом». И когда купец вернулся домой, он увидел, что его сын, Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат, сидит подле своей матери, и спросил ее: «Почему ты вывела его из подвала?» И она сказала ему: «О сын моего дяди, я его не выводила, но слуги забыли запереть подвал и оставили его открытым. И я сидела (а у меня собрались знатные женщины) и вдруг он вошел к нам». И она рассказала мужу, что говорил его сын. И Шамс-ад-дин сказал ему: «О дитя мое, завтра, если захочет Аллах великий, я возьму тебя на рынок; но только, дитя мое, чтобы сидеть на рынках и в лавках, нужна пристойность и совершенство при всех обстоятельствах». И Ала-ад-дин провел ночь, радуясь словам своего отца; а когда настало утро, Шамс-ад-дин сводил своего сына в баню и одел его в платье, стоящее больших денег, и после того как они позавтракали и выпили питье, он сел на своего мула и посадил сына на мула позади себя и отправился на рынок. И люди на рынке увидели, что едет старшина купцов, а позади него ребенок мужского пола, подобный луне в четырнадцатую ночь, и кто-то сказал своему товарищу: «Посмотри на этого мальчика, который позади старшины купцов. Мы думали о нем благое, а он точно порей — сам седой, а сердце у него зеленое». И шейх Мухаммед Симсим, начальник, прежде упомянутый, сказал купцам: «О купцы, мы больше не согласны, чтобы он был над нами старшим. Никогда!» А обычно, когда старшина купцов приезжал из дому и садился в лавке, приходил начальник рынка и читал купцам фатиху269, и они поднимались и шли к старшине купцов и читали фатиху и желали ему доброго утра, и затем каждый из них уходил к себе в лавку. Но в этот день, когда старшина купцов сел, как всегда, в своей лавке, купцы не пришли к нему согласно обычаю. И он крикнул начальника и спросил его: «Отчего купцы не собираются, как обычно?» И начальник ответил: «Я не люблю доносить о смутах, но купцы сговорились отстранить тебя от должности старшины и не читать тебе фатиху». — «А какая тому причина?» — спросил Шамсад-дин. И начальник сказал: «Что это за мальчик сидит рядом с тобою, когда ты старик и глава купцов? Что этот ребенок — твой невольник или он в родстве с твоей женой? Я думаю, что ты его любишь и имеешь склонность к мальчику». И Шамс-ад-дин закричал на него и сказал: «Молчи, да обезобразит Аллах тебя самого и твои свойства! Это мой сын». — «Мы в жизни не видели у тебя сына», — воскликнул Мухаммед Симсим. И купец сказал: «Когда ты принес мне замутитель семени, моя жена понесла и родила этого мальчика, но из боязни дурного глаза я воспитывал его в подвале, под землей, и мне хотелось, чтобы он не выходил из подвала, пока не сможет схватить рукою свою бороду. Но его мать не согласилась, и он потребовал, чтобы я открыл ему лавку и положил там товары и научил его покупать и продавать». И начальник пошел к купцам и осведомил их об истине в этом деле, и они все поднялись и вместе с начальником отправились к старшине купцов и, став перед ним, прочитали фатиху и поздравили его с этим мальчиком. «Господь наш да сохранит корень и ветку, — сказали они, — но когда бедняку среди нас достается сын или дочка, он обязательно готовит для своих друзей блюдо каши и приглашает знакомых и родственников, а ты этого не сделал». — «Это вам с меня причитается, и встреча наша будет в саду», — отвечал купец...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят вторая ночь Когда же настала двести пятьдесят вторая ночь, ее сестра Дуньязада сказала ей: «О сестрица, докончи нам твой рассказ, если ты бодрствуешь, а не спишь». И Шахразада ответила: «С любовью и охотой! Дошло до меня, о счастливый царь, что старшина купцов обещал купцам трапезу и сказал им: «Наша встреча будет в саду». И когда наступило утро, он послал слугу в беседку и в дом, которые были в саду, и велел постлать там ковры и отправил припасы для стряпни: баранов, масла и прочее, что было нужно по обстоятельствам, и сделал два стола: стол в доме и стол в беседке. И приготовился купец Шамс-ад-дин, и приготовился его сын Ала-ад-дин, и отец сказал ему: «О дитя мое, когда войдет человек седой, я его встречу и посажу его за стол, который в доме, а ты, дитя мое, когда увидишь, что входит безбородый мальчик, возьми его и приведи в беседку и посади за стол». — «Почему, о батюшка? — спросил Ала-аддин. — Отчего ты готовишь два стола: один для мужчин, а другой для мальчиков?» — «О дитя мое, безбородый стыдится есть около мужей», — ответил Шамс-ад-дин. И его сын одобрил это. И когда купцы стали приходить, Шамс-ад-дин встречал мужчин и усаживал их в доме, а его сын Ала-ад-дин встречал мальчиков и усаживал их в беседке. А потом поставили кушанья и стали есть и пить, наслаждаться и радоваться, и пили напитки и зажигали куренья, и старики сидели и беседовали о науках и преданиях. И был между ними один купец, по имени Махмуд альБальхи, — мусульманин по внешности, маг втайне, который стремился к скверному и любил мальчиков. Он посмотрел в лицо Ала-ад-дину взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, и сатана украсил в его глазах лицо мальчугана жемчужиной, и купца охватила страсть, волненье и увлеченье, и любовь привязалась к его сердцу. (А этот купец, которого звали Махмуд аль-Бальхи, забирал ткани и товар у отца Ала-ад-дина.) И Махмуд аль-Бальхи встал пройтись и свернул к мальчикам, и те поднялись к нему навстречу. А Ала-ад-дину не терпелось отлить воду, и он поднялся, чтобы исполнить нужду, и тогда купец Махмуд обернулся к мальчикам и сказал им: «Если вы уговорите Ала-ад-дина поехать со мной путешествовать, я дам каждому из вас платье, стоящее больших денег», — и потом он ушел от них в помещение мужчин. И пока мальчики сидели, вдруг вошел к ним Ала-ад-дин. И они поднялись ему навстречу и посадили между собою, на возвышенье, и один из мальчиков сказал своему товарищу: «О Сиди Хасан, расскажи мне, откуда пришли к тебе твои деньги, на которые ты торгуешь?» И Хасан отвечал: «Когда я вырос и стал взрослым и достиг возраста мужей, я сказал своему отцу: «О батюшка, приготовь мне товаров»; и он мне ответил: «О дитя мое, у меня ничего нет, но пойди возьми денег у кого-нибудь из купцов и торгуй на них, и учись продавать и покупать, брать и давать». И я отправился к одному из купцов и занял у него тысячу динаров и купил на них тканей и отправился с ними в Дамаск. И я нажил в два раза больше и забрал в Дамаске товаров и поехал с ними в Халеб, и продал их и получил свои деньги вдвойне, а потом я забрал товаров в Халебе и поехал в Багдад, и продал их и нажил вдвое больше, и до тех пор торговал, пока у меня не стало около десяти тысяч динаров денег». И каждый из мальчиков говорил своему товарищу то же самое, пока не настала очередь и не пришлось говорить Ала-ад-дину Абу-ш-Шамату. И ему сказали: «А ты, о Сиди Ала-ад-дин?» И он ответил: «Меня воспитывали в подвале, под землей, и я вышел оттуда в рту пятницу, и я хожу в лавку и возвращаюсь домой». — «Ты привык сидеть дома и не знаешь сладости путешествия, и путешествовать надлежит лишь мужам», — сказали ему. И он ответил: «Мне не нужно путешествовать, и нет для меня цены в удовольствиях». И кто-то сказал своему товарищу: «Он точно рыба: когда расстанется с водой, то умирает». «О Ала-ад-дин, — сказали ему, — гордость детей купцов лишь в том, чтобы путешествовать ради наживы». И Ала-ад-дина охватил из-за этого гнев, и он ушел от мальчиков с плачущими глазами и опечаленной душой и, сев на своего мула, отправился домой. И его мать увидела, что он в великом гневе, с плачущими глазами, и спросила: «Что ты плачешь, о дитя мое?» И Ала-ад-дин отвечал: «Все дети купцов поносили меня и говорили мне: «Гордость детей купцов лишь в том, чтобы путешествовать ради наживы денег...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят третья ночь Когда же настала двести пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-аддин сказал своей матери: «Все дети купцов поносили меня и говорили мне: «Гордость детей купцов лишь в том, чтобы путешествовать ради наживы». — «О дитя мое, — спросила его мать, разве ты хочешь путешествовать?» И Ала-ад-дин отвечал: «Да!» И тогда она сказала: «А в какой город ты отправишься?» — «В город Багдад, — отвечал Ала-ад-дин. — Человек наживает там на том, что у него есть, вдвое больше». И мать Ала-ад-дина сказала: «О дитя мое, у твоего отца денег много, а если он не соберет тебе товаров из своих денег, тогда я соберу тебе товары от себя». — «Лучшее благо — благо немедленное, и если будет ваша милость, то теперь для нее время», — сказал Ала-ад-дин. И его мать призвала рабов и послала их к тем, кто увязывает ткани, и их увязали для Ала-ад-дина в десять тюков. Вот что было с его матерью. Что же касается до его отца, то он огляделся и не нашел своего сына Ала-ад-дина в саду и спросил про него, и ему сказали, что Ала-ад-дин сел на мула и уехал домой. И тогда купец сел и отправился за ним, а войдя в свое жилище, он увидал связанные тюки и спросил о них; и жена рассказала ему, что произошло у детей купцов с ее сыном Ала-ад-дином. «О дитя мое, — сказал купец, — да обманет Аллах пребывающего на чужбине! Сказал ведь посланник Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует: «Счастье мужа в том, чтобы ему достался надел в его земле»; а древние говорили: «Оставь путешествие, будь оно даже на милю». Ты твердо решил путешествовать и не отступишься от этого?» — спросил он потом своего сына. И его сын ответил ему: «Я обязательно поеду в Багдад с товарами, а иначе я сниму с себя одежду и надену одежду дервишей и уйду странствовать по землям». — «Я не нуждаюсь и не терплю лишений, — наоборот, у меня много денег, — сказал его отец и показал ему все бывшее у него имущество, товары и ткани. — У меня есть для всякого города подходящие ткани и товары, — сказал он потоп, и, между прочим, он показал ему сорок связанных тюков, и на каждом тюке было написано: «Цена этому тысяча динаров». — О дитя мое, — сказал он, — возьми эти сорок тюков и те десять, которые у твоей матери» и отправляйся, храниммй Аллахом великим; но только, дитя мое, я боюсь для тебя одной чащи на твоем пути, которая называется Чаща Львов, и одной долины также, называемой Долина Собак, — души погибают там без снисхождения». — «А почему, о батюшка?» — спросил Ала-ад-дин; и его отец ответил: «Из-за бедуина, преграждающего дороги, которого зовут Аджлан». — «Мой удел — от Аллаха, и если есть у него для меня доля, меня не постигнет беда», — отвечал Ала-ад-дин. А затем Ала-ад-дин с отцом сели и поехали да рынок вьючных животных; и вдруг один верблюжатник сошел со своего мула и поцеловал руку старшине купцов, говоря: «Клянусь Аллахом, давно, о господин мой, ты не нанимал нас для торговых дел». — «Для всякого времени своя власть и свои люди, — отвечал Шамс-ад-дин, — и Аллах да помилует того, кто сказал: Вот старец на земле повсюду бродит, И вплоть до колен его борода доходит. Спросил я его: «Зачем ты так согнулся?» И молвил он, ко мне направив руки: «Я юность потерял свою во прахе И вот согнулся, и ищу я юность». А окончив эти стихи, он сказал: «О начальник, никто не хочет этого путешествия, кроме моего сына»; и верблюжатник ответил: «Аллах да сохранит его для тебя!» А затем старшина купцов заключил союз между верблюжатником я своим сыном и сделал верблюжатника как бы отцом мальчика, и поручил ему заботиться о нем, и сказал: «Возьми эти сто динаров для твоих слуг». И старшина купцов купил шестьдесят мулов, и светильник, и покрывало для Абд-аль-Кадира Гилянского270 и сказал Ала-ад-дину: «О сын мой, в мое отсутствие этот человек будет тебе отцом вместо меня, и во всем, что он тебе скажет, повинуйся ему». И в этот вечер устроил чтение Корана и праздник в честь шейха Абд-аль-Кадира Гилянского, а когда настало утро, старшина купцов дал своему сыну десять тысяч динаров и сказал ему: «Когда ты вступишь в Багдад и увидишь, что дела с тканями идут ходко, продавай их; если же увидишь, что дела с ними стоят на месте, расходуй эти деньги». И потом нагрузили мулов, и распрощались друг с другом, и отправились в путь, и выехали из города. А Махмуд аль-Бальхи тоже собрался ехать в сторону Багдада и вывез свои тюки и поставил шатры за городом и сказал себе: «Ты насладишься этим мальчиком только в уединении, так как там ни доносчик, ни соглядатай не смутят тебя». А отцу мальчика причиталась с Махмуда аль-Бальхи тысяча динаров — остаток одной сделки, и Шамс-ад-дин отправился к нему и простился с ним и сказал: «Отдай Эту тысячу динаров моему сыну Ала-ад-дину». И он поручил Махмуду о нем заботиться и молвил: «Он будет тебе как сын». И Ала-ад-дин встретился с Махмудом аль-Бальхи...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят четвертая ночь Когда же настала двести пятьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-ад-дин встретился с Махмудом аль-Бальхи и Махмуд аль-Бальхи поднялся и велел повару Ала-ад-дина ничего не стряпать и стал предлагать Ала-ад-дину и его людям кушанья и напитки, а потом они отправились в путь. А у купца Махмуда аль-Бальхи было четыре дома: один в Каире, один в Дамаске, один в Халебе и один в Багдаде; и путники ехали по степям и пустыням, пока не приблизились к Дамаску. И когда Махмуд-аль-Бальхи послал к Ала-ад-дину своего раба и тот увидел, что юноша сидит и читает, подошел и поцеловал ему руки. «Чего ты просишь?» — спросил Ала-ад-дин; и раб ответил: «Мой господин тебя приветствует и требует тебя на пир к себе в дом». — «Я посоветуюсь с моим отцом, начальником — Кемаль-аддином, верблюжатником», — сказал Ала-ад-дин; и когда он посоветовался с ним, идти ли ему, верблюжатник сказал: «Не ходи!» А потом они уехали из Дамаска и вступили в Халеб, и Махмуд аль-Бальхи устроил пир и послал просить Алаад-дина, но юноша посоветовался с начальником, и тот опять запретил ему. И они выступили из Халеба и ехали, пока до Багдада не остался всего один переход, и Махмуд аль-Бальхи устроил пир и прислал просить Ала-ад-дина. И юноша посоветовался с начальником, и тот снова запретил ему, но Ала-ад-дин воскликнул: «Я обязательно пойду!» И он поднялся и, подвязав под платьем меч, пошел и пришел к Махмуду аль-Бальхи, и тот поднялся ему навстречу и приветствовал его. И он велел подать великолепную скатерть, уставленную кушаньями, и они поели и попили и вымыли руки. И Махмуд аль-Бальхи склонился к Ала-ад-дину, чтобы взять у него поцелуй, но Ала-ад-дин поймал поцелуй в руку и спросил: «Что ты хочешь делать?» — «Я тебя позвал, — ответил Махмуд, — и хочу сделать себе с тобой удовольствие в этом месте, и мы будем толковать слова сказавшего: Возможно ль, чтоб к нам пришел ты на миг столь краткий, Что сжарить яйцо иль выдоить коз лишь хватит, И с нами бы съел ты сколько найдется хлебца, И взял бы себе ты денежек, сколько сможешь? Тебе унести, что хочешь, с собой нетрудно, — Ладонь, или горсть, иль полную даже руку». И затем Махмуд аль-Бальхи хотел снасильничать над Ала-ад-дином, и Ала-ад-дин поднялся и обнажил меч и воскликнул: «Горе твоим сединам! Ты не боишься Аллаха, хоть и жестоко его наказанье! Да помилует Аллах того, кто сказал: Храни седины твои от скверны, грязнящей их: Поистине, белое легко принимает грязь». А произнеся этот стих, Ала-ад-дин сказал Махмуду аль-Бальхи: «Поистине, этот товар поручен Аллаху, и он не продается, и если бы я продавал этот товар другому за золото, я бы продал его тебе за серебро. Но, клянусь Аллахом, о скверный, я никогда больше не буду тебе товарищем!» Петом Ала-ад-дин вернулся к начальнику Кемаль-ад-дину и сказал ему: «Поистине, этот человек развратник, и я никогда больше не буду ему товарищем и не пойду с ним по одной дороге». — «О дитя мое, — отвечал Кемаль-ад-дин, — не говорил ли я тебе: не ходи к нему. Однако, дитя мое, если мы с ним расстанемся, нам грозит гибель; позволь же нам остаться в одном караване» — «Мне никак невозможно быть ему спутником в дороге», — сказал Ала-ад-дин, а затем он погрузил свои тюки и отправился дальше вместе с теми, кто был с ним. И они ехали до тех пор, пока не спустились в долину; и Ала-ад-дин хотел там остановиться, но верблюжатник сказал: «Не останавливайтесь здесь! Продолжайте ехать и ускорьте ход: может быть, мы достигнем Багдада раньше, чем там запрут ворота. Ворота в Багдаде отпирают и запирают всегда по солнцу, — из боязни, что городом овладеют рафидиты271 и побросают богословские книги в Тигр». — «О батюшка, — ответил Ала-ад-дин, — я выехал и отправился с товаром в этот город не для торговли, а чтобы посмотреть чужие страны». — «О дитя мое, мы боимся для тебя и для твоих денег беды от кочевников», — сказал верблюжатник; и Ала-ад-дин воскликнул: «О человек, ты слуга или тебе служат? Я не войду в Багдад иначе как утром, чтобы багдадские юноши увидели мои товары и узнали меня». — «Делай, как хочешь, я тебя предупредил, и ты сам знаешь, в чем твое избавленье», — сказал начальник. И Ала-ад-дин велел складывать тюки с мулов, и тюки сложили, и поставили шатер, и все оставались на месте до полуночи. И Ала-ад-дин вышел исполнить нужду и увидел, как что-то блестит вдали, и спросил верблюжатника: «О, начальник, что это такое блестит?» И начальник сел прямо и взглянул, и, всмотревшись как следует, увидел, что блестят зубцы копий и железо оружия и бедуинские мечи; и вдруг оказалось, что это арабы272 и начальника арабов зовут шейх Аджлан Абу-Наиб. И когда арабы приблизились к ним и увидели их тюки, они сказали друг другу: «Вот ночь добычи!» И, услышав, что они говорят это, начальник Кемальад-дин, верблюжатник, воскликнул: «Прочь, о ничтожнейший из арабов!» Но Абу-Наиб ударил его копьем в грудь, и оно вышло, блистая, из его спины. И Кемаль-ад-дин упал у входа в палатку убитый; и тогда водонос воскликнул: «Прочь, о презреннейший из арабов!», но его ударили по руке мечом, который прошел, блистая, через его сухожилия, и водонос упал мертвый. И пока все это происходило, Ала-ад-дин стоял и смотрел. А потом арабы повернулись и бросились на караван и перебили людей, не пощадив никого из отряда Ала-аддина, и взвалили тюки на спину мулов и уехали. И Ала-ад-дин сказал себе: «Тебя убьет только твой мул и вот эта одежда», — и стал снимать с себя одежду и бросил ее на спину мула, пока на нем не остались рубаха и подштанники, и только. И он повернулся ко входу в палатку и увидел перед собой пруд из крови, в котором струилась кровь убитых, и начал валяться в ней в рубахе и подштанниках, так что стал точно убитый, утопающий в крови. Вот что было с Ала-ад-дином. Что же касается шейха арабов Аджлана, то он спросил у своих людей: «О арабы, этот караван идет из Каира или выходит из Багдада?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят пятая ночь Когда же настала двести пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что бедуин спросил у своих людей: «О арабы, этот караван идет из Каира или выходит из Багдада!» И ему ответили: «Он идет из Каира в Багдад». — «Вернитесь к убитым, я думаю, что владелец каравана не умер», — сказал он; и арабы вернулись к убитым и снова стали бить мертвых мечами и копьями и дошли до Алаад-дина, который бросился на землю среди убитых. И дойдя до него, они сказали: «Ты притворился мертвым, но мы убьем тебя до конца», — и бедуин вынул копье и хотел вонзить его в грудь Ала-ад-дину. И тогда Ала-ад-дин воскликнул про себя: «Благослови, о Абд-аль-Кадир, о гилянец!» — и увидел руку, которая отвела копье от его груди к груди начальника Кемаль-ад-дина, верблюжатника, и бедуин ударил его копьем и не прикоснулся к Алаад-дину. И потом они взвалили тюки на спину мулов и ушли, и Ала-ад-дин посмотрел и увидел, что птицы улетели со своей добычей. И он сел прямо и поднялся и побежал; и вдруг бедуин Абу-Наиб сказал своим товарищам: «О арабы, я вижу что-то вдали»; и один из бедуинов поднялся и увидел Ала-ад-дина, который убегал. «Тебе не поможет бегство, раз мы сзади тебя!» — воскликнул Аджлан и, ударив своего коня пяткой, поспешил за Ала-ад-дином. А Ала-ад-дин увидал перед собой пруд с водой и рядом с ним водохранилище, и влез на решетку водохранилища, и растянулся, и притворился спящим, говоря про себя: «О благой покровитель, опусти твой покров, который не совлекается». И бедуин остановился перед водохранилищем и, поднявшись на стременах, протянул руку, чтобы схватить Ала-ад-дина. И Ала-ад-дин воскликнул: «Благослови, о госпожа моя Иафиса273, вот время оказать помощь!» И вдруг бедуина ужалил в руку скорпион, и он закричал и воскликнул: «Ах, подойдите ко мне, о арабы, я ужален». И бедуин сошел со спины коня, и его товарищи пришли к нему и опять посадили его на коня и спросили: «Что с тобой случилось?» И он отвечал: «Меня ужалил детеныш скорпиона»; и арабы увели караван и ушли. Вот что было с ними. Что же касается Ала-ад-дина, то он продолжал лежать на решетке водохранилища, а что до купца Махмуда аль-Бальхи — то он велел грузить тюки и поехал, и ехал до тех пор, пока не достиг Чащи Львов. И он нашел всех слуг Ала-ад-дина убитыми и обрадовался этому и, спешившись, дошел до водохранилища и пруда. А мулу Махмуда аль-Бальхи хотелось пить, и он нагнулся, чтобы напиться из пруда, и увидел отражение Ала-ад-дина и шарахнулся от него. И Махмуд аль-Бальхи поднял глаза и увидел, что Ала-ад-дин лежит голый, в одной только рубашке и подштанниках. «Кто сделал с тобою такое дело и оставил тебя в наихудшем положении?» — спросил Махмуд. И Ала-ад-дин отвечал: «Кочевники». — «О дитя мое, — сказал Махмуд, — ты откупился мулами и имуществом. Утешься словами того, кто сказал: Когда голова мужей спасется от гибели, то все их имущество-обрезок ногтей для них. Но спустись, о дитя мое, не бойся беды». И Ала-ад-дин спустился с решетки водохранилища, и Махмуд посадил его на мула, и они ехали, пока не прибыли в город Багдад, в дом Махмуда аль-Бальхи. И Махмуд «велел свести Ала-ад-дина в баню и сказал ему: «Деньги и тюки — выкуп за тебя, о дитя мое; и если ты будешь меня слушаться, я верну тебе твои деньги и тюки вдвойне». А когда Ала-ад-дин вышел из бани, Махмуд отвел его в комнату, украшенную золотом, где было четыре портика, и велел принести скатерть, на которой стояли всякие кушанья. И они стали есть и пить, и Махмуд склонился к Ала-ад-дину, чтобы взять у него поцелуй, но Ала-ад-дин поймал поцелуй рукой и воскликнул: «Ты до сих пор следуешь насчет меня твоему заблуждению! Разве я не сказал тебе, что если бы я продавал этот товар другому За золото, я бы, наверное, продал его тебе за серебро?» — «Я даю тебе и товары, и мула, и одежду только ради такого случая, — отвечал Махмуд. — От страсти к тебе я в расстройстве, и от Аллаха дар того, кто сказал: Сказал со слов кого-то из старцев нам Абу-Биляль, наставник, что Шарик сказал: «Влюбленные не могут любовь свою Лобзаньями насытить без близости», «Это вещь невозможная, — сказал Ала-ад-дин. — Возьми твое платье и твоего мула и открой мне двери, чтобы я мог уйти». И Махмуд открыл ему двери, и Ала-ад-дин вышел, и собаки лаяли ему вслед. И он пошел и шел в темноте, и вдруг увидал ворота мечети, и вошел в проход, ведший в мечеть, и укрылся там, — и вдруг видит: к нему приближается свет. И он всмотрелся и увидел два фонаря в руках рабов, предшествовавших двум купцам, один из которых был старик с красивым лицом, а другой — юноша. И Ала-ад-дин услышал, как юноша говорил старику: «Ради Аллаха, о дядюшка, возврати мне дочь моего дяди»; а старик отвечал ему: «Разве я тебя не удерживал много раз, а ты сделал развод своей священной книгой274». И старик взглянул направо и увидал юношу, подобного обрезку луны, и сказал ему: «Мир с тобою!» И Ала-ад-дин ответил на его приветствие, а старик спросил: «О мальчик, кто ты?» — «Я Ала-ад-дин, сын Шамс-ад-дина, старшины купцов в Каире, — отвечал юноша. — Я попросил у отца товаров, и он собрал мне пятьдесят тюков товаров и материй...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят шестая ночь Когда же настала двести пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Алаад-дин сказал: «Мой отец собрал мне пятьдесят тюков товаров и тканей и дал мне десять тысяч динаров, и я отправился и ехал, пока не достиг Чащи Львов. И на меня напали кочевники и забрали мои деньги и тюки; и я вошел в этот город, не зная, где переночевать, и увидал это место и укрылся здесь». — «О дитя мое, — молвил старик, — что ты скажешь, если я дам тебе тысячу динаров, и платье в тысячу динаров, и мула в тысячу динаров». — «За что ты дашь мне это, о дядюшка?» — спросил Ала-ад-дин. И старик сказал: «Этот мальчик, который со мною, сын моего брата, и у его отца никого нет, кроме него, а у меня есть дочь, кроме которой у меня никого не было, и зовут ее Зубейда-лютнистка, и она красива и прелестна. Я выдал ее замуж за этого юношу, и он ее любит, но она ненавидит его, и однажды он не сдержал клятву, трижды поклявшись тройным разводом; и едва только его жена уверилась в этом, она покинула его. И он согнал ко мне всех людей, чтобы я вернул ему жену, и я сказал ему: «Это удастся только через заместителя275». И мы сговорились, что сделаем заместителем какого-нибудь чужеземца, чтобы никто не корил моего зятя этим делом, и раз ты чужеземец — ступай с нами. Мы напишем тебе договор с моей дочерью, и ты проведешь с ней сегодняшнюю ночь, а наутро разведешься с ней, и я дам тебе то, о чем говорил». И Ала-ад-дин сказал про себя: «Клянусь Аллахом, провести ночь с невестой, в доме и на постели, мне лучше, чем ночевать в переулках и проходах!» — и отправился с ними к кади. И когда кади взглянул на Ала-ад-дина, любовь к нему запала ему в сердце, и он спросил отца девушки: «Что вы хотите?» — «Мы хотим сделать его заместителем этого юноши для моей дочери, — отвечал отец девушки, — и напишем на него обязательство дать в приданое десять тысяч динаров. И если он переночует с нею, а наутро разведется, мы дадим ему одежду в тысячу динаров, а если не разведется, пусть выкладывает десять тысяч динаров». И они написали договор с таким условием, и отец девушки получил в этом расписку, а затем он взял Ала-аддина с собою и одел его в ту одежду, и они пошли с ним и пришли к дому девушки. И отец ее оставил Ала-ад-дина стоять у ворот дома и, войдя к своей дочери, сказал ей: «Возьми обязательство о твоем приданом — я написал тебе договор с красивым юношей по имени Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат; заботься же о нем наилучшим образом». И потом купец отдал ей расписку и ушел к себе домой. Что же касается двоюродного брата девушки, то у него была управительница, которая заходила к Эубейделютнистке, дочери его дяди, и юноша оказывал ей милости. «О матушка, — сказал он ей, — когда Зубейда, дочь моего дяди, увидит этого красивого юношу, она после уже не примет меня. Прошу тебя, сделай хитрость и удержи от него девушку». — «Клянусь твоей юностью, я не дам ему приблизиться к ней», — отвечала управительница, а затем она пришла к Ала-ад-дину и сказала ему: «О дитя мое, я тебе кое-что посоветую ради Аллаха великого; прими же мой совет. Я боюсь для тебя беды от этой девушки; оставь ее спать одну, не прикасайся к ней и не подходи к ней близко». — «А почему?» — спросил Ала-ад-дин. И управительница сказала: «У нее на всем теле проказа, и я боюсь, что она заразит твою прекрасную юность». — «Нет мне до нее нужды», — сказал Ала-ад-дин. А управительница отправилась к девушке и сказала ей то же самое, что сказала Ала-ад-дину. И девушка молвила: «Нет мне до него нужды! Я оставлю его спать одного, а наутро он уйдет своей дорогой». Потом она позвала невольницу и сказала ей: «Возьми столик с кушаньем и подай его ему, пусть ужинает»; и невольница снесла Ала-ад-дину столик с кушаньем и поставила его перед ним, и Ала-ад-дин ел, пока не насытился, а потом он сел и, затянув красивый напев, начал читать суру Я-Син276. И девушка прислушалась и нашла, что его напев похож на псалмы Давида, и сказала про себя: «Аллах огорчил эту старуху, которая сказала, что юноша болен проказой! У того, кто в таком положении, голос не такой. Эти слова — ложь на него». И потом она взяла в руки лютню, сделанную в землях индийских, и, настроив струны, запела под нее прекрасным голосом, останавливающим птиц в глубине неба, и проговорила такие стихи: «Люблю газеленка я, чей темен и черен глаз; Когда он появится, ветвь ивы завидует. Меня отвергает он, другая с ним счастлива, — То милость господняя: дает, кому хочет, он». И Ала-ад-дин, услышав, что она проговорила такие слова, запел сам, когда закончил суру, и произнес такой стих: «Приветствую ту, чей стан одеждою служит ей, И розы, в садах ланит привольно цветущие», И девушка встала (а любовь ее к юноше сделалась сильнее) и подняла занавеску; и, увидав ее, Ала-ад-дин произнес такое двустишие: «Являет луну и гнется она, как ива, Газелью глядит, а дышит как будто амброй, И мнится: горе любит мое сердце И в час разлуки с ним соединится», И потом она прошлась, тряся бедрами и изгибая бока — творенье того, чьи милости скрыты, и оба они посмотрели друг на друга взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов; и когда стрела ее взора утвердилась у него в сердце, он произнес такие стихи: «Увидев на небе луну, я вспомнил Ту ночь, когда мы близки с нею были, Мы оба видели луну, но глазом Она моим, а я — ее глазами». А когда она подошла к нему и между ними осталось лишь два шага, он произнес такие стихи: «Распустила три она локона из волос своих Ночью темною — и четыре ночи явила нам. И к луне на небе лицом она обратилася — И явила мне две луны она одновременно». И девушка приблизилась к Ала-ад-дину, и он сказал: «Отдались от меня, чтобы меня не заразить!» И тогда она открыла кисть своей руки, и кисть ее разделялась надвое и белела, как белое серебро. «Отойди от меня, чтобы меня не заразить, ты болен проказой», — сказала она. И Алаад-дин спросил ее: «Кто тебе рассказал, что у меня проказа?» — «Старуха мне рассказала», — ответила девушка. И Ала-ад-дин воскликнул: «И мне тоже старуха рассказывала, что ты поражена проказой!» И они обнажили руки, и девушка увидала, что его тело — чистое серебро, и сжала его в объятиях, и он тоже прижал ее к груди, и они обняли друг друга. А потом девушка взяла Ала-ад-дина и легла на спину и развязала рубашку, и у Ала-ад-дина зашевелилось то, что оставил ему отец, и он воскликнул: «На помощь, о шейх Закария, о отец жил!» И он положил руки ей на бок и ввел жилу сладости в ворота разрыва и толкнул и достиг врат завесы (а он вошел через ворота победы), а потом он пошел на рынок второго дня и недели, и третьего дня, и четвертого, и пятого дня, и увидел, что ковер пришелся как раз по портику, и ларец искал себе крышку, пока не нашел ее. А когда настало утро, Ала-ад-дин сказал своей жене: «О радость незавершенная! Ворон схватил ее и улетел». — «Что значат эти слова?» — спросила она. И Алаад-дин сказал: «Госпожа, мне осталось сидеть с тобою только этот час». — «Кто это говорит?» — спросила она; и Ала-ад-дин ответил: «Твой отец взял с меня расписку на приданое за тебя, на десять тысяч динаров, и если я не верну их в сегодняшний день, меня запрут в доме кади, а у меня сейчас коротки руки даже для одной серебряной полушки из этих десяти тысяч динаров». — «О господин мой, власть мужа у тебя в руках или у них в руках?» — спросила Зубейда. «Она в моих руках, но у меня ничего нет», — отвечал Ала-ад-дин. И Зубейда сказала: «Это дело легкое, и не бойся ничего, а теперь возьми эти сто динаров; и если бы у меня было еще, я бы, право, дала тебе то, что ты хочешь, но мой отец из любви к своему племяннику перенес все свои деньги от меня в его дом, даже мои украшения он все забрал. А когда он пришлет к тебе завтра посланного от властей...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят седьмая ночь Когда же настала двести пятьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина говорила Ала-ад-дину: «А когда он пришлет к тебе завтра посланного от властей, и кади и мой отец скажут тебе: «Разводись!», спроси их: «Какое вероучение позволяет, чтобы я женился вечером и развелся утром?» А потом ты поцелуешь кади руку и дашь ему подарок, и каждому свидетелю ты также поцелуешь руку и дашь десять динаров, — и все они станут говорить за тебя. И когда тебя спросят: «Почему ты не разводишься и не берешь тысячу динаров, мула и одежду, как следует по условию, которое мы с тобою заключили?», ты скажи им: «Для меня каждый ее волосок стоит тысячи динаров, и я никогда не разведусь с нею и не возьму одежды и ничего другого». А если кади скажет тебе: «Давай приданое!», ты ответь: «Я сейчас в затруднении»; и тогда кади со свидетелями пожалеют тебя и дадут тебе на время отсрочку». И пока они разговаривали, вдруг посланный от кади постучал в дверь, и Ала-ад-дин вышел к нему, и посланный сказал: «Поговори с эфенди277, твой тесть тебя требует». И Ала-ад-дин дал ему пять динаров и сказал: «О пристав, какой закон позволяет, чтобы я женился вечером и развелся утром?» — «По-нашему, это никак не допускается, — ответил пристав, — и если ты не знаешь закона, то я буду твоим поверенным». И они отправились в суд, и кади спросил Ала-ад-дина: «Почему ты не разводишься и не берешь того, что установлено по условию?» И Ала-ад-дин подошел к кади и поцеловал ему руку и, вложив в нее пятьдесят динаров, сказал: «О владыка наш, кади, какое учение позволяет, чтобы я женился вечером и развелся утром, против моей воли?» — «Развод по принуждению не допускается ни одним толком из толков мусульман», — отвечал кади. А отец женщины сказал: «Если ты не разведешься, давай приданое — пятьдесят тысяч динаров». — «Дайте мне отсрочку на три дня», — сказал Ала-ад-дин; а кади воскликнул: «Срока в три дня недостаточно! Он отсрочит тебе на десять дней!» И они согласились на этом и обязали Ала-ад-дина через десять дней либо отдать приданое, либо развестись. И он ушел от них с таким условием и взял мяса и рису, и топленого масла, и всего, что требовалось из съестного, и отправился домой и, войдя к женщине, рассказал ей обо всем, что с ним случилось. «От вечера до дня случаются чудеса, — сказала ему женщина, — и от Аллаха дар того, кто сказал: Будь же кротким, когда испытан ты гневом, Терпеливым — когда постигнет несчастье, В ваше время беременны ночи жизни Тяжкой ношей, — они ведь рождают диво» А потом она поднялась и приготовила еду и принесла скатерть, и они стали есть и пить, и наслаждаться, и веселиться; а после этого Ала-ад-дин попросил ее сыграть какую-нибудь музыку, и она взяла лютню и сыграла музыку, от которой развеселится каменная скала, и струны взывали в помещении: «О любимый», и женщина пела и заливалась. И так они наслаждались, шутили и веселились и радовались, — и вдруг постучали в ворота. И женщина сказала Ала-ад-дину: «Встань посмотри, кто у ворот»; и он пошел и открыл ворота и увидел, что перед ним стоят четыре дервиша. «Чего вы хотите?» — спросил он их; и дервиши сказали: «О господин, мы дервиши из чужих земель, и пища нашей души — музыка и нежные стихи. Мы хотим отдохнуть у тебя сегодня ночью, до утра, а потом пойдем своей дорогой, а тебе будет награда от Аллаха великого. Мы любим музыку, и среди нас нет никого, кто бы не знал наизусть касыд, стихов и строф». — «Я посоветуюсь», — сказал им Ала-ад-дин и вошел и осведомил женщину, и она сказала: «Открой им ворота!» И Ала-ад-дин открыл дервишам ворота и привел их и посадил и сказал им: «Добро пожаловать!», а затем он принес еду; но они не стали есть и сказали: «О господин, наша пища — поминание Аллаха в сердцах и слушание певиц ушами, и от Аллаха дар того, кто сказал: Желаем мы одного: чтоб встретились мы с тобой, есть-то особенность, животным присущая. Мы слышали у тебя нежную музыку, а когда мы вошли, музыка прекратилась. О, если бы увидеть, кто та, что играла музыку: белая или черная невольница или же дочь родовитых?» — «Это моя жена, — ответил Ала-ад-дин и рассказал им обо всем, что с ним случилось, и сказал: — Мой тесть наложил на меня десять тысяч динаров ей в приданое, и мне дали десять дней отсрочки». — «Не печалься, — сказал один из дервишей, — и держи в мыслях только хорошее. Я шейх дервишской обители, и мне подчинены сорок дервишей, над которыми я властвую. Я соберу тебе от них десять тысяч динаров, и ты сполна выплатишь приданое, которое причитается с тебя твоему тестю. Но прикажи жене сыграть нам музыку, чтобы мы насладились и почувствовали бодрость, музыка для некоторых людей — пища, для некоторых — лекарство, а для некоторых — опахало». А эти четыре дервиша были халиф Харун ар-Рашид, везирь Джафар аль-Бармак, Абу-Новас (аль-Хасан ибн Ханн278) и Масрур — палач мести; и проходили они мимо Этого дома потому, что халиф почувствовал стеснение в груди и сказал своему везирю: «О везирь, мы хотим выйти и пройтись по городу, так как я чувствую стеснение в груди». И они надели одежду дервишей и вышли в город и проходили мимо этого дома, и, услышав музыку, захотели узнать истину об этом деле. И гости Ала-ад-дина проводили ночь в радости и согласии, обмениваясь словами, пока не настало утро, и тогда халиф положил сто динаров под молитвенный коврик, я они попрощались с Ала-ад-дином и ушли своею дорогою. И женщина подняла коврик и увидела под ним сто динаров и сказала своему мужу: «Возьми эти сто динаров, которые я нашла под ковриком, дервиши положили их, прежде чем уйти, и мы не знали об этом». И Ала-ад-дин взял деньги и пошел на рынок и купил на них мяса, и рису, и топленого масла, и всего, что было нужно. А на другой день он зажег свечи и сказал своей жене: «Дервиши-то не принесли десяти тысяч динаров, которые они мне обещали. Это просто нищие». И пока они разговаривали, дервиши вдруг постучали в ворота. И жена Ала-ад-дина сказала: «Выйди, открой им», — и Ала-ад-дин открыл ворота и, когда они вошли, спросил: «Вы принесли десять тысяч динаров, которые вы мне обещали?» — «О, ничего из них не удалось достать, — отвечали дервиши, — но не бойся дурного: если захочет Аллах великий, мы сварим тебе завтра химический состав279. Прикажи твоей жене дать нам послушать музыку, от которой ободрились бы наши сердца, так как мы любим музыку». И Зубейда сыграла им на лютне музыку, от которой Заплясала бы каменная скала, и они провели время в наслаждении, радости и веселье, рассказывая друг другу разные истории; и когда взошло утро и засияло светом и Заблистало, халиф положил под коврик сто динаров, а потом они простились с Ала-ад-дином и ушли своей дорогой. И они продолжали ходить к нему таким образом в течение девяти вечеров, и каждый вечер халиф клал под коврик сто динаров. А когда подошел десятый вечер, они не пришли, и причиною их отсутствия было то, что халиф послал за одним большим купцом и сказал ему: «Приготовь мне пятьдесят тюков тканей, которые привозят из Каира...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят восьмая ночь Когда же настала двести пятьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что повелитель правоверных сказал тому купцу: «Приготовь мне пятьдесят тюков материй, которые приходят из Каира, и пусть цена каждого тюка будет тысяча динаров. Напиши на каждом тюке, сколько он стоит, и пришли мне абиссинского раба». И купец доставил все, что халиф приказал ему, и потом халиф дал рабу таз и кувшин из золота, и путевые припасы, и пятьдесят тюков, и написал письмо от имени Шамс-ад-дина, старшины купцов в Каире, отца Ала-аддина, и сказал рабу: «Возьми эти тюки и то, что есть с ними, ступай в такой-то квартал, где дом старшины купцов, и спроси, где господин Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат; люди укажут тебе и квартал и его дом». И раб взял тюки и то, что было с ними, как велел ему халиф, и отправился. Вот что было с ним. Что же касается двоюродного брата женщины, то он отправился к ее отцу и сказал ему: «Идем сходим к Ала-ад-дину, чтобы развести с ним дочь моего дяди»; и они вышли и пошли с ним и отправились к Ала-ад-дину. А достигнув его дома, они увидели пятьдесят мулов и на них пятьдесят тюков тканей, и раба, сидевшего на муле, и спросили его: «Чьи это тюки?» — «Моего господина Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, — ответил раб. — Его отец собрал для него товары и отправил его в город Багдад, и на него напали арабы и взяли его деньги и тюки, и весть об этом дошла до его отца, и он послал меня к нему с другими тюками вместо тех, и прислал ему со мною мула, на которого нагружены пятьдесят тысяч динаров, и узел с платьем, стоящим больших денег, и соболью шубу, и золотой таз и кувшин». — «Это мой зять, и я проведу тебя к его дому», — сказал отец девушки. А Ала-ад-дин сидел в своем доме сильно озабоченный, и вдруг постучали в ворота. «О Зубейда, — сказал Ала-аддин, — Аллах лучше знает! Поистине, твой отец прислал ко мне посланца от кади или от вали». — «Выйди и посмотри, в чем дело», — сказала Зубейда. И Ала-ад-дин спустился и открыл ворота и увидел своего тестя — старшину купцов, отца Зубейды, и абиссинского раба с коричневым лицом, приятного видом, который сидел на муле. И раб спешился и поцеловал ему руки, и Ала-ад-дин спросил его: «Что ты хочешь?» И раб сказал: «Я раб господина Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, сына Шамс-ад-дина, старшины купцов в земле египетской, и его отец послал меня к нему с этим поручением», — и он подал ему письмо; и Ала-ад-дин взял его и развернул, и увидел, что в нем написано: «О посланье, когда увидишь любимых, Поцелуй ты сапог и пол перед ними. Дай отсрочку, не будь ты с ними поспешен, — Ведь и дух мой у них в руках и мой отдых, После совершенного приветствия и привета и уважения от Шамс-ад-дина его сыну Абу-ш-Шамату. Знай, о дитя мое, что до меня дошла весть об убиении твоих людей и ограблении твоего имущества и поклажи, и я послал тебе вместо нее эти пятьдесят тюков египетских тканей, и одежду, и соболью шубу, и таз и кувшин из золота. Не бойся же беды! Деньги — выкуп за тебя, о дитя мое, и да не постигнет тебя печаль никогда. Твоей матери и родным живется хорошо, они здоровы и благополучны и приветствуют тебя многими приветами. И дошло до меня, о дитя мое, что тебя сделали заместителем у девушки Зубейды лютнистки и наложили на тебя ей в приданое пятьдесят тысяч динаров. Эти деньги едут к тебе вместе с тюками и твоим рабом Селимом». Окончив читать письмо, Ала-ад-дин принял тюки и, обратившись к своему тестю, сказал ему: «О мой тесть, возьми пятьдесят тысяч динаров — приданое за твою дочь Зубейду, и возьми также тюки и распоряжайся ими: прибыль будет твоя, а основные деньги верни мне». — «Нет, клянусь Аллахом, я ничего не возьму, а что до приданого твоей жены, то о нем сговорись с ней», — отвечал купец; и Ала-ад-дин поднялся, и они с тестем вошли в дом, после того как туда внесли поклажу. И Зубейда спросила своего отца: «О батюшка, чьи это тюки?» И он отвечал ей: «Это тюки Ала-ад-дина, твоего мужа, их прислал ему его отец вместо тех тюков, которые забрали арабы, и он прислал ему пятьдесят тысяч динаров, и узел с платьем, и соболью шубу, и мула, и таз и кувшин из золота, а что касается приданого, то решать о нем предстоит тебе». И Ала-ад-дин поднялся и, открыв сундук, дал Зубейде ее приданое; и тогда юноша, ее двоюродный брат, сказал: «О дядюшка, пусть Ала-ад-дин разведется с моей женой»; но ее отец ответил: «Это уже больше никак не удастся, раз власть мужа в его руках». И юноша ушел огорченный и озабоченный, и слег у себя дома, больной, и было в этом исполнение его судьбы, и он умер. Что же касается Ала-ад-дина, то, приняв тюки, он пошел на рынок и взял всего, что ему было нужно: кушаний, напитков и топленого масла, и устроил пир, как и всякий вечер, и сказал Зубейде: «Посмотри на этих лгунов дервишей: они обещали нам и нарушили обещание». — «Ты сын старшины купцов, и у тебя были коротки руки для серебряной полушки, так как же быть бедным дервишам?» — сказала Зубейда; и Ала-ад-дин воскликнул: «Аллах великий избавил нас от нужды в них, но я больше не открою им ворот, когда они придут к нам!» — «Почему? — сказала Зубейда. — Ведь благо пришло к нам после их прихода, и всякую ночь они клали нам под коврик сто динаров. Мы обязательно откроем им ворота, когда они придут». И когда свет дня угас и пришла ночь, зажгли свечи, и Ала-ад-дин сказал: «О Зубейда, начни, сыграй нам музыку». И вдруг постучали в ворота. «Встань посмотри, кто у ворот», — сказала Зубейда; и Ала-ад-дин вышел и открыл ворота и увидел дервишей. «А, добро пожаловать, лжецы, входите!» — воскликнул он; и дервиши вошли с ним, и он посадил их и принес им скатерть с кушаньем, и они стали есть и пить, радоваться и веселиться. А после этого они сказали ему: «О господин наш, наши сердца заняты тобою: что у тебя произошло с твоим тестем?» — «Аллах возместил нам превыше желания», — ответил Ала-ад-дин; и дервиши сказали: «Клянемся Аллахом, мы за тебя боялись». И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести пятьдесят девятая ночь Когда же настала двести пятьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что дервиши сказали Ала-ад-дину: «Клянемся Аллахом, мы за тебя боялись, и нас удерживало лишь то, что у нас в руках не было денег». — «Ко мне пришла помощь от моего господа, и мой отец прислал мне пятьдесят тысяч динаров и пятьдесят тюков тканей, ценою каждый в тысячу динаров, и платье, и соболью шубу, и мула, и раба, и таз и кувшин из золота, и между мной и моим тестем наступил мир, и жена моя мне принадлежит по праву, и хвала Аллаху за все это», — ответил Ала-ад-дин. А затем халиф поднялся, чтобы исполнить нужду, и везирь Джафар наклонился к Ала-ад-дину и сказал ему: «Соблюдай пристойность: ты находишься в присутствия повелителя правоверных». — «Что я сделал непристойного в присутствии повелителя правоверных и кто из вас повелитель правоверных?» — спросил Ала-ад-дин; и Джафар сказал: «Тот, кто разговаривал с тобой и поднялся, чтобы исполнить нужду, — повелитель правоверных, халиф Харун ар-Рашид, а я — везирь Джафар, а это — Масрур, палач мести, а это Абу-Новас аль-Хасан ибн Хани. Обдумай разумом, о Ала-ад-дин, и посмотри: на расстоянии скольких дней пути Каир от Багдада?» — «Сорока пяти дней», — ответил Ала-ад-дин; и Джафар сказал: «Твои тюки отняли у тебя только десять дней назад, так как же весть об этом достигла до твоего отца и он собрал тебе тюки, которые покрыли расстояние сорока пяти дней в эти десять дней?» — «О господин мой, откуда же это пришло ко мне?» — спросил Ала-ад-дин. «От халифа, повелителя правоверных, по причине его крайней любви к тебе», — ответил Джафар. И пока они разговаривали, халиф вдруг вошел к ним. И Ала-ад-дин поднялся и поцеловал перед ним землю и сказал: «Аллах да сохранит тебя, о повелитель правоверных, и да сделает вечной твою жизнь и да не лишит людей твоих милостей и благодеяний!» — «О Ала-ад-дин, — молвил халиф, — пусть Зубейда сыграет нам музыку ради сладости твоего благополучия». И Зубейда играла им на лютне музыку, чудеснейшую среди всего существующего, пока не возликовали каменные стены и не воззвали струны в комнате: «О любимый!» И они провели ночь до утра в самом радостном состоянии, а когда наступило утро, халиф сказал Ала-ад-дину: «Завтра приходи в диван280», и Ала-ад-дин ответил: «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных, если захочет Аллах великий и ты будешь в добром здоровье!» Ала-ад-дин взял десять блюд и, положив на них великолепный подарок, пошел с ними на другой день в диван; и когда халиф сидел на престоле в диване, вдруг вошел в двери дивана Ала-ад-дин, говоря такие стихи: «Приветствует пусть удача тебя в день всякий С почетом, хоть завистник недоволен. И будут дни твои всегда пусть белы, А дни врагов твоих да будут черны». «Добро пожаловать, о Ала-ад-дин», — сказал халиф и Ала-ад-дин ответил: «О повелитель правоверных, пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — принимал подарки, и эти десять блюд с тем, что есть на них, — подарок тебе от меня». И халиф принял от него это и велел дать ему почетную одежду и сделал его старшиной купцов и посадил его в диване, и когда он там сидел, вдруг вошел его тесть, отец Зубейды. И, увидев, что Ала-ад-дин сидит на его месте и на нем почетная одежда, он сказал повелителю правоверных: «О царь времени, почему этот молодец сидит на моем месте?» — «Я назначил его старшиной купцов, — сказал халиф. — Должности жалуются на срок, а не навеки, и ты отстранен». — «От нас и к нам идет благо! — воскликнул отец Зубейды. — Прекрасно то, что ты сделал, о повелитель правоверных, и да поставит Аллах лучших из нас властителем наших дел. Сколько малых стало великими!» Потом халиф написал Ала-ад-дину грамоту и дал ее вали, и вали отдал грамоту факелоносцу, и тот возгласил в диване: «Нет старшины купцов, кроме Ала-ад-дина Абу-ш — Шамата! Его слова должно слушать и хранить к нему почет, и ему подобает уважение и почтение и высокое место» А когда диван разошелся, вали пошел с глашатаем перед Ала-ад-дином, и глашатай кричал: «Нет старшины купцов, кроме господина Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата» И они ходили с ним кругом по площадям Багдада, и глашатай кричал и говорил: «Нет старшины купцов, кроме господина Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата» А когда наступило утро, Ала-ад-дин открыл для раба лавку и посадил его в ней продавать и покупать, а что касается самого Ала-ад-дина, то он каждый день садился на коня и отправлялся в должность, в диван халифа...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до двухсот шестидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот шестидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-ад-дин садился верхом и отправлялся в должность, в диван халифа. И случилось однажды, что он сидел, как всегда, на своем месте, и когда он сидел, вдруг кто-то сказал халифу «О повелитель правоверных, да живет твоя голова после такого то твоего сотрапезника, — он преставился к милости Аллаха великого, а твоя жизнь да будет вечна». — «Где Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат?» — спросил халиф, и Ала-ад-дин предстал перед ним, и халиф, увидев Ала-ад-дина, наградил его великолепной одеждой, сделал его своим сотрапезником и предписал выдавать ему содержание в тысячу динаров каждый месяц, и Ала-ад-дин жил у халифа, разделяя его трапезы. И случилось так, что в один из дней он сидел, как всегда, на своем месте, служа халифу, и вдруг вошел в диван эмир с мечом и щитом и сказал: «О повелитель правоверных, да живет твоя голова после главы шестидесяти281, — он умер в сегодняшний день». И халиф велел дать Ала-ад-дину почетную одежду и назначил его главой шестидесяти, на место умершего. А у главы шестидесяти не было ни жены, ни сына, ни дочери, и Ала-ад-дин пошел и наложил руку на его имущество; и халиф сказал Ала-ад-дину: «Похорони его в земле и возьми все, что он оставил из денег, рабов, невольниц и слуг». А затем халиф взмахнул платком, и диван разошелся, и Ала-ад-дин вышел, и у его стремени был начальник Ахмед-ад-Данаф — начальник правой стороны у халифа, со своими сорока приспешниками, а слева от Ала-ад-дина был Хасан Шуман, начальник левой стороны у халифа, со своими сорока приспешниками. И Ала-ад-дин обернулся к Хасану Шуману и его людям и сказал: «Будьте ходатаями перед начальником Ахмедом-ад-Данафом, — может быть, он примет меня в сыновья по обегу Аллаху». И начальник принял его и сказал: «Я и мои сорок приспешников будем ходить перед тобою в диван каждый день». И Ала-ад-дин оставался на службе у халифа в течение нескольких дней, и в какой-то день случилось, что Ала-аддин вышел из дивана и пошел к себе домой, отпустив Ахмеда-ад-Данафа и тех, кто был с ними, идти своей дорогой. И он сел со своей женой Зубейдой-лютнисткой и зажег свечи, и после этого она поднялась, чтобы исполнить нужду, а Ала-ад-дин сидел на месте. И вдруг он услышал великий крик, и поспешно поднялся, чтобы посмотреть, кто это кричал, и увидел, что кричала его жена Зубейда-лютнистка и что она лежит на земле. И Ала-аддин положил руку ей на грудь, и оказалось, что она мертва. А дом ее отца был перед домом Ала-ад-дина, и отец услышал ее крики и спросил: «В чем дело, господин мой Ала-ад-дин?» — «Да живет твоя голова, о батюшка, после твоей дочери Зубейды, — ответил Ала-ад-дин, — но уважение к мертвому, о батюшка, состоит в том, чтобы Зарыть его». И когда настало утро, Зубейду схоронили в земле, и Ала-ад-дин стал утешать ее отца, а отец утешал Ала-аддина. Вот что было с Зубейдой-лютнисткой. Что же касается Ала-ад-дина, то он надел одежды печали и удалился из дивана, и глаза его стали плачущими, а сердце печальным. И халиф спросил: «О везирь, по какой причине Алаад-дин удалился из дивана?» И везирь ответил: «О повелитель правоверных, он горюет по своей жене Зубейде и Занят, принимая соболезнования». — «Нам следует выказать ему соболезнование», — сказал халиф везирю; и везирь ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И халиф с везирем и несколькими слугами вышли и сели верхом и отправились к дому Ала-ад-дина. И Ала-ад-дин сидел и вдруг видит — халиф и везирь и те, кто был с ними, приближаются к нему. И он встал им навстречу и поцеловал землю перед халифом, и халиф сказал ему: «Да возместит тебе Аллах благом!» А Ала-аддин отвечал: «Да продлит Аллах для нас твою жизнь, о повелитель правоверных». — «О Ала-ад-дин, — спросил халиф, — почему ты удалился из дивана?» — «Из-за печали по моей жене Зубейде, о повелитель правоверных», — ответил Ала-ад-дин; и халиф сказал: «Прогони от души заботу. Твоя жена умерла по милости великого Аллаха, и печаль тебе ничем не поможет». — «О повелитель правоверных, я оставлю печаль по ней только тогда, когда умру и меня зароют возле нее», — сказал Ала-аддин; и халиф молвил: «Поистине, в Аллахе замена всему минувшему, и не освободят от смерти ни ухищрения, ни деньги! От Аллаха дар того, кто сказал: Ведь всех, кто женой рожден, хоть длительно счастье их, Когда-нибудь понесут на ложе горбатом, И как веселиться тем и жить в наслаждении, Кому на ланиты прах и землю насыплют?» И халиф, кончив утешать Ала-ад-дина, наказал ему не удаляться из дивана и отправился в свое жилище, а Алаад-дин проспал ночь, а когда наступило утро, сел на коня и поехал в диван. И он вошел к халифу и поцеловал перед ним землю, и халиф пошевелился ради Ала-ад-дина на престоле и сказал ему: «Добро пожаловать! — и приветствовал его и посадил его на место и молвил: — О Алаад-дин, ты мой гость сегодня вечером». И потом он пошел с ним к себе во дворец и, призвав одну невольницу по имени Кут-аль-Кулуб, сказал ей: «У Ала-ад-дина была жена по имени Зубейда, которая развлекала его в горе и заботе. Она умерла по милости великого Аллаха, и я хочу, чтобы ты сыграла ему музыку на лютне...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят вторая ночь Когда же настала двести шестьдесят вторая ночь282, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф сказал невольнице Кут-аль-Куч «Я хочу, чтобы ты сыграла ему музыку на лютне, чудеснейшую среди всего существующего, и он бы утешился в заботе и печали». И невольница начала и сыграла диковинную музыку; и халиф молвил: «Что скажешь, Ала-ад-дин, о голосе этой невольницы?» — «У Зубейды голос лучше, чем у нее, но она искусница в игре на лютне, так что из-за нее ликуют каменные скалы», — ответил Ала-ад-дин. И халиф спросил: «Она тебе нравится?» — «Нравится, о повелитель правоверных», — ответил Ала-ад-дин; и халиф воскликнул: «Клянусь жизнью моей головы и могилой моих дедов, она подарок тебе от меня — и она и ее невольницы». И Ала-ад-дин подумал, что халиф шутит с ним, а наутро халиф вошел к своей невольнице Кут-аль-Кулуб и сказал ей: «Я подарил тебя Ала-ад-дину»; и она обрадовалась этому, так как видела Ала-ад-дина и полюбила его. Потом халиф перешел из дворцового помещения в диван и, призвав носильщиков, сказал им: «Перенесите пожитки Кут-аль-Кулуб в дом Ала-ад-дина и посадите ее в носилки вместе с ее невольницами»; и они перевезли ее с невольницами и пожитками в дом Ала-ад-дина и привели ее во дворец, а халиф просидел в помещении суда до конца дня, и затем диван разошелся, и он ушел к себе во дворец. Вот что было с халифом; что же касается Кут-альКулуб, то, войдя во дворец Ала-ад-дина со своими невольницами (а их было сорок невольниц, кроме евнухов), она сказала двум евнухам: «Один из вас сядет на скамеечку справа от ворот, а другой сядет на скамеечку слева, и когда придет Ала-ад-дин, поцелуйте ему руки и скажите ему: «Наша госпожа, Кут-аль-Кулуб, просит тебя во дворец. Халиф подарил ее тебе вместе с ее невольницами». И евнухи ответили: «Слушаем и повинуемся!» — и сделали гак, как она им велела. И когда Ала-ад-дин пришел, он увидел двух евнухов халифа, которые сидели у ворот. И он нашел это диковинным и сказал про себя: «Может быть, это не мой дом? А иначе в чем же дело?» И евнухи, увидя его, поднялись и поцеловали ему руки и сказали: «Мы люди халифа, невольники Кут-аль-Кулуб. Она приветствует тебя и говорит тебе, что халиф подарил ее тебе вместе с ее невольницами. И она просит тебя к себе». — «Скажите ей: «Добро пожаловать тебе, но только, пока ты у него, он не войдет во дворец, в котором ты находишься, так как то, что принадлежит господину, не годится для слуг», — отвечал Ала-ад-дин, — и спросите ее: «Как велики были твои расходы у халифа каждый день». И евнухи пошли к ней и спросили ее об этом, и она сказала: «Каждый день сто динаров». И Ала-ад-дин подумал про себя: «Не было мне нужды, чтобы халиф дарил мне Кут-аль-Кулуб и я тратил бы на нее такие деньги, но, однако, тут не ухитришься». И Кут-аль-Кулуб провела у него несколько дней, и он выдавал ей каждый день сто динаров. И в один из дней Ала-ад-дин не явился в диван, и халиф сказал: «О везирь Джафар, я подарил Кут-альКулуб Ала-ад-дину лишь для того, чтобы она его утешала в потере жены; почему же он удалился от нас?» — «О повелитель правоверных, — отвечал везирь, — правду сказал сказавший: кто встретит любимых, забудет друзей». И халиф молвил: «Может быть, его отсутствию есть оправдание. Мы навестим его». А за несколько дней до этого Ала-ад-дин сказал везирю: «Я пожаловался халифу, что чувствую печаль по моей жене Зубейде-лютнистке, и он подарил мне Кут-альКулуб». — «Если бы халиф не любил тебя, он бы тебе ее не подарил, — сказал везирь. — А ты уже входил к ней, о Ала-ад-дин?» — «Нет, клянусь Аллахом, я еще не входил к ней», — ответил Ала-ад-дин; и везирь спросил: «Почему Это?» А Ала-ад-дин молвил: «То, что годится господину, не годится для слуг». Потом халиф и Джафар перерядились и пошли навестить Ала-ад-дина, и шли до тех пор, пока не пришли к нему. И Ала-ад-дин узнал их и, поднявшись, поцеловал халифу руки; халиф, увидя его, обнаружил в нем признаки печали и сказал; «О Ала-ад-дин, какова причина печали, что охватила тебя? Разве ты еще не входил к Кут-альКулуб?» — «О повелитель правоверных, — ответил Алаад-дин, — что годится господину, не годится для слуг, и я до сих пор не входил к ней и не отличаю в ней длины от ширины. Избавь же меня от нее!» — «Я желаю с ней повидаться и спросить ее о ее положении», — сказал халиф. И Ала-аддин ответил: «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!» И халиф вошел к Кут-аль-Кулуб...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят третья ночь Когда же настала двести шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф вошел к Кут-аль-Кулуб, и, увидав его, она поднялась и поцеловала перед ним землю. «Входил к тебе Алаад-дин?» — спросил ее халиф; и она ответила: «Нет, о повелитель правоверных. Я послала просить его, чтобы он вошел, но он не согласился». И халиф велел ей возвратиться во дворец и сказал Ала-ад-дину: «Не удаляйся от нас!» И потом халиф отправился к себе домой, а Ала-ад-дин проспал эту ночь, а утром он сел на коня и отправился в диван и занял место главы шестидесяти. А халиф велел своему казначею выдать везирю Джафару десять тысяч динаров; и казначей дал ему это количество денег, и халиф сказал Джафару: «Поручаю тебе сходить на рынок невольниц и купить Ала-ад-дину невольницу на эти десять тысяч динаров». И Джафар последовал приказу халифа и вышел и, взяв с собою Ала-ад-дина, пошел с ним на рынок невольниц. И случилось, что в этот день вали Багдада, назначенный халифом (а звали его эмир Халид), пошел на рынок, чтобы купить невольницу для своего сына, и причиной этого было вот что. У вали была жена по имени Хатун, и ему достался от нее сын, безобразный видом, которого звали Хабазлам Баззаза. И он достиг возраста двадцати лет и еще не умел ездить на коне, а его отец был смельчак, неприступный владыка, и ездил на конях, и погружался в море ночного боя. И однажды ночью Хабазлам Баззаза спал и осквернился, и он рассказал об этом своей матери; и та обрадовалась и сообщила об этом его отцу и сказала: «Я хочу, чтобы мы его женили: он стал годен для брака». — «Он безобразен видом, дурно пахнет, грязен и дик, и его не примет ни одна женщина», — ответил отец Хабазлама; и мать его сказала: «Мы купим ему невольницу». И по велению, предопределенному Аллахом великим, в тот день, когда пошли на рынок везирь и Ала-ад-дин, туда потел и эмир Халид, вали, со своим сыном Хабазламом Баззазой; и когда они были на рынке, вдруг появилась с одним из посредников невольница — красивая, прелестная, стройная и соразмерная, и везирь сказал: «О посредник, предложи за нее тысячу динаров!» И посредник прошел с нею мимо вали, и Хабазлам Баззаза посмотрел на нее взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, и любовь к ней овладела им. «О батюшка, — сказал он, — купи мне эту невольницу». И посредник стал зазывать, а вали спросил, как зовут девушку; и она отвечала: «Мое имя Ясмин». — «О дитя мое, — сказал ему отец, — если она тебе нравится, набавляй цену». — «О посредник, какова твоя цена?» — спросил он. «Тысяча динаров», — отвечал посредник. «С меня тысяча динаров и динар», — сказал юноша. А когда очередь дошла до Ала-ад-дина, тот предложил за девушку две тысячи, и всякий раз, как юноша, сын вали, набавлял цену на динар, Ала-ад-дин прибавлял тысячу динаров. И сын вали рассердился и спросил: «О посредник, кто набавляет против меня цену за эту девушку?» И посредник ответил: «Везирь Джафар хочет купить ее для Алаад-дина Абу-ш-Шамата». И Ала-ад-дин предложил за невольницу десять тысяч динаров, и хозяин уступил ему девушку и получил за нее деньги; и Ала-ад-дин взял невольницу и сказал ей: «Я освобождаю тебя ради лика Аллаха великого», — и затем он написал свой брачный договор с нею и отправился домой. И посредник вернулся с платой за посредничество, и сын вали позвал его и спросил: «Где невольница?» — «Ее купил Ала-ад-дин за десять тысяч динаров, и он освободил ее и написал свой договор с нею», — отвечал посредник. И юноша огорчился, и печаль его увеличилась, и он вернулся домой больным от любви к ней, и бросился на постель, и расстался с пищей, и его любовь и страсть усилились. И, увидев, что он заболел, мать его спросила: «Сохрани тебя Аллах, о дитя мое, какова причина твоей болезни?» — «Купи мне Ясмин, о матушка», — ответил он; и его мать сказала: «Когда пройдет человек с цветами, я куплю тебе корзинку жасмину». — «Это не тот жасмин, который нюхают, это невольница по имени Ясмин, которую мне не купил отец!» — воскликнул юноша. И его мать спросила мужа: «Почему ты не купил ему эту невольницу?» — «Что годится господину, не годится для слуг. И у меня нет власти взять ее: ее купит не кто иной, как Ала-ад-дин, глава шестидесяти», — ответил вали. И болезнь юноши усилилась, так что он перестал спать и расстался с пищей. И его мать повязалась повязками печали. И когда она сидела в своем доме, горюя из-за сына, вдруг вошла к ней одна старуха, которую звали «мать Ахмед Камакима-вора». А этот вор просверлил средние стены, и карабкался на верхние стены, и похищал сурьму с глаз, и эти мерзкие качества были у него с самого начала; а потом его сделали начальником стражи, и он украл вещь и попался с нею, и вали напал на него и захватил его и доставил к халифу. И халиф велел убить его на поляне крови, но Ахмед прибегнул к защите везиря (а ходатайство везиря перед халифом не отвергалось), и везирь заступился за него. И халиф спросил: «Как ты заступаешься за бедствие, которое вредит людям?» — «О повелитель правоверных, — сказал везирь, — заключи его в тюрьму. Тот, кто построил тюрьму, был мудрец, так как тюрьма-могила для живых и радость для врагов». И халиф велел наложить на Ахмеда цепи и написать на его цепях: «Навеки, до смерти, и он будет раскован лишь на скамье обмывальщика283» и Ахмеда посадили, закованного, в тюрьму. А его мать была вхожа в дом эмира Халида, вали, и заходила к своему сыну в тюрьму и говорила ему: «Не говорила ли я тебе: «Отступись от запретного!» А он отвечал ей: «Это предопределил мне Аллах, но когда ты, о матушка, пойдешь к жене вали, пусть она заступится за меня перед ним». И когда старуха вошла к жене вали, она увидела, что та повязана повязками печали, и спросила: «О чем ты печалишься?» — «О гибели моего сына Хабазлама Баззазы», — ответила жена вали. «Сохрани Аллах твоего сына! А что с ним случилось?» — спросила старуха, и жена вали рассказала ей всю историю, и старуха спросила: «Что ты скажешь о том, кто сыграет шутку, в которой будет спасение твоего сына?» — «А что ты сделаешь?» — спросила жена вали; и старуха сказала: «У меня есть сын по имени Ахмед Камаким-вор, и он сидит закованный в тюрьме, и на цепях у него написано: «Навеки, до смерти». Встань и надень лучшее, что у тебя есть, и украсься самыми лучшими украшениями, и встреть своего мужа весело и приветливо, а когда он потребует от тебя того, что требуют мужчины от женщин, откажи ему и не давай этого сделать и скажи: «О диво Аллаха! Когда мужчине есть нужда до жены, он пристает к ней, пока не удовлетворит нужду с нею, а когда жене что-нибудь нужно от мужа, он не исполняет этого». И муж спросит тебя: «А что тебе нужно?» И ты скажи: «Сначала поклянись мне»; и когда он тебе поклянется жизнью своей головы и Аллахом, скажи ему: «Поклянись разводом со мною», — и не соглашайся, пока он не поклянется тебе разводом; а когда он поклянется тебе разводом, скажи ему: «У тебя в тюрьме заключен один начальник по имени Ахмед Камаким, и у него есть бедная мать, и она упала передо мной ниц и направила меня к тебе и сказала: «Пусть вали заступится за него перед халифом, чтобы халиф простил его, и ему бы досталась награда». И мать Хабазлама ответила ей: «Слушаю и повинуюсь!» И когда вали вошел к своей жене...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят четвертая ночь Когда же настала двести шестьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда вали вошел к своей жене, она сказала ему все это, и он поклялся ей разводом, и тогда она позволила ему, и он провел подле нее ночь, а когда наступило утро, вали омылся и, совершив утреннюю молитву, пришел в тюрьму и сказал: «О Ахмед Камаким, о вор, раскаиваешься ли ты в том, что сделал?» — «Я раскаялся перед Аллахом и отступился и прошу сердцем и языком прощения у Аллаха», — ответил Ахмед. И вали выпустил его из тюрьмы и взял его с собой в диван, закованного в цепи. И он подошел к халифу и поцеловал перед ним землю, и халиф спросил: «О эмир Халид, чего ты просишь?» И вали поставил Ахмеда Камакима, который шел в цепях, перед халифом, и халиф спросил: «О Камаким, ты до сих пор жив?» — «О повелитель правоверных, — ответил Ахмед, — жизнь несчастного медлительна»; и халиф молвил: «О эмир Халид, зачем ты его привел сюда?» — «У него бедная, одинокая мать, у которой никого нет, кроме него, — ответил эмир, — и она пала ниц перед твоим рабом, чтобы он походатайствовал у тебя, о повелитель правоверных, и ты бы освободил от цепей ее сына. Он раскается в том, что было, и ты сделаешь его начальником стражи, как прежде». — «Ты раскаялся в том, что было?» — спросил халиф Ахмеда Камакима; и тот ответил: «Я раскаялся перед Аллахом, о повелитель правоверных»; и тогда халиф велел привести кузнеца и расковать цепи Ахмеда на скамье обмывальщика. Он сделал Ахмеда начальником стражи и наказал ему хорошо вести себя и поступать прямо, и Ахмед поцеловал халифу руки и вышел с одеждой начальника стражи, и про него прокричали о том, что он начальник. И он пробыл некоторое время в своей должности, а потом его мать пришла к жене вали, и та сказала ей: «Слава Аллаху, который освободил твоего сына из тюрьмы здоровым и благополучным! Почему же ты не говоришь ему, чтобы он что-нибудь устроил и привел бы невольницу Ясмин к моему сыну Хабазламу Баззазе?» — «Я скажу ему», — ответила старуха и, уйдя от нее, пришла к своему сыну. И она нашла его пьяным и сказала: «О дитя мое, причина того, чтобы ты освободился из тюрьмы, только в жене вали, и она хочет от тебя, чтобы ты что-нибудь для нее устроил и убил бы Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата и привел бы невольницу Ясмин к ее сыну Хабазламу Баззазе». — «Это легче всего, что бывает, — ответил Ахмед. — Я обязательно устрою что-нибудь сегодня ночью». А эта ночь была первой ночью месяца, и у халифа был обычай проводить ее подле госпожи Зубейды284 по случаю освобождения невольницы, или невольника, или чего-нибудь подобного этому, и еще у халифа был обычай снимать царское платье и оставлять четки и кортик и перстень власти и класть все это на престол в приемной комнате. А у халифа был золотой светильник с тремя драгоценными камнями, нанизанными на золотую цепочку, и этот светильник был халифу дорог. И халиф поставил евнухов сторожить одежду и светильник и остальные вещи и вошел в комнату госпожи Зуббядм— А Ахмед Камаким-вор выждал, пока пришла полночь, и засияла звезда Канопус, и твари заснули, и творец опустил на них покрывало, а затем он обнажил меч и взял его в правую руку, а в левую взял крюк и, подойдя к приемной комнате халифа, взял веревочную лестницу, Закинул крюк на стену приемной комнаты, взобрался по лестнице на крышу, и поднял подъемную доску над комнатой, и спустился туда. И он нашел евнухов спящими и, одурманив их, взял одежду халифа, четки, кортик, платок, перстень и светильник, на котором были камни, и вышел через то место, откуда вошел, и отправился к дому Ала-ад-дина Абу-ш — Шамата. А Ала-ад-дин в эту ночь был занят свадьбою с девушкой, и он вошел к ней, и она ушла от него беременной. И Ахмед Камаким-вор спустился в комнату Ала-аддина и, выломав мраморную доску в нижней части комнаты, выкопал под ней яму и положил туда часть вещей, а часть оставил у себя. Потом он заделал мраморную доску, как было, и вышел через то место, откуда вошел, говоря про себя: «Я сяду и напьюсь, и поставлю светильник перед собой, и буду пить чашу при его свете». И потом он отправился домой, а когда наступило утро, халиф вошел в приемную комнату и увидел, что евнухи одурманены, и разбудил их и протянул руку, но не нашел ни одежды, ни перстня, ни четок, ни кортика, ни платка, ни светильника. И халиф разгневался из-за этого великим гневом и надел одежду ярости (а это была красная одежда), и сел в диване; и везирь подошел и поцеловал перед ним землю и сказал: «Да избавит Аллах от зла повелителя правоверных!» И халиф воскликнул: «О везирь, зло велико». — «Что произошло?» — спросил везирь; и халиф рассказал ему обо всем, что случилось. И вдруг подъехал вали, и у его стремени был Ахмед Камаким-вор. И вали нашел халифа в великом гневе, а халиф, увидев вали, спросил его: «О эмир Халид, как дела в Багдаде?» — «Все благополучно и безопасно», — отвечал вали. «Ты лжешь», — сказал халиф; и вали спросил: «Почему, о повелитель правоверных?» И халиф рассказал ему, что случилось, и молвил: «Ты обязан принести мне все Это!» — «О повелитель правоверных, — сказал вали, — червяки в уксусе оттуда происходят и там остаются и я чужой никак не может забраться в это место». — «Если ты не принесешь мне эти вещи, я убью тебя», — сказал халиф; и вали молвил: «Прежде чем убивать меня, убей Ахмеда Камакима-вора, так как никто не знает воров и обманщиков, кроме начальника стражи». И Ахмед Камаким поднялся и сказал халифу: «Заступись за меня перед вали, и я отвечаю тебе за того, кто украл, и буду выискивать его след, пока не узнаю, кто он. Но только дай мне двух судей и двух свидетелей: тот, кто сделал это дело, не боится ни тебя, ни вали, ни кого-нибудь другого». — «Тебе будет то, что ты просишь, — сказал халиф, — но только первый обыск будет в моем дворце, а потом во дворце везиря и во дворце главы шестидесяти». — «Ты прав, о повелитель правоверных, может быть окажется, что тот, кто сотворил эту проделку, воспитался во дворце повелителя правоверных или во дворце кого-нибудь из его приближенных», — сказал Ахмед Камаким. И халиф воскликнул: «Клянусь жизнью моей головы, всякий, у кого объявятся эти вещи, будет обязательно убит, хотя бы это был мой сын!» И затем Ахмед Камаким взял то, что он хотел, и получил грамоту на право врываться в дома и обыскивать их. И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят пятая ночь Когда же настала двести шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ахмед Камаким взял то, что он хотел, и получил фирман на право врываться в дома и обыскивать их. И он пошел, держа в руках трость, треть которой была из бронзы, треть из меди и треть из железа, и обыскал дворец халифа и дворец везиря Джафара и обходил дома царедворцев и привратников, пока не прошел мимо дома Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата. И, услышав шум перед домом, Ала-ад-дин поднялся от Ясмин, своей жены, и вышел, и, открыв ворота, увидел вали в большом смущении. «В чем дело, о эмир Халид?» — спросил он; вали рассказал ему все дело, и Ала-ад-дин сказал: «Входите в дом и обыщите его». Но вали воскликнул: «Прости, господин! Ты верный, и не бывать тому, чтобы верный оказался обманщиком». — «Обыскать мой дом необходимо», — сказал Ала-ад-дин. И вали вошел с судьями и свидетелями, и тогда Ахмед Камаким пошел в нижнюю часть комнаты и, подойдя к мраморной плите, под которой он зарыл вещи, нарочно опустил на плиту трость. И плита разбилась, и вдруг увидели, что под нею что-то светится, и начальник воскликнул: «Во имя Аллаха! Как захочет Аллах! По благословению нашего прихода, нам открылось сокровище. Вот я спущусь к этому кладу и посмотрю, что там есть». И судья со свидетелями посмотрели в это место и нашли все вещи полностью и написали бумажку, в которой стояло, что они нашли вещи в доме Ала-ад-дина, и приложили к этой бумажке свою печать. И Ала-ад-дина приказали схватить, и сняли у него с головы тюрбан, и все его имущество и достояние записали в опись, и Ахмед Камаким схватил невольницу Ясмин (а она была беременна от Ала-ад-дина) и отдал ее своей матери и сказал: «Передай ее Хатун, жене вали». И старуха взяла Ясмин и привела ее к жене вали. И когда Хабазлам Баззаза увидел ее, к нему снова пришло здоровье, и он в тот же час и минуту встал и сильно обрадовался. И он приблизился к девушке, но она вытащила из-за пояса кинжал и сказала: «Отдались от меня, или я тебя убью и убью себя!» И мать его Хатун воскликнула: «О распутница, дай моему сыну достигнуть с тобою желаемого!» А Ясмин сказала: «О сука, какое вероучение позволяет женщине выйти замуж за двоих и кто допустит собак войти в жилище львов?» И страсть юноши еще увеличилась, и он так ослаб от любви и волнения, что расстался с едой и слег на подушки; и тогда жена вали сказала Ясмин: «О распутница, как это ты заставляешь меня печалиться о моем сыне? Тебя непременно надо помучить, а что до Ала-ад-дина, то его обязательно повесят». — «Я умру и буду любить его», — воскликнула невольница. И тогда жена вали сняла с нее бывшие на ней драгоценности и шелковые одежды и одела ее в парусиновые штаны и волосяную рубашку и поселила на кухне, сделав ее одной из девушек-прислужниц. «В наказанье ты будешь колоть дрова, чистить овощи и подкладывать огонь под горшки», — сказала она; и Ясмин ответила: «Я согласна на всякую пытку и работу, но не согласна видеть твоего сына». И Аллах смягчил к вей сердца невольниц, и они стали исполнять за нее работу на кухне. Вот что было с Ясмин. Что же касается Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, то его взяли с вещами халифа и повели, и вели до тех пор, пока не дошли с ним до дивана. И халиф сидел на престоле и вдруг видит, что они ведут Ала-ад-дина, и с ним те вещи. «Где вы их нашли?» — спросил халиф; и ему сказали: «Посреди дома Ала-аддина Абу-ш-Шамата». И халиф пропитался гневом и взял вещи, но не нашел среди них светильника. И он спросил: «О Ала-ад-дин, где светильник?» И Ала-ад-дин отвечал: «Я не крал, и не знаю, и не видел, и нет у меня об этом сведений». И халиф воскликнул: «Как, обманщик, я приближаю тебя к себе, а ты меня от себя отдаляешь, и я тебе доверяю, а ты меня обманываешь»? И затем он велел его повесить. И вали вышел, а глашатай кричал об Ала-ад-дине: «Вот возмездие, и наименьшее возмездие, тем, кто обманывает прямоидущих халифов!» И люди собрались около виселицы. Вот что было с Ала-ад-дином. Что же касается Ахмедаад-Данафа, старшего над Ала-ад-дином, то он сидел со своими приспешниками в саду; и пока они сидели, наслаждаясь и радуясь, вдруг вошел к ним один человек — водонос из водоносов, которые в диване, и поцеловал Ахмеду-ад-Данафу руку и сказал: «О начальник Ахмед-адДанаф, ты сидишь и веселишься, а беда у тебя под ногами, но ты не знаешь, что произошло». — «В чем дело?» — спросил Ахмед-ад-Данаф; и водонос сказал: «Твоего сына по обету Аллаху, Ала-ад-дина, повели на виселицу». — «Какая будет у тебя хитрость, о Хасан Шуман?» — спросил Ахмед-ад-Данаф; и Хасан сказал: «Ала-ад-дин невиновен в этом деле, и это проделки какого-нибудь врага». — «Что, по-твоему, делать?» — спросил Ахмед-ад-Данаф. «Спасение его лежит на нас, если захочет владыка», — ответил Хасан; а затем Хасан Шуман пошел в тюрьму и сказал тюремщику: «Выдай нам кого-нибудь, кто заслуживает смерти». И тюремщик выдал ему одного человека, более всех тварей похожего на Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, и Хасан закрыл ему голову, и Ахмед-ад-Данаф повел его между собою и Али-Зейбаком, каирцем. А Ала-ад-дина повели, чтобы повесить; и тут Ахмед-адДанаф подошел к палачу и наступил ногою ему на ногу, и палач сказал ему: «Дай мне место, чтобы я мог сделать свое дело!»; а Ахмед-ад-Данаф молвил: «О проклятый, возьми этого человека и повесь его вместо Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата: он несправедливо обижен, и мы выкупим Исмаила барашком285». И палач взял того человека и повесил его вместо Алаад-дина, а потом Ахмед-ад-Данаф и Али-Зейбак, каирец, взяли Ала-ад-дина и отвели в комнату Ахмеда-ад-Данафа. И когда они вошли, Ала-ад-дин сказал: «Да воздаст тебе Аллах благом, о старший!» И Ахмед спросил его: «О Ала-ад-дин, что это за дело ты сделал?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят шестая ночь Когда же настала двести шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ахмед-ад-Данаф спросил Ала-ад-дина: «Что это за дело ты сделал? Аллах да помилует сказавшего: того, кто тебе доверился, не обманывай, даже если ты обманщик. Халиф дал тебе у себя власть и назвал тебя верным и надежным, почему же ты поступаешь с ним так и берешь его вещи?» — «Клянусь величайшим именем Аллаха, о старший, — воскликнул Ала-ад-дин, — это не моя проделка, и я в ней неповинен и не знаю, кто это сделал!» — «Это дело сделал не кто иной, как явный враг, — сказал Ахмед-ад-Данаф, — и кто это сделал, тому воздается за это. Но тебе, Ала-ад-дин, нельзя больше пребывать в Багдаде: с царями не враждуют, о дитя мое; и кого ищут цари — о, как долги для того тягостны!» — «Куда я пойду, о старший?» — спросил Ала-ад-дин; и Ахмед-ад-Данаф молвил: «Я доставлю тебя в аль-Искандарию286 — это город благословенный, и подступы к нему зеленые, и жизнь там приятная». И Ала-ад-дин отвечал: «Слушаю и повинуюсь, о старший!» И тогда Ахмед-ад-Данаф сказал Хасану Шуману: «Будь настороже, и когда халиф спросит обо мне, скажи ему: он уехал объезжать земли». После этого Ахмед взял Ала-ад-дина и вышел из Багдада, и они шли до тех пор, пока не достигли виноградников и садов. И они увидели двух евреев из откупщиков халифа, которые ехали верхом на мулах, и Ахмед-ад-Данаф сказал евреям: «Давайте плату за охрану». — «За что мы будем давать тебе плату?» — спросили евреи; и Ахмед сказал: «Я сторож в этой долине». И каждый из евреев дал ему сто динаров, а после этого Ахмед-ад-Данаф убил их и, взяв мулов, сел на одного, и Ала-ад-дин тоже сел на мула. И они поехали в город Айяс287 и отвели мулов в хан и проспали там ночь, а когда настало утро, Ала-ад-дин продал своего мула и поручил мула Ахмеда-ад-Данафа привратнику; и они взошли на корабль в гавани Айяса и достигли аль-Искандарии. И Ахмед-ад-Данаф с Ала-ад-дином вышли и пошли по рынку — и вдруг слышат: посредник предлагает лавку с комнатой внутри за девятьсот пятьдесят динаров. «Даю тысячу», — сказал тогда Ала-ад-дин, и продавец уступил ему (а лавка принадлежала казне); и Ала-аддин получил ключи, и отпер лавку, и отпер комнату, и оказалось, что она устлана коврами и подушками, и он увидел там кладовую, где были паруса, мачты, канаты, сундуки и мешки, наполненные скорлупками и раковинами, стремена, топоры, дубины, ножи, ножницы и другие вещи, так как владелец лавки был старьевщиком. И Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат сел в лавке, и Ахмед-адДанаф сказал ему: «О дитя мое, лавка и комната и то, что в ней есть, стали твоим достоянием. Сиди же в ней, покупай и продавай — и не сомневайся, ибо Аллах великий благословил торговлю». И Ахмед-ад-Данаф оставался у Ала-ад-дина три дня, а на четвертый день он простился с ним и сказал: «Живи Здесь, пока я съезжу и вернусь к тебе с вестью от халифа о пощаде и высмотрю, кто проделал с тобой такую штуку». И потом Ахмед-ад-Данаф отправился в путь и, достигнув Айяса, взял своего мула из хана и поехал в Багдад. И он встретился там с Хасаном Шуманом и его приспешниками и сказал: «О Хасан, халиф спрашивал обо мне?» И Хасан отвечал: «Нет, и мысль о тебе не приходила ему на ум». И Ахмед-ад-Данаф остался служить халифу и стал разведывать новости. И он увидел, что халиф обратился в один из дней к везирю Джафару и сказал ему: «Посмотри, о везирь, какое дело сделал со мной Ала-аддин». И везирь ответил ему: «О повелитель правоверных, ты воздал ему за Это повешением, и возмездие ему то, что его постигло». — «О везирь, я хочу выйти и посмотреть на него, повешенного», — сказал халиф; и везирь молвил: «Делай, что хочешь, о повелитель правоверных». И тогда халиф и с ним везирь Джафар пошли в сторону виселицы. И халиф поднял глаза и увидел, что повешен не Алаад-дин Абу-ш-Шамат, верный, надежный. «О везирь, это не Ала-ад-дин», — сказал он; и везирь спросил: «Как ты узнал, что это не он?» А халиф ответил: «Ала-ад-дин был короткий, а этот длинный». — «Повешенный удлиняется», — отвечал везирь; и халиф сказал: «Ала-ад-дин был белый, а у этого лицо черное». — «Разве не знаешь ты, о повелитель правоверных, что смерти присуща чернота?» — молвил везирь; и халиф приказал спустить повешенного с виселицы, и когда его спустили, оказалось, что у него на обеих пятках написаны имена двух старцев288. «О везирь, — сказал халиф, — Ала-ад-дин был суннит, а этот рафидит». И везирь воскликнул: «Слава Аллаху, знающему сокровенное! Мы не знаем, Ала-ад-дин ли это, или кто другой». И халиф приказал зарыть повешенного, и его зарыли, и Ала-ад-дин стал забытым и забвенным. И вот то, что было с ним. Что же касается Хабазлама Баззазы, сына вали, то его любовь и страсть продлились, и он умер, и его закопали и схоронили в земле. А что до невольницы Ясмин — то ее беременность пришла к концу, и ее схватили потуги, и она родила дитя мужского пола, подобное месяцу. «Как ты его назовешь?» — спросили ее невольницы. И она отвечала: «Будь с его отцом все благополучно, он бы дал ему имя, а я назову его Асланом289!» И потом она вскармливала его молоком два года подряд и отлучила его от груди, и мальчик стал ползать и ходить. И случилось так, что в один из дней его мать занялась работой на кухне, и мальчик пошел и увидел лестницу в комнату и поднялся по ней. А эмир Халид сидел там, и он взял мальчика, и посадил его на колени, и прославил своего владыку за то, что он сотворил и создал в его образе, и он всмотрелся мальчику в лицо и увидел, что он больше всех тварей похож на Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата. А потом мать мальчика, Ясмин, стала искать его, и она поднялась в комнату и увидела, что эмир Халид сидит там, а ребенок играет у него на коленях (а Аллах закинул любовь к мальчику в сердце эмира). И мальчик увидел свою мать и бросился к ней, но эмир Халид удержал его на коленях и сказал Ясмин: «Подойди, девушка!» И когда она подошла, спросил ее: «Этот мальчик чей сын?» И она ответила: «Это мой сын, плод моего сердца». — «А кто его отец?» — спросил вали. «Его отец — Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат, а теперь он стал твоим сыном», — ответила Ясмин. «Ала-ад-дин был обманщик», — сказал вали; и Ясмин воскликнула: «Да сохранит его Аллах от обмана! Невозможно и не бывать тому, чтобы верный был обманщиком». — «Когда этот ребенок станет взрослым и вырастет и спросит тебя: «Кто мой отец?» — скажи ему: «Ты сын эмира Халида, вали, начальника стражи», — молвил эмир; и Ясмин ответила: «Слушаю и повинуюсь!» А потом эмир Халид, вали, справил обрезание мальчика, и стал его воспитывать, и хорошо воспитал его. И он привел ему учителя чистописца, и тот научил его чистописанию и чтению, и мальчик прочитал Коран в первый и второй раз и прочитал его полностью; и он называл эмира Халида: «батюшка». И вали начал устраивать ристалища и собирал всадников и выезжал, чтобы учить мальчика способам боя, и показывал ему, в какие места бить копьем и мечом, пока Аслан не изучил до конца искусства ездить верхом и не обучился доблести, и не достиг возраста четырнадцати лет, и не дошел до степени эмира. И случилось, что Аслан встретился в какой-то день с Ахмедом Камакимом-вором, и они стали друзьями, и мальчик проводил его в кабак; и вдруг Ахмед Камакимвор вынул светильник с драгоценностями, который он взял из вещей халифа, и, поставив его перед собой, стал пить чашу при свете его, и напился. «О начальник, дай мне Этот светильник», — сказал ему Аслан. «Я не могу тебе его дать», — ответил Ахмед. И Аслан спросил: «Почему?» И Ахмед молвил: «Из-за него пропадали души». — «Чья душа из-за него пропала?» — спросил Аслан; и Ахмед сказал: «Был тут один, он приехал к нам сюда и сделался главой шестидесяти, и звали его Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат, и он умер из-за этого светильника». — «А какова его история и по какой причине он умер?» — спросил Аслан; и Ахмед сказал: «У тебя был брат, по имени Хабазлам Баззаза, и он достиг шестнадцати лет и стал годен для женитьбы и потребовал от отца, чтобы тот купил ему невольницу...» И Ахмед рассказал Аслану всю историю с начала до конца и осведомил его о болезни Хабазлама Баззазы и о том, что, по несправедливости, случилось с Ала-ад-дином. И Аслан сказал про себя: «Может быть, эта девушка Ясмин — моя мать; а отец мой не кто иной, как Ала-аддин Абу-ш-Шамат?» И мальчик Аслан ушел от Ахмеда печальный и встретил начальника Ахмеда-ад-Данафа; и, увидав его, Ахмедад-Данаф воскликнул: «Слава тому, на кого нет похожего». — «О старший, чему ты удивляешься?» — спросил его Хасан Шуман; и Ахмед-ад-Данаф ответил: «Наружности этого мальчика Аслана. Он больше всех тварей похож на Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата». И Ахмед-ад-Данаф позвал: «Эй, Аслан!» И когда тот отозвался, спросил его: «Как зовут твою мать?» — «Ее зовут невольница Ясмин», — отвечал мальчик. И Ахмедад-Данаф воскликнул: «О Аслан, успокой твою душу и прохлади глаза! Никто тебе не отец, кроме Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата. Но пойди к твоей матери и спроси у нее про твоего отца». — «Слушаю и повинуюсь!» — ответил Аслан и пошел к своей матери и спросил ее; и она сказала: «Твой отец — эмир Халид»; а юноша воскликнул: «Никто мне не отец, кроме Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата!» И мать Аслана заплакала и спросила: «Кто тебе рассказал об этом, дитя мое?» И Аслан отвечал: «Мне рассказал об этом начальник Ахмед-ад-Данаф». И тогда Ясмин поведала ему обо всем, что случилось, и сказала: «О дитя мое, истинное стало явным, и скрылось ложное. Знай, что твой отец — Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат, но только воспитал тебя один лишь эмир Халид, и он сделал тебя своим сыном. О дитя мое, если ты встретишься с начальником Ахмедом-ад-Данафом, скажи ему: «О старший, прошу тебя ради Аллаха, отомсти вместо меня убийце моего отца Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата». И Аслан вышел от своей матери и пошел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят седьмая ночь Когда же настала двести шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Аслан вышел от своей матери и пошел и, войдя к начальнику Ахмедуад-Данафу, поцеловал ему руку. «Что тебе, о Аслан?» — спросил Ахмед-ад-Данаф. И Аслан сказал: «Я узнал и убедился, что мой отец — Ала-аддин Абу-ш-Шамат, и хочу, чтобы ты отомстил вместо меня его убийце». — «Кто убил твоего отца?» — спросил Ахмед-ад-Данаф. «Ахмед Камаким-вор», — ответил Аслан. «А кто тебя осведомил об этом деле?» — спросил Ахмед; и Аслан сказал: «Я увидел у него светильник с драгоценностями, который пропал в числе вещей халифа, и сказал ему: «Дай мне этот светильник»; но он не согласился и сказал: «Из-за этого светильника пропадали души», — и рассказал, что это он спустился и украл вещи и положил их в доме моего отца». «Когда ты увидишь, что эмир Халид, вали, надевает одежду войны, — сказал Ахмед-ад-Данаф, скажи ему: «Одень меня так же». И когда ты выедешь вместе с ним и покажешь перед повелителем правоверных какой-нибудь диковинный способ боя и халиф скажет тебе: «Пожелай от меня чего-нибудь, о Аслан», — а ты скажи ему: «Я желаю, чтобы ты отомстил вместо меня за моего отца его убийце». И халиф тебе скажет: «Твой отец жив — это Эмир Халид»; а ты скажи: «Мой отец Ала-ад-дин Абу-шШамат, а эмиру Халиду я обязан только воспитанием». Расскажи ему все, что произошло у тебя с Ахмедом Камакимом-вором, и скажи: «О повелитель правоверных, вели его обыскать», — и я выну светильник у него из-за пазухи». И Аслан сказал Ахмеду-ад-Данафу: «Слушаю и повинуюсь!» — и затем он ушел и увидел, что эмир Халид собирается выехать в диван халифа. «Я хочу, чтобы ты одел меня в одежды войны, такие же, как у тебя, и взял меня с собой в диван халифа», — сказал он. И эмир одел его и взял с собою в диван. И халиф выехал с войсками за город и расставил шатры и палатки, и ряды выстроились, и выехали всадники с шаром и молотком, и когда какой-нибудь всадник ударял по шару молотком, другой всадник возвращал его к нему. А среди войска был один лазутчик, которого подговорили убить халифа, и он взял шар и ударил по нему молотком, направив его в лицо халифу. И вдруг Аслан поймал шар вместо халифа и ударил им того, кто его бросил, и шар попал ему между плеч, и он упал на землю. И халиф воскликнул: «Да благословит тебя Аллах, о Аслан!» А потом они сошли со спин коней и сели на седалища, и халиф велел привести того, кто ударил по шару, и, когда тот человек предстал пред ним, спросил его: «Кто подговорил тебя на это дело? Ты враг или любящий?» — «Я враг и задумал убить тебя», — ответил лазутчик; и халиф сказал: «Какова причина этого? Разве ты не мусульманин?» — «Нет, я рафидит», — ответил лазутчик. И халиф велел его убить и сказал Аслану: «Пожелай от меня чего-нибудь!» А Аслан сказал: «Я желаю, чтобы ты отомстил вместо меня убийце моего отца». — «Твой отец жив, и он стоит на ногах», — сказал халиф; и Аслан спросил: «Кто мой отец?» — «Эмир Халид, вали», — ответил халиф; и Аслан воскликнул: «О повелитель правоверных, он мой отец только по воспитанию, и никто мне не родитель, кроме Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата». — «Твой отец был обманщик», — сказал халиф. «О повелитель правоверных, — ответил Аслан, — не бывать тому, чтобы верный стал обманщиком. И в чем он тебя обманул?» — «Он украл мою одежду и то, что при ней было», — сказал халиф; и Аслан спросил: «О господин, когда ты лишился своей одежды и она вернулась к тебе, видел ли ты, что и светильник тоже к тебе возвратился?» — «Мы его не нашли», — ответил халиф; и Аслан молвил: «Я увидал светильник у Ахмеда Камакима-вора и попросил его у него, но он его мне не дал и сказал: «Из-за него пропадали души». И он поведал мне про болезнь Хабазлама Баззазы, сына эмира Халида, и про его любовь к невольнице Ясмин, и про то, как он сам был освобожден от цепей, и рассказал мне, что это он украл одежду и светильник. И ты, о повелитель правоверных, отомсти вместо меня убийце моего отца». — «Схватите Ахмеда Камакима!» — сказал халиф. И когда его схватили, халиф спросил: «Где начальник Ахмед-ад-Данаф?» И тот явился, и халиф сказал ему: «Обыщи Камакима!» И Ахмед-ад-Данаф положил руку ему за пазуху и вынул оттуда светильник с драгоценностями. И халиф воскликнул: «Подойди, обманщик! Откуда у тебя этот светильник?» — «Я купил его, о повелитель правоверных», — ответил Ахмед Камаким; и халиф спросил «Где ты его купил и кто мог обладать подобным ему, чтобы продать его тебе?» И Ахмеда Камакима побили, и он сознался, что это он украл одежду и светильник, и халиф воскликнул: «Зачем ты сделал такое дело, обманщик, и погубил Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, когда он верный, надежный?» Потом халиф приказал схватить Ахмеда Камакима и вали, и тот сказал: «О повелитель правоверных, я обижен! Ты приказал мне его повесить, и я не имел сведений об этой проделке. Это устроили старуха — мать Ахмеда Камакима — и моя жена, и я ничего не знал. Я под твоей защитой, о Аслан». И Аслан заступился за него перед халифом; и потом повелитель правоверных спросил: «Что сделал Аллах с матерью этого мальчика?» И вали ответил: «Она у меня». — «Я приказываю тебе, — сказал халиф, — чтобы ты велел твоей жене одеть его мать в ее прежнюю одежду и украшения и вернуть ей положение госпожи. Сними печати с дома Ала-ад-дина и отдай сыну деньги и имущество его отца». И вали отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — и вышел и отдал своей жене приказание, и та одела Ясмин в ее прежнюю одежду, и вали снял печати с дома Ала-ад-дина и передал Аслану ключи. И потом халиф сказал: «Пожелай от меня чего-нибудь, о Аслан». И Аслан воскликнул: «Я желаю, чтобы ты соединил меня с отцом». И халиф заплакал и сказал: «Самое вероятное, что твой отец и есть тот, кого повесили, и он умер. Но клянусь жизнью моих дедов, всякому, кто порадует меня вестью о том, что Ала-ад-дин еще в оковах жизни, я дам все, чего он попросит». И Ахмед-ад-Данаф выступил вперед и поцеловал землю перед халифом и сказал: «Дай мне безопасность, о повелитель правоверных!» — «Ты в безопасности», — молвил халиф. И Ахмед-ад-Данаф сказал: «Я обрадую тебя вестью о том, что Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат здоров и пребывает а оковах жизни». — «Что это ты говоришь!» — воскликнул халиф. «Клянусь жизнью твоей головы, — отвечал Ахмед-ад-Данаф, — мои слова истина! Я выкупил его другим человеком, который заслуживал смерти, и доставил в аль-Искандарию и открыл ему лавку старьевщика». — «Поручаю тебе привести его», — сказал халиф...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят восьмая ночь Когда же настала двести шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф сказал Ахмеду-ад-Данафу: «Поручаю тебе привести его»; и Ахмед ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И халиф велел дать ему десять тысяч динаров, и Ахмед-ад-Данаф поехал, направляясь в аль-Искандарию. Вот что было с Асланом. Что же касается его отца, Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, то он продавал все, что было у него в лавке, и там осталось лишь немногое, и между прочим один мешок. И Ала-ад-дин развязал мешок, и оттуда выпал камень, наполняющий горсть, на Золотой цепочке, и он был о пяти сторонах, на которых были написаны имена и талисманы, похожие на ползающих муравьев. И Ала-ад-дин потер эти пять сторон, но никто ему не ответил, и он сказал про себя: «Может быть, этот камень простой оникс?» — и он повесил камень в лавке. И вдруг прошел по дороге консул290 и поднял глаза и увидел, что висит этот камень. И он сел у лавки Ала-аддина и спросил его: «О господин, этот камень продается?» — «Все, что у меня есть, продается», — ответил Ала-ад-дин; и консул спросил: «Продашь ты мне его за восемьдесят тысяч динаров?» — «Аллах поможет!» — ответил Ала-ад-дин; и консул сказал: «Продашь ли ты его за сто тысяч динаров?» — «Я продам его тебе за сто тысяч динаров, плати деньги», — сказал Ала-ад-дин; и консул сказал: «Я не могу принести деньги с собой, когда в аль-Искандарии воры и стражники. Ты пойдешь со мной на корабль, и я дам тебе деньги, а также кипу ангорской шерсти, кипу атласа, кипу бархата и кипу сукна». И Ала-ад-дин поднялся и запер лавку, вручив сначала консулу камень, и отдал ключи своему соседу и сказал: «Возьми эти ключи к себе на сохранение, а я пойду на корабль с этим консулом и принесу деньги за мой камень. А если я задержусь и к тебе приедет начальник Ахмед-адДанаф, который поселил меня в этом месте, отдай ему ключи и расскажи ему об этом». И затем Ала-ад-дин отправился с консулом на корабль, и консул, приведя его на корабль, поставил скамеечку, посадил на нее Ала-аддина и сказал: «Подайте деньги!» — и отдал ему плату и те пять кип, которые он ему обещал. «О господин, — сказал он ему, — прошу тебя, утешь меня, съев кусочек или выпив глоток воды». И Ала-ад-дин сказал: «Если у тебя есть вода, дай мне напиться». И консул велел принести питье, и вдруг в нем оказался дурман, и, выпив его, Ала-ад-дин опрокинулся на спину. И тогда убрали сходни и опустили багры и распустили паруса, и ветер был им благоприятен, пока они не оказались посреди моря. И капитан велел поднять Ала-ад-дина из трюма, и его подняли и дали ему понюхать средство против дурмана, и Ала-ад-дин открыл глаза и спросил: «Где я?» — «Ты со мною, связанный и под моей охраной, и если бы ты тогда еще раз сказал: «Аллах поможет!», я бы, наверное, прибавил тебе», — ответил капитан. И Ала-ад-дин спросил его: «Какое твое ремесло?» И капитан ответил: «Я капитан и хочу отвезти тебя к возлюбленной моего сердца». И пока они разговаривали, вдруг появился корабль, где было сорок купцов из мусульман, и капитан направил к ним свой корабль и зацепил их корабль крючками и сошел на него со своими людьми, и они ограбили их корабль и забрали его и отправились с ним в город Геную. И капитан, с которым был Ала-ад-дин, направился к воротам одного дворца, выходившим на море, и вдруг оттуда вышла девушка, закрывшаяся покрывалом, и спросила его: «Привез ли ты камень и его владельца?» — «Я привез их», — отвечал капитан. И девушка сказала: «Подай сюда камень». И капитан отдал ей камень, а потом он направился в гавань и выстрелил из пушек благополучия, и царь города узнал о прибытии этого капитана. И он вышел к нему навстречу и спросил его: «Какова была твоя поездка?» — «Было очень хорошо, — отвечал капитан, — и мне достался корабль, где был сорок один купец из мусульман». — «Выведи их», — сказал царь; и капитан вывел купцов в цепях, и среди них был Ала-аддин. И царь с капитаном сели на коней и погнали купцов впереди себя, а прибыв в диван, они сели, и первого из купцов подвели к ним, и царь спросил: «Откуда ты, о мусульманин?» — «Из аль-Искандарии», — отвечал купец; и царь сказал: «Эй, палач, убей его!» И палач ударил его мечом и отрубил ему голову, и второму и третьему также, до конца всем сорока. А Ала-ад-дин был последним из них, и он испил печаль по ним и сказал про себя: «Да помилует тебя Аллах, Алаад-дин, кончилась твоя жизнь». — «А ты из какой страны?» — спросил его царь, и Ала-ад-дин ответил: «Из аль-Искандарии»; и тогда царь сказал: «Эй, палач, отруби ему голову»; и палач поднял руку с мечом и хотел отрубить голову Ала-ад-дину, и вдруг какая-то старуха, величественная видом, выступила пред лицо царя, и царь поднялся из уважения к ней, а она сказала: «О царь, не говорила ли я тебе, чтобы, когда капитан привезет пленников, ты вспомнил о монастыре и подарил туда пленника или двух, чтобы прислуживать в церкви?» — «О матушка, — отвечал царь, — если бы ты пришла на минуту раньше! Но возьми этого пленника, который остался». И старуха обернулась к Ала-ад-дину и сказала ему: «Будешь ли ты прислуживать в церкви, или я позволю царю убить тебя?» — «Я буду прислуживать в церкви», — отвечал Ала-ад-дин, и старуха взяла его и, выйдя с ним из дивана, направилась в церковь. «Какую я буду делать работу?» — спросил Ала-ад-дин; и старуха ответила: «Утром ты встанешь и возьмешь пять мулов и отправишься с ними в рощу, и нарубишь сухого дерева и наломаешь его и привезешь на монастырскую кухню, а после этого ты свернешь ковры и подметешь и вытрешь плиты и мраморный пол и положишь ковры обратно, как было. Ты возьмешь полардебба291 пшеницы и просеешь, и замесишь, и сделаешь из нее сухари для монастыря, и возьмешь меру чечевицы и просеешь ее, и смелешь на ручной мельнице, и сваришь, а потом наполнишь четыре водоема и будешь поливать из бочек, и наполнишь триста шестьдесят шесть мисок и размочишь в них сухари и польешь их чечевицей, и снесешь каждому монаху или патриарху его чашку...» — «Верни меня к царю, и пусть он меня убьет, — это мне легче, чем такая работа!» — воскликнул Ала-ад-дин; и старуха сказала: «Если ты будешь работать и исполнишь работу, возложенную на тебя, ты избавишься от смерти, а если не исполнишь, я дам царю убить тебя». И Ала-ад-дин остался сидеть, обремененный заботой. А в церкви было десять увечных слепцов, и один из них сказал Ала-ад-дину: «Принеси мне горшок»; и Алаад-дин принес его горшок, и слепец наделал в него и сказал: «Выброси кал!» И Ала-ад-дин выбросил его, и старец воскликнул: «Да благословит тебя мессия, о служитель церкви!» И вдруг старуха пришла и спросила: «Почему ты не исполнил работу в церкви?» И Ала-ад-дин сказал: «У меня сколько рук, чтобы я мог исполнить такую работу?» — «О безумный, — сказала старуха, — я привела тебя только для того, чтобы ты работал. О сын мой, — молвила она потом, — возьми эту палку (а палка была из меди, и на конце ее был крест) и выйди на площадь, и когда встретишь вали города, скажи ему: «Я призываю тебя послужить церкви ради господина нашего мессии», — и он не будет прекословить. И пусть возьмет пшеницу и просеет и провеет и замесит и испечет из нее сухари, а всякого, кто будет тебе прекословить, ты бей и не бойся никого». И Ала-ад-дин ответил: «Слушаю и повинуюсь!» — и сделал так, как она сказала, и так он принуждал работать даром и великих и малых семнадцать лет. И однажды он сидел в церкви, и вдруг та старуха вошла к нему и сказала: «Уходи вон из монастыря». — «Куда я пойду?» — спросил Ала-ад-дин; и старуха сказала: «Переночуй эту ночь в кабаке или у кого-нибудь из твоих друзей». И Ала-ад-дин спросил ее: «Почему ты гонишь меня из церкви?» И старуха ответила: «Хусн Мариам, дочь царя Юханны, царя этого города, хочет посетить церковь, и не подобает, чтобы кто-нибудь сидел на ее пути». И Ала-ад-дин послушался старуху и поднялся и показал ей, будто он уходит из церкви, а сам говорил про себя: «О, если бы увидеть, такая ли дочь царя, как наши женщины, или лучше их! Я не уйду, пока не посмотрю на нее». И он спрятался в одной комнате, где было окно, выходившее в церковь. И когда он смотрел в окно, вдруг пришла дочь царя, и Ала-ад-дин посмотрел на нее взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, так как он увидел, что она подобна луне, выглядывающей из-за облаков. И с царевной была женщина...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести шестьдесят девятая ночь Когда же настала двести шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-ад-дин посмотрел на дочь царя и увидел с ней женщину. И царевна говорила этой женщине: «Ты развеселила нас, о Зубейда». И Ала-ад-дин внимательно посмотрел на женщину и увидел, что это его жена, Зубейда-лютнистка, которая умерла. А потом дочь царя сказала Зубейде: «Сыграй нам на лютне»; и Зубейда ответила: «Я не сыграю тебе, пока ты не осуществишь мое желание и не исполнишь то, что ты мне обещала». — «А что я тебе обещала?» — спросила царевна; и Зубейда ответила: «Ты обещала мне свести меня с моим мужем, Ала-ад-дином Абу-ш-Шаматом, верным, надежным». — «О Зубейда, — сказала царевна, — успокой свою душу и прохлади глаза и сыграй нам ради сладости единения с мужем твоим Ала-ад-дином». И Зубейда спросила: «А где он?» И царевна молвила: «Он в этой комнате и слушает наши речи». И Зубейда сыграла на лютне музыку, от которой запляшет каменная скала; и когда Ала-ад-дин услышал это. горести взволновались в нем, и он вышел из комнаты, ринулся к женщинам и схватил свою жену Зубейду-лютнистку в объятия. И Зубейда узнала его, и они обнялись и упали на землю в обмороке, и царевна Хусн Мариам подошла к ним и брызнула на них розовой водой и привела их в чувство и воскликнула: «Аллах соединил вас!» — «Благодаря твоей любви, госпожа», — ответил Ала-ад-дин, и затем он обратился к своей жене Зубейде-лютнистке, и сказал ей: «Ты же умерла, о Зубейда, и мы зарыли тебя в могилу! Как же ты ожила и пришла сюда?» — «О господин, — отвечала Зубейда, — я не умерла, меня похитил злой дух из джиннов и прилетел со мной в это место, а та, которую вы похоронили, — джинния, принявшая мой образ и прикинувшаяся мертвой; и после того, как вы ее похоронили, она прошла сквозь могилу и вышла из нее и улетела служить своей госпоже Хусн Мариам, дочери царя. А что до меня, то меня оглушило, и, открыв глаза, я увидела себя возле Хусн Мариам, дочери царя (а она — вот эта женщина), и спросила ее: «Зачем ты принесла меня сюда?» И она сказала: «Мне обещано, что я выйду замуж за твоего мужа, Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата. Примешь ли ты меня, о Зубейда, чтобы я была ему другой женой и чтобы мне была ночь и тебе была ночь?» И я отвечала ей: «Слушаю и повинуюсь, госпожа моя, но где же мой муж?» А она сказала: «У него на лбу написано то, что предопределил ему Аллах, и когда он исполнит то, что написано у него на лбу, он непременно прибудет в это место, а мы станем развлекаться в разлуке с ним песнями и игрой на инструментах, пока Аллах не соединит нас с ним». И я провела у нее все это время, пока Аллах не соединил меня с тобою в этой церкви». И после этого Хусн Мариам обратилась к Ала-ад-дину и сказала: «О господин мой Ала-ад-дин, примешь ли ты меня, чтобы я была тебе женою, а ты мне мужем?» — «О госпожа, я мусульманин, а ты христианка, как же я на тебе женюсь?» — ответил Ала-ад-дин. И Хусн Мариам воскликнула: «Не бывать, ради Аллаха, чтобы я была неверной! Нет, я мусульманка и уже восемнадцать лет крепко держусь веры ислама, и я не причастна ни к какой вере, противной вере ислама». — «О госпожа, — сказал Алаад-дин, — я хочу отправиться в свои земли». — «О Ала-аддин, — отвечала царевна, — я видела, что у тебя на лбу написаны дела, которые ты должен исполнить, и ты достигнешь своей цели. Аллах да поздравит тебя, о Ала-ад-дин: у тебя появился сын по имени Аслан, который теперь сидит на твоем месте возле халифа, и достиг он возраста восемнадцати лет. Знай, что явной стала правда и сокрылось ложное, и господь наш поднял покровы с того, кто украл вещи халифа, — это Ахмед Камаким — вор и обманщик, и он теперь заточен в тюрьме и закован в цепи. Узнай, что это я послала тебе камень и положила его для тебя в мешок, который был в лавке, и это я прислала капитана, который привез тебя и камень. Знай, что этот капитан любит меня и привязан ко мне и требовал от меня близости, но я не соглашалась дать ему овладеть собою и сказала ему: «Я отдамся тебе во власть лишь тогда, когда ты привезешь мне камень и его обладателя». И я дала ему сто мешков денег и послала его в обличье купца, хотя он капитан, а когда тебя подвели для убийства, после того как убили сорок пленников, с которыми был и ты, я послала к тебе ту старуху». — «Да воздаст тебе Аллах нас всяким благом, и прекрасно то, что ты сделала!» — воскликнул Ала-ад-дин. А после этого Хусн Мариам снова приняла ислам с помощью Ала-ад-дина; и, узнав истинность ее слов, Ала-аддин сказал ей: «Расскажи мне, каково достоинство этого камня и откуда он». А Хусн Мариам сказала: «Этот камень — из сокровища, охраняемого талисманом, и в нем пять достоинств, которые будут нам полезны при нужде в свое время. Моя госпожа и бабка, мать моего отца, была колдуньей, разгадывавшей загадки и похищавшей то, что хранится в кладах, и к ней попал этот камень из одного клада. И когда я выросла и достигла возраста четырнадцати лет, я прочитала евангелие и другие книги и увидела имя Мухаммеда — да благословит его Аллах и да приветствует! — в четырех книгах: в торе, в Евангелии, в псалмах и в аль-фуркане292, и уверовала в Мухаммеда и стала мусульманкой, и убедилась разумом, что не должно поклоняться, поистине, никому, кроме Аллаха великого, и что господу людей не угодна никакая вера, кроме ислама. А моя бабушка, когда заболела, подарила мне этот камень и осведомила меня о том, какие в нем пять достоинств. И прежде чем моей госпоже и бабке умереть, мой отец сказал ей: «Погадай мне на доске с песком и посмотри, каков будет исход моего дела и что со мною случится». И она сказала ему: «Далекий умрет, убитый пленным, который прибудет из аль-Искандарии293». И моя отец поклялся, что убьет всякого пленника, который прибудет оттуда, и осведомил об этом капитана и сказал ему: «Непременно налетай на корабли мусульман и нападай на них, и всякого, кого ты увидишь из жителей аль-Искандарии, убивай или приводи ко мне». И капитан последовал приказанию царя и убил столько людей, сколько волос у него на голове. И моя бабка умерла, и я выросла и погадала для себя на песке и задумала про себя кое-что и сказала: «Увидать бы, кто на мне женится!» И мне вышло, что на мне не женится никто, кроме одного человека по имени Ала-аддин Абу-ш-Шамат, верный, надежный. И я подивилась этому и ждала, пока не пришла пора и я не встретилась с тобою». Потом Ала-ад-дин женился на царевне и сказал ей: «Я хочу отправиться в свои земли»; и она ответила: «Если так, вставай, пойдем со мной!» — и она взяла Ала-ад-дина и спрятала его в одной из комнат дворца. А затем она вошла к своему отцу, и тот сказал ей: «О дочь моя, я сегодня очень удручен. Садись же, мы с тобой напьемся!» И она села, а царь велел подать вина, и царевна стала наливать, и поила его, пока он не исчез из мира, а потом она положила ему в кубок дурмана, и царь выпил кубок и опрокинулся навзничь. И тогда царевна пришла к Ала-ад-дину, вывела его из той комнаты и сказала: «Вставай, пойдем, твой противник лежит навзничь, делай же с ним, что захочешь, я напоила его и одурманила». И Ала-ад-дин вошел и, увидев, что царь одурманен, крепко скрутил ему руки и заковал его, а потом он дал ему средство против дурмана, и царь очнулся...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до двухсот семидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-ад-дин дал царю, отцу Хусн Мариам, средство против дурмана, и тот очнулся и увидал Ала-аддина и свою дочь сидящими верхом у него на груди. «О дочь моя, почему ты делаешь со мною такие дела?» — сказал царь своей дочери; и она ответила: «Если я твоя дочь, то прими ислам. Я сделалась мусульманкой, и мне стала ясна истина, которой я придерживаюсь, и ложь, которой я сторонюсь. Я предала свой лик Аллаху, господу миров, и я не причастив ни к какой вере, противной вере ислама, ни в здешней жизни, ни в будущей. И если ты примешь ислам — в охоту и в удовольствие, а если нет — быть убитым тебе подобает более, чем жить». И Ала-ад-дин тоже стал убеждать царя, но тот отказался и был непокорен, и тогда Ала-ад-дин вынул кинжал и перерезал царю гордо от одной вены до другой вены. И он написал бумажку с изложением того, что было, и положил ее царю на лоб, а потом он взял то, что легко снести и дорого ценится, и они пошли из замка и отправились в церковь. И царевна принесла камень и положила руку на ту сторону, где было вырезано ложе, и потерла ее, и вдруг ложе встало перед нею. И царевна с Ала-ад-дином и с его женой Зубейдойлютнисткой села на это ложе и воскликнула: «Заклинаю тебя теми именами, талисманами и волшебными знаками, что написаны на этом камне, поднимись с нами, о ложе!» И ложе поднялось и полетело с ними до долины, где не было растительности; и тогда царевна подняла к небу остальные четыре стороны камня и повернула вниз ту сторону, где было написано «ложе», и ложе опустилось с ними на землю вниз. И царевна повернула камень той стороной, где было нарисовано изображение шатра, и ударила по ней и сказала: «Пусть встанет в этой долине шатер!» И шатер встал перед ними, и они уселись в нем. А это была долина пустынная, без всякой растительности и воды. И царевна обратила камень четырьмя сторонами к небу и воскликнула: «Во имя Аллаха, пусть вырастут здесь деревья и потечет возле них море!» И деревья тотчас же выросли и возле них потекло шумное море, где бьются волны. И путники омылись в нем и помолились и напились, а затем царевна обратила к небу три стороны камня, кроме той, на которой было изображение скатерти с кушаньями, и сказала: «Ради имени Аллаха, пусть накроется скатерть!» И вдруг появилась накрытая скатерть, где были всякие роскошные кушанья, и путники стали есть и пить и насладились и возликовали. Вот что было с ними. Что ж касается сына царя, то он пришел разбудить отца и увидел, что тот убит. Он нашел бумажку, которую написал Ала-ад-дин, и прочитал ее и понял, что там было; а затем он стал искать свою сестру и не нашел ее. И он отправился к старухе в церковь и нашел ее и спросил про сестру; и старуха сказала: «Со вчерашнего дня я ее не видела». И тогда царевич вернулся к войскам и воскликнул: «На коней, о владельцы их!» — и рассказал воинам о том, что случилось; и они сели на коней и ехали, пока не приблизились к тому шатру. И Хусн Мариам поднялась и увидела пыль, которая заслонила края земли, и после того, как пыль поднялась, улетела и рассеялась, вдруг появился брат царевны со своими воинами, и они кричали: «Куда ты направляешься, когда мы сзади вас?» И женщина спросила Ала-ад-дина: «Насколько крепки твои ноги в боях?» И Ала-ад-дин ответил: «Как колышек в отрубях: я не умею биться и сражаться и не знаю мечей и копий». И тогда Хусн Мариам вынула камень и потерла ту сторону, на которой был изображен конь и всадник, — и вдруг из пустыни появился всадник, и он до тех пор дрался с воинами и бил их мечом, пока не разбил их и не прогнал. И после этого та женщина сказала Ала-ад-дину: «Поедешь ты в Каир или в аль-Искандарию?» Ала-ад-дин отвечал: «В аль-Искандарию». И тогда они сели на ложе, и женщина произнесла заклинания, и ложе прилетело с ними и в мгновение ока опустилось в аль-Искандарии. И Ала-ад-дин привел женщин в пещеру и пошел в альИскандарию, и принес им одежду и надел ее на них, и отправился в ту лавку с комнатой; а потом он вышел, чтобы принести им обед, и вдруг видит: начальник Ахмедад-Данаф едет из Багдада. И Ала-ад-дин увидал его на дороге и встретил его объятиями и приветствовал его и сказал: «Добро пожаловать!» А потом начальник Ахмед-ад-Данаф обрадовал его вестью о его сыне Аслане и рассказал ему, что тот достиг возраста двадцати лет. И Ала-ад-дин поведал ему обо всем, что с ним случилось, от начала до конца, и взял его в лавку с комнатой; и Ахмед-ад-Данаф удивился всему этому до крайних пределов. И они проспали эту ночь до утра, а утром Ала-ад-дин продал лавку и приложил плату за нее к тому, что у него было. А затем Ахмед-ад-Дана) рассказал Ала-ад-дину, что халиф его требует, и Ала-ад-дин сказал: «Я еду в Каир, чтобы пожелать мира моему отцу и матери и родным». И они все сели на ложе и отправились в Каирсчастливый. Они спустились по Желтой улице, так как их дом находился в этом квартале, и постучали в ворота своего дома. И мать Ала-ад-дина спросила: «Кто у ворот после утраты любимых?» И Ала-ад-дин ответил: «Я, Ала-ад-дин!» И его родные вышли и заключили его в объятия, а потом он ввел в дом свою жену и внес то, что с ним было, и после этого вошел сам вместе с Ахмедом-ад-Данафом. И они отдыхали три дня, и затем Ала-ад-дин пожелал отправиться в Багдад, и отец его сказал ему: «Останься, сын мой, у меня!» Но Ала-ад-дин ответил: «Я не могу быть в разлуке с моим сыном Асланом». И он взял отца и мать с собою, и они отправились в Багдад. И Ахмед-ад-Данаф вошел к халифу и обрадовал его вестью о прибытии Ала-ад-дина и рассказал ему его историю, и халиф вышел его встречать и взял с собой его сына Аслана. И они встретили Ала-ад-дина объятиями, и халиф велел привести Ахмеда Камакима-вора, и его привели; и когда он предстал перед халифом, тот сказал: «О Ала-аддин, вот тебе твой противник!» И Ала-ад-дин вытащил меч и, ударив Ахмеда Камакима, отрубил ему голову. И халиф устроил Ала-ад-дину великолепную свадьбу, после того как явились судьи и свидетели и был написан его договор с Хусн Мариам. И Ала-ад-дин вошел к ней и увидел, что она жемчужина, еще посверленная. А потом халиф сделал его сына Аслана главой шестидесяти и наградил их всех роскошными одеждами, и жили они блаженнейшей и приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний». РАССКАЗ О ХАТИМЕ АТ-ТАИ А что касается рассказов о великодушных, то онм очень многочисленны и к яим принадлежит то, что рассказывают о великодушии Хатима ат-Таи294. Когда он умер, его похоронили на вершине горы, и у его могилы вырыли два каменных водоема и поставили каменные изображения девушек с распущенными волосами. А под этой горой была текучая река, и когда путники останавливались там, они всю ночь слышали крики, но наутро не находили никого, кроме каменных девушек. И когда остановился в этой долине, уйдя от своего племеня, Зу-ль-Кура, царь химьяритов295, он пропел там ночь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят первая ночь Когда же настала двести семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Зуль-Кура остановился в этой долине, он провел там ночь. И, приблизившись к тому месту, он услышал крики и спросил: «Что за вопли на вершине этой горы?» И ему сказали: «Тут могила Хатима ат-Таи, и над ней два каменных водоема и изображения девушек из камня, распустивших волосы. Каждую ночь те, кто останавливается в этом месте, слышат эти вопли и крики». И сказал Зу-ль-Кура, царь химьяритов, насмехаясь над Хатимом ат-Таи: «О Хатим, мы сегодня вечером твои гости, и животы у нас опали». И сон одолел его, а затем он проснулся, испуганный, и крикнул: «О арабы, ко мне! Подойдите к моей верблюдице!» И, подойдя к нему, люди увидели, что его верблюдица бьется, и зарезали ее, зажарили и поели. А потом спросили царя, почему она пала, и он сказал: «Мои глаза смежились, и я увидел во сне Хатима ат-Таи, который подошел ко мне с мечом и сказал: «Ты пришел к нам, а у нас ничего не было!» И он ударил мою верблюдицу мечом, и если бы мы не подоспели и не зарезали ее, она бы, наверное, околела». А когда настало утро, Зу-ль-Кура сел на верблюдицу одного из своих людей, а его посадил позади себя. В полдень они увидели всадника, ехавшего на верблюдице и ведшего на руке другую. «Кто ты?» — спросили его. И он ответил: «Я Ади, сын Хатима ат-Таи. Где Зу-ль-Кура, эмир химьяритов?» — спросил он потом. И ему ответили: «Вот он». И Ади сказал ему: «Садись на эту верблюдицу, твою верблюдицу зарезал для тебя мой отец». — «А откуда тебе известно это?» — спросил Зу-ль-Кура. «Мой отец явился ко мне сегодня ночью, когда я спал, — ответил Ади, — и сказал мне: «О Ади, Зу-ль-Кура, царь химьяритов, попросил у меня угощения, и я зарезал для него его верблюдицу; догони же его с верблюдицей, на которую он сядет, — у меня ничего не было». И Зу-ль-Кура взял ее и удивился, сколь великодушен был Хатим ат-Таи, живой и мертвый. К числу рассказов о великодушных относится также рассказ о Мане ибн Заида. РАССКАЗ О МАНЕ ИБН ЗАИДА В один из дней Ман ибн Заида296 был на охоте и захотел пить, но не нашел у своих слуг воды. И когда это было так, вдруг подошли к нему три девушки, которые несли три бурдюка с водой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят вторая ночь Когда же настала двести семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что к нему подошли три девушки с тремя бурдюками воды, и Ман попросил у них напиться, и они напоили его. И он приказал, чтобы слуги принесли девушкам подарки, но у них не нашлось денег, и тогда он дал каждой девушке по десять стрел из своего колчана, наконечники которых были из золота. И одна девушка сказала своей подруге: «Послушай, только Ман ибн Заида способен на такое. Пусть каждая из нас скажет стихи в похвалу ему». И первая девушка сказала: «Приделал концы из золота он к стрелам, И бьет врагов он, щедрый, благородный. Больным от ран несут они леченье И саваны для тех, кто лег в Могилу». А вторая сказала: «О воюющий! От щедрот великих руки его Своей милостью и врагов объял и любимых он, Были отлиты концы стрел его из золота, Чтоб сражения не могли его доброты лишить». И третья сказала: «От щедрости он разит врагов своих стрелами, С концами из золота чистейшего литыми, Чтоб мог на лекарство их истратить пораненный И саван купить могли б стрелой той убитому». И говорят, что Ман ибн Заида выехал со своими людьми на охоту, и к ним приблизилась стая газелей. И охотники рассеялись, преследуя их, и Ман отделился от своих спутников в погоне за газеленком. Настигнув его, он спешился и прирезал газеленка, и увидел вдруг какого-то человека, который ехал из пустыни на осле. И Ман сел на своего коня и поехал навстречу этому человеку, и приветствовал его и спросил: «Откуда ты?» И человек ответил: «Я из земли Кудаа297. Уже несколько лет там неурожай, но в этом году собрали кое-что. И я посеял огурцы, и они уродились не в срок, и я собрал огурцы, которые считал наилучшими, и отправился к эмиру Ману ибн Заида, зная его щедрость и милость, о которой повествуют повсюду». — «Сколько ты надеялся получить от него?» — спросил Ман. И человек ответил: «Тысячу динаров». — «А если он скажет тебе: это много?» — спросил Ман. «Пятьсот динаров», — ответил человек. «А если он скажет: много?» — спросил Мая. «Триста динаров», — ответил человек. «А если он скажет: много?» — продолжал Май. «Двести динаров», — сказал человек. «А если он скажет: много?» — спросил Ман. И человек ответил: «Сто динаров». — «А если он скажет: много?» — молвил Ман. И человек ответил: «Пятьдесят динаров». — «А если он скажет: много?» — спросил Ман. И человек ответил: «Тридцать динаров». — «А если он скажет: много?» — спросил Ман. «Тогда я поставлю моего осла в его гарем и вернусь к своей семье обманувшийся, с пустыми руками!» — ответил человек. И Ман засмеялся и, погнав коня, настиг своих воинов, а спешившись около своего жилища, он сказал привратнику: «Когда к тебе подъедет на осле человек с огурцами, введи его ко мне». И через час подъехал этот человек, и привратник разрешил ему войти. Войдя к эмиру Ману, этот человек не узнал, что это тот, кого он встретил в пустыне, из-за его величавого и благородного вида и большого количества слуг и челяди (Ман сидел на престоле своей власти, и его слуги стояли справа от него и слева и впереди его). И когда этот человек приветствовал эмира, тот сказал ему: «Что привело тебя, о брат арабов?» И человек молвил: «Я надеялся на эмира и принес ему огурцы, когда им не время». — «Сколько ты рассчитывал получить от нас?» — спросил Ман. «Тысячу динаров», — ответил человек. И Ман сказал: «Это много!» — «Пятьсот динаров!» — сказал человек. И Ман ответил: «Много!» — «Триста динаров», — сказал человек. И Ман отвечал: «Много!» — «Двести динаров!» — сказал человек. И Ман отвечал: «Много!» — «Сто динаров!» — сказал человек. И Ман отвечал: «Много!» — «Пятьдесят динаров!» — сказал человек. И Ман отвечал: «Много!» — «Тридцать динаров!» — сказал человек. И Ман отвечал: «Много!» И тогда прибывший воскликнул: «Клянусь Аллахом, тот человек, который меня встретил в пустыне, был злосчастным! Но не дашь же ты мне меньше, чем тридцать динаров?» И Ман засмеялся и промолчал, и тогда араб понял, что это — тот человек, который ему встретился в пустыне, и оказал: «О господин, если ты не велишь принести тридцать динаров, то воя осел привязан у ворот, а вот сидит Ман!» И Ман так рассмеялся, что упал навзничь, а потом он позвал своего поверенного и сказал: «Дай ему тысячу динаров и пятьсот динаров и триста динаров и двести динаров и сто динаров и пятьдесят динаров и тридцать динаров, и пусть осел останется привязанным на том же месте!» И араб был ошеломлен, и он получил две тысячи ею динаров и восемьдесят динаров, и да будет милость Аллаха над ними всеми! РАССКАЗ О ГОРОДЕ ЛАБТАЙТЕ И дошло до меня, о счастливый царь, что был город, называемый Лабтайт298, и это была обитель власти румов, и находился там дворец, постоянно запертый. И всякий раз» как у румов умирал царь и вступал вместо него другой царь, он приделывал ко дворцу крепкий замок. Так на воротах дворца оказалось двадцать четыре замка — от каждого царя по замку. А после этого во дворце воцарился человек не из царской семьи. И захотел он отпереть эти замки, чтобы посмотреть, что во дворце. И вельможи царства стали удерживать его от этого и порицали его и бранили, но он не захотел подчиниться им и воскликнул: «Отпереть этот дворец неизбежно!» И они пожертвовали ему все, что было у них из драгоценностей и сокровищ, чтобы он не отпирал дворца, но царь не отказался...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят третья ночь Когда же настала двести семьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жители царства пожертвовали этому царю все, какие были у них деньги и сокровища, только бы он не отпирал того дворца, но царь не отказался от намерения отереть его и, сняв замки, открыл ворота. И он нашел во дворце изображения арабов на конях и верблюдах, и были на них свисающие тюрбаны, я опоясаны они были мечами и держали в руках длинные копья. Царь нашел во дворце также книгу, и он взял эту книгу, и стал читать, и увидел, что в ней написано: «Когда отопрут эти ворота, одолеет страну племя арабов, обликом подобных этим изображениям; остерегайтесь и еще раз остерегайтесь отпереть ворота!» А был тот город в Андалусии, и завоевал его Тарик ибн Зияд в том же году, в халифство аль-Валида ибн Абд-альМелика из сынов Оадейи, и убил он того царя наихудшим убийством, и разграбил его страну, и взял в плен женщин и юношей, и захватил вое богатства. А нашел он там великие сокровища: больше ста семидесяти венцов из жемчуга, яхонта и дорогих камней, и увидел там дворец, где всадники могли бы биться копьями, и обнаружил столько сосудов из золота и серебра, что их не охватить описанием. И там оказался тот столик, что принадлежал пророку Аллаха Сулейману, сыну Дауда, — мир с ними обоими! — и был этот столик, как говорят, из зеленого изумруда, и он до сих пор хранится в городе Риме, и кубки на нем из Золота, а блюда из агата. И нашел он там псалмы, написанные греческими письменами на золотой бумаге, украшенной драгоценными камнями. И нашел книгу, где говорилось о полезных свойствах камней и растений, о достоинствах городов и селений, и талисманах, и науке о химических составах из золота и серебра, и обнаружил другую книгу, где рассказывалось об искусстве выделки яхонтов и драгоценных камней и составлении ядов и противоядий и где было изображение земли, морей, и стран, и рудников. И оказалась во дворце большая комната, где хранилось много эликсира, драхма которого может превратить тысячу драхм серебра в чистое золото. И нашел он там зеркало, большое, круглое и дивное, сделанное из разных составов для пророка Аллаха Сулеймана, сына Дауда, — мир с ними обоими! И когда посмотрит в него смотрящий, он увидит воочию все семь климатов299. И нашел он в этом дворце помещение, где было столько карбункулов, что не охватить их счетом. И согнали верблюдов, и Тарик свез это все к аль-Валиду ибн Абд-аль-Мелику, и арабы рассеялись по городам этой земли, а это одна из величайших стран. И вот конец рассказа о Лабтайте. РАССКАЗ О ХАЛИФЕ ХИШАМЕ И ЮНОШЕ Рассказывают также, что Хишам, сын Абд-аль-Мелика ибн Мервана300 как-то был на охоте и вдруг увидел газеленка. И он погнался за ним с собаками и, преследуя газеленка, увидал юношу из арабов-кочевников, который пас овец. «О юноша, перед тобой этот газеленок, он убежал от меня», — сказал Хишам, и юноша повернул к нему голову и молвил: «О, значения лучших не знающий, ты посмотрел на меня глазом умаляющим и заговорил со мною речью унижающей! Речью притесняющего твоя речь была, а поступки твои — поступки осла». — «Горе тебе, разве ты меня не знаешь?» — воскликнул Хишам. И юноша ответил: «Тебя я узнал, ибо невежей ты себя показал, сказав мне все это прежде привета!» — «Горе тебе — я Хишам ибн Абд-аль-Мелик!» — воскликнул Хишам. И кочевник ответил: «Аллах не приблизь твой родной край и твоей могиле жизни не дай! Как много ты сказал и как мало уважения показал!» И не закончил халиф своих слов, как воины окружили его со всех сторон, и все вместе сказали: «Мир тебе, о повелитель правоверных!» — «Сократите свои речи и стерегите этого юношу!» — сказал Хишам. И юношу схватили. Увидев так много царедворцев, везирей и вельмож царства, он не обратил на них внимания и не спросил про них, но опустил подбородок на грудь и смотрел туда, куда ступала его нога, пока не подошел к Хишаму. И он остановился перед ним, и опустил голову к земле, и молчал, не приветствуя и воздерживаясь от слов. И один из слуг сказал ему: «О собака среди арабов, что мешает тебе пожелать мира повелителю правоверных?» И юноша обернулся к слуге, гневный, и воскликнул: «О седло для осла, этому препятствует длина пути, и я вспотел, когда пришлось по ступенькам вверх идти!» И Хишам вскричал (а гнев его увеличился): «О юноша, ты явился в день, когда пришла твоя пора и одежда от тебя ушла, и жизнь твоя истекла!» — «Клянусь Аллахом, о Хишам, — воскликнул юноша, — если время мое суждено сократить, то срок уже нельзя продлить, и ни малым, ни многим не могут твои речи мне повредить!» — «Или ты достиг такой степени, о сквернейший из арабов, что ты отвечаешь повелителю правоверных на каждое слово словом?» — воскликнул царедворец, и юноша поспешно ответил: «Да поразит тебя наважденье, и да не оставит мученье и заблужденье! Или не слышал ты, что сказал Аллах великий: «В тот день, когда придет всякая душа, оспаривая, чтобы защитить себя?» И тут Хишам поднялся, сильно разгневанный, и воскликнул: «Эй» палач, ко мне с головой этого юноши! Он много говорит о том, чего никто не вообразит!» И палач взял юношу, и привел его на ковер крови301, и обнажил меч над его головой, и сказал: «О повелитель правоверных, это твой раб, сам собою кичащийся и к могиле своей стремящийся. Отрублю ли я ему голову, не ответственный за его кровь?» — «Да», — сказал Хишам. И палач спросил у него позволения второй раз, и Хишам ему позволил. И палач спросил позволения в третий раз, и юноша понял, что, если Хишам на этот раз позволит ему, палач его убьет. И он засмеялся, так что стали видны его клыки, и Хишам разгневался еще больше и воскликнул: «О юноша, я думаю, ты помешанный! Не видишь ты разве, что расстаешься с земной жизнью? Как же ты смеешься, вдеваясь над собой?» «О повелитель правоверных, — ответил юноша, — если Жизни моей суждено продлиться, то ни малое, ни многое те может мне повредить! Но мне пришли на память стихи, — выслушай их, — убить меня ты успеешь». — «Подами и будь краток!» — воскликнул Хишам. И юноша произнес такие стихи: «Говорили мне, что однажды сокол вцепился вдруг В воробья в пустыне, что пригнан был судьбою» И промолвил тут воробей в когтях того сокола И он, в него вцепившись, уносился: «Тебе подобный сыт не будет от меня, А коль съешь меня, то поистине ведь мал я». Улыбнулся сокол, в самом себе уверенный, Из кичливости, и спаслась тогда пичужка». И Хишам улыбнулся и воскликнул: «Клянусь моим родством с посланником Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — если бы он произнес эти слова в первую же минуту и потребовал чего-нибудь, что меньше халифата, я бы, право, дал это ему! Эй, слуга, набей ему рот драгоценностями и дай ему хорошую награду!» И слуга дал кочевнику великолепный подарок, и кочевник ушел своей дорогой. Рассказ об Ибрахиме ибн Аль-Махди К числу хороших рассказов относится и такой: Ибрахим ибн аль-Махди302, брат Харуна ар-Рашида, когда власть в халифате перешла к аль-Мамуну, сыну Харуна ар-Рашида, не присягнул ему, но отправился в ар-Рей303 и объявил халифом самого себя. И он провел так один год и одиннадцать месяцев и двенадцать дней, и сын его брата, аль-Мамун, ожидал, что он вернется к повиновению и присоединится к другим на пути общины, пока не отчаялся в его возвращении. И тогда аль-Мамун выехал с конными и пешими и вступил в ар-Рей, ища Ибрахима. И когда дошла до Ибрахима весть об этом, ему оставалось только прийти в Багдад и спрятаться, боясь за свою кровь. И аль-Мамун назначил тому, кто укажет, где Ибрахим, сто тысяч динаров. «И когда я услышал об этой награде, — говорил Ибрахим, — я испугался за себя...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят четвертая ночь Когда же настала двести семьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ибрахим говорил: «И когда я услышал об этой награде, я испугался за себя и впал в замешательство. И я вышел из своего дома в полуденное время, изменив обличье, и не знал, куда мне направиться, и вошел на улицу, не имевшую выхода, и воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Я подверг тебя гибели! Если я вернусь по своим следам, меня заподозрят, так как у меня вид переодетого». И я увидел в конце улицы черного раба, который стоял у ворот своего дома, и подошел к нему и спросил: «Есть у тебя место, где бы я мог укрыться на час?» — «Да», — ответил он и открыл ворота. И я вошел в чистый дом, где были циновки и подушки из кожи, а раб, приведя меня туда, запер за мною дверь и ушел. И я заподозрил, что он услышал о награде за меня и подумал: «Он пошел, чтобы на меня указать!» И я стал кипеть, как вода в котле на огне, и раздумывал о своем деле, как вдруг вошел негр, а с ним носильщик, у которого было вое, что нужно: хлеб, мясо, и новые котлы, и принадлежности к ним, и новая кружка, и новые кувшины. И раб снял ношу с носильщика и затем, обратившись ко мне, сказал: «Да будет моя душа за тебя выкупом! Я отворяю кровь, и я знаю, что ты не побрезгуешь мною из-за того, что я делаю для пропитания. Вот тебе эти вещи, на которые не упадала ничья рука. Поступай как тебе вздумается». А я нуждался в пище, — говорил Ибрахим, — и сварил себе еду и не помню, чтобы я ел что-нибудь подобное этому. А когда я удовлетворил свое желание, негр сказал мне: «О господин, да сделает меня Аллах за тебя выкупом! Не хочешь ли вина, оно приятно душе и прогоняет заботу». — «Это мне не противно!» — ответил я, желая подружиться с кровопускателем. И негр принес новые стеклянные сосуды, которых не касалась рука, и надушенный кувшин, и сказал: «Процеди себе сам, как ты любишь!» И я процедил вино наилучшим образом, и негр принес мне новый кубок, и плоды, и цветы в новых глиняных сосудах, а затем он сказал: «Позволишь ли мне сесть в сторонке и выпить одному вина, радуясь тебе и за тебя». — «Сделай так», — сказал я и выпил, и негр тоже выпил, и я почувствовал, что вино зашевелилось в нас. И кровопускатель сходил в чуланчик и вынес лютню, украшенную металлическими полосками, и сказал мне: «О господин, мой сан не таков, чтобы я просил тебя петь, но на твоем великом благородстве лежит долг передо мною, и если ты сочтешь возможным почтить твоего раба, то тебе присущи высокие решения». И я спросил его, не думая, что он меня знает: «А откуда ты взял, что я хорошо пою?» И негр ответил: «Да будет слава Аллаху? Этим наш владыка слишком известен! Ты мой господин Ибрахим ибн аль-Махди, наш вчерашний халиф, за которого аль-Мамун назначил сто тысяч динаров, но от меня ты в безопасности». И когда негр сказал это, — говорил Ибрахим, — он сделался велик в моих глазах, и я утвердился в предположении о его благородстве и согласился удовлетворить его желание. И, взяв лютню, я настроил ее и стал петь, и мне пришла на ум мысль о разлуке с моим сыном и семьей, и я заговорил: «И надеюсь я, что кто Юсуфу его близких дал И в тюрьме его, где он пленным был, возвысил, Ответит нам, и снова вместе нас всех сведет Аллах, господь миров, могуч и властен». И негром овладел чрезвычайный восторг, и жизнь показалась ему очень приятной (а говорят, что когда соседи Ибрахима слышали, как он говорит: «Эй, мальчик, седлай мула!» — их охватывал восторг). И когда душе негра стало приятно и его охватило веселье, он воскликнул: «О господин, разрешишь ли ты мне высказать то, что пришло мне на ум, хотя я и не из людей этого ремесла?» И я отвечал ему: «Сделай так, это следствие твоего великого вежества и благородства». И он взял лютню и запел: «Любимым я сетовал на то, как продлилась ночь; Сказали они: «О как для нас коротка та ночь!» И все потому, что сон глаза покрывает им Так скоро, а нам очей всю ночь не закроет сон, Когда наступает ночь-мученье для любящих, — Нам грустно; им радостно, когда наступает ночь. И если бы им пришлось терпеть, что стерпели мы, На ложе, поистине, им было бы так, как нам». И я воскликнул: «Ты отличился совершенным отличием, мой сердечный друг, и прогнал от меня боль печали. Прибавь же еще таких безделок!» И негр произнес такие стихи: «Когда не грязнит упрек честь мужа, увидишь ты, Что всякий прекрасен плащ, какой он наденет, Она нас корит за то, что мало число таких, Но я отвечаю ей: «Достойных немного!» Не плохо, что мало нас, — сосед наш высок душой, Тогда как у большинства соседи столь низки. Мы люди, которым бой постыдным не кажется, Когда биться вздумают Салуль или Амир304. Желание умереть к нам срок приближает наш, Они же не любят смерть, и сроки их долги. Мы можем словам людей не верить, коль захотим, Но верят словам они, когда говорим мы». И, услышав от негра эти стихи, — говорил Ибрахим, — я удивился им до крайней степени, и великий восторг заставил меня склониться, и я заснул и проснулся только после вечерней молитвы. И я умыл лицо, и вернулись ко мне мысли о величии души этого кровопускателя и его хорошем умении себя вести, и я разбудил его и, взяв бывший со мною мешок, в котором были ценные динары, бросил его негру и сказал: «Поручаю тебя Аллаху — я ухожу от тебя! Прошу тебя, бери из этого мешка и трать на то, что тебя заботит, и тебе будет от меня великий дар, когда я окажусь в безопасности от страха». Но негр отдал мне мешок обратно, — говорил Ибрахим, — и сказал: «О господин, бедняки из нашей среды не имеют у вас цены, но, следуя моему благородству, как могу я взять деньги за то, что время подарило мне твою близость и ты поселился у меня? И если ты будешь возражать этим словам и еще раз кинешь мне кошелек, я убью себя». И я спрятал мешок в рукав, — говорил Ибрахим (и тяжело было мне нести его)...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят пятая ночь Когда же настала двести семьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ибрахим ибн аль-Махди говорил: «И я спрятал мешок в рукав (и тяжело было мне нести его) и ушел. А когда я дошел до ворот дома, негр сказал мне: «О господин, здесь тебе укрываться лучше, чем где-либо еще, и нет для меня тяготы содержать тебя; оставайся у меня, пока не поможет тебе Аллах!» И я вернулся и сказал: «С условием, что ты будешь тратить из этого кошелька». И негр дал мне понять, что он согласен на это условие, и я провел у него несколько дней, ведя самую сладостную жизнь, и он ничего не брал из этого мешка. И я счел зазорным оставаться у него на содержании и постыдился утруждать его и оставил его и ушел, перерядившись в наряд женщины — башмаки и покрывало, — и вышел из его дома. Но когда я оказался на дороге, меня охватил страх, и очень сильный, и я пошел, чтобы перейти мост, и оказался у одного места, обрызганного водой. И вдруг увидал меня военный, из тех, что прислуживал мне, и узнал меня и крикнул: «Вот то, что нужно аль-Мамуну!» И уцепился за меня, и ради сладости жизни я толкнул его, и опрокинул вместе с конем на этом скользком месте, и стал он назиданием для поучающихся, и люди поспешили к нему. А я постарался идти скорее и, перейдя мост, вошел в какую-то улицу. И я увидел у одного дома открытые ворота и в них женщину. И я сказал ей: «О госпожа, пожалей меня и спася мою кровь от проклятия, — я человек боящийся». А она отвечала: «Простор тебе и уют, входи!», и привела меня в горницу, и постлала мне и подала мне кушанье. «Пусть твой страх успокоится, ни едва тварь не узнает о тебе», — сказала она. И пока это было так, в ворота вдруг постучали сильным стуком. И женщина вышла и открыла ворота, и вдруг входит мой соперник, которого я толкнул на мосту, и голова у него завязана, и кровь бежит по его платью, а коня с ним нет. «Эй ты, что тебя постигло?» — спросила женщина. И военный сказал: «Я схватил того юношу, но он ускользнул от меня». И он рассказал ей, как было дело, и женщина вынула лоскут и, разорвав его на куски, перевязала военному голову, а потом она постлала ему, и он лег, больной. А она поднялась ко мне и сказала: «Я думаю, ты тот, о ком говорил этот военный». — «Да», — ответил я ей. И она молвила: «С тобой не будет беды», и вновь оказала мне уважение. И я пробыл у нее три дня, а потом она сказала мне: «Я боюсь для тебя зла от этого человека: как бы он про тебе не узнал и не донес бы о том, чего ты боишься. Спасай твою душу». И я попросил у нее отсрочки до ночи, и она молвила: «В этом нет беды!» А когда пришла ночь, я надел женскую одежду и ушел от нее. И я пришел к дому одной вольноотпущенницы, принадлежавшей нам. Увидав меня, она стала плакать и причитать и восхвалять Аллаха великого за мое спасение. И она вышла, как будто желая пойти на рынок, чтобы позаботиться об угощении, и я подумал доброе, но не успел я опомниться, как увидел, что идет Ибрахим Мосульский305 со своими слугами и военными и впереди них женщина. Я вгляделся в нее, и вдруг оказалось, что это моя отпущенница, владелица дома, в котором я находился, и она шла впереди них и передала меня им. И я увидел смерть воочию, и меня доставили в том наряде, в котором я был, к аль-Мамуну, и он собрал собрание для всех и велел ввести меня к нему. И войдя, я приветствовал его как халифа, но он воскликнул: «Да не даст тебе Аллах мира и да не продлит твою жизнь!» — «Не торопись, о повелитель правоверных, — ответил я. — Владыке мести дана власть возмездия и прощения, но только прощение ближе к благочестию, и Аллах поставил твое прощение выше всякого прощения, как он поставил мой грех выше всякого греха. И если ты взыщешь, то по праву, а если простишь, то по милости». И потом я произнес такие стихи: «Мой грех пред тобой огромен, Но ты его еще больше. Возьмешь или нет, что должно? Прости его, будь же кроток. И если в своем я деле Достойным не был, то будь им». И аль-Мамун поднял ко мне голову, — говорил Ибрахим, — и я поспешил сказать ему такие стихи: «Свершил я грех превеликий, Тебе же простить пристойно. Простишь — это будет милость, Накажешь — так справедливость». И аль-Мамун опустил голову и произнес: «И если мой друг захочет меня прогневать, И в ярости я своей подавлюсь слюною, Его я прощу, и грех отпущу ему я, Боясь, что потом без друга мне жить придется». И, услышав от него эти слова, — говорил Ибрахим, — я почуял благоухание милости по его чертам, и аль-Мамун обратился к своему сыну аль-Аббасу и брату своему АбуИсхаку и ко всем своим приближенным и спросил их: «Что вы думаете об этом деле?» И все посоветовали ему убить меня и были только несогласны насчет способа моего убийства. И аль-Мамун спросил Ахмеда ибн Халяда306: «Что ты скажешь, Ахмед?» И тот сказал: «О повелитель правоверных, если ты его убьешь, мы найдем подобных тебе, что убили подобных ему, а если простишь, мы не найдем подобных тебе, что простили такого, как он...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят шестая ночь Когда же настала двести семьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что повелитель правоверных аль-Мамун, услышав слова Ахмеда ибн Халида, опустил голову и произнес слова поэта: «Мой народ убил моего Умейма брата, И меня стрела, коль метну ее, ударит». И еще он произнес такие слова поэта: «Прости же друга, когда смешал Ответ удачный с ошибкой он, Храни ты милость свою к нему, Благодарен он иль презрел ее. Воздержись же от порицания, Коль с пути сойдет иль собьется он. Ты видишь — на одном ковре С приятным скверное лежит, И сладость века долгого Слита с отравою седин, И шип мы видим на ветвях Среди сбираемых плодов, Кто совершенно не грешил, И у кого одно добро? Сынов ты времени узнай — Увидишь — пало большинство». «Услышав от него эти стихи, — говорил Ибрахим ибн аль-Махди, — я снял с головы покрывало и воскликнул: «Аллах велик!» И прославил Аллаха великим прославлением. «Клянусь Аллахом, простил меня повелитель правоверных!» — сказал я. И халиф произнес: «С тобою не будет беды, о дядюшка». А я молвил: «Мой грех, о повелитель правоверных, слишком велик, чтобы после него я мог выговорить извинение, а твое прощение слишком велико для того, чтобы после него я мог произнести благодарность!» И я затянул напев и произнес такие стихи: «Поистине, ведь творец достоинств собрал их всех В седьмом имаме из ребра Адамова307, И сердца людей пред тобою страха исполнены, Обо всех из них печешься ты, душой смирен, Я ослушался (а веревками заблуждения Я притянут был), только жадностью влекомый. Ты простил того, кому равного извинить нельзя, Хоть заступники за него просить и не шли к тебе, И ты сжалился над детками-цыплятами И горестью их матери, в чьем сердце грусть» И сказал аль-Мамун: «Я скажу, подражая господину нашему Юсуфу — да будет с пророком нашим и с ним молитвы и привет! — Нет укора на вас в сей день, да простит вам Аллах, — он премилостивый из милостивцев! Я прощаю тебя и возвращаю твое имущество и поместья, о дядюшка, и нет беды». И я вознес за него праведные молитвы и проговорил такие стихи: «Имущество мне вернув, его ты не пожалел, А прежде, чем возвратить его, ты мне кровь сберег. И если бы отдал я в угоду тебе и кровь, И деньги, хотя бы снять мне обувь пришлось с ноги, То было бы долгом лишь, к тебе возвратившимся, Когда бы ты не дал в долг, тебя не корили бы. И если б я не признал теперь твоих милостей, Я был бы достойнее упреков, чем ты щедрот». И аль-Мамун оказал Ибрахиму уважение и милость и сказал: «О дядюшка, Абу-Исхак и аль-Аббас советовали мне убить тебя». И я молвил: «Они тебе добрые советчики, о повелитель правоверных, но ты совершил то, чего был достоин, и прогнал то, чего я боялся, тем, на что я надеялся». — «О дядюшка, — молвил аль-Мамун, — ты умертвил мою злобу жизнью твоего извинения, и я тебя прощаю и не заставлю тебя проглотить горечь попрека». И аль-Мамун пал ниц и поднял голову и спросил: «О дядюшка, ты знаешь, почему я пал ниц?» — «Может быть, ты пал ниц, благодаря Аллаха за то, что он отдал тебя во власть твоего врага?» — ответил я. И аль-Мамун молвил: «Я хотел не этого — я благодарил Аллаха, который внушил мне простить тебя и быть к тебе милостивым. Расскажи же мне твою историю». И я изъяснил ему мое дело и рассказал, что случилось у меня с кровопугкателем, и военным, и его женой, и отпущенницей, указавшей на меня. И аль-Мамун велел привести отпущенницу (а она была дома, ожидая, что ей пришлют награду). И когда она предстала перед халифом, тот спросил: «Что побудило тебя сделать такое с твоим господином?» — «Жадность», — отвечала она. И халиф спросил: «Есть у тебя ребенок или муж?» И она отвечала: «Нет!» И халиф велел сто раз ударить ее бичом и навеки заточить. А потом он велел привести военного с женой и кровопускателя. И они явились, а аль-Мамун спросил военного, почему он так поступил. «Жадность до денег», — отвечал он, и альМамун молвил: «Тебе следует быть кровопускателем». И приказал поместить его в лавку кровопускателя, где он научился бы делать кровопускания. А жене военного он оказал уважение и велел отвести ее во дворец и сказал: «Это женщина умная, она пригодится для важных дел». И потом он сказал кровопускателю: «Ты проявил такое благородство, что тебе следует оказать еще большее уважение». И велел отдать ему дом военного и то, что в нем было, и наградил его почетной одеждой и приказал выдавать ему, сверх того, пятнадцать тысяч динаров ежегодно». РАССКАЗ ОБ АБД-АЛЛАХЕ, СЫНЕ АБУ-КИЛЯБЫ Рассказывают, что АбдАллах ибн Абу-Киляба выехал искать своих верблюдов, которые убежали. И во г он ехал по пустыням земель йеменских и по землям Саба308 и оказался перед большим городом, вокруг которого было укрепление, а вокруг укрепления — дворцы, возвышавшиеся к небу. И, приблизившись к этому городу, АбдАллах подумал, что там есть обитатели, которых он спросит про своих верблюдов, и направился туда. Но, достигнув города, он увидел, что город пустынен и нет в нем ни человека. «И я сошел со своей верблюдицы», — говорил Абд-Аллах...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят седьмая ночь Когда же настала двести семьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах ибн Абу-Киляба говорил: «И я сошел со своей верблюдицы, и связал ей ноги, и, ободрив свою душу, вступил в город и приблизился к крепости. И я увидел в крепости двое больших ворот, равных которым по величине и высоте не видано на свете. И были они украшены разными драгоценными камнями я яхонтами — белыми, красными и зелеными. И, увидев это, я удивился до крайней степени, и показалось мне все здесь великим. И я вошел в крепость, испуганный и ошеломленный, и увидел, что эта крепость длинная, вытянутая и обширная, как город. И там находятся высокие дворцы, и в каждом дворце есть покои, и все они выстроены из золота и серебра и украшены яхонтами, разноцветными камнями, топазами и жемчугом. И створы ворот в этих дворцах подобны по красоте створам ворот крепости. А земля там усыпана большими жемчужинами и шариками мускуса, амбры и шафрана. И когда я проник внутрь города и не увидел там никого из сыновей Адама, я едва не лишился чувств и не умер от страха. И я посмотрел с самых высоких горниц и дворцов и увидал, что под ними текут реки, а на площадях города плодоносные деревья и высокие пальмы, и в строениях его один кирпич золотой, другой серебряный. И я сказал тогда себе: «Нет сомнения, это и есть рай, обещанный в будущей жизни!» И я стал собирать из песка жемчуга и мускус, и набрал их столько, сколько мог снести, и воротился в свою страну и осведомил об этом людей. И дошел этот слух до Муавии ибн Абу-Суфьяна309, а он был в те дни халифом в аль-Хиджазе. И халиф написал своему наместнику в Сана йеменский, чтобы тот призвал к себе того человека и расспросил бы его об истине в этом деле. И наместник Муавии призвал меня и осведомился обо мне и спросил, что со мной произошло. И я рассказал ему о том, что видел, и наместник послал меня к Муавии. И я ему тоже рассказал о том, что видел, но Муавии усомнился в моем рассказе. И тогда я показал ему жемчужины и шарики амбры, мускуса и шафрана. А они еще сохраняли немного приятный запах, но только жемчуг пожелтел и цвет его изменился...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят восьмая ночь Когда же настала двести семьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах ибн Абу-Киляба говорил: «Но только жемчуг пожелтел и цвет его изменился». И удивился Муавия ибн Абу-Суфьян, увидав у меня жемчуг и шарики мускуса и амбры, и послал к Кабу-аль-Ахбару310, и призвал его и сказал: «О Каб-аль-Ахбар, я позвал тебя для того, чтобы удостовериться в деле, которое я хочу проверить, и я надеюсь от тебя получить верные сведения». — «Слушаю, о повелитель правоверных!» — отвечал Каб-аль-Ахбар. И Муавия оказал: «Знаешь ли ты, что существует город, построенный из золота и серебра, где колонны из топаза и яхонта, а песок — жемчуга и шарики мускуса, амбры и шафрана?» — «Да, о повелитель правоверных, — ответил Каб, — это Ирем многостолбный311, подобия которому не сотворено в землях, и построил его Шеддад, сын Ада старшего». «Расскажи нам что-нибудь из рассказов о нем», — молвил Муавия. И Каб-аль-Ахбар сказал: «У Ада старшего было двое сыновей, Шедид и Шеддад, и когда их отец умер, воцарились в землях после него Шедид и его брат Шеддад, и не было на земле царя, не находившегося у них в повиновении. И умер Шедид ибн Ад, и воцарился после него на земле его брат Шеддад, а он любил читать древние книги. И когда встретилось ему упоминание о будущей жизни и рае, о дворцах, горницах, деревьях, плодах и прочем из того, что есть в раю, душа Шеддада призвала его построить нечто подобное на земле. А ему были подвластны сто тысяч царей, и под властью каждого царя было сто тысяч правителей, а каждому правителю подчинялось сто тысяч воинов. И Шеддад призвал их всех пред лицо свое и сказал: «Я знаю из древних книг и рассказов описание края, который существует в будущей жизни, и хочу я сделать подобное ему в земной жизни. Отправляйтесь в самую лучшую и обширную равнину на земле и постройте мне там город из золота и серебра, и пусть песок в нем будет из топаза, яхонта и жемчуга. И под своды этого города подставьте столбы из топаза, и наполните город дворцами, и над дворцами сделайте горницы, и посадите под дворцами на улицах и площадях всякие деревья с разными спелыми плодами, и пустите под ними каналы в трубах из золота и серебра». И все сказали ему: «Как можем мы сделать то, что ты описал нам, и как быть с топазами, яхонтами и жемчугом, которые ты упомянул?» — «Разве не знаете вы, что цари земли мне послушны и под моей властью, и все, кто на земле, не прекословят моему велению?» — спросил Шеддад. И они ответили: «Да, знаем». И Шеддад молвил: «Идите же в россыпи топаза, яхонта, жемчуга, золота и серебра, и добывайте их и собирайте Землю из россыпей, не щадя усилий. А кроме того, отберите для меня у людей такие камни, и не щадите и не милуйте никого. Остерегайтесь же ослушания!» И он написал письмо всем царям всех земель, и велел им собрать у людей камни такого рода и отправиться к россыпям их и добывать дорогие камни, хотя бы даже со дна морей. И их собирали ж течение двадцати лет, а число царей, властвовавших на земле, было триста шестьдесят. А затем Шеддад вывел измерителей, и мудрецов, и рабочих, и ремесленников из всех стран и земель, и они разошлись по степям, пустыням, странам и областям и достигли пустыни, где была большая равнина, чистая и свободная от холмов и гор. И там были текучие ручьи и бегущие каналы. И оказали они тогда: «Вот приметы той земли, которую царь приказал нам найти». И они принялись застраивать эту землю, как приказал им Шеддад, царь земли, и застроили ее вдоль и поперек, и провели трубы для каналов, и поставили колонны так, как было упомянуто. И цари областей присылали в этот город на верблюдах, через пустыни и степи, и большими кораблями, по морю, яхонты, камни и жемчужины, большие и малые, и сердолик и яркие металлы. И к рабочим прибыло этих материалов столько, что не описать, не счесть и не определить. И они провели, работая над этим, триста лет, а когда кончили, пришли к царю и осведомили его об окончании. И царь сказал: «Идите и постройте перед городом неприступную крепость, возвышающуюся и высокую, а вокруг крепости поставьте тысячу дворцов, и под каждым дворцом тысячу знамен, чтобы в каждом из этих дворцов находился везирь». И они тотчас же отправились и сделали это в двадцать лет, а затем явились к Шеддаду и осведомили его о достижении цели. И Шеддад велел своим везирям (а их была тысяча), а также своим приближенным и тем, кому он доверял из воинов и других, приготовиться к отъезду и переехать в Ирем многостолбный под предводительством царя мира Шеддада, сына Ада. И приказал тем, кто хочет из его жен и гарема — невольницам и слугам, — приниматься за сборы. И они провели в приготовлениях двадцать лет, и затем Шеддад отправился с сопровождающими его войсками...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести семьдесят девятая ночь Когда же настала двести семьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Шеддад ибн Ад отправился с сопровождавшими его войсками, радуясь, что достиг желаемого. И он ехал, пока от него до Ирема многостолбного не осталось одного перехода. И Аллах наслал на него и на бывших с ним неверных отрицателей вопль с небес своего могущества, и он погубил их всех своим великим гласом, и не достиг Шеддад и никто из бывших с ним этого города, и не подступил к нему, и Аллах стер к нему дорогу. И город простоит, как был, на месте, пока не настанет судный час». И подивился Муавия, когда Каб-аль-Ахбар рассказал ему этот рассказ, и спросил его: «Достигнет ли этого города кто-нибудь из людей?» И Каб-аль-Ахбар отвечал: «Да, один из подвижников пророка (молитва над ним и привет!). И обликом он подобен этому человеку, что сидит здесь, — нет ни сомнения, ни заблуждения». Говорил аш-Шаби312: «Рассказывают со слов ученых химьяритов в Йемене, что когда Шеддад и те, кто был с ним, погибли от вопля, после него воцарился его сын, Шеддад-младший, а его отец, Шеддад-старший, оставил его править вместо себя в земле Хадрамаут313 и Саба. Когда он уехал со своими войсками в Ирем многостолбный и когда дошла до него весть о том, что его отец умер в дороге, прежде чем достигнуть города Ирема, он велел принести своего отца из этих пустынь в Хадрамаут и приказал вырыть для него могилу в пещере. И когда могилу вырыли, он положил его туда на ложе из золота, и накинул на него семьдесят плащей, тканных из золота и украшенных дорогими камнями, а в головах царя он положил золотую доску, на которой было написано такое стихотворение: Поучайся, обольщенный Своей жизнью долговечной. Я Шеддад, потомок Ада, Мощной крепости владыка. Обладатель явной силы, И могущества, и мощи. Были люди мне послушны, Страшась гнева и угрозы, И над западом царил я И востоком, властью сильный. И призвал на верный путь нас С наставлением пришедший, Но мы были непослушны И вскричали: «Есть ли выход?» И пришел к нам вопль единый С отдаленных небосводов, Разбросало нас, как семя Посреди полей пустынных, И мы ждали, под покровом Праха, дня угроз великих. Говорил ас-Саалибя314: «И случилось, что двое людей вошли в эту пещеру, и нашли посреди нее лестницу, и, спустившись по ней, увидели могилу длиной в сто локтей, шириной в сорок локтей и высотой в сто локтей. И посреди этой могилы стояло золотое ложе, а на нем был человек большой телом, который занимал ложе во всю длину и ширину, и были на нем украшения и одежды, затканные золотом и серебром, а в головах у него лежала золотая доска с надписью. И эти люди взяли доску и унесли из этого места все, что могли унести: палки из золота и серебра и другое». РАССКАЗ ОБ ИСХАКЕ МОСУЛЬСКОМ Рассказывают, что Исхак Мосульский315 говорил: «Однажды вечером я вышел от аль-Мамума, направляясь домой, и меня стеснило желание помочиться, и я направился в переулок и встал помочиться, боясь, что мне что-нибудь повредит, если я присяду около стен. И я увидел какой-то предмет, подвешенный к дому, и потрогал его, чтобы узнать, что это такое, и увидел, что это большая корзина с четырьмя ушками, покрытая парчой. «Этому непременно должна быть причина!» — сказал я про себя и впал в замешательство, не зная, что делать. И опьянение побудило меня сесть в эту корзину, и вдруг владельцы дома потянули ее вместе со мной, думая, что я тот, кого они поджидали. И они подняли корзину к верхушке стены, и вдруг, я слышу, четыре невольницы говорят мне: «Выходи, простор тебе и уют!» И одна невольница шла передо мной со свечкой, пока я не спустился в дом, где были убранные комнаты, подобных которым я не видел нигде, кроме халифского дворца. И я сел, и не успел я опомниться, как подняли занавески на одной стороне стены, и вдруг появились прислужницы, которые шли, держа в руках свечи и жаровни с куреньями из какуллийского алоэ316, и посреди них шла девушка, подобная восходящей луне. И я поднялся, а она сказала; «Добро пожаловать тебе, о посетитель!» И затем она посадила меня и стала меня расспрашивать, какова моя история, и я сказал: «Я вышел от одного из моих друзей, и время обмануло меня, и по дороге меня прижала нужда помочиться. И я свернул в этот переулок и увидел брошенную корзину, и вино посадило меня в нее, и корзину со мной подняли в этот дом, и вот то, что со мной было. «Тебе не будет вреда, и я надеюсь, что ты восхвалишь последствия твоего дела», — сказала женщина. А затем она спросила меня: «Каково твое ремесло?» — «Я купец на рынке Багдада», — ответил я. «Знаешь ли ты какие-нибудь стихи?» — спросила она, и я ответил: «Я знаю кое-что незначительное». И девушка молвила: «Напомни из этого что-нибудь». Но я отвечал: «Приходящий теряется, начни ты». — «Ты прав», — ответила девушка и произнесла нежные стихотворения, из тех, что сказаны древними и новыми, и было это из числа лучших их слов, а я слушал и не знал, дивиться ли ее красоте и прелести, или тому, как она хорошо говорят. «Прошла охватившая тебя растерянность?» — спросила потом девушка. И я ответил: «Да, клянусь Аллахом!» И тогда она сказала: «Если хочешь, скажи мне что-нибудь из того, что ты знаешь». И я сказал ей столько стихов древних поэтов, что этого было достаточно. И девушка одобрила меня и воскликнула: «Клянусь Аллахом, я не думала, что среди детей лавочников найдется подобный тебе!» А затем она приказала подать кушанья...» И сказала Шахразаде сестра ее Дуньязада: «Как сладостен твой рассказ, и прекрасен, и приятен, и нежен!» И Шахразада ответила: «Куда этому до того, что я расскажу вам в следующую ночь, если буду жить и царь пощадит меня!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до двухсот восьмидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот восьмидесяти, Шахразада сказала: «Куда этому до того, что расскажу вам теперь, если царь пощадит меня». «Закончи свой рассказ», — молвил царь. И Шахразада сказала: «С любовью и удовольствием. Дошло до меня, о счастливый царь, что Исхак Мосульский говорил: «И затем девушка приказала принести кушанья. И их принесли, и она стала брать их и ставить передо мной (а в комнате были разные цветы и диковинные плоды, которые бывают только у царей). А потом она велела подать вино, и выпила кубок, и подала кубок мне, и сказала: «Теперь время для беседы и рассказов». И я пустился с нею беседовать и говорил: «Дошло до меня, что было то-то и то-то, и говорил некий человек тото...» — и рассказал ей множество хороших рассказов. И женщина развеселилась от этого и сказала: «Поистине, я дивлюсь, как это человек из купцов помнит такие рассказы. Это ведь из бесед с царями». — «У меня был сосед, который беседовал с царями и был их сотрапезником, — отвечал я, — и когда он бывал не занят, я заходил к нему в дом, и он нередко мне рассказывал то, что ты слышала». — «Клянусь жизнью, ты хорошо запомнил!» — воскликнула девушка. И затем мы стали беседовать, и всякий раз, как я замолкал, начинала она, пока мы не провели так большую часть ночи, и пары алоэ благоухали. И я был в таком состоянии, что если бы аль-Мамун мог его себе представить, он бы, наверное, взлетел, стремясь к нему. «Поистине, ты из самых тонких и остроумных людей, так как обладаешь редким вежеством, — сказала девушка. — Но теперь остается только одна вещь». — «Что же это?» — спросил я. И она молвила: «Бустби ты умел петь стихи под лютню!» — «Я предавался этому занятию в прошлом, но, не добившись удачи, отвернулся от него, хотя в моем сердце был жар, и мне бы хотелось получше исполнить что-нибудь в этой комнате, чтобы эта ночь стала совершенной», — ответил я. И девушка сказала: «Ты как будто намекнул, чтобы принесли лютню?» — «Тебе решать, ты милостива, и это будет от тебя добром», — молвил я. И девушка велела принести лютню, и спела таким голосом, равного которому по красоте я не слыхивал, с хорошим уменьем, отличным искусством в игре и превосходным совершенством. «Знаешь ли ты, чья это песня, и Знаешь ли ты, чьи стихи?» — спросила девушка. «Нет», — отвечал я. И она сказала: «Стихи такого-то, а напев — Исхака». — «А разве Исхак — я выкуп за тебя! — так искусен?» — спросил я. «Ах, ах! — воскликнула девушка. — Исхак выделяется в этом деле!» — «Слава Аллаху, который даровал этому человеку то, чего не даровал никому!» — молвил я. И девушка сказала: «А что бы было, если бы ты услышал эту песню от него!» И мы продолжали проводить так время, а когда показалась заря, подошла к девушке старуха — будто бы из ее нянек — и сказала: «Время пришло!» И при этих словах девушка поднялась и молвила: «Скрывай то, что с нами было, так как собрания охраняются скромностью...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят первая ночь Когда же настала двести восемьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: «Скрывай то, что с вами было, так как собрания охраняются скромностью!» И я воскликнул: «Пусть буду я за тебя выкупом!» — «Мне не нужно наставлений!» И потом я простился с девушкой, и она послала невольницу, которая шла передо мной до ворот дома и открыла мне, и я вышел и направился домой. И я сотворил утреннюю молитву и поспал, и ко мне пришел посланный от аль-Мамуна, и я пошел к нему и оставался весь день у него. Когда же пришло время вечера, я стад думать о том, что было со мной накануне — а это дело, от которого удержится только глупый, — и вышел, и пришел к корзине, и сел в нее, и меня подняли в то место, где я был накануне. «Ты стал прилежен», — сказала девушка. И я воскликнул: «Я думаю, что был лишь небрежен!» И затем мы принялись разговаривать, как делали в прошлую ночь, и беседовали и говорили стихи и рассказывали диковинные истории — она мне, а я ей — до самой зари. А потом я ушел домой и совершил утреннюю молитву и поспал, и ко мне пришел посланный от аль-Мамуна, и я отправился к нему и оставался весь день у него. И когда наступило время вечера, повелитель правоверных сказал мне: «Заклинаю тебя, посиди, пока я схожу по делу и приду». И когда халиф ушел и скрылся, беспокойство поднялось во мне, и я вспомнил о том, что со мною было, и ничтожным показалось мне то, что достанется мне от повелителя правоверных. И я вскочил, чтобы уйти, и вышел бегом, и пришел к корзине, и сел в нее, и ее подняли со мною в комнату, и девушка сказала мне: «Может быть, ты наш друг?» И я воскликнул: «Да, клянусь Аллахом!» — «Ты сделал наш дом постоянным местопребыванием?» — спросила она. И я ответил: «Пусть буду я за тебя выкупом! Право на гостеприимство длится три дня, а если я вернусь после этого, моя кровь будет вам дозволена». И потом мы сидели, как и прежде, а когда время приблизилось, я понял, что аль-Мамун непременно меня спросит и удовлетворится, только узнав всю мою историю. И я сказал девушке: «Я вижу ты из тех, кому нравится пение, а у меня есть двоюродный брат, который красивее меня лицом, почетнее саном и более образован, и он лучше всех созданий Аллаха великого знает Исхака». — «Разве ты блюдолиз?» — спросила девушка. И я молвил: «Ты властна решать в этом деле». А она оказала: «Если твой двоюродный брат таков, как ты его описываешь, знакомство с ним не будет нам неприятно». А потом пришло время, и я поднялся и ушел и направился домой, но я не дошел еще до дому, как посланные аль-Мамуна ринулись на меня и грубо меня подняли...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят вторая ночь Когда же настала двести восемьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Исхак Мосульский говорил: «Но я не дошел еще до дому, как посланные аль-Мамуна ринулись на меня, грубо подняли и повели к нему. И я увидел, что он сидит на скамеечке, разгневанный на меня. «О Исхак, ты выходишь из повиновения?» — молвил он. И я сказал: «Нет, клянусь Аллахом, о повелитель правоверных!» И он спросил: «Какова же твоя история? Расскажи мне правду». — «Хорошо, но только наедине», — отвечал я. И аль-Мамун кивнул тем, кто стоял перед ним, и они отошли в сторону, и тогда я рассказал ему всю историю и сказал: «Я обещал ей, что ты придешь». И аль-Мамун отвечал; «Ты хорошо сделал». А потом мы провели в наслаждениях весь день, и сердце аль-Мамуна привязалось к той девушке. И нам не верилось, что пришло время, и мы отправились, и я наставлял аль-Мамуна и говорил ему: «Воздерживайся называть меня перед ней по имени — в ее присутствии я твой провожатый». И мы условились об этом и шли, пока не достигли того места, где была корзина, и нашли там две корзины, и сели в них, и их подняли с нами в уже знакомое место. И девушка подошла и приветствовала нас, и, увидав ее, альМамун впал в замешательство из-за ее красоты и прелести. И девушка принялась рассказывать ему предания и говорить стихи, а затем принесла вино, и мы стали пить, и девушка была приветлива с аль-Мамуном и радовалась ему, и он тоже был с нею приветлив и радовался ей. Девушка взяла лютню и пропела песню, а потом спросила меня: «И твой двоюродный брат тоже из купцов?» — указав на аль-Мамуна. «Да», — ответил я, и она сказала: «Поистине, вы близки друг к другу по сходству!» И я отвечал ей: «Да!» А когда аль-Мамун выпил три ритля317, в него вошли радость и восторг, и он воскликнул и сказал: «О Исхак!» И я ответил ему: «Я здесь, о повелитель правоверных!» — «Спой эту песню!» — сказал аль-Мамун. И когда девушка узнала, что это халиф, она направилась в одну из комнат и вошла туда. А когда я кончил петь, халиф сказал мне: «Посмотри, кто хозяин этого дома». И какая-то старуха поспешила ответить и молвила: «Он принадлежит аль-Хасану ибн Сахлю318». — «Ко мне его!» — воскликнул халиф, и старуха на минуту скрылась, и вдруг явился аль-Хасан. И аль-Мамун спросил его: «Есть у тебя дочь?» — «Да, ее зовут Хадиджа», — отвечал аль-Хасан. «Она замужем?» — спросил аль-Мамун, и аль-Хасан ответил: «Нет, клянусь Аллахом!» И аль-Мамун сказал: «Тогда я сватаю ее у тебя». — «Она твоя невольница, и власть над нею принадлежит тебе, о повелитель правоверных», — ответил аль-Хасан. И халиф молвил: «Я женюсь на ней за приданое в тридцать тысяч динаров наличными деньгами, которые отнесут к тебе сегодня под утро, И, когда ты получишь деньги, доставь нам твою дочь к вечеру». И ибн Сахль отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И потом мы вышли, и халиф сказал мне: «О Исхак, не рассказывай никому эту историю!» И я скрывал ее, пока аль-Мамун не умер. И ни над кем не соединилось столько, сколько соединилось надо мной в эти четыре дня, — я сидел с аль-Мамуном днем и сидел с Хадиджей ночью, и, клянусь Аллахом, я не видел среди мужей человека, подобного аль-Мамуну, и не знавал среди женщин девушки, подобной Хадидже, — нет, даже близкой к Хадидже по сообразительности, разуму и речам, а Аллах знает лучше!» РАССКАЗ О ЧИСТИЛЬЩИКЕ И ЖЕНЩИНЕ Рассказывают также, что было время паломничества, и люди совершали обход, и когда народ толпился на дороге, вдруг один человек уцепился за покровы Каабы319 и стал говорить из глубины сердца: «Прошу тебя, Аллах, чтобы она рассердилась на своего мужа и я познал бы ее!» И его услышало множество паломников и его схватили и привели к начальнику паломничества, после того как досыта накормили его ударами, сказали: «О эмир, мы нашли этого в почитаемых местах, и он говорил то-то и то-то!» И начальник паломничества велел его повесить и сказал: «О эмир, ради посланника Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует! — выслушай мою историю и мой рассказ, а после этого делай со мной что хочешь», — «Рассказывай!» — молвил эмир. И человек сказал: «Знай, о эмир, что я человек из чистильщиков и работаю на скотобойне и вывожу кровь и грязь на свалки. И случилось мне в один день из дней идти с моим ослом, который был нагружен, и я увидел, что люди бегут, и один из них мне сказал: «Зайди в этот переулок, чтобы тебя не убили». И я спросил: «Что это люди бегут?» И кто-то из слуг сказал мне: «Это гарем какого-то вельможи, и евнухи отгоняют с дороги и бьют всех подряд, без разбора». И я зашел с ослом в переулок...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят третья ночь Когда же настала двести восемьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что человек говорил: «И я вошел с ослом в переулок и стоял, ожидая, пока разойдется толпа. И я увидел евнухов с палками в руках и с ними около тридцати женщин, среди которых была одна, подобная ветви ивы или жаждущей газели, и она была совершенна по красоте, изяществу и изнеженности, и все ей прислуживали. И, дойдя до ворот того переулка, где я стоял, эта женщина взглянула направо и налево, а затем позвала одного евнуха. И когда тот предстал перед ней, сказала ему что-то на ухо, и вдруг евнух подошел ко мне и схватил меня, и люди разбежались. И вдруг другой евнух взял моего осла и увел его, а потом евнух подошел и связал меня веревкой и потащил меня за собою, и я не знал, в чем дело, а люди, что стояли за нами, кричали и говорили: «Аллах этого не позволяет! Это чистильщик, бедняк, почему его связали веревками?» И они говорили евнухам: «Пожалейте его, пожалеет вас Аллах, и отпустите его!» А я говорил про себя: «Евнухи схватили меня только потому, что их госпожа почувствовала запах грязи и ей стало противно, или она беременная, или ей сделалось нехорошо. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И я до тех пор шел за ними, пока они не достигли ворот большого дома, и они вошли туда, а я за ними, и меня вели до тех пор, пока я не пришел в большую комнату, — не знаю, как описать ее красоту, — и она была устлана великолепными коврами. И затем женщины вошли в эту комнату (а я был около евнуха, связанный), и я сказал себе: «Они непременно будут меня пытать в этом доме, пока я не помру. И не узнает о моей смерти никто!» И потом меня отвели в прекрасную баню внутри дома, и когда я был в бане, вдруг вошли три невольницы и сели вокруг меня и сказали: «Сними твои тряпки». И я снял бывшие на мне лохмотья, и одна из девушек стала растирать мне ноги, а другая мыла мне голову, и третья разминала тело. А покончив с этим, они положили передо мной узел с одеждой и сказали: «Надень это!» И я воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не знаю, как надеть!» И девушки подошли ко мне и одели меня, смеясь надо мною. А затем они принесли кувшины, полные розовой воды, и побрызгали на меня и я вышел с ними в другую комнату, и, клянусь Аллахом, я не знаю, как ее описать, так много было в ней ценных украшений и ковров. А войдя в эту комнату, я увидел женщину, сидевшую на бамбуковом ложе...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят четвертая ночь Когда же настала двести восемьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что человек говорил: «А войдя в эту комнату, я увидел женщину, сидевшую на бамбуковом ложе (а ножки его были из слоновой кости), и перед нею было множество невольниц. И, увидав меня, она поднялась и позвала меня, и я подошел к ней, и она велела мне сесть, и я сел с нею рядом. И она приказала невольницам подать кушанья, и они мне подали роскошные кушанья всяких сортов, и я не знаю, как они называются и в жизни не знавал ничего подобного. И я насытился вдоволь, а после того как убрали миски и вымыли руки, женщина велела принести плоды, и они тотчас же появились перед нею, и она приказала мне есть, и я поел, а когда мы кончили есть, она велела нескольким невольницам принести бутыли с вином. И они принесли вина разных сортов и затем разожгли в курильницах всевозможные курения. И одна невольница, подобная месяцу, стала поить нас под напевы струн, и я опьянел вместе с той госпожой, которая сидела, и все это происходило, а я думал, что это грезы и будто я во сне. А потом женщина сделала знак нескольким невольницам, чтобы нам постлали в одной из комнат, и нам постлали в том месте, где она велела. И женщина поднялась и, взяв меня за руку, отвела туда, где было постлано, и легла, и я пролежал с нею до утра, и всякий раз, как я прижимал ее к груди, я чувствовал запах мускуса и благовоний, и думал, что я не иначе как в раю и что я грежу во сне. А наутро женщина спросила меня, где мое жилище, и я отвечал: «В таком-то месте». И она велела мне уходить и дала мне платок, обшитый золотом и серебром, и к нему было что-то привязано: «Ходи на это в баню», — сказала она мне, и я обрадовался и сказал про себя: «Если в нем пять фельсов, то это мой обед на сегодняшний день». И я вышел от этой женщины, как будто выходил из рая, и, придя в свой чулан, я развязал платок и нашел там пятьдесят мискалей золота. И я зарыл их, и сел у ворот, купив сначала на два фельса хлеба и приправы. Пообедав, я стал размышлять о своем деле, и просидел так до вечерней поры, и вдруг пришла невольница и сказала мне: «Моя госпожа тебя требует!» И я пошел с невольницей к воротам того дома, и она спросила для меня позволения, и я вошел и поцеловал землю меж рук той женщины, а она приказала мне сесть и велела принести кушанье и напитки, как обыкновенно, и затем я проспал с нею, согласно обычаю, установившемуся с прошлой ночи. А утром она дала мне второй платок с пятьюдесятью мискалями золота, и я взял его и вышел и, придя в чулан, зарыл золото. И я жил таким образом в течение восьми дней, приходя к ней каждый день вечером и выходя от нее в начале дня. И когда я спал у нее восьмую ночь, вдруг вбежала бегом невольница и сказала мне: «Вставай, поднимись в эту комнату!» И я поднялся в комнату и увидел, что она выходит на самую дорогу. И я сидел, и вдруг послышался большой шум и топот коней в переулке; а в комнате было окно, возвышавшееся над воротами, и, посмотрев в него, я увидел юношу, подобного восходящему месяцу в ночь полтаоты, верхом на коне и перед ним были невольники и солдаты, которые шли, служа ему. И он подъехал к воротам и спешился и, войдя в комнату, увидел ту женщину сидящей на ложе, и поцеловал перед нею землю, а затем он подошел к ней и поцеловал ей руки, но она не заговорила с ним. И юноша не переставал перед нею унижаться, пока не помирился, и он проспал подле нее эту ночь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят пятая ночь Когда же настала двести восемьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что человек говорил: «Когда муж той женщины помирился с ней, он проспал подле нее ночь, а когда настало утро, пришли к нему солдаты, и он выехал из ворот. И женщина поднялась ко мне и спросила: «Видел ли ты этого?» И я отвечал: «Да!» И она сказала: «Это мой муж. Но я расскажу тебе, что у меня с ним произошло. Случилось, что мы сидели с ним однажды в садике внутри дома, и вдруг он ушел от меня и отсутствовал долгое время. И я заждалась его и подумала: «Быть может, он в доме уединения». И пошла в дом уединения, но не нашла его. И я вошла в кухню и увидала невольницу и спросила ее о нем, и она показала мне на него, а он лежал с девушкой из кухонной прислуги. И тут я поклялась великой клятвой, что непременно совершу блуд с грязнейшим и нечистоплотнейшим из людей. И в тот день, когда евнух схватил тебя, было четыре дня как я искала по городу кого-нибудь, кто бы был таков, и не нашла никого грязней в нечистоплотней тебя. И я позвала тебя, и было то, что было по приговору Аллаха над нами, и я освободилась от клятвы, которую дала». И потом она сказала мне: «А когда мой муж еще раз падет на девушку и будет лежать с нею, я снова призову тебя для того, что у тебя со мной было». И когда я услышал от нее эти речи и она метнула мне в сердце стрелы своих глаз» мои слезы так потекли, что поранили мне очи. И я произнес слова поэта: «Поцелуев мне десять дай с руки левой — И над правой узнай ее превосходство: Ближе знает ведь левая место срама, Обмывая всю грязь с него ежедневно», И после этого она велела мне уходить от нее, и мне досталось от нее четыреста мискалей золота, и я расходую их. И я пришел сюда помолиться Аллаху — слава ему и величие! — чтобы ее муж еще раз вернулся к невольнице — быть может, и я вернусь тогда к тому, что было». И, услышав рассказ этого человека, начальник паломничества отпустил его и сказал присутствующим; «Ради Аллаха, молитесь за него — ему простительно». РАССКАЗ О ЛЖЕ-ХАЛИФЕ Рассказывают также, что халиф Харун ар-Рашид почувствовал в одну ночь из ночей сильное беспокойство и позвал своего везиря Джафара Бармакида и сказал ему: «Моя грудь стеснилась, и я хочу сегодня ночью прогуляться по улицам Багдада и посмотреть на дела рабов Аллаха, с условием, что мы перерядимся в одежду купцов, чтобы не узнал нас никто из людей. И везирь отвечал ему: «Слушаю и повинуюсь!» И они поднялись в тот же час и минуту и, сняв бывшую на них роскошную одежду, надели одежду купцов, а было их трое: халиф, Джафар и Масрур, меченосец. И они ходили с места на место, пока не достигли Тигра. И увидели они старика, сидевшего в челноке, и подошли и приветствовали его и сказали: «О старец, мы хотим от твоей милости и доброты, чтобы ты покатал нас в твоей лодке. Возьми в уплату этот динар...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят шестая ночь Когда же настала двести восемьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что они сказали старцу: «Мы хотим, чтобы ты покатал нас в твоей лодке. Возьми в уплату этот динар». И старец ответил: «Кто это может кататься, когда халиф ар-Рашид выезжает каждый вечер на реку Тигр на маленьком судне, и с ним глашатай, который кричит: «О собравшиеся люди, все поголовно — большие и малые, избранные и простые, дети и юноши, — всякому, кто выедет на лодке и поедет по Тигру, я отрублю голову или повешу на мачте!» И, кажется, вы его сейчас увидите, его судно приближается». И халиф с Джафаром сказали: «О старец, возьми эти два динара и сведи нас в беседку из этих беседок на то время, пока не проедет лодка халифа!» И старец отвечал: «Давайте золото и положитесь на Аллаха великого». И он взял золото и проплыл с ними немного, как вдруг приблизилась с середины Тигра лодка, и свечи и факелы в ней сияли. «Не говорил ли я вам, что халиф проезжает Здесь каждый вечер? — сказал старец и начал восклицать: — О покровитель, не снимай покровов!» И он ввел этих троих в беседку и накинул на них черный плащ, и они стали смотреть из-под плаща и увидали на носу лодки человека, у которого в руках был факел из червонного золота, и он жег на нем какуллийское алоэ. И на этом человеке был плащ из красного атласа, и на плече желтые вышивки, а на голове у него был мосульский тюрбан и на другом плече — мешок из зеленого шелка, полный какуллийского алоэ, которым он разжигал факел вместо дерева. А на корме лодки халиф увидел другого человека, одетого, как тот, и в руках у него был факел, как у того человека. И они увидели в лодке двести невольников, которые стояли справа и слева, и увидели поставленный там престол из червонного золота и прекрасного юношу, который сидел на нем, подобный месяцу, и одет он был в черную одежду с вышивками из желтого золота. И подле него был человек, подобный везирю Джафару, а рядом с ним стоял евнух, похожий на Масрура, и в руках у него был обнаженный меч. И еще халиф увидел двадцать сотрапезников. И, увидя все это, халиф сказал: «Джафар!» И Джафар ответил: «Я здесь, о повелитель правоверных!» — «Может быть, это один из моих сыновей — аль-Мамун или аль-Амин?» — сказал халиф. И затем он стал всматриваться в юношу, сидевшего на престоле, и увидел, что он совершенен по красоте, прелести, стройности и соразмерности. И, вглядевшись в него, халиф обернулся к везирю и сказал: «О везирь!» И везирь ответил: «Я здесь!» А халиф молвил: «Клянусь Аллахом, этот, что сидит, не забыл ничего в облике халифа, и тот, кто перед ним, подобен тебе, о Джафар, и евнух, что стоит с ним рядом, похож на Масрура, а эти сотрапезники — точно мои сотрапезники, и мой разум смущен этим делом...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят седьмая ночь Когда же настала двести восемьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф, увидав такое дело, смутился умом и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я удивляюсь этому делу, о Джафар!» И Джафар ответил: «И я, клянусь Аллахом, о повелитель правоверных!» И затем челнок уехал и скрылся из глаз, и тогда старец выехал на своем челноке и воскликнул: «Слава Аллаху За благополучие, раз никто нас не встретил!» И халиф спросил его: «О старец, а халиф каждый вечер выезжает на Тигр?» — «Да, о господин, и он так делает уже целый год», — ответил старец. «О старец, — сказал халиф, — мы хотим от твоей милости, чтобы ты постоял здесь для нас в следующую ночь, и мы дадим тебе пять динаров золотом. Мы чужеземцы и ищем развлечения, а живем мы в аль-Халдаке320». — «С любовью и охотой!» — молвил старец. И потом халиф, Джафар и Масрур ушли от старца во дворец и сняли бывшие на них одежды купцов и надели царственное одеяние, и каждый из них сел на свое место, и стали входить эмиры, везири, царедворцы и наместники, и зал наполнился народом. А когда окончился день, и разошлись люди разных сословий, и каждый ушел своей дорогой, халиф Харун альРашид сказал: «О Джафар, пойдем посмотреть на второго халифа». И Джафар с Масруром засмеялись и надели одежду купцов и вышли и пошли, крайне веселые, а вышли они через потайную дверь. И, достигнув Тигра, они увидели, что тот старик, владелец челнока, сидит и ожидает их. И они сошли к нему в лодку, и не успели они прождать с ним и часа, как подъехала лодка второго халифа и приблизилась к ним. И они обернулись, и стали внимательно рассматривать лодку, и увидели в ней двести невольников, кроме прежних, и факелоносцы кричали, как всегда. «О везирь, — оказал халиф, — это такая вещь, что если бы я услышал об этом, я бы не поверил, но я увидал это воочию!» И потом халиф сказал владельцу того челнока, в котором они сидели: «Возьми, о старец, эти десять динаров и поезжай рядом с ними. Они освещены, а мы в тени, и мы их увидим и посмотрим на них, а они нас не увидят». И старец взял десять динаров, и поплыл в своем челноке рядом с ними, и оказался под тенью их лодки...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят восьмая ночь Когда же настала двести восемьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф Харун ар-Рашид сказал старцу: «Возьми эти десять динаров и поезжай рядом с ними». И старец отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» А затем он взял динары и поехал, и они ехали в тени до садов. А достигнув садов, они увидели огороженную поляну, и лодка пристала у этой поляны. И вдруг оказалось: там стоят слуги и с ними мул, оседланный и взнузданный. И второй халиф вышел и сел на мула и поехал среди своих сотрапезников. И факелоносцы закричали, и слуги занялись делами второго халифа, а Харун ар Рашид с Джафаром и Масруром вышли на сушу и прошли среди невольпиков и пошли впереди них. И факелоносцы бросили взгляд и увидали троих людей, одетых в одежды купцов и пришедших из чужих земель, и заподозрили их и мигнули на них, и их привели ко второму халифу. И, увидев их, тот спросил: «Как вы достигли этого места и что привело вас в такое время?» И они ответили: «О владыка, мы — люди из купцов и чужеземцы, и прибыли сегодняшний день, и вышли вечером пройтись, и вдруг вы подъехали, и пришли эти люди и схватили нас и поставили перед тобой, и вот наша история». — «С вами не будет беды, так как вы — чужеземцы, а если бы вы были из Багдада, я бы отрубил вам головы, — молвил второй халиф. И затем он обратился к своему везирю и сказал ему: — Возьми этих людей с собою: они наши гости сегодня вечером». — «Слушаю и повинуюсь, о владыка наш!» — сказал везирь. И затем он пошел с ними, и они достигли высокого, великолепного замка, крепко построенного, каким не обладал султан: он вздымался из праха и цеплялся за крылья облаков, и ворота его были из текового дерева321, украшенного рдеющим золотом. И входящий проникал через них в зал с водоемом и фонтаном, и были там ковры и подушки и парчовые циновки и длинные матрасы. И там были опущенные занавески и подстилки, ошеломляющие ум и ослабляющие тех, кто говорит, и на двери были написаны такие два стиха: Вот дворец стоит, с ним да будет мир и радость! Наградили дни красотой его своею. В нем и редкости и диковины всевозможные, И не знают, как описать его, каламы. И второй халиф вошел, и с ним его люди, я сел на престол из золота, украшенный драгоценными камнями (а на престоле был молитвенный коврик из желтого шелка), и сели его сотрапезники, а меченосец мести встал перед ним. И накрыли стол, и поели, и убрали посуду, и вымыли руки, и подали приборы для вина, и выстроились кувшины и чаши, и пошли вкруговую, и достигли халифа Харуна ар-Рашида, но тот отказался пить. И второй халиф спросил Джафара: «Что это твой товарищ не пьет?» И Джафар ответил: «О владыка, он уже давно не пил этого». — «У меня есть другое питье, подходящее для твоего товарища, — это яблочный напиток», — сказал второй халиф, и затем он велел принести его, и его тотчас же принесли, и второй халиф подошел к Харуну ар-Рашиду и сказал ему: «Всякий раз, как очередь дойдет до тебя, пей это питье». И они не переставая веселились и пили вино, пока напиток не овладел их головами и не взял власть над их разумом...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести восемьдесят девятая ночь Когда же настала двести восемьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что второй халиф и те, кто сидел с ним, не переставая пили, пока напиток не овладел их головами и не взял власть над их разумом. И халиф Харун ар-Рашид сказал своему везирю: «О Джафар, клянусь Аллахом, нет у нас сосуда, подобного этим сосудам! О, если бы я знал, каково дело этого юноши!» И когда они потихоньку разговаривали, юноша вдруг бросил взгляд и увидел, что везирь шепчется с халифом, и сказал ему: «Говорить шепотом — грубость». — «Тут пет грубости, — отвечал Джафар, — но только мой товарищ говорит мне: «Я путешествовал по многим землям, и разделял трапезу с величайшими царями, и дружил с военными, и не видел я трапезы лучше этой и ночи прекраснее этой, но только жители Багдада говорят: «Питье без музыки нередко причиняет головную боль». И, услышав эти слова, второй халиф улыбнулся и развеселился. А у него в руках была тростинка, и он ударил ею по круглей подушке, и вдруг распахнулась дверь, и из нее вышел евнух, который нес скамеечку из слоновой кости, украшенную рдеющим золотом. А сзади него шла девушка редкая по красоте, прелести, блеску и совершенству. И евнух поставил скамеечку, и девушка села на нее, подобная восходящему солнцу на чистом небе, и в руке у нее была лютня, изделие мастеров индийцев. И она положила ее на колени и склонилась над нею, как склоняется мать над ребенком, и запела под нее, сначала заиграв и пройдясь на двадцать четыре лада, так что ошеломила умы. И потом она вернулась к первому ладу и, затянув напев, произнесла такие стихи: «И в сердце моем язык любви говорит тебе, Вещает он про меня, что я влюблена в тебя, Свидетели есть со мной-то дух мой измученный, И веки горящие, и слезы бегущие. И раньше любви к тебе не ведала я любви, Но скор ведь Аллаха суд над всеми созданьями». И когда второй халиф услыхал от невольницы это стихотворение, он закричал великим криком и разодрал на себе одежду до подола. И перед ним опустили занавеску и принесли ему другую одежду, лучше той, и он надел ее и сел как раньше. И когда кубок дошел до него, он ударил тростинкой по подушке, и вдруг распахнулась дверь и вышел из нее евнух, который нес золотую скамеечку, и за ним шла девушка, лучше первой девушки. И она села на скамеечку, а в руках у нее была лютня, огорчающая сердце завистника. И пропела она под лютню такие два стиха: «О, «как же мне вытерпеть, коль пламя тоски в душе, И слезы из глаз моих — потоп, что течет всегда! Аллахом клянусь, уж нет приятности в жизни мне, И как же быть радостной душе, где тоска царит?» И когда юноша услышал это стихотворение, он закричал великим криком и разодрал на себе одежду до подола, и перед ним опустили занавеску и принесли ему другую одежду, и он надел ее, и сел прямо, и вернулся к прежнему состоянию и стал весело разговаривать. Когда же до него дошел кубок, он ударил по подушке тростинкой, и вышел евнух, сзади которого шла девушка лучше той, что была прежде нее, и у евнуха была скамеечка. И девушка села на скамеечку, держа в руках лютню, и пропела такие стихи: «Сократите разлуку вы и суровость, Клянусь вами, что сердце вас не забудет! Пожалейте печального и худого, — Страстно любит, в любви ума он лишился, Изнурен он болезнями, страстью крайней, И от бога желает он вашей ласки. О те луны, кому в душе моей место, — Как избрать мне других, не вас, среди тварей?» И когда юноша услышал эти стихи, он закричал великим криком и разорвал на себе одежду, и перед ним опустили занавеску, и принесли ему другую одежду, и юноша вернулся к прежнему состоянию и продолжал сидеть с сотрапезниками. И кубки пошли вкруговую, и когда кубок дошел до юноши, тот ударил по подушке, и дверь отворилась, и вышел евнух со скамеечкой, сзади которого шла девушка, и он поставил ей скамеечку, и девушка села и, взяв лютню, настроила ее и пропела под нее такие стихи: «Когда уйдет разлука эта и ненависть? И когда вернется прошедшее опять ко мне? Ведь вчера еще одно жилище скрывало нас С нашей радостью, и небрежны были завистники» Обманул нас рок, и разрушил он единение, И жилище наше в пустыню он превратил сперва. Ты желаешь ли, чтоб забыла я, о хулитель, их, Но я вижу, сердце не хочет слушать хулителей. Прекрати упреки, оставь меня с моей страстию — Ведь не будет сердце свободным снова от дружбы к ним. Господа, обет вы нарушили, изменили вы, Но не думайте, что утешится после вас душа». И когда второй халиф услышал то, что произнесла девушка, он закричал великим криком и разодрал то, что на нем было...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяностая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот девяноста, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда второй халиф услышал стихотворение девушки, он закричал великим криком и разодрал на себе одежды и упал без памяти. И перед ним хотели опустить занавеску, как обычно, но веревки застряли, и Харун ар-Рашид бросил взгляд на юношу и увидел у него на теле следы ударов плетьми. И ар-Рашид сказал, посмотрев и уверившись: «О Джафар, клянусь Аллахом, это красивый юноша, но только он скверный вор!» И Джафар спросил его: «Откуда ты узнал это, о повелитель правоверных?» И халиф молвил: «Разве не видел ты, какие у него на боках следы от бичей322?» А потом перед юношей опустили занавеску и принесли ему одежду — не ту, что была на нем, — и он надел ее и сел прямо, и сидел, как прежде, с сотрапезниками. И он бросил взгляд и увидел, что халиф и Джафар тихонько разговаривают, и спросил их: «О чем речь, молодцы?» И Джафар молвил: «О владыка, все хорошо, но только от тебя не скрыто, что этот мой товарищ — из купцов, и он путешествовал по всем областям и землям и вел дружбу с вельможами и лучшими людьми, и он говорит мне: «Поистине, то, что проявил наш владыка халиф этой ночью, — великая расточительность, и я не видел во всех странах никого, кто бы совершил дела, подобные его делам: он ведь разорвал столько-то и столько-то одежд, каждая одежда в тысячу динаров, и это чрезмерная расточительность». — «Эй ты, — сказал второй халиф, — деньги — мои деньги и материя — моя материя, и это — часть моей милости слугам и челяди. Каждая одежда, которую я разорвал, достанется кому-нибудь из сотрапезников, присутствующих здесь, и я назначил им, вместе со всякой одеждой, по пятьсот динаров». И везирь Джафар сказал: «Прекрасно то, что ты сделал, о владыка!» И затем он произнес такие два стиха: «На руке твоей дом построили все достоинства, И дозволил людям твои ты тратить деньги. И когда ворота достоинств всех будут заперты, Рука твоя для замков ключом послужит». Услышав эти стихи от везиря Джафара, юноша велел дать ему тысячу динаров и одежду, а затем кубки пошли между ними вкруговую, и вино было им приятно. И ар-Рашид сказал: «О Джафар, спроси его про удары, следы от которых у него на боках; посмотрим, что он тебе скажет в ответ». — «Не торопись, о владыка, и побереги себя; терпеть лучше», — молвил Джафар. Но халиф воскликнул: «Клянусь моей головой и могилой аль-Аббаса, если ты его не спросишь, я потушу твое дыхание!» И тут юноша обернулся к везирю и спросил его: «Что это вы с товарищем разговариваете потихоньку? Расскажи мне о вашем деле! — «Все хорошо», — ответил Джафар. Но юноша воскликнул: «Прошу тебя, ради Аллаха, расскажите мне вашу историю и не скрывайте от меня ничего!» И тогда Джафар сказал: «О владыка, он увидал у тебя на боках удары и следы бичей и плетей и удивился этому до крайних пределов и сказал: «Как это можно бить халифа!» И он хочет узнать, в чем причина этого». И, услышав это, юноша улыбнулся и сказал: «Знайте, моя история удивительна и дело мое диковинно; будь оно написано иглами в уголках глаз, оно послужило бы назиданием для поучающихся». И затем он стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «Рассказ мой чудесен, все он дивное превзошел, Любовью клянусь, тесны мне стали все выходы! Хотите вы выслушать меня, так послушайте, И пусть вое собрание повсюду безмолвствует, Внимайте словам моим, ведь в них указание — Поистине, речь моя правдива — не ложь она! Повержен я страстию и сильной влюбленностью, И лучите сразившая меня полногрудых всех. Ее насурмлеиный глаз подобен индийскому Клинку, и разит она из лука бровей стрелой. И сердцем почуял я, что здесь наш имам средь вас, Халиф сего времени, потомок прекраснейших. Второй же из вас, кого зовете вы Джафаром, — Везирь у халифа он, владыка, владыки сын. А третий из вас — Масрур, палач воздаяния, И если май слова не ложны, а истинны, — Добился, чего хотел во всем этом деле я, И радость со всех сторон мае в сердце пришла теперь». И, услышав от юноши эти слова, Джафар поклялся ему, употребив двусмысленную клятву, что они — не те, кого он упомянул, а юноша засмеялся и сказал: «Знайте, о господа мои, что я не повелитель правоверных, и я назвал себя этим именем только для того, чтобы достичь того, чего я желаю от жителей этого города. Имя мое — Мухаммед Али, сын Али, ювелир. И мой отец был из числа Знатных, и он умер и оставил мне большое имущество: золото, серебро, жемчуг, кораллы, и яхонты, и топазы, и другие камни, и поместья, и бани, и рощи, и сады, и лавки, и печи, и рабов, и невольниц, и слуг. И случилось, что в какой-то день я сидел в своей лавке, окруженный слугами и челядью, и вдруг подъехала девушка верхом на муле, и прислуживали ей три невольницы, подобные лунам. И, приблизившись ко мне, она спешилась подле моей лавки и села подле меня и спросила: «Ты ли Мухаммед, ювелир?» И я ответил: «Да, это я, твой раб и невольник». А она спросила: «Есть ли у тебя ожерелья из драгоценных камней, подходящие для меня?» — «О госпожа, — отвечал я, — я тебе покажу и принесу тебе то, что у меня есть, и если тебе что-нибудь понравится, это будет счастьем для твоего раба, а если не понравится, то злой моею долей». А у меня было сто ожерелий из дорогих камней, и я показал ей их все, но ни одно ей не понравилось, и она сказала: «Я хочу чего-нибудь лучше, чем то, что я видела». А у меня было маленькое ожерелье, которое мой отец купил за сто тысяч динаров, и не найти подобного ему ни у кого из великих султанов; и я сказал девушке: «О госпожа, у меня осталось ожерелье из камней и драгоценностей, равным которому не владел никто из великих и малых». — «Покажи мне его, — сказала девушка, и, увидав ожерелье, она воскликнула: — Вот то, что я ищу, и этого мне всю жизнь хотелось! Сколько оно стоит?» И я сказал: «Моему отцу оно стоило сто тысяч динаров». И девушка молвила: «Тебе будет пять тысяч динаров прибыли». — «О госпожа, ожерелье и его обладатель перед тобою, и нет у меня возражения!» — сказал я, и девушка молвила: «Прибыль обязательна, и это великая от тебя милость!» А потом она тотчас же поднялась и поспешно села на мула и сказала мне: «О, господин, во имя Аллаха, пожалуй вместе с нами, чтобы взять деньги; твой сегодняшний день для нас подобен молоку323!» И я поднялся и запер лавку и отправился с ней, хранимый Аллахом, и мы шли, пока не достигли ее дома, и я увидел, что это дом, на котором ясны следы счастья. И ворота его были украшены золотом, серебром и лазурью, и на них были написаны такие два стиха: О дом, пускай печаль в тебя не входит, Господ твоих пусть время не обманет! Прекрасен, дом, для всякого ты гостя, Когда для гостя всюду стало тесно. И девушка спешилась и вошла в дом, а мне велела посидеть на скамье у ворот, пока не придет меняла. И я просидел немного у ворот дома, и вдруг вышла ко мне невольница и сказала: «Господин, войди в сени: скверно, что ты сидишь у ворот». И я поднялся и вошел в сени и сел на скамеечку. И когда я сидел, вдруг вышла ко мне невольница и сказала: «О господин, моя госпожа говорит тебе: «Войди и посиди у дверей в зал, пока не получишь свои деньги». И я поднялся и вошел в комнату и просидел одно мгновенье, и вдруг увидел золотую скамеечку, перед которой была опущена шелковая занавеска. И эту занавеску вдруг подняли, и из-за нее появилась та девушка, что купила у меня ожерелье, и она открыла лицо, подобное кругу луны, а ожерелье было у нее на шее. И ум мой был восхищен, и сердце мое смутилось при виде этой девушки из-за ее чрезмерной красоты и прелести; и, увидав меня, девушка поднялась со скамеечки и побежала ко мне и воскликнула: «О свет моего глаза, всякий ли, кто красив, как ты, не сжалится над своей любимой?» — «О госпожа, — отвечал я, — красота вся в тебе, и она — одно из твоих свойств». А девушка молвила: «О ювелир, Знай, что я тебя люблю, и мне не верилось, что я тебя приведу к себе!» И затем она склонилась ко мне, и я поцеловал ее, и она меня поцеловала и притянула меня к себе и кинула меня к себе на грудь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто первая ночь Когда же настала двести девяносто первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ювелир говорил: «И затем она склонилась ко мне и поцеловала меня и притянула меня к себе и кинула меня к себе на грудь. И она поняла, по моему состоянию, что я хочу сближения с нею, и сказала: «О господин, желаешь ли ты соединиться со мной запретно? Клянусь Аллахом, пусть не будет того, кто совершит подобные прегрешения и удовлетворится дурными словами! Я — девушка невинная, и не приближался ко мне никто, и я небезызвестна в городе. Знаешь ли ты, кто я?» — «Нет, клянусь Аллахом, о госпожа!» — ответил я, и она сказала: «Я Ситт-Дунья, дочь Яхьи ибн Халида, Бармакида324, и брат мой — Джафар, везирь халифа». И когда я услышал это, мое сердце отпрянуло от нее, и я воскликнул: «О госпожа, я не виноват, что напал на тебя: ты сама разохотила меня к сближению, приведя меня к себе!» — «С тобой не будет беды, — сказала девушка, — и ты непременно достигнешь желаемого так, как будет угодно Аллаху. Власть надо мной в моих руках, и кади заключит за меня брачный договор. Я хочу быть тебе женой и чтобы ты был мне мужем». И потом она позвала кади и свидетелей и не пожалела стараний, и когда эти люди явились, сказала им: «Мухаммед Али, сын Али, ювелир, пожелал на мне жениться и дал мне это ожерелье в приданое, а я приняла его и согласилась». И они написали мой договор с девушкой, и я вошел к ней, и она велела принести приборы для вида, и кубки пустили вкруговую в наилучшем порядке и с совершеннейшим уменьем, и когда вино засверкало у нас в головах, девушка велела невольнице-лютнистке петь, и та взяла лютню и, заведя напев, произнесла такие стихи: «Явился и показал луну и газель и ветвь, Погибнет же пусть душа, в него не влюбленная! Красавец! Хотел Аллах волнение погасить Ланит его, началось другое волнение. Я спорю с хулящими, когда говорят они О нем, словно не люблю о нем поминания. И слушаю о другом, когда говорят со мной Прилежно, хоть таю сам, о том первом думая, Пророк красоты! Все в нем — диковина прелести, Но только лицо его — вот чудо великое, Биляль его родинки325 на блюде щеки его Стоит и из жемчуга чела его ждет зари. Хулитель, по глупости, желает, чтобы я забыл Его, но я веровал, не буду неверным я». И девушка пришла в восторг от исполненных невольницей песен на лютне и нежных стихов. И невольницы продолжали петь одна за другой и говорили стихи, пока не спели десять невольниц, и после того Ситт-Дунья взяла лютню и, затянув напев, произнесла такие стихи: «Клянусь нежностью я боков твоих столь гибких, — От огня страдаю разлуки я с тобою, Пожалей же сердце, горящее любви пламенем, О месяц полный в мраке предрассветном! Подари сближенье с тобою мне, — постоянно я Красоту твою при сиянье кубка вижу. Как будто розы цвета всевозможного Своей прелестью между белых мирт блистают». А когда она окончила стихи, я взял у нее лютню и, ударив по ней на диковинный лад, пропел такие стихи: «Прееславен господь, что дал тебе все красоты, И сделался я одним из тех, кто твой пленник, О ты, чей пленяет взор весь род человеческий Пощады для вас проси у стрел, что ты мечешь. Две крайности — огонь и влага в рдеющем пламени — Сошлись на щеке твоей по дивной природе. Ты — пламя в душе моей, и счастье ты для нее» О, как ты горька в душе и как ты сладка в ней?» И, услышав от меня эту песню, девушка обрадовалась сильной радостью, а затем она отпустила невольниц, и мы пошли в наилучшее место, где нам постлали постель всевозможных цветов, И девушка сняла бывшие на ней одежды, и я уединился с нею уединеньем любимых, и увидел я, что она жемчужина несверленая и кобылица необъезженная, и обрадовался ей, и я в жизни не видел ночи приятнее, чем эта ночь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто вторая ночь Когда же настала двести девяносто вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мухаммед ибн Али, ювелир, говорил: «И когда я вошел к Ситт-Дунья, дочери Яхьи ибя Халида Бармакнда, я увидел, что она жемчужина несверленая и кобылица необъезженная, и произнес такие два стиха: «Я обнял ее, как кольцо голубки326, рукой своей, Только кисть была, чтобы покров поднять, свободна. Поистине, вот успех великий! Все время мы Обнимались с ней и расстаться не хотели». И я пробыл с нею целый месяц и оставил лавку и близких и родные места, и в один день из дней она сказала мне: «О свет моего глаза, о Сиди Мухаммед, я решила сегодня пойти в баню. Оставайся же на этом ложе и не сходи с места, пока я не вернусь к тебе». И она заставила меня поклясться в этом, и я сказал ей: «Слушаю и повинуюсь!» А затем она взяла с меня клятву, что я не двинусь с места, и, захватив своих девушек, ушла в баню, и, клянусь Аллахом, о братья, не успела она еще дойти до конца переулка, как дверь вдруг отворилась и в нее вошла старуха и сказала: «О Сиди Мухаммед, Ситт-Зубейда зовет тебя: она прослышала, как ты образован, остроумен и искусен в пении». — «Клянусь Аллахом, я не встану с места, пока не придет Ситт-Дунья!» — ответил я. И старуха сказала: «О господин мой, не допусти, чтобы Ситт-Зубейда разгневалась на тебя и стала твоим врагом! Поднимись же, поговори с ней и возвращайся на твое место». И я тотчас же поднялся и пошел, и старуха шла впереди меня, пока не привела меня к Ситт-Зубейде, а когда я пришел к ней, она сказала: «О свет глаза, ты возлюбленный Ситт-Дунья?» — «Я твой невольник и раб!» — ответил я. И Ситт-Зубейда воскликнула: «Правду сказал тот, кто приписал тебе красоту, прелесть, образованность и совершенство! Ты выше описаний и слов! Но спой мне, чтобы я тебя услыхала». — «Слушаю и повинуюсь!» — ответил я. И она принесла мне лютню, и я пропел под нее такие стихи: «Ведь сердце влюбленного бранят за любимых, И тело ограблено рукою недуга. И всякий среди едущих, чьи кони уж взнузданы, Влюблен, и возлюбленный его в караване. Аллаху я поручил луну в вашем таборе — Я сердцем люблю ее, от глаз она скрыта. Довольна иль сердится, как сладок каприз ее! Ведь все, что ни делает любимый, — любимо». И, когда я кончил петь, она воскликнула: «Да сделает Аллах здоровым твое тело и душистым твое дыхание! Ты достиг совершенства в красоте, образованности и пенье! Поднимайся же и иди на свое место прежде, чем придет Ситт-Дунья, — она не найдет тебя и рассердится». И я поцеловал землю меж рук Ситт-Зубейды и вышел, и старуха шла впереди меня, пока я не дошел до той двери, через которую вышел, и я вошел и подошел к ложу, и увидел что Ситт-Дунья уже пришла из бани и спит на ложе. И я сел у ее ног и стал их растирать, и Ситт-Дунья открыла глаза и, увидев меня, сдвинула ноги и толкнула меня и сбросила меня с ложа. «Обманщик, — сказала она мне, — ты нарушил клятву и не сдержал ее! Ты обещал мне, что не сдвинешься с места, и нарушил обещание и ушел к Ситт-Зубейде. Клянусь Аллахом, если бы я не боялась позора, я бы опрокинула ее дворец ей на голову!» И потом она сказала своему рабу: «О Сауаб, встань, отруби голову этому обманщику и лгуну — нет дам до него нужды!» И раб подошел ко мне и, оторвав кусок от подола, завязал мне глаза и хотел отрубить мне голову...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто третья ночь Когда же настала двести девяносто третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мухаммед ювелир говорил: «И раб подошел ко мне и, оторвав кусок от подола, завязал мне глаза и хотел отрубить мне голову. И тогда поднялись невольницы Ситт-Дунья, большие и маленькие, и сказали ей: «О госпожа, это не первый, кто ошибся, не зная твоего нрава. Он не совершил греха, требующего убийства!» — «Клянусь Аллахом, я непременно оставлю на нем след!» — воскликнула она и затем велела побить меня. И меня били по ребрам, и то, что вы видели, — следы этих побоев. А после этого она приказала меня вывести, и меня вывели и увели далеко от дворца и бросили. И я потащился и шел мало-помалу, пока не дошел до своего дома, и тогда я позвал лекаря и показал ему следы побоев, и он стал за мной ходить и постарался меня вылечить. И когда я выздоровел, я сходил в баню, и прошли мои боли и недуги. И я пришел в лавку и взял все, что там было, и продал, и на эти деньги купил себе четыреста невольников, которых не собрал у себя ни один царь, и со мной стали выезжать каждый день двести из них. И я сделал этот челнок, истратив на него пять тысяч золотых динаров, и назвал себя халифом и дал каждому из бывших со мною слуг должность одного из приближенных халифа, и придал ему облик, подобный его облику, и я призывал всякого, кто прогуливался по Тигру, и рубил ему голову без отсрочки. И я живу таким образом целый год и не слышал вести о Ситт-Дунья и не напал на ее след». И потом он заплакал и пролил слезы и произнес такие стихи: «Аллахом клянусь, всю жизнь ее не забуду, И близок лишь буду к тем, кто близость с ней даст мне! Как будто она луна по сущности облика, Преславен творец ее, преславен создатель! Я худ и печален стал, не сплю я из-за нее, И сердце смутили мне красавицы свойства». И когда Харун ар-Рашид услышал слова юноши и узнал, что тот влюблен, увлечен и охвачен страстью, он смутился от волнения и растерялся от удивления и воскликнул: «Слава Аллаху, который создал для всякой вещи причину!» И затем они попросили у юноши позволения уйти, и тот позволил, и ар-Рашид задумал оказать ему справедливость и одарить его до крайней степени. И они удалились от юноши, направляясь в халифский дворец, и уселись, и переменили бывшую на них одежду, и надели одеяние торжеств. И Масрур, палач мести, встал перед ними, и халиф сказал Джафару: «О везирь, ко мне того юношу». И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто четвертая ночь Когда же настала двести девяносто четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф сказал везирю: «Ко мне того юношу, у которого мы были прошлой ночью!» И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И затем он отправился к юноше и приветствовал его и сказал: «Отвечай повелителю правоверных, халифу Харуну ар-Рашиду!» И юноша пошел с ним во дворец, окруженный стражниками. А войдя к халифу, он поцеловал землю меж его рук и пожелал ему вечной славы и успеха, и осуществления надежд, и постояного счастья, и прекращения неудач и несчастий, и отличился он в том, что высказал, сказавши: «Мир тебе, о повелитель правоверных и защитник собрания верных!» И затем он произнес такие стихи: «Пусть же будет дверь твоя Каабой вечно желанною, А земля пред ней на лбах пусть будет знаком, Чтобы в странах всех о тебе всегда кричать могли: «Ты Ибрахим, а вот Макам, по правде327!» И халиф улыбнулся ему в лицо, и ответил на его привет, и обратил к нему око уважения, и приблизил его к себе, и посадил его перед собою, и сказал: «О Мухаммед Али, я хочу, чтобы ты мне рассказал, что произошло с тобою сегодня ночью, — поистине, это чудо и редкостное диво». И юноша отвечал: «Прости, о повелитель правоверных, дай мне платок пощады, чтобы утих мой страх и успокоилось мое сердце». А халиф сказал: «Тебе будет пощада от страха и печали». И юноша начал ему рассказывать о том, что досталось ему на долю, от начала до конца. И халиф понял, что юноша влюблен в разлучен с любимой, и спросил его: «Хочешь ли ты, чтобы я вернул ее тебе?» И юноша молвил: «Это будет милостью повелителя правоверных». И затем он произнес такие стихи: «Целуй его пальцы ты, — не пальцы они совсем, Скорее они ключи к достатку и благу. За милость благодари его-то не милость ведь, Скорее ожерелье на шеях красавиц». И тогда халиф обратился к везирю и сказал ему: «О Джафар, приведи ко мне твою сестру Ситт-Дунья, дочь везиря Яхьи ибн Халида!» И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!» И он в тот час и минуту привел ее, и когда она предстала перед халифом, тот спросил ее: «Знаешь ли ты, кто это?» — «О повелитель правоверных, откуда женщинам знать мужчин?» — сказала Ситт-Дунья. И халиф улыбнулся и молвил: «О Дунья, это твой возлюбленный Мухаммед Али, сын ювелира. Мы узнали, в чем дело, и слышали эту историю от начала до конца и поняли явное и тайное, и ничто от нас не скрылось, хотя его и скрывали». — «О повелитель правоверных, — сказала Ситт-Дунья, — это было начертано в книге, и я прошу прощения у Аллаха великого за то, что из-за меня произошло, а тебя прошу по твоей милости извинить меня». И халиф Харун ар-Рашид засмеялся и призвал кади и свидетелей, и возобновил договор Ситт-Дунья с ее мужем, Мухаммедом Али, сыном ювелира, и выпало ей на долю счастливейшее счастье и огорчение завистников. И халиф сделал Мухаммеда одним из своих сотрапезников, и проводили они жизнь в радости, наслаждении и благоденствии, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Раэлучительница собраний. РАССКАЗ О МЕШКЕ Рассказывают также, что халиф Харун ар Рашид в одну ночь из ночей был взволнован, и позвал он своего везиря, и когда тот предстал перед ним, сказал ему «О Джафар, я сегодня ночью был охвачен великим беспокойством, и моя грудь стеснилась, и я хочу от тебя чего-нибудь, что обрадовало бы мое сердце и расправило бы мою грудь». — «О повелитель правоверных, у меня есть друг, по имени Али-персиянин, и он знает рассказы и увеселяющие повести, которые радуют душу и отгоняют от сердца дурное», — сказал Джафар. И халиф воскликнул: «Ко мне его!» И Джафар отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И потом Джафар вышел от халифа на поиски Алиперсиянина, и послал за ним, и когда Али явился, сказал ему: «Отвечай повелителю правоверных!» И Али отвечал: «Слушаю и повинуюсь!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто пятая ночь Когда же настала двести девяносто пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что персиянин сказал: «Слушаю и повинуюсь!» — и отправился с Джафаром к халифу. И когда он предстал перед халифом, ар Рашид позволил ему сесть, и он сел, и халиф сказал ему: «О Али, у меня стеснилась сегодня ночью грудь, а я слышал про тебя, что ты помнишь рассказы и повести, и хочу, чтобы ты мне рассказал что-нибудь, что прогонит мою заботу и развеселит мой ум». — «О повелитель правоверных, рассказать ли тебе то, что я видел глазами, или то, что слышал ушами?» — спросил Али. И халиф оказал: «Если ты что-нибудь видел, рассказывай!..» — «Слушаю и повинуюсь! — отвечал Али. — Знай, о повелитель правоверных, что я выехал в какомто году из своего города — а это город Багдад — и вместе со мной был слуга, у которого был небольшой мешок. Мы прибыли в один город, и пока я там продавал и покупал, вдруг какой то человек из курдов, жестокий преступник, набросился на меня и отнял у меня мешок и сказал: «Это мой мешок, и все, что там есть, мое достоянье!» — «О собрание мусульман, освободите меня из рук нечестивейшего из обидчиков!» — закричал я, и все люди сказали: «Идите к кади и примите его приговор с удовлетворением». И мы отправились к кади, и я был согласен на его приговор. И когда мы вошли к кади и предстали перед ним, он спросил: «Из за чего вы пришли и в чем ваше дело?» И я сказал: «Мы соперники и взываем к твоему суду» согласные на твой приговор». — «Который из вас жал об итак? — спросил кади. Тогда курд выступил вперед и сказал: «Да поддержит Аллах владыку нашего — кади! Этот мешок — мой мешок, и все, что в нем есть, — мое достоянье. Он пропал, и я нашел его у этого человека». — «А когда он у тебя пропал?» — спросил кади. «Накануне, и я провел ночь без сна из за его исчезновения», — ответил курд. «Если ты узнал этот мешок, расскажи мне, что в нем есть», — сказал кади. И курд ответил: «В этом мешке две серебряные иглы и разная сурьма для глаз, и плаюк для рук, и я положил туда два позолоченных горшка и два подсвечника, и там находятся две палатки, два блюда, две ложки две лампы, подушка, два ковра, два кувшина, поднос, два таза, котел, две кружки, поварешка, игольник, две торбы, кошка, две собаки, миска, два больших мешка, кафтан, две меховые шубы, корова, два теленка, коза, пара ягнят, овца, пара козлят, два Зеленых шатра, верблюд, две верблюдицы, буйволица, пара быков, львица, два льва, медведица, две лисицы, скамеечка, два ложа, дворец, две беседки, сводчатый проход, два зала, кухня с двумя дверями и толпа курдов, которые засвидетельствуют, что этот мешок — мой мешок». — «Эй ты, а ты что скажешь?» — спросил кади. И я подошел к нему (а курд ошеломил меня своими речами) и сказал: «О повелитель правоверных. Да возвеличит Аллах нашего владыку кади! У меня в этом мешке только разрушенный домик, и другой, без дверей, и собачья конура, и там школа для детей, и юноши, которые играют в кости, и палатки, и веревки, и город Басра, и Багдад, и дворец Шеддада, сына Ада, и горн кузнеца, и сеть рыбака, и палки, и «одышки, и девушки, и юноши, и тысяча сводников, которые засвидетельствуют, что этот мешок — мой мешок». И когда курд услышал эти слова, он заплакал и зарыдал и воскликнул: «О владыка наш кади, этот мешок известен, и все, что в нем есть, описано! В этом мешке укрепления и крепости, журавли и львы, и люди, играющие в шахматы на досках, и в этом моем мешке кобыла и два жеребенка, и жеребец, и два коня, и два длинных копья, и там находится лев, два зайца, город и две деревни, и девка, и два ловких всадника, и распутник в женском платье, и два висельника, и слепой, и два зрячих, и хромой, и два расслабленных, и священник с двумя дьяконами, и патриарх, и два монаха, и кади, и два свидетеля, которые засвидетельствуют, что этот мешок — мой мешок». — «Что ты скажешь, Али? — спросил кади. И я исполнился гнева, о повелитель правоверных, и подошел к кади и сказал: «Да поддержит Аллах владыку нашего — кади...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто шестая ночь Когда же настала двести девяносто шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что персиянин говорил: «И я исполнился гнева, о повелитель правоверных, и подошел к кади и сказал ему: «Да поддержит Аллах владыку нашего, кади! В этом моем мешке кольчуги и лезвия, и кладовые с оружием, и тысяча бодливых баранов, и там пастбище для скота, и тысяча лающих псов, и сады, и виноградники, и цветы, и благовония, и смоквы, и яблоки, кувшины и кубки, и картины, я статуи, и прекрасные невесты, и певицы, и свадьбы, и суета и крик, и обширные области, и удачливые братья, и прекрасные товарищи — ас ними и мечи, и копья, и стрелы, и луки — и друзья, и любимые, и приятели, и товарищи, и клетки для орлов, и сотрапезники для питья, и тамбуры328, и свирели, и знамена, и флаги, и дети, и девушки, и открытые невесты, и невольницы, певицы, и пять абисоияок, и три индуски, и четыре мединки, и двадцать румиек; пятьдесят турчанок, семьдесят персиянок, восемьдесят курдок и девяносто грузинок, и Тигр, и Евфрат, и сеть рыбака, и огниво, и кремень, и Ирем многостолбный, и тысяча распутников, и сводник, и ристалища, и стойла, и мечети, и бани, и каменщик, и столяр, и кусок дерева, и гвоздь, и черный раб с флейтой, и начальник, и стремянный, и города, и области, и сто тысяч динаров, я Куфа с аль-Анбаром329, и двадцать сундуков, полных материи, и пятьдесят кладовых для припасов, и Газза330, и Аскалон, и земля от Дамиетты до Асуана, и дворец Хосроя Ануширвана, и царство Сулеймана, и страны от долины Намана до земли Хорасана, и Балх, и Испахан. И страна от Индии до Земли черных331. И в нем — да продлит Аллах жизнь владыки нашего кади! — исподнее платье и куски полотна и тысяча острых бритв, которые обреют бороду кади, если он не побоится меня наказать и постановит, что этот мешок не мой». И когда кади услышал мои слова, его ум смутился и он воскликнул: «Я вижу, что вы оба просто скверные люди или зиндики332, вы играете с достоинством кади и законами и не боитесь порицаемого, так как не описывали описывающие и не слыхивали слышащие ничего удивительнее того, что вы сказали, и не говорил подобного этому говорящий! Клянусь Аллахом, от Китая до дерева Умм Гайлан, и от стран персов до земли Судан, и от долины Намана до земли Хорасана не уместить того, о чем вы оба упомянули, и не поверит никто тому, что вы утверждаете! Разве этот мешок — море, у которого нет дна, или день смотра333, когда соберутся чистые и нечестивые? И потом кади велел открыть мешок, и я открыл его, и вдруг оказывается в нем хлеб, и лимон, и сыр, и маслины! И я бросил мешок перед курдом и ушел». И когда халиф услышал от Али-персиянина этот рассказ, он опрокинулся навзничь от смеха и хорошо наградил его. РАССКАЗ ОБ АБУ-ЮСУФЕ Рассказывают, что Джафар Бармакид однажды вечером разделял с ар-Рашидом трапезу, и ар-Рашид сказал ему: «О Джафар, до меня дошло, что ты купил такую-то невольницу, а я уже давно стремлюсь купить ее, так как она прекрасна до предела, и мое сердце занято любовью к ней. Продай мне ее». — «Я ее не продам, о повелитель правоверных», — ответил Джафар. «Ну так подари мне ее», — молвил ар-Рашид. И Джафар сказал: «Не подарю!» И тогда ар-Рашид воскликнул: «Зубейда трижды разведена334 со мной, если ты не продашь мне невольницу или не подаришь мне ее!» И Джафар оказал: «Моя жена трижды разведена со мной, если я тебе продам эту невольницу или подарю ее тебе!» А потом они опомнились от хмеля и поняли, что попали в великое дело, и были бессильны придумать какуюнибудь хитрость, и ар-Рашид воскликнул: «Вот происшествие, для которого не пригодится никто, кроме Абу-Юсуфа335!» И его потребовали, а это было в полночь, и когда посланный пришел, Абу-Юсуф поднялся, испуганный, и сказал про себя: «Меня призывают в такое время только ради какого-нибудь дела, постигшего ислам!» И он поспешно вышел и сел на мула и сказал своему слуге: «Возьми с собой торбу; может быть, мул не получил весь свой корм, и, когда мы приедем в халифский дворец, привяжи ему торбу, и он будет есть оставшийся корм, пока я не выйду, если он не получил всего корма сегодня вечером». И слуга отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И когда Абу-Юсуф вошел к ар-Рашиду, тот встал перед ним и посадил его на ложе с собою рядом (а он не сажал с собою никого, кроме него) и сказал ему: «Мы потребовали тебя в такое время лишь для важного дела, и оно обстоит так-то и так-то, и мы бессильны придумать какуюнибудь хитрость». — «О повелитель правоверных, — сказал Абу-Юсуф, — это дело самое легкое, какое бывает! О Джафар, — молвил он, — продай повелителю правоверных половину невольницы и подари ему половину, и вы оба исполните таким образом клятву». И повелитель правоверных обрадовался, и оба сделали так, как велел им Абу-Юсуф, а затем ар-Рашид воскликнул: «Приведите невольницу сейчас же!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто седьмая ночь Когда же настала двести девяносто седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф Харун ар-Рашид воскликнул: «Приведите невольницу сейчай же — я сильно тоскую по ней!» И, когда невольницу привели к нему, он сказал кади Абу-Юсуфу: «Я хочу погнать ее теперь же, я не могу терпеть, пока пройдет законный срок очищения336! Как быть?» — «Приведите мне невольника из невольников повелителя правоверных, которые еще не были освобождены!» — сказал Абу-Юсуф. И когда ему привели невольника, он молвил: «Позволь мне женить его на невольнице, а потом он с ней разведется, не входя к ней, и тебе будет дозволено познать ее сейчас же, без срока очищения». И это понравилось ар-Рашиду больше, чем первая хитрость, и, когда невольник явился, халиф сказал кадди: «Я позволяю тебе заключить ее брачный договор». И кади сделал обязательным для невольника брак, и тот принял условие. И после этого кади сказал ему: «Разведись с нею, и тебе будет сто динаров». Но невольник воскликнул: «Не сделаю!» И кади все прибавлял ему, а он отказывался, пока Абу-Юсуф не предложил ему тысячу динаров. И тогда невольник спросил кади: «Развод в моих руках, или в твоих руках, или в руках повелителя правоверных?» И кади ответил: «Да, он в твоих руках». И невольник воскликнул: «Клянусь Аллахом, я никогда этого не сделаю!» И гнев повелителя правоверных усилился, и он воскликнул: «Где хитрость, о Абу-Юсуф?» И кади АбуЮсуф сказал: «О повелитель правоверных, не печалься — дело ничтожное! Отдай невольника во владение этой невольнице». — «Я отдал его ей во владение», — молвил халиф. И кади сказал невольнице: «Скажи: «Принимаю!» И невольница сказала: «Принимаю!» И тогда кади воскликнул: «Я постановляю их разлучить, так как невольник перешел во владение невольницы и брак оказался расторгнутым!» И повелитель правоверных встал на ноги и воскликнул: «Подобный тебе должен быть кадием во время моей жизни!» И он приказал принести подносы с золотом, и их принесли и высыпали перед ним, и халиф спросил кади: «Есть с тобою что-нибудь, во что положить золото?» И кади вспомнил о торбе мула и велел ее принести, и торбу наполнили золотом, и кади взял ее и уехал домой, а когда наступило утро, он сказал своим друзьям: «Нет пути к вере и благам мира легче и ближе, чем путь знания, — я получил эти большие деньги за два или три вопроса». Посмотри же, о поучающийся, как интересно это происшествие: в нем заключаются красивые черты — свобода обращения везиря с ар-Рашидом, мудрость халифа и еще большая мудрость кади. Да помилует же Аллах великий души их всех! РАССКАЗ О ХАЛИДЕ ИБН АБД-АЛЛАХЕ АЛЬ-КАСРИ Рассказывают также, что Халид ибн Абд-Аллах аль-Касри был эмиром Басры и к нему пришла толпа людей, которые вцепились в юношу, обладавшего блестящей красотой, явной образованностью и великим умом; его облик был красив, и от него хорошо пахло, и отличался он спокойствием и достоинством. И юношу подвели к Халиду, и тот спросил, какова его история, и ему сказали: «Это вор, которого мы застигли вчера в нашем жилище». И Халид посмотрел на юношу, и ему понравилась его красота и чистота его одежды. «Отпустите его!» — сказал он и подошел к юноше и спросил, какова его история, и юноша сказал: «Эти люди были правдивы в том, что говорили, и дело обстоит так, как они сказали». — «Что побудило тебя на это, когда ты красиво одет и прекрасен внешностью?» — спросил его Халид, и юноша сказал: «Меня побудили на это жадность к мирским благам и приговор Аллаха — слава ему и величие!» — «Да потеряет тебя твоя мать! Разве не было в красоте твоего лица, в совершенстве твоего ума и в прекрасной образованности для тебя запрета, который бы удержал тебя от воровства?» — воскликнул Халид. «Оставь это, о эмир, и иди к тому, что повелел Аллах великий, — это воздаяние за то, что стяжали мои руки, и Аллах не обидчик для рабов», — сказал юноша. И Халид молчал некоторое время, раздумывая о его деле, а затем он велел ему приблизиться и сказал: «Твое признание в присутствии свидетелей меня смущает, и я не думаю, что ты вор. Может быть, у тебя есть какаянибудь история, кроме кражи? Расскажи мне ее». — «О эмир, — сказал юноша, — пусть не западет тебе в душу что-нибудь, кроме того, в чем я перед тобою признался. У меня нет истории, которую я бы мог тебе рассказать, кроме того, что я вошел в дом этих людей и украл, что мог, и меня настигли и отняли от меня украденное и привели меня к тебе». И Халид велел заточить юношу и приказал глашатаю кричать в Басре: «Эй, кто хочет посмотреть, как будут наказывать такого-то вора и отрежут ему руку, пусть придет с утра в такое-то место!» И когда юноша расположился в тюрьме и ему на ноги наложили железо, он испустил глубокие вздохи и пролил слезы и произнес такие стихи: «Грозил отсеченьем Халид руки моей, Когда ему не скажу я, в чем дело с ней. Сказал я: «Вовек не будет, чтоб выдал я Все то, что таится в сердце из страсти к пей. Пускай мне отрубят руку, — признался я, — То легче, чем опозорить любимую». И это услышали люди, сторожившие юношу, и они пришли к Халиду и рассказали ему о том, что случилось. А когда спустилась ночь, Халид приказал привести к себе юношу, и, когда тот явился, стал его допрашивать и увидел, что юноша умен, образован, понятлив, остроумен и сообразителен. Он велел принести юноше еду, и тот поел и поговорил с эмиром некоторое время, а потом Халид сказал ему: «Я знаю, что у тебя есть история, кроме кражи. Когда наступит утро и придут люди, и явится кади и спросит тебя насчет кражи, отрицай ее и скажи чтонибудь, что отвратит от тебя наказание посредством отсеченья руки. Сказал же посланник Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует): «Отвращайте наказание при помощи сомнительных обстоятельств». И затем он велел отвести его в тюрьму...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто восьмая ночь Когда же настала двести девяносто восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Халид, после того как поговорил с юношей, велел отвести его в тюрьму, и юноша провел там ночь. Когда же настало утро, люди пришли посмотреть, как будут отсекать юноше руку, и не осталось в Басре никого, ни мужчины, ни женщины, кто бы не пришел, чтобы увидеть, как станут наказывать этого молодца. И приехал верхом Халид и с ним знатные жители Басры и другие, а затем эмир позвал судей и велел привести юношу. И он пришел, ковыляя в своих оковах, и никто среди видевших его не мог не заплакать, и женщины возвысили голоса, рыдая. И судья велел заставить женщин замолчать и сказал юноше: «Эти люди утверждают, что ты вошел к ним в дом и украл их имущество; может быть, ты украл меньше облагаемого количества?» — «Нет, я украл как раз столько», — отвечал юноша. «Может быть, ты владел им совместно с этими людьми?» — спросил судья, и юноша ответил: «Нет, оно (все принадлежит им, и я не имею на него права». И тогда Халид рассердился, и сам подошел к юноше, и ударил его бичом по лещу, и произнес такой стих поэта: «И хочет муж желанного добиться, Но даст ему Аллах лишь то, что хочет». И затем он позвал палача, чтобы отсечь руку юноше, и палач подошел и вынул нож, а юноша вытянул руку, и палач приложил к ней нож, и вдруг выбежала из толпы женщин девушка, на которой были грязные одежды, и вскрикнула и бросилась к юноше, а затем она открыла лицо, подобное луне, и люди подняли великий шум, от которого едва не возникла смута, мечущая искры. И девушка крикнула во весь голос: «Заклинаю тебя Аллахом, о эмир, не торопись рубить, пока не прочтешь этой бумажки!» И она подала ему бумажку, а Халид развернул ее и прочел, и вдруг оказалось, что на ней написаны такие стихи: О Халид, влюбленный вот, любовью охваченный, Из луков очей моих метнул в него взгляд стрелу, И был поражен стрелой моих он очей — ведь он Друг страсти; болезнь ее вздохнуть не дает ему, Признался он в том, чего не делал, как будто счел, Что лучше так поступить, чем облик явить любви, Потише же с юношей печальным! Поистине, Од выше других людей по свойствам, и он не вор, И когда Халид прочел эти стихи, он отошел в сторону и удалился от людей и, призвав к себе женщину, спросил ее, в чем тут дело, и она рассказала ему, что этот юноша любит ее, и она любит его, и он только хотел посетить ее, и пошел к дому ее родных, и бросил в дом камень, чтобы дать ей знать о своем приходе. И ее отец к братья услышали шум от камня и вышли к юноше, и, когда юноша заслышал их, он собрал всю материю и сделал вид, что он вор, чтобы прикрыть свою возлюбленную. И девушка говорила: «Когда его увидели при таких обстоятельствах, его взяли я сказали: «Вор!» — и привели его к тебе. И он признался в воровстве и уперся на этом, чтобы не опозорить меня. И такие дела совершил тот, кто сам себе бросил обвинение в воровстве из-за чрезмерного своего благородства и величия души». — «Поистине, он достоин того, чтобы ему помогли добиться желаемого!» — воскликнул Халид. А затем он позвал к себе юношу и поцеловал его между глаз и велел привести отца девушки и сказал ему: «О старец, мы были намерены исполнить приговор над этим юношей и отсечь ему руку, но Аллах — велик он и славен! — уберег меня от этого. И я приказал выдать юноше десять тысяч дирхемов, так как он не пожалел своей руки, чтобы охранить твою честь и честь твоей дочери и уберечь вас обоих от позора. И я велел выдать твоей дочери десять тысяч дирхемов, так как она рассказала мне об истине в этом деле, и я прошу тебя, чтобы ты мне позволил выдать ее за него замуж». — «О эмир» я позволяю тебе это», — сказал старец, и Халид прославил Аллаха, и восхвалил его, и произнес прекрасную проповедь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Двести девяносто девятая ночь Когда же настала двести девяносто девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Халид прославил Аллаха и восхвалил его и произнес прекрасную проповедь, и сказал юноше: «Я женил тебя на такой-то девушке, присутствующей здесь, с ее позволения и согласия и с разрешения ее отца, за эти деньги а размере десяти тысяч дирхемов». — «Я согласен на этот брак», — ответил юноша. И затем Халид велел доставить деньги в дом юноши, неся их на подносах, и люди ушли, радостные. И я не видел дня диковинней этого! Началом его был плач и огорчения, а концом — веселье и радость. РАССКАЗ О ДЖАФАРЕ БАРМАКИДБ И ПРОДАВЦЕ БОБОВ Рассказывают также, что, когда Харун ар-Рашид распял Джафара Бармакида, он велел распять всякого, кто станет оплакивать Джафара или жалеть о нем. И люди воздерживались от этого. И случилось так, что некий бедуин, живший в далекой пустыне, каждый год приходил с касыдой к упомянутому Джафару-аль-Бармаки, и тот давал ему тысячу динаров в награду за эту касыду, и бедуин брал их и уходил и расходовал зги деньги на свою семью до конца года. И этот бедуин пришел, по обычаю, к Джафару с касыдой, и оказалось, что Джафар распят. И бедуин пошел к тому месту, где распяли Джафара. Поставив свою верблюдицу на колени, он заплакал сильным плачем, и опечалился великой печалью, и произнес касыду, и заснул. И он увидел во сне Джафара Бармакида, который говорил ему: «Ты утомил себя и пришел к нам и нашел нас в таком положении, как ты видишь, но отправляйся в Басру и спроси человека, которого зовут так-то и так-то среди купцов в Басре, и скажи ему: «Джафар Бармакид передает тебе привет и говорит: «Дай мне тысячу динаров по знаку боба». И когда бедуин пробудился от сна, он отправился в Басру и спросил про того купца и, встретившись с ним, передал ему, что сказал ему во сне Джафар, и купец так заплакал, что чуть не расстался с земной жизнью, а затем он оказал бедуину уважение и посадил его возле себя и сделал хорошим его жилище. И бедуин пробыл у него три дня в полном уединении. И когда он хотел уйти, купец дал ему тысячу пятьсот динаров и сказал: «Тысячу было приказано дать тебе, а пятьсот — от меня в уважение к тебе, и тебе будет каждый год тысяча динаров». А уходя, бедуин сказал купцу: «Ради Аллаха прошу тебя, расскажи мне историю боба, чтобы я знал его происхождение». И торговец сказал ему: «Я сначала жил в бедности и торговал вареными бобами на площадях Багдада, чтобы ухитриться прожить. И я вышел в один холодный, дождливый день, и не было у меня на теле ничего, что бы уберегло меня от холода, и я то дрожал от сильной стужи, то измокал под дождем, и был я в том гнусном состоянии, когда волосы встают дыбом. А Джафар в этот день сидел во дворце, выходившем на площадь, и подле него были его приближенные и любимцы. И взор его упал на меня, и он сжалился над моим положением и послал ко мне кого-то из своих людей, и тот взял меня и привел к Джафару. И, увидав меня, Джафар сказал: «Продай бобы, которые у тебя есть, моим приближенным». И я стал мерить бобы меркой, бывшей со мной, и всякий, кто брал мерку бобов, наполнял ее золотом, пока не иссякло все, что у меня было, и в корзине не осталось ничего. И потом я собрал золото, которое мне досталось, и Джафар спросил меня: «Осталось ли у тебя скольконибудь бобов?» И я отвечал: «Не знаю!» И стал искать в корзине, но не нашел там ничего, кроме одного боба. И Джафар взял его у меня и расщепил на две половины и одну половину взял, а другую половину дал одной из своих любимиц и спросил ее: «За сколько ты купишь половину этого боба?» — «За дважды столько, сколько Здесь золота», — сказала она. И я не знал, что думать, и сказал про себя: «Это невозможно!» И пока я удивлялся, невольница вдруг отдала приказание одной из своих девушек, и та принесла золота — два раза столько, сколько его было у меня. И Джафар сказал: «Я куплю ту половину, которую я взял, за дважды столько, сколько здесь всего золота». — «Бери плату за свои бобы, — сказал мне затем Джафар и отдал приказание одному из своих слуг, и тот собрал все деньги и положил их в мою корзину, и я взял их и ушел. А потом я пришел в Басру и стал торговать на бывшие у меня деньги, и Аллах расширил мой достаток, и Аллаху принадлежит слава и милость. И если я буду давать тебе каждый год тысячу динаров — часть милости Джафара — это мне нисколько не повредит». Посмотри же, каковы достоинства Джафара, хвала ему живому и мертвому, да будет над ним милость Аллаха великого! РАССКАЗ ОБ АБУ-МУХАММЕДЕ — ЛЕНТЯЕ Рассказывают также, что Харун ар-Рашид сидел в какой-то день на престоле халифата, и вдруг вошел к нему слуга из евнухов, с которым был венец из червонного золота, украшенный жемчугом и драгоценностями, и на венце было столько всевозможных яхонтов и камней, что не оплатить их никакими деньгами. И этот евнух поцеловал землю меж рук халифа и сказал ему: «О повелитель правоверных, Ситт-Эубейда...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. И сестра ее сказала ей: «Как прекрасен твой рассказ» и хорош, и усладителен, и нежен!» А Шахразада ответила: «Куда этому до того, что я расскажу вам в следующую ночь, если буду жить и царь пощадит меня!» И царь сказал про себя: «Клянусь Аллахом, я не убью ее, пока не услышу конец ее рассказа!» Трехсотая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот, сестра Шахразады сказала ей: «Докончи нам твой рассказ!» И Шахразада ответила: «С любовью и удовольствием, если позволит мне царь». «Рассказывай, Шахразада!» — молвил царь. И Шахразада сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что слуга сказал халифу: «Ситт-Зубейда целует Землю меж твоих рук и говорит тебе, что ты знаешь, что она сделала этот венец, и для него нужен большой камень, который будет на верхушке его. Но она искала в своих сокровищницах и не нашла такого большого камня, как она хочет». И халиф сказал царедворцам и наместникам: «Поищите такой большой камень, какой хочет Зубейда!» И они стали искать, и не нашли ничего для нее подходящего, и известили об этом халифа, и у него стеснилась грудь, и он воскликнул: «Как это, я, халиф и царь царей земли, и не могу добыть одного камня! Горе вам, спросите купцов!» И спросили купцов, и те сказали: «Не найдет наш владыка халиф этого камня ни у кого. Есть он только у одного человека в Басре, которого зовут Абу-Мухаммедлентяй». И халифу рассказали об этом, и он приказал своему везирю Джафару послать грамоту к эмиру Мухаммеду аз Зубейди, правителю Басры, чтобы тот снарядил АбуМухаммеда-лентяя и явился с ним пред лицо повелителя правоверных. И Джафар написал грамоту такого содержания и послал ее с Масруром337. Масрур отправился с грамотой в город Басру и вошел к эмиру Мухаммеду аз Зубейди, и тот обрадовался ему и оказал ему крайнее уважение. И Масрур прочитал эмиру грамоту повелителя правоверных Харуна ар Рашида, и эмир сказал: «Слушаю и повинуюсь!» А затем он послал Масрура с толпой своих людей к Абу-Мухаммеду-лентяю, и они отправились к нему и постучались к нему в дверь, и к ним вышел кто-то из слуг. И Масрур сказал ему: «Скажи твоему господину: «Повелитель правоверных тебя требует!» И слуга вошел и сообщил об этом Абу-Мухаммеду, и тот вышел и увидел Масрура, царедворца халифа, и с ним людей эмира Мухаммеда аз Зубейди. И Абу-Мухаммед облобызал землю меж рук Масрура и сказал: «Слушаю и повинуюсь повелителю правоверных, но войдите к нам!» И они ответили: «Мы можем это сделать только наскоро, как нам приказал повелитель правоверных, — он ожидает твоего прибытия». И Абу-Мухаммед сказал: «Подождите немного, пока я соберусь». И они вошли с ним в дом после усиленных стараний и больших упрашиваний и увидели в проходе занавески из голубой парчи, вышитой червонным золотом. А затем Абу-Мухаммед-лентяй велел нескольким своим слугам свести Масрура в баню, и они это сделали. И Масрур увидал, что стены и мраморный пол в бане — диковинные и что они украшены золотом и серебром, а вода в бане смешана с розовой водой. И слуги занялись Масруром и теми, кто был с ним, и прислуживали им наилучшим образом, а выйдя из бани, они облачились в одежды из парчи, затканные золотом, а затем Масрур и его люди вошли и увидели, что Абу-Мухаммед-лентяй сидит у себя во дворце, и над его головой повешены занавески из парчи, затканной золотом и украшенной жемчугом, а дворец устлан подушками, вышитыми червонным золотом, и Абу-Мухаммед сидит на скамеечке, которая стоит на ложе, украшенном драгоценными камнями. И когда вошел к нему Масрур, Абу-Мухаммед сказал: «Добро пожаловать!» — и пошел ему навстречу и посадил его рядом с собою. А затем он велел принести стол с кушаньями, и, когда Масрур увидел этот стол, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я никогда не видал у повелителя правоверных стола, подобного этому». А на столе были всевозможные кушанья, и все они были разложены в фарфоровые вызолоченные блюда. «И мы ели и пили и радовались до конца дня, — говорил Масрур, — и затем Абу-Мухаммед дал каждому из нас по пяти тысяч динаров, а когда настал следующий день, нас одели в зеленые раззолоченные одежды и оказали нам крайнее уважение». А потом Масрур сказал Абу-Мухаммеду: «Мы не можем сидеть дольше этого срока, так как боимся халифа». И Абу-Мухаммед-лентяй молвил: «О владыка, подожди нас до завтра — мы соберемся и поедем с вами». И они просидели этот день и провели ночь до утра, а потом слуги оседлали мула Абу-Мухаммеда золотым седлом, украшенным всевозможным жемчугом и драгоценными камнями, и Масрур оказал про себя: «Посмотри-ка! Когда Абу-Мухаммед явится к халифу в таком обличье, спросит ли его халиф о причине подобного богатства?» И йотом они простились с Абу-Мухаммедом аз-Зубейди и выехали из Басры и поехали, и ехали до тех пор, пока не достигли города Багдада. И когда они пришли к халифу и встали пред лицо его, он велел Абу-Мухаммеду сесть, и тот сел и проявил пристойность и сказал: «О повелитель правоверных, я привез с собою подарок, чтобы услужить тебе; принести ли мне его с твоего позволения?» — «В этом не будет беды!» — сказал ар-Рашид. И Абу-Мухаммед велел привести сундук и открыл его и стал вынимать из него всякие редкости, и среди них были Золотые деревья с листьями из белого изумруда с плодами из красного и желтого яхонта и белого жемчуга, и халиф удивился этому. А затем Абу-Мухаммед велел привести второй сундук и вынул из него парчовую палатку, обшитую жемчугом, яхонтами, изумрудами, топазами и всякими драгоценными камнями, и ножки ее были из молодого индийского алоэ, а полы этой палатки были украшены зелеными изумрудами. И в палатке были изображения животных всякого обличия, птиц и диких зверей, и эти изображения были украшены драгоценными камнями — яхонтами, изумрудами, топазами, бадахшанскими рубинами338 и всякими дорогими металлами, и, когда ар-Рашид увидел это, он обрадовался сильной радостью. И сказал затем Абу-Мухаммед-лентяй: «О повелитель правоверных, не думай, что я доставил тебе все это, боясь чего-нибудь или чего-нибудь желая, — я только увидел, что я человек простой, а это, увидел я, годится лишь для повелителя правоверных. И если позволишь, я покажу тебе кое-что из того, что я могу». — «Делай что хочешь, а мы посмотрим», — ответил ар-Рашид. И Абу-Мухаммед молвил: «Слушаю и повинуюсь!» И затем он пошевелил губами и помакал пальцами зубцы на стенах дворца, и они склонились к нему, а потом ей сделал им знак, и они вернулись на место. И он сделал глазами и перед ним подвились клетки с запертыми дверями, а потом он проговорил что-то, и вдруг ему ответили голоса птиц. И ар-Рашид изумился до крайних пределов и спросил: «Откуда у тебя все это, когда ты зовешься просто Абу-Мухаммед-лентяй, и мне рассказывали, что твой отец был кровопускателем, который прислуживал в бане, и он не оставил тебе ничего?» — «О повелитель правоверных, — сказал Абу-Мухаммед, — выслушай мой рассказ...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста первая ночь Когда же настала триста первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Мухаммед-лентяй сказал халифу: «О повелитель правоверных, выслушай мой рассказ — поистине, он удивителен и содержание его диковинно, и, будь он написан иглами в уголках глаза, он послужил бы назиданием для поучающихся». — «Расскажи мне, что у тебя есть, и поведай мне об этом, — о Абу-Мухаммед», — сказал ар-Рашид. И АбуМухаммед молвил: «Знай, о повелитель правоверных, — да увековечит Аллах твое величие и мощь! — что рассказы людей о том, что я зовусь лентяем и что мой отец не оставил мне денег — правда, ибо мой отец был именно тем, что ты сказал — он был кровопускателем в бане. А я в детстве был самым ленивым из тех, кто находится на лице земли, и моя леность дошла до того, что, когда в дни жары я лежал и надо мной поднималось солнце, мне было лень встать и перейти в тень. И я провел таким образом пятнадцать лет, а потом мой отец преставился к милости Аллаха великого и не оставил мне ничего, и моя мать прислуживала людям и кормила и поила меня, а я лежал на боку. И случилось, что в какой-то день мать вошла ко мне с пятью серебряными дирхемами и сказала: «О дитя мое, до меня дошло, что шейх Абу-ль-Муэаффар решил поехать в Китай. А этот шейх любил бедных и был из людей добра, и моя мать сказала мне: «О дитя мое, возьми эти пять дирхемов, пойдем к нему и попросим его, чтобы он купил тебе что-нибудь в землях китайских — может быть, тебе достанется от этого прибыль по милости Аллаха великого. Но я поленился с ней идти, и она поклялась Аллахом, что, если я не встану, она не будет меня кормить и поить, и не войдет ко мне, и оставит меня умирать от голода и жажды, и, услышав ее слова, о повелитель правоверных, я понял, что она так и сделает, зная, как я ленив. «Посади меня!» — сказал я ей, и она меня посадила (а глаза мои плакали). И тогда я сказал ей: «Принеси мне туфли!» И когда она их принесла, я сказал: «Надень их мне на ноги!» и она их надела, и я сказал: «Поддержи меня, и подними с земли!» И она это сделала, и я сказал ей: «Подпирай меня, чтобы я мог идти!» И она стала меня поддерживать, и я до тех пор шел, путаясь в полах платья, пока мы не достигли берега моря. И мы приветствовали шейха, и я спросил его: «О дядюшка, ты Абу-ль-Музаффар?» И он отвечал: «К твоим услугам!» А я сказал: «Возьми эти дирхемы и купи мне на них что-нибудь в землях китайских — может быть, Аллах пошлет мне на них прибыль». — «Знаете ли вы этого юношу?» — опросил своих людей Абу-ль-Музаффар, и они отвечали: «Да, его зовут Абу-Мухаммед-лентяй, и мы никогда не видали, чтобы он выходил из дому, кроме как сейчас». И шейх Абу-ль-Муэаффар молвил: «О дитя мое, давай деньги, с благословения Аллаха великого». И он взял у меня деньги и сказал: «Во имя Аллаха!» А я вернулся с матерью домой. И шейх Абу-ль-Музаффар отправился в путешествие с толпою купцов, и они ехали до тех пор, пока не прибыли в китайские земли. И шейх стал продавать и покупать, и после этого он собрался возвращаться со своими спутниками, кончив свои дела, и они ехали по морю три дня, и тогда шейх сказал своим товарищам: «Остановите корабль!» — «Что случилось?» — спросили его, и он молвил: «Знайте, что я забыл про деньги Абу-Мухаммеда, которые со мною. Вернемся и купим ему на них что-нибудь, что принесет ему пользу!» — «Просим тебя, ради Аллаха великого, не поворачивай назад, мы прошли очень большое расстояние, и нам выпали на долю великие ужасы и большие затруднения», — сказали ему. Но он воскликнул: «Нам вернуться неизбежно!» И тогда ему сказали: «Возьми у нас в несколько раз больше, чем прибыль с пяти дирхемов, но не возвращайся обратно». И Абу-ль Музаффар послушался, и ему собрали большие деньги. И они поехали дальше и приблизились к острову, где было много людей, и пристали к нему, и купцы сошли на берег, чтобы купить у них товары — металлы, драгоценные камни, жемчуга и другое. И Абуль-Музаффар увидел там сидящего человека, и перед ним много обезьян, среди которых была одна с выщипанной шерстью. И другие обезьяны, всякий раз как их хозяин отворачивался, хватали ощипанную обезьяну и били ее и бросали хозяину, и тот бил их и связывал и мучил, и все обезьяны сердились на ту обезьяну и били ее. И когда шейх Абу-ль-Муэаффар увидал эту обезьяну, он пожалел ее и опечалился. «Продашь ли ты мне эту обезьяну?» — спросил он хозяина, и тот отвечал: «Покупай!» И тогда Абу-ль-Музаффар сказал: «У меня есть пять дирхемов, которые принадлежат одному ребенку-сироте. Продашь ли ты мне за эту цену обезьяну?» — «Я продам ее тебе, да благословит тебя Аллах!» — ответил владелец обезьян. И Абу-ль-Муэаффар получил от него обезьяну и отдал ему деньги. И рабы шейха взяли обезьяну и привязали ее на корабле, а затем они распустили паруса и поехали на другой остров. И они пристали к нему, пришли водолазы, которые ныряют за драгоценностями, жемчугом и камнями и прочим, и купцы дали им деньги, и они стали нырять. И обезьяна увидела, что они так делают и, развязав на себе веревки, прыгнула с корабля и нырнула вместе с ними. «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» — воскликнул Абу-ль-Муэаффар. — Пропала у нас обезьяна до счастью этого бедняка, для которого мы ее купили». И они отчаялись увидеть обезьяну, но потом все ныряльщики вынырнули, и вдруг обезьяна вынырнула с ними, и у нее в лапах были драгоценные камни. И она бросила их перед Абу-ль-Музаффаром, и тот удивился этому и воскликнул: «Поистине, в этой обезьяне великая тайна!» И затем они распустили паруса и ехали до тех пор, пока не достигли острова, который называется остров Зинджей339, — а это племя черных, которые едят мясо сыновей Адама, — и когда черные увидели их, они подплыли к ним в челноках, и пришли к ним и взяли всех, кто был на корабле, и связали и привели к царю. И тот велел зарезать множество купцов и их зарезали и съели их мясо, а остальные купцы проводили ночь в заточенье, и были они в великой тоске. И когда настало время ночи, обезьяна подошла к Абу-ль-Музаффару и развязала на нем узлы, и, увидев, что Абу-ль-Музаффар развязан, купцы воскликнули: «Может быть, с помощью Аллаха, наше освобождение будет делом твоих рук, о Абу-ль-Музаффар!» — «Знайте, — сказал Абу-ль-Музаффар, — что меня освободил, по воле Аллаха великого, не кто иной, как эта обезьяна...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста вторая ночь Когда же настала триста вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о ночь счастливый царь, что Абу-ль-Музаффар сказал: «Меня освободил, по воле Аллаха великого, не кто иной, как эта обезьяна, и я выкладываю ей тысячу динаров». — «Мы тоже выложим ей каждый по тысяче динаров, если она нас освободит», — сказали купцы. И обезьяна подошла к ним и стала развязывать одного за одним, пока не развязала всех, и купцы пошли на корабль и взошли на него, и оказалось, что корабль дел и ничего с него не пропало. И они распустили паруса и поехали, и Абу-ль-Муэаффар сказал: «О купцы, исполните то, что вы оказали и обещали обезьяне». И купцы ответили: «Слушаем и повинуемся!» И каждый из них дал обезьяне тысячу динаров, и Абуль-Музаффар вынул из своих денег тысячу динаров, так что у обезьяны набралось денег великое множество. И потом они отправились и прибыли в город Басру, и их встретили друзья, когда они сходили с корабля. И Абу-льМузаффар спросил: «Где Абу-Мухаммед-лентяй?» Весть об этом дошла до моей матери, и, когда я лежал, моя мать вдруг пришла ко мне и сказала: «О дитя мое, шейх Абу-ль-Музаффар приехал и прибыл в город. Вставай же, отправляйся к нему, поздоровайся и спроси, что он для тебя привез, — может быть, Аллах великий что-нибудь послал тебе». — «Подними меня с земли и подпирай меня, чтобы я мог выйти и пойти на берег», — сказал я. И потом я пошел, путаясь в полах платья, и пришел к шейху Абу-ль-Музаффару, и, увидав меня, он сказал: «Добро пожаловать тому, чьи дирхемы были причиной моего освобождения и освобождения этих купцов по воле Аллаха великого! Возьми эту обезьяну, — я купил ее для тебя — и иди с нею домой, а я приду к тебе», — сказал он потом. И я повел обезьяну перед собой и пошел, говоря про себя: «Клянусь Аллахом, вот поистине великий товар». И я пришел домой и сказал матери: «Каждый раз, как я ложусь, ты приказываешь мне встать, чтобы торговать; осмотри же этот товар!» Потом я сел, и, когда я сидел, ко мне пришли рабы Абу-ль-Музаффара и спросили: «Ты Абу-Мухаммед-лентяй?» — «Да», — ответил я им. И вдруг пришел Абу-льМузаффар следом за ними, и я поднялся и поцеловал ему руки, а он сказал мне: «Пойдем со мною в мой дом», — «Слушаю и повинуюсь!» — ответил я. И я шел с ним, пока не вошел в его дом. И тогда он велел своим рабам принести деньги, и они принесли их, а Абу-ль-Музаффар сказал: «О дитя мое, Аллах послал тебе эти деньги из прибыли с тех пяти дирхемов». И затем рабы понесли на головах сундуки с деньгами Абу-ль-Музаффара, и он дал мне ключи от этих сундуков и сказал: «Иди перед рабами к твоему дому — все эти деньги твои». И я пошел к моей матери, и она обрадовалась и сказала: «О дитя мое, Аллах великий послал тебе эти большие деньги; брось же так лениться, пойди на рынок и торгуй». И я бросил лениться и открыл лавку на рынке, и обезьяна стала сидеть со мной рядом на скамеечке. И когда я ел, она ела со мной, и когда я пил, она пила со мной, и каждый день, с утра, она исчезала до времени полудня, а потом приходила с мешком, в котором была тысяча динаров, и клала его со мной рядом и садилась. И она поступала так некоторое Бремя, пока у меня не собралось много денег, и я купил, о повелитель правоверных, имения и поля, и посадил сады, и купил невольников, рабов и невольниц. И случилось в какой-то день, что я сидел и обезьяна сидела со мной на скамеечке, и вдруг она стала поворачиваться направо и налево. И я сказал про себя: «Что с этой обезьяной!» И Аллах наделил обезьяну красноречивым языком, и она сказала: «О Абу-Мухаммед!» И, услышав ее слова, я сильно испугался, а обезьяна промолвила: «Не пугайся, я расскажу тебе про себя. Я марид340 из джиннов, и я пришла к тебе, так как ты в бедственном положении, и ты не знаешь, сколько у тебя денег. Но у меня случилась до тебя нужда, и в ней для тебя благо». — «Что это?» — спросил я. И обезьяна сказала: «Я хочу женить тебя на женщине, подобной лупе». — «А как это?» — спросил я. И обезьяна сказала: «Завтра надень твое роскошное платье, садись на мула с золотым седлом и отправляйся на рынок торговцев кормом. Спроси лавку шерифа341, и садись с ним рядом, и скажи ему: «Я пришел к тебе, чтобы посвататься, и хочу взять твою дочку». И если он тебе скажет: «У тебя нет ни денег, ни положения, ни происхождения», — дай ему тысячу динаров; если же он тебе скажет: «Прибавь!» — прибавь ему и соблазняй его деньгами». И Абу-Мухаммед сказал: «Слушаю я повинуюсь, завтра я это сделаю, если захочет Аллах великий!» И, поднявшись утром, — говорил Абу-Мухаммед, — я надел свое самое роскошное платье и сел на мула с золотым седлом и отправился на рынок торговцев кормом. Я спросил лавку шерифа и нашел его сидящим в своей лавке, и тогда я спешился и приветствовал его и сел подле пего...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста третья ночь Когда же настала триста третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Мухаммед-лентяй говорил: «И я спешился и приветствовал его и сел подле него, а со мной было десять человек рабов и невольников». — «Может быть, у тебя есть до нас нужда, которую мы будем иметь счастье исполнить?» — спросил меня шериф. И я сказал ему: «Да, у меня есть до тебя нужда». — «Какая же у тебя нужда?» — спросил шериф, и я ответил: «Я пришел к тебе свататься и хочу взять твою дочку». — «У тебя нет ни денег, ни положения, ни происхождения», — сказал шериф. И Тогда я вынул мешок, где была тысяча динаров червонным золотом, и молвил: «Вот мое положение и происхождение. Сказал ведь пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Прекрасно положение, созданное богатством». А как хороши слова сказавшего: «Кто имеет два только дирхема, у того уста Научились речь вести всякую. Лишь скажет, Уж идут к нему все друзья его, его слушая, И я видывал, как меж нас он гордо ходит. Но не будь тех денег, которыми так гордится он, Ты увидел бы, что меж нас ему всех хуже. Ведь богатому, если скажет он и неправильно, Говорят: «Ты прав и неверно не сказал бы» Бедняку, когда слово вымолвит и правдивое, Говорят: «Ты лжешь!» — и словам его не верят. И поистине, ведь в любой стране могут дирхемы Облекать людей и величьем и красою, И они — язык для того, кто хочет красно сказать, И оружье тем, кто сражаться захотел бы». И когда шериф услышал от меня эти слова и понял Эти нанизанные стихи, он склонил на некоторое время голову к земле, а затем поднял голову и сказал: «Если это неизбежно, то я хочу от тебя еще три тысячи динаров». И я отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И затем я послал кого-то из невольников в мое жилище, и он принес мне деньги, которые потребовал шериф, и, увидав, что эти деньги прибыли к нему, шериф вышел из лавки и сказал своим слугам: «Заприте лавку!» А потом он позвал своих друзей с рынка к себе в дом и написал мою запись с его дочерью и сказал: «Через десять дней я тебя к ней введу». И я пошел в свое жилище радостный и, уединившись с обезьяной, рассказал ей о том, что со мной произошло, и она сказала: «Прекрасно то, что ты сделал!» А когда приблизился срок, назначенный шерифом, обезьяна сказала мне: «У меня есть до тебя нужда, и если ты мне ее исполнишь, ты получишь то, что хочешь». — «А что у тебя за нужда?» — спросил я. И обезьяна сказала: «В возвышенной части той комнаты, где будет твоя свадьба с дочерью шерифа, есть чулан и на двери его — медное кольцо, под кольцом — ключи. Возьми их и открой дверь — найдешь железный сундук, на углах которого четыре флага — талисманы, — и между ними таз, полный денег, а рядом с ним — одиннадцать змей, и в тазу связанный белый петух с раздвоенным гребнем, и там же лежит нож рядом с сундуком. Возьми нож, зарежь им петуха, порви флаги и переверни сундук, а после этого выйди к невесте и уничтожь ее девственность. Вот что мне нужно от тебя». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал я. А затем я пошел к дому шерифа и, войдя в ту комнату, увидал чулан, который описала мне обезьяна. А оставшись наедине с невестой, я подивился ее красоте и прелести, стройности и соразмерности, так как языки не могут описать ее красоту и прелесть, и порадовался на нее сильной радостью; когда же настала полночь и невеста заснула, я поднялся и, взяв ключи, отпер чулан, взял нож, зарезал петуха, сбросил флаги и опрокинул сундук. И женщина проснулась и, увидав, что чулан отперт и петух зарезан, воскликнула: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Марид взял меня!» И не закончила она еще своих слов, как марид стал кружить вокруг дома и похитил невесту. И тогда начался великий шум, и вдруг пришел шериф, ударяя себя по лицу, и сказал: «О Абу-Мухаммед, что это за дело ты сделал с нами? Таково ли воздаяние нам от тебя? Я поставил этот талисман здесь в чулане, так как боялся для моей дочери зла от того проклятого — он стремился похитить ее уже много лет и не мог этого сделать. Теперь для тебя не осталось места с нами, иди своей дорогой». И я вышел из дома шерифа и пришел к себе домой и стал искать обезьяну, но не нашел ее и не увидел и следа ее. И понял я тогда, что она и есть тот марид, который взял мою жену и схитрил со мной, так что я сделал это дело с талисманом и петухом, которые мешали ему взять девушку. И я раскаялся, и порвал свои одежды, и стал бить себя по лицу, и никакая земля не была для меня просторна. И я в тот же час вышел и направился в пустыню, и шел до тех пор, пока надо мной не опустился вечер, и не знал я, куда пойти. И когда мои мысли были заняты, приблизились ко мне две змеи — одна красная, другая белая, которые дрались между собой. И я взял с земли камень и ударил им красную змею и убил ее, а она совершила насилие над белой. И потом белая змея скрылась на минуту и вернулась с десятью белыми змеями, и они подошли к змее, которая издохла, разорвали ее на куски, так что осталась только голова, и ушли своей дорогой. И я прилег, изнемогая от усталости, и, когда я лежал и думал, вдруг раздался голос, звук которого я слышал, но не видел его обладателя, и голос этот произнес такие два стиха: «Пускай же судьба бежит, узду натянув свою, А ты пребывай всегда с душою свободной. Меж тем как смежишь глаза и снова откроешь их, Изменит Аллах одни дела на другие». И когда я услышал это, меня охватило, о повелитель правоверных, нечто великое — раздумье, больше которого не бывает. И вдруг я услышал позади себя голос» который говорил такие два стиха: «О мусульманин, внемлющий Корану, Возрадуйся — пришла к тебе пощада. Не бойся наваждений ты шайтана, Ведь мы народ, чья вера-правоверье». И я сказал: «Заклинаю тебя тем, кому ты поклоняешься, дай мне узнать, кто ты!» И говоривший принял образ человека и сказал мне: «Не бойся, твое доброе дело дошло до нас, — а мы племя правоверных джиннов. Если у тебя есть нужда, расскажи нам о ней, и мы будем счастливы ее исполнить». И я отвечал: «У меня есть великая нужда, так как меня постигло большое несчастье, и кто тот, кому на долю выпало несчастье, подобное моему?» — «Может быть, ты Абу-Мухаммед-лентяй?» — спросил меня этот человек, и я ответил: «Да!» И человек сказал: «О Абу-Мухаммед, я брат белой змеи, врага которой ты убил. Нас четверо братьев по отцу и по матери, и мы все благодарны тебе За твою милость. Знай, что тот, кто был в облике обезьяны и учинил с тобою хитрость, — марид из маридов-джиннов, и, если бы он не ухитрился на такую уловку, ему бы никогда не удалось захватить девушку — он долгое время ее любит и хочет ее взять, во ему препятствовал этот талисман. Если бы талисман остался цел, марид не мог бы добраться до девушки. Но не печалься об этом деле, — мы приведем тебя к ней и убьем марида — твое благодеяние за нами не пропадет». И потом он издал великий вопль...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста четвертая ночь Когда же настала триста четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ифрит сказал: «Твое благодеяние не пропадет. И потом он издал великий вопль ужасающим голосом, и вдруг к нему подошла толпа, и он спросил про обезьяну, и один из подошедших оказал: «Я знаю ее местопребывание». — «А где же ее местопребывание?» — спросил ифрит, и спрошенный ответил: «В медном городе, над которым не восходит солнце». — «О Абу-Мухаммед, — сказал тогда ифрит, — возьми раба из наших рабов, и он донесет тебя на своей спине и научит тебя, как захватить женщину. И знай, что это марид из маридов, и, когда он понесет тебя, не поминай имени Аллаха, пока он тебя несет, не то он убежит от тебя и ты упадешь и погибнешь». И я отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И взял раба из их рабов, и тот нагнулся и сказал мне: «Садись верхом!» И я сел, а марид полетел со мной по воздуху, так что мир скрылся от нас, и я увидел звезды, подобные твердо стоящим горам, и услышал славословие ангелов на небе. А марид все это время разговаривал со мной и развлекал меня, отвлекая от поминания имени Аллаха великого. И когда я так летел, вдруг направился ко мне человек в зеленой одежде с кудрявыми волосами и светящимся лицом, и в руках у него был дротик, от которого летели искры. И этот человек быстро подлетел ко мне и замахнулся на меня угрожающим образом и сказал: «О Абу-Мухаммед, скажи: «Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммед — посол Аллаха!» — а не то я ударю тебя этим дротиком». А у меня разрывалась душа от того, что я молчал и не поминал Аллаха великого, и я сказал: «Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммед — посол Аллаха!» И тогда этот человек ударил марида дротиком, и марид растаял и превратился в пепел, а я упал с его спины и полетел на землю и свалился в ревущее море, где бьются волны. И вдруг появилось судно, на котором было пять моряков. И, увидев меня, они ко мне подъехали и подняли на корабль и стали говорить со мною словами, которых я не понимал. Я сделал им знак, что не понимаю их речи. И они ехали до конца дня, а потом бросили сеть, поймали рыбу, изжарили ее и накормили меня. И плыли они до тех пор, пока не привезли меня в свой город. И меня привели к их царю и поставили перед ним, и я поцеловал перед царем землю, и он наградил меня. А этот царь знал по-арабски, и он сказал мне: «Я сделаю тебя своим телохранителем». А я спросил его: «Как название этого города?» — «Он называется Хинад, — ответил царь, — и находится он в землях китайских». Потом царь поручил меня везирю этого города и велел ему пройтись со мной по городу, — а жители этого города были в первые времена язычниками, и превратил их Аллах великий в камень, — и я прошелся по городу и нигде не видел больше, чем там, деревьев и плодов. И я оставался в этом городе в течение месяца, а затем я пришел к реке и сел на берегу ее. И когда я сидел, вдруг подъехал всадник и спросил: «Ты Абу-Мухаммед-лентяй?» — «Да», — ответил я, и всадник сказал мне: «Не бойся, твоя милость достигла нас». — «Кто ты?» — спросил я всадника. И оп молвил: «Я брат убитой змеи. Ты близок к месту, где та женщина, к которой хочешь проникнуть». И затем он снял с себя одежду и надел ее на меня и сказал: «Не бойся — раб, который погиб под тобой, один из наших рабов». И потом этот всадник посадил меня сзади себя и приехал со мной в пустынное место и сказал мне: «Сойди с коня и иди между этих двух гор, пока не увидишь медный город. Остановись вдали от него и не входи, пока я к тебе не вернусь и не скажу тебе, что делать». — «Слушаю и повинуюсь!» — отвечал я и сошел с коня и шел, пока не достиг одного города, и я увидел, что стены его из меди. И я стал ходить вокруг города, надеясь, что найду ворота, но ворот я так и не нашел. А когда я ходил вокруг города, вдруг брат змеи подъехал ко мне и подал меч с талисманом, чтобы никто не увидел меня. И затем он уехал своей дорогой, и его не было лишь короткое время. И вдруг поднялись крики, и я увидал много людей, у которых глаза были на груди. И они спросили меня: «Кто ты и как попал сюда?» И когда я рассказал им о происшедшем, они сказали: «Женщина, о которой ты говоришь, находится вместе с маридом в этом городе. Мы не знаем, что он с нею сделал, а мы — братья той змеи. Пойди к этому ручью, — сказали мне потом, — и посмотри, откуда вытекает вода, и следуй за нею, — ручей приведет тебя в город». И я сделал так, и пошел, следуя за водой, и ручей привел меня в погреб под землею, и затем вышел оттуда, и увидел себя посреди города, и нашел там ту женщину, сидящей на золотом ложе, и перед нею была занавеска из парчи. А за занавеской находился сад с деревьями из золота, и плоды на них были из дорогих камней — яхонта, топаза, жемчуга и коралла. И когда эта женщина увидела меня, она меня узнала и первая поздоровалась со мной и спросила: «О господин, кто привел тебя сюда?» И я рассказал ей о случившемся, и она сказала: «Знай, что этот проклятый, от великой любви ко мне, рассказал мне, что ему вредно и что полезно, и осведомил меня, что в этом городе есть талисман, которым он, если захочет погубить всех, кто в городе, то погубит. И что бы он ни приказал ифритам, они исполнят его приказание. А этот талисман — на столбе». — «А где столб?» — спросил я девушку. И она ответила: «В такомто месте». И я опросил ее; «А что это будет за талисман?» И девушка отвечала: «Это изображение орла, и на нем надпись, которой я не понимаю. Поставь талисман перед собой и возьми жаровню с огнем и брось туда немного мускуса — поднимется дым, привлекающий ифритов, и после этого они все до одного встанут перед тобой. Поднимись же и сделай так, с благословения Аллаха великого». И я ответил ей: «Слушаю и повинуюсь!» И встал, и пошел к тому столбу, и сделал все, что она мне приказала, и ифриты пришли и появились передо мной и сказали: «К твоим услугам, о господин: все, что ты нам прикажешь, мы сделаем!» — «Закуйте марида, который унес эту женщину из ее жилища», — сказал я им, и они отвечали: «Слушаем и повинуемся!» И отправились к тому мариду, и заковали его, и крепко связали, а затем вернулись ко мне и сказали: «Мы сделали то, что ты нам приказал». И я велел им вернуться назад. Затем я возвратился к женщине и рассказал ей о том, что произошло, и спросил ее: «О жена моя, пойдешь ли ты со мною?» — «Да», — отвечала она, и тогда я поднялся с нею из погреба, в который я пошел, и мы пошли и дошли до людей, которые указали мне, где она...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятая ночь Когда же настала триста пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Мухаммед говорил: «И мы пошли и дошли до людей, которые указали мне, где женщина, и я сказал им: «Укажите мне дорогу, которая приведет меня в мои земли». И они указали мне дорогу и пошли со мной до берега моря и посадили на корабль. И ветер был для нас хорош. И на этом корабле плыли мы, пока не достигли города Басры. И когда женщина вошла в дом своего отца и родные увидели ее, они сильно обрадовались ей. И тогда я окурил орла мускусом, и вдруг ифриты пришли ко мне отовсюду и сказали: «Мы к твоим услугам, что хочешь, то тебе и будет». И я велел им перенести все, какие есть в медном городе, богатства, металлы и драгоценные камни в мой дом в Басре. И они это сделали, а потом я приказал им привести мне ту обезьяну, и ее привели, униженную и презираемую. И я спросил обезьяну: «О проклятая, почему ты меня предала?» А затем я велел посадить ее в медный кувшин, и ее посадили в узкий кувшин из меди и закупорили его свинцом. А я с моей женой зажил в наслаждении и радости, и у меня теперь, о повелитель правоверных, такие сокровища, диковинные камни и обильные богатства, что их не охватить счетом и не ограничить пределом. И если ты потребуешь сколько-нибудь денег или чего другого, я прикажу джиннам тотчас же привести тебе, и все это — по милости Аллаха великого». И повелитель правоверных пришел от этого в крайнее удивление, а затем он пожаловал Абу-Мухаммеду дары халифата взамен его подарка я оказал ему милости, подходящие для него. РАССКАЗ О ВЕЛИКОДУШИИ ЯХЬИ ИБН ХАДИДА342 Рассказывают также, что Харун ар-Рашид призвал одного из своих телохранителей, которого звали Салих (а было это до тех времен, когда ар-Рашид изменился к Бармакидам). И когда тот явился, сказал ему: «О Салих, иди к Мансуру и скажи ему: «У тебя тысяча тысяч дирхемов наших денег, и мое решение требует, чтобы ты доставил их нам сейчас же». И я приказываю тебе, Салих, если у тебя не будет этих денег до предзакатной молитвы, отдели ему голову от тела и принеси мне». И Салих отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» А затем он отправился к Мансуру и сказал ему о том, что упомянул повелитель правоверных. «Я погиб, клянусь Аллахом! — сказал тогда Мансур.» — Ведь стоимость всех моих вещей и того, чем владеет моя рука, если продать это за самую дорогую цену, не превзойдет ста тысяч. Откуда же я могу взять, о Салих, остальные девятьсот тысяч дирхемов?» — «Придумай для себя хитрость, которая тебя быстро освободит, а иначе ты погиб — я не могу тебе дать отсрочки ни на мгновение после того срока, который назначил халиф, и я не властен пренебречь чем-нибудь из того, что мне приказал повелитель правоверных, — сказал Салих. — Торопись же с хитростью, которая тебя освободит, прежде чем истечет время». — «О Салих, — сказал Мансур, — прошу тебя, сведи меня, по твоей милости, в мой дом проститься с детьми и семьей и дать наставление близким». И я пошел с ним в его дом, — говорил Салих, — и он стал прощаться с семьей, и поднялись вопли в его жилище, и раздались плач и крик и призывы о помощи к Аллаху великому. И я сказал Мансуру: «Мае пришло на ум, что Аллах пошлет тебе помощь через руки Бармакидов. Пойдем со мной в дом Яхьи ибн Халяда». И мы пошли к Яхье ибн Халиду, и Мансур рассказал ему о своем положении, и Халид огорчился из-за этого и склонил на некоторое время голову к земле, а потом он поднял голову и, призвав своего казначея, спросил его: «Сколько дирхемов у нас в казне?» — «Около пяти тысяч дирхемов», — ответил казначей, и Яхья велел принести их, а потом он отправил к своему сыну аль-Фадлу посланного с письмом такого содержания: «Мне предлагают купить прекрасные поместья, которые никогда не придут в запустение; пришли нам сколько-нибудь дирхемов». И аль-Фадл прислал ему тысячу тысяч дирхемов, и затем Яхья послал другого человека к своему сыну Джафару с письмом такого содержания: «У нас случилось важное дело, и нам нужно для него сколько-нибудь дирхемов». И Джафар тотчас же послал ему тысячу тысяч дирхемов. И Яхья до тех пор посылал людей к Бармакидам, пока не собрал от них для Мансура большие деньги, а Салих и Мансур не знали об этом. И Мансур сказал Яхье: «О владыка, я схватился за твой подол и знаю, что получу эти деньги только от тебя, как обычно для твоего великодушия. Заплати же за меня остаток моего долга и сделай меня твоим вольноотпущенником». И Яхья потупился и заплакал и сказал: «Эй, мальчик, повелитель правоверных подарил когда-то нашей невольнице Дананир жемчужину большой ценности. Пойди к ней и скажи, чтобы она нам прислала эту жемчужину». И слуга пошел к невольнице и принес жемчужину Яхье, и тот сказал: «О Салих, я купил эту жемчужину для повелителя правоверных у купцов за двести тысяч динаров, а повелитель правоверных подарил ее нашей невольнице Дананир, лютнистке, и когда он увидит с тобой эту жемчужину, он узнает ее и окажет тебе уважение и сохранит от пролития твою кровь ради нас и из уважения к нам. И теперь твои деньги собраны полностью, о Мансур». И я понес жемчужину и деньги к ар-Рашиду, — говорил Салих, — и Мансур был со мною. И когда мы были в пути, я вдруг услышал, как он говорит такой стих поэта: «Не по любви спешат к ним мои ноги, Но убоялся я стрелы удара». И я удивился его злому нраву, низости и испорченности и скверному его происхождению и рождению, и возразил ему и сказал: «Нет на лице земли лучших, чем Бармакиды, и нет никого сквернее и злее тебя! Они купили тебя у смерти и выручили тебя от гибели и сделали тебе милость, спасши тебя, а ты не благодаришь их и не хвалишь, и не поступаешь, как поступают свободные, но отвечаешь на их благодеяние такими словами!» И потом я пошел к ар-Рашиду и рассказал ему эту историю и осведомил его обо всем, что случилось...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестая ночь Когда же настала триста шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Салих говорил: «И я рассказал эту историю повелителю правоверных и осведомил его обо всем, что случилось. И ар-Рашид удивился великодушию Яхьи и его щедрости и благородству и гнусности Мансура и его низости, и велел вернуть жемчужину Яхье ибн Халиду, и сказал: «Все, что мы подарили, не годится нам брать назад». И Салих вернулся к Яхье ибн Халиду и упомянул ему о Мансуре и его дурном поступке, и Яхья сказал: «О Салих, когда человек беден, грудь его стеснена и мысли его заняты; что бы от него ни исходило, с него нельзя взыскивать, так как это возникает не в сердце». И он принялся искать оправданий Мансуру. И Салих заплакал: «Не бывает, чтобы вращающий небосвод создавал для бытия людей, подобных тебе! О горе! Как может быть погребен под землей тот, чей нрав подобен твоему нраву и чье благородство таково, как твое!» И он произнес такие два стиха: «Спеши совершить добро всегда, коль задумаешь, Ведь подлинно не всегда щедроты доступны нам. Как часто препятствуя душе совершить добро, Коль можно, покуда смерть помехой не явится». РАССКАЗ О ПОДДЕЛАННОМ ПИСЬМЕ Рассказывают также, что между Яхьей ибн Халидом и Абд-Аллахом ибн Маликом аль-Хузаи была тайная вражда, которой они не проявляли. Причиною вражды между ними было то, что повелитель правоверных Харун арРашид любил Абд-Аллаха ибн Малика великой любовью, и Яхья ибн Халид и его сыновья даже говорили, что Абд-Аллах околдовывает повелителя правоверных. И так прошло долгое время, и ненависть была в их сердцах. И случилось, что ар-Рашнд поручил управление Арменией Абд-Аллаху ибн Малику аль-Хузан и отправил его туда. И когда он поселился в столице Армении, направился к нему человек из людей Ирака, и обладал этот человек избытком образования и проницательности и понятливости, но только уменьшилось то, что было у него в руках, и кончились у него деньги, и расстроилось его положение. Я од подделал письмо от имени Яхьи ибн Халида к Абд-Аллаху ибн Малику и поехал к нему в Армению, и, придя к дверям Абд-Аллаха, вручил письмо одному из его царедворцев. И царедворец взял письмо и отдал его Абд-Аллаху ибн Малику аль-Хузан, и тот развернул письмо и прочитал его и, пораздумав о нем, донял, что письмо ложное. И он велел привести того человека, и тот, явившись, призвал на него благословение и восхвалил его и людей, бывших в его собрании, и Абд-Аллах ибн Малик спросил его: «Что побудило тебя преодолеть трудности и отдаление и прибыть ко мне с подложным письмом? Но успокой твою душу, — мы не обманем твоего рвения». — «Да продлит Аллах век нашего владыки везиря! — отвечал этот человек. — Если для тебя тягостно мое прибытие, то не приводи доводов, чтобы отказать мне. Земля Аллаха обширна, и наделяющий всегда будет жив. А письмо, которое я тебе доставил от Яхьи ибн Халида, — настоящее, не подложное». — «Я напишу письмо моему поверенному в Багдаде и прикажу ему спросить, что это за письмо, которое ты мне принес, и если оно окажется настоящим и подлинным, а не подложным, я назначу тебя эмиром в какую-нибудь из моих земель или дам тебе двести тысяч дирхемов с конями, породистыми верблюдами и почетной одеждой, если ты хочешь подарка. Если же письмо подложное, я прикажу, чтобы тебе дали две сотни палок и сбрили тебе бороду343». И потом Абд-Аллах велел отвести его в комнату и приносить ему туда все, что ему нужно, пока его дело не будет проверено. А затем он написал своему поверенному в Багдаде письмо такого содержания: «Ко мне прибыл человек с письмом, и он утверждает, что это письмо от Яхьи ибн Халида, а я предполагаю об этом письме дурное. Тебе не следует пренебрегать этим делом: сходи сам и проверь дело с письмом И поспеши дать мне ответ, чтобы мы могли отличить ложь от правды». И когда письмо прибыло к поверенному в Багдад, он сел на коня...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста седьмая ночь Когда же настала триста седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что поверенный Абд-Аллаха ибн Малика аль-Хузаи, когда письмо прибыло к нему в Багдад, тотчас же сел на коня и отправился к Яхье ибн Халиду. И он нашел его сидящим со своими сотрапезниками и приближенными, и приветствовал его, и вручил ему письмо, и Яхья ибн Халид прочитал его и сказал повереному: «Вернись ко мне завтра, и я напишу тебе ответ». И он обратился к своим сотрапезникам после ухода поверенного и спросил: «Как воздать тому, кто унес от меня подложное письмо и пошел с ним к моему врагу?» И каждый из сотрапезников сказал слово, и все они стали называть какой-нибудь способ пытки, но Яхья сказал им: «Вы ошибаетесь, и ваши советы — следствие низости вашего ума и его гнусности. Вы знаете, как близко место Абд-Аллаха к повелителю правоверных, и вам известно, каковы между ним и мною гнев и вражда. Аллах великий послал этого человека посредником для примирения нас и поддержал его в этом. Он послал его, чтобы погас в наших сердцах огонь гнева, который усиливается уже двадцать лет, и наши дела придут в порядок через его посредство. Для меня обязательно отплатить этому человеку подтверждением того, что он предполагает, и исправлением его дел, и я напишу письмо Абд-Аллаху ибн Малику аль-Хузан с пожеланием, чтобы он оказал ему еще больший почет и продолжал бы его возвеличивать и уважать». И когда услышали это сотрапезники, они пожелали Яхье блага и удивились его великодушию и совершенному благородству, а он потребовал бумагу и чернильницу и написал Абд-Аллаху ибн Малику письмо своей рукой, в котором говорилось: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Твое письмо прибыло, — да продлит Аллах твою жизнь! — и я прочел его и обрадовался твоему благополучию и возвеселился тому, что тебе хорошо и что ты вполне счастлив. Ты предположил, что тот благородный человек подделал письмо от меня и не несет от меня никакого обращения, но дело обстоит не так, — письмо писал я, и оно не подложное, и я надеюсь, что по своему благородству и милости и прекрасной природе ты удовлетворишь мечты и надежды этого благородного и достойного человека и будешь соблюдать к нему должное уважение и приведешь к исполнению его намерений. Отметь его своей полною милостью и щедрыми благодеяниями, и что ты ни сделаешь, все направится ко мне, и я буду за это тебе благодарен». И затем он написал адрес и запечатал письмо и вручил поверенному, а поверенный послал его Абд-Аллаху, и когда тот прочел его, он обрадовался тому, что в нем заключалось, и призвал того человека и сказал ему: «Которая из двух наград, обещанных мною для тебя, приятнее — я доставлю ее тебе». — «Подарок мне приятнее всего», — отвечал человек. И Абд-Аллах велел дать ему двести тысяч дирхемов и десять арабских коней, — пять с шелковыми попонами и пять с праздничными разукрашенными седлами, — и двадцать узлов с платьями, и десять невольников, верхом на конях, и подходящие к этому ценные камни. А потом Абд-Аллах пожаловал его и оказал ему милость и отправил его в Багдад в великолепном облачении, и, прибыв в Багдад, этот человек направился к воротам дома Яхьи ибн Халанда, прежде чем пойти к своей семье, и попросил разрешения войти к нему. И привратник вошел к Яхье и сказал ему: «О владыка наш, у наших ворот человек почтенного вида и красивой наружности, в прекрасном положении и со многими слугами, и он хочет войти к тебе». И Яхья разрешил ему войти, и тот человек, войдя, поцеловал землю меж его руками, и Яхья спросил его: «Кто ты?» И человек сказал: «О господин, я тот, кто был мертв от притеснений времени, и ты оживил меня в могиле превратностей и послал меня в рай исканий. Я тот, кто подделал письмо и доставил его Абд-Аллаху ибн Малику альХузаи». — «Что же он с тобою сделал и что он дал тебе?» — опросил Яхья. И человек ответил: «Он дал мне из твоих рук, по прекрасной твоей природе и по твоей всеохватывающей доброте, всеобъемлющему великодушию, высокому помышлению и обширной милости, столько, что обогатил меня и наделил и одарил. И я привез все его дары и подарки, и все они у твоих ворот, и повеление принадлежит тебе, и приговор в твоих руках». — «Твой поступок со мною прекраснее, чем мой поступок с тобой, — ответил Яхья. — Ты оказал мне большую милость и великое благодеяние, так как ты вражду, бывшую между мною и этим почтенным человеком, превратил в дружбу и любовь. Я подарю тебе столько же денег, сколько подарил тебе Абд-Аллах ибн Малик». И затем он приказал дать ему столько же денег, коней и узлов с платьем, сколько дал Абд-Аллах, и вернулось к этому человеку его прежнее благосостояние, по величию души этих двух благородных. РАССКАЗ ОБ УЧЕНОМ И ХАЛИФЕ АЛЬ-МАМУНЕ Передают также, что не было среди халифов из потомков аль-Аббаса халифа более сведущего во всех науках, чем аль-Мамун344. И было у него каждую неделю два дня, когда он устраивал диспуты ученых, и садились в его присутствии состязающиеся, из числа законоведов и богословов, по разрядам и чинам. И однажды, когда он сидел с ними, вдруг вошел в собрание чужой человек в белых изношенных одеждах и поместился среди последних людей, усевшись сзади законоведов, на незаметное место. И начались прения и приступили к затруднительным вопросам, — а обычай у них был таков, что вопрос задавали присутствующим на собрании по очереди, одному за другим, и всякий, у кого находилось тонкое словцо или диковинная шутка, говорил ее. И вопрос ходил по кругу, пока не дошел до того чужого человека, и он заговорил и дал ответ лучший, чем ответы всех законоведов. И халиф одобрил его слова...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восьмая ночь Когда же настала триста восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф аль-Мамун одобрил слова этого человека и приказал поднять его с того места на более высокое. И когда дошел до него второй вопрос, он ответил ответом лучшим, нежели первый ответ, и аль-Мамун приказал поднять его на еще более высокое место; когда же пошел по кругу третий вопрос, этот человек дал ответ лучший и более правильный, нежели два первых ответа, и аль-Мамун приказал ему сесть к себе близко. А когда диспут кончился, принесли воду и вымыли руки, и подали кушанье, и поели, а затем законоведы поднялись и вышли. И аль-Мамун не позволил тому человеку выйти вместе с ними, и приблизил его к себе, и обласкал его, и обещал ему милость и благоволение. А затем приготовили покои пития, и явились прекрасные сотрапезники, и пошло по дугу вино. И когда дошла очередь до того человека, оп вскочил на ноги и сказал: «Если позволит мне повелитель правоверных, я скажу одно слово». — «Говори что хочешь», — молвил аль-Мамун. И человек сказал: «Высокое мнение знает, — да увеличит Аллах его высоту! — что раб был сегодня в этом почтенном собрании, среди неведомых людей и низких собеседников, и что повелитель правоверных его призвал и приблизил из-за малой доли ума, который он проявил, и сделал его возвышающимся над степенью других, и привел его к пределу, до которого не возносились его помыслы. А теперь он хочет разлучить его с той малой толикой ума, которая возвеличила его после униженности и дала ему изобилие после скудности. Но не будет того, и невозможно, чтобы позавидовал ему повелитель правоверных из-за той доли ума, проницательности и достоинства, которой он обладает, ибо, когда раб выпьет вина, удаляется от него разум, и приближается к нему неразумие, и похищается у него пристойность, и возвращается он на ту же презренную ступень, на какой был, и становится в глазах людей презренным, неведомым; и я надеюсь, что высокое мнение не похитит у раба этой жемчужины по своей милости, великодушию и величию и по прекрасной своей природе». И когда халиф аль-Мамун услышал от этого человека такие слова, он восхвалил его и поблагодарил, и усадил его на место, и почувствовал к нему уважение. Он приказал дать ему сто тысяч дирхемов и посадил его на коня и даровал ему роскошные одежды, и в каждом собрании он возвышал его и приближал к себе больше всех законоведов, пока он де стал выше их всех по степени и знатнее членом, а Аллах знает лучше. РАССКАЗ ОБ АЛИ-ШАРЕ И ЗУМУРРУД Рассказывают, что был в древние времена и минувшие века купец из купцов в землях хорасанских, которого звали Маджд-ад-дин. И имел он много денег, и рабов, и невольников, и слуг, но только достиг он шестидесяти лет жизни, и не досталось ему ребенка. А после этого послал ему Аллах великий сына, и назвал он его Али. И когда мальчик вырос, стал он подобен луне в ночь полноты. Когда же он достиг возраста мужей и приобрел все качества совершенных, его отец заболел смертельной болезнью и призвал к себе своего сына и сказал ему; «О дитя мое, приблизилось время моей гибели, и я хочу дать тебе наставление». — «А какое, о батюшка?» — спросил Али. И его отец сказал: «О дитя мое, завещаю тебе, — не общайся ни с кем из людей и сторонись того, кто навлекает вред и беду. Берегись злого собеседника — он подобен кузнецу: если тебя не обожжет его огонь, повредит тебе его дым. А как хороши слова поэта: Уж не от кого теперь любви ожидать тебе, И если обманет рок, не будет уж верен друг, Живи в одиночестве и впредь никому не верь — Я дал тебе искренний совет — и достаточно. И слова другого: Все люди — недуг сокрытый, На них ты не полагайся. У них обманы и козни, Когда ты про них узнаешь. И слова другого: От встреч с людьми мы только получаем Пустую болтовню и пересуды. Встречайся мало ты с людьми — и только, Чтоб стать ученей иль дела поправить. Или слова другого: Когда людей испробует разумный — Я раскусил их, — и их нрав узнает, Увидит, что обманчива любовь их, А вера их, увидит он, — притворство». «О батюшка, я выслушал и повинуюсь. А еще что мне делать?» — спросил Али. И его отец сказал: «Делай добро, когда можешь, и постоянно твори с людьми благие дела. Пользуйся случаем и расточай милости — не во всякое время удаются стремления, и как хороши слова поэта: Не во всякий, ты помни, миг и минуту Удается свершить дела нам благие. Так спеши же навстречу им, когда можешь, Опасаясь, что вновь придет затрудненье». И юноша сказал: «Я выслушал и повинуюсь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девятая ночь Когда же настала триста девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша сказал своему отцу: «Я выслушал и повинуюсь. А что потом?» И его отец сказал: «О дитя мое, сохраняй повиновенье Аллаху, он сохранит тебя; береги свои деньги и не будь неумеренным, если ты станешь неумеренно их тратить, будешь нуждаться в ничтожнейшем из людей. Знай, что человек стоит столько, сколько имеет его десница, а как хороши слова поэта: Коль деньги мои скудны, не дружен со мной друг, А если побольше их — все люди друзья мне. Как много врагов моих за деньги со мной дрожат, И сколько, как денег нет, друзей мне враждебны!» «А потом что?» — спросил Али. И его отец сказал: «О дитя мое, советуйся с теми, кто старше тебя годами, и не спеши к тому делу, которого хочешь. Жалей того, кто ниже тебя — пожалеет тебя тот, кто выше тебя, — и не обижай никого — не то Аллах даст над тобою власть тому, кто тебя обидит. Как хороши слова поэта: Сочетай с твоей ты другого мысль и советуйся — От двух не скрыто правильное мненье, Муж-зеркало, где лицо его отражается, А в два зеркала может видеть он затылок. И слова другого: Помедли и не спеши к тому, чего хочешь ты, И к людям будь милостив, чтоб милость к себе найти, Над всякой десницею десница всевышнего, И всякий злодей всегда злодеем испытан был. Или слова другого: Не будь притеснителем, когда только можешь ты — Всегда притесняющий на лезвии мести. Коль очи и спят твои, обиженный бодрствует, Кляня тебя, и не спит глаз зорки» Аллаха. И берегись пить вино — в нем начало всякого зла; вине прогоняет ум и бесчестит вьющего, и как хороши слова поэта: Аллахом клянусь, вино не будет пьянить меня, Пока связан с телом дух, и ясность со словом! Стремиться к прохладному вину я не буду впредь, И друга возьму себе и только из трезвых. Вот мое наставление тебе. Держи его у себя перед глазами, и Аллах преемник мой для тебя». И потом он обмер и некоторое время молчал, а очнувшись, попросил прощенья у Аллаха и произнес оба исповедания345, и преставился к милости Аллаха великого. И заплакал о нем его сын и зарыдал, а потом принялся обряжать его, как подобает. И шли в похоронном шествии великие и малые, и чтецы стали читать, вставши вокруг гробницы, и сын не упустил ничего, что должно, и все сделал. И затем об умершем помолились и похоронили его в земле, и написали на могиле такое двустишие: Из праха создан, сделался живим ты, И научился ясности ты в речи. Во прах вернувшись снова, стал ты мертвым, Как будто праха и не покидал ты, И печалился по нем сын его Али-Шар сильной печалью, и принимал соболезнования, согласно обычаю знатных, и продолжал он печалиться по отце, пока не умерла его мать через малое время после отца. И он сделал для своей матери то же, что сделал для отца. И после этого он стал сидеть в лавке, продавая и покупая, и не общался ни с кем из тварей Аллаха великого, поступая по наставлению своего отца, и жид он так в течение года. А через год вошли к нему, с помощью хитрости, дети непотребных женщин и завели с ним дружбу, так что он склонился с ними к разврату и отвернулся от прямого пути. И стал он пить вино кубками, и ходил к красавицам и утром и вечером, и говорил про себя: «Отец собрал для меня эти деньги, и если я не буду их тратить, то кому же я их оставлю? Клянусь Аллахом, я буду делать лишь так, как сказал порт: Если будешь ты проводить весь век, Когда богатства, сбирая их, То когда же тем, что собрать успел И скопил себе, насладишься ты?» И Али-Шар непрестанно сыпал деньгами, в часы ночи и часы дня, пока не извел все свои деньги и не обеднел. И положение его ухудшилось, и ум его замутился, и оп продал лавку и помещение и прочее, а потом после этого он продал носильное платье и ничего не оставил себе, кроме одной смены одежды. И когда минуло опьянение и пришло размышление, он впал в горесть. И однажды он просидел от утра до вечера, не вкушая пищи, и сказал себе: «Я обойду тех, на кого я тратил своп деньги: может быть, кто-нибудь из них меня накормит в сегодняшний день». И он обошел всех друзей, но всякий раз, как он стучался к кому-нибудь в дверь, хозяин оказывался отсутствующим и прятался от Али, так что его стал жечь голод. И он пошел на рынок купцов...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста десятая ночь Когда же настала триста десятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Али-Шара стал жечь голод, и он отправился на рынок купцов и увидел толпу людей, собравшихся тесным кольцом. И он сказал про себя: «Посмотрю-ка, что за причина тому, что эти люди собрались. Клянусь Аллахом, я не двинусь отсюда, пока не погляжу, что в этом круге!» И подошел к кругу и увидел высокую девушку со стройным станом, розовыми щеками и крепкой грудью, превосходившую людей своего времени красотой, прелестью, блеском и совершенством, как сказал о ней один из описывавших ее: Она была создана, как хочет, и вылита По форме красы самой — не меньше и не длинней. Влюбилась в лицо ее затем красота сама, Разлука хулит ее, надменность, предательство. Луна — ее лик, и ветка гибкая — стан ее. И мускус — дыхание, и твари подобной нет. Она будто вылита в воде свежих жемчугов, И в каждой конечности луна ее прелести. А имя этой невольницы было Зумурруд. И когда увидел ее Али-Шар, он удивился ее красоте и прелести и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не уйду, пока не увижу, до какого предела дойдет цена за эту девушку, и не узнаю, кто ее купил». И он встал среди купцов, и те подумали, что он покупает, так как знали, что он богат деньгами, которые получил в наследство от родителей. И посредник встал подле невольницы и сказал: «О купцы, о люди с деньгами, кто откроет ворота цены этой девушки, госпожи лун и блестящей жемчужины, Зумурруд изготовляющей занавески, желанной для ищущего, услады для желающего? Открывайте ворота — нет ни упрека на тех, кто откроет их, ни укора». И один из купцов сказал: «За мной пятьсот динаров». А другой сказал: «И еще десять». И сказал один старик по имени Рашид-ад-дин, — а он был голубоглазый346 безобразный по внешности: «И еще сто». А другой сказал: «И еще десять». И тогда Рашид-ад-дин воскликнул: «За тысячу!» И купцы заперли свои языки и замолчали. И посредник посоветовался с владельцем девушки, и тот сказал: «Клянусь, я продам ее лишь тому, кого она выберет! Посоветуйся с нею». И посредник подошел к девушке и сказал: «О госпожа лун, этот купец хочет тебя купить». И девушка посмотрела на него и увидела, что он такой, как мы упомянули, и сказала посреднику: «Меня не продадут старику, которого дряхлость ввергла в наихудшее состояние. От Аллаха дар того, кто сказал: Просил я лобзания, она же увидела, Что сед я (а я тогда богато, счастливо жил), И молвила, отвратясь поспешно: «О нет, клянусь Я тем, кто из ничего весь род сотворил людской, — Охоты до белизны седин не имею я, И буду ль, пока жива, напихивать хлопком рот?» И когда посредник услышал ее слова, он сказал ей: «Клянусь Аллахом, тебе простительно, и цена за тебя десять тысяч динаров!» И он осведомил хозяина девушки о том, что она не согласна быть проданной этому старику, и хозяин сказал: «Предложи ей кого-нибудь другого». И выступил вперед другой человек и сказал: «Продай мне ее за ту цену, которую давал старец, неугодный ей!» И девушка посмотрела на него и увидела, что у него крашеная борода, и сказала: «Что такое этот порок и бесславье и чернота лика седины!» И она выразила удивление и произнесла такие стихи: «Явил такой-то все, что мне явил он, — Затылок, клянусь богом, туфлей битый, И бороду, где для зверей просторно, И рог, весь согнутый веревкой крепкой. О ты, влюбившийся в мой стаи и щеку, О невозможном грезишь ты беспечно! Пороками окрасил ты седины, Скрываешь то, что есть, чтоб ухитриться, С одной бородой уйдя, с другой приходишь, Как будто ты показываешь тени347. А как хороши слова поэта: Сказала: «Ты седину покрасил». И молвил я: «Я скрыл ее от тебя, о зренье мое и слух». Сказала она тогда со смехом: «Вот диво-то, Подделка умножилась, проникла и в волосы». И посредник, услышав ее стихи, воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты сказала правду!» А купец спросил: «Что она сказала?» И посредник повторил ему стихи, и купец понял, что правда против него, и отказался от девушки. И выступил вперед другой купец и сказал: «Предложи ей меня за ту цену, которую ты слышала». И она взглянула на него и увидела, что он кривой, и сказала: «Это кривой, и поэт сказал о нем: С кривыми ты и день один не дружи, Их лжи страшись, и злобы их бойся ты» Коль было бы в кривых добро малое, Не сделал бы слепыми их глаз Аллах». «Будешь ли ты продана этому купцу?» — спросил девушку посредник. И она посмотрела на него и увидела, что он короткий, а борода у него свисаес до пупка, и молвила: «Это тот, о ком поэт сказал: Есть друг у нас, имеет он бороду — Без пользы нам Аллах ее вырастил. Как будто ночь для нас она зимняя — Предлинная, холодная, темная». И тогда посредник сказал ей: «О госпожа, посмотри, кто тебе нравится из присутствующих, и скажи, чтобы я продал тебя ему». И девушка посмотрела на кружок купцов, и стала вглядываться в одного за другим, и ее взор упал на Али-Шара...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста одиннадцатая ночь Когда же настала триста одиннадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда взор девушки упал на Али-Шара, она посмотрела на него взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, и ее сердце привязалось к нему, так как он был редкостно красив и приятнее» чем северный ветерок. И она сказала: «О посредник, я буду продана только этому, — моему господину, чье лицо прекрасно и стан строен, и сказал о нем один из описывающих: Как прекрасен ее лик, И влюбленных корят потом, Хоть хотели укрыть меня, Пусть бы скрыли твой дивный лик! Никто не будет владеть мною, кроме него, так как щеки его овальны, а влага уст его — Сельсебиль и слюна его излечивает больного, а прелести его смущают нанизывающего и рассыпающего, как сказал о нем поэт: Слюна его — вино, а дыханье — Что мускус, и камфора-улыбка. Ридван348 его из райских врат выпустил — Боялся он для гурий соблазна. Корят его за гордость все ближние, Но месяцу, коль горд он, прощают. Он обладатель кудрявых волос и розовых щек и колдующих взоров, о которых сказал поэт: Газель обещала мне, что близость мне даст свою, И сердце в волнении, и глаз в ожидании. Глаза мне ручаются, что правду он обещал, Но как обещание исполнят, усталые? А другой сказал: Говорят: «Пушка уже видна надпись вдоль щек его, Как любить его, коль уж выступил молодой пушок? Я сказал: «Довольно корить меня, перестаньте же! Коль верна та надпись, тогда она подделана! И навеки рай нам дадут плоды со щеки его — Доказательство — влага Каусара349 на устах его». Услышав, какие стихи произнесла девушка о красоте Али-Шара, посредник удивился ее красноречию и сиянию ее блеска, и владелец ее сказал ему: «Не удивляйся ее блеску, который позорит дневное солнце, и тому, что она хранит в памяти нежные стихи: вместе с этим она читает великий Коран по семью чтениям350 и передает благородные предания в правильных изводах, и пишет семью почерками, и знает из наук то, чего не знает ученый пресведущий. Ее руки лучше золота и серебра, — она делает шелковые занавески и продает их и наживает на каждой пятьдесят динаров, и она изготовляет занавеску в восемь дней». — «О, счастье тому, у кого она будет в доме и кто сделает ее своим тайным сокровищем!» — воскликнул посредник. И владелец девушки сказал: «Продай ее всякому, кого она захочет!» И посредник вернулся к Али-Шару и поцеловал ему ругай и сказал: «О господин, купи эту невольницу — она тебя выбрала». И он рассказал Али-Шару, каковы ее качества и что она знает, и промолвил: «На здоровье тебе, если ты ее купишь, — одарил тебя тот, кто не скупится на дары». И АлиШар промолчал некоторое время, смеясь над самим собою и говоря про себя: «Я не имею пищи, но я боюсь дурного от купцов, если скажу: «У меня нет денег, чтобы купить ее». И девушка увидела, что Али-Шар опустил голову, и сказала посреднику: «Возьми меня за руку и отведи меня к нему; я покажу ему себя и соблазню его меня взять — меня не продадут никому, кроме него». И посредник взял девушку и поставил ее перед Али-Шаром и сказал ему: «Как ты думаешь, о господин?» Но Али-Шар не дал ему ответа. «О господин мой и возлюбленный моего сердца, почему ты меня не покупаешь? — спросила девушка. — Купи меня, и я буду причиной твоего счастья». И Али-Шар поднял голову к девушке и спросил ее: «Разве покупают по принуждению? Ты дорога, за тебя просят тысячу динаров». — «О господин, купи меня за девятьсот», — сказала девушка. И Али-Шар ответил: «Нет». И девушка сказала: «За восемьсот». И он ответил: «Нет». И она до тех пор сбавляла цену, пока не сказала ему: «За сто динаров!» И тогда он молвил: «Нет у меня полной сотни». И девушка засмеялась и спросила: «А сколько не хватает до твоей сотни?» И Али-Шар воскликнул: «Нет у меня ни сотни, ни сколько-нибудь! Клянусь Аллахом, я не владею ни белым, ни красным из дирхемов или динаров. Присмотри себе другого покупщика». И когда девушка поняла, что у него нет ничего, она сказала ему: «Возьми меня за руку, как будто хочешь меня осмотреть в переулке». И Али-Шар сделал это, и тогда девушка вынула из-за пазухи кошель, где была тысяча динаров, и сказала: «Отвесь отсюда девятьсот в уплату за меня, а сотню оставь себе — она будет нам полезна». И Али-Шар сделал так, как велела девушка, и купил ее за девятьсот динаров, и отдал плату за нее из этого мешка, и ушел с ней домой. И, придя в его дом, она увидела, что это пустынная равнина, и там нет ни ковров, ни посуды. И она дала ему тысячу динаров и сказала: «Пойди на рынок и купи нам на триста динаров ковров и посуды». И он сделал это, а потом девушка сказала: «Купи для нас кушаний и напитков...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двенадцатая ночь Когда же настала триста двенадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: «Купи для нас кушаний и напитков на три динара». И он сделал это, а потом она сказала ему: «Купи нам отрез шелка величиной с занавеску, золотых и серебряных ниток и ниток цветного шелка семи оттенков». И он сделал это, и тогда девушка постлала в доме ковры и зажгла свечи и села с ним пить и есть, и затем они пошли к постели и удовлетворили друг с другом свое желание. И они провели ночь, обнявшись, за занавесками и были таковы, как сказал поэт: Посещай любимых, и пусть бранят завистники — Ведь против страсти помочь не может завистливый. Я видела во сне, что лежишь на ложе одном со мной, И прохладой высшей из уст твоих насладился я, Вое, что видел я, правда-истина, я клянусь тебе, И достигну я всего этого, назло недругам. Не видали очи когда-нибудь лучше зрелища, Чем влюбленных два, что на ложе мирно одном лежат, Обнялись они, и покров согласья скрывает их, И подушкой служат рука и кисть неизменно им, И когда сердца привлекло друг к другу влечение, По холодному люди бьют железу, узнай, тогда. О хулящие за любовь влюбленных, поистине, Разве можно сердце исправить вам, что испорчено? И когда с тобой хоть один дружит дружбой чистою, Только то и нужно. Живи же с этим единственным! И они пролежали, обнявшись, до утра, и в сердце каждого из них поселилась любовь к другому. А затем девушка взяла занавеску и вышила ее цветным шелком и украсила золотыми нитками и обшила ее каймой с изображениями птиц. А по краям она вышила изображения животных и не оставила ни одного животного на свете, облик которого не изобразила бы на занавеске. И она провела, работая над занавеской, восемь дней, а когда занавеска была окончена, она скроила ее и выгладила и отдала ее своему господину и сказала: «Пойди на рынок и продай ее за пятьдесят динаров купцу, но берегись ее продать какому-нибудь прохожему — это будет причиной моей разлуки с тобой. У нас есть враги, которые о нас не забывают». И Али-Шар сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И пошел с занавеской на рынок, и продал ее купцу, как велела ему девушка, а затем он купил кусок материи и шелк и золотые нитки, как обычно, и то, что им было нужно из пищи, и принес это девушке и отдал ей остаток денег. И каждые восемь дней она отдавала ему занавеску, которую он продавал за пятьдесят динаров, и так провели они целый год. А через год Али-Шар пошел с занавеской на рынок, как обычно, и отдал ее посреднику, и тому повстречался христианин, который дал ему шестьдесят динаров, но посредник отказался, и христианин все прибавлял, пока не сторговал занавеску за сто динаров, и он подкупил посредника десятью динарами. И посредник вернулся к Али-Шару и сообщил ему об этой цене, и стал хитрить с Али, чтобы тот продал занавеску христианину За такие деньги. «О господин, не бойся этого христианина, тебе не будет от него беды», — оказал он Али. И купцы тоже напали на него, и он продал занавеску христианину, а сердце его было встревожено. И потом он взял деньги и пошел домой и увидел, что христианин идет за ним. «О христианин, чего ты идешь за мной?» — спросил он. И христианин ответил: «О господин, у меня есть дело, и я иду в конец улицы. Аллах да не сделает тебя нуждающимся!» И не подошел еще Али к своему дому, как христианин догнал его, и Али-Шар спросил: «О проклятый, почему ты За мной следуешь, куда бы я ни пошел?» — «О господин, дай мне глоток воды, я хочу пить, а награда тебе будет от Аллаха великого», — сказал христианин. И Али-Шар подумал: «Это человек, находящийся под защитой351, я он пришел ко мне за глотком воды; клянусь Аллахом, я не обману его ожиданий...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тринадцатая ночь Когда же настала триста тринадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Али-Шар подумал: «Это человек, находящийся под защитой, и он пришел ко мне за глотком воды; клянусь Аллахом, я по обману его ожиданий». И затем он вошел в дом и взял кувшин и невольница Зумурруд увидела его и спросила: «О любимый, продал ли ты занавеску?» — «Да», — ответил АляШар. И она спросила: «Купцу или прохожему на дороге? Мое сердце чует разлуку». — «Я продал ее только купцу», — ответил Али-Шар. И девушка воскликнула: «Расскажи мне правду об этом деле, чтобы я могла исправить положение! Что это ты взял кувшин с водой?» — «Чтобы напоить посредника», — ответил Али-Шар. И девушка воскликнула: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» И затем она произнесла такие два стихав «К разлуке стремящийся, потише! Не дай обмануть себя объятьям. Потише! Обман присущ ведь року, И дружбы конец — всегда разлука». А потом Али вышел с кувшином и увидел, что христианин входит в проход дома. «Как ты пробрался сюда, собака? — воскликнул Али-Шар. — Как ты смеешь входить в дом без моего позволения?» — «О господин, — ответил христианин, — нет различия между воротами и проходом, и я тронусь со своего места только для того, чтобы выйти, а от тебя будет милость, добро, щедрость и благодеяние». И он взял кувшин с водой и выпил то, что в нем было, и после этого передал его Али-Шару, и Али-Шар взял кувшин и ожидал, что христианин уйдет, но тот не поднимался. «Почему ты не встаешь и не уходишь своей дорогой?» — спросил Али-Шар. И христианин оказал: «О господин, не будь из тех, кто сделал доброе дело и попрекает им, или из тех, о ком сказал поэт: Удалились те, что, когда стоял ты у двери их, Лучше щедрых всех, что хотел ты, исполняли. А когда ты встал у дверей других, после их дверей, Так глоткам воды попрекать тебя там стали. О владыка мой, — сказал он потом, — я напился и хочу, чтобы ты дал мне поесть чего бы то ни было, что есть в доме — все равно, будет это ломоть хлеба, или сухарь, или луковица». «Вставай и не затевай ссоры, в доме ничего нет», — сказал Али. И христианин молвил: «О владыка, если в доме ничего нет, возьми эти сто динаров и принеси нам чегонибудь с рынка — хотя бы одну лепешку, чтобы у нас был хлеб и соль». — «Поистине, этот христианин сумасшедший! Я возьму у него эти сто динаров и принесу ему что-нибудь, что стоит два дирхема, и посмеюсь над ним», — подумал про себя Али-Шар. А христианин сказал: «О господин, я хочу только утолить голод, хоть бы сухой лепешкой и луковицей. Лучшая пища та, которая отгоняет голод, а не роскошные кушанья, и как хороши слова поэта: Утоляют голод лепешкою засохшею, Почему ж волненья сильны мои и горести? Справедлива смерть — одинаково обращается И с халифами и с несчастными она нищими!» «Подожди здесь, я запру жилье и принесу тебе чегонибудь с рынка», — сказал Али-Шар. И христианин молвил: «Слушаю и повинуюсь!» И Али вышел, и запер комнаты, и повесил на дверь замок, и, взяв с собою ключ, пошел на рынок. Он купил поджаренного сыру, белого меда, бананов и хлеба и принес это христианину, и когда христианин увидел это, он воскликнул: «О владыка, этого много и хватит на десять человек, а я один. Может быть, ты поешь со мной?» — «Ешь один, я сыт», — ответил Али-Шар. И христианин воскликнул: «О владыка, мудрые сказали: «Кто не ест со своим гостем, тот дитя прелюбодеяния». И когда Али-Шар услышал от христианина эти слова, он сел и поел с ним немного. И он хотел принять руку...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста четырнадцатая ночь Когда же настала триста четырнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Али-Шар немного поел с христианином, и хотел принять руку, и тогда христианин взял банан и очистил его и разломил на две половинки, и в одну половинку он положил очищенного банджа, смешанного с опиумом, драхма которого свалит слона, а потом он обмакнул половину банана в мед и сказал: «О владыка, заклинаю тебя твоей верой, возьми это». И Али-Шару было стыдно заставить его нарушить клятву, и он взял от него половинку банана и проглотил се, и едва она утвердилась у него в желудке, как его голова обогнала ноги, и он стал таким, как будто спит год. И, увидев это, христианин поднялся на ноги, точно плешивый волк или властвующая судьба, и, взяв у Али ключ от комнат, оставил его лежащим, а сам бегом побежал к своему брату и рассказал ему обо всем. А причиною этого было то, что брат христианина был тот дряхлый старик, который хотел купить Зумурруд за тысячу динаров, а она не согласилась и высмеяла его в стихах. А был он внутренне неверным и наружно мусульманином и назвал себя Рашид-ад-дином352. И когда девушка высмеяла его и не согласилась, он пожаловался своему брату христианину, который ухитрился похитить девушку у ее господина АлиШара (а имя его было Барсум). И он сказал: «Не печалься, я ухитрюсь добыть ее для тебя, не потратив ни единого дирхема и динара», ибо он был кудесник, коварный обманщик и распутник. И Барсум до тех пор строил козни и хитрил, пока не устроил хитрость, о которой мы упомянули, и взял ключи, и пошел к своему брату, и рассказал ему о том, что произошло. И Барсум сел на мула и, взяв с собою своих слуг, отправился со своим братом к дому Али-Шара и захватил мешок с тысячей динаров, чтобы, когда встретит его вали, подкупить его. И он отпер комнаты, и люди, бывшие с ним, бросились на Зумурруд и насильно взяли ее, пригрозив ей смертью, если она заговорит, и оставили дом, как он был, ничего не взяв. А Али-Шара оставили лежать в проходе, и закрыли дверь, и положили ключ от комнат с ним рядом. И старик христианин отправился с девушкой к себе во дворец и поместил ее среди своих невольниц и наложниц, и сказал ей: «О развратница, я тот старик, которого ты не захотела и которого ты высмеяла, а теперь я взял тебя, не отдав ни дирхема, ни динара». И она отвечала ему (а глаза ее наполнились слезами): «Довольно с тебя Аллаха, о злой старец, раз ты разлучил меня с моим господином!» — «О развратница, о любовница, ты увидишь, какие я причиню тебе мученья! — воскликнул старик. — Клянусь Мессией и девой, если ты меня не послушаешь и не вступишь в мою веру, я буду тебя пытать всякими пытками!» — «Клянусь Аллахом, если ты изрежешь мое тело на куски, я не расстанусь с верой ислама, и, может быть, Аллах великий пошлет мне близкую помощь — он ведь властен в том, что захочет, — ответила девушка. — Сказали разумные: «Пусть будет беда для тела, но не беда для веры». И тогда старик кликнул слуг и невольниц и сказал им: «Повалите ее!» И девушку повалили, и старик без отдыха бил ее жестоким боем, а она звала на помощь, но не получала помощи. А потом она перестала звать и говорила: «Довольно с меня Аллаха и достаточно!», пока не прервалось у нее дыхание и стали не слышны ее стоны. Когда же старик утолил гнев своего сердца, он сказал слугам: «Стащите ее за ноги и бросьте ее на кухне и не кормите ничем!» И проклятый проспал эту ночь, а когда настало утро, он потребовал девушку и снова стал ее бить, а потом велел слугам бросить ее на прежнее место, и они это сделали. И когда остыли на ней побои, она воскликнула: «Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммед — посол Аллаха! Аллах моя опора, и благой он промыслитель!» А потом она стала взывать о помощи к владыке нашему Мухаммеду, да благословит его Аллах и да приветствует...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятнадцатая ночь Когда же настала триста пятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зумурруд стала взывать о помощи к пророку, — да благословит его Аллах и да приветствует! — и вот то, что с ней было. Что же касается Али-Шара, то он пролежал до следующего дня, а потом бандж улетел у него из головы, и он открыл глаза и крикнул: «Зумурруд!» Но никто ему не ответил. И он вошел в комнату и увидел, что внутренность дома пуста и место посещения далеко353, и понял он, что это дело случилось с ним не иначе как из-за христианина. И он стал стонать, и плакать, и охать, и сетовать, и пролил слезы, и произнес такие стихи: «О любовь моя, не щадишь меня и не милуешь, И душа моя меж мучением и опасностью! Пожалейте же, господа, раба, что унизился На путях любви, и богатого, обнищавшего, Как быть стрелку, если вдруг враги ему встретятся, И стрелу метнуть в них захочет он, но порвется нить? Коль над юношей соберется вдруг много горестей И накопится, то куда бежать от судьбы ему? Сколько раз они говорили мне о разлуке с ней, До падет когда приговор судьбы, тогда слепнет взор». А окончив это стихотворение, он испустил вздох и произнес еще такие стихи: «Обиталище на холмистом стане оставила, И стремится грустный к ее жилищу, тоскующий. Обратила взоры к родным местам, и влечет ее Стан покинутый, чьи следы исчезли, разметанны. И стоит она, вопрошая там, и дает ответ Отголосок ей: «Не найдешь пути ты ко встрече с ним. Он как молния — озарит лишь стан на единый таит Я уйдет опять, и тебе свой блеск не покажет «новь». И Аля-Шар начал раскаиваться, когда раскаянье было ему бесполезно, и заплакал и разорвал на себе одежду, и, взяв в руки два камня, стал обходить город кругом, ударяя себя камнями по груди и крича: «О Зумурруд!» И малыши бегали вокруг него и кричали: «Одержимый! Одержимый!» И вое, кто его знал, плакали о нем и говорили: «Это такой-то. Что это с ним случилось?» И АлиШар пробыл в таком состоянии до конца дня, а когда опустилась над ним ночь, он проспал до утра в каком-то переулке, а с утра стал ходить с камнями по городу до конца дня. И после этого он вернулся к себе домой, чтобы переночевать там, и его увидела его соседка (а это была старая женщина из добрых людей) и спросила его: «О дитя мое, спаси тебя Аллах, когда ты помешался?» И Али-Шар ответил ей такими двумя стихами: «Сказали: «Безумно ты влюблен». И ответил я: «Поистине, жизнь сладка одним лишь безумным. Оставьте безумие мое и подайте тех, Кто мой отнял ум, а вылечат — не корите». И старуха, его соседка, поняла, что он покинутый влюбленный, и сказала: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! О дитя мое, я хочу, чтобы ты рассказал мне о твоей беде — может быть, Аллах даст мне силу помочь тебе в ней, по своей воле». И Али-Шар рассказал ей обо всем, что у него случилось с Барсумомхристианином, братом кудесника, называвшего себя Рашид-ад-дином, и, узнав об этом, она сказала: «О дитя мое, тебе простительно!» И потом она пролила из глаз слезы и произнесла такие стихи: «Достаточно в жизни сей влюбленные мучились» Аллахом клянусь, в аду не будут страдать они! Погибли они любя и в тайне храня любовь, И были чисты они, гласят так предания». А окончив свое стихотворение, она сказала: «О дитя мое, встань теперь и купи корзинку, — такую, как корзинки у ювелиров. И купи браслетов, перстней, колец и украшений, подходящих для женщин, и не скупись на деньги. Положи все это в корзину и принеси ее, а я поставлю ее на голову и пойду под видом посредницы, и буду ходить и искать девушку по домам, пока не нападу на весть о ней, если захочет Аллах великий». И Али-Шар обрадовался словам старухи и поцеловал ей руки, а потом он поспешно ушел и принес ей то, что она потребовала. И когда это оказалось у нее, она поднялась и, надев заплатанную одежду, покрыла голову изаром медового цвета, взяла в руки посох и понесла корзину. И она ходила с места на место, из квартала в квартал и из улицы в улицу, пока не привел ее Аллах великий ко дворцу проклятого Рашид-аддина, христианина. И она услышала из дома стоны и постучалась в ворота...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестнадцатая ночь Когда же настала триста шестнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда старуха услышала из дома стоны, она ночь постучалась в ворота и к ней вышла невольница и отворила ей и приветствовала ее, и старуха сказала ей: «У меня есть вещицы для продажи. Найдутся у вас люди, которые их купят?» — «Да», — отвечала ей невольница и ввела старуху в дом и посадила ее, и девушки сели вокруг нее, и каждая из них что-нибудь у нее взяла. И старуха стала подлаживаться к девушкам и уступала им цену. И девушки были ей рады из-за ее милости и мягких речей, а старуха оглядывала со всех сторон помещение, ища ту, что стонала. И взгляд ее упал на стонавшую, и она проявила к девушкам любовь и оказала им милость и всмотрелась и увидела, что это брошенная Зумурруд. И старуха узнала ее и заплакала и спросила невольниц: «О дети мои, почему эта девушка в таком состоянии?» И невольницы рассказали ей всю историю и сказали: «Это не по нашей воле, но нам господин наш так приказал, а он теперь уехал». — «О дети мои, — сказала старуха, — у меня к вам просьба, и вот какая: освободите эту бедняжку от веревок до того времени, как узнаете о приезде вашего господина, а тогда вы свяжите ее, как раньше, и вам достанется награда от господа миров». И невольницы ответили: «Слушаем и повинуемся!» А затем они подошли к Зумурруд и развязали ее и напоили и накормили, и старуха сказала: «О, если бы моя нога сломалась и я бы не вошла в ваш дом!» А после этого она подошла к Зумурруд и сказала ей: «О дочка, да будешь ты благополучна! Аллах тебе поможет». И потом она рассказала ей, что пришла от ее господина Али-Шара, и сговорилась с Зумурруд, что та к завтрашнему вечеру приготовится и будет прислушиваться к шуму, и сказала ей: «Твой господин придет к скамейке под дворцом и свистнет тебе, и, когда ты услышишь это, свистни ему и спустись к нему из окна по веревке, и он возьмет тебя и уйдет с тобой». И Зумурруд поблагодарила за это старуху, и та вышла и отправилась к Али-Шару, и уведомила его и сказала: «Отправляйся следующей ночью, в полночь, в такой-то квартал — дом проклятого там, и признаки его такие-то и такие-то. И стань под дворцом и свистни, — она спустится к тебе, возьми ее и уходи с ней куда хочешь». И Али-Шар поблагодарил за это старуху, а затем он пролил слезы и произнес такие стихи: «Пусть бросят хулители все сплетни и толки, Страдает душа моя, и тело худеет. Ток слез, как предания, что звеньями связаны354 С источником, льется то с трудом, то свободно. О ты, чья свободна мысль от дум и забот моих, Старанья оставь свои, меня вопрошая! Знай — тот, чьи нежны уста, чей гибок и строен стаи, Мне душу пленил навек и медом и ульем. Не знает покоя дух, раз нет вас, не спят глаза, И нет от надежд моих терпению пользы. Оставлен заложником тоски огорченным я И между завистником мечусь и хулящим. Утешиться — это то, чего я не ведаю, Иной, кроме вас, на ум теперь не приходите А окончив овсе стихотворение, он пролил из глаз слезы и произнес такие два стиха: «Награди Аллах возвестившего, что вы прибыли, Ведь доставил он мне приятное для слуха, Будь доволен он тем, что порвано, тогда отдал бы Ему сердце я, что растерзано прощаньем». А потом Али-Шар подождал, пока спустилась ночь и пришло условленное время, и отправился в тот квартал, который описала ему соседка, и увидел дворец, и узнал его, и сел под окном на скамейку. И его одолел сон, и он заснул (да будет прославлен тот, кто не спит!), а он долгое время не спал из-за охватившего его волнения, и стал точно пьяный. И когда он спал...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семнадцатая ночь Когда же настала триста семнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что он спал, а один вор из числа воров вышел этой ночью на окраину города, чтобы чтонибудь украсть, и судьба забросила его ко дворцу этого христианина. И он обошел вокруг дворца и не нашел пути, чтобы туда подняться, и до тех пор ходил вокруг, пока не дошел до той скамейки. И он увидел спящего Али-Шара и взял у него тюрбан. И, взяв его, не успел опомниться, как Зумурруд выглянула из окна. И она увидела вора, стоявшего в темноте, и приняла его за своего господина и свистнула ему, и грабитель свистнул ей, и она спустилась к нему на веревке с мешком, полным золота. И, увидав девушку, вор сказал про себя: «Поистине, вот удивительное дело, и причина его диковинна!» А потом он взвалил мешок и девушку на плечи и исчез с ними, как поражающая молния. И девушка сказала ему: «Старуха мне рассказывала, что ты из-за меня ослабел, а ты вон сильнее коня». Но вор не дал ей ответа, и тогда она ощупала его лицо, и оказалось, что у него борода, точно банный веник, и он словно кабан, который проглотил перья, и концы их торчат у него из горла. И девушка испугалась его и спросила: «Кто ты такой?» И вор отвечал: «О шлюха, я ловкач Джаван-курд из шайки Ахмедаад-Данафа355, и вас сорок ловкачей, и все мы будем сегодня ночью мять тебе матку с вечера до утра». И, услышав его слова, Зумурруд заплакала, и стала бить себя по щекам, и поняла, что судьба одолела ее и что нет для нее хитрости, кроме как вручить себя Аллаху великому. И она стала терпеть и подчинилась приговору Аллаха великого и сказала: «Нет бога, кроме Аллаха! Всякий раз как мы освободимся от одной заботы, мы попадаем в еще большую». А причиной прихода Джевана в это место было то, что он сказал Ахмеду-ад-Данафу: «О ловкач, я заходил в этот город еще раньше, до этого, и знаю пещеру за городом, которая вместит сорок человек. Я хочу пойти туда раньше вас и отвести мою мать в эту пещеру, а потом я вернусь в город и украду там что-нибудь вам на счастье, и буду хранить это для вас, пока вы не придете, и это будет вам от меня угощеньем в тот день». И Ахмед-ад-Даваф сказал ему: «Делай что хочешь». И Джаван вышел раньше их и пришел прежде них в то место и поместил свою мать в пещере. А выйдя из пещеры, он увидел спящего солдата, подле которого был привязан конь, и зарезал его и взял его платье и коня. И он взял оружие и одежду солдата и спрятал их в пещере у своей матери, и привязал коня, а потом он вернулся в город, и шел до тех пор, пока не пришел ко дворцу христианина и не сделал того, о чем было раньше упомянуто, взяв тюрбан Али-Шара и забрав его невольницу Зумурруд. И он бежал с ней, пока не посадил ее подле своей матери, и тогда он сказал матери: «Сторожи ее, пока я не вернусь к тебе завтра утром»! И ушел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемнадцатая ночь Когда же настала триста восемнадцатая ночь, она сказала: «Дошло меня, о счастливый царь, что Джеван-курд сказал своей матери: «Сторожи ее, пока я не вернусь к тебе завтра утром». И потом он ушел, и Зумурруд сказала про себя: «Что это за небрежность, и отчего не спасти себя хитростью? Что же мне ждать, пока не придут эти сорок человек и не станут сменять на мне друг друга, так что сделают меня подобной кораблю, утонувшему в море?» И она обернулась к старухе, матери Джевана-курда, и сказала: «О тетушка, не выйдешь ли со мной из пещеры, я поищу у тебя в голове на солнце». — «Да, клянусь Аллахом, доченька, — отвечала старуха, — я уже давно не была в бане, так как эти кабаны все время ходят со мною с места на место». И Зумурруд вышла с нею и стала искать и убивать вшей в ее голове, пока старуха не почувствовала себя приятно и не заснула. И тогда Зумурруд поднялась и надела одежду солдата, которого убил Джеван-курд, и опоясалась его мечом и навела его тюрбан, так что стала точно мужчина. А потом она села на коня и взяла с собой мешок с золотом и сказала про себя: «О благой покровитель, покрой меня ради сана Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует!» И она подумала: «Если я поеду в город, меня, может быть, увидит кто-нибудь из родных этого солдата, и мне не будет добра». И она отказалась от въезда в город и — поехала по безводной пустыне, и непрестанно подвигалась вперед с мешком и конем, питаясь злаками земли и кормя ими коня, а пила она сама и поила коня из потоков. И так она ехала в течение десяти дней, а на одиннадцатый приблизилась к городу, прекрасному и безопасному, полному добра, от которого отвернулось время зимы с ее холодом, и улыбалось время весны с ее цветами и розами, и расцвели в городе цветы, и разлились потоки, и защебетали птицы. И когда Зумурруд достигла города и приблизилась к воротам, она увидала войска, эмиров и знатных жителей города, и удивилась, увидев их, и сказала про себя: «Все жители города собрались у ворот, какая этому может быть причина?» И она направилась к толпе. И когда она приблизилась, воины наперегонки бросились к ней и спешились и поцеловали землю меж ее рук и сказали: «Аллах да дарует тебе победу, о наш владыка султан!» И выстроились перед нею обладатели должностей, и воины стали расставлять народ по местам и говорили: «Аллах да дарует тебе победу и да сделает твой приход благословенным для мусульман, о султан миров! Да укрепит тебя Аллах, о царь времени, о единственный в века и столетия!» И Зумурруд спросила их: «В чем с вами дело, о жители города?» И царедворец ответил: «Одарил тебя тот, кто не скупится на дары, и сделал тебя султаном этого города и правителем над шеями всех, кто находится в нем. Знай, что обычай жителей этого города таков: когда умирает царь и у него нет сына, войска выходят за город и ждут три дня, и человека, который придет в город по той дороге, по какой ты пришел, они делают султаном над собою. Слава же Аллаху, который привел к нам человека из детей турок, прекрасного лицом, — если бы явился к нам человек и меньший, чем ты, он был бы султаном». А Зумурруд обладала верным взглядом во всех своих делах, и она сказала: «Не думайте, что я из сыновей простых турок, нет, я из сыновей вельмож, но я разгневался на своих родных и ушел от них и оставил их. Посмотрите на этот мешок с золотом, который я привез с собою, чтобы раздавать из него милостыню беднякам и нищим». И ее стали благословлять и обрадовались ей до крайней степени, и Зумурруд тоже обрадовалась и сказала про себя: «После того как я достигла этого...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девятнадцатая ночь Когда же настала триста девятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зумурруд сказала про себя: «После того как я достигла этого, Аллах, быть может, соединит меня с моим господином в этом месте — поистине, он властен в том, что захочет». И затем она поехала, и воины поехали с нею вместе и вступили в город и шли перед нею пешком, пока не привели ее во дворец. И Зумурруд спешилась, и эмиры и вельможи взяли ее под мышки и посадили на престол, и поце-^ ловали перед ней землю. И когда Зумурруд села на престол, она велела открыть сокровищницы, и их открыли, и она раздала деньги всем воинам, и ей пожелали вечной власти, и стали повиноваться ей рабы и все жители страны. И некоторое время она правила так, повелевая и запрещая, и в сердцах людей возникло к ней большое почтение за ее благородство и целомудрие. И она упразднила пошлины и выпустила тех, кто был в тюрьмах, и отменила несправедливости, и полюбили ее вое люди. Но всякий раз, как она вспоминала своего господина, она плакала и молила Аллаха, чтобы он соединил его с нею. И случилось, что она вспомнила его в какую-то ночь и вспомнила те дни, которые провела с ним, и пролила из глаз слезы и сказала такие стихи: «Моя страсть к тебе все нова, хоть срок и долог, Поток слез глаза растравил мои обильно. Когда я плачу, от муки плачу любовной я. В разлуке тяжко быть влюбленному ведь». А окончив свое стихотворение, она вытерла слезы, поднялась во дворец и вошла в гарем и отвела рабыням и наложницам отдельные помещения и назначила им выдачи и жалованье, и сказала, что хочет сидеть в своем месте одна, постоянно предаваясь благочестию. И она стала поститься и молиться, и эмиры говорили: «Поистине, вот султан, которому присуще великое благочестие!» А Зумурруд не оставила подле себя никого из челяди, кроме двух маленьких евнухов для услуг. И она просидела на престоле царства год, но не получала вести о своем господине и не напала на его след и обеспокоилась из-за этого. И когда ее беспокойство усилилось, она позвала везирей и царедворцев и велела им привести измерителей и строителей, чтобы они устроили ей под дворцом ристалище длиной в фарсах и шириной в фарсах, и они сделали то, что она приказала, в самое короткое время, и ристалище вышло точь-в-точь такое, как она хотела. И когда это ристалище было закончено, Зумурруд выехала туда и велела разбить там для себя большой шатер, и расставить сиденья для эмиров, и приказала разложить на этом ристалище столы со всякими роскошными кушаньями. И сделали так, как она велела, а потом она приказала вельможам царства есть, и они поели, и Зумурруд сказала эмирам: «Когда появится серп нового месяца, я хочу, чтобы вы делали то же самое, и пусть в городе оповестят, чтобы никто не отпирал своей лавки, но все бы приходили есть с царского стола, а всякий, кто ослушается, будет повешен на воротах своего дома». И когда наступил новый месяц, сделали так, как велела Зумурруд, и этот обычай продолжался до тех пор, пока не появился серп первого месяца в следующем году. И Зумурруд выехала на ристалище, и глашатай закричал: «О собрание людей, слушайте все: всякий, кто откроет свою лавку, или склад, или дом, будет тотчас же повешен жителям надлежит на воротах своего жилища. Всем прийти и есть с царского стола!» И когда клич прокричали (а столы уже поставили), люди стали приходить толпами, и Зумурруд велела им сесть за столы и есть досыта всевозможных кушаний, и люди сели есть, как она приказала, а Зумурруд села на престол царства и смотрела на них, и каждый, кто садился за стол, говорил про себя: «Царь не смотрит ни на кого, кроме меня». И они ели, а эмиры говорили людям: «Ешьте и не стыдитесь! Царь это любит!» И люди ели, пока не насытились, и ушли, благословляя царя, и одни из них говорили другим: «Мы в жизни не видели султана, который бы так любил бедных, как этот султан!» И ему желали долгой жизни. И Зумурруд ушла к себе во дворец...» И Шахразаду застигло утро, и она (прекратила дозволенные речи. Триста двадцатая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот двадцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, Зумурруд ушла к себе во дворец, радуясь тому, что она устроила, и думала про себя: «Если захочет Аллах великий, таким способом я нападу на весть о моем господине Али-Шаре». А когда начался следующий месяц, она сделала так же, как велел обычай, и поставили столы, и Зумурруд вышла и села на свой престол и велела людям садиться и есть. И она сидела на конце стола, а люди садились толна за толпой и один за одним, и вдруг взгляд ее упал на Барсума-христианина, который купил занавеску у ее господина. И она узнала его и сказала: «Вот начало помощи и достижения желаемого!» А Барсум подошел и сел среди людей. И он увидал блюдо сладкого риса, посыпанного сахаром (а оно стояло далеко от него), и потянулся к нему, и, протянув руку, взял блюдо и поставил его перед собой. И один человек, бывший с ним рядом, сказал ему: «Почему ты не ешь то, что перед тобой? Не стыдно тебе? Ты протягиваешь руку к тому, что от тебя далеко, или ты не стыдишься?» — «Я буду есть только это», — сказал Барсум. И человек ответил: «Ешь, да не сделает Аллах тебе приятным это кушанье!» А один любитель гашиша сказал: «Пусть его ест рис, я тоже поем с ним». И тот человек воскликнул: «О самый скверный из гашишеедов, это не ваше кушанье, это кушанье эмиров! Оставьте же его, пусть оно достается тем, кому надлежит его есть». Но Барсум его не послушался и, взяв горсть риса, положил его в рот и хотел взять вторую, а царица смотрела на него. И она кликнула кого-то из солдат и сказала: «Приведите того, перед кем блюдо со сладким рисом, и не давайте ему съесть риса, который у него в руке, выбейте его из его руки». И к Барсуму подошли четверо воинов и потащили его вниз лицом, выбив сначала рис из руки, и поставили перед Зумурруд и люди не стали есть и говорили один другому: «Клянемся Аллахом, он преступник, так как не ел кушанья, подходящего для таких, как он». — «Я удовлетворюсь этой кашей, что стоит передо мной», — сказал один человек, а любитель гашиша воскликнул: «Хвала Аллаху, который не дал мне ничего взять с этого блюда со сладким рисом! Я ждал, когда тот человек отведает то кушанье и найдет его приятным, но ему досталось то, что мы видели». И люди говорили друг другу: «Подождите, посмотрим, что с ним будет». И когда Барсума подвели к царице Зумурруд, она сказала: «Горе тебе среди голубоглазых! Как твое имя и почему ты пришел в нашу страну?» И проклятый изменил свое имя (а он повязал белый тюрбан356) и сказал: «О царь, мое имя Али, а по ремеслу я ткач, и пришел я в этот город для торговли». — «Подайте мне дощечку с песком и медный калам!» — сказала Зумурруд. И ей тотчас же принесли то, что она потребовала, и она взяла дощечку с песком и калам и стала гадать на песке, и начертила каламом изображение, похожее на изображение обезьяны, и после этого она подняла голову и некоторое время всматривалась в Барсума и сказала ему: «О собака, как ты это лжешь царям! Разве ты не христианин и имя твое не Барсум? Ты пришел за чем-то, что ты разыскиваешь! Скажи же мне правду, а иначе, клянусь величием вышнего господства, я отрублю тебе голову!» И христианин стал запинаться, а эмиры и присутствующие сказали: «Этот царь умеет гадать на песке! Слава тому, кто даровал ему это!» И Зумурруд закричала на христианина и сказала ему: «Скажи правду, а не то я тебя погублю!» И христианин воскликнул: «Прощенье, о царь времени! Ты правильно гадал на песке, и далекий — христианин357...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать первая ночь Когда же настала триста двадцать первая ночь, она сказала: «Дошло до о счастливый царь, что христианин сказал: «Прощенье, о царь времени, ты правильно гадал на песке, и далекий — христианин». И присутствующие эмиры и другие удивились тому, как царь отгадал, гадая на песке, и сказали: «Поистине, этот царь звездочет! Нет в мире ему подобного!» А потом царица велела содрать с христианина кожу и набить ее соломой и повесить на воротах ристалища и вырыть яму за городом и сжечь там его мясо и кости и набросать сверху нечистоты и грязь, и ей сказали: «Внимание и повиновение!» — и сделали все, что она велела. И когда люди увидели, что постигло христианина, они сказали: «Награда ему то, что его постигло! Как злосчастен был для него этот рис!» И один из них оказал: «Далекий пусть разведется! Я в жизни не стану есть сладкого риса!» А любитель гашиша воскликнул: «Слава Аллаху, который избавил меня от того, что случилось с этим, и охватил меня, не дав поесть этого рису!» И затем все люди вышли, объявив запретным садиться около сладкого риса, на место этого христианина. И когда настал третий месяц, расставили, как обычно, столы и уставили их блюдами, и царица Зумурруд села на престол, и воины встали, как всегда, страшась ее ярости. И вошли, по обычаю, люди из жителей города и стали ходить вокруг стола, и смотрели на место того блюда, и один оказал другому: «Эй, хаджи Халиф358!». И тот ответил: «Здесь, о хаджи Халид!» И первый сказал: «Сторонись этого блюда со сладким рисом и берегись брать с него — если ты съешь отсюда чтонибудь, будешь повешен». И потом они сели вокруг стола и принялись за еду, и, когда они ели, царица Зумурруд сидела, и взгляд ее вдруг упал на человека, который торопливо входил в ворота ристалища. И она всмотрелась в него и увидала, что это Джеван-курд, — вор, который убил солдата, а причиною его прихода было вот что. Оставив свою мать, он ушел к товарищам и сказал им: «Я получил вчера хорошую наживу, я убил солдата и взял его коня, и мне достался в тот вечер мешок, полный золота, и женщина, которая стоит больше, чем золото в мешке, и я сложил все это в пещере, у моей матери». И его товарищи обрадовались и пошли в пещеру в конце дня, и Джеван-курд шел впереди них, а они сзади. И он хотел принести им то, о чем говорил, но увидел, что место пусто, и спросил свою мать об истине в этом деле. И она рассказала ему обо всем, что случилось. И курд стал кусать себе кулаки от горя и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я буду искать эту развратницу и возьму ее в том месте, где она есть, хотя бы она была в скорлупе от фисташки, и изолью свой гнев на нее!» И он вышел ее искать и ходил по странам, пока не вошел в город царицы Зумурруд, но, войдя в город, он никого не нашел и спросил каких-то женщин, смотревших из окон, и они осведомили его о том, что первого числа каждого месяца султан ставит стол, и люди приходят и едят с него, и указали ему ристалище, где устанавливали стол. И курд поспешно пришел и нашел пустое место, чтобы сесть, только около блюда, раньше упомянутого, и сел, и блюдо оказалось перед ним, и он протянул к нему руку, и люди закричали на него и сказали: «О брат наш, что ты хочешь делать?» — «Я хочу поесть с этого блюда, чтобы насытиться», — ответил курд. И один человек сказал ему: «Если возьмешь с этого, будешь повешен». Но курд воскликнул: «Молчи и не произноси таких слов!» И потом он вытянул руку и придвинул к себе блюдо, а любитель гашиша, раньше упомянутый, сидел рядом! с ним, и, увидев, что курд потянул к себе блюдо, убежал со своего места, и гашиш улетел у него из головы, и он сел поодаль и воскликнул: «Нет мне надобности в этом блюде!» А Джеван-курд протянул к блюду руку (а она имела вид вороньей ноги), и зачерпнул ею из блюда, и она стала похожа на верблюжье копыто...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать вторая ночь Когда же настала триста двадцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джеванкурд вынул из блюда руку, похожую на верблюжье копыто, смял в ней рис, так что он стал, точно большой апельсин, и бросил его торопливо в рот. И комок проходил в горле, грохоча как гром, и да блюде стало видно дно. И тот, кто был с ним рядом, воскликнул: «Слада Аллаху, который не сделал меня твоим кушаньем — ты проглотил бы блюдо одним глотком!» А любитель гашиша сказал: «Пусть ест, я вижу в кем образ повешенного». И он обратился к курду и сказал ему: «Ешь, да не сделает тебе Аллах еду приятной». И курд протянул руку за вторым куском и хотел смять его, как первый, и вдруг царица крикнула солдатам и сказала: «Приведите скорее этого человека и не давайте ему съесть рис, который у него в руке». И воины сбежались к нему (а он склонился над блюдом), и схватили его, и взяли, и он предстал перед царицей Зумурруд — И люди стали злорадствовать и говорили друг другу: «Он заслужил это, мы предупреждали его, а он не слушал предупреждений. Это место обещает смерть тому, кто на нем сидит, и этот рис приносит несчастье тому, кто его съест». А царица Зумурруд спросила курда: «Как твое имя, кто ты по ремеслу и почему пришел в наш город?» И курд сказал: «О владыка султан, мое имя Осман, а по ремеслу я садовник. И причина моего прихода в этот город та, что я ищу вещь, которая у меня пропала». — «Ко мне доску с песком!» — сказала царица. И ей принесли доску, и она взяла калам и стала гадать на песке и всматривалась в него некоторое время, а потом подняла голову и сказала курду: «Горе тебе, о скверный! Как это ты лжешь царям! этот песок говорит мне, что твое имя Джеван-курд и по ремеслу ты вор — берешь и отнимаешь неправедно достояние людей и убиваешь души, которые Аллах запретил убивать иначе, как за должное359». И затем она закричала на него и сказала: «О кабан, будь правдив в своем рассказе, иначе я отрублю тебе голову!» И когда курд услышал слова царицы, он стал желтым, и обнажились его зубы. И он подумал, что если окажет правду, то спасется, и молвил: «Ты прав, о царь, но я раскаюсь теперь при твоей помощи и вернусь к Аллаху великому». — «Мне не дозволено оставить бедствие на дороге мусульман», — молвила царица. И потом она сказала кому то из своих людей: «Возьмите его, сдерите с него кожу и сделайте с ним то же самое, что вы сделали с подобным ему в прошлом месяце». И они сделали, что она им велела, и тогда любитель гашиша увидел, как солдаты схватили этого человека, он повернулся спиной к блюду с рисом и сказал: «Поистине, обращать к тебе лицо мyе запретно!» Окончив есть, люди удалились и разошлись по домам, а царица поднялась во дворец и позволила мамлюкам уйти. Когда же начался третий месяц360, пришли, по обычаю, на ристалище люди, и им принесли кушанья, и все сели, ожидая разрешения, и вдруг вошла царица и села на престол и стала смотреть на собравшихся. И она увидела, что место около блюда с рисом пусто, хотя там могли бы поместиться четыре души, и удивилась этому. И царица повела вокруг глазами и бросила взгляд и вдруг увидала человека, который торопливо вошел в ворота ристалища и продолжал торопиться, пока не встал у стола. И он не нашел свободного места, кроме места возле блюда, и сел. И царица всмотрелась в него и увидела, что это тот проклятый христианин, который назвал себя Рашид-ад-дином, и подумала: «Сколь благословенно это кушанье, в силки которого попался этот нечестивый!» А его приходу была диковинная причина — когда он вернулся из путешествия...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать третья ночь Когда же настала триста двадцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда проклятый, который назвал себя Рашидад-дином, вернулся из путешествия, его домочадцы рассказали ему, что Зумурруд исчезла, а с нею мешок денег. И, услышав эту весть, он разодрал на себе одежду и стал бить себя по лицу и выщипал себе бороду. И он послал своего брата Барсума ее разыскивать. И когда вести о нем заставили себя ждать, Рашид-ад-дин сам вышел разыскивать своего брата и Зумурруд. И судьбы закинули его в город Зумурруд и он вступил в этот город в первый день месяца. Пройдя до улицам, он увидел, что город пуст и вое его лавки затерты. И он заметил в окнах женщин и спросил одну из них о жителях этого города, и ему оказали, что царь ставит стол для всех людей в начале каждого месяца, и люди едят за ним вместе, и никто не может сидеть у себя дома или в лавке. И женщины указали ему, где ристалище, и, войдя туда, он увидел, что люди толпятся около кушаний. И он нашел для себя место только там, где стояло как всегда блюдо с рисом. И он сел и протянул руку, чтобы поесть с того блюда, и царица крикнула кому-то из воинов и сказала «Подайте того, кто сел около блюда с рисом!» И его узнали, как обычно, и схватили и поставили перед царицей Зумурруд. «Горе тебе, как твое имя, кто ты по ремеслу и почему ты пришел в наш город?» — спросила она. И христианин сказал: «О царь времени, мое имя Русту м, и нет у меня ремесла, так как я бедняк дервиш». — «Подайте мне доску с песком и медный калам!» — сказала царица слоем людям, и ей, как всегда, подали то, что она потребовала; и Зумурруд взяла калам и стала чертить им на доске с песком и провела некоторое время, всматриваясь в нее, а потом она подняла голову и сказала христианину: «О собака, как это ты лжешь царям! Твое имя Рашид-ад-динхристианин, а ремесло твое в том, что ты учиняешь хитрости с невольницами мусульман и похищаешь их. Ты мусульманин наружно и христианин втайне. Говори правду, а если не скажешь правды, я отрублю тебе голову» И христианин стал запинаться и сказал: «Ты прав, о царь времени!» И царица приказала разложить его и дать ему сто ударов бичом по каждой ноге, и тысячу ударов по телу, и потом содрать с него кожу и набить ее паклей, а после этого вырыть яму за городом и сжечь его, и насыпать в яму грязи и нечистот. И сделали так, как она приказала, а потом царица позволила людям есть, и они поели. А когда люди кончили есть и ушли своей дорогой, царица Зумурруд поднялась к себе во дворец и сказала: «Слава Аллаху, который избавил мое сердце от тех, кто меня обидел». И она поблагодарила творца земли и небес и произнесла такие стихи: «Землей они правили, и было правленье их Жестоким, но вскоре уж их власти как не было, Будь честны они, и к ним была бы честна судьба, За зло воздала она злом горя и бедствия. И ныне язык судьбы их видом вещает нам: «Одно за другое; нет упрека на времени». И когда она окончила свое стихотворение, ей пришел на мысль ее господин Али-Шар, и она заплакала обильными слезами, а потом она вернулась к разуму и сказала про себя: «Быть может, Аллах, который отдал меня во власть моих врагов, пошлет мне возвращенье любимых». И она попросила прощенья у Аллаха, великого, славного! И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать четвертая ночь Когда же настала триста двадцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица попросила прощенья у Аллаха, великого, славного, и сказала: «Быть может» скоро Аллах сведет меня с моим возлюбленным Али-Шаром! Он ведь властен во всех вещах и всеблаг и сведущ о своих рабах». И она восхвалила Аллаха и продлила просьбы о прощении, и подчинилась случайностям судеб, уверившись, что всякому началу неизбежен конец, и произнесла слова поэта: «Легко относись ко всему. Ведь всех дел В деснице господней, ты знаешь, судьба. И то, что запретно, к тебе не придет, А что суждено, не уйдет от тебя. — И слова другого: Распусти дней складки, — пусть расправятся, — И в дома забот не ступай ногой. Скольких дел нам не легко достичь, Но за ним близок счастья час. — И слова другого: Будь же кротким, когда испытан ты гневом, Терпеливым, когда постигнет несчастье. В наше время беременны ночи жизни Тяжкой ношей и дивное порождают. — И слова другого: Терпи, ведь в терпенье благо; если б ты знал о том, Спокоен душой бы был, от боли бы не страдал. И знай, если не решишь терпеть благородно ты, Неволею вытерпишь все то, что чертил калам361». А окончив свое стихотворение, она провела поело этого целый месяц, днем творя суд над людьми, приказывая и запрещая, а ночью плача и рыдая о разлуке со своим господином Али-Шаром. И когда показался новый месяц, она велела поставить на ристалище стол, по течению обычая, и села над людьми, и они ожидали разрешения начать еду, и место около блюда с рисом было пусто. И Зумурруд сидела на конце стола, устремив глаза к воротам ристалища, чтобы не пропустить всякого, кто войдет, и говорила про себя: «О тот, кто возвратил Юсуфа Якубу и устранил страдания Айюба362, смилуйся и верни мне моего господина Али-Шара, по твоему могуществу и величию! Ты ведь властен во всех вещах, о господь миров, о водитель заблудших, о внимающий голосам, о ответствующий мольбам. Ответь мне, о господь миров!» И не закончила она еще своей молитвы, как в ворота ристалища вошел человек, стан которого был подобен ветви ивы, но только он исхудал телом, и желтизна блестела на нем, и был он прекрасней всех среди юношей, совершенный по разуму и образованности. И, войдя, он не нашел пустого места, кроме места около блюда с рисом, и сел там, и, когда Зумурруд увидела его, у нее забилось сердце. И она как следует посмотрела на него, и ей стало ясно, что это ее господин, Али-Шар, и захотелось ей закричать от радости, но она укрепила свою душу и побоялась опозориться перед людьми. И внутри у нее все трепетало, и сердце ее волновалось, но она скрыла то, что было с ней. А причиною прихода Али-Шара было вот что. Когда он заснул на скамье и Зумурруд опустилась и Джеванкурд похитил ее, он проснулся и увидел, что голова у него не покрыта, и понял, что какой-то человек сделал ему зло и взял его тюрбан, пока он спал. И тогда он произнес те слова, говорящий которые не смутится, а именно: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» А потом он вернулся к той старухе, которая рассказала ему о местопребывании Зумурруд и постучал к ней в дверь, и старуха вышла, и он до тех пор плакал перед ней, пока не упал без памяти. А придя в себя, он рассказал старухе обо всем, что его постигло, и старуха стала его ругать и бранить за то, что он сделал, и сказала: «Поистине, твоя беда и несчастье из-за тебя самого». И она до тех пор его упрекала, пока у него из ноздрей не полилась кровь и он не упал без памяти, а когда он очнулся от обморока...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать пятая ночь Когда же настала триста двадцать пятая ночь, ода сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что АлиШар, очнувшись от обморока, увидел старуху, которая плакала из-за него и лила из глаз слезы. И затосковал он и произнес такие два стиха: «О, как горько возлюбленным расставанье И как сладко для любящих единенье! Всех влюбленных сведи, Аллах, снова вместе, И меня охрани, господь, — я кончаюсь!» И старуха опечалилась из-за него и сказала: «Сиди здесь, пока я не разузнаю кое-что для тебя; я скоро вернусь». И Али-Шар отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И старуха оставила его и ушла и отсутствовала до полудня, а потом она вернулась к нему и сказала: «О Али, я думаю, что ты не иначе как помрешь от своей печали, так как ты теперь увидишь твою возлюбленную только на смертном пути. Жители дворца, проснувшись утром, увидели, что окно, которое выходит в сад, высажено, и обнаружили, что Зумурруд исчезла и с ней мешок денег христианина. И когда я пришла туда, я увидела, что вали стоит у ворот дворца со своими людьми. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И когда Али-Шар услышал от старухи эти слова, свет сменился мраком перед лицом его, и он отчаялся в жизни и убедился в своей кончине. И он не переставая плакал, пока не упал без памяти. А когда он очнулся, его стала терзать любовь и разлука, и он заболел тяжкой болезнью. И Али-Шар не покидал дома, а старуха приводила к нему врачей, поила его питьями и приготовляла ему отвары в течение целого года, пока дух не вернулся к нему, и тогда он вспомнил о том, что минуло, и произнес такие стихи: «Заботы собрались все, а милые разошлись, И слезы текут спеша, и сердце горит мое. Того велика любовь, не знает покоя кто Любовью он изнурен, тоской и волнением. Господь мои! Коль в чем-нибудь мне есть облегчение, Пошли его мне скорей, пока я еще дышу». А когда наступил другой год, старуха сказала: «О дитя мое, эта грусть и печаль, что овладели тобой, не вернут тебе твоей возлюбленной. Поднимайся, укрепи свою душу и отправляйся на поиски Зумурруд — может быть, ты нападешь на весть о ней». И она до тех пор ободряла его и укрепляла, пока он не оживился, и тогда она сводила его в баню и напоила питьем и дала ему поесть курицы. И делала это с ним каждый день в течение месяца, пока Али-Шар не окреп. И он уехал и путешествовал до тех пор, пока не прибыл в город Зумурруд. И когда он вошел в ристалище и сед возле кушанья, и протянул руку, чтобы поесть, людям стало жаль его, и они сказали: «О юноша, не ешь с этого блюда, со всяким, кто брал с него, случалась беда». — «Дайте мне поесть с него, пусть со мной делают что хотят, может быть, я отдохну от этой томительной жизни», — отвечал Али-Шар и съел первый кусок. И Зумурруд хотела призвать его к себе, но ей пришло на ум, что он голоден, и она сказала про себя: «Мне подобает дать ему поесть, чтобы он насытился». И Али-Шар стал есть, и люди дивились на него и ожидали, что с ним случится беда. А когда он поел и насытился, Зумурруд сказала кому-то из евнухов: «Пойдите к этому юноше, что ест рис, и приведите его осторожно и скажите ему: «Поговори с царем об одном небольшом деле». И евнухи отвечали: «Слушаем и повинуемся!» И пошли к Али-Шару и встали возле него и сказали: «О господин, пожалуйста, поговори с царем, и пусть твоя грудь расправится». И Али-Шар отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И потом он пошел с евнухами...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать шестая ночь Когда же настала триста двадцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Али-Шар сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И затем он пошел с евнухами, и люди стали говорить друг другу: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Посмотрим, что сделает с ним царь». И кто-то сказал: «Он не сделает с ним ничего, кроме добра, так как, если бы он хотел для него зла, он не дал бы ему поесть досыта». И когда Али-Шар остановился перед Зумурруд, он приветствовал ее и поцеловал землю меж ее рук, а Зумурруд ответила на его привет и встретила его с уважением и спросила: «Как твое имя, кто ты по ремеслу и почему ты пришел в этот город?» — «О царь, — ответил юноша, — мое имя Али — Шар, и я из детей купцов, и страна моя — Хорасан, и пришел я в этот город потому, что разыскиваю невольницу, которая у меня пропала, а она была мне дороже, чем мой слух и мое зрение. Моя душа привязана к ней, с тех пор как я ее потерял. Вот моя история». И потом он так заплакал, что потерял сознание, и царица велела брызнуть ему в лицо розовой водой, пока он не очнулся. А когда он очнулся от обморока, царица сказала: «Ко мне доску с песком и медный калам!» И их принесли, и она взяла калам и стала гадать на доске с песком и всматривалась в него некоторое время, а потом сказала юноше: «Ты был правдив в своих словах; Аллах вскоре соединит тебя с нею; не беспокойся». И она велела царедворцу отвести юношу в баню, одеть его в красивую одежду из платьев царей, и посадить его на коня из избранных царских коней, и затем привести его к концу дня во дворец. И царедворец отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И, пропустив Ади-Шара вперед, он отправился с ним. И люди стали говорить друг другу: «Что это с царем, почему он так ласково обошелся с этим юношей?» И кто-то сказал: «Не говорил ли я вам, что он не сделает ему зла, так как у него красивый облик? С той минуты, как он подождал, пока юноша насытится, я узнал это». И каждый из людей сказал что-нибудь по этому поводу, а потом разошлись своими дорогами. И Зумурруд не верилось, что наступит ночь и она уединится с возлюбленным своего сердца. Когда настала ночь, она вошла в то помещение, где ночевала, и сделала вид, что ее одолел сон (а у нее обычно никто не спал, кроме двух маленьких евнухов, чтобы ей прислуживать). И, расположившись, она послала за своим возлюбленным Али-Шаром, а сама села на ложе, и свечи сияли у ее изголовья и в ногах, и золотые лампы озаряли этот покой. И когда люди услышали, что она за ним посылает, ни удивились, и каждый из них стал делать предположения и строить догадки, и кто-то сказал: «Царь во всяком случае привязался к этому юноше. Завтра он сделает его начальником войск». И когда Али-Шара привели к царице, он поцеловал перед ней землю и призвал на нее милость Аллаха, а она сказала про себя: «Я непременно пошучу с ним немного и не дам ему узнать себя». «О Али, ты ходил в баню?» — спросила она потом, и Али ответил: «Да, о владыка наш!» — «Поешь этой курицы и мяса и выпей сахарной воды и питья, — ты ведь устал, — а потом пойди сюда», — сказала она. И АлиШар ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И потом он сделал так, как она велела, а когда он кончил есть и пить, царица сказала ему: «Поднимись ко мне на ложе и растирай меня». И Али-Шар стал растирать ей ноги и колени и увидел, что они мягче шелка, а царица сказала ему: «Поднимайся и растирай выше». Но Али-Шар ответил: «Прощенье, владыка! Дальше колена я не пойду!» — «Ты мне противоречишь? Это будет для тебя злосчастная ночь», — сказала царица...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать седьмая ночь Когда же настала триста двадцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зумурруд сказала своему господину АлиШару: «Ты мне противоречишь? Это будет для тебя злосчастная ночь! Напротив, тебе надлежит мне повиноваться, и я сделаю тебя моим возлюбленным и назначу тебя эмиром из моих эмиров». — «О царь времени, в чем я должен тебе повиноваться?» — спросил Али-Шар. И царица оказала: «Распусти одежду и ляг ничком». — «Этого я в жизни не делал. И если ты меня заставишь, я буду тягаться об этом с тобою перед Аллахом в день воскресенья, — сказал АлиШар. — Возьми от меня все, что ты мне дал, и позволь мне уйти из твоего города». И затем он заплакал и зарыдал, а царица сказала ему: «Распускай одежду и ложись ничком, иначе я отрублю тебе голову». И Али-Шар сделал это, и она легла ему на спину, и он почувствовал что-то мягкое, мягче шелка и нежнее сливочного масла, и сказал про себя: «Этот царь лучше всех женщин». И потом она побыла немного у него на спине и после этого опрокинулась на землю, и Али-Шар сказал про себя: «Слава Аллаху! Он, кажется, все такой же!» — «О Али, — сказала она, — у него в обычае пробуждаться, только если его касаются. Коснись же его, чтобы с ним это случилось, а иначе я тебя убью». И она легла и положила на себя его руку, и оказалось, что под рукой нечто нежнее шелка, напоминающее своим жаром баню или сердце влюбленного, которого изнурила страсть. И Али-Шар сказал про себя: «У царя есть это! Вот дивное диво!» И к нему пришла страсть, и он взволновался до крайней степени, и, увидя это, Зумурруд засмеялась и захохотала и воскликнула: «О господин мой, все это произошло, и ты меня не узнаешь?» — «Кто же ты, о царь?» — спросил Али. И она оказала: «Я твоя невольница Зумурруд». И когда Али-Шар узнал это, он обнял ее и поцеловал и бросился на нее, как лев на овцу, и убедился, что это его невольница без сомнения. И он был все время у нее привратником и имамом в ее михрабе, и она с ним клала неявные и земные поклоны и вставала и садилась, и сопровождала славословия вскриками и движениями. И услышали евнухи и пришли и посмотрели из-за занавесок, и увидели, что царь лежит, и с ним Али-Шар, и он двигается, а она вздыхает и заигрывает, и евнухи сказали: «Такое заигрыванье — не заигрыванье мужчины. Может быть, этот царь женщина?» И они скрыли это дело и не объявили о нем никому. А наутро Зумурруд послала за своими воинами и вельможами царства и призвала их и сказала: «Я хочу отправиться в город этого человека; выберите себе наместника, который будет судить вас, пока я не вернусь». И они ответили Зумурруд вниманием и повиновением, и затем она начала собирать все нужное для поездки — пищу, деньги, припасы, подарки, верблюдов и мулов, — и выехала из города, и ехала до тех пор, пока не прибыла в город Али-Шара. И он вошел в свое жилище, и стал одарять людей и раздавать милостыню и дарить и наделять, и ему достались от Зумурруд дети, и жил он с нею в наилучшей радости, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Да будет же слава вечносущему без конца и хвала Аллаху во всяком положении! РАССКАЗ О ДЖУБЕИРЕ ИБН УМЕЙРЕ И БУДУР Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид както ночью беспокоился, и ему трудно было заснуть, и он все время ворочался с боку на бок от сильного беспокойства. И когда это его обессилило, он призвал Масрура и сказал ему: «О Масрур, придумай, кто развлечет меня в эту бессонницу». И Масрур ответил: «О владыка, не хочешь ли пойти в сад, который при доме, и поглядеть, какие там цветы, и посмотреть на Звезды, как они хорошо расставлены, и на луну, светящую над водой?» — «О Масрур, моя душа не стремится ни к чему такому», — ответил халиф. И Масрур сказал: «О владыка, у тебя во дворце триста наложниц и у каждой наложницы комната. Прикажи им вдвоем уединиться в своих комнатах, а сам ходи и смотри на них, когда они не будут стонать». — «О Масрур, — сказал халиф, — дворец — мой дворец, и невольницы — мое достояние, но только душа моя не стремится ни к чему такому». И Масрур сказал: «О владыка, вели ученым, мудрецам и стихотворцам явиться к тебе, и пусть они обсуждают вопросы и говорят стихи и рассказывают сказки и предания». Но халиф ответил: «Душа моя не стремится ни к чему такому». — «О владыка, — сказал Масрур, — прикажи слугам, сотрапезникам и остроумцам явиться к тебе, и пусть они тебя развлекают удивительными шутками». По халиф отвечал: «О Масрур, моя душа не стремится им к чему такому». И тут Масрур воскликнул: «О владыка, отруби мне тогда голову...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать восьмая ночь Когда же настала триста двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Масрур сказал халифу: «О владыка, отруби мне тогда голову — может быть, это прогонит твою бессонницу и прекратит беспокойство, которое ты испытываешь». И ар-Рашид засмеялся его словам и сказал: «О Масрур, посмотри, кто у дверей из сотрапезников». И Масрур вышел, и потом вернулся и сказал: «О владыка, у двери Али ибн Мансур альХалии ад-Димашки». — «Ко мне его!» — воскликнул халиф. И Масрур ушел и привел ибн Мансура, и, войдя, тот сказал: «Мир тебе, о повелитель правоверных!» И халиф ответил на его приветствие и молвил: «О ибн Мансур, расскажи нам какой-нибудь из твоих рассказов». — «О повелитель правоверных, рассказать тебе то, что я видел воочию, или то, что я слышал?» — спросил ибн Мансур. «Если ты видел что-нибудь диковинное, расскажи нам, ибо рассказ не то, что лицезрение», — отвечал повелитель правоверных. И Али оказал: «О повелитель правоверных, освободи для меня твой слух и твое сердце». — «О ибн Мансур, я слушаю тебя ухом, смотрю на тебя оком и внимаю тебе сердцем», — ответил халиф. «О повелитель правоверных, — сказал тогда Али, — знай, что мне на каждый год назначено жалованье от Мухаммеда ибн Сулеймана аль-Хашими, султана Басры, и я отправился к нему по обычаю, и, прибыв к нему, увидел, что он собрался выезжать на охоту и ловлю. И я приветствовал его, и он ответил мне приветствием и сказал: «О ибн Мансур, поедем с нами на охоту». Но я отвечал ему: «О владыка, нет у меня сил ехать верхом. Помести меня в доме гостей и поручи придворным и наместникам заботиться обо мне». И он сделал так и отправился на охоту, а мне оказали наивысшее уважение и угостили меня наилучшим угощеньем. А я сказал себе: «О диво Аллаха! Я уже давно прихожу из Багдада в Басру, но ничего не знаю в Басре, кроме дороги от дворца к саду и от сада ко дворцу. Как не воспользоваться мне таким случаем и не прогуляться по Басре, если не в этот раз? Я сейчас встану и пойду один по городу». И я надел свои самые роскошные одежды и пошел гулять по Басре. А тебе известно, о повелитель правоверных, что в ней семьдесят улиц длиной каждая в семьдесят фарзахов иракской мерой, и я заблудился в ее переулках и почувствовал жажду. И я шел, о повелитель правоверных, и вдруг вижу большую дверь с двумя кольцами из желтой меди, и на дверь были опущены красные парчовые занавески, а рядом с нею стояли две скамьи, а над нею была решетка для виноградных лоз, которые осеняли эту дверь. И я остановился, разглядывая это, и пока я стоял, я вдруг услышал голос и стоны, исходившим из печального сердца, и голос этот переливался в напеве и произносил такие стихи: «Недугов и напастей вместилище плоть моя, Виною тому газель, чей дом и земля вдали. О ветры зарудские, что подняли грусть во мне, Аллахом, творцом молю, вы в дом заверните мой. Газель упрекните вы — укоры смягчат ее, Скажите получше вы, когда она будет вам Внимать, и о любящих вы речь заведете «с ней. Добро сотворите мне по вашей вы милости. Намек обо мне вы ей подайте в речах своих: «Что сталось с рабом твоим? Его убиваешь ты Разлукой, хоть нет вины за ним и послушен он. Других не любил душой, без толку не говорил, И клятв не нарушил он и не был жесток с тобой?» Ответит она улыбкой, скажете мягко вы: «Не дурно бы близостью тебе поддержать его, Поистине, он в тебя влюблен, как и следует, И око его не спит-рыдает и плачет од». И если она согласна будет — в том наша цель, А если увидите вы гнев на лице ее, То ей возразите вы, сказав: «Он неведом нам». И я сказал про себя: «Если исполнивший эту песню красив, то он соединил в себе красоту, красноречие и прекрасный голос». Потом я подошел к двери и стал понемногу приподнимать занавеску, и вдруг увидел белую девушку, подобную луне в четырнадцатую ночь, — со сходящимися бровями, томными веками и грудями, как два граната, и уста ее были нежны и подобны ромашке, а рот ее походил на печать Сулеймана, и ряд зубов играл разумом нанизывающего и рассыпающего, как сказал о нем поэт: О жемчуг в устах любимых, кем вложен ты, Кто влагу вин и ромашку вложил в уста? И кто у зари улыбку взял в долг твою, И кто замком из коралла замкнул тебя? Ведь всякий, кто тебя увидит, от радости Кичится, а кто целует, как быть тому. А вот слова другого: О жемчуг в устах любимых, Будь милостив ты к кораллу, Над ним не превозносись ты, Ты не был ли найден сирым? А в общем, она объяла все виды красоты и стала искушением для женщин и мужчин; не насытится видом ее красоты смотрящий, и такова она, как сказал о ней поэт: Придя, она убивает нас, а уйдет когда, Людей в себя влюбленными всех делает. Она солнечна, луне подобна, но только ей Суровость, отдаление не свойственны. Сады Эдема в ее рубашке открыты нам, И луна на небе над воротом ее высится. И пока я смотрел на девушку через просветы занавески, она вдруг обернулась и увидела, что я стою у двери, и сказала своей невольнице: «Посмотри, кто у двери». И невольница поднялась и подошла ко мне и сказала: «О старец, или у тебя нет стыда, или седина Заодно с постыдным?» — «О госпожа, — ответил я ей, — что до седины, то о ней мы знаем, а что до постыдного, то не думаю, чтобы я пришел с постыдным». — «А что более постыдно, чем врываться не в свой дом и смотреть на женщину из чужого гарема?» — спросила ее госпожа. И я сказал ей: «О госпожа, для меня есть извинение». — «А какое извинение?» — спросила она. «Я чужеземец, мучимый жаждой, и жажда убила меня», — отвечал я. И девушка сказала: «Мы приняли твое извинение...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста двадцать девятая ночь Когда же настала триста двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: «Мы приняли твое извинение». А затем она позвала какую-то невольницу и сказала ей: «О Лутф, дай ему выпить глоток из золотого кувшина». И невольница принесла мне кувшин из червонного золота, украшенный жемчугом и драгоценностями, полный воды, смешанной с благоухающим мускусом, и был покрыт кувшин платком из зеленого шелка. И я стал пить, затягиваясь питьем и украдкой поглядывая на девушку, и простоял долго, а потом я возвратил кувшин невольнице и продолжал стоять. «О старец, иди своей дорогой», — оказала девушка. И я отвечал ей: «О госпожа, мои мысли заняты». — «Чем же?» — спросила она. «Думами об изменчивости времени и превратностях случая», — отвечал я. «Ты имеешь на это право, ибо время приносит дивное, — молвила девушка. — Но какое из его чудес ты увидел, что думаешь о нем?» — «Я думаю о хозяине этого дома — он был моим другом при жизни», — отвечал я. «Как его имя?» — спросила она. И я сказал: «Мухаммед ибн Али, ювелир, и у него были большие деньги. Оставил ли он детей?» — «Да, он оставил дочь, которую зовут Будур, и она унаследовала все его деньги», — отвечала девушка. «И это ты его дочь?» — спросил я. И она ответила: «Да», — и засмеялась, а потом она сказала: «О старец, ты затянул речи; иди же своей дорогой». — «Уйти неизбежно, — ответил я, — но только я вижу, что твои прелести изменились. Расскажи мне о своем деле, может быть Аллах пошлет тебе помощь через мои руки». — «О старец, — сказала девушка, — если ты из людей тайны, мы откроем тебе нашу тайну. Расскажи мне, кто ты, чтобы я знала, можно ли тебе доверять тайны, или нет. Поэт сказал: Лишь тот может тайну скрыть, кто верста останется И тайна сокрытою у лучших лишь будет. Я тайну в груди храню, как в доме с запорами, К которым потерял ключ, а дом за печатью». «О госпожа, — ответил я, — если твоя цель узнать, кто я, то знай — я Али ибн Мансур аль-Халии, сотрапезник повелителя правоверных Харуна ар-Рашида». И когда девушка услышала мое имя, она сошла с седалища и приветствовала меня и сказала: «Добро пожаловать тебе, о ибн Матасур. Теперь я тебе расскажу о своем положении и доверю тебе свою тайну. Я влюбленная, разлученная». — «О госпожа, — сказал я ей, — ты красива и можешь любить только тех, кто прекрасен. Кого же ты любишь?» — «Я люблю Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани, эмира племени Шейбан», — ответила девушка и описала мне юношу, лучше которого не было в городе Басре. И я спросил ее: «О госпожа, было ли между вами сближение, или переписка?» — «Да, — отвечала девушка, — но он любил нас любовью языка, а не сердца и души, так как он не исполнил обещания и не соблюл договора». — «О госпожа, а в чем причина вашей разлуки?» — спросил я. И девушка отвечала: «Вот ее причина. Однажды я сидела, и эта невольница расчесывала мне волосы, а окончив их расчесывать, она заплела мне косы, и ей понравилась моя красота и прелесть, и она нагнулась ко мне и поцеловала меня в щеку. А он в это время незаметно вошел и видел это, и, увидав, что невольница целует меня в щеку, он тотчас же повернул назад, гневный, намереваясь навсегда разлучиться, и произнес такое двустишие: «Коль буду делить любовь любимого с кем-нибудь, Оставлю любимого, один заживу я. Добра нет в возлюбленном, когда он в любви своей Того, чего любящий желает, не хочет». И с тех пор как он ушел, отвернувшись от меня, и до сего времени к нам не пришло от него ни письма, ни ответа, о ибн Мансур». — «Чего же ты хочешь?» — спросил я ее. И она сказала: «Я хочу послать ему с тобой письмо, и если ты принесешь мне ответ, у меня будет для тебя пятьсот динаров, а если ты не принесешь мне ответа, тебе будет за то, что ты сходил, сто динаров». — «Делай что хочешь», — молвил я. И девушка сказала: «Слушаю и повинуюсь!» А потом она кликнула одну из своих невольниц и оказала: «Принеси мне чернильницу и бумагу». И невольница принесла ей чернильницу и бумагу, и девушка написала такие стихи: «Любимый, что значит удаленье и ненависть, И где снисходительность и мягкость взаимная? Зачем отвернулся ты, покинул меня теперь? Лицо твое уж не то, которое знала я. Да, сплетники донесли про нас тебе ложное, Ты внял их речам, они безмерно прибавили. И если поверил ты речам их, то будь далек, Любимый, от этого — ты знаешь ведь лучше их. Молю твоей жизнью я, — скажи мне, что слышал ты, Ты знаешь, что говорят, и будешь ты справедлив. И если действительно слова я сказала те, — Словам объяснение есть, и разно значенье слов. Допустим, что слово то Аллахом ниспослано — И Тора363 изменена людьми и испорчена. Поддельного прежде нас немало уж сказано, Ведь вот перед Яковом порочили Юсуфа. И нам, и тебе, и мне, и также доносчику Готовится грозный день, когда мы предстанем все». Потом она запечатала письмо и подала его мне, и я взял его и пошел к дому Джубейра ибн Умейра ашШейбани. И оказалось, что Джубейр на охоте, и я сел подождать его, и пока я сидел, вдруг он приехал с охоты, и когда я увидел его верхом, о повелитель правоверных, мой разум смутился от его красоты и прелести. И Джубейр обернулся и увидел, что я сижу у ворот его дома, и, увидев меня, сошел с коня, и, подойдя ко мне, обнял меня и приветствовал, и представилось мне, что я обнял весь мир со всем, что в нем есть. Потом он вошел со мной в дом и посадил меня на свою постель и велел подать столик. И подали столик из хорасанского клеша с золотыми ножками, и были на нем всякие кушанья и всевозможное мясо, пожаренное на сковородке или на вертеле, и подобное этому. И, усевшись за столик, я стал внимательно его разглядывать и увидел, что на нем написаны такие стихи...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцатая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Али ибн Мансур говорил: «И, усевшись за столик Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани, я стал внимательно его разглядывать и увидел, что на нем написаны такие стихи: Постой с журавлями ты у табора мисок364, И в стане расположись жаркого и дичи. Поплачь о птенцах ката, — о них вечно плачу я, — О жареных курочках с цыплятами вместе. О горесть души моей о двух рыбных кушаньях На свежей лепешечке из плотного теста! Аллаха достоин ужин тот! Как прекрасен он, Коль зелень макаю я в разбавленный уксус, И рис в молоке овец, куда погружаются Все руки до самого предела браслетов. Терпенье, душа! Аллах, поистине, милостив. И если бессилен ты, он даст тебе помощь, Потом Джубейр ибн Умейр сказал: «Протяни руку к нашему кушанью и залечи нам сердце, поев нашей пищи». — «Клянусь Аллахом, — ответил я ему, — я не съем ни одного кусочка твоего кушанья, пока ты не исполнишь моей нужды!» — «Что у тебя за нужда?»спросил он. И я вынул письмо, и, когда Джубейр прочитал его и понял, что в нем было, он разорвал его и кинул на землю и сказал мне: «О ибн Мансур, каковы бы ни были твои нужды, мы их исполним, кроме этой, которая относится к написавшей это письмо, — на ее письмо нет у меня ответа». И я поднялся сердитый, а он уцепился за мой подол и сказал мне: «О ибн Мансур, я расскажу тебе о том, что она тебе сказала, хотя меня и не было с вами». — «Что же она мне сказала?» — спросил я, и Джубейр ответил: «Разве не сказала тебе написавшая это письмо» «Если ты мне принесешь от него ответ, у меня будет для тебя пятьсот динаров, а если не принесешь мне от него ответ, у меня будет для тебя, за то, что ты сходил, сто динаров?» — «Да», — ответил я. И юноша сказал» «Сиди сегодня у меня — ешь, пей, наслаждайся и веселись и возьми себе пятьсот динаров». И я сидел у него и ел, и пил, и наслаждался, и веселился, и развлекал его рассказами, а потом я сказал: «О господин, нет в твоем доме музыки?» — «Мы уже долгое время пьем без музыки», — ответил он мне. А потом позвал кого-то из своих невольниц и крикнул: «О Шеджерет-ад-Дурр!» И невольница ответила ему из своей комнаты, а у нее была лютня — изделие индусов — завернутая в зеленый шелковый чехол. И невольница пришла и села и, положив лютню на колени, прошлась по ней на двадцать одни лад, а затем она вернулась к первому ладу и, заведя напев, произнесла такие стихи: «Кто не вкусил любви услады и горечи, Отличить не может сближения от разлуки тот, Точно так же тот, кто отклонится от путей любви, Отличить не может пути крутого от ровного, Неизменно я возражал влюбленным, покуда сам Ее горечи и услад ее не изведал я, Я не выпил чаши насильно я ее горечи, Не унизился перед рабам ее и владыкой я. Как часто ночь любимый проводил со мной, И сосал я сладость слюны его из уст его. Сколь краткой жизнь ночей любви для пас была. С зарею вместе вечер наступал ее. Дал обет злой рок, что заставит он разлучиться нас, И теперь исполнил обет, им данный, суровый рок. Так судило время, и нет отмены суду его. Кто препятствовать господину станет в делах его?» И когда невольница окончила свое стихотворение, ее господин закричал великим криком и упал без памяти, а невольница сказала: «Да не взыщет с тебя Аллах, о старец! Мы долгое время пьем без музыки, боясь для нашего господина припадка, подобного этому. Но ступай в ту комнату и спи там». И я отправился в комнату, которую она мне указала, и проспал там до утра, и вдруг пришел ко мне слуга, у которого был мешок с пятью сотнями динаров и сказал мне: «Вот то, что обещал тебе мой господин, но только не возвращайся к девушке, которая послала тебя, и пусть будет, как будто ни ты не слышал об этой истории, ни мы не слышали». — «Слушаю и повинуюсь!»отвечал я и взял мешок и отправился своей дорогой, говоря про себя: «Девушка ждет меня со вчерашнего дня. Клянусь Аллахом, я не премину вернуться к ней и расскажу ей, что произошло между мною и юношей, так как, если я не вернусь к ней, она, может быть, станет меня бранить и бранить всякого, кто пришел из моей страны». И я отправился к девушке и нашел ее стоящей за занавеской, и, увидав меня, она сказала: «О ибн Мансур, ты не исполнил моей нужды?» — «Кто осведомил тебя об этом?» — спросил я. И она оказала: «О ибн Мансур, я открыла еще и другое: когда ты подал ему бумажку, он разорвал ее и бросил и сказал тебе: «О ибн Мансур, какие бы ни были у тебя нужды, мы все исполним, кроме того, что нужно писавшей эту бумажку — нет для нее у меня ответа». И ты поднялся сердитый, и он вцепился в твой подол и сказал тебе: «О ибн Мансур, сиди у меня, сегодня ты мой гость. Ешь, пей, наслаждайся, и веселись, и возьми себе пятьсот динаров». И ты сидел у него, ел и пил, и наслаждался, и веселился, и развлекал его рассказами, и невольница спела такуюто песню с такими-то стихами, и он упал без памяти». И я спросил ее, о повелитель правоверных: «Разве ты была с нами?» И она сказала: «О ибн Мансур, разве не слышал ты слов поэта: Сердца влюбленных, право, имеют очи, И видят то, что видящий не видит. Но только, о ибн Мансур, ночь и день не сменяются над вещью без того, чтобы изменить ее...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать первая ночь Когда же настала триста тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: «Но только, о ибн Мансур, ночь и день не сменяются над вещью без того, чтобы изменить ее». И потом она подняла глаза к небу и сказала: «Боже мой и господин и владыка, как ты испытал меня любовью к Джубейру ибн Умейру, так испытай его любовью ко мне, если даже любовь перейдет из моего сердца в его сердце». И затем она дала мне сто динаров за мой путь, и я взял их и пошел к султану Басры и увидел, что тот уже приехал с охоты. И я взял у него положенное и вернулся в Багдад. Когда же наступил следующий год, я отправился в город Басру, чтобы попросить, как обычно, положенное мне жалованье, и султан дал мне положенное. И когда я хотел возвратиться в Багдад, я стал размышлять про себя о девушке Будур и сказал: «Клянусь Аллахом, я непременно пойду к ней и посмотрю, что произошло у нее с ее другом». И я пришел к ее дому и увидел, что у ворот подметено и полито, и что там стоят слуги, челядинцы и прислужники, и сказал про себя: «Быть может, забота в сердце девушки перелилась через край и она умерла, и поселился в ее доме эмир из эмиров?» И я ушел и вернулся к дому Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани и знал, что скамьи перед ним обвалились, и не нашел возле его дома слуг, как обычно, и тогда я сказал себе: «Быть может, он умер». И я стал у ворот его дома и принялся лить слезы и оплакивать дом такими стихами: «Владыки, что тронулись, и сердце идет им всюду, Вернитесь — вернетесь вы, вернется и праздник мой. Стою я у ваших врат, оплакиваю ваш дом, И льется слеза моя, и веки друг друга бьют, И дом вопрошаю я, рыдая, и ставку их, Где тот, кто и милости и щедрость оказывал? Иди же путем своим, — любимые тронулись С полей, и закиданы землею они теперь. Аллах, не лиши меня возможности видеть их Красоты и вдоль и вширь, и свойства их сохрани!» И пока я оплакивал жителей этого дома такими стихами, о повелитель правоверных, вдруг бросился ко мне из дома черный раб и сказал: «О старец, замолчи, да лишится тебя твоя мать! Что это ты, я вижу, оплакиваешь этот дом такими стихами?» — «Я знал, что он принадлежал одному из моих друзей», — ответил я. «А как его имя?» — спросил негр. И я ответил: «Джубейр ибн Умейр аш-Шейбани». — «А что же с ним случилось?» — воскликнул негр. «Слава Аллаху, вон он — по-прежнему богат и благоденствует и властвует, но только Аллах испытал его любовью к девушке, которую Зовут Ситт-Будур, и он залит любовью к ней, и от сильной страсти и мучения он подобен большому брошенному камню. Если он проголодается, то не говорит: «Накормите меня», а если захочет пить, не говорит: «Напоите меня». «Попроси для меня разрешения войти к нему», — сказал я. И раб ответил: «О господин, войдешь ли ты к тому, кто разумеет, или к тому, кто не разумеет?» — «Я непременно войду к нему при всех обстоятельствах!»сказал я, и раб вошел в дом, чтобы спросить позволения, а потом он вернулся ко мне с разрешением. И я вошел к Джубейру и увидал, что он подобен брошенному камню и не понимает ни знаков, ни объяснений. Я заговорил с ним, но он не заговорил со мною, и один из слуг его сказал мне: «О господин, если ты помнишь какие-нибудь стихи, скажи их ему и возвысь голос, тогда он очнется и обратится к тебе». И я произнес такие два стиха: «Позабыл ли ты о любви к Будур, или стоек все? И не спишь ночей, или сон смежает глаза твои? Если льются слезы твои струей изобильною, То знай — в раю навеки поселишься ты», И, услышав это стихотворение, Джубейр открыл глаза и сказал: «Добро пожаловать, о ибн Мансур! Забава стала значительным делом». — «О господин, — спросил я, — есть ли у тебя нужда ко мне?» — «Да, — отвечал Джубейр, — я хочу написать ей письмо и послать его к ней с тобою. И если ты принесешь мне ответ, у меня будет Для тебя тысяча динаров, а если не принесешь ответа, у меня будет для тебя, за то, что ты сходил, двести динаров». И я сказал ему: «Делай что тебе вздумается...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать вторая ночь Когда же настала триста тридцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ибн Мансур говорил: «И я сказал ему: «Делай что тебе вздумается!» И он позвал одну из своих невольниц и сказал: «Принеси мне чернильницу и бумагу!» И когда она принесла ему то, что просил Джубейр, он написал такие стихи: «Владыки, молю Аллахом, будьте помягче вы Со мною, — любовь ума во мне не оставила. Любовь овладела мной, и страсть к вам, поистине, В болезни меня одела, ею унижен я. Ведь прежде преуменьшал я силу любви своей, Ничтожной, о господа, и легкой считал ее. Когда ж показала страсть мне волны морей своих, По воле Аллаха тех простил я, кто знал любовь. Хотите вы сжалиться — любовь подарите мне, Хотите убить меня — припомните милость». Потом он запечатал письмо и подал его мне, и я взял его и отправился к дому Будур. И я стал, как всегда, мало-помалу приподнимать занавеску и вдруг увидел десять невольниц, высокогрудых дев, подобных лунам, и госпожа Будур сидела между ними, точно месяц среди звезд или солнце, когда оно раскроется от облаков, и не было у нее ни мучений, ни страданий. И когда я смотрел на нее и дивился этим обстоятельствам, она вдруг бросила на меня взгляд и» увидав, что я стою у дверей, сказала: «Приют и уют!» И я вошел и приветствовал Будур и показал ей бумажку, и, прочитав ее и поняв, что в ней было, девушка засмеялась и сказала: «Мне, о ибн Мансур, не солгал поэт, когда сказал: Поистине, я любовь к тебе стойко выдержу, Лака явится от тебя ко мне посланник. О ибн Мансур, вот я напишу для тебя ответ, чтобы тот человек дал тебе то, что он обещал». — «Да воздаст тебе Аллах благом!» — сказал я ей. И она позвала одну из своих невольниц и сказала: «Принеси мне чернильницу и бумагу!» И когда невольница принесла ей то, что она потребовала, девушка написала Джубейру такие стихи: «Почему обет соблюла я свой, а вы предали? Как вы видели, справедлива я, и обидели. Вы ведь первые на разрыв пошли с жестокостью, И вы предали, и предательство от вас пошло. Всегда в пустыне помнила обеты я, Вашу честь всегда охраняла я и клялась за вас, Но увидела своим оком я неприятное, И услышала я про вас тогда вести скверные. Унижать ли буду сама свой сан, чтоб поднять ваш сан? Поклянусь творцом — уважали б вы — уважали б вас. Отвращу я сердце от вас свое и забуду вас, Отряхну я руки, на вас утратив надежды все». «Клянусь Аллахом, о госпожа, — он далек от смерти лишь до тех пор, пока не прочитает эту записку», — воскликнул я, и затем я разорвал бумажку и сказал девушке: «Напиши ему другие стихи». — «Слушаю и повинуюсь!» — ответила она и затем написала такие стихи: «Я утешилась, и сладостен для глаза сон. И со слов хулящих слыхала я о случившемся. Согласилось сердце забыть о вас и утешиться, И решили веки, когда вас нет, не бодрствовать. Лгут сказавшие: «Отдаленье-горечь!» Поистине, Мне даль на вкус как сахар сладкой кажется, Ненавижу ныне я всякого, кто помянет вас, Возражая мне, и дурное я ему делаю. Я забыла вас всеми членами и утешилась — Пусть узнает сплетник, пусть ведает, кто ведает». «Клянусь Аллахом, о госпожа, он еще не прочитает эту бумажку, как душа его расстанется с телом!» — воскликнул я. И девушка спросила: «О ибн Мансур, разве страсть дошла до такого предела, что ты сказал то, что сказал?» — «Если бы я сказал и больше, это была бы правда, прощение — черта благородных», — ответил я. И когда она услышала мои слова, ее глаза наполнились слезами. И она написала ему записку (клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, у тебя в диване нет никого, кто бы умел так хорошо писать, как она!) и написала в ней такие стихи: Доколе обвиненья и причуды? Завистников ты, клянусь, утолил всю злобу. Быть может, я проступок совершила, Не ведая, — скажи, о чем узнал ты; Хотела бы я положить, любимый, Тебя на месте сна для век и глаза, Без примеси пила любви я чашу, Не укоряй, увидев, что хмельна я». А окончив писать письмо...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать третья ночь Когда же настала триста тридцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, окончив писать письмо и запечатав его, Будур подала его мне, и я сказал: «О госпожа, поистине, это письмо исцелит больного и утолит жажду!» А потом я взял письмо и вышел. И девушка кликнула меня после того, как я вышел, и сказала: «О ибн Мансур, скажи ему: «Она сегодня вечером твоя гостья». И я сильно обрадовался этому и пошел с письмом к Джубейру ибн Умейру, и, войдя к нему, я увидел, что глаза его направлены к двери в ожидании. И я подал ему записку, и он развернул ее и прочитал и понял то, что в ней было, и тогда он издал великий крик и упал без памяти, а очнувшись, спросил меня: «О ибн Мансур, она написала эту записку своей рукой, касаясь ее пальцами?» — «О господин, а разве люди пишут ногами? — отвечал я. И, клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, мы с ним не закончили еще своего разговора, как уже услыхали звон ее ножных браслетов в проходе, когда она входила. И, увидав ее, Джубейр поднялся на ноги, словно совсем не испытывал страданий, и обнял ее, как лям обнимает алиф365, и оставила его слабость тех, кто над собою не властен. И потом он сел, а она не села, и я спросил ее: «О госпожа, почему ты не садишься?» И она отвечала: «О ибн Мансур, я сяду лишь с тем условием, которое есть между нами». — «А что это за условие между вами?» — спросил я. «Тайны влюбленных не узнает никто», — отвечала девушка, и затем она приложила рот к уху Джубейра и что-то тихо сказала ему, и тот ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И затем Джубейр поднялся и стал шептаться с одним из своих рабов, и раб исчез ненадолго и вернулся, и с ним был кади и два свидетеля. И Джубейр поднялся и принес мешок, в котором было сто тысяч динаров, и сказал: «О кади, заключи мой договор с этой женщиной при приданом в таком-то количестве». — «Скажи: «Я согласна на это», — сказал ей кади. И она сказала: «Я согласна на это». И договор заключили. И тогда девушка развязала мешок и, захватив полную пригоршню, дала денег кади и судьям, а потом она подала Джубейру мешок с оставшимися деньгами. И кади с свидетелями ушли, а я просидел с ним и с нею, веселясь и развлекаясь, пока не прошла большая часть ночи. И тогда я сказал себе: «Они влюбленные и провели долгое время в разлуке — я сейчас встану и буду спать гденибудь вдали от них и оставлю их наедине друг с другом». И я поднялся, но Будур уцепилась за мой подол и спросила: «Что сказала тебе твоя душа?» И я отвечал ей: «То-то и то-то». — «Сиди, а когда мы захотим, чтобы ты ушел, мы тебя отпустим», — сказала она. И я просидел с нами, пока не приблизилось утро, и тогда она сказала: «О ибн Мансур, ступай в ту комнату, мы постлали тебе там ложе и постель, и оно будет тебе местом сна». И я пошел и проспал там до утра, а когда я проснулся утром, ко мне пришел слуга с тазом и кувшином, и я совершил омовение и утреннюю молитву. И потом я сел, и когда я сидел, вдруг Джубейр и его возлюбленная вышли из бани, которая была в доме, и оба они выжимали кудри. И я пожелал им доброго утра и поздравил их с благополучием и пребыванием вместе, и сказал ему: «Это начинается с условия, кончается согласием». — «Ты прав, и тебе надлежит оказать уважение», — ответил он. И затем он кликнул своего казначея и сказал ему: «Принеси мне три тысячи динаров!» И казначей принес ему мешок, где было три тысячи динаров, и Джубейр сказал мне: «Сделай нам милость, (приняв это». А я отвечал: «Не приму, пока ты мне не расскажешь, почему любовь перешла от нее к тебе после такого великого отдаления». — «Слушаю и повинуюсь», — отвечал он. «Знай, что у нас есть праздник, который называется праздник новолетий, и в этот день все люди выходят и садятся в лодки и катаются по реке. И я выехал с друзьями прокатиться и увидел лодку, где было десять невольниц, подобных лунам, и эта Ситт-Будур сидела среди них, и с ней была ее лютня. И она ударила по ней на одиннадцать ладов, а затем вернулась к первому ладу и произнесла такие два стиха: «Огонь холоднее, чем огни в моем сердце, И мягче утес любой, чем сердце владыки. Поистине, я дивлюсь тому, как он создан был — Ведь тело его — вода, а сердце, как камень». И я сказал ей: «Повтори двустишие и напев — по она не согласилась...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать четвертая ночь Когда же настала триста тридцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джубейр ибн Умейр говорил: «И я сказал ей: «Повтори двустишие и напев». Но она не согласилась, и тогда я велел матросам забросать ее, и они стали бросать в нее апельсинами так, что мы даже испугались, что потонет лодка, в которой она находилась. И она уехала своей дорогой, и вот причина перехода любви из ее сердца в мое сердце». И я поздравил их обоих с тем, что они вместе, и взял мешок и то, что было в нем, и отправился в Багдад». И расправилась грудь халифа, и прошла мучившая его бессонница и стеснение в груди. РАССКАЗ О ШЕСТИ НЕВОЛЬНИЦАХ Рассказывают также, что повелитель правоверных аль-Мамун в один из дней был у себя во дворце, и призвал он всех особ своего государства и вельмож царства, и призвал к себе также стихотворцев и сотрапезников. И был среди его сотрапезников один сотрапезник по имени Мухаммед аль-Басри. И аль-Мамун обратился к нему и сказал: «О Мухаммед, я хочу, чтобы ты рассказал мне что-нибудь, чего я никогда не слышал». — «О повелитель правоверных, хочешь ли ты, чтобы я передал тебе рассказ, который я слышал ушами, или рассказал тебе о том, что я видел глазами?» — спросил Мухаммед, и аль-Мамун ответил: «Расскажи мне, о Мухаммед, о том, что более всего удивительно». «Знай, о повелитель правоверных, — сказал тогда Мухаммед, — что был в минувшие дни человек из тех, что живут в благоденствии, и родина его была в Йемене, но потом он уехал из Йемена в наш город Багдад, и ему показалось хорошо жить в нем, и он перевез в Багдад своих родных и свое имущество и семью. А у него были шесть невольниц, подобных лунам: первая — белая, вторая — коричневая, третья — упитанная, четвертая — худощавая, пятая — желтая и шестая — черная, и все они были красивы лицом и совершенны по образованию, и знали искусство пения и игры на музыкальных инструментах. И случилось, что он призвал этих невольниц в какой-то день к себе и потребовал кушанье и вино, и они стали есть, и пить, и наслаждались, и радовались, и господин их наполнил кубок и, взяв его в руку, сделал знак белой невольнице и сказал: «О лик новой лупы, дай нам услышать сладостные слова». И она взяла лютню и настроила ее и стала повторять на ней напевы, пока помещение не заплясало, а потом она завела напев и произнесла такие стихи: «Мой любимый стоит всегда пред глазами, Его имя начертано в моем сердце. Его вспомню, так все во мне — одно сердце, Его вижу, так все во мне — одно око. Мне сказали хулители: «Позабудешь!» Я сказала: «Чему не быть, как же будет?» Я сказала: «Уйди, хулитель, оставь нас, Не старайся уменьшить то, что не мало». И их господин пришел в восторг и выпил свой кубок и дал выпить невольницам, а потом он наполнил чашу и, взяв ее в руку, сделал знак коричневой невольнице и сказал: «О свет факела, чье дыхание благовонно, — дай нам послушать твой прекрасный голос, внимающий которому впадает в соблазн!» И она взяла лютню и повторяла напевы, пока все в помещении не возликовало, и похитила сердца взглядами и произнесла такие стихи: «Поклянусь тобою, других любить не буду До смерти я, и любовь к тебе не предам я. О полный месяц, прелестью закрывшийся, Все прекрасные под твои идут знамена. Ты тот, кто превзошел прекрасных нежностью, Ты одарен творцом миров, Аллахом!» И их господин, пришел в восторг, и он выпил свою чашу и напоил невольниц, а потом он наполнил кубок и, взяв его в руку, сделал знак упитанной невольнице, и велел ей петь, перебирая напевы. И невольница взяла лютню и заиграла на голос, прогоняющий печали, и произнесла такие стихи: «Коль впрямь ты простил меля, о тот, к кому я стремлюсь, Мне дела нет до всех тех, кто сердится. И если появится прекрасный твой лик, мне нет Заботы о всех царях земли, если скроются. Хочу я из благ мирских одной лишь любви Твоей, О тот, к кому прелесть вся, как к предку возводится!» И их господин пришел в восторг и взял чашу и напоил невольниц, а потом он наполнил чашу и, взяв ее в руку, сделал знак худощавой невольнице и сказал: «О гурия садов, дай нам послушать твои прекрасные слова!» И она взяла лютню и настроила ее и перебрала напевы и произнесла такие стихи: «Клянусь, на пути Аллаха366 то, что ты сделал мне, Расставшись со мной, когда терпеть без тебя не в мочь. Клянусь, нас судья в любви рассудит, и он воздаст Мне должное за тебя, творя справедливый суд». И их господин пришел в восторг и выпил кубок и напоил невольниц, а потом он наполнил кубок и, взяв его в руку, сделал знак желтой невольнице и сказал: «О солнце дня, дай нам послушать твои нежные стихи!» И она взяла лютню и ударила по ней наилучшим образом и произнесла такие стихи: «Мой любимый, когда ему я являюсь, Обнажает меч острый глаз предо мною. Пусть хоть частью возьмет Аллах с него долг мне, Раз жесток он, а дух ведь мой в его власти. Всякий раз, как стажу душе: «Его брось ты!»— Все стремится душа моя лишь к нему же. Лишь его средь других людей я желаю, Но питает судьбы рука ко мне зависть». И их господин пришел в восторг и выпил и напоил невольниц, а затем он наполнил чашу и, взяв ее в руку, сделал знак черной невольнице и сказал: «О чернота глаза, дай нам услышать хоть два слова». И она взяла лютню и настроила ее и натянула струны и прошлась по ним на много ладов, а затем вернулась к первому ладу и, затянув напев, произнесла: «О глаз, прошу, будь щедр, подари мне слезы, В любви моей утратила жизнь совсем я. Со страстью всякой я борюсь к любимым, Но я влюблена, и радуется завистник. Хулитель не дает мне роз ланиты, Когда душа моя стремится к розам. Здесь чаши ходят вкруг с вином пьянящим, И радость здесь, при музыке и лютне. Пришел ко мне любимый, увлеклась я, И звезды счастья ярко нам сняли. Но без вины задумал он расстаться, А есть ли горше что-нибудь разлуки? Его ланиты — сорванные розы; Клянусь Аллахом, розы щек прекрасны! Когда б закон позволил яиц нам падать Не пред Аллахом, пала бы ниц пред ним я». И после этого рабыни поднялись и поцеловали землю меж рук их господина и сказали: «Рассуди нас, о господин». И владелец их посмотрел на их красоту и прелесть и на их неодинаковый цвет, и восхвалил Аллаха великого и прославил его и потом сказал: «Каждая из вас читала Коран и научилась напевам и знает предания о древних и сведуща в историях минувших пародов, и я хочу, чтобы каждая из вас поднялась и указала рукой на свою соперницу — то есть белая укажет на смуглую, упитанная — на худощавую, желтая — на черную, — и пусть каждая из вас восхваляет себя и порицает свою подругу, а потом встанет ее подруга и сделает с ней то же самое. И пусть это будут доказательства из почитаемого Корана и что-нибудь из преданий и стихов, чтобы мы увидели вашу образованность и красоту ваших речей». И невольницы ответили ему: «Слушаем и повинуемся!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать пятая ночь Когда же настала триста тридцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что невольницы сказали человеку из Йемена: «Слушаем и повинуемся!» И затем встала первая из них (а это была белая) и указала на черную и сказала: «Горе тебе, о черная!» Передают, что белизна говорила: «Я свет блестящий, я месяц восходящий, цвет мой ясен, лоб мой сияет, и о моей красоте сказал поэт: Бела она, с гладкими щеками и нежная, Подобна по прелести жемчужине скрытой» Как алиф прекрасный стан ее, а уста ее — Как мим, а дуга бровей над нею — как нуны367, И кажется, взгляд ее — стрела, а дуга бровей — Как лук, хоть и связан он бывает со смертью. Коль явит ланиты нам и стан, то щека ее — Как роза и василек, шиповник и мирта. Обычно сажают ветвь в саду, как известно нам, Но стана твоего ветвь — как много садов в нем! Мой цвет подобен счастливому дню и сорванному цветку и сверкающей звезде. И сказал Аллах великий в своей славной книге пророку своему Мусе (мир с ним!): «Положи руку себе за пазуху, она выйдет белою, без вреда368». И сказал Аллах великий: «А что до тех, чьи лица побелеют369, то в милости Аллаха они, и пребывают в ней вечно». Цвет мой — чудо, и прелесть моя — предел, и красота моя — завершение, и на подобной мне хороша всякая одежда, и ко мне стремятся души. И в белизне многие достоинства, как то, что снег нисходит с небес белым, и передают, что лучший из цветов белый, и мусульмане гордятся белыми тюрбанами, и если бы я стала припоминать, что сказано белизне во славу, изложение, право бы, затянулось. То, чего мало, но достаточно, — лучше, чем то, чего много и недостаточно. Но я начну порицать тебя, о черная, о цвет чернил и сажи кузнеца, и лица ворона, разлучающего любимых! Сказал поэт, восхваляя белизну и порицая черноту: Не видишь ли ты, что жемчуг дорог за белый цвет, А угля нам черного на дирхем мешок дают. И лица ведь белые — те прямо вступают в рай, А лицами черными геенна370 наполнена. И рассказывается в одном из преданий, передаваемых со слов лучших людей, что Нух — мир с ним! — заснул в какой-то день, а дети его — Сам и Хам — сидели у его изголовья. И набежал ветер и приподнял одежды Нуха, и открылась его срамота, и Хам посмотрел на него и засмеялся и не прикрыл его, а Сам поднялся и прикрыл. И их отец пробудился от сна и узнал, что совершили его сыновья, и благословил Сама и проклял Хама. И побелело лицо Сама, и пошли пророки и халифы прямого пути и цари из потомков его, а лицо Хама почернело, и он ушел и убежал в страну абиссинцев, и пошли чернокожие от потомков его. И все люди согласны в том, что мало ума у черных и говорит говорящий в поговорке: «Как найти черного разумного?» И господин сказал невольнице: «Садись, этого достаточно, ты превзошла меру!» И потом он сделал знак черной, и она поднялась, и указала рукой на белую, и молвила: «Разве не знаешь ты, что приведено в Коране, низведенном на посланного пророка, слово Аллаха великого: «Клянусь ночью, когда она покрывает, и днем, когда он заблистает!» И если бы ночь не была достойнее, Аллах не поклялся бы ею и не поставил бы ее впереди дня, — с этим согласны проницательные и прозорливые. Разве не знаешь ты, что чернота — украшение юности, а когда нисходит седина, уходят наслаждения и приближается время смерти? И если бы не была чернота достойнее всего, не поместил бы ее Аллах в глубину сердца и ока. А как хороши слова поэта: Люблю я коричневых за то лишь, что собран в них Цвет юности и зерна сердец и очей людских. И белую белизну ошибкой мне не забыть, От савана и седин всегда буду в страхе я. А вот слова другого: Лишь смуглые, не белые» Достойны все любви моей. Ведь смуглость в цвете алых губ, А белое — цвет лишаев. И слова другого: Поступки черной — белые, как будто бы Глазам она равна, владыкам света. Коль ума лишусь, полюбив ее, не дивитесь вы, — Немочь черная ведь безумия начало. И как будто цветом подобен я вороному в ночь, — Ведь не будь ее, не пришла б луна со светом. И к тому же, разве хорошо встречаться влюбленным иначе как ночью? Довольно с тебя этого преимущества и выгоды. Ничто так не скрывает влюбленных от сплетников и злых людей, как чернота мрака, и ничто так не заставляет их бояться позора, как белизна утра. Сколько у черноты преимуществ, и как хороши слова поэта: Иду к ним, и мрак ночей перед ними ходатай мой; От них иду — белизна зари предает меня. И слова другого: Как много ночей со мной провел мой возлюбленный, И нас покрывала ночь кудрей темнотой своих. Когда же блеснул свет утра, он испугал меня, И милому я сказала: «Лгут маги, поистине». И слова другого: Пришел он ко мне, закрывшись ночи рубашкою, Шаги ускорял свои от страха, с опаскою, И щеку я подостлал свою на пути его Униженно, и подол тащил позади себя. И месяца луч блеснул, почти опозорив нас, Как будто обрезок он, от ногтя отрезанный. И было, что было, из того, что не вспомню я, Так думай же доброе, не спрашивай ни о чем. И слова другого: Лишь ночью встречает тех, с кем будет близка она, Ведь солнце доносит все, а ночь — верный сводник, И слова другого: Нет, белых я не люблю, от жира раздувшихся, Но черных зато люблю я, тонких и стройных, Я муж, что сажусь верхом на стройно-худых коней В день гонки; другие — на слонах выезжают. И слова другого: Посетил меня любимый Ночью, обнялись мы оба И заснули. И вдруг утро Поднялся торопливо Я прошу Аллаха: «Боже, Мы хотим быть снова вместе! Ночь пускай еще продлится, Раз мой друг лежит со мною!» И если бы я стала упоминать о том, как хвалят черноту, изложение, право бы, затянулось, но то, что не велико и достаточно, лучше, чем то, что обильно и недостаточно. А что до тебя, о белая, то твой цвет — цвет проказы, и сближение с тобой — горесть, и рассказывают, что град и стужа в геенне, чтобы мучить людей дурных. А в числе достоинств черноты то, что из нее получают чернила, которыми пишут слова Аллаха. И если бы не чернота мускуса и амбры, благовония не доставлялись бы царям, и о них бы не поминали. Сколько у черноты достоинств, и как хороши слова поэта: Не видишь ли ты, что мускус дорого ценится, А извести белой ты на дирхем получишь куль? Бельмо в глазу юноши зазорным считается, Но, подлинно, черные глаза разят стрелами». И ее господин сказал ей: «Садись, этого достаточно!» И невольница села, и затем он сделал знак упитанной, и та поднялась...» И Шахразаду застигло утро, иона прекратила дозволенные речи. Триста тридцать шестая ночь Когда же настала триста тридцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что йеменец, господин невольниц, сделал знак упитанной невольнице, и она поднялась и указала рукой на худощавую, и обнажила свой живот, так что стали видны его складки и показалась округлость ее пупка. А затем она надела тонкую рубашку, яз-под которой было видно все ее тело, и сказала: «Слава Аллаху, который сотворил меня и сделал мой образ красивым и наделил меня жиром и прекрасной полнотой и уподобил меня ветвям и увеличил мою прелесть и блеск! Слава ему за то, что он даровал мне, и за то, что почтил меня, когда помянул в своей великой книге, — велик он! — и привел упитанного тельца371. И он сделал меня подобной саду, где находятся сливы и гранаты. А жители городов желают жирных птиц, чтобы есть их, и не любят они птиц тощих, и сыны Адама хотят жирного мяса и едят его. Сколько в упитанности преимуществ, и как хороши слова поэта: Прощайся с возлюбленной — снимаются путники — Но можешь ли ты, о муж, проститься с возлюбленной? Расаживает она по дому соседнему, Как жирная курочка — порока и скуки нет. И я не видела, чтобы кто-нибудь остановился возле мясника и не потребовал бы у него жирного мяса. Сказали мудрецы: «Наслаждение в трех вещах: есть мясо, ездить верхом на мясе и вводить мясо в мясо». А ты, о сухопарая, — твои ноги — точно ноги воробья или печная кочерга, ты крестовина распятого и мясо порченного, и нет в тебе ничего радующего ум, как сказал о тебе поэт: Аллах от всего меля спаси, что б заставило Лежать рядом с женщиной, сухою, как лыко пальч. Все члены ее — рога, бодают они меня Во сне, и ослабнувшим всегда просыпаюсь я». И ее господин сказал ей: «Садись, этого достаточно!» И она села. И господин сделал знак худощавой, и та поднялась, подобная ветви ивы, или трости бамбука, или стеблю базилика, и сказала: «Слава Аллаху, который сотворил меня и создал прекрасной и сделал близость со мною пределом стремлений и уподобил меня ветви, к которой склоняются сердца! Когда я встаю, то встаю легко, а когда сажусь, то сажусь изящно; я легкомысленна при шутке, и душе моей приятно веселье. И не видала я, чтобы кто-нибудь, описывая возлюбленного, говорил: «Мой любимый величиной со слона». И не говорят: «Он подобен горе, широкой и длинной». А говорят только: «У моего любимого стройный стан, и он высок ростом». Немного пищи мне достаточно, и малость воды утоляет мою жажду. Мои игры легки и шутки прекрасны, я живее воробья и легче скворца, близость со мной — мечта желающего и услада ищущего, мой рост прекрасен и прелестна улыбка, я точно ветвь ивы, или трость бамбука, или стебель базилика, и нет по прелести мне подобного, как сказал обо мне сказавший: Я с ветвью тонкой твой стан сравнил И образ твой своей долей сделал. Как безумный я за тобой ходи и — Так боялся я соглядатаев. Из-за подобных мне безумствуют влюбленные и впадает в смущенье тоскующий, и если мой любимый привлекает меня, я приближаюсь к нему, и если он наклоняет меня, я наклоняюсь к нему, а не на него. А ты, о жирная телом, — ты ешь, как слон, и не насыщает тебя ни многое, ни малое, и при сближении не отдыхает с тобою друг, и не находит он с тобою пути к веселью — величина твоего живота мешает тебя познать, и овладеть тобой не дает толщина твоих бедер. Какая красота в твоей толщине и какая в твоей грубости тонкость и мягкость? Подобает жирному мясу только убой, и нет в нем ничего, что бы требовало похвал. Если с тобою кто-нибудь шутит, ты сердишься, а если с тобою играют, — печалишься; заигрывая, ты сопишь, и когда ходишь, высовываешь язык, а когда ешь, не можешь насытиться. Ты тяжелее горы и безобразнее гибели и горя, нет у тебя движения и нет в тебе благословения, и только и дела у тебя, что есть и спать. Ты точно надутый бурдюк или уродливый слон, и когда ты идешь в дом уединения, ты хочешь, чтобы кто-нибудь помыл тебя и выщипал на тебе волосы — а это предел лени и образец безделья. И, коротко говоря, нет в тебе похвального, и сказал о тебе поэт: Грузна как бурдюк она с мочею раздувшийся, И бедра ее, как склоны гор возвышаются. Когда в землях западных кичливо идет она, Летит на восток тот вздор, который несет она». И ее господин сказал ей: «Садись, этого достаточно!» И она села, а он сделал знак желтой невольнице, и та поднялась на ноги и восхвалила Аллаха великого и прославила его и произнесла молитву и привет избранному им среди созданий, а затем она показала рукой на коричневую невольницу и сказала...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать седьмая ночь Когда же настала триста тридцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что желтая невольница поднялась на нога и восхвалила Аллаха великого и прославила его, а затем она указала рукой на коричневую невольницу и сказала ей: «Я восхвалена в Коране, и описал мой цвет милосердный и дал ему преимущество над всеми цветами, когда сказал — велик он! — в своей ясной книге: «Желтая, чист ее цвет, и радует он взирающих372...» И цвет мой — чудо, красота моя — предел, и прелесть моя — совершенство, ибо мой цвет — цвет динара, цвет звезд и светил, и цвет яблока и образ мой — образ прекрасных и имеет цвет шафрана, превозносящийся над всеми цветами, и образ мой необычен, и цвет мой удивителен. Я мягка телом и дорога ценою, и я объяла все виды красоты, и цвет мой дорог в этом мире, как чистое золото. И сколько во мне преимуществ, и о подобной мне сказал поэт: Ее желтизна блестит, как солнца прекрасный свет, Динару она равна по виду красивому. Не выразит нам шафран и части красот ее, О нет, и весь вид ее возносится над луной. А затем я начну порицать тебя, о коричневая цветом! Твой цвет-цвет буйвола, и видом твоим брезгают души, и если есть твой цвет в какой-нибудь вещи, то ее порицают, а если он есть в кушанье, то оно отравлено. Твой цвет — цвет мух, и он отвратителен, как собака. Среди прочих цветов он приводит в смущенье и служит признаком горестей, и я никогда не слыхала о коричневом золоте, или жемчуге, или рубине. Уходя в уединение, ты меняешь цвет лица, а выйдя, становишься еще более безобразной; ты не черная, которую знают, и не белая, которую описывают, и нет у тебя никаких преимуществ, как сказал о тебе поэт: Цвет пыли, вот цвет ее лица; то землистый цвет, Как прах, облепляющий прохожего ноги. Едва на нее я брошу глазом хоть беглый взгляд, Заботы усилятся мои и печали». И ее господин сказал: «Садись, этого достаточно!» — и она села. И господин ее сделал знак коричневой невольнице, а она обладала прелестью и красотой, и была высока, соразмерна, блестяща и совершенна. И ее тело было мягко, а волосы — как уголь. Она была стройна телом, розовощека, с насурмленными глазами, овальными щеками, прекрасным лицом, красноречивым языком, тонким станом и тяжелыми бедрами. И сказала она: «Слава Аллаху, который не сделал меня ни жирной и порицаемой, ни худощавой и поджарой, ни белой, как проказа, ни желтой, как страдающий от колик, ни черной, — цвета сажи — но, напротив, сделал мой цвет любимцем обладателей разума. Все поэты хвалят коричневых на всех языках и дают их цвету преимущество над всеми цветами. Коричневый цветом имеет похвальные качества, и от Аллаха дар того, кто сказал: У смуглых не мало свойств, и если б ты смысл их знал, Твой глаз бы не стал смотреть на красных и белых. Умелы в словах они, и взоры играют их; Харута пророчествам и чарам учить бы могли373. И слова другого: Кто смуглого мне вернет, чьи члены, как говорят, Высокие, стройные самхарские копья. Тоскуют глаза его, пушок его шелковист; Он в сердце влюбленного всегда пребывает. И слова другого: Я ценю, как дух, точку смуглую на лице его, Белизна же пусть превосходит блеском месяц. Ведь когда б имел он такую точку, но белую, Красота его заменилась бы позором. Не вином его опьяняюсь я, но, поистине, Его локоны оставляют всех хмельными, И красоты все одна другой завидуют, И пушком его все бы стать они хотели. И слова поэта: Почему к пушку не склоняюсь я, когда явится На коричневом, что копью подобен цветом. Но ведь всех красот завершение, — говорит поэт, Муравьев следы, что видны на ненюфаре374. И я видывал, как влюбленные теряли честь Из за родинки под глазом его черным. И бранить ли станут хулители за того меня, Кто весь родинка? — Так избавьте же от глупых! Мой образ прекрасен, и стан мой изящен, и цвет мой желанен для царей, и любят его все, и богатые и нищие. Я тонка, легка, прекрасна и изящна, нежна телом и высока ценою, и во мне завершилась красота, образованность и красноречие. Моя внешность прекрасна, язык мой красноречив, мои шутки легки, и игры мои изящны. А ты, — ты подобна мальве у ворот аль-Лук375 — желтая и вся в жилах. Пропади ты, о котелок мясника, о ржавчина на меди, о видом подобная сове, о пища с дерева заккум! Тому, кто лежит с тобой, тесло дышать, и он погребен в могилах, и нет у тебя в красоте преимущества, как сказал о подобной тебе поэт: Она очень желтая, хотя не больна она, Стесняет она мне грудь, болит голова моя, Когда не раскается душа, я срамлю ее, Целую ту желтую, и зубы она мне рвет». И когда она окончила свое стихотворение, ее господин оказал ей: Садись, этого достаточно!» А после этого...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать восьмая ночь Когда же настала триста тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда невольница окончила свое стихотворение, ее господин сказал: «Садись, этого довольно!» А после этого он помирил невольниц и одел их в роскошные одежды, и подарил им дорогие камни, земные и морские, и не видал я, о повелитель правоверных, ни в какое время и ни в каком месте никого, краше этих прекрасных невольниц». И когда аль-Мамун услышал эту повесть от Мухаммеда аль-Басри, он обратился к нему и спросил: «О Мухаммед, знаешь ли ты, где эти невольницы и их господин. Можешь ли ты купить их для нас?» И Мухаммед ответил ему: «О повелитель правоверных, до меня дошло, что их господин влюблен в них и не может с ними расстаться». — «Захвати для их господина по десять тысяч динаров за каждую девушку (а всего это составит шестьдесят тысяч динаров), и возьми их с собой, и отправляйся к нему, и купи у него невольниц», — сказал аль-Мамун. И Мухаммед аль-Басри взял у него эти деньги и отправился и, прибыв к господину невольниц, сказал ему, что повелитель правоверных желает купить у него этих девушек за столько-то. Йеменец согласился их продать в угоду повелителю правоверных, и отослав невольниц к нему, и когда они прибыли к повелителю правоверных, он приготовил для них прекрасное помещение, и проводил с ними время. И девушки разделяли трапезу халифа, а он дивился их красоте и прелести и разнообразию их цветов и их прекрасным речам. И таким образом они провели некоторое время, а потом у их первого господина, который их продал, не стало терпения быть в разлуке с ними. И он послал письмо повелителю правоверных аль-Мамуну, где жаловался ему на то, какова его любовь к невольницам, и содержало оно такие стихи: «Шесть прекрасных похитили мою душу, Шесть прекрасных — привет я им посылаю. Мое зренье и слух они, моя жизнь в них, Мой напиток и кушанье и услада, Не забуду сближения с красотой их, Сна приятность, когда их нет, удалилась. Ах, как долго печалился и рыдал я, Мне бы лучше среди людей не родиться! О глаза, что украшены дивно веком! Точно луки, — в меня они мечут стрелы». И когда это письмо попало в руки халифа аль-Мамуна, он облачил девушек в роскошные одежды, дал им шестьдесят тысяч динаров и послал их к господину. И они прибыли к нему, и он им обрадовался до крайних пределов, больше чем деньгам, которые пришли с ними. И жил с ними наилучшей и приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. ПОВЕСТЬ О ХАРУНЕ АР-РАШИДЕ И НЕВОЛЬНИЦЕ Рассказывают также, что халиф, повелитель правоверных Харун ар-Рашид, испытывал в какую-то ночь сильное беспокойство и впал в великое раздумье. И он поднялся с ложа и стал ходить по своему дворцу, и дошел до одной комнаты с занавеской и поднял эту занавеску и увидел на возвышении ложе, а на ложе что-то черное, похожее на спящего человека, и справа от него была свеча и слева свеча. И халиф смотрел на это и удивлялся. И вдруг увидел он бутыль, наполненную старым ликом, и чашу рядом с ней, и когда повелитель правоверных увидал это, он изумился и сказал про себя: «Бывает разве такое убранство у подобных этому черному?» И затем он приблизился к ложу и увидал на нем спящую женщину, которая закрылась своими волосами. И халиф открыл ее лицо и увидел, что она точно луна в ночь ее полноты. И тогда халиф наполнил чашу вином и выпил его За розы щек женщины, и душа его склонилась к ней, и он поцеловал пятнышко, бывшее у нее на лице. И женщина пробудилась от сна и сказала: «Друг Аллаха, что случилось здесь, скажи?» И халиф ответил: «Это гость стучится, в стая к вам пришедший, чтобы до зари вы приняли его». И девушка молвила: «Хорошо, и зренье мое и слух — твои!» А затем она подала вино, и они выпили вместе, и девушка взяла лютню и настроила ее и прошлась по струнам на двадцать один лад, и, вернувшись к первому ладу, затянула напев и произнесла такие стихи: «Любви говорит язык в душе моей за тебя, И всем сообщает он, что я влюблена в тебя. Свидетель у меня есть, недуг изъясняет мой, И раненая душа трепещет, покинув нас. Любви не скрываю я, меня изнуряющее, И страсть моя все сильней, и слезы мои бегут. А прежде, чем полюбить тебя, любви я не ведала, Но быстро Аллаха суд созданья его найдет». А окончив это стихотворение, девушка сказала: «Я обижена, о повелитель правоверных...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста тридцать девятая ночь Когда же настала триста тридцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: «Я обижена, о повелитель правоверных!» И халиф спросил: «А почему, и кто тебя обидел?» И девушка ответила: «Твой сын уже давно купил меня за десять тысяч динаров и хотел подарить меня тебе, но дочь твоего дяди послала ему упомянутые деньги и велела ему запереть меня от тебя в этой комнате». — «Пожелай от меня чего-нибудь», — сказал халиф. И невольница ответила: «Я желаю, чтобы ты был у меня завтра вечером». — «Если захочет Аллах», — молвил халиф и оставил ее и ушел. А когда наступило утро, он отправился в свою приемную залу и послал за Абу-Новасом376, но не нашел его, и тогда он послал одного царедворца спросить о нем. И царедворец увидел, что он задержан в винной лавке в обеспечение за тысячу дирхемов, которые он истратил на кого-то из безбородых. И царедворец спросил Абу-Новаса, что с ним, и тот рассказал ему свою историю и поведал о том, что произошло у него с безбородым красавцем, на которого он истратил эту тысячу дирхемов. «Покажи мне его, — сказал царедворец, — и если он этого заслуживает, то ты прощен». — «Подожди, и ты сейчас его увидишь», — отвечал Абу-Новас. И в то время как они разговаривали, этот безбородый вдруг явился и вошел к ним. И на нем была белая одежда, а под ней красная одежда, а под ней черная одежда, и, когда Абу-Новас увидел его, он стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «Явился он ко мне в рубашке белой, Его зрачки и веки были томны. И я сказал: «Вошел ты без привета, А я одним приветом был доволен, Благословен одевший тебе щеки Румянцем — все творит он, что желает!» Он молвил: «Споры брось ты, — ведь господь мой Творит невиданное бесконечно. Моя одежда, как мой лик и счастье: То бело, и то бело, и то бело». И когда безбородый услышал эти стихи, он снял белую одежду с красной, и, увидав ее, Абу-Новас выказал большое удивление и сказал такие стихи: «Явился мне в рубашке он из мака — Мой враг, хотя зовется он любимым. Сказал я в удивлении: «Ты месяц, И к нам пришел ты в дивном облаченье. Румянец ли щеки тебя одел так, Иль красил ты одежду кровью сердца?» Сказал он: «Солнце кие дало рубашку, Когда заря заката была близко, Моя одежда, как вино и щеки: То мак под маком, что покрыт был маком». А когда Абу-Новас окончил свое стихотворение, безбородый снял красную одежду и остался в черной одежде, и, увидев это, Абу-Новас стал бросать на него частые взгляды и произнес такие стихи: «Явился он ко мне в рубашке черной, И пред рабами он предстал во мраке. И молвил я: «Вошел ты без привета, И радуется враг мой и завистник. Твоя рубашка, кудри и удел мой — То черно, и то черно, и то черно». И когда царедворец увидел это, он понял, каково состояние Абу-Новаса и его страсть, и, вернувшись к халифу, рассказал ему об этих обстоятельствах. И халиф велел принести тысячу дирхемов и приказал царедворцу взять их и, вернувшись к Абу-Новасу, отдать за него деньги и освободить его от залога. И царедворец вернулся к АбуНовасу и освободил его и отправился с ним к халифу, и, когда Абу-Новас встал перед ним, халиф сказал ему: «Скажи мне стихи, где будет: друг Аллаха, что случилось здесь, скажи?» — «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных, — ответил Абу-Новас...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сороковая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот сорока, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Новас сказал: «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!» И затем произнес такие стихи: «Ночь продлилась, от заботы я не спал, Похудел я, размышляя без конца. Я поднялся и ходил то у себя, То блуждая в помещениях дворца. И увидел что-то черное я вдруг — Это белая под прядями волос. Месяц полный, что сияет и блестит, Иль ветвь ивы, что прикрылась от стыда. Выпил чашу я вина одним глотком, А затем я пятнышко поцеловал. И проснулась тут в смущении она, И склонилась, точно ветка под дождем. А затем, поднявшись, молвила она: «Друг Аллаха, что случилось здесь, скажи?» Я ответил ей: «То гость, пришедший в стан, Думает найти приют здесь до зари». И ответила в восторге: «Господин, Гостя зрением и слухом я почту!» И халиф сказал ему: «Убей тебя Аллах, ты как будто присутствовал при этом вместе с нами!» И потом халиф взял его за руку и отправился с ним к невольнице, и, когда Абу-Новас увядал ее (а на ней было голубое платье и голубой плащ), он пришел в великое удивление и произнес такие стихи: «Скажи прекрасной в голубом плаще ее: «Аллаха ради, дух мой, мягче будь! Поистине, когда с влюбленным друг суров, Вздымаются в нем вздохи от волнения. Ради прелести, что украшена белизной твоей, Пожалей ты сердце влюбленного сгоревшее! Над ним ты сжалься, помоги ему в любви, Речей глупца о нем совсем не слушай ты». И когда Абу-Новас окончил свое стихотворение, невольница подала халифу вино, а затем она взяла в руки лютню и, затянув напев, произнесла такие стихи: «Ты будешь ли справедлив к другим, коль жесток со мной — В любви отдаляешься, другим наслаждение дав. Найдись для влюбившихся судья, я бы жалобу Ему принесла на вас — быть может, рассудит он. И если мешаете пройти мне у ваших врат, Тогда я привет вам свой пошлю хотя издали». Потом повелитель правоверных велел давать Абу-Новасу много вина, пока прямой путь не исчез для него. И затем он дал ему кубок, и Абу-Новас отпил из него глоток и продолжал держать его в руке. И халиф приказал невольнице взять кубок из рук Абу-Новаса и спрятать его между ног, а халиф обнажил меч и, взяв его в руку, встал над Абу-Новасом и ткнул его мечом. И Абу-Новас очнулся и увидел обнаженный меч в руке халифа, и опьянение улетело у него из головы. «Скажи мне стихи и расскажи в них о твоем кубке, а иначе я отрублю тебе голову!» — сказал халиф, и Абу-Новас произнес такие стихи: «Моя повесть всех ужасней — Стала вдруг газель воровкой — Кубок мой с вином украла — В нем я лучший пил напиток — И укрыла в одном месте — Я в душе о нем страдаю. Стыд назвать его мешает, Но халифу есть в нем доля» И повелитель правоверных сказал ему: «Убей тебя Аллах, откуда ты узнал это? Но мы приняли то, что ты сказал». И он велел дать ему почетную одежду и тысячу динаров, а Абу-Новас ушел радостный. РАССКАЗ О О БЕДНЯКЕ И СОБАКЕ Рассказывают также, что у одного человека умножились долги, и положение его стеснилось, и он оставил родных и семейство и пошел куда глаза глядят. И он шел не останавливаясь и через некоторое время приблизился к городу с высокими стенами и большими постройками, и вошел туда униженный и разбитый, и голод его усилился, и путешествие утомило его. И он прошел по площади и увидел толпу вельмож, которые ехали, и пошел с ними, и они вошли в помещение, подобное покоям царя, и этот человек вошел с ними. И они шли, пока не пришли к человеку, сидевшему на возвышенном месте, я он был великолепен обликом и весьма знатен, и его окружали слуги и евнухи, точно он из сыновей везирей. И, увидав пришедших, этот человек поднялся им навстречу и принял их с уважением. И упомянутый человек пришел в недоумение от этого и растерялся, увидав...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок первая ночь Когда же настала триста сорок первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что упомянутый человек пришел в недоумение от этого и ночь растерялся, увидев красивые постройки, слуг и челядь. И он стал отступать в замешательстве и горе, боясь за себя, и сел в стороне, подальше от людей, так что никто его не видел. И когда он сидел, вдруг пришел человек с четырьмя собаками яз породы «охотничьих, и на них были всякие шелка и парча, а на шее золотые ошейники с серебряными цепочками. И человек привязал каждую собаку отдельно я затем скрылся. А потом он принес каждой из них золотое блюдо, наполненое кушаньем из лучших кушаний, и поставил перед каждой собакой ее блюдо, я после этого ушел и оставил их. И тот человек от сильного голода стал смотреть на кушанья и хотел подойти к какой-нибудь собаке и поесть с ней, но ему мешал страх. Но потом едва из собак посмотрела на него, и Аллах великий внушил ей понятие о его состоянии, и собака отошла от блюда и сделала знак человеку, и он подошел я ел, пока не насытился. И он хотел уйти, но собака сделала ему знак, чтобы он взял блюдо с оставшимся там кушаньем, и подвинула его лапой. И тогда человек взял блюдо и вышел из дома и ушел, и никто за ним не последовал. И он отправился в другой город, и продал блюдо и купил на вырученные деньги товары, и поехал с ними в свою страну, и, продав то, что у него было, рассчитался с долгами, которые были у него. И достаток его умножился, и стал он жить в великом благоденствии под полным благословением. И он прожил в своем городе некоторое время и после этого сказал себе: «Непременно поеду в город обладателя того блюда, и возьму для него прекрасные и подобающие подарки, и отдам ему стоимость блюда, которым меня пожаловала его собака!» И он взял подарки, подходящие для того человека, и, Захватив с собой деньги, вырученные за блюдо, поехал и ехал в течение дней и ночей, пока не достиг этого города. И он вошел в город и хотел встретиться с тем человеком и ходил по площадям, пока не пришел к его жилищу, но увидел только ветхие развалины и воронье, возвещающее о гибели, и дома опустевшие, и положение изменившееся, и обстоятельства ухудшившиеся. И сердце и ум его встревожились, и он произнес слова сказавшего: «Нет сокровищ больше в домах теперь, как больше нет Благочестия в сердцах людей и знания. Изменила облик долина свой, и газели в ней Уж не те газели, и холмы — не те холмы». И слова другого: «Летит ко мне призрак Суд377 пугает меня, стучась С зарею, когда друзья спят крепко в пустыне. Когда же проснулись мы и призрак унесся вдаль, Увидел я — пусто все и цель отдалена». И тот человек посмотрел на эти развалины и увидел ясно, что сделала рука судьбы, и нашел после самого дела лишь его след, и положение избавило его от нужды в рассказе. И он обернулся и вдруг заметил одного бедного человека в таком состоянии, что при виде его волосы поднимаются на коже и смягчаются каменистые скалы. И он спросил его: «Эй, ты, что сделали судьба и время с владельцем этих мест и где его сияющие луны и блестящие звезды? Какова причина произошедшего, и почему от этой постройки остались только стены?» И спрошенный ответил ему: «Этот человек тот бедняк, которого ты видишь, и он вздыхает от того, что его постигло, но разве не знаешь ты, что в словах посланника назидание для тех, кто им следует, я увещание для тех, кто ими руководится, и сказал он (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Поистине, Аллах великий не возвышает что-либо в здешнем мире без того, чтобы не унизить потом. И если ты спрашиваешь о том, какова причина этого дела, то в превратности судьбы нет удивительного. Я господин этих мест, и я воздвигнул их и владел ими и построил их, и я обладатель тех сияющих лун и роскошного убранства и превосходных редкостей и блестящих невольниц, но время отвернулось и увело слуг и имущество и повергло все в это изможденное состояние и поразило меня превратностями, которые оно скрывало. Но твоему вопросу неизбежно должна быть причина; расскажи же мне о ней и не удивляйся». И тот человек рассказал ему всю историю, испытывая мучение и горесть, и сказал: «Я принес тебе подарок, желательный для души, и деньги за золотое блюдо, которое я взял, — оно стало началом моего богатства после бедности и того, что мое жилище стало благоустроенным после запустения и прекратились мои заботы и волнения». Но бедняк стал трясти головой, и причитать, и стонать, и жаловаться, и воскликнул: «О человек, я думаю, ты бесноватый, обо разумный не способен на такое. Как может быть, чтобы моя собака пожаловала тебе золотое блюдо, а я взял бы его обратно?! Взять обратно то, что пожаловала моя собака — дело удивительное» и будь я в величайшей заботе и болезни, клянусь Аллахом, от тебя не вернулась бы ко мне и вещь, стоящая обрезка ногтя! Ступай же туда, откуда пришел, во здравии и благополучии!» И тот человек облобызал бедняку ноги и ушел обратно, прославляя его, а, расставаясь с ним, при прощании он произнес такие стихи: «Удалились и люди вое и собаки, Мир да будет и над людьми и над осами!» А Аллах знает лучше. РАССКАЗ О ВАЛИ ХУСАМ-АД-ДИНЕ Рассказывают также, что был в крепости альИскандерии вали по имени Хусам-ад-дин, и, когда он сидел однажды вечером в своем зале, вдруг подошел к нему один солдат и сказал: «Знай, о владыка наш, вали, что я вступил в этот город сегодня вечером и остановился в таком-то хане, и проспал там до трети ночи, а проснувшись, я нашел свой мешок взрезанным и из него исчезнувшим кошель с тысячей динаров». И не закончил еще солдат своих слов, как вали послал за стражниками и велел им привести всех, кто был в хане, и приказал заточить их до утра. Когда же пришло утро, он велел принести принадлежности для пытки, и призвал этих людей, и в присутствии солдата, владельца денег, хотел пытать их, но вдруг пришел какой-то человек и, пройдя сквозь толпу, встал перед вали...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок вторая ночь Когда же настала триста сорок вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что вали хотел их пытать, но вдруг пришел какой-то человек и, пройдя сквозь толпу, встал перед вали и солдатом и сказал: «О эмир, отпусти всех этих людей, — они несправедливо обижены! Это я взял деньги солдата, и вот он, кошель, который я взял у него из мешка». И он вынул кошель из рукава и положил его перед вали и солдатом. И вали сказал солдату: «Возьми твои деньги и получи их — тебе не осталось уже пути к этим людям». А народ и все присутствующие стали восхвалять того человека и благословлять его. А потом тот человек сказал: «О эмир, ловкость не в том, что я сам пришел к тебе и принес кошель, — ловкость в том, чтобы второй раз взять кошель у этого солдата». И вали спросил его: «А как ты сделал это, ловкач?» — «О эмир, — отвечал человек, — я стоял в Каире на рынке менял и увидел этого человека, когда он менял золото и клал в кошель. Я следовал за ним из переулка в переулок, но не нашел пути к тому, чтобы взять у него деньги. А потом он уехал, и я следовал за ним из города в город и учинял с ним хитрости во время пути, но не мог взять у него деньги. Когда же он вступил в этот город, я следовал за ним, пока он не пришел в тот хан, и тогда я поместился с ним рядом и следил за ним, пока он не заснул и я не услышал его храп. И я стал мало-помалу подходить к нему, и взрезал мешок этим ножом, и взял кошель». И он протянул руку и взял кошель, лежавший перед вали и солдатом, и отошел назад. А люди, вали и солдат смотрели на него и думали, что он им показывает, как он взял кошель из мешка. И вдруг этот человек побежал и бросился в пруд, и вали крикнул своим людям: «Догоните его!» И они побежали за ним следом, но не успели они еще снять с себя одежды и спуститься по ступенькам, как ловкач уже ушел своей дорогой. И его стали искать и не нашли (а это потому, что все переулки в аль-Искаидерии (выходят один в другой), и люди вернулись, не поймав ловкача. И вали сказал солдату: «Люди больше ничего не довольны тебе: ты узнал, кто твой обидчик, и получил твои деньги, но не уберег их». И солдат ушел, и пропали его деньги, и люди освободились из рук солдата и вали, и было это по милости Аллаха великого» РАССКАЗ ОБ АН-НАСИРЕ И ТРЕХ ВАЛИ Рассказывают также, что аль-Малик-ан-Насир378 призвал в какой-то день трех вали — авали Каира, вали Булака и вали Старого Мисра379 и сказал им: «Я хочу чтобы каждый из вас рассказал мне о самом удивительном, что случилось с ним, пока он был вали...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок третья ночь Когда же настала триста сорок третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Малик-ан-Насир сказал трем вали: «Я хочу, чтобы каждый из вас рассказал мне о самом удивительном, что случилось с ним, пока он был вали». И они ответили ему вниманием и повиновением, а затем вали Каира оказал: «Знай, о владыка наш султан, вот самое удивительное, что случилось со мной, когда я был вали. В этом городе были два правомочных свидетеля380, которые свидетельствовали при кровопролитиях и ранениях. И они предавались любви к женщинам и питью вина и разврату. И я не мог уличить их, чтобы обвинить, и я был бессилен сделать это. Тогда я наказал виноторговцам, и торговцам сухими плодами, и фруктовщикам, и продавцам свечей, и хозяевам домов разврата, чтобы они мне все рассказывали про этих свидетелей, когда они будут где-нибудь пить или развратничать оба вместе или отдельно, и если оба или один из них купит что-нибудь из вещей, предназначенных для питья, и не скрывали бы от меня этого. И торговцы отвечали: «Внимание и повиновение!» И в один из дней случилось, что явился ко мне ночью человек и сказал: «О владыка, знай, что свидетели застали в таком-то месте, в такой-то улице, в доме такого-то человека за весьма дурным делом». И я поднялся, переоделся и вместе с своим слугой пошел к ним один, и со мной никого не было, кроме слуги. И я шел до тех пор, пока не увидел перед собой ворота. И я постучал в них, и пришла невольница и открыла мне и спросила: «Кто ты?» Но я вошел, не давая ей ответа, и увидел, что оба свидетеля и хозяин дома сидят, и с ними непотребные женщины и много вина. И, увидав меня, они поднялись мне навстречу и оказали мне уважение и посадили меня на почетном месте, говоря: «Добро пожаловать, дорогой гость и остроумный сотрапезник!» И встретили меня без страха и испуга. И после этого хозяин дома скрылся на минуту, а потом вернулся с тремя сотнями динаров, и он не испытывал никакого страха. И они сказали мне: «Знай, о владыка наш вали, что ты властен на большее, чем наш позор, и в твоих руках наказание для нас, но только это станет для тебя тяготой, и лучше всего тебе взять эти деньги и покрыть нас: ведь имя Аллаха великого — покровитель, и он любит среди рабов своих тех, кто покрывает, а тебе достанется награда и воздаяние». И я сказал себе: «Возьми у них это золото и покрой их на этот раз, а если ты будешь над ними властен в другой раз, отомсти им». И я польстился на деньги и взял их и оставил этих людей и ушел и никто ничего не узнал. Но на следующий день, не успел я опомниться, как пришел посланный от кади и сказал: «О вали, иди поговори с кади — он зовет тебя!» И я поднялся и пошел к кади, не зная в чем дело, а войдя к кади, я увидел, что те два свидетеля и хозяин дома, который дал мне триста динаров, сидят у него. И хозяин дома поднялся и потребовал от меня триста динаров, и не было у меня возможности отрицать, а хозяин дома вынул запись, и те два полномочных свидетеля засвидетельствовали, что за мной триста динаров. И кади поверил их свидетельству и приказал мне отдать эти деньги, и я не вышел от них раньше, чем они взяли от меня триста динаров. И я рассердился и задумал сделать с ними всякое зло, и пожалел, что не наказал их, и ушел в крайнем смущении. И это самое удивительное, что случилось со мной, когда я был вали». И поднялся вали Булака и сказал: «А что до меня, о владыка султан, то вот самое удивительное, что случилось со мной, когда я был вали. У меня набралось триста тысяч динаров долгу, и это мучило меня. Я продал то, что было за мной и передо мной, и то, что было у меня в руках, и набрал сто тысяч динаров, не больше...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок четвертая ночь Когда же настала триста сорок четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что вали Булака говорил: «Я продал то, что было за мной и передо мной, и набрал сто тысяч динаров, не больше, и пребывал в великом замешательстве. И сидел я в одну ночь из ночей у себя дома в таком состоянии, и вдруг кто-то постучал в ворота. И я сказал одному из слуг: «Посмотри, кто у ворот». И он вышел и вернулся с лицом землистым и изменившимся, и у него дрожали поджилки. «Что тебя постигло?» — спросил я его, и он ответил: «У ворот нагой человек в кожаной рубахе, и он с мечом и ножом у пояса, и с ним толпа людей такого же вида, и он требует тебя». И я взял свой меч в руку и вышел посмотреть, кто это, и все оказалось так, как сказал слуга. «Что вам надо?» — спросил я их, и они сказали: «Мы воры и добыли сегодня ночью великую добычу и назначили ее тебе, чтобы ты помог себе ею в том деле, которым ты озабочен, и покрыл бы долг, лежащий на тебе». И я спросил их: «А где же добыча?» И они принесли мне большой сундук, полный сосудов из золота и серебра, и, увидев его, я обрадовался и сказал про себя: «Я покрою лежащий на мне долг, и мне останется еще раз столько же!» И я взял сундук и вошел в дом и сказал себе: «Будет невеликодушно, если я дам им уйти без ничего!» И, взяв сто тысяч динаров, я отдал их ворам и поблагодарил их за милость. И они взяли динары и ушли под покровом ночи своей дорогой, и никто не узнал о них. А когда настало утро, я увидел, что то, что лежит в сундуке, — медь, покрытая золотом и оловом, и все это стоит пятьсот дирхемов. И мне стало очень тяжко, что динары, бывшие у меня, пропали, и прибавилось забот к моим заботам. Вот самое удивительное, что случилось со мной в то время, когда я был вали». И поднялся вали Старого Мисра и сказал: «О владыка наш, султан, что до меня, то вот самое удивительное, что случилось со мной, когда я был вали. Я повесил десять воров, каждого на отдельную виселицу» и наказал сторожам стеречь их и не давать людям забрать кого-нибудь из них. А когда наступил следующий день, я пришел на них посмотреть и увидел на одной виселице двоих повешенных. И я спросил сторожей: «Кто это сделал и где виселица, на которой был второй повешенный?» И сторожа стали отнекиваться, а когда я хотел их побить, они сказали: «Знай, о эмир, что мы вчера заскули, а проснувшись, увидели, что одного повешенного украли вместе с виселицей, на которой он висел. И мы испугались тебя и вдруг видим — едет феллах381, и приближается к нам со своим ослом, и мы схватили его, и убили, и повесили вместо того, что украли с этой виселицы». И я удивился этому и спросил их: «А что было у феллаха?» И они отвечали: «У него был мешок на осле». — «А что в мешке?» — спросил я. И сторожа ответили: «Не знаем». И я сказал: «Ко мне это!» И мне принесли мешок, и я велел его открыть, и вдруг вижу — в нем человек, убитый я разрубленный. И, увидав это, я удивился и воскликнул: «Слава Аллаху! Причиной повешения этого феллаха была только его вина перед этим убитым, и не обидчик господь твой для рабов382!» РАССКАЗ О ВОРЕ И МЕНЯЛЕ Рассказывают также, что у одного человека из менял был кошель, полный золота. И однажды он проходил мимо воров, и один из них сказал: «Я могу взять этот кошель». — «Как ты это сделаешь?» — спросили его, и он сказал: «Смотрите!» И затем он последовал за этим человеком до его жилища, и меняла вошел и кинул кошель на скамью. А ему захотелось помочиться, и он вошел в дом отдохновения, чтобы удовлетворить нужду, и сказал невольнице: «Подай кувшин с водой!» И невольница взяла кувшин и последовала за менялой в дом отдохновения, оставив дверь открытой, и вор вошел, и взял кошель, и ушел к своим товарищам, и осведомил их о том, что случилось...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок пятам ночь Когда же настала триста сорок пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что вор взял кошель, и ушел к своим товарищам, и осведомил их о том, что у него случилось с менялой и невольницей, и они сказали ему: «Клянемся Аллахом, поистине, то, что ты сделал, — ловкость, и не всякий человек это может, но только меняла сейчас выйдет из дома отдохновения и не найдет мешка и станет бить невольницу и мучить ее тяжелым мучением, и, кажется, ты не сделал дела, за которое тебя будут восхвалять. Если ты ловкач, то освободи девушку от побоев и мучений». — «Если захочет Аллах великий, я выручу девушку и мешок», — сказал вор. И затем он вернулся к дому менялы и увидел, что тот пытает невольницу из-за мешка. И он постучал в дверь, и меняла спросил: «Кто это?» А вор ответил: «Я слуга твоего соседа на рынке». И меняла вышел к нему и спросил: «Что тебе?» И вор сказал: «Мой господин приветствует тебя и говорит: «Что это твои повадки переменились? Как это ты бросаешь такой кошель, как этот, возле лавки и уходишь и оставляешь его? Если бы его нашел кто-нибудь чужой, он бы взял его и ушел». И если бы мой господин не увидел его и не сохранил, кошель бы наверное пропал у тебя». И потом он вынул кошель и показал его меняле, и, увидав его, меняла воскликнул: «Это мой кошель, он самый!» — и протянул руку, чтобы взять его у вора, но тот сказал: «Клянусь Аллахом, я его тебе не дам, пока ты не напишешь моему господину записку, что ты получил от меня кошель. Я боюсь, он мне не поверит, что ты взял кошель и получил его, пока ты не напишешь ему записку и «не приложишь к ней печати». И меняла вошел в дом, чтобы написать записку о прибытии мешка, как оказано, а вор ушел с мешком своей дорогой, и невольница освободилась от наказания. РАССКАЗ О ВАЛИ И РАБОТНИКЕ Рассказывают также, что Ала-ад-дин, вали Куса383, сидел однажды ночью у себя в доме, и вдруг человек, прекрасный обликом и видом и совершенный по внешности, пришел к нему ночью, и с ним был слуга с сундуком на голове. И этот человек остановился у ворот и сказал кому-то из слуг эмира: «Войди и уведомь эмира, что я хочу с ним свидеться по одному делу». И слуга вошел и доложил об этом человеке, и эмир велел его ввести. И когда он вошел, эмир увидел, что облик его великолепен и внешность прекрасна. И он посадил его рядом с собой и отвел ему почетное место и спросил: «Что у тебя за дело?» И пришедший ответил: «Я человек из пересекающих дороги и хочу раскаяться и вернуться к Аллаху великому через твои руки, и мне хочется, чтобы ты помог мне в этом, так как я под твоими глазами и под твоим взором. Со мною этот сундук, и в нем вещи, которые стоят около сорока тысяч динаров. Ты наиболее достоин их. Дай мне из оставшихся у тебя денег тысячу динаров, дозволенных мне, — я сделаю их основой моего состояния, они помогут мне при раскаянии и избавят меня от нужды в запретном, а награда тебе у Аллаха великого». И потом он открыл сундук, чтобы вали увидел, что в нем, и он увидел золотые изделия и драгоценные камни и металлы и кольца и жемчуг. И это ошеломило вали, и он сильно обрадовался и кликнул своего казначея и сказал: «Принесен мешок!» (а в нем была тысяча динаров)... И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок шестая ночь Когда же настала триста сорок шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что вали кликнул своего казначея и сказал: «Принеси мешок!» (а в нем была тысяча динаров). И когда казначей принес этот мешок, вали отдал его человеку, и человек взял и поблагодарил валя и ушел своей дорогой под покровом ночи. Когда же настало утро, вали призвал старосту ювелиров и, когда тот явился, показал ему сундук и бывшие в нем украшения, и оказалось, что все они из олова и меди. И он увидел, что камни, кольца и жемчуга — все стеклянное, и это было для вали тяжело, и он послал искать того человека, но никто не мог изловить его. РАССКАЗ ОБ ИБРАХИМЕ И НЕВОЛЬНИЦЕ Рассказывают также, что повелитель правоверных аль-Мамун сказал Ибрахиму ибн аль-Махди: «Расскажи нам самое удивительное, что ты видел!» — «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных, — ответил Ибрахим. — Знай, что я однажды вывел прогуляться, и нога привели меня в одно место, где я почувствовал залах кушанья. И моя душа тосковала по нему, и я остановился в замешательстве, о повелитель правоверных, и не мог ни уйти, ни войти в это помещение. И я поднял взор и вдруг вижу окно, а за окном рука и запястье, лучше которых я не видел. И мой ум улетел при виде их, и я забыл о запахе кушаний из-за этой кисти и запястья. И я стал придумывать хитрость, чтобы проникнуть в это помещение, и вдруг я увидел поблизости портного. И я подошел к нему и приветствовал его, и он ответил на мое приветствие. И я спросил: «Чей это дом?» И портной отвечал: «Одного купца». — «А как его зовут?» — спросил я. И портной ответил: «Его зовут такой-то, сын такого-то, и он разделяет трапезу только с купцами». И пока мы разговаривали таким образом, вдруг приблизились к нам два почтенных, приятных на вид человека, которые ехали верхом, и портной сказал мне, что они состоят в самой близкой дружбе с хозяином дома, и сообщил мне их имена. И я тронул своего копя и догнал этих людей и сказал им: «Пусть я буду за вас выкупом! Отец такого то вас заждался!» И я поехал вместе с ними, и мы достигли ворот, к — а вошел, и те два человека тоже вошли, к, увидав меня с ними, хозяин дома не усомнился, что я их друг, в сказал мне: «Добро пожаловать!» И посадил меня на самое высокое место. А затем принесли столик, и я сказал себе: «Аллах послал мне эти кушанья, но теперь остаются рука и запястье». А затем мы перешла для беседы в другое помещение, и я увидел, что оно полно всяких тонкостей, и хозяин дома стал проявлять ко мне ласку, и обращал ко мне речь, так как думал, что я гость ИЗ гостей, и гости тоже обращались со мной крайне ласково, полагая, что я друг хозяина дома. И все они были со мною ласковы, и мы выпили несколько кубков, и потом вышла к нам невольница, подобная ветви ивы, и была она крайне изящна и прекрасна по облику. И она взяла лютню и, затянув напев, произнесла такие стихи? «Не диво ли, что одно жилище объемлет нас, Но близко ты подойти не хочешь, и говорят Одни лишь глаза, о тайнах сердца вещая нам, И душах растерзанных, что в жарком огне горят. И знаки дает вам взор, подмигивает нам бровь, И веки усталые, и руки, что шлют привет». И она подняла во мне волнение, о повелитель правоверных, и меня охватил восторг при виде ее красоты и нежности и от стихотворения, которое она пропела. И я позавидовал ее прекрасному искусству и сказал: «За тобой еще кое-что осталось, о невольница». И тогда она в гневе кинула лютню и сказала: «Когда это вы приводили глупцов на ваши собрания?» И я раскаялся в том, что случилось, и увидел, что люди порицают меня, и сказал: «Миновало меня все, на что я надеялся!» И я нашел способ отвести от себя упреки только в том, что потребовал лютню и сказал: «Разъясню, что ода пропустила в песне, которую сыграла». И люди сказали: «Внимание и повиновение!» И принесли мне лютню, а я настроил на ней струны и пропел такие стихи: «Вот тот, кто влюблен в тебя, и терпит тоску свою Влюбленный, чьих еле струя по телу его течет, Рукою одной благого просит в надежде он О счастье, другая же на сердце его лежит. О, кто видел гибнущих страстями погубленных, Которых погибель ждет от глаз и десницы их». И невольница вскочила и склонилась к моим ногам, целуя их, и воскликнула: «У тебя следует просить прощения, о господин! Клянусь Аллахом, я не знала, каково твое место, и не слыхивала о таком искусстве!» И люди стали оказывать мне уважение и почет, придя в величайший восторг, и все принялись просить меня петь. И я спел волнующую песню, и люди сделались пьяными, и их ум пропал, и их унесли в их жилища, и остался хозяин дома и невольница. И он выпил со мною несколько кубков и затем сказал: «О господин, моя жизнь пропала даром, раз я не знал подобного тебе раньше этого времени! Ради Аллаха, о господин, скажи, кто ты, чтобы я узнал моего сотрапезника, которого даровал мне Аллах сегодня ночью». И я стал говорить двусмысленно, не открывая ему своего имени, но он заклинал меня, и тогда я осведомил его, и, узнав мое имя, он вскочил на ноги...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок седьмая ночь Когда же настала триста сорок седьмая ночь, Шахразада сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ибрахим ибн аль-Махди говорил: «И, узнав мое имя, хозяин дома вскочил на ноги и воскликнул: «Я дивился, что такие достоинства могут быть у кого-нибудь, кроме людей, подобных тебе, и время подарило мне милость, за которую я не в состояния отблагодарить. Может быть, это сон, а если нет, то когда же мне надеяться, что посетит меня халиф в моем жилище и разделит со мной трапезу». И я заклинал его сесть, и он сел и принялся меня расспрашивать о том, как я попал к нему, самым тонким образом, и я рассказал ему всю историю с начала до конца и не скрыл из нее ничего. «Что касается кушаний, то здесь я получил желаемое, а что до ладони и кисти, то я не достиг с ними того, чего хотел», — сказал я. И хозяин дома воскликнул: «И руку и кисть — ты получишь, если пожелает Аллах великий!» И потом он сказал: «О, такая-то, скажи такой-то, чтобы она спустилась», — и стал звать своих невольниц одну за одной и показывал их мне. Но я не видал моей госпожи, и наконец хозяин дома сказал: «Клянусь Аллахом, о господин, никого не осталось, кроме моей матери и сестры, но, клянусь Аллахом, они непременно будут приведены к тебе и тебе показаны, чтобы ты их увидал». И я удивился его благородству и широте его сердца и воскликнул: «Пусть я буду за тебя выкупом! Начни с сестры». И он отвечал: «С любовью и удовольствием!» И затем спустилась его сестра, и он показал мне ее руку, и вдруг я вижу — это она обладательница той кисти и запястья, которые я видел! «Пусть я буду за тебя выкупом, — это та девушка, чью кисть и запястье я видел», — сказал я. И тогда хозяин дома велел слугам в тот же час и минуту привести свидетелей. И свидетелей привели, а потом он принес два кошелька с золотом и сказала свидетелям: «Вот наш владыка Сиди Ибрахим ибн аль-Махди, дядя повелителя правоверных, сватает мою сестру, такую-то, и я беру вас в свидетели, что выдаю ее за него замуж». И он дал ей в приданое кошелек с золотом и сказал мне: «Я выдал за тебя мою сестру такую-то за названное приданое». И я ответил: «Принимаю это и согласен». И он отдал один из кошельков своей сестре, а другой свидетелям. «О владыка, — сказал он мне потом, — я хочу приготовить тебе одну из комнат, чтобы ты спал там со своей женой». И я смутился, увидав его благородство, и постыдился уединиться с нею в его доме и сказал: «Снаряди ее и отправь в мое жилище». И, клянусь тобою, о повелитель правоверных, он доставил ко мае столь обширное приданое, что для него были тесны наши комнаты, И потом она родила от меня этого мальчика, что стоит перед тобой». И аль-Мамун удивился великодушию этого человека и воскликнул: «Его милость от Аллаха! Я никогда не слыхал о подобных ему!» И он велел Ибрахиму ибн аль-Махди призвать этого человека, чтобы посмотреть на него. И Ибрахим привел его к аль-Мамуну, и тот расспросил его, и ему понравилось его остроумие я образованность. И он сделал его одним из своих приближенных, и Аллах — тот, кто делает и одаряет. РАССКАЗ О ЖЕНЩИНЕ С ОТРУБЛЕННЫМИ РУКАМИ Рассказывают также, что один царь из царей сказал жителям своего царства: «Поистине, если подаст ктонибудь из вас какую-либо милостыню, я отрублю ему руку!» И все люди стали из-за этого воздерживаться от милостыни, и никто не мог подать милостыню никому. И случилось, что один просящий пришел однажды к женщине (а его мучил голод) и сказал ей: «По дай мне что-нибудь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок восьмая ночь Когда же настала триста сорок восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что просящий человек сказал женщине: «Подай мне что-нибудь!» И она ответила: «Как же я тебе подам, когда царь отрубает руку всякому, кто подает?» Но нищий воскликнул: «Прошу тебя, ради Аллаха великого, подай мне!» И когда он попросил ее ради Аллаха, женщина пожалела его и дала ему две лепешки. И весть об этом дошла до царя, и он велел привести ту женщину. И когда она явилась, отрубил ей обе руки, и она отправилась домой. А потом через некоторое время царь сказал своей матери: «Я хочу жениться, жени меня на красивой женщине». И она отвечала: «По соседству с нами есть женщина, лучше которой не найти, но только у нее большой недостаток». — «А что?» — спросил царь. И мать его сказала: «У нее огрублены руки». — «Я хочу посмотреть на нее», — сказал царь. И мать привела ее к нему, и, когда царь посмотрел на нее, он прельстился ею и женился на ней и вошел к ней. А это была та женщина, которая подала просившему две лепешки, и царь отрубил ей из-за этого руки. И когда царь на ней женился, ей позавидовали другие его жены и написали царю письмо и наговорили про нее, что она распутница (а она родила мальчика). И царь написал своей матери письмо и приказал ей отвезти эту женщину в пустыню и оставить ее там, а самой вернуться. И мать его сделала это, и завезла ее в пустыню, и вернулась, а та женщина стала плакать о том, что с ней случилось, и рыдала как нельзя громче. И так она шла, а ребенок был у нее на шее, и она проходила мимо потока и встала на колени, чтобы напиться из-за сильной жажды, охватившей ее от ходьбы, утомления и печали. И когда она наклонилась, ребенок упал в воду. И женщина села и заплакала о ребенке горьким плачем. И пока она плакала, проходили мимо нее два человека, и они спросили ее: «О чем ты плачешь?» — «У меня был ребенок на шее, и он упал в воду», — отвечала она. И эти люди сказали: «Хочешь ли ты, чтобы мы его вытащили?» — «Да», — отвечала она. И они помолились Аллаху великому, я ребенок вышел к ней невредимый, и не повредило ему ничего. «Хочешь ли ты, чтобы Аллах вернул тебе руки?» — спросили женщину эти люди. И она ответила: «Да». И тогда она помолились Аллаху — велик он и славен! — и руки ее вернулись к ней, даже лучше, чем были. А потом люди спросили женщину: «Знаешь ли ты, кто мы?» И она ответила: «Аллах лучше знает». И они сказали: «Мы те твои две лепешки, которые ты падала просившему, и милостыня была причиной отсечения твоих рук. Хвали же Аллаха великого, который вернул тебе и сына и руки!» И она восхвалила Аллаха великого и прославила его. РАССКАЗ О БЕДНЯКЕ И ЖЕНЩИНЕ Рассказывают также, что был среди сынов Израиля богомольный человек, у которого была жена, прявшая хлопок. И он каждый день продавал пряжу и покупал хлопок, а на прибыль, какая получалась, покупал еду для своей семьи, которую съедали в тот же день. И однажды он вышел и продал пряжу, и его встретил один из его друзей и пожаловался на нужду, и тот человек отдал ему вырученные за пряжу деньги и вернулся домой без хлопка и без еды. И его спросили: «Где хлопок и еда?» И он сказал: «Меня встретил такой-то и пожаловался на нужду, и я отдал ему все деньги». — «Что же мы будем делать, когда нам нечего больше продать?» — спросили его. А у них была разбитая чашка и кувшин, и этот человек пошел с ними на рынок, но никто у него ничего не купил. И когда он был на рынке, вдруг прошел мимо него человек с рыбой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста сорок девятая ночь Когда же настала триста сорок девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что этот человек взял чашку и кувшин и пошел с ними на рынок, но никто у него ничего не купил. И когда он был на рынке, вдруг прошел мимо него человек, и у него была одна рыба, вонючая и раздувшаяся, которую никто у него не покупал. И человек с рыбой спросил: «Продашь ты мне твою заваль за мою заваль?» И человек с чашкой сказал: «Да». И отдал ему чашку и кувшин и взял у него рыбу. И он принес ее своей семье, и его спросили: «Что мы будем делать с этой рыбой?» И человек ответил: «Мы ее изжарим и съедим, пока Аллах великий не пожелает для нас достатка». И рыбу взяли и вскрыли ей живот и нашли там жемчужное зерно и рассказали об этом старику, и он сказал: «Посмотрите — если оно просверлено, оно принадлежи! кому-нибудь из людей, а если оно не просверлено, то это дар, которым одарил нас Аллах великий». И посмотрели, и зерно оказалось непросверленным. И когда настало утро, старик отправился с жемчужиной к одному из своих друзей, человеку, сведущему в этом, и тот спросил: «О такой-то, откуда у тебя эта жемчужина?» — «Дар, которым одарил нас Аллах великий», — ответил старик. И тот человек сказал: «Она стоит тысячу дирхемов, и я дам тебе это, но пойди с ней к такому-то — у него больше, чем у меня, денег и знания». И старик пошел с жемчужиной к тому человеку, и человек сказал: «Она стоит семьдесят тысяч дирхемов, не больше этого». И он дал ему семьдесят тысяч дирхемов и позвал носильщиков, и те несли старику деньги, пока он не достиг ворот своего дома. И подошел к нему просящий и сказал: «Дай мне из того, что дал тебе Аллах великий». И старик ответил просящему: «Мы были вчера такими, как ты, возьми половину этих денег». И когда он разделил эти деньги на две части, и каждый взял свою часть, просящий сказал ему: «Удержи у себя свои деньги и возьми их, и да благословит тебя Аллах! Я посланец твоего господа — он послал меня к тебе, чтобы я испытал тебя». И старец воскликнул: «У Аллаха слава и благодеяние!» И он жил прекраснейшей жизнью вместе со своей семьей до счерти. РАССКАЗ ОБ АБУ-ХАССАНЕ А3 ЗИЯДИ Рассказывают также, что Абу-Хассан аз-Зияди говорил: «В какой-то день моя обстоятельства сильно стеснились до того, что пристал ко мне зеленщик, хлеботорговец и другие поставщики, и умножилось надо мною горе, и я не находил для себя хитрости. И когда я был в таком состоянии и не знал, что делать, вдруг вошел ко мне один из моих слуг и сказал: «У ворот человек, паломник, который хочет войти к тебе». — «Позволь ему», — сказал я. И тот человек вошел, и вдруг я вижу, это человек из Хорасана. И он приветствовал меня, и я возвратил ему привет, и затем он спросил: «Ты ли Абу-Хассан азЗияди?» — «Да, — ответил я, — а что тебе нужно?» И человек сказал: «Я чужеземец и хочу совершить паломничество, а со мною много денег, и мне тяжело их нести. Я хочу положить у тебя эти десять тысяч дирхемов на то время, пока не закончу паломничества и не вернусь, и если караван возвратится и ты не увидишь меня, то знай, что я умер, и деньги — подарок тебе от меня, а если я вернусь — они мои». И я сказал ему: «Будь по-твоему, если захочет Аллах великий!» И он вынул мешок, а я сказал слуге: «Принеси мне весы!» И слуга принес весы, и тот человек отвесил деньги и вручил их мне и ушел своей дорогой, а я призвал поставщиков и заплатил мой долг...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятидесятая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Хассая аз-Зияди говорил: «А я призвал поставщиков и заплатил бывший на мне долг, и стад широко тратить, говоря про себя: «Пока он вернется, Аллах пошлет нам что-нибудь от себя». А когда миновал день, слуга вошел ко мне и сказал: «Твой друг хорасанец у ворот». И я сказал: «Позволь ему!» И хорасанец вошел и сказал: «Я собирался в паломничество, но пришла ко мне весть о смерти моего отца, и я решил вернуться. Дай же мне деньги, которые я у тебя оставил вчера». И когда я услышал от него эти слова, меня охватила великая забота — совершенно никто не испытывал ей подобной, и я смешался и не дал ему ответа. Если бы я стал отрицать, он взял бы с меня клятву, и был бы позор в последней жизни, а если бы я рассказал ему, что распорядился деньгами, он обесславил бы меня. И я сказал ему: «Да сделает тебя Аллах здоровым! Мое жилище не защищено, и не хранилище оно для этих денег. Когда я взял твой мешок, я послал его к тому, у кого он теперь. Возвращайся к нам завтра за ним, если захочет Аллах великий!» И он ушел от меня, и я провел ночь в замешательстве, и сон не взял меня в эту ночь, и я не мог смежить век. И я поднялся к слуге и сказал ему: «Оседлай мне мула». Но он сказал: «О владыка, сейчас время после сумерек и ночи еще нисколько не прошло». И я вернулся в постель, но сон мне не давался. И я все время будил слугу, а тот возражал мне, пока не взошла заря. И слуга оседлал мне мула, и я сел, не зная куда ехать, и бросил поводья мулу на плечо и был занят мыслями и заботами, а мул шел в восточную сторону Багдада. И когда я ехал, я вдруг заметил людей, которых я видел раньше, и уклонился от них в сторону и свернул на другую дорогу, но они последовали За мной. И, увидав, что я в тайласане384, они поспешили ко мне и спросили: «Знаешь ли ты жилище Абу-Хассана аз-Зияди?» — «Это я Абу-Хассан аз-Зияди», — ответил я ям. И они сказали: «Отвечай повелителю правоверных!» И я пошел с ними и вошел к аль-Мамуну, и он спросил меня: «Кто ты?» — «Человек из сподвижников кади АбуЮсуфа, из фатоихоев, знатоков преданий», — ответил я. «Изложи мне твое дело», — сказал аль-Мамун. И я изложил ему свою историю, и аль-Мамун заплакал сильным плачем и воскликнул: «Горе тебе! Не дал мне посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — из-за тебя спать сегодня ночью! Когда я заснул в начале ночи, он сказал мне: «Помоги Абу-Хассану аз-Зияди!» И я проснулся, но я не знал тебя. Потом я заснул, и он пришел ко мне и сказал: «Горе тебе! Помоги Абу-Хассану аз-Зияди!» И я проснулся, но я не знал тебя. Потом я заснул, и он пришел ко мне, но я не знал тебя, и после я Заснул, и он пришел ко мне и сказал: «Горе тебе! Помоги Абу-Хассану аз-Зияди!» И я не осмелился заснуть после этого и бодрствовал всю ночь, и разбудил людей и послал их тебя искать во все стороны». Потом халиф дал мне десять тысяч дирхемов и оказал: «Это для хорасанца». И затем он дал мне еще десять тысяч дирхемов и оказал: «Трать эта деньги широко и поправь ими свои дела». И после этого он дал мне еще тридцать тысяч дирхемов и сказал: «Снаряди себя на это и, когда будет день выезда, приходи ко мне, я назначу тебя на должность». И я вышел, а деньги были со мною, и пришел в свое жилище и совершил там утреннюю молитву, и вдруг хорасанец явился. И я ввел его в дом и вынес ему мешок и сказал: «Вот твои деньги». А он молвил: «Это не те самые деньги». — «Да», — ответил я. И он спросил: «Какова причина этого?» И я рассказал ему всю историю. И хорасанец заплакал и воскликнул: «Клянусь Аллахом, если бы ты сказал правду с самого начала, я не стал бы взыскивать с тебя, и теперь, клянусь Аллахом, я ничего не приму...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят первая ночь Когда же настала триста пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что хорасанец сказал аз-Зияди: «Клянусь Аллахом, если бы ты сказал мне правду с самого начала, я не стал бы взыскивать с тебя, и теперь, клянусь Аллахом, я ничего не приму из этих денег, и они для тебя дозволены!» И он ушел от меня, и я привел свои дела в порядок и отправился в день выезда к воротам аль-Мамуна и вошел к нему. А он сидел, и когда я предстал перед ним, он велел мне приблизиться и вынул мое назначение из-под молитвенного ковра. «Вот тебе назначение на должность судьи в Медине-почитаемой, на западной стороне, от Ворот Мира, до того, чему нет конца. И я назначил тебе столько-то и столько-то на каждый месяц, — сказал он. — Бойся же Аллаха великого, сильного и помни о том, как позаботился о тебе посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует!» И люди изумились словам аль-Мамуна и спросили меня об их значении, и я рассказал им всю историю с начала до конца, и весть об этом распространилась среди людей». И Абу-Хассан пребывал судьей в Медине-почитаемой, пока не умер во дни аль-Мамуна, — милость Аллаха над ним! РАССКАЗ О ЮВЕЛИРЕ И ТРЕХ НЕЗНАКОМЦАХ Рассказывают также, что у одного человека было много денег, но они у него пропали и он не имел ничего. И жена его посоветовала ему пойти к кому-нибудь из его друзей, чтобы исправить свое положение. И он пошел к одному своему другу и упомянул ему о своей нужде, и тот одолжил ему пятьсот динаров, чтобы он открыл торговлю на них. А этот человек по началу стал ювелиром, и он взял золото и отправился на рынок драгоценностей и открыл лавку, чтобы продавать и покупать. И когда он сел в своей лавке, к нему пришли три человека и спросили его про отца, и он упомянул об его кончине, и тогда эти люди спросили его: «Оставил ли он какое-нибудь потомство?» — «Он оставил раба, который перед вами», — ответил ювелир, и пришедшие сказали: «А кто знает, что ты его сын?» — «Люди на рынке», — ответил ювелир. «Собери их, чтобы они засвидетельствовали, что ты его сын», — сказали пришедшие. И ювелир собрал людей, и они засвидетельствовали это. И тогда те три человека вынули мешок, в котором было около тридцати тысяч динаров и дорогие камни и ценные металлы, и сказали: «Это было нам поручено твоим отцом». И затем они ушли. А к ювелиру пришла женщина и потребовала у него некоторые из этих камней стоимостью в пятьсот динаров и купила их у него за три тысячи динаров. И ювелир продал ей камни. А затем он поднялся и, взяв пятьсот динаров, которые оп занял у своего друга, отнес их ему, и сказал: «Возьми пятьсот динаров, которые я у тебя занял, — Аллах помог мне и облегчил мое положение». Но его друг отвечал: «Я дал их тебе и выложил их ради Аллаха. Возьми эту бумажку и не читай ее раньше, чем будешь в своем доме, и поступай так, как в ней сказано». И ювелир взял деньги и бумажку и ушел к себе домой, а развернув бумажку, он увидел, что в ней написаны такие стихи: Мужи, что пришли к тебе сначала, — родные мне: Отец его, брат и Салих, дядя мой, сын мой. И то, что за деньги продал ты моей матери, И деньги и камни — все пришло от меня к тебе. И этим я не хотел тебе унижения, Хотел лишь вознаградить тебя за смущение. РАССКАЗ О БАГДАДЦЕ, КОТОРЫЙ УВИДЕЛ СОН Рассказывают также, что один человек в Багдаде обладал обильными благами и большими деньгами, и иссякли у него деньги, и изменилось его положение, и не стал он иметь ничего, и добывал себе пищу лишь с большими стараниями. И однажды ночью он спал, подавленный и расстроенный, и увидел во сне говорящего, который сказал ему: «Твой достаток в Каире, ищи же его и отправляйся к нему». И этот человек поехал в Каир, и, когда он прибыл туда, его застиг вечер, и он заснул в мечети. А по соседству с мечетью был дом, и Аллах великий предопределил, чтобы шайка воров вошла в мечеть и пробралась оттуда в этот дом. И обитатели дома проснулись от движения воров и подняли крики, и вали со своими людьми помог им, и воры убежали. И вали вошел в мечеть и увидел человека из Багдада, стоявшего в мечети, и схватил его и больно побил плетьми, так что он едва не погиб, и заточил его. И он пробыл три дня в тюрьме, а затем вали призвал его и спросил: «Из какого ты города?» — «Из Багдада», — ответил человек. «А какова твоя нужда, из-за которой ты пришел в Каир?» — спросил вали. И человек ответил: «Я увидел во сне говорящего, который сказал мне: «Твой достаток в Каире, отправляйся туда». А придя в Каир, я увидел, что достаток, о котором он мне рассказывал, — это плети, которые достались мне от тебя». И вали засмеялся так, что стали видны его клыки, в сказал: «О малоумный! Я три раза видел во сне говорящего, который говорил мне: «В Багдаде, в таком-то квартале, есть дом такого-то вида, и во дворе его садик, и там водоем, а под ним деньги в большом количестве; отправляйся к ним и возьми их, — и не поехал, а ты по своему малоумию ездил из города в город из-за сновидения, которое тебе привиделось, и это спутанные грезы». И потом он дал ему денег и сказал: «Помоги себе этим, чтобы возвратиться в свой город...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят вторая ночь Когда же настала триста пятьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что вали дал багдадцу денег и сказал ему: «Помоги себе этим, чтобы возвратиться в свой город». И человек взял их и вернулся в Багдад. А дом, который описал вали, был домом этого человека, и, прибыв в свое жилище, он стал копать под водоемом и увидел большие деньги, и Аллах расширил его достаток, и это удивительное совпадение. РАССКАЗ ОБ АЛЬ-МУТЕВАККИЛЕ И ЕГО НЕВОЛЬНИЦЕ Рассказывают также, что во дворце повелителя правоверных, аль-Мутеваккиля было четыреста наложниц: двести румиек я двести туземок и абиссинок. И Убейд ибн Тахир подарил аль-Мутеваккилю четыреста невольниц: двести белых и двести туземок и абиссинок. И среди них была невольница по имени Махбуба, из уроженок Басры, и была она превосходна по красоте и прелести, изяществу и изнеженности, и играла на лютне и хорошо пела и слагала стихи и писала отличным почерком. И аль-Мутеваккиль увлекся ею и не мог вытерпеть без нее ни одной минуты. И когда невольница увидела его склонность к ней, она возгордилась и не была благодарна за милость. И аль-Мутеваккиль прогневался на нее великим гневом и покинул ее, и не позволил обитателям дворца говорить с нею, и она прожила так несколько дней. А альМутеваккиль чувствовал к ней склонность, и в какой-то день утром он сказал своим собеседникам: «Я видел сегодня ночью во сне, что помирился с Махбубой». И они ответили ему: «Мы ждем от Аллаха великого, что это будет наяву». И в то время как они разговаривали, пришла одна служанка и тихо сказала что-то аль-Мутеваккилю, и тот вышел из залы и вошел в покой женщин. А служанка, говоря потихоньку с аль-Мутеваккилем, вот что сказала ему: «Мы услышали из комнаты Махбубы пенье и игру на лютне и не знаем причину этого». И когда аль-Мутеваккиль дошел до ее комнаты, он услышал, что невольница поет под лютню, хорошо играя, и говорит такие стихи: «Хожу по дворцу, не видя, кому бы я Пожаловаться и слово сказать могла, И кажется, что провинность свершила я, И нет для меня спасенья и раскаяния. Найдется ли мне заступник пред тем царем, Что в грезах для примиренья пришел ко мне? Но, снова когда настала заря для вас, К разлуке он вновь вернулся, порвав со мной», И когда аль-Мутеваккиль услышал ее слова, он удивился этим стихам и такому диковинному совпадению, что Махбуба увидела сон, совпадающий с его сном. И он вошел к ней в комнату, и, когда он вошел в ее комнату и Махбуба услышала это» она поспешила подняться и склонилась к его ногам, целуя их, и сказала: «Клянусь Аллахом, о господин, я видела его происшествие во сне вчера ночью и, пробудившись от сна, сложила эти стихи». — «Клянусь Аллахом, я видел такой же сон!» — сказал альМутеваккиль, и потом они обнялись и помирились, и альМутеваккиль пробыл у нее семь дней с ночами. А Махбуба написала мускусом у себя на щеке имя аль-Мутеваккиля (а имя его было Джафар), и, увидав свое имя, написанное на ее щеке мускусом, он произнес: «О мускусом «Джафар» на щеке написавшая, Души мне дороже, кто писал то, что вижу я! И если персты ее вдоль щек строку вывели, То в сердце мое они вложили не мало строк. О ты, кого Джафар сам хранит средь других людей, — Напитком твоим Аллах пусть Джафара напоит!» И когда аль-Мутеваккиль умер, его забыли все невольницы, которые были у него, кроме Махбубы...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят третья ночь Когда же настала триста пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда аль-Мутеваккиль умер, его забыли все невольницы, которые были у него, кроме Махбубы, — она не переставала печалиться о нем, пока не умерла, и ее похоронили с ним рядом, да помилует их всех Аллах! РАССКАЗ О ЖЕНЩИНЕ И МЕДВЕДЕ Рассказывают также, что был во времена аль-Хакима биамр-Аллаха385 один человек в Каире, по имени Вардан, и был он торговец бараньим мясом. И одна женщина приносила ему каждый день динар, вес которого был близок к весу двух с половиной динаров египетскими динарами, и говорила ему: «Дай мне ягненка», — и приводила с собой носильщика с корзиной. И мясник брал у нее динар и давал ей ягненка, а она давала его нести носильщику и брала его с собой и уходила в свое жилище, а на следующий день на заре приходила. И этот мясник получал с нее каждый день динар, и она делала так долгое время. И в какой-то день мясник Вардан стал думать о ее деле и сказал про себя: «Эта женщина каждый день покупает у меня на динар, не пропуская ни одного дня, и покупает на деньги! Это удивительное дело!» Потом Вардан спросил носильщика в отсутствие женщины и сказал ему: «Куда ты ходишь каждый день с этой женщиной?» И носильщик ответил: «Я в крайнем удивлении из-за этой женщины. Она каждый день заставляет меня носить от тебя ягненка и покупает съестного, плодов, свечей и закусок еще на динар, и берет у одного человека, христианина, две бутылки вина и дает ему динар и заставляет меня все это нести. И я иду с нею к Садам Везиря, и потом она завязывает мне глаза, чтобы я не видал на земле того места, куда я ставлю ногу, и берет меня за руку, и я не Знаю, куда она меня ведет. И зачтем она говорит мне: «Поставь здесь». А у нее есть другая корзина, и она отдает мне пустую и берет меня за руку и возвращается со мной на то место, где она завязывала мне глаза повязкой, и развязывает ее и дает мае десять дирхемов». И мясник сказал: «Аллах да подаст ей помощь!» Но он стал еще больше думать о ее деле, и возросло его беспокойство, и он провел ночь в большом волнении. И говорил Вардан-мясник: «И наутро она пришла ко мне, по обычаю, и дала мне динар и взяла ягненка и отдала его нести носильщику и ушла, а я поручил лавку мальчику и последовал за шей, так что она меня не видела...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят четвертая ночь Когда же настала триста пятьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Вардан-мясник говорил: «И я поручил мальчику и последовал за женщиной, так что она меня не видела, и все время смотрел на нее, пока она не вышла из Каира. И я крался за ней, пока она не достигла Садов Везиря, а я все скрывался. И женщина завязала носильщику глаза, а я следовал за нею, пока она не пришла к горе. И она подошла к одному месту, где был большой камень, и сняла корзину с носильщика, и я подождал, пока она вернулась с носильщиком и пришла назад и вынула все, что было в корзине, и скрылась, и некоторое время ее не было. И тогда я подошел к тому камню и поднял его и вошел и увидел за камнем открытую опускную дверь из меди и ступеньки, ведущие вниз. И я стал спускаться по этим ступенькам понемногу, понемногу, пока не дошел до длинного прохода, где было много света, и шел по нему, пока не увидел подобие двери, ведущей в комнату. И я осмотрелся по углам и увидел нишу со ступеньками за дверью комнаты, и поднялся по ним и увидел маленькую нишу с окошечком, выходившим в ту комнату. И, заглянув в комнату, я увидел, что женщина взяла ягненка и отрезала лучшие его части и стала их варить в котле, а остатки бросила большому медведю могучего вида. И медведь съел ягненка до конца, пока она стряпала. А потом женщина вдоволь поела и разложила плоды, свежие и сухие, и поставила вино, и стала пить из кубка и поить медведя из золотой чаши, пока ее не охватил дурман опьянения. И тогда она сняла исподнее и легла, а медведь поднялся и упал на нее, и она давала ему лучшее, что есть у потомков Адама, пока он не кончил и не сел. Но потом он подскочил к ней и упал на нее, а окончив, сел и отдохнул, и он не прекращал этого, пока не сделал так десять раз, а после того они оба упади без памяти и стали неподвижны. И тогда я сказал в душе: «Вот время воспользоваться случаем!» И спустился вниз, а со мной был нож, который режет кости прежде мяса. И, оказавшись подле них, я увидел, что у них не шевелится ни одна жилка из-за труда, который достался им. И, приложив нож к горлу медведя, я оперся на него и прикончил медведя, отделил ему голову от тела, и раздался великий хрип, точно гром, и женщина проснулась, испуганная, и, увидав, что медведь зарезан, а я стою с ножом в руке, вскрикнула страшным криком, так что я подумал, что дух из нее вышел, и сказала мне: «О Вардан, это ли будет воздаянием за милость!» — «О враг самой себе, — отвечал я, — разве для тебя нет мужчин, что ты делаешь это позорное дело?» И она опустила голову, не давая ответа, не спуская глаз с медведя, голова которого была отделена от тела. «О Вардан, — сказала она потом, — что тебе любезнее — выслушать то, что я тебе скажу, — и это будет причиной твоего спасения...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят пятая ночь Когда же настала триста пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина сказала: «О Вардан, что тебе любезнее — выслушать то, что я тебе скажу, — и это будет причиной твоего спасения и богатства до конца века, — или ослушаться меня, и это будет причиной твоей гибели?» — «Я выбираю внимание к твоим словам: скажи мне что хочешь», — ответил я ей, и она сказала: «Зарежь и меня, как зарезал медведя! Возьми из этих сокровищ то, что тебе нужно, и иди своей дорогой». — «Я лучше этого медведя, — сказал я ей. — Возвратись к Аллаху великому и покайся, и я женюсь на тебе, и мы проживем остаток нашей жизни на эти сокровища». — «О Вардан, далеко это! Как я буду жить после него? — воскликнула женщина. — Клянусь Аллахом, если ты меня не зарежешь, я непременно погублю твою душу». — «Не возражай мне — ты погибнешь: вот каково мое мнение, и конец! Я тебя зарежу, и ты пойдешь к проклятию Аллаха!» — воскликнул я, и затем я потянул ее за волосы и зарезал ее, и она отправилась к проклятию Аллаха и ангелов и всех людей. А после того я осмотрелся и нашел столько золота и камней и жемчуга, сколько не может собрать ни один из царей. И я взял корзину носильщика и наполнил ее, насколько мог, а затем я прикрыл ее платьем, которое было на мне, и понес ее и вышел из сокровищницы. И я пошел и шел, не останавливаясь, до ворот Каира, и вдруг приблизились ко мне десять человек из приближенных аль-Хакима биамр-Аллаха, и аль-Хаким был среди них. «Эй, Вардан!» — крикнул он мне, и я ответил: «К твоим услугам, о царь!» — «Убил ты медведя и женщину?» — спросил он, и я отвечал: «Да». И тогда он сказал: «Сними ношу с головы и успокойся душою, — все богатство, которое с тобою, — твое, и никто не станет его у тебя оспаривать». И я поставил корзину перед ним, и он открыл ее и увидел и сказал: «Расскажи мне их историю, хотя я и знаю ее, как будто присутствовал там вместе с тобою». И я рассказал ему обо всем, что случилось, а он повторял: «Ты сказал правду!» А потом он молвил: «О Вардан, пойдем к сокровищам!» И я пошел с ним к сокровищам, и он увидел, что опускная дверь заперта, и сказал: «Подними ее, о Вардан, эти сокровища никто не может открыть, кроме тебя, — они охраняются твоим именем и твоим обликом». — «Клянусь Аллахом, я не могу открыть их!» — воскликнул я, но аль-Хаким сказал: «Подходи с благословения Аллаха!» И я подошел к опускной двери, и назвал имя Аллаха великого, и протянул к ней руку, и она поднялась, точно была легче всего, что бывает. «Спустись и подними то, что там есть, — никто не спускался туда, кроме того, у кого твое имя, твой образ и твои признаки, с тех пор как сокровище туда положено, и медведь и женщина убиты тобой. Так у меня записано, и я ожидал, что это произойдет, и так оно и произошло», — сказал аль-Хаким. И я спустился, — говорил Вардан, — и перенес к нему все, что было в сокровищнице, а потом он потребовал вьючных животных и погрузил все и дал мне мою корзину с тем, что в ней было, и я взял ее и направился домой и открыл себе лавку на рынке». А этот рынок существует и поныне и называется рынком Вардана386. РАССКАЗ О ДЕВУШКЕ И ОБЕЗЬЯНЕ Рассказывают также, что у одного из султанов была дочь, к сердцу которой привязалась любовь к черному рабу, и он уничтожил ее девственность, и царевна полюбила совокупление и не могла прожить без этого и одной минуты. И она пожаловалась одной из управительниц, и та рассказала ей, что никто не совокупляется чаще, чем обезьяна. И случилось, что обезьянщик проходил под окнами девушки с большой обезьяной, и девушка открыла лицо и посмотрела на обезьяну и мигнула ей глазами, и обезьяна разорвала свои путы и цепи и поднялась к ней. И девушка спрятала ее в одном месте у себя, и обезьяна проводила ночи и дни в еде, питье и совокуплении. И отец девушки догадался об этом и хотел убить ее...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят шестая ночь Когда же настала триста пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда султан догадался о проделках своей дочери и хотел убить ее, она узнала об этом и оделась в одежду невольников, и села на коня, и, взяв с собой мула, нагрузила на него столько золота, металлов и материй, что нельзя описать, и увезла обезьяну с собой, и ехала до тех пор, пока не достигла Каира. И она поселилась в одном из домов на равнине, и стала каждый день покупать мясо у одного юноши мясника, но она приходила к нему только после полудня с пожелтевшим цветом лица и изменившимся видом, и юноша говорил про себя: «У этого невольника неизбежно должно быть диковинное дело». И когда она однажды пришла, как обычно, и взяла мяса, юноша последовал за ней так, что она его не видела. «И я все шел за ней, а она меня не видела, — говорил юноша, — пока она не достигла своего жилья, которое было на равнине, и не вошла туда. И я стал смотреть на нее, стоя в стороне, и увидел, что она расположилась в своем помещении, зажгла огонь, приготовила мясо и вдоволь поела, а остаток мяса дала обезьяне, которая была с нею, и та съела сколько могла. И женщина сняла бывшую на ней одежду и надела самое роскошное женское платье из бывших у нее, и я понял, что она женщина. И затем она принесла вино и выпила и напоила обезьяну, и потом обезьяна падала на нее около десяти раз, пока женщина не обеспамятела, а после этого обезьяна прикрыла ее шелковым плащом и ушла на свое место. И я спустился в середину помещения, и обезьяна почуяла меня и хотела меня растерзать, но я поспешно вынул нож, бывший у меня, и проткнул им брюхо обезьяны. И женщина проснулась, устрашенная и испуганная, и, увидев обезьяну в таком состоянии, закричала великим криком, так что едва не погубила себя, и затем упала без памяти. А очнувшись от обморока, она сказала мне: «Что побудило тебя к этому? Ради Аллаха, пошли меня вслед за нею!» И я до тех пор уговаривал ее и ручался ей, что я справлюсь с тем, с чем справлялась обезьяна, имевшая столь частые сношения, пока страх женщины не успокоился. И я женился на ней, но оказался слаб для этого и не мог этого вытерпеть, и пожаловался на свое положение одной старухе, и упомянул ей, каково было дело с женщиной. И старуха взялась устроить мне это дело и сказала: «Непременно принеси мне котелок и наполни его крепким уксусом, и принеси мне рятль молодого алоэ». И я принес ей то, что она просила, и старуха положила все в котелок, и поставила котел она огонь, и дала тому, что в нем было, сильно закипеть, а потом велела мне иметь сношение с той женщиной, и я делал это, пока она не обеспамятела. И старуха подняла ее, бесчувственную, и приблизила ее фардж к отверстию котла, и дым из него поднялся и вошел к ней в фардж, и оттуда что-то вышло. И я всмотрелся и вдруг вижу, это два червячка — один черный, другой желтый, и старуха сказала: «Первый вырос от сношений с негром, а второй вырос от сношений с обезьяной». И когда женщина очнулась от обморока, она провела со мной некоторое время, не требуя сношений, и Аллах отвел от нее это состояние, и я удивился этому...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят седьмая ночь Когда же настала триста пятьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша говорил: «И Аллах отвел от нее это состояние, и я удивился этому и рассказал ей всю историю». И женщина жила с этим человеком приятнейшей жизнью, в наилучшем наслаждении и взяла к себе старуху вместо матери. И она с мужем и со старухой пребывала в наслаждении и радости, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Да будет же слава живому, который не умирает, и в чьей руке видимое и невидимое царство! РАССКАЗ О КОНЕ ИЗ ЧЕРНОГО ДЕРЕВА Рассказывают, что был в древние времена великий царь, значительный саном, и было у него три дочери, подобные полным лунам и цветущим садам, и сын — словно месяц. И когда царь сидел в один из дней на престоле своего царства, вдруг вошли к нему трое мудрецов, и у одного из них был павлин из золота, у другого труба из меди, а у третьего конь из слоновой кости и эбенового дерева387. «Что это за вещи и какова польза от них?» — спросил царь. И обладатель павлина сказал: «Полезность этого павлина в том, что всякий раз, как пройдет час ночи или дня, он хлопает крыльями и кричит». А обладатель трубы молвил: «Если трубу поставить на ворота города, она будет для него как страж, и, когда войдет в этот город вор, она закричит на него, и его узнают и схватят за руки». А обладатель коня сказал: «О владыка, полезность этого коня в том, что если сядет на него верхом человек, то конь доставит его в какую он хочет страну». — «Я не награжу вас, пока не испытаю полезности этих вещей», — сказал царь, и потом он испытал павлина и убедился, что он таков, как говорил его обладатель, и испытал трубу и увидел, что она такова, как говорил ее обладатель. И тогда царь сказал обоим мудрецам: «Пожелайте от меня чего-нибудь!» И они ответили: «Мы желаем, чтобы ты дал каждому из нас в жены дочь из твоих дочерей». А потом выступил третий мудрец, обладатель коня, и облобызал землю перед царем и сказал: «О царь времени, награди меня так же, как ты наградил моих товарищей». — «Сначала я испытаю то, что ты принес», — сказал царь. И тогда подошел сын царя и сказал: «О батюшка, я сяду на этого коня и испробую его и испытаю его полезность». — «О дитя мое, испытывай его как хочешь», — ответил царь. И царевич поднялся и сел на коня и пошевелил медленно ногами, но конь не двинулся с места. «О мудрец, где же скорость его бега, о которой ты говоришь?» — спросил царевич. И тогда мудрец подошел к царевичу и показал ему винт подъема и сказал: «Поверни этот винт!» И царевич повернул винт, и вдруг конь задвигался и полетел с царевичем к облакам, и все время летел с ним, пока не скрылся. И тогда царевич растерялся и пожалел, что сел на коня, и сказал: «Поистине, мудрец сделал хитрость, чтобы погубить меня! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И он стал осматривать коня и, разглядывая его, вдруг увидел на правом плече что-то похожее на петушиную голову и то же самое на левом плече. И царевич сказал себе: «Я не вижу на коне ничего, кроме этих двух шпеньков». И стал поворачивать шпенек, который был на правом плече; но конь полетел с ним скорее, поднимаясь по воздуху, и царевич оставил шпенек. И он посмотрел на левое плечо и увидел другой шпенек и повернул его; и, когда царевич повернул левый шпенек, движения коня замедлилось и изменилось с подъема на спуск, и конь все время понемногу, осторожно спускался с царевичем к земле...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят восьмая ночь Когда же настала триста пятьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царевич повернул левый шпенек, движение коня замедлилась и изменилось с подъема на спуск, и конь все время понемногу, осторожно спускался с царевичем на землю. И когда царевич увидел это и узнал полезность коня, его сердце исполнилось веселья и радости, и он поблагодарил Аллаха великого за милость, которую он ему оказал, когда спас его от гибели. И он не переставая спускался весь день, так как во время его подъема земля удалилась от него, и поворачивал морду коня, как хотел, пока конь спускался, и если желал — он спускался на коне, а если желал — поднимался. И когда царевичу удалось то, что он хотел от коня, он направил его в сторону земли и стал смотреть на бывшие там страны и города, которых он не знал, так как никогда их не видел. И среди того, что он увидел, был город, построенный наилучшим образом, и стоял он посреди зеленой земли, цветущей, с деревьями и каналами, и царевич подумал про себя и сказал: «О, если бы я знал, как имя этому городу и в каком он климате!» И затем он принялся кружить вокруг этого города и рассматривать его справа и слева; а день повернулся, и солнце приближалось к закату, и царевич сказал себе: «Я не найду места, чтобы переночевать, лучше, чем этот город. Я переночую здесь, а наутро отправлюсь в мое царство и осведомлю моих родных и моего отца о том, что случилось, и расскажу ему, что видели мои глаза». И он стал искать места, безопасного для себя и для своего коня, где бы его никто не увидел, и вдруг заметил посреди города дворец, возвышавшийся в воздухе, и дворец этот окружала толстая стена с высокими бойницами. И царевич сказал себе: «Поистине, это место прекрасно!» И стал двигать шпенек, который опускал коня, и летел вниз до тех пор, пока не опустился прямо на крышу дворца. И тогда он сошел с коня и восхвалил Аллаха великого и стал ходить вокруг коня, осматривая его и говоря: «Клянусь Аллахом! Поистине, тот, кто тебя сделал, искусный мудрец! И если Аллах продлит назначенный мне срок и возвратит меня целым в мою страну и к родным и сведет меня с моим родителем, я сделаю этому мудрецу всякое добро и окажу ему крайнюю милость». И он просидел на крыше дворца, пока не узнал, что люди заснули, и его мучили голод и жажда, ибо с тех пор, как он расстался с отцом, он ничего не ел. И тогда он сказал себе: «В таком дворце, как этот, не может не быть припасов!» И оставил коня в одном месте и пошел пройтись и поискать какой-нибудь еды. И он увидел лестницу и спустился по ней вниз и увидел двор, выстланный мрамором, и удивился он этому месту и тому, что оно хорошо выстроено, но только он не услышал во дворце никакого шума и не увидел живого человека. И он остановился в замешательстве и стал смотреть направо и налево, не зная, куда направиться, а потом он сказал себе: «Нет для меня ничего лучшего, как возвратиться к тому месту, где мой конь, и переночевать там, а когда настанет утро, я сяду на коня и поеду...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста пятьдесят девятая ночь Когда же настала триста пятьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич сказал себе: «Нет для меня ничего лучшего как переночевать возле моего коня, а когда настанет утро, я сяду на коня и поеду». И когда он стоял, говоря своей душе такие слова, он вдруг увидел свет, который приближался к тому месту, где он стоял. И царевич всмотрелся в этот свет и увидел, что он движется с толпой невольниц, и среди них идет сияющая девушка со станом, как буква алиф, напоминающая светлую луну, как сказал о ней поэт: Пришла, не условившись, во мраке ночном она. Подобно луне, на темном небе сияющей. О стройная! Средь людей, похожих на нес, нет По блеску красы ее и свету наружности, Вскричал я, когда глаза узрели красу ее: «Хвала всех создавшему из крови сгустившейся!» Ее уберечь от глаз людских я хочу, сказав: «Скажи: «Сохрани меня, людей и зари господь388!» И была та девушка дочерью царя этого города, и отец любил ее сильной любовью, и из-за своей любви к ней он построил этот дворец, и всякий раз, как у царевны стеснялась грудь, она приходила туда со своими невольницами и оставалась там день, или два дня, или больше, а потом возвращалась к себе во дворец. И случилось так, что она пришла в этот вечер, чтобы развлечься и повеселиться, и шла между своими невольницами, и с нею был евнух, опоясанный мечом. И когда она вошла в этот дворец, разостлали ковры и зажгли жаровни с курениями и стали играть и веселиться, и, когда все играли и веселились, царевич вдруг бросился на евнуха и ударил его один раз по лицу и повалил, и он взял его меч и бросился на невольниц, которые были с царевной, и разогнал их направо и налево. И когда царевна увидела его красоту и прелесть, она сказала ему: «Может быть, ты тот, кто вчера сватал меня у отца, но он отказал тебе и говорил, что ты безобразен видом? Клянусь Аллахом, солгал мой отец, когда сказал такие слова, и ты не иначе как красавец!» А сын царя Индии сватал царевну у ее отца, но царь отказал ему, так как он был отвратителен видом, и царевна подумала, что это тот, кто ее сватал. И она подошла к юноше и обняла его, и поцеловала, и легла с ним, и невольницы сказали ей: «О госпожа, это не тот, кто сватал тебя у отца, так как тот был безобразный, а этот красивый. И тот, кто сватал тебя у отца, а он отверг его, не годится, чтобы быть слугою у этого, и этот юноша, о госпожа, велик саном». Потом невольницы подошли к лежавшему евнуху и привели его в чувство, и евнух вскочил, испуганный, и стал искать свой меч, но не нашел его у себя в руке, и невольницы сказали ему: «Тот, кто взял у тебя меч и повалил тебя, сидит с царевной». А царь поручил этому евнуху охранять свою дочь, боясь для нее превратностей судьбы и ударов случая. И евнух встал и подошел к занавеске и поднял ее, и увидел, что царевна сидит с царевичем и они разговаривают, и, увидев их, евнух сказал царевичу: «О господин мой, ты из людей или джиннов?» — «Горе тебе, о сквернейший из рабов! — воскликнул царевич. — Кая можешь ты считать детей царей Хосроев нечестивыми чертями?» И он взял меч в руку и сказал: «Я зять царя, он женил меня на своей дочери и велел мне войти к ней». И евнух, услышав от него эти слова, молвил: «О господин, если ты из людей, как утверждаешь, то она годится только для тебя, и ты имеешь на нее больше прав, чем другой». Потом евнух отправился к царю, крича (а он разорвал на себе одежды и посыпал голову землею). И когда царь услышал его крик, он спросил его: «Что такое тебя постигло? Ты встревожил мою душу. Расскажи мне поскорее и будь краток». — «О царь, — отвечал евнух, — помоги твоей дочери: над ней взял власть шайтан из джиннов в обличий человека, имеющий образ царского сына, иди же на него!» И когда царь услышал от евнуха эти слова, он вознамерился убить его и воскликнул: «Как, ты не досмотрел за моей дочерью, и ее постигла эта напасть?» А потом царь отправился во дворец, где была его дочь, и, придя туда, (нашел невольниц стоящими. «Что случилось с моей дочерью?» — спросил он их. И осой отвечали: «О царь, мы сидели с ней и не успели опомниться, как на нас бросился этот юноша, что подобен полной луне (а мы никогда не видели более красивого лица), и в руках у него был обнаженный меч. И мы спросили его, кто он такой, и он утверждал, что ты женил его на своей дочери. И мы ничего не знаем, кроме этого, и не ведаем, человек он или джинн, но он целомудрен и вежлив и не делает скверного». И когда царь услышал их слова, его пыл остыл, и он стал поднимать занавеску понемногу, понемногу — и увидел, что царевич сидит с его дочерью, и они разговаривают, и образ у царевича самый прекрасный, и лицо его — как светящаяся луна. И царь не мог удержаться из-за ревности к своей дочери, и поднял занавеску, и вошел с обнаженным мечом в руке, и бросился на них, точно гуль, и, увидев его, царевич спросил царевну: «Это твой отец?» И она ответила: «Да...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестидесятая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот шестидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич увидал царя с обнаженным мечом в руке (а он налетел на (них, точно гуль), и спросил царевну: «Это твой отец?» И она отвечала: «Да!» И тут царевич вскочил на ноги и, взяв в руки меч, закричал на царя страшным крикам и ошеломил его и хотел броситься на него с мечом. И царь понял, что царевич стремительнее его, и вложил меч в ножны и стоял, пока царевич не дошел до него, и тогда он встретил его ласково и спросил: «О юноша, ты из людей или джиннов?» — «Если бы я не соблюдал обязанность перед тобою и уважение к твоей дочери, я бы пролил твою кровь! Как ты возводишь меня к шайтанам, когда я из детей царей Хосроев, которые, если бы захотели взять у тебя царство, потрясли бы твое величие и власть и отняли бы у тебя вое, что есть на твоей родине!» — воскликнул царевич. И, услышав его слова, царь почувствовал к нему уважение и побоялся от него для себя зла. «Если ты из царских детей, как ты утверждаешь, — сказал он ему, — то как ты вошел ко мне во дворец без моего позволения и опозорил мое достоинство и проник к моей дочери? Ты говоришь, что ты ее муж, и утверждаешь, что я женил тебя на ней, а я убивал царей и царских сыновей, когда они сватались за нее. Кто тебя спасет от моей ярости? Ведь если я кликну моих рабов и слуг и велю им убить тебя, они тотчас же тебя убьют. Кто же освободит тебя из моих рук?» И царевич, услышав эти слова, сказал царю: «Поистине, я удивляюсь тебе и твоей малой проницательности! Разве ты желаешь для твоей дочери мужа лучше меня? И разве ты видел кого-нибудь тверже меня душой и обильнее наградою и сильнее властью, войсками и помощниками?» — «Нет, клянусь Аллахом, — отвечал царь, — но я хотел бы, о юноша, чтобы ты посватался за нее в присутствии свидетелей, и я бы женил тебя на ней, а если я женю тебя тайком, ты опозоришь меня с нею». — «Ты хорошо сказал, — ответил царевич, — но только, о царь, если соберутся твои рабы, слуги и войска и меня убьют, как ты говорил, ты опозоришь сам себя, и люди будут верить тебе и не верить. И, по моему мнению, тебе должно поступить, о царь, так, как я укажу тебе». — «Говори свое слово!» — молвил царь. И царевич сказал ему: «Вот что я тебе скажу: либо мы с тобою сразимся один на один, и кто убьет своего противника, тот будет ближе к власти и имеет на нее больше прав, — либо ты оставишь меня сегодня ночью, а когда настанет утро, выведешь ко мне свои войска и отряды слуг. Скажи мне, сколько их числом?» — «Их числом сорок тысяч всадников, кроме рабов, которые принадлежат мне, и кроме их приближенных, а их числом столько же», — ответил царь. И царевич сказал: «Когда наступит восход дня, выведи их ко мне и скажи им...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят первая ночь Когда же настала триста шестьдесят первая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич говорил царю: «Когда наступит восход дня, выведи их ко мне я скажи им: «Этот человек сватает у меня дочку с условием, что сразится с вами всеми. И он утверждает, что одолеет вас и покорит и что вы с ним не справитесь». И потом дай мне сразиться с ними; и если они меня убьют — это лучше всего скроет твою тайну и сохранит твою честь, а если я их одолею и покорю — то подобного мне пожелает царь «меть зятем». И царь, услышав слова царевича, одобрил его мнение и принял его совет, хотя он нашел его слова странными и его ужаснуло намерение царевича сразиться со всеми войсками, которые он ему описал. И затем они посидели, разговаривая, а после этого царь позвал евнуха и велел ему в тот же час и минуту пойти к везирю с приказанием собрать всех воинов и чтобы они надели оружие и сели на коней. И евнух пошел к везирю и передал ему то, что повелел царь, и тогда везирь потребовал начальников войска и вельмож царства и приказал им садиться да коней и выезжать, надев военные доспехи; я вот то, что было с ними. Что же касается царя, то он не переставая разговаривал с царевичем, так как ему понравились его речи, разум и воспитанность. И пока они разговаривали, вдруг настало утро, и царь поднялся и направился к своему престолу и велел своим воинам садиться на коней. Он подвел царевичу отличного коня из лучших своих коней и велел, чтобы его оседлали и одели в хорошую сбрую, но царевич сказал ему: «О царь, я не сяду на коня, пока не взгляну на войска и не увижу их». — «Пусть будет, как ты желаешь», — ответил ему царь. И затем царь пошел, а юноша шел перед ним, и они дошли до площади, и царевич увидал войска и их многочисленность. И царь закричал: «О собрание людей, ко мне прибыл юноша, который сватается за мою дочь, и я никогда не видал никого красивее его, и сильнее сердцем, и страшнее в гневе. Он утверждает, что одолеет вас и победит вас один, и заявляет, что, даже если бы вы достигли ста тысяч, вас было бы, по его мнению, лишь немного. Когда вы будете сражаться с ним, поднимите его на зубцы копий и на концы мечей — поистине, он взялся за великое дело!» И потом царь сказал царевичу: «О сын мой, вот они, делай с ними что хочешь». А юноша ответил ему: «О царь, ты несправедлив ко мне. Как я буду с ними сражаться, когда я пеший, а они на конях?» — «Я приказывал тебе сесть на коня, а ты отказался. Вот тебе кони, выбирай из них, которого хочешь», — сказал царь. «Мне не нравится ни один из твоих коней, и я сяду лишь на того, на котором я приехал», — отвечал царевич, «А где же твой конь?» — опросил царь. И царевич ответил: «Он над твоим дворцом». — «В каком месте моего дворца?» — спросил царь. И юноша отвечал: «На крыше». И, услышав это, царь воскликнул: «Вот первое проявление расстройства твоего ума! Горе тебе! Как может быть конь на крыше? Но сейчас разъяснится, где у тебя правда, где ложь». И царь обратился к кому-то из своих приближенных и сказал: «Ступай ко мне во дворец и доставь то, что ты найдешь на крыше». И люди стали удивляться словам юноши и говорили один другому: «Как спустится этот конь с крыши по лестницам? Поистине, это нечто такое, чему подобного мы не слышали». А тот, кого царь послал во дворец, поднялся на самый верх и увидел, что конь стоит там, и он не видывал коня лучше этого. И этот человек подошел к коню и стал его рассматривать, и оказалось, что он из эбенового дерева и слоновой кости. А один из приближенных царя тоже поднялся с ним, и, увидав такого коня, они стали пересмеиваться и сказали: «И на коне, подобном этому, будет то, о чем упоминал юноша! Мы думаем, что он не иначе как бесноватый! Но его дело станет нам ясно...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят вторая ночь Когда же настала триста шестьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что приближенные царя, увидев коня, стали пересмеиваться и сказали: «И на коне, подобном этому, будет то, о чем упоминал юноша! Мы думаем, что он не иначе как бесноватый, но его положение станет нам ясно, и, может быть, его дело (Велико!» И потом они подняли коня и несли его на руках до тех пор, пока не принесли пред лицо царя и не поставили его перед ним, и люди собрались возле коня, смотря на иего и дивясь его прекрасному виду и красоте его седла и узды. И царю конь тоже понравился, и он удивился ему до крайних пределов, и потом он спросил царевича: «О юноша, это ли твой конь?» — «Да, о царь, это мой конь, и ты скоро увидишь в нем удивительное», — ответил юноша. И царь сказал ему: «Возьми твоего коня и садись на него». — «Я сяду на него, только когда воины от него удалятся», — оказал юноша. И царь приказал воинам, которые стояли вокруг коня, отдалиться от него на полет стрелы, и тогда юноша сказал: «О царь, вот я сяду на моего коня и брошусь на твои войска и разгоню их направо и налево и заставлю их сердце расколоться». — «Делай что хочешь, и не щади их, — они не пощадят тебя», — молвил царь. И царевич направился к своему коню и сел на него, и воины выстроились напротив него и говорили один другому: «Когда юноша будет между рядами, мы поднимем его на зубцы копий и на лезвия мечей». И один из них воскликнул: «Клянусь Аллахом, это беда! Как мы убьем этого юношу с красивым лицом и прекрасным станом!» А кто-то другой сказал: «Клянусь Аллахом, вы доберетесь до него только после великого дела! Юноша сделал такое дело только потому, что знает доблесть своей души и свое превосходство». И когда царевич сел на своего коня, он повернул винт подъема, и взоры потянулись к нему, чтобы видеть, что он хочет делать. И его конь заволновался и забился и стал делать самые диковинные движения, которые делают кони, и внутренность его наполнилась воздухом, а затем конь поднялся и полетел по воздуху вверх. И когда царь увидел, что юноша поднимается и летит вверх, он крикнул своему войску: «Горе вам, хватайте его, пока он от вас не ушел!» И его везири и наместники сказали ему: «О царь, разве кто настигнет летящую птицу? Это не иначе как великий колдун, от которого тебя спас Аллах. Прославляй же Аллаха великого за опасение от его рук!» И царь вернулся к себе во дворец, после того как увидел то, что увидел, а придя во дворец, он пошел к своей дочери и рассказал ей, что у него случилось с царевичем на площади, и увидел, что она очень печалится о нем и о своей разлуке с ним. А потом она заболела и слегла на подушки. И когда ее отец увидел, что она в таком состоянии, он прижал ее к груди и поцеловал между глаз и сказал ей: «О дочь моя, хвали Аллаха великого и благодари его за то, что он освободил нас от этого злокозненного колдуна!» И он стал повторять ей то, что видел, и рассказывать, каким образом царевич поднялся на воздух. Но царевна не внимала словам отца, и усилился ее плач и стенания, и затем она сказала себе: «Клянусь Аллахом, я не стану есть пищи и пить питья, пока Аллах не соединит меня с ним». И отца девушки, царя, охватила из-за этого великая забота, и состояние его дочери было для него тяжко, и стал он печалиться о ней сердцем, но всякий раз, как он обращался к дочери с лаской, ее любовь к царевичу только усиливалась...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят третья ночь Когда же настала триста шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь стал печалиться о ней сердцем, но всякий раз, как он обращался к дочери с лаской, ее любовь к царевичу только усиливалась. Вот что было с царем и его дочерью. Что же касается до царевича, то он поднялся на воздух и остался наедине с самим собою и стал вспоминать красоту и прелесть девушки. И он узнал от приближенных царя, как имя городу и имя царя и его дочери. И город этот был город Сана389. И затем царевич ускорил ход и приблизился к городу своего отца и облетел вокруг города и направился к дворцу своего отца. Он спустился на крышу и оставил коня там, и, спустившись к своему родителю, вошел к нему и увидел, что он грустен и печален из-за разлуки с сыном. И когда отец царевича увидел его, он поднялся, и обнял его, и прижал к своей груди, и обрадовался ему великой радостью. А потом царевич, свидевшись с отцом, спросил его про мудреца, который сделал коня, и сказал: «О батюшка, что сделала с ним судьба?» И отец его ответил: «Да не благословит Аллах мудреца и ту минуту, когда я его увидел! Это он ведь был причиной нашей разлуки с тобою, и он в заточении, о дитя мое, с того дня, как ты скрылся от нас» И царевич приказал освободить мудреца и вывести его из тюрьмы и привести к себе. И когда мудрец предстал пред ним, царевич наградил его одеждой благоволения и оказал ему крайнюю милость, но только царь не женил его на своей дочери. И мудрец разгневался великим гневом и пожалел о том, что сделал, и понял он, что царевич узнал тайну коня и как он двигается. А потом царь сказал своему сыну: «Лучше всего, помоему, чтобы ты не приближался к этому коню и не садился на него никогда после сегодняшнего дня, так как ты не знаешь его свойств и обманываешься относительно него». А царевич рассказал своему отцу о том, что у него случилось с дочерью царя, обладателя власти в том городе, и что случилось у него с ее отцом. И отец сказал: «Если бы царь желал убить тебя, он бы, наверное, тебя убил, но сроку твоей жизни суждено продление». А потом в царевиче взволновалась горесть из-за любви к дочери царя, владыки Сана; и он подошел к коню и сел на него и повернул винт подъема, и конь полетел с ним по воздуху и вознесся до облаков небесных. Когда же наступило утро, отец юноши хватился его и не нашел, и он поднялся на крышу опечаленный и увидел своего сына, который поднимался по воздуху. И царь опечалился из-за разлуки с сыном и стал всячески раскаиваться, что не взял коня и не скрыл его тайны, и подумал про себя: «Клянусь Аллахом, если вернется ко мне мой сын, я не оставлю этого коня, чтобы успокоилось мое сердце относительно сына!» И он вернулся к плачу и стенаниям...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят четвертая ночь Когда же настала триста шестьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь вернулся к плачу и стенаниям, и вот то, что с ним было. Что же касается его сына, то он до тех пор летел по воздуху, пока не остановился над городом Сана. Он опустился в том месте, где спустился в первый раз, и шел украдкой, пока не достиг помещения дочери царя, но не нашел ни девушки, ни ее невольниц, ни евнуха, который ее охранял, и ему стало от этого тяжко. И потом он принялся ходить по дворцу, ища царевну, и нашел ее в другой комнате, не в ее помещении, где он с ней встретился, и царевна лежала на подушках, и вокруг нее были невольницы и няньки. И царевич вошел к ним и приветствовал их, и, услышав его слова, царевна поднялась и обняла его и стала целовать его между глаз и прижимать к груди. «О госпожа, — сказал ей царевич, — ты заставила меня тосковать все это время». А царевна воскликнула: «Это ты заставил меня тосковать, и если бы твое отсутствие продлилось, я бы погибла, без сомнения!» — «О госпожа, — спросил царевич, — как ты смотришь на то, что произошло у меня с твоим отцом и что он со мной сделал? Если бы не любовь к тебе, о искушение людей, я бы его, наверное, убил и сделал бы его назиданием для смотрящих. Но так же, как я люблю тебя, я люблю и его ради тебя». — «Как ты мог уйти от меня, и разве приятна мне жизнь без тебя?» — сказала девушка. И царевич спросил ее: «Послушаешься ли ты меня и будешь ли внимать моим словам?» — «Говори что хочешь, я соглашусь на то, к чему ты меня призовешь, и я не буду тебе ни в чем прекословить», — отвечала царевна. «Поедем со мною в мою страну и в мое царство», — сказал тогда царевич. И царевна ответила: «С любовью я удовольствием!» И царевич, услышав ее слова, сильно обрадовался и, взяв царевну за руку, заставил ее обещать это, поклявшись именем Аллаха великого. А после этого он поднялся с нею наверх, на крышу дворца, и, усевшись на своего коня, посадил девушку сзади, прижал ее к себе и крепко привязал, а потом повернул винт подъема, который был на плече коня, и конь поднялся с ними на воздух. И невольницы закричали и осведомили царя, отца девушки, и ее мать, и те поспешно поднялись на крышу дворца. И царь обратил взоры ввысь и увидел эбенового коня, который летел с ними по воздуху, и встревожился, и велика стала его тревога. И он закричал и сказал: «О царевич, прошу тебя, ради Аллаха, пожалей меня и пожалей мою жену и не разлучай нас с нашей дочерью!» Но царевич не ответил ему. А потом царевич подумал, что девушка жалеет о разлуке с матерью и отцом, и спросил ее: «О искушение времени, не хочешь ли ты, чтобы я вернул тебя к твоему отцу и матери?» Но она отвечала: «О господин, клянусь Аллахом, не хочу я этого! Я хочу быть лишь с тобою, где бы ты ни был, так как любовь к тебе отвлекает меня от всего, даже от отца и матери». И царевич, услышав ее слова, обрадовался сильной радостью. И он пустил коня с девушкой тихим ходом, чтобы не встревожить ее, и летел с нею до тех пор, пока не увидел зеленый луг, на котором был ручей с текучей водой, И царевич спустился там, и они поели и попили, а затем царевич сел на коня и посадил девушку сзади, крепко привязав ее веревками, из страха за нее, и полетел с нею, и до тех пор летел по воздуху, пока не достиг города своего отца, и тогда его радость усилилась. А потом он захотел показать девушке обитель своей власти и царство своего отца и осведомить ее о том, что царство его отца больше, чем царство ее отца, и, опустившись в одном из садов, где гулял его отец, он отвел ее в беседку, приготовленную для его отца, и, поставив эбенового коня у дверей этой беседки, наказал девушке стеречь его: «Сиди здесь, пока я не пришлю тебе моего посланного, я иду к отцу, чтобы приготовить для тебя дворец и показать тебе свою власть», — сказал царевич. И девушка обрадовалась, услышав от него эти слова, и сказала: «Делай что хочешь!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят пятая ночь Когда же настала триста шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка обрадовалась, услышав от царевича эти слова, и сказала ему: «Делай что хочешь!» И ей пришло на ум, что она вступит в город только с пышностью и почетом, как подобает таким, как она. И царевич оставил ее и шел, пока не достиг города, и пришел к своему отцу. И его отец, увядав его, обрадовался и пошел к нему навстречу и сказал: «Добро пожаловать!» И царевич сказал своему отцу: «Знай, что я привез царевну, о которой я тебя осведомил, и оставил ее за городом, в одном из садов, и пришел сообщить тебе о ней, чтобы ты собрал приближенных и выехал ей навстречу и показал бы ей твою власть и войска и телохранителей». И царь отвечал: «С любовью и удовольствием!» А затем, в тот ж» час я минуту, он приказал жителям украсить город прекрасными украшениями и одеждами и тем, что хранят в сокровищницах дари, и устроил для царевны помещение, украшенное зеленой, красной и желтой парчой, и усадил в этом помещении невольниц — индийских, румских и абиссинских, и выложил сокровища дивные. А потом царевич покинул это помещение и тех, кто был в нем, и пришел раньше всех в сад и вошел в беседку, где оставил девушку, и стал искать ее, до не нашел, и не нашел коня. И он стал бить себя по лицу, и разорвал на себе одежды, и принялся кружить по саду с ошеломленным умом, но затем вернулся к разуму и сказал про себя: «Как она узнала тайну этого коня, когда я не осведомлял ее ни о чем? Может быть, персидский мудрец, который сделал коня, напал на нее и взял ее в отплату за то, что сделал с ним мой отец?» И царевич призвал сторожей сада и спросил их, кто проходил мимо них, и сказал: «Видели ли вы, чтобы ктонибудь проходил мимо вас и входил в этот сад?» И сторожа ответили: «Мы не видели, чтобы кто-нибудь входил в этот сад, кроме персидского мудреца, — он приходил собирать полезные травы». И, услышав их слова, царевич уверился, что девушку взял именно этот мудрец...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят шестая ночь Когда же настала триста шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, услышав их слова, царевич уверился, что девушку взял именно этот мудрец. А по предопределенному велению было так, что, когда царевич оставил девушку в беседке в саду и ушел во дворец своего отца, чтобы его подготовить, персидский мудрец вошел в сад, желая собрать немного полезных трав, и почувствовал запах мускуса и благовоний, которыми пропиталось это место, — а это благоухание было запахом царевны. И мудрец шел на этот завах, пока не достиг той беседки, и он увидел, что конь, которого он сделал своей рукой, стоит у дверей беседки. Когда мудрец увидел коня, его сердце наполнилось весельем и радостью, так как он очень жалел о коне, который ушел из его рук. И он подошел к коню и проверил все его части, и оказалось, что они целы. И мудрец хотел сесть на коня и полететь, но сказал себе: «Обязательно посмотрю, что привез с собою царевич и оставил Здесь с конем». И он вошел в беседку и увидел сидящую царевну, и была она подобна сияющему солнцу на чистом небе. И, увидав ее, мудрец понял, что эта девушка высокая саном и что царевич взял ее и привез на коне и оставил в этой беседке, а сам отправился в город, чтобы привести приближенных и ввести ее в город с уважением и почетом. И тогда мудрец вошел к девушке и поцеловал перед ней землю, и девушка подняла глаза и посмотрела на него и увидела, что он очень безобразен видом и облик его гнусен. «Кто ты?» — спросила она его. И мудрец ответил: «О госпожа, я посланный от царевича. Он послал меня к тебе и велел мне перевести тебя в другой сад, близко от города». И девушка, услышав от него эти слова, спросила: «А где царевич?» И мудрец отвечал: «Он в городе у своего отца и придет к тебе сейчас с пышной свитой». — «О такой-то, — сказала ему девушка, — неужели царевич не нашел никого, чтобы послать ко мне, кроме тебя?» И мудрец засмеялся ее словам и сказал ей: «О госпожа, пусть не обманывает тебя безобразие моего лица и мой гнусный вид. Если бы ты получила от меня то, что получил царевич, ты, наверное, восхвалила бы мое дело. Царевич избрал меня, чтобы послать к тебе, из-за моего безобразного вида и устрашающей наружности, так как он ревнует тебя и любит, а если бы не это — у него невольников, рабов, слуг, евнухов и челяди столько, что не счесть». И когда девушка услышала слова мудреца, они вошли в ее разум, и она поверила ему и поднялась...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят седьмая ночь Когда же настала триста шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда персидский мудрец рассказал девушке об обстоятельствах царевича, она поверила его словам, и они вошли в ее разум. И она поднялась и вложила свою руку в руку мудреца и сказала: «О батюшка, что ты мне с собою привез, на что бы я могла сесть?» И мудрец отвечал ей: «О госпожа, коня, на котором ты прибыла. Ты поедешь на нем». — «Я не могу ехать на нем одна», — сказала девушка. И когда мудрец услышал от нее это, он улыбнулся и понял, что захватил ее. «Я сам сяду с тобой», — сказал он ей и потом сел я посадил девушку сзади и прижал к себе и затянул на ней веревки, а она не знала, что он хочет с нею сделать. И затем мудрец пошевелил винт подъема, и внутренность коня наполнилась воздухом, и он зашевелился и задрожал, и поднялся вверх, и до тех пор летел, пока город не скрылся. И девушка сказала: «Эй, ты, где то, что ты говорил про царевича, когда утверждал, что он тебя послал ко мне?» А мудрец отвечал: «Да обезобразит Аллах царевича! Он скверный и злой». — «Горе тебе! — воскликнула царевна. — Как ты перечишь приказу твоего господина в том, что он тебе приказал?» — «Он не мой господин, — ответил мудрец. — Знаешь ли ты, кто я?» — «Нет, я знаю о тебе лишь то, что ты дал о себе знать», — ответила царевна. И мудрец воскликнул: «Мой рассказ был только хитростью с тобой и царевичем. Я всю жизнь горевал об этом коне, который под тобою, — это мое создание, но царевич овладел им; а теперь я захватил его и тебя также и сжег сердце царевича, как он сжег мое сердце, и он впредь никогда не будет иметь над конем власти. Но успокой мое сердце и прохлади глаза — я для тебя полезнее, чем он». И царевна, услышав его слова, стала бить себя по лицу и закричала: «О горе! Мне не достался мой возлюбленный, и я не осталась у отца и матери!» И она горько Заплакала от того, что ее постигло, а мудрец непрестанно летел с нею в страну румов до тех пор, пока не опустился на зеленом лугу с ручьями и деревьями. И был этот луг близ города, а в городе был царь, высокий саном. И случилось, что в тот день царь этого города выехал, чтобы поохотиться и прогуляться, и проезжал мимо того луга и увидел, что мудрец стоит, а конь и девушка стоят с ним рядом. И не успел мудрец опомниться, как налетели на него рабы царя и взяли его и девушку и коня и поставили всех перед царем, и когда царь увидел безобразную внешность мудреца и его гнусный облик и узрел красоту и прелесть девушки, он сказал ей: «О госпожа, какая связь между этим старцем и тобою?» И мудрец поспешил ответить и сказал: «Это моя жена и дочь моего дяди». Но девушка, услышав эти слова, объявила его лжецом и сказала: «О царь, клянусь Аллахом, я не знаю его и он мне не муж, но он взял меня насильно, хитростью». И когда царь услышал эти слова, он велел бить мудреца, и его так били, что он едва не умер. А потом царь велел отнести его в город и бросить в тюрьму, и с ним это сделали. И после этого царь отобрал у него девушку и коня, но он не знал, в чем дело с конем и как он двигается. Вот что было с мудрецом и с девушкой. Что же касается до царского сына, то он надел одежды путешествия и взял то, что ему нужно было из денег, и уехал, будучи в наихудшем состоянии. Он быстро пошел, распутывая следы и ища девушку, и шел из страны в страну и из города в город и спрашивал про коня из черного дерева. Всякий изумлялся ему и считал его слова удивительными. И царевич провел в таком положении некоторое время, но, несмотря на многие расспросы и поиски, не напал на след девушки и коня. А затем он отправился в город отца девушки и спросил про нее там, но не услышал о ней вести и нашел отца девушки опечаленным из-за ее исчезновения. И царевич вернулся назад и направился в земли румов и стал искать там девушку с конем и расспрашивать о ней...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят восьмая ночь Когда же настала триста шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич направился в земли румов и стал искать следов девушки с конем и расспрашивать о них. И случилось, он остановился в одном хане и увидел толпу купцов, которые сидели и разговаривали, и сел близко от них и услышал, что один из них говорит: «О друзья мои, я видел чудо из чудес». — «А что это?» — спросили его. И он сказал: «Я был в одном краю, в таком-то городе (и он упомянул название города, в котором была девушка), и услышал, как его обитатели рассказывали диковинную повесть, и вот какую: царь города выехал в один из дней на охоту и ловлю вместе с толпою приближенных и вельмож, и, когда они выехали на равнину и проезжали мимо зеленого луга, они увидели там стоявшего человека, рядом с которым сидела женщина, и с ними был эбеновый конь. Что касается мужчины, то он был безобразен видом и обладал устрашающей наружностью, а девушка была красивая и прелестная, блестящая и совершенная, стройная и соразмерная. Ну а конь из эбенового дерева — это чудо, и не видели видевшие коня прекраснее и лучше изготовленного». — «И что же сделал с ними царь?» — спросили присутствующие. И купец сказал: «Мужчину царь схватил и спросил его про девушку, и тот стал утверждать, что это его жена и дочь его дяди, но девушка объявила его слова лживыми. И царь взял ее у него и велел его побить и бросить в тюрьму. Что же касается эбенового коня, то я о нем ничего не знаю». И когда царевич услышал слова купца, он подошел к нему и стал его расспрашивать осторожно и потихоньку, и тот сказал ему название города и имя его царя. И, узнав название города и имя его царя, царевич провел ночь в радости, а когда настало утро, он выехал и поехал, и ехал до тех пор, пока не достиг того города. По когда захотел войти туда, привратники схватили его и хотели привести к царю, чтобы тот спросил его о его обстоятельствах, о причине его прихода в этот город и о том, какое он знает ремесло. Но приход царевича в этот город случился в вечерний час, и было это такое время, когда нельзя было входить к царю или советоваться с ним. И привратники взяли его и привели в тюрьму, чтобы поместить его туда. И когда тюремщики увидали красоту царевича и его прелесть, им показалось нелегко свести его в тюрьму, и они посадили его у себя, вне тюрьмы. И когда принесли им еду, царевич поел с ними вдоволь, а окончив еду, они стали разговаривать, и тюремщики обратились к царевичу и спросили: «Из какой ты страны?» — «Я из страны Фарс390, страны Хоороев», — ответил царевич. И тюремщики, услышав его слова, засмеялись, и кто-то из них сказал: «О хосроец, я слышал речи людей и их рассказы и наблюдал их обстоятельства, но не видел и не слышал человека, более лживого, чем хосроец, который у нас в тюрьме». — «А я не видел более безобразной внешности и более отвратительного образа», — сказал другой. «Что вам стало известно из его лжи?» — спросил царевич. И тюремщики сказали: «Он утверждает, что он мудрец. Царь увидал его на дороге, когда ехал на охоту, и с ним была женщина невиданной красоты, прелести, блеска и совершенства, стройная и соразмерная, и был с ним также конь из черного дерева, и я никогда не видел коня лучше этого. Что же касается девушки, то она у царя, и он ее любит, но только эта женщина бесноватая, и, если бы тот человек был мудрец, как он утверждает, он бы» наверное, ее вылечил. Царь старательно ее лечит, и его цель — вылечить ее от того, что с нею случилось; что же касается коня из черного дерева, то он у царя в казне. А человек безобразный видом, который был с нею, — у нас в тюрьме. И когда спускается ночь, он плачет и рыдает, горюя о себе, и не дает нам спать...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста шестьдесят девятая ночь Когда же настала триста шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что люди, приставленные к тюрьме, рассказали царевичу о персидском мудреце, который был у них в тюрьме, и о том, как он плачет и рыдает. И царевичу пришло на ум придумать план, которым он достигнет своей цели. И когда привратники захотели спать, они отвели царевича в тюрьму и Заперли за ним дверь, и он услышал, что мудрец плачет и сетует о самом себе и говорит по-персидски в своих жалобах: «Горе мне за то, что я навлек на себя и на царевича, и за то, что я сделал с девушкой, когда не оставил ее, но не добился желаемого. И все это потому, что я задумал дурное: я искал для себя того, чего я не заслуживаю и что не годится для подобного мне; а кто ищет того, что для него не годится, тот попадает туда, куда попал я». И когда царевич услышал слова персиянина, он заговорил с ним по-персидски и сказал ему: «До каких пор будет этот плач и завывание? Увидеть бы, постигло ли тебя то, что не постигло другого?» И персиянин, услышав слова царевича, стал ему жаловаться на свое положение и на тяготы, которые он испытывает. А наутро привратники взяли царевича и привели его к своему царю и уведомили царя, что царевич пришел в город вчера, в такое время, когда нельзя было войти к царю. И царь стал расспрашивать царевича и сказал ему: «Из какой ты страны, как твое имя, какое у тебя ремесло, и почему ты прибыл в этот город?» И царевич ответил: «Что до моего имени, то оно по-персидски Хардже, а моя страна — страна Фарс, и я из людей науки, и в особенности знаю науку врачевания. Я исцеляю больных и бесноватых и хожу по разным землям и городам, чтобы приобрести знание сверх моего знания, и когда я вижу больного, я его исцеляю. Вот мое ремесло». И, услышав слова царевича, царь сильно им обрадовался и воскликнул: «О достойный мудрец, ты явился к нам в пору нужды до тебя». И он рассказал ему о случае с девушкой и сказал: «Если ты вылечишь и исцелишь ее от бесноватости, тебе будет от меня все, что ты потребуешь». И когда царевич услыхал слова царя, он сказал: «Да возвеличит Аллах царя! Опиши мне все, что ты видел в ней бесноватого, и расскажи, сколько дней назад приключилось с нею это беснование и как ты захватил ее с конем и мудрецом». И царь рассказал ему об этом деле с начала до конца и потом сказал: «Мудрец в тюрьме». А царевич спросил: «О счастливый царь, что же ты сделал с конем, который был с нею?» — «О юноша, — ответил царь, — он у меня до сих пор хранится в одной из комнат». И царевич сказал себе: «Лучше всего, по-моему, осмотреть коня и увидеть его прежде всего; если он цел и с ним ничего не случилось, тогда исполнилось все, что я хочу; а если я увижу, что движения его прекратились, я придумаю хитрость, чтобы освободить себя». И потом он обратился к царю и сказал: «О царь, мне следует посмотреть упомянутого коня, может быть я найду в нем что-нибудь, что мне поможет исцелить девушку». — «С любовью и охотой!» — ответил царь, и затем он поднялся и, взяв царевича за руку, привел его к коню. И царевич стал ходить вокруг коня и проверять его, смотря, в каком он состоянии, и увидел, что конь цел и что с ним ничего не случилось. И тогда царевич сильно обрадовался и воскликнул: «Да возвеличит Аллах царя! Я хочу войти к девушке и посмотреть, что с нею, и я прошу Аллаха и надеюсь, что излечение придет через мои руки при помощи коня, если захочет Аллах великий». И затем он велел стеречь коня. И царь пошел с ним в комнату, где была девушка, и царевич, войдя к ней, увидел, что она бьется и падает, как обычно, но она не была бесноватая и делала это для того, чтобы никто к ней не приближался. И, увидев ее в таком состоянии, царевич сказал ей: «С тобой не будет беды, о искушение людей». И затем он стал говорить с нею осторожно и ласково и дал ей узнать себя. И когда царевна узнала его, она вскричала великим криком, и ее покрыло беспамятство, так сильна была радость, которую она испытала. А царь подумал, что этот припадок оттого, что она его испугалась. И царевич приложил рот к ее уху и сказал: «О искушение людей, сохрани мою кровь и твою кровь от пролития и будь терпеливой и стойкой; поистине, вот место, где нужны терпение и умелый расчет в хитростях, чтобы мы освободились от этого притеснителя-царя. А хитрость в том, что я выйду к нему и скажу: «Ее болезнь — от духа из джиннов, и я тебе ручаюсь за ее излечение». И я поставлю ему условие, чтобы он расковал на тебе цепи, и тогда этот дух оставит тебя; и когда царь войдет к тебе, говори с ним хорошими словами, чтобы он видел, что ты вылечилась при моей помощи, тогда исполнится все то, чего мы хотим». И девушка сказала: «Слушаю и повинуюсь!» И потом царевич вышел от нее и пошел к царю, веселый, и радостный, и сказал: «О счастливый царь, кончились, по твоему счастью, ее болезни и ее лечение, и я вылечил ее для тебя. Поднимайся же и войди к ней, и смягчи твоя слова, и обращайся с ней бережно и обещай ей то, что ее обрадует, — тогда исполнится все то, чего ты от нее хочешь...» И Шахразаду застигло утро, и ода прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят семидесятая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царевич представился мудрецом, он вошел к девушке и дал ей узнать себя и рассказал ей о замысле, который он применит, и царевна сказала: «Слушаю и повинуюсь!» А потом царевич вышел от нее и отправялся к царю и сказал ему: «Поднимайся, иди к ней! Смягчи свои слова и пообещай ей то, что ее обрадует, — тогда исполнится все, что ты от нее хочешь». И царь вошел к девушке, и та, увидав царя, поднялась и поцеловала перед ним землю и сказала: «Добро пожаловать!» И царь сильно обрадовался этому, а затем он велел невольницам и евнухам заботливо прислуживать девушке и отвести ее в баню и приготовить для нее украшения и одежды. И невольницы вошли к царевне и приветствовали ее, и она ответила на их привет нежнейшим языком и наилучшими словами, а потом ее одели в платья из одежд царей и надели ей на шею ожерелье из драгоценных камней. И царевну повели в баню и прислуживали ей и затем ее вывели из бани, подобную полной луне. И, придя к царю, она приветствовала его и поцеловала перед ним землю. И царя охватила при этом великая радость, и он сказал царевичу: «Все это по твоему благословению, да умножит Аллах для нас твои дуновения!» — «Она вполне исцелится и ее дело завершится, — сказал царевич, — если ты выйдешь со всеми, кто есть у тебя из телохранителей и воинов, на то место, где ты нашел ее, и пусть с тобой будет конь из эбенового дерева, который был с нею: я заговорю там ее духа, заточу его и убью, и он никогда к ней не вернется». И царь отвечал ему: «С любовью и охотой!» И затем вынесли эбенового коня на тот луг, где нашли девушку, коня и персидского мудреца. А потом царь и его войска сели на коней, и царь взял девушку с собою, и люди не знали, что он хочет делать. А когда все достигли того луга, царевич, который представился мудрецом, велел поставить девушку и коня далеко от царя и воинов, насколько достает взгляд, и сказал царю: «С твоего разрешения, я зажгу куренья и прочту заклинания и заточу здесь духа, чтобы он никогда к ней не возвращался; а потом я сяду на эбенового коня и посажу девушку сзади, — и когда я это сделаю, конь задвигается и поедет, и я доеду до тебя, и дело будет окончено. И после этого делай с нею что хочешь». И когда царь услышал его слова, он сильно обрадовался. А потом царевич сел на коня в поместил девушку сзади (а царь и все воины смотрели на него) и прижал ее к себе и затянул на ней веревки и после этого повернул винт подъема — и конь поднялся с ним в воздух, и воины смотрели на царевича, тока он не скрылся с их глаз. И царь провел полдня, ожидая его возвращения, но царевич не вернулся, и царь потерял надежду и стал раскаиваться великим раскаянием и жалел о разлуке с девушкой, а потом он вернулся с войсками к себе в город. Вот что было с ним. Что же касается царевича, то он направился к городу своего отца, радостный и довольный, и летел до тех пор, пока не опустился на его дворец. И он поселил девушку во дворце и успокоился насчет нее, а потом он пошел к своему отцу и матери и приветствовал их и осведомил о прибытии девушки, и они сильно обрадовались этому. И вот то, что было с царевичем, конем и девушкой. Что же касается царя румов, то, возвратившись в свой город, он замкнулся у себя во дворце, печальный и грустный. И вошли к нему его везири, «я стало утешать его, и говорили: «Тот, кто взял девушку, — колдун, и слава Аллаху, который спас тебя от его колдовства и коварства». И они не оставляли царя, пока тот не забыл невольницу. Что же касается царевича, то он устроил великие пиры для жителей города...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят первая ночь Когда же настала триста семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич устроил великие пиры для жителей города, и провели они, празднуя, целый месяц, а затем царевич вошел к девушке, и они обрадовались друг другу великою радостью. И вот то, что было с ними. А его отец сломал коня из эбенового дерева и прекратил его движения. А потом царевич написал письмо отцу девушки и упомянул в нем о ее обстоятельствах и рассказал, что он женился на ней и она находится у него в наилучшем положении. Он послал царю письмо с посланным и послал с ним подарки и дорогие редкости. И когда посланный достиг города отца девушки, то есть Сана в Йемене, он доставил письмо и подарки этому царю. А тот, прочитав письмо, сильно образовался и принял подарки я оказал уважение посланному, а потом он приготовил роскошный подарок для своего зятя, сына царя, и послал ему его с тем посланным. И посланный возвратился с подарком к царевичу и осведомил его о том, что царь, отец девушки, обрадовался, когда дошло до него сведение о его дочери, и его охватило великое веселье. И царь стал каждый год писать своему зятю и одарять его, и они продолжали так делать, пока не скончался царь, отец юноши, и тот не взял власть после него в царстве. И был он справедлив к подданным и шел с ними путем, угодным Аллаху. И подчинились ему страны, и повиновались ему рабы, и жили они сладостнейшей и самой здоровой жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, разрушающая дворцы и населяющая могилы. Да будет же хвала живому, неумирающему, в чьей руке видимое и невидимое царство! РАССКАЗ ОБ УНС-АЛЬ-ВУДЖУДЕ И АЛЬ-ВАРД-ФИ-ЛЬ АКМАМ Рассказывают также, что был в древние времена и минувшие века царь, высокий саном, обладатель величия и власти, и был у него везирь по имени Ибрахим, а у везиря была дочь редкой красоты и прелести, превосходившая всех блеском и совершенством, обладательница великого разума и блестящего образования. Она любила застольную беседу и вино и прекрасные лица и нежные стихи и редкие рассказы, и к любви звала умы нежность ее свойств, как сказал о ней кто-то из описывавших ее: «Влюбился в нее — соблазн арабов и турок — я, С ней споря о флексии, законах и вежестве. И молвит она: «Предмет я действия — почему Ты ставишь мне «и» в конце, а действующему — «а391»? Я молвил: «Себя и дух мой я за тебя отдам — Ты разве не знаешь — жизнь теперь перевернута. И если ты перемену станешь оспаривать, То вот, посмотри, в «хвосте» «головки392» узлы теперь». И было ей имя аль-Вард-фи-ль-Акмам, и причиной того, что ее так назвали, была ее чрезмерная нежность и полнота ее блеска, и царь любил разделять с ней трапезу из-за ее совершенной образованности. А у царя был обычай собирать вельмож своего царства и играть в шар. И в тот день, когда собирались люди, чтобы играть в шар, дочь везиря села у окна, чтобы посмотреть. И когда люди играли, она вдруг бросила взгляд и увидела среди воинов юношу, лучше которого не было по виду и по наружности — с сияющим лицом, смеющимися устами, длинными руками и широкими плечами. И девушка несколько раз обращала на него взоры и; не могла насытиться, глядя на него, и сказала она своей няньке: «Как имя этого юноши с красивыми чертами, который среди воинов?» И нянька ответила: «О дочь моя, все они красивые, который же среди них?» — «Подожди, я укажу тебе на него», — сказала девушка, и затем она взяла яблоко и бросила им в юношу, и тот поднял глаза и увидел в окне дочь везиря, подобную луне во мраке, и не возвратился еще к нему его взгляд, как любовь к девушке охватила его разум. И он произнес слова порта: «Стрелок в меня метнул иль твои веки Влюбленного, что видит тебя, сразили? И стрела с зарубкой из войска ли летит ко мне, Или, может быть, прилетела из окошка?» А когда кончили играть, девушка спросила няньку: «Как имя того юноши, которого я тебе показала?» И нянька ответила: «Его имя — Унс-аль-Вуджуд». И девушка покачала головой. И она легла спать в своем месте, и распалились ее мысли, и стала она испускать вздохи и произнесла такие стихи: «Да, прав был тот, кто имя нарек тебе Унс-аль-Вуджуд393, о щедрый и сладостный! О лик луны, лицом освещаешь ты Все сущее, объемля сияньем мир. Ты подлинно средь сущих единственный Султан красот — тому есть свидетели, И бровь твоя, как «нуны» очерчена, Зрачок твой «сад394», написанный любящим, А стан — как ветвь: куда ни зовешь его — На все он склонен с равною щедростью. Всех витязей ты превзошел яростью, И лаской, и красою, и щедростью». А окончив свое стихотворение, она написала его на бумаге и завернула в кусок шелка, обшитый золотом, и положила под подушку. А одна из ее нянек смотрела на нее, и она подошла к девушке и стала развлекать ее разговором, пока та не заснула, а потом нянька украла бумажку из-под подушки и прочитала ее и поняла, что девушку охватила любовь к Унс-аль-Вуджуду. А прочитавши бумажку, нянька положила ее на место, и когда ее госпожа, аль-Вард-фи-ль-Акмам, пробудилась от сна, она сказала ей: «О госпожа, я тебе добрая советчица и пекусь о тебе. Знай, что любовь сильна, и сокрытие ее плавит железо и оставляет после себя болезни и недуги, и тому, кто откроет любовь, нет упрека». И аль-Вард-фи-ль-Акмам спросила ее: «О нянюшка, а какое есть лекарство от страсти?» И нянька ответила: «Лекарство от нее — единение». — «А как же найти единение?» — спросила девушка. И (нянька сказала: «Его можно найти перепиской и мягкими речами и частыми приветствиями и пожеланиями, и это соединяет влюбленных и облегчает трудные деда. И если у тебя есть дело, о госпожа, то я ближе всех к сокрытию твоей тайны и исполянению твоей нужды и доставлю твое послание». И когда аль-Вард-фи-ль-Акмам услышала от нее эти слова, ее ум улетел от радости, но она удержала себя от речей, чтобы посмотреть, пока не увидит конец своего дела, и сказала про себя: «Об этом деле никто от меня не узнал, и я открою его этой женщине только после того, как испытаю ее». А женщина молвила: «О госпожа, я видела во сне, будто ко мне пришел человек и сказал: «Твоя госпожа я Унс-аль-Вуджуд любят друг друга — возьмись за дело, носи их послания и исполняй их нужды, скрывая их обстоятельства и тайны, — тебе достанется великое благо». Вот я рассказала тебе о том, что видела, а власть принадлежит тебе». И аль-Вард-фи-ль-Акмам спросила свою няньку, когда та рассказала ей сон...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят вторая ночь Когда же настала триста семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Вард-фи-ль-Акмам спросила свою няньку, когда та рассказала ей сон, который видела: «Скрываешь ли ты тайны, о нянюшка?» И та отвечала: «Как мне не скрывать тайн, когда я из лучших среди свободных?» И тогда девушка вынула бумажку, на которой написала стихи, и сказала: «Ступай с этим посланием к Унс-аль-Вуджуду и принеси мне ответ от него». И нянька взяла послание и отправилась с ним к Унс-аль-Вуджуду. И, войдя к нему, она поцеловала ему руки и приветствовала его самыми ласковыми речами, а затем она отдала ему бумажку, я Унс-аль-Вуджуд прочитал письмо и понял его смысл, и потом он написал на обороте такие стихи: «Я сердце хочу развлечь в любви, и открываю я, Но вид мой мою любовь и страсть открывает всем. Коль слезы пролью, скажу: «То рана в глазах моих — Хулитель чтоб не видал, не повял бы, что со мной». И был я свободен прежде, вовсе любви не знал, Теперь же влюбился я, и сердце полно любви. Я повесть свою довел до вас, и вам сетую На страсть и любовь мою, чтобы сжалились надо мной. Ее начертал слезами глаз я — ведь, может быть, О том, что вы сделали со мной, она скажет вам. Аллах, сохрани лицо, красою одетое. Луна — его раб, а звезды — слуги покорные. При всей красоте ее, подобной которой нет — И ветви все учатся у ней ее гибкости, — Прошу вас, коль не возложит то на вас трудности, Меня посетите вы — ведь близость мне ценна так. Я душу вам подарил — быть может, вы примете; Сближенье для меня — рай, разлука-геенна мне». Потом он свернул письмо и поцеловал его и отдал женщине и сказал: «О няня, смягчи душу твоей госпожи». И та ответила: «Слушаю и повинуюсь». И она взяла у него письмо и вернулась к своей госпоже и отдала ей бумажку, и аль-Вард-фи-ль-Акмам поцеловала ее и подняла над головой, а затем она развернула письмо и прочла его и поняла его смысл и написала внизу такие стихи: «О ты, чье сердце любовью к нам охвачено, — Потерпи, быть может в любви и будешь счастлив ты. Как узнаем мы, что искренна любовь твоя, И в душе твоей то же самое, что у нас в душе, — Мы дадим тебе, свыше близости, близость равную, Но препятствуют ведь сближению наши стражники. Когда спустится над землею ночь, от большой любви Загорится пламя огней ее в душе у нас. И ложе наше прогонит сон, и, может быть, Измучат муки жестокие все тело нам. По закону страсти обязанность — таить любовь, Опущенной завесы не вздымайте вы. Моя внутренность уж полна, любви к газеленочку; О, если бы не скрылся он из наших мест». А окончив свои стихи, она свернула бумажку и отдала няньке, и та взяла ее и вышла от аль-Вард-фи-льАкмам, дочери везиря. И ее встретил царедворец и спросил: «Куда идешь?» И старуха ответила: «В баню». А она испугалась его, и бумажка у нее выпала, когда она выходила из дверей, и смутилась. Вот что было с нею; что же касается бумажки, то один евнух увидел ее на дороге и поднял. А потом везирь вышел из гарема и сел на свое ложе. А евнух, который подобрал бумажку, направился к нему, и, когда везирь сидел на ложе, вдруг подошел к нему этот евнух с бумажкой в руке и сказал ему: «О господин, я нашел эту бумажку, оброненную в доме, и взял ее». И везирь взял бумажку у него из рук (а она была свернута), и развернул ее, и увидел, что на ней написаны стихи, о которых было упомянуто раньше, и стал читать и понял их смысл, а потом он посмотрел, как они написаны, и увидел, что это почерк его дочери. И тогда он вошел к ее матери, так сильно плача, что увлажнил себе бороду, и его жена спросила его: «Отчего ты плачешь, о господин мой?» И везирь ответил: «Возьми эту бумажку и посмотри, что в ней». И жена везиря взяла бумажку и прочитала ее и увидела, что бумажка содержит послание от ее дочери аль-Вард-фи-ль-Акмам к Унс-альВуджуду. И тогда к ней пришел плач, но она поборола себя и удержала слезы и сказала везирю: «О господин, от плача нет пользы, и правильное решение в том, чтобы нам придумать какое-нибудь дело для защиты твоей чести и сокрытия обстоятельств твоей дочери». И она стала утешать его и облегчать его печаль, и везирь сказал ей: «Я боюсь для моей дочери любви. Разве ты не знаешь, что султан любит Унс-аль-Вуджуда великой любовью, и моему страху в этом деле есть две причины. Первая — из-за меня самого, так как это моя дочь, а вторая — из-за султана, так как Унс-аль-Вуджуд-любимец султана, и, быть может, из-за этого произойдет великое дело. Каково твое мнение об этом?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят третья ночь Когда же настала триста семьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда везирь рассказал жене о деле своей дочери и спросил ее: «Каково твое мнение об этом?» — она сказала: «Подожди, пока я совершу молитву о совете395». А потом она совершила молитву в два раката, как установлено для молитвы о совете, и, окончив молитву, сказала своему мужу: «Посреди Моря Сокровищ есть гора, называемая «Гора лишившейся ребенка» (а причина, по которой ее так назвали, еще придет), и никто не может добраться до этой горы без труда. Устрой же там для пашей дочери жилище». И везирь сказал своей жене, что он построит на этой горе неприступный дворец и в нем будет жить его дочь. И к ней будут доставлять припасы ежегодно, из года в год, и поместят с ней людей, которые будут ее развлекать и служить ей. И потом он собрал плотников и строителей и измерителей и послал их на ту гору, и они выстроили для девушки неприступную крепость, — подобной ей не видали видящие. А затем везирь приготовил припасы и верблюдов и вошел к своей дочери ночью и приказал ей собираться в дорогу. И сердце ее почуяло разлуку. И когда девушка вышла и увидала людей в обличье путешественников, она заплакала сильным плачем и стала писать на дверях, оповещая Унс-аль-Вуджуда, какое она испытала волнение, — от него дыбом встают волосы на коже и тают крепкие камни и текут слезы. А написала она такие стихи: «Аллахом прошу, о дом, любимый когда пройдет, Под утро, приветствуя словами влюбленных, Привет передай от нас ему благовонный ты, Теперь ведь не знаем мы, где вечером будем, Не знаю, куда сейчас меня увезти хотят, — Со мною уехали поспешно, украдкой, Во мраке ночном и птицы, сидя в ветвях густых, Оплакивали меня и горько стенали. И молвил язык судьбы за них: «О погибель нам, Когда разлучили вдруг влюбленных и верных». Увидев, что чаша дали снова наполнена И чистым питье ее рок пить заставляет, К нему подмешала я терпенье прекрасное, Но вас мае терпение забыть не поможет», А окончив свои стихи, она села и поехала вместе со своими людьми, пересекая степи, пустыни, равнины и кручи, пока не достигла Моря Сокровищ. И разбили палатки на берегу моря и построили для девушки большой корабль, и посадили ее туда вместе с ее женщинами. И везирь приказал, чтобы, после того как они достигнут горы и отведут девушку и ее женщин во дворец, люди возвратились бы на корабле назад, а сойдя с корабля, сломали бы его. И они уехали и сделали все, что приказал везирь, и вернулись, плача о том, что случилось. Вот что было с ними. Что же касается Унс-аль-Вуджуда, то он поднялся после сна и совершил утреннюю молитву, а затем сел на коня и отправился служить султану. И, как всегда, он проезжал мимо ворот везиря, надеясь, что, может быть, увидит кого-нибудь из приближенных везиря, которых он обычно встречал, и посмотрел на ворота и увидал, что на них написано стихотворение, ранее упомянутое. И когда Унс-аль-Вуджуд увидел это стихотворение, мир исчез для него, и огонь загорелся в его груди, и он возвратился к себе домой, и не стало для него покоя, и его охватило нетерпение, и он тревожился и волновался, пока не пришла ночь. И Унс-аль-Вуджуд никому ничего не сказал и, перерядившись, вышел в темноту ночи и блуждал без дороги, не зная куда идет. И он шел всю ночь и следующий день, пока не усилился жар солнца и не запылали горы, и не почувствовал он сильную жажду. И увидел он дерево, и заметил подле него ручей с текучей водой, и направился к этому дереву, и сел на берегу ручья. И он хотел напиться, но вода не имела вкуса у него во рту, и цвет его лица изменился, и оно пожелтело, и ноги его распухли от ходьбы и утомления, и он горько заплакал и пролил слезы и произнес такие стихи: «Опьянен к любимым страстью любящий, Чем сильней влюблен, приятней тем ему. И блуждает от любви и бродит он, Не нужна ему ни пища, ни приют. Как же будет жизнь приятна любящим, Что покинули любимых, я дивлюсь? Я ведь таю, когда страсть во мне горит, И текут обильно слезы по щекам. Их увижу ль, иль увижу в стане их Человека, что излечит сердце мне?» А окончив свои стихи, он так заплакал, что увлажнил землю, а затем, в тот же час и минуту, поднялся и пошел бродить. И когда он шел по степям и пустыням, вдруг вышел лев, шею которого душили волосы, и голова его была величиной с купол, и пасть шире, чем ворота, а клыки, точно бивня слона. И при виде льва Унс-альВуджуд убедился, что умрет и, обернувшись лицом к кыбле, произнес исповедание веры и приготовился к смерти. А он знал из книг, что если смириться перед львом, то и лев перед тобой смирится, так как его укрощают хорошие слова и он делается гордым от похвал. И он начал говорить льву: «О лев из чащи, о храбрец пустыни, о витязь, о отец молодцов, о султан зверей, — я тоскующий влюбленный, и погубили меня любовь и разлука, и, расставшись с любимыми, я потерял верный путь. Выслушай же мои слова и сжалься над моей любовью и страстью». И лев, услышав его слова, отошел назад и сел, опершись на хвост, и поднял к нему голову и стал играть хвостом и передними лапами. И когда Унс-аль-Вуджуд увидал эти движения, он произнес такие стихи: «Лев пустыни, умертвишь ли ты меня, Прежде чем я встречу тех, чьим стал рабом? Я не дичь, о нет, и жира нет на мне — Потеряв любимых, я недужен стал. С милыми расставшись, сердцем я устал И подобен телу в саване теперь. Абу-ль-Харис396, лев в бою, не дай же ты Радости хулителям в тоске моей. Я влюбленный, утопившийся в слезах, И разлукой с милыми встревожен я. И во мраке ночи ими занят я, И любовь из бытия взяла меня». А когда он окончил свои стихи, лев поднялся и пошел к нему...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят четвертая ночь Когда же настала триста семьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Унс-аль-Вуджуд окончил свои стихи, лев поднялся и пошел к с ласковым видом, и глаза его были полны слез, а подойдя к нему, он лизнул его языком и пошел впереди него, сделав ему знак: «Следуй за мной!» И Унс-аль-Вуджуд последовал за ним, и так они шли, пока лев не поднялся с ним на гору. А потом лев спустился с этой горы, и юноша увидал следы прошедших в пустыне и понял, что это следы тех, кто шел с альВард-фи-ль-Акмам. И он пошел по следам. И когда лев увидел, что юноша пошел по следам и понял, что это след людей, прошедших с его возлюбленной, он повернул назад и ушел своей дорогой. Что же касается Унс-аль-Вуджуда, то он шел последу в течение дней и ночей, пока не пришел к ревущему морю, где бились волны, и здесь след оборвался. И понял Унс-аль-Вуджуд, что дальше их путь пролегал по морю, и оборвались тут его надежды, и он пролил слезы и произнес такие стихи: «Далеко стремлений цель, и стойкость мала моя, И как я найду их в пучине морской теперь? И как буду стоек я, погибла когда душа — От страсти к ним я со сном покончил для бдения, С тех пор, как места родные бросив, ушли они, — И сердце огнем горит мое, да и как горит! Сейхуя и Джейхун397 ток слез моих, или сам Евфрат, Превысит теченье их потоп или дождь с небес, И веки болят мои от слез, что текут из них, А сердце спалил огонь и искры летучие, Любви и страстей войска на сердце накинулись, А войско терпения разбито и вспять бежит, Я душу свою подверг опасности, их любя, И душу считал из них легчайшей я жертвою. Аллах, не взыщи с тех глаз, что в стаде смотреть могли На прелесть, которая светлее луны была! И ныне повергнут я глазами огромными, Чьи стрелы без тетивы вонзаются в сердце мне. Обманут я мягкостью был членов, что нежны так, Как нежна на дереве ветвь ивы зеленая. Желал я сближенья с ними, чтобы помочь себе В печальных делах любви, в заботе и горести. По стал я, как прежде был, печален и горестен, И все, что со мной случилось, — глаз искушение». А окончив свои стихи, он так заплакал, что упал, покрытый беспамятством, и провел в бесчувствии долгий срок, а потом очнулся и повернулся направо и налево, но никого не увидал в пустыне. И Унс-аль-Вуджуд испугался диких зверей и поднялся на высокую гору, и когда он стоял на этой горе, он вдруг услышал голос — человека, который говорил в пещере. И Унс-аль-Вуджуд прислушался, и вдруг оказалось, что это богомолец, который оставил мир и углубился в благочестие, и юноша постучался к нему в пещеру три раза, но богомолец не ответил ему и не вышел. И тогда Унсаль-Вуджуд стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «Достигну каким путем того, что желаю я, И брошу заботы все и горе и тягости? Все страхи и ужасы седым меня сделали, И сердце и голова — седые в дни юности. Помощника не нашел себе я в любви моей И друга, чтоб облегчить тоску и труды мои. И сколько в любви моей боролся со страстью я, Но, мнится, судьба моя идет на меня теперь. О, сжальтесь над любящим, влюбленным, встревоженным, Покинутым, что разлуки чашу до дна испил! Огонь и в душе моей и в сердце погас уже, И разум мой похищен разлукой и горестью. И не было дня страшней, чем тот, когда я пришел В жилище их и увидел надпись на их дверях. Так плакал я, что вспоил я землю волнением, Но тайну свою сокрыл от ближних и дальних я. Молящийся, что в пещере скрылся, как будто бы Вкус страсти попробовал и ею был похищен, — Коль после всего того, что ныне я испытал, Достигну я цели, нет ни горя ни устали» А когда он окончил свои стихи, дверь пещеры вдруг открылась, и Унс-аль-Вуджуд услышал, кто-то говорит: «О милость!» И он вошел в дверь и приветствовал богомольца, и тот ответил на его приветствие и спросил: «Как твое имя?» — «Мое имя — Унс-аль-Вуджуд», — ответил юноша. И богомолец опросил: «А почему ты пришел сюда?» И Унс-аль-Вуджуд рассказал ему свою историю с начала до конца и поведал ему обо всем, что с ним случилось, и богомолец заплакал и сказал ему: «О Унсаль-Вуджуд, я провел в этом месте двадцать лет и не видел здесь никого до вчерашнего дня, а вчера я услышал плач и шум, и, посмотрев в сторону звуков, я увидел множество людей и палатки, расставленные на берегу моря, и люди построили корабль, и на него село несколько человек, и они поплыли по морю. А потом корабль вернулся с некоторыми из тех, кто сел на него, и они сломали корабль и ушли своей дорогой. И я думаю, что люди, которые уехали морем и не вернулись, и есть те, кого ты ищешь, о Унс-аль-Вуджуд. И забота твоя тогда велика, и беспокойство тебе простительно. Но не найдется любящего, который не испытал бы печалей». И затем богомолец произнес такие стихи: «Ты думал, Уис-аль-Вуджуд, что духом свободен я, А страсть и любовь меня то скрутит, то пустит вновь. Я страсть и любовь позвал давно уже, с малых лет, Когда я ребенком был, еще молоко сосал. Любовью я занят был срок долгий, узнал ее: Коль спросишь ты обо мне, так знает меня любовь. И выпил я чашу страсти, горя и худобы, И стад как бы стертым я, так мягок я телом был. Имел прежде силу я, но стойкость ушла моя, И войско терпения разбито мечами глаз. Сближенья нельзя желать в любви без жестокости, Ведь крайности сходятся, ты знаешь, с начала дней, Свершила любовь свой суд над всеми влюбленными, Забвенье запретно нам, как ересь мятежная», А окончив говорить свое стихотворение, богомолец подошел к Унс-альВуджуду и обнял его...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят пятая ночь Когда же настала триста семьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что богомолец, окончив говорить свое стихотворение, подошел к Унс-аль-Вуджуду и обнял его, и они так плакали, что горы загудели от их плача. И плакали они до тех пор, пока не упали, покрытые беспамятством. А очнувшись, они дали друг другу обет быть братьями ради Аллаха великого. И затем богомолец сказал Унс-аль-Вуджуду: «Сегодня ночью я помолюсь и спрошу для тебя у Аллаха совета». И Унс-альВуджуд отвечал ему: «Внимание и повиновение!» Вот что было с Унс-аль-Вуджудом. Что же касается аль-Вард-фи-ль-Акмам, то ее привезли к горе и привели во дворец, и, взглянув на него, она увидала, как он устроен, и заплакала и сказала: «Клянусь Аллахом, это прекрасное место, но как недостает здесь любимого!» И она увидела на острове птиц и велела одному из своих приближенных поставить силки и изловить нескольких, и всякий раз, как поймает, сажать птиц в клетки во дворце, и слуга сделал так, как она велела. И аль-Вард-фи-ль-Акмам села у окна и стала вспоминать, что с ней случилось, и усилились ее любовь, страсть и волненье, и она пролила слезы и сказала такое стихотворенье: «О, кому же посетую на любовь я, На разлуку о возлюбленным и печали И на пламя внутри меня? Но все это Я не выдам, — боюсь доносчиков злобных, Зубочистке подобна я ныне стала От разлуки и пламени и рыданий, Где любимый, чтоб глазом мог он увидеть, Что лишенным ума теперь я подобна? Заточили они меня не по праву В таком месте, что милому не добраться. Прошу солнце я тысячу пожеланий Передать, как взойдет оно или сядет, Дорогому, что лик луны затмевает Красотою, а тонкостью — ветку ивы» Если роза напомнит мне его щеки, «Нет, — скажу я, — коль не моя, не похожа». Его губы слюны ручей источают, И несет он в огне горящему влагу. Как забуду, когда он дух мой и сердце, Хворь, недуги несет, и врач, и любимый?» А когда спустился на землю мрак, ее страсть усилилась, и она вспомнила о том, что прошло, и произнесла такие стихи: «Спустился на землю мрак, и боль взволновала страсть, Тоска растревожила во мне все страдания, Разлуки волнение в душе поселилось, И мысли повергнули меня в небытие опять. Любовью взволнована, тоской сожжена я вся, И слезы открыли тайну, мною сокрытую. И — нет положения, которое знала б я — Так кости тонки мои, больна и слаба я так. И сердца моего ад огнями горит давно, И зной его пламени мне печень терзает, жжет. Проститься я не имела власти с любимыми, Покинув их, о печаль моя и страдания! О нет, кто им передаст о том, что со мной теперь — Готова я выдержать все то, что начертано! Аллахом клянусь, в любви я век не забуду их, Ведь клятва людей любви есть клятва достойная! О ночь! — передай привет любимым ты от меня И, зная, свидетельствуй, что я не спала совсем!» Вот что было с аль-Вард-фи-ль-Акмам. Что же касается Унс-аль-Вуджуда, то богомолец сказал ему: «Спустись в долину и принеси мне лыка с пальм». И Унсаль-Вуджуд спустился и принес лыка. Богомолец взял лыко и свил из него сеть, как для соломы, а потом сказал: «О Унс-аль-Вуджуд, в глубине долины есть кусты, которые растут и сохнут на корнях, — спустись туда и наполни эту сеть; завяжи ее и брось в море, а сам сядь на нее и выезжай на простор моря, — быть может, ты достигнешь своей цели. Тот, кто не подвергает себя опасности, не достигнет того, к чему стремится». И Унс-аль-Вуджуд отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» А затем он простился с богомольцем и ушел от него и приступил к исполнению того, что он приказал, испросив благословение старца. И Унс-аль-Вуджуд пошел в глубь долины и сделал так, как велел ему богомолец. А когда он доплыл на сети до середины моря, подул ветер и погнал его далеко, так что он скрылся из глаз богомольца. И он не переставая плыл по морской пучине, то поднимаемый одной волной, то опускаемый другой, и видел, какие в море диковины и ужасы, пока не выбросили его судьбы через три дня к Горе лишившейся ребенка. И он вышел на сушу, точно оглушенный цыпленок, страдая от голода и жажды, и увидал бегущие потоки, и птиц, чирикающих на ветвях, и плодоносные деревья, росшие парами и отдельно. И он поел плодов, и напился из потоков, и пошел бродить, и увидел вдали что-то белое, и пошел по направлению к нему. И, подойдя ближе, Унс-аль-Вуджуд увидел, что это дворец, неприступный и укрепленный. И он подошел к воротам и увидел, что они заперты, и просидел возле них три дня, и, когда он сидел, вдруг ворота дворца открылись и оттуда вышел евнух. И он увидел Унс-альВуджуда и спросил его: «Откуда ты и что тебя сюда привело?» И Унс-аль-Вуджуд ответил: «Я из Испахана. Я плыл по морю с товаром, и корабль, на котором я был, разбился, и волны выбросили меня на этот остров». И евнух заплакал и обнял юношу и сказал: «Да продлит Аллах твою жизнь, о лик любимых! Испахан — моя страна, и у меня там есть двоюродная сестра, которую я любил, когда был молод, и я сильно был влюблен в нее. И на нас напали люди сильнее нас и захватили меня вместе с прочей добычей (а я был маленький) и оскопили меня, а потом меня продали в евнухи, и вот я в таком положении...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят шестая ночь Когда же настала триста семьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что евнух, который вышел из дворца аль-Вард-фи-ль-Акмам, рассказал Унс-аль-Вуджуду обо всем, что случилось с ним, и сказал: «Люди, которые меня захватили, оскопили меня, и продали в евнухи, и вот я в таком положении». И после того как евнух приветствовал Унс-аль-Вуджуда и пожелал ему долгой жизни, он ввел его во двор дворца. Унс-аль-Вуджуд увидел там большой пруд, окруженный деревьями и кустами, и во дворе были птицы в серебряных клетках с золотыми дверцами, и клетки эти были повешены на ветвях, и птицы в них щебетали, прославляя владыку судящего. И Унсаль-Вуджуд подошел к первой птице и вгляделся в нее, и вдруг это оказалась горлинка. И когда птица увидела юношу, она возвысила голос и сказала: «О благой!» И Унс-аль-Вуджуда покрыло беспамятство. А очнувшись от беспамятства, он стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «Горлинка, безумна ль тоже ты, как я? Так спроси владыку и скажи: «Благой!» Если б знать, — твой возглас от восторга ли, Или же от страсти, что в душе живет? Ты поешь ли с горя, потеряв друзей, Иль забыта ими и болеешь ты? Или потеряла милых ты, как я? Ведь жестокость-признак, что была любовь Тех, кто вправду любит, охрани Аллах! Их я не забуду, хоть бы я истлел», А окончив свои стихи, он так заплакал, что упал, покрытый беспамятством, а опомнившись, он шел, пока не дошел до второй клетки, и там он увидел вяхиря. И когда вяхирь увидел его, он проворковал: «О вечный, благодарю тебя!» И Унс-аль-Вуджуд стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «О вяхирь, что промолвил, воркуя, мне: «О вечный, благодарен я в горести!» Возможно, что Аллах своей милостью Сведет меня с любимым в пути моем. Бывал со мной медовых властитель уст, И страсть мою еще сильней делал он. И молвил я (а в сердце горел уже Огонь любви, и душу он жег мою, И токи слез как кровь лились из очей, И по щекам текли они струями): «Нет тварей здесь» не знающих горестей, Но все терпеть в беде моей буду я, Когда Аллах — клянусь его силою! — Сведет меня с владыками, в светлый день, Я все отдам, чтоб угостить любящих, — Обычай их тадсов, каков обычай мой, И выпущу из их темниц птичек я, И горести докину для радости!», А окончив свои стихи, он подошел к третьей клетке и нашел там соловья. И соловей защебетал при виде юноши, и тот, услышав его, произнес такие стихи: «Мне нравится соловьиный голое, — так нежен оп, Как голос влюбленного, от страсти погибшего. О, сжальтесь над любящими! Сколько ночей они От страсти волнуются и горя и напастей, Как будто бы из любви великой сотворены, — Ни утра, ни сна им дет, от страсти и горести. Когда потерял я ум, влюбившись, прикован был К любимому страстью я, когда ж я прикован был, Ток слез полился, как цепь, и молвил я: «Цепи слез Длинней теперь сделались, и ими прикован я. Далеко они, и грусть все больше, и нет уже Сокровищ терпения; тоскою встревожен я. Коль будет рок справедлив и снова сведет меня С любимым, и вновь покров Аллаха покроет нас. Одежду свою сниму я, милый чтоб видеть мог, Как тело изнурено разлукой моей вдали». А окончив свои стихи, он подошел к четвертой клетке и увидел в ней соловья другой породы, и соловей застонал и защебетал при вида Унс-аль-Вуджуда, а тот, услышав его щебетанье, пролил слезы и произнес такие стихи: «Соловья прекрасный голос на заре Любящих забыть заставит прелесть струп. На любовь Унс-аль-Вуджуд вам сетует И на страсть, что стерла след его совсем. Часто слышали мы песни, что могли От восторга сталь и камень размягчить, И под утро ветерок вам весть давал О садах, где расцвели уже цветы. И вдыхать и слышать рады были мы Ветерок и птичек пенье на заре. Но мы вспомнили покинувших друзей И пролили слез потоки, точно дождь. И в душе зарделись пламя и огонь, Загорелись, как искры уголек. Помешал Аллах влюбленным получить От любимых или близость, или взгляд. У влюбленных, право, оправданья есть, Проницательный один лишь знает их». А окончив свои стихи, он прошел немного и увидел прекрасную клетку, — не было клетки лучше ее — и, приблизившись, он нашел в ней лесного голубя (а это вяхирь, известный среди птиц), и голубь щебетал от страсти, а на шее у него было ожерелье из драгоценных камней, редкостно красивое. И Унс-аль-Вуджуд всмотрелся в голубя и увидел, что он сидит в клетке, потеряв разум и ошеломленный, и, увидав его в таком состоянии, юноша пролил слезы и произнес вот эти стихи: «О лесной мой голубь, шлю тебе привет, Всех влюбленных Другу, от людей любви. Сам влюблен в газель я стройную давно, Чьи глаза острее лезвия меча, Сожжены любовью сердце и душа, Худоба владеет телом и болезнь, Сладость пищи уж запретна для меня, Как запретно сна приятность мне узнать. Утешенье и терпение ушли, А любовь, тоска и горе — те со мной. Как мне будет жизнь приятна после них, Когда в них мое желанье, цель и дух?» А когда Унс-аль-Вуджуд окончил свои стихи...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят седьмая ночь Когда же настала триста семьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Унс-аль-Вуджуд окончил свои стихи, лесной голубь пробудился от оцепенения и, услышав его слова, стал кричать и стонать и умножил щебетанье и стоны, так что едва не заговорил с напеве, и язык обстоятельств сказал за него такие стихи: «О влюбленный, ты на память мне привел Дни, когда погибла молодость моя, И любимого, чей облик я любил, Кто красою превосходной всех прельщал. Его голос, тонкий, чистый, на ветвях Он внимание к звукам флейты отвлекал. Растянул силки ловец, поймал его, И сказал он: «Чтоб оставил он меня». Я же думал, что имеет жалость он И смягчится, увидав мою любовь, Но, Аллахом пораженный, грубо он Разлучил меня с любимым навсегда. И любовь моя все больше и сильней, И огнями отдаленья я горю. Сохранит же пусть всех любящих Аллах, Знал кто страсть и испытал тоску мою. Коль увидит любящий, что в клетке я, Над любимым сжалившись, мне волю даст». Потом Уис-аль-Вуджуд обратился к своему другу испаханцу и спросил его: «Что это за дворец, что в нем есть и кто его построил?» И испаханец ответил: «Построил его везирь такого-то царя для своей дочери, боясь для нее случайностей времени и ударов случая, и поселил ее вместе с ее людьми, и мы отпираем дворец только раз в год, когда к нам приходят припасы». И Унс-аль-Вуджуд сказал себе: «Досталось мне желаемое, но срок долог!» Вот что было с Уяс-аль-Вуджудом. Что же касается аль-Вард-фи-ль-Акмам, то ей не было приятно ни пить, ни есть, ни сидеть, ни спать, и она поднялась (а ее страсть, волненье и увлеченье усилились), и обошла все углы дворца, но не нашла для себя успокоения, и стала она лить слезы и произнесла такие стихи: «Меня заперли жестоко от него И вкусить в тюрьме мне дали страсть мою И сожгли огнями страсти сердце мне, Отвративши от любимых взоры глаз, Заточили во дворце большом меня, На горе, что родилась в пучине вод, Коль хотели, чтоб забыла я его, Так усилили страданье лишь в душе. Как забуду я, раз вое, что есть во мае, Взгляд один на дик любимый причинил? Целый день в печали горькой я живу, Ночь же в мыслях о любимых провожу. В одиночестве мне дума о нем друг, Как подумаю, что встреча с ним вдали. Если б знать мне после этого всего, Согласится ли судьба, на что хочу?» А окончив стихи, она поднялась на крышу дворца и, взяв баальбекские одежды, привязала себя к ним и спускалась, пока не достигла земли, — а она была одета в самые лучшие одежды, какие имела, и на шее у нее было ожерелье из драгоценных камней. И она шла по степям и пустыням, пока не дошла до берега моря. И увидела она рыбака в лодке, который ловил рыбу, и ветер забросил его к этому острову. И рыбак обернулся и увидел на этом острове аль-Вард-фи-ль-Акмам и, увидав ее, испугался и уехал на своей лодке, убегая. И девушка стала его звать и делать ему знаки и произнесла такие стихи: «Не бойся, о благой рыбак, дурного ты — Поистине, я женщина, как люди все. Хочу, чтобы на зов мой ты откликнулся И повесть мою выслушал с начала ты. О пожалей, хранимый богом, жар любви, Увидишь коль любимого бежавшего. Красавца полюбила я, чей чудный лик Луну и солнце превзошел сиянием. Газель, когда увидит раз хоть взор его, «Я раб твой», — скажет, снисхождения прося. Написана красою вдоль щеки его Строка с чудесным смыслом, но короткая: «Кто видит свет любви, идет тот правильно, Кто заблудился, тот преступен, нечестив». Коль хочет он пытать меня — прекрасно как! Когда его увижу, то награда мне, Как ожерелье из рубинов иль других Камней, иль свежих жемчугов, иль яхонтов. Желанное исполнит, может быть, мой друг— Душа моя растаяла, растерзана». И когда рыбак услышал ее слова, он стал плакать я стонать и жаловаться и вспомнил, что произошло в дни его юности, когда одолела его страсть, и сильна была его любовь, и велико было волненье и увлеченье, и сожгли его огни любви. И он произнес такие стихи: «Клянусь страстью, оправданье где ясней: Всеми членами я болен, слезы лью. Вот глаза, во мраке ночи что не спят, И сердца, что как кремень секут огонь. Испытали мы любовь, когда росли, Отличали тяжкое от легкого, А потом я продал душу, быв влюблен, За сближение с любимым, что далек, И опасности подвергся, думая, Что, быть может, торг мой будет выгодным. Ведь обычно у влюбленных — кто купил Близость с милым, тот сверхвыгодно купил». А окончив эти стихи, рыбак подвел лодку к берегу и сказал девушке: «Сойди в лодку, я переправлюсь с тобой, в какое ты захочешь место». И аль-Вард-фи-ль-Акмам сошла в лодку, и рыбак поплыл с нею, но, когда он немного отъехал от берега, на лодку подул сзади ветер, и она пошла быстро, так что берег скрылся с их глаз, и рыбак не знал, куда едет. И ветер (продолжал усиливаться в течение трех дней, а потом он утих по изволению Аллаха великого, и лодка плыла с ними, пока не приплыла к городу на берегу моря...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят восьмая ночь Когда же настала триста семьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда лодка с рыбаком и аль-Вард-фи-ль — Акмам приплыла к городу у моря, рыбак хотел пристать к берегу. А там был царь, отличавшийся великой яростью, звали его Дирбас. Он в это время сидел со своим сыном в царском дворце, и они смотрели в окно и обратили взоры в сторону моря и увидели эту лодку. И они вгляделись в нее и увидали там женщину, подобную луне на склоне неба, и в ушах у нее были кольца с дорогими бадахшанскими рубинами, а на шее ожерелье из драгоценных камней. И царь понял, что она из дочерей вельмож и царей, и спустился из дворца и вышел через ворота, которые вели к морю, и увидал, что лодка уже пристала к берегу и девушка спит, а рыбак укрепляет лодку у причала. И царь пробудил девушку от сна, и она проснулась плача, и царь спросил ее: «Откуда ты и чья ты дочь и почему ты прибыла сюда?» И аль-Вард-фи-ль-Акмам ответила ему: «Я дочь Ибрахима, везиря царя Шамиха, и причина моего прибытия сюда — дело великое и обстоятельство диковинное». И она рассказала ему всю свою историю с начала до конца, совершенно не боясь его, а затем испустила вздохи и произнесла такие стихи: «Мне веки поранила слеза, необычную Создав во мае грусть, когда лилась и текла она, Причиной тому был друг, в душе поселившийся Навек, но с ним близости в любви не имела я. Прекрасны черты его, блистают, цветут они, Арабов и турок он красою затмит своей. И солнце и месяц сам склонились перед ним Влюблено, и вежливость пред ликом его блюдут, Глаза его колдовством чудесным насурмлены, И в них ты увидишь лук, для выстрела поднятый. О тот, кому о себе сказала я все, прося Прощенья, будь кроток с той, кем страсть забавляется! Любовью закинута я в вашу страну теперь, Решимость моя слаба, от вас я жду помощи. Всегда благородные, когда в их страну придет Просящий о помощи, защиту в нужде дают» Покрой же позор людей любви, о предел надежд, И будь ты сближения влюбленных причиною!» А окончив эти стихи, она рассказала царю свою историю с начала до конца, и затем пролила слезы и сказала такие стихи: «Мы жили и видели в любви той чудесное Весь год, а ведь сказано: как в Реджеб398 всегда живи, И разве не чудо то, что в утро отъезда их Водою слезы моей я пламя в груди зажгла, А веко очей моих дождем серебро лило, А поле щеки моей златые ростки дало. И мнится, шафрана цвет, по ней разошедшийся, — С рубахи Иосифа, в крови перемазанной». И когда царь услышал слова девушки, он убедился в ее любви и страсти, и его взяла жалость к ней, и он сказал ей: «Нет для тебя страха и испуга — ты достигла желаемого, и я обязательно приведу тебя к тому, что ты хочешь, и доставлю тебе то, что ты ищешь. Выслушай же от меня такие слова». И он произнес: «Дочь знатных, достигла ты пределов желания — Весть радостную узнай и тягот не бойся ты. Сегодня я соберу богатства и их пошлю Я к Шамиху, и пошлю коней я и витязей. Пошлю мешки мускуса, парчу отошлю ему, И белое серебро пошлю я, и золото. О да, и поведает ему обо мне письмо, Что близким его хочу я родичем сделаться, А ныне я приложу усилия, чтоб помочь Приблизить к тебе все то, чего ты хотела бы. Я долго любовь вкушал, и знаю я вкус ее, И ныне прощаю тех, кто чашу любви испил». А окончив эти стихи, царь вышел к своим приближенным и, призвав везиря, связал тюки с несметными богатствами и велел ему отправляться к царю Шамиху и сказал: «Обязательно привези ко мне человека по имени Унсаль-Вуджуд и скажи царю: «Царь Дирбас хочет с тобой породниться, выдав свою дочь замуж за Унс-аль-Вуджуда, твоего приближенного. Его необходимо послать со мною, чтобы мы написали брачный договор царевны в царстве ее отца». И потом царь Дирбас написал царю Шамиху письмо, где содержалось все это, и отдал его везирю и подтвердил, чтобы он привез Унс-аль-Вуджуда, и сказал: «Если ты не привезешь его ко мне, будешь отстранен от места». И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И затем он отправился с подарками к царю Шамиху, а прибыв к нему, передал привет от царя Дирбаса и отдал письмо и подарки. И когда царь Шамих увидал дары и прочитал письмо и увидел имя Унс-аль-Вуджуда, он заплакал сильным плачем и сказал везирю, присланному к нему: «А где Унс-аль-Вуджуд? Он ушел, и мы не знаем о нем ничего. Найди мне его, и я дам тебе во много раз большие подарки, чем ты привез». И потом он стал плакать, стонать и жаловаться и пролил слезы и произнес такие стихи: «Любимого мне верните! Не надобно мне богатства! Подарков я не желаю — Ни жемчуга, ни рубинов. Со мной жил полный месяц На небе красот высоко; Всех выше красой и свойством, С газелями несравнимый. На ветку походит станом, Плоды на которой — нега, Но нет ведь тех свойств у ветки, Что разум людей пленяют. Я нянчил его ребенком На лохе забот в неги, Теперь же о нем горюю, Им заняты мои мысли», А потом он обратился к везирю, который привез дары и послание, и сказал ему: «Ступай к твоему господину и скажи ему, что прошел уже год, как Унс-аль-Вуджуда нет, и господин не знает, куда он отправился, и не имеет о нем вестей». — «О владыка, — ответил везирь, — мой господин сказал мне: «Если не приведешь его ко мне, будешь отстранен от везирства и не войдешь в мой город». Как же я вернусь без Унс-аль-Вуджуда?» И тогда царь Шамих сказал своему везирю Ибрахиму: «Ступай с ним и с отрядом людей и разыщите Унс-аль-Вуджуда». И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» А затем он собрал отряд своих приближенных и взял с собою везиря царя Дирбаса, и они отправились искать Унс-аль-Вуджуда...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста семьдесят девятая ночь Когда же настала триста семьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ибрахим, везирь царя Шамиха, собрал отряд своих приближенных и взял с собою везиря царя Дирбаса, и они отправились искать Унс-аль-Вуджуда. И всякий раз, как они проходили мимо кочевых арабов или оседлого племени, они спрашивали: «Проходил ли здесь человек, которого зовут так-то и облик его такой-то?» Но им отвечали: «Мы такого не знаем». И они опрашивали во всех городах и селеньях и искали на равнинах и на горах, в степях и в пустынях, пока не пришли к берегу моря. И они потребовали лодку и сели в нее и ехали, пока не достигли Горы лишившейся ребенка. И тогда везирь царя Дирбаса опросил везиря царя Шамиха: «Почему рту гору так назвали?» И везирь ответил: «Потому, что здесь поселилась в древние времена джинния, и была эта джинния из джиннов Китая. И она полюбила одного человека, и охватила ее к нему страсть. Но джинния боялась своих родных. И когда увеличилась ее страсть, она стала искать на земле места, где могла бы укрыть этого человека от своих близких, и нашла эту гору, пути к которой не может найти никто, ни человек, ни джинн. И она похитила своего возлюбленного и отнесла его на гору и стала улетать от своих и приходить к нему потихоньку. И так продолжалось долгое время, пока не родила она на этой горе много детей. И купцы, которые проезжали по морю мимо этой горы, слышали детский плач, похожий на плач матери, лишившейся детей (то есть потеряла их), и говорили: «Разве здесь есть лишившаяся ребенка?» И удивился везирь царя Дирбаса этим словам. Путники шли, пока не дошли до дворца, и постучали в ворота, и ворота раскрылись, и к ним вышел евнух, и узнал Ибрахима, везиря царя Шамиха, и поцеловал ему руки, а потом везирь вошел во дворец и увидел на дворе среди евнухов одного факира. И это был Унс-аль-Вуджуд. И везирь спросил: «Откуда этот человек?» И ему оказали: «Это купец. Его имущество утонуло, но он сам спасся. Он одержимый». И везирь оставил его и вошел во дворец, но не увидел и следа своей дочери. И тогда он начал расспрашивать невольниц, которые были там, и они сказали: «Мы не знаем, как она ушла, и она пробыла с нами короткое время». И везирь пролил слезы и произнес такие стихи: «Вот жилище, где певали стаи птиц, И порог его цветами был покрыт» Но пришел влюбленный плачущий к нему И увидел, что открыта его дверь. Если б знать мае, что я душу потерял Близ жилища, чьи владетели ушли! Занято мыслью об исчезновении его дочери аль-Вард-филь-Акмам. И везирь царя Дирбаса пожелал отправиться в свою страну, не достигнув желаемого. И везирь Ибрахим, отец аль-Вард-фи-ль-Акмам, стал с ним прощаться, и везирь царя Дирбаса сказал ему: «Я хочу взять с собою этого факира — может быть, Аллах великий смягчит ко мне сердце царя по его благословению, ибо этот факир — восхищенный Аллахом. А потом я пошлю его в страну Испахан, так как она близко от нашей страны». — «Делай что хочешь», — сказал ему везирь Ибрахим, и каждый из них отправился своей дорогой. И везирь царя Дирбаса взял Унс-аль-Вуджуда с собой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восьмидесятая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот восьмидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь царя Дирбаса взял с собою Унс-аль-Вуджуда, покрытого беспамятством, и ехал с ним три дня, — а юноша был без чувств, — и его везли на мулах, и он не знал, везут его или нет. А очнувшись от беспамятства, он спросил: «В какой я местности?» И ему сказали: «Ты вместе с везирем царя Дирбаса». А потом пошли к везирю и рассказали ему, что Унс-аль-Вуджуд очнулся. И везирь послал ему розовой воды и сахару, и Унс-аль-Вуджуда напоили и оживили его, и ехали до тех пор, пока не приблизились к городу царя Дирбаса. И царь послал сказать везирю: «Если Унс-альВуджуда с тобою нет, не приходи ко мне никогда!» И везирь прочитал приказ царя, и ему стало от этого тяжело. А везирь не знал, что аль-Вард-фи-ль-Акмам находится у царя, и не знал, почему его послали за Унс-аль-Вуджудом, и не знал, почему царь Дирбас хочет породниться с царем Шамихом. И Унс-аль-Вуджуд не знал, куда его везут, и не знал, что везирь послан его искать. А везирь не знал, что это и есть Унс-аль-Вуджуд. И когда везирь увидел, что Унс-альВуджуд очнулся, он сказал ему: «Царь послал меня по одному делу, и оно не исполнено, и, когда царь узнал о моем прибытии, он прислал мне письмо, в котором велел мне не вступать в город, если дело не исполнено». «А в чем нужда царя?» — спросил Унс-аль-Вуджуд. И везирь рассказал ему всю историю. Тогда Унс-аль-ВудЖУД сказал ему: «Не бойся! Иди к царю и возьми меня с собою, я ручаюсь, что Унс-аль-Вуджуд придет». И везирь обрадовался и воскликнул: «Правда ли то, что ты говоришь?» И Унс-аль-Вуджуд ответил: «Да!» И тогда везирь сел на коня и взял с собой Унс-аль-Вуджуда и поехал с ним к царю. И когда они прибыли к царю, тот спросил везиря: «Где Унс-аль-Вуджуд?» И Унс-аль-Вуджуд сказал: «О царь, я знаю местопребывание Унс-аль-Вуджуда». И царь приблизил юношу к себе и спросил его: «А где он?» И Унс-аль — Вуджуд отвечал «Очень близко, но скажи мне, что ты от него хочешь, и я приведу его к тебе». — «С любовью и охотой, — ответил царь, — но только это дело требует уединения». И царь велел людям уйти и, войдя с Унс-аль-Вуджудом в уединенное место, рассказал ему всю историю, с начала до конца. И тогда Унс-аль-Вуджуд сказал ему «Принеси мне роскошную одежду и надень ее на меня, и я быстро приведу к тебе Унс-аль-Вуджуда». И царь дал ему роскошное платье, и Унс-аль-Вуджуд надел его и сказал: «Я Унс-аль-Вуджуд, горе завидующих!» А потом он метнул в сердца взорами и произнес такие стихи: «Дружна в одиночестве со мною о милом мысль, И гонит она тоску, хоть я в отдалении. Глаза мои во слезах, и лишь когда лью слезу Из глаз я, вздыхать легко мне снова становится, Тоска моя так сильна, что равной ей не найти, И дивны дела мои в любви и влюбленности. И ночи я провожу без сна, не смыкая глаз, И в страсти своей мечусь меж раем и племенем, Терпенье прекрасное имел, но утратил я, И только усилилась любовь и беда моя. И телом я тонок стал от мук отдаления, И страсть изменила облик мой и лицо мое. И веки очей моих болят от текущих слез, Из глаз не могу я слез струящихся удержать. Уж нет больше хитростей, и душу утратил я, И долго ли горести я буду испытывать? И сердцем и головой я сед одинаково, Тоскуя по господам, чья прелесть превыше всех. Расстались мы, вопреки желанью и воле их, Желают они со мной лишь встречи и близости. О, если бы знать нам, после дали и горести Подарит ли мне судьба с любимым сближение? И дали свернет ли свиток, ею развернутый, Сотрет ли все тяготы сближения радостью? И будет ли милый мне в дому сотрапезником И сменит ли печаль чистейшей отрадою». А когда он окончил свои стихи, царь сказал ему: «Клянусь Аллахом, вы поистине верные влюбленные, как две звезды, сияющие в небе красоты, я дело ваше удивительно, и обстоятельства ваши диковинны!» И потом он рассказал Унс-аль-Вуджуду повесть аль-Вард-фи-ль-Акмам до конца, и юноша спросил его: «А где же она, о царь времени?» И царь ответил: «Она теперь у меня» И царь призвал судью и свидетелей и заключил договор девушки с Унс-аль-Вуджудом и выказал ему почет и оказал ему милости, а потом царь Дирбас послал посланного к царю Шамиху и известил обо всем, что случилось у него с Унс-аль-Вуджудом и аль-Вард-фи-ль-Акмам. И царь Шамих до крайности обрадовался этому и послал письмо, где стояло: «Раз заключение договора произошло у тебя, подобает, чтобы празднество и вход мужа к жене были у меня». И потом он снарядил верблюдов, коней и людей и послал за Унс-аль-Вуджудом и аль-Вард-фи-льАкмам. И когда посланные пришли к царю Дирбасу, царь помог юноше и девушке большими деньгами и отослал их в сопровождении многих воинов. И они ехали, пока не достигли города, и был этот день днем зрелища, великолепнее которого не видали. И царь Шамих собрал всех певиц с инструментами для пения и устроил пиры, и так провели семь дней. Каждый день царь Шамих награждал людей роскошными одеждами и оказывал им милости. А потом Унс-аль-Вуджуд вошел к аль-Вард-фи-ль-Акмам и обнял ее, и они сидели и плакали от чрезмерного счастья и радости, и аль-Вард-фи-ль-Акмам произнесла такие стихи: «Веселье пришло, уняв заботы и горести, И вместе сошлись мы вновь на горе завистникам. Сближения ветерок подул благовонный к нам, И сердце он оживил, и тело, и все внутри. И дружбы сияние блеснуло прекрасной нам, И бьет барабан о нас со всех четырех сторон. Не думайте, что от горя ныне мы плачем с ним — Напротив, от радости глаза наши слезы льют. Ведь сколько увидели мы страхов, но все ушло, И вытерпели мы все, что горести нам несло. В минуту сближения забыла я навсегда Все страхи и ужасы, седины несущие». А когда аль-Вард-фи-ль-Акмам окончила свое стихотворение, они обнялись и оставались обнявшись, пока не упали без чувств...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят первая ночь Когда же настала триста восемьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Унс-аль-Вуджуд и аль-Вард-фи-ль-Акмам встретились, они обнялись и оставались обнявшись, пока не упали без чувств от сладости встречи, а когда они очнулись от бесчувствия, Унс-аль-Вуджуд произнес такие стихи: «О, как сладостны мне ночи дивные, Когда милый справедливым стал ко мне! Непрерывной стала близость наша тут, И разлуки прекращение пришло. И судьба к нам благосклонная идет, Хотя раньше отклонялась от нас. И знамена счастье ставит нам свои — В чаше пили мы без примеси его. Мы сошлись и жаловались на тоску И на ночи, что нам горе принесли. Мы забыли все былое, господа, Милосердый нам минувшее простил. Как приятна и как сладостна вам жизнь! Обладая, я сильнее лишь люблю». А когда он окончил свое стихотворение, они обнялись и легли в уединении и проводили время за беседой, стихами и тонкими повестями и рассказами, пока не потонули в море страсти. И прошло над ними семь дней, и они не отличали ночи от дня из-за охватившего их крайнего наслаждения и радости, счастья и веселья, и были эти семь дней точно один день, за которым нет второго, и они узнали, что пришел седьмой день только по появлению певиц с инструментами399. И аль-Вард-фи-ль-Акмам выразила великое удивление и произнесла такие стихи: «Завистникам всем, доносчикам всем на злобу Достигли того, что жаждали мы с любимым, Добились мы сближения и объятий И шелка, и парчи блестящей, новой, На кожаной постели, что набита Пером и пухом птиц, престранных видом, И от нужды в вине нас избавляет Слюна любимого, что слаще меда» Сближенье так приятно, что не знаем Ни дальнего, ни близкого мы часа Уж семь ночей над нами пролетели, А мы не знаем, сколько их, вот диво! Поздравьте же с неделей и скажите: «Продли, Аллах, сближение с любимым!» А когда она окончила стихи, Унс-аль-Вуджуд поцеловал ее больше сотни раз, а затем он произнес такие стихи: «День радости пришел и поздравлений, Явился милый, от разлуки спасшись Развлек меня он радостью сближенья И вед со мной приятную беседу. И так меня вином поил он дружбы, Что я исчез из мира, упоенный, И радостно и весело легли мы, И за вино взялись мы и за песни. От крайнего восторга не умели Мы отличить день первый от второго» Во здравие любимому сближенье, И пусть, как к нам, к нему придет веселье, Пусть горечи не знает он разлуки, И пусть господь его, как нас, поздравит», А когда Унс-аль-Вуджуд окончил это стихотворение, они поднялись и вышли из своих покоев и пожаловали людям деньги и одежды и стали давать и одарять. И альВард-фи-ль-Акмам приказала очистить для себя баню и сказала Унс-аль-Вуджуду: «О прохлада моих глаз, я хочу видеть тебя в бане, мы будем там наедине, и с нами никого не будет». И увеличилась их радость, и аль-Вард-фи-ль-Акмам произнесла такие стихи: «О ты, кто издавна владеешь мною (А новое от старого не помощь)» О ты, кому замены не найду я, Друзей иных себе не пожелаю, Пойдем-ка в баню, свет моего глаза, Увидим рай мы там, посреди ада400» А после алоэ и недд возьмем мы, Чтобы повеял дух его прекрасный. И все грехи судьбы мы ей отпустим, Благодаря владыку всеблагого, И я окажу, тебя увидя в бане: «Любимый, на здоровье я на пользу!» А когда аль-Вард-фи-ль-Акмам окончила свое стихотворение, они встали и пошли в баню и насладились в ней, и вернулись к себе во дворец и прожили там в приятнейших радостях, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучитедьница собраний. Да будет же слава тому, кто не изменяется и не прекращается и к кому все дела возвращаются! РАССКАЗ ОБ АБУ-НОВАСЕ И ТРЕХ ЮНОШАХ Рассказывают также, что Абу-Новас остался в один день из дней наедине с собою и приготовил роскошное помещение, где расставил всякие кушанья и всевозможные блюда — все, чего пожелают уста и язык. А потом он вышел пройтись и поискать возлюбленного, подобающего этому покою, и сказал: «Боже мой, господин и владыка, прошу тебя, приведи мне кого-нибудь, кто подходит для этого покоя и годится, чтобы разделить со мной трапезу в сегодняшний день». И не закончил он еще своих слов, как увидел трех безбородых красавцев, подобных юношам райских садов, но только цвета они были разного, а прелести их были сходны своей необычайности. И гибкость их членов возбуждала надежду согласно словам сказавшего: Увидел я двух юношей и молвил: «Влюбился я в вас», а юноши спросили: «И деньги есть?» Сказал я: «Есть и щедрость» Тогда они сказали: «Дело близко» А Абу-Новас следовал этому толку и веселился и развлекался с красавцами, и срывал он розы с каждой цветущей щеки, как сказал поэт: Вот старец великий, который влюблен. Хорошеньких любит и радости он. Хоть был он мосульцем в пречистой земле, Один только Халеб он помнит всегда401. И Абу-Новас пошел к этим юношам и приветствовал их пожеланием мира, и они встретили его с наилучшим приветом и уважением, а потом хотели уйти в какую-то сторону, но Абу-Новас удержал их и произнес такие стихи: «К другому вы не бегите — Со мною залежи блага. Со мной блестящий напиток, Монах его приготовил, И есть у меня барашек И всякого рода птицы. Поешьте же и напейтесь Вина, что заботы гонит, Друг к другу любовь познайте, И суньте меня меж вами». И когда он обманул юношей своими стихами, они почувствовали склонность удовлетворить его и ответили...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят вторая ночь Когда же настала триста восемьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Абу-Новас обманул юношей своими стихами, они почувствовали склонность удовлетворить его и ответили ему вниманием и повиновением. Они пошли с ним в его жилище и увидели, что все, что он описал в своих стихах, находится в доме, и сели и принялись есть и пить, и наслаждались и веселились. И они попросили Абу-Новаса рассудить, кто из них лучше по блеску и красоте и стройнее станом и соразмернее. И АбуНовас указал на одного из них, поцеловав его сначала два раза, и произнес такие стихи: «Я душу за родинку отдам на щеке его, Откуда мне денег взять, чтоб родинку ту купить? Преславен, кто от волос очистил щеку его И всей красоте отвел жилище в той родинке!» А потом он указал на второго, поцеловав его сначала в губы, и произнес такие стихи: «Возлюбленный! Он родинкой украшен, Как мускусом на камфаре блестящей» Ее увидев, взор мой изумился, Она же мне: «Молитесь о пророке402!» А потом он указал на третьего, поцеловав его сначала десять раз, и произнес такие стихи: «В серебряном стакане плавит злато Юнец, что выкрасил вином ладони. Ходил он с кравчими и винной чашей, Глаза же его с другими двумя ходили. Прекрасный газеленок, дитя турок, Влекут бока его Хонейна403 горы. Хотя в «кривом» душа и обитает, Но сердцем среди «движущих» живу я. Любовь ведет один в долины Бекра, Другой в страну мечетей ее тянет». А каждый из двух молодцов уже выпил по два кубка, и, когда дошла очередь до Абу-Новаса, он взял кубок и произнес такие два стиха: «Вино ты берешь из рук газели изнеженной, Что нежностью свойств тебе и винам подобна, Вином насладиться могут пьющие лишь тогда, Когда у поящего блистают ланиты». И потом он выпил свою чашу, и она пошла кругом, и, когда очередь в другой раз дошла до Абу-Новаса, радость одолела его, и он произнес такие стихи: «Своим сотрапезником ты кубок с вином назначь, Друг друга сменяющий, пей кубок за кубком. Из рук яркоустого и дивно прекрасного, Что нежен, когда поспит, как плод или мускус. Вино ты бери из рук газели изнеженной — Лобзанье щеки ее приятней вина мне». И когда опьянение одолело Абу-Новаса и он не мог отличить руки от головы, он склонился к юношам, целуя их и обнимая и свивая ноги с ногами, не задумываясь о грехе и позоре, и произнес такие стихи: «Вполне я наслаждаюсь лишь с юношей, Что пьет, и с ним прекрасные вместе. Один поет, другой же, когда его Он тормошит, приветствует кубком. И всякий раз, когда лобзанье нужно мне, Кому-нибудь я губы целую. На благо им! Приятен мой с ними день, Дивлюсь я, как был он мне сладок. И лью вино я чистым и смешанным С условием: кто ляжет, тех любим!» И когда они сидели так, вдруг кто-то постучал в дверь, и пришедшему позволили войти, и, когда он вошел, оказалось, что это повелитель правоверных Харун ар-Рашид. И все поднялись перед ним и поцеловали землю меж его рук, и Абу-Новас очнулся от опьянения, так как боялся величия халифа. И повелитель правоверных сказал ему: «Эй, Абу-Новас!» И Абу-Новас ответил: «Я здесь, о повелитель правоверных, да поддержит тебя Аллах!» И халиф спросил: «Что это за дело?» — «О повелитель правоверных, нет сомнения, что дела избавляют от нужды спрашивать», — ответил Абу-Новас. А халиф оказал: «О Абу-Новас, я спросил совета у Аллаха великого и назначил тебя кадием сводников». — «А тебе любезно такое назначение, о повелитель правоверных?» — спросил Абу-Новас. «Да», — отвечал халиф. И Абу-Новас спросил: «О повелитель правоверных, нет ли у тебя прошения, которое ты мне предъявишь?» И повелитель правоверных разгневался и, повернувшись, ушел и оставил их, полный гнева. А когда спустилась ночь, повелитель правоверных провел ее в сильном гневе на АбуНоваса, а Абу-Новас провел ночь самым радостным образом, развлекаясь и веселясь. Когда же настало утро и светило засияло и заблистало, Абу-Новас распустил собрание и отослал юношей. Надев одежду торжеств, он вышел из дома и направился к повелителю правоверных. А повелитель правоверных имел обычай, распустив диван, приходить в приемный зал. Затем он созывал туда поэтов, сотрапезников и музыкантов, и каждый садился на свое место, не преступая его. И случилось так, что в этот день халиф вышел из дивана в зал и призвал своих сотрапезников и посадил их на их места. А когда пришел Абу-Новас и захотел сесть на свое место, повелитель правоверных позвал Масрура-меченосца и велел ему снять с Абу-Новаса одежду, привязать ему на спину ослиное седло, а на голову надеть повод, и на зад подхвостник и водить его по комнатам невольниц...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят третья ночь Когда же настала триста восемьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что повелитель правоверных приказал Масруру-меченосцу снять с Абу-Новаса одежду и привязать ему на спину седло и надеть ему на голову повод и на зад подхвостник и водить его по комнатам невольниц и помещениям женщин и другим покоям, чтобы над ним смеялись, а после этого отрубить ему голову и привести ее. И Масрур сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И принялся делать то, что велел ему халиф. Он стал водить Абу-Новаса по комнатам (а их было числом столько же, сколько дней в году), я Абу-Новас был смешон, и все, кто его видел, давали ему деньги, так что он вернулся не иначе, как с полным карманом денег. И когда он был в таком положении, вдруг приблизился Джафар Барматоид и вошел к халифу (а он был в отлучке по важному делу повелителя правоверных) и увидал АбуНоваса в таком положении, и узнал его и сказал: «Эй, АбуНовас!» И Абу-Новас ответил: «Это я, о владыка наш!» А Джафар спросил его; «Какой ты совершил грех, что тебе досталось такое наказание?» — «Я не совершил греха, — ответил Абу-Новас, — я подарил владыке халифу прекраснейшие из моих стихов, а он подарил мне прекраснейшую из своих одежд». Услышав это, повелитель правоверных Засмеялся смехом, исходящим из сердца, полного гневом, и простил его и велел дать ему кошелек денег. РАССКАЗ ОБ АБД-АЛЛАХЕ ИБН МАМАР Рассказывают также, что один из жителей Басры купил невольницу и отлично ее воспитал и обучил. Он полюбил ее великой любовью и истратил все свои деньги, развлекаясь и веселясь с нею так, что у него ничего не осталось, и жестокая бедность начала мучить его. И тогда (невольница сказала ему: «О господин, продай меня — ты нуждаешься из-за меня, и я сожалею, видя, как ты беден. Если ты продашь меня и будешь иметь полученные за меня деньги, это будет для тебя лучше, чем если я останусь. Может быть, Аллах великий расширит твой достаток». И хозяин невольницы согласился на это из-за своего стесненного положения и повел ее на рынок. И посредник предложил девушку эмиру Басры (а звали его Абд-Аллах ибн Мамар ат-Тайми), и она ему понравилась, и он купил ее за пятьсот динаров и отдал деньги господину. И когда господин невольницы взял их и хотел уйти, девушка заплакала и произнесла такие два стиха: «Во здравие тебе те деньги, что приобрел теперь, А мне остается горе и размышление, И я говорю душе, тоскующей горестно: «Прибавишь, убавишь ты, — любимого уже нет» И когда господин невольницы услышал эти слова, он стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «Когда не найдешь в делах уловки и хитрости И смерть лишь останется тебе — извини тогда. И утром и вечером лишь память о них мне друг, И с сердцем я говорю, что крепко задумалось. Привет тебе! Посетить не можем друг друга мы, Сближение может быть лишь волей ибн Мамара». И когда Абд-Аллах ибн Мамар услышал их стихи и увидел их огорчение, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не буду помощником вашей разлуки, ясно, что вы друг друга любите. Возьми деньги и девушку, о человек, — да благословит тебя в этом Аллах! — разлука тягостна для влюбленных!..» И оба поцеловали ему руки и ушли, и они пробыли вместе, пока не разлучила их смерть. Слава же тому, кого не постигает гибель! РАССКАЗ ОБ УЗРИТЕ И ЕГО ВОЗЛЮБЛЕННОЙ Рассказывают также, что был в племени Бену-Узра некий образованный человек, который ни одного дня не проводил без любви. И случилось ему полюбить одну женщину, прекрасную станом. Несколько дней он посылал ей послания, но она была к нему сурова и чуждалась, пока страсть и любовь и волнение не измучили его вконец. И он заболел сильной болезнью и слег на подушки и избегал сна, и люди узнали об этом, и распространилась молва о его любви...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят четвертая ночь Когда же настала триста восемьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что этот человек слег на подушки и избегал сна, и люди узнали об этом, и распространилась молва о его любви. И болезнь его усилилась, и велики стали его страданья, так что он едва не умер. И его родные и родные той женщины не переставали просить ее, чтобы она его навестила, но она отказывалась, пока тот человек не приблизился к смерти. И ей рассказали об этом, и тогда она сжалилась над ним и оказала ему милость, посетив его. И когда он ее увидел, из глаз его покатились слезы, и он произнес с разбитым сердцем: «Я жизнью молю твоей, носилки когда пройдут Мои перед тобой (их четверо на плечах снесут), — Последуешь ли за ними ты, чтобы приветствовать Могилу погибшего и в яме зарытого?» И женщина, услышав его слова, заплакала сильным плачем и воскликнула: «Клянусь Аллахом, я не думала, что любовь ко мне ввергнет тебя в руки гибели! Если бы я Знала это, я наверное тебе помогла бы и насладилась близостью с тобой». И когда тот человек услышал слова женщины, его слезы потекли, как из облака, льющего дождь, и он произнес слова поэта: «Пришла она, но уж смерть меж нею и мной стоит, И близость дала она, но в близости пользы нет» И потом он издал вопль и умер, а женщина упала на него, целуя его и плача, и плакала до тех пор, пока не впала в беспамятство, а очнувшись, завещала своим родным похоронить ее, когда она умрет в его могиле. И она пролила из глаз слезы и сказала такие стихи: «И были мы на хребте земли, — жизнь ясна была — И стал наш был нами горд, и дом наш и родина, Но вот разлучили нас превратности времени, И саван нас единит в утробе земли теперь». А окончив свои стихи, она заплакала сильным плачем и не переставая рыдала, пока не упала без памяти. И она пробыла в бесчувствии три дня и умерла, и ее похоронили в могиле того человека, и это одно из дивных совпадений в любви. РАССКАЗ О ВЕЗИРЕ БЕДР-АД-ДИНЕ Рассказывают также, что у владыки Бедр-ад-дина, везиря Йемена, был брат редкой красоты. Бедр-ад-дин стал искать человека, чтобы обучить своего брата, и нашел старца, величавого, достойного, целомудренного и благочестивого, и поселил его рядом со своим жилищем. И старец провел у него несколько дней, и ежедневно ходил из своего дома в дом владыки Бедр-ад-дина, чтобы учить его брата, а затем возвращался к себе домой. А потом в сердце старика запылала любовь к этому юноше и усилилась его страсть и поднялось в нем волнение, и однажды он пожаловался юноше на то, что с ним, и юноша сказал: «Как мне ухитриться, когда я не могу оставить брата ни ночью, ни днем — он постоянно со мною, как ты видишь!» — «Мое жилище рядом с твоим жилищем, — ответил старик, — и когда твой брат заснет, ты можешь встать и уйти в покой уединения, и сделай вид, будто ты заснул, а потом подымись по стене на крышу, и я приму тебя из-за ограды. Ты пробудешь у меня один миг и вернешься, и твой брат ничего не узнает». И юноша отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И старец приготовил всякие редкости, подходящие к сану юноши, и вот что было с ним. Что же касается юноши, то он вошел в покой уединения и подождал, пока его брат лег на ложе, и, когда подошел час ночного времени и брат погрузился в сон, юноша поднялся и подошел к стене. И он увидел, что старик стоит и ждет его, и тот протянул ему руку, и юноша взял его руку и вошел в дом, а ночь была ночью полнолуния. И они сидели за трапезой, и между ними ходила чаша с вином. И старец запел, а луна бросала на них свои лучи. И пока они проводили время в веселье и радости, наслаждении, счастье и блаженстве, ошеломляющем ум и взоры и слишком великом для описания, владыка Бедр-ад-дин проснулся и не нашел своего брата и поднялся испуганный и увидел, что дверь открыта. Тогда он вышел и услыхал звуки разговора. Поднявшись по стене на крышу, он увидел свет, сиявший в доме, и тех двоих за чашей вина. И старец услышал его (а чаша была у него в руках) и Затянул напев и произнес такие стихи: «Вино слюны своей он дал мне выпить, Приветствуя пушкой и тем, что рядом. И слал со мной, щека к щеке, обнявшись, Красавец, среди сущих бесподобный. И полная луна на нас смотрела, Ее спроси, — она не выдаст брата». И владыка Бедр-ад-дин был столь кроток, что, услышав эти стихи, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не выдам вас». И ушел и оставил их в полнейшей радости. РАССКАЗ О ШКОЛЬНИКЕ И ШКОЛЬНИЦЕ Рассказывают также, что мальчик и девочка учились читать в школе, и мальчика охватила любовь к девочке...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят пятая ночь Когда же настала триста восемьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мальчика охватила любовь к девочке, и он полюбил ее сильной любовью. И вот наступил какой-то день, и в минуту, когда дети не видели, мальчик взял доску девочки и написал на ней такие два стиха: «Что можешь о том сказать, болезнью кто изможден, От крайней любви к тебе, и стал он смущенным. Он сетует на любовь, тоску и страдание, И то, что в душе его, сокрыть он не может». И когда девочка взяла свою доску, она увидела стихи, написанные на ней, и, прочитав их и поняв их смысл, она заплакала от жалости к мальчику и написала на доске под стихами мальчика такие строки: «Когда мы влюбленного увидим, что изможден Своею влюбленность!», мы милость окажем. И цели своей в любви достигнет свободно он, Хоть будет враждебна нам и все, что бывает». И случилось так, что учитель вошел к ним, когда его не видели, и нашел эту доску и взял ее и прочитал то, что на ней было, и пожалел мальчика и девочку и написал под их надписями такие два стиха: «С возлюбленным будь близка и кары не бойся ты, — Влюбленный, поистине, в любви растерялся. И что до учителя — не бойся его совсем, — Поистине, испытал он страсть не однажды». И случилось так, что господин одной невольницы вошел в ту минуту в школу и нашел доску девочки и взял ее и прочитал написанные там слова девочки и мальчика и учителя, и тогда он тоже написал на доске, под всеми надписями, такие два стиха: «Аллах да не разлучит навеки обоих вас, И пусть растеряется доносчик, устанет. Учитель же — поклянусь Аллахом, глаза мои Не видели сводника успешней, чем этот!» И потом господин невольницы послал за судьей и свидетелями и написал ее запись с юношей в этой же комнате и устроил пир и оказал им великую милость. Так пребывали они вместе, наслаждаясь и радуясь, пока не застигла их Разрушительница наслаждений и Раэлучительница собраний. РАССКАЗ ОБ АЛЬ-МУТАЛАММИСЕ Рассказывают также, что аль-Муталаммис404 убежал от ан-Нумана ибн аль-Мунзира и долго отсутствовал, так что подумали, что он умер. У него была красивая жена, по имени Умейма, и ее родные советовали ей снова выйти Замуж, но она отказалась. Но родные не отступали и принуждали ее выйти замуж, так как к ней сватались многие. И она согласилась, чувствуя к этому отвращение. И ее выдали за одного человека из ее племени, а она любила своего мужа аль-Муталаммиса великой любовью. Наступила та ночь, когда ее должны были отвести к человеку, за которого заставили выйти замуж. Но в эту ночь пришел ее муж аль-Муталаммис. Он услышал в стане Звуки свирелей и бубнов и увидел признаки торжества и спросил у кого-то из детей, что это за торжество, и ему сказали: «Умейму, жену аль-Муталаммиса, выдали за такого-то, и вот он входит к ней сегодня ночью». И когда аль-Муталаммис услышал эти слова, он ухитрился войти к невесте среди прочих женщин и увидел, что жених и невеста на ложе, и жених уже подошел к ней. И тогда она глубоко вздохнула и заплакала и произнесла такой стих: «О, если б могла я знать, — случайностей много ведь, — В какой ты земле живешь теперь, Муталаммис мой». А ее муж, аль-Муталаммис, был из числа знаменитых поэтов, и он ответил ей такими словами: «Я рядом с тобою здесь, Умейма, ты это знай. К тебе лишь стремился я, привал когда делали». И тогда жених все понял, и поспешно вышел, произнося такие слова: «Во благе я прежде жил, а ныне — наоборот, И свел нас друг с другом дом просторный и комната». И он покинул их и ушел, и с женщиной остался альМуталаммис, ее муж, и жили они жизнью самой хорошей, ясной, и счастливой, и приятной, пока их не разлучила смерть. Слава же тому, по чьему велению стоят земля и небеса! РАССКАЗ ОБ ХАРУНЕ АР-РАШИДЕ И СИТТ-ЗУБЕЙДЕ Рассказывают также, что халиф Харун ар-Рашид любил Ситт-Зубейду великой любовью. Он устроил ей место для прогулок и сделал там прудик с водой и доставил изгородь из деревьев и пустил в пруд воду со всех сторон, и деревья сплелись над ним так, что, если ктонибудь подходил к этому пруду, чтобы помыться, его никто не видел из-за обилия листьев на деревьях. И случилось, что Ситт-Зубейда пришла однажды к пруду...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят шестая ночь Когда же настала триста восемьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что СиттЗубейда однажды пришла к пруду и стала смотреть на его красоту, и ей понравилось его сверканье и то, как сплелись над ним деревья. А было это в очень жаркий день, и Ситт-Зубейда сняла одежду и вошла в пруд и встала там (а вода не покрывала того, кто стоял в ней) и стала наполнять серебряный кувшин и поливать на себя. И халиф узнал об этом и вышел из своего дворца, чтобы подсмотреть за ней из-за листвы деревьев, и увидел ее голую, и было видно у нее то, что бывает закрыто. И когда Ситт-Зубейда услышала повелителя правоверных, который был за листьями деревьев, и поняла, что он видел ее голой, она повернулась и увидала его и, застыдившись, закрылась рукою, но не совсем, и ее тело виднелось из-под руки. И халиф тотчас же повернулся, удивленный этим, и произнес такой стих: «Глаз увидел моте гибель, И горю я от разлуки». И он не знал, что после этого сказать, и послал за АбуНовасом, призывая его. И когда поэт к нему явился, халиф сказал: «Скажи стихотворение, которое бы начиналось словами: «Глаз увидел мою гибель» И горю я от разлуки». И Абу-Новас сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И в следующее мгновенье сымпровизировал и произнес такие стихи: «Глаз увидел мою гибель, И горю я от разлуки, От газели, меня сразу Взявшей в плен, под сенью сидра405, Что водою обливалась Из серебряных кувшинов. Видя нас, его закрыла, Но был виден из-под рук он, О, когда б на нем побыть мне Два часа или часочек». И повелитель правоверных улыбнулся словам Абу-Новаса и оказал ему милость, и Абу-Новас ушел от него довольный. РАССКАЗ О ХАЛИФЕ, НЕВОЛЬНИЦЕ И АБУ-НОВАСЕ Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид однажды иочью почувствовал сильное беспокойство. И он пошел пройтись во все стороны по своему дворцу и увидел невольницу, которая покачивалась от опьянения (а халиф был влюблен в эту невольницу и любил ее великою любовью). И он стал с ней играть и привлек ее к себе, и с нее упал плащ, и изар ее развязался. И халиф стал просить ее о сближении, и невольница сказала: «Дай мне отсрочку до завтрашнего вечера, о повелитель правоверных — я не приготовилась для тебя, так как не знала, что ты придешь». И халиф оставил ее и ушел. А когда пришел день и засияли огни солнца, он послал к ней слугу, чтобы тот уведомил ее, что халиф идет к ней в комнату, но невольница послала сказать ему: «Слова ночные день уничтожает». И ар-Рашид сказал своим сотрапезникам: «Скажите мне стих, где бы стояло: «Слова ночные день уничтожает». И они отвечали: «Слушаем и повинуемся!» И затем выступил вперед ар-Раккаши и произнес такие стихи; «Клянусь Аллахом, знай ты мое волненье, Покой ушел бы от тебя тотчас же. Ведь та оставила тебя безумным, Кто не идет, но и не принимает. А обещав, уйдет и после скажет: «Слова ночные день уничтожает». А после этого вышел Абу-Мусаб к произнес такие стихи: «Когда проснулся ты с летящим сердцем И, сна не знав, ночной покой утратил, Ужели мало, что глаза льют слезы И все внутри огонь, как тебя вспомню? Но улыбнулся он и молвил гордо: «Слова ночные день уничтожает». А потом выступил Абу-Новас и произнес такие стихи: «Долга любовь, прервались посещенья, Открылись мы, не помогло признанье, Хмельною мне она явилась ночью, Достоинством украсив опьяненье. И покрывало с плеч ее упало В игре, и плащ прозрачный развязался, И ветер бедра всколыхнул крутые И ветку с парою гранатов малых. И молвил: «Дай влюбленным обещанье». Она же: «Завтра будет посещенье», И утром я сказал: «Обет!» — и слышу: «Слова ночные день уничтожает!» И халиф приказал дать каждому из поэтов по кошельку денег, кроме Абу-Новаса. Ему он велел отрубить голову и сказал: «Ты был с нами во дворце ночью!» — «Клянусь Аллахом, — ответил Абу-Новас, — я не спал нигде, кроме своего дома, но твои слова указали мне на содержание стихов, и сказал Аллах великий, — а он самый правдивый из говорящих: «А стихотворцы — за ними следуют обманщики; разве не видишь ты, что они во всякой долине блуждают и что говорят они то, чего не делают?» И халиф простил его и велел ему выдать два кошелька денег, и потом поэты ушли от него. РАССКАЗ О МУСАБЕ ИБН АЗ-ЗУБЕЙРЕ И АИШЕ Рассказывают также про Мусаба ибн аз-Зубейра, что он нашел АЗЗУ в аль-Медине (а она была из разумнейших женщин) и сказал ей: «Я намерен жениться на Аише, дочери Тальхи, и мне хочется, чтобы ты пошла к ней и посмотрела, какова ее наружность». И Азза пошла к ней и потом вернулась к Мусабу и сказала: «Я видела лицо прекраснее, чем здоровье. У нее большие глаза, под которыми нос с горбинкой, и овальные щеки, и рот, подобный плоду граната, и шея, точно серебряный кувшин, а под всем этим грудь с сосками, подобными двум гранатам, и под нею втянутый живот с пупком, точно шкатулка из слоновой кости, а зад у нее, как кучка песку, и плотные бедра, и голени, подобные двум мраморным столбам, но я только видела, что ее ноги велики. Ты будешь проводить с ней время в минуту нужды». И когда Азза приписала Аише такие качества, Мусаб женился на ней и вошел к ней...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят седьмая ночь Когда же настала триста восемьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Азза приписала Аише, дочери Тальхи, такие качества, Мусуб женился на ней и вошел к ней. А потом Азза позвала Аишу и корейшитских406 женщин к себе домой и пропела (а Мусаб стоял тут же) такие стихи: «И женщин уста издают аромат, Сладка их улыбка и их поцелуй, Вкусила лишь мысли свои я о нем, Но судят за мысли ведь судьи у нас» А в ночь, когда Мусаб входил к ней, он ушел от нее только после семи раз, и его встретила одна из его вольноотпущенниц, когда он проснулся утром, и сказала: «Я выкуп за тебя! Ты был совершенен во всем, даже в этом». А одна женщина говорила: «Я была у Аиши, дочери Тальхи, и вошел ее муж, и Аишу потянуло к нему, и он упал на нее, а она начала храпеть и стала делать движения чудесные, невиданные и диковинные, а я слушала. А когда он вышел от нее, я сказала: «Как ты можешь это делать при твоем благородстве, происхождении и положении, когда я у тебя в доме?» И она отвечала: «Женщина делает для своего мужа какие только может волнующие, диковинные движения, что же ты в этом порицаешь?» — «Лучше, чтобы это было ночью», — сказала я. И она отвечала: «Так днем бывает, а ночью я делаю еще большее, так как, когда мой муж меня видит, в нем начинает двигаться страсть и поднимается похоть, и он тянется ко мне, а я ему послушна, и бывает то, что ты видишь». Дошло до меня, что Абу-ль-Асвад купил невольницу косоглазую, из местных уроженок, и был доволен ею. И его родные стали порицать ее перед ним, и Абу-ль-Асвад удивился им и, подняв ладони кверху, произнес такие два стиха: «Ее предо мной бранят, хотя в ней порока нет, Вот только в глазах ее как будто бы пятнышко. Но если в глазах ее и есть порок, то она Стройна в верхней части тела и тяжела внизу». РАССКАЗ О ХАРУНЕ АР-РАШИДЕ И НЕВОЛЬНИЦАХ Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид был однажды ночью между двух невольниц, — мединки и куфийки. И куфийка стала растирать ему руки, а мединка растирала ему ноги, и протянула руки к его телу, и тогда куфийка сказала ей: «Я вижу, ты раньше нас взяла капитал для себя одной. Дай и мне мою долю». И мединка ответила: «Говорил мне Малик со слов Хишама ибн Урвы, который передавал со слов своего отца, что пророк говорил: «Кто оживит мертвое, — принадлежит оно ему и его потомству». И тогда куфийка поймала мединку врасплох и оттолкнула ее и взяла его всего обеими руками и сказала» «Говорил мне аль-Амаш со слов Хайсамы, передававшего со слов Абд-Аллаха ибн Масуда, что пророк говорил: «Дичь принадлежит тому, кто ее поймал, а не тому, кто ее согнал». Рассказывают также, что Харул ар-Рашид лежат с тремя невольницами — мекканкой, мединкой и иракийкой. И мединка протянула руку к его товару, и тогда меккатака вскочила и потянула его к себе, и мединка сказала ей: «Что это за преступление! Говорил мне Малик со слов аз-Зухри, который передавал слова Абд-Аллаха ибн Салима, слышанные от Сайда ибн Зада, что пророк, — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: «Кто оживит землю мертвую, тому она принадлежит!» А мекканка сказала: «Передавал нам Суфьян слова Абу-з-Зинада, которые тот слышал от аль-Араджа, слышавшего их от Абу-Хурейры, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: «Дичь принадлежит тому, кто ее поймал, не тому, кто ее согнал». И иракская невольница оттолкнула их и воскликнула: «Это будет мое, пока не окончится ваш спор». РАССКАЗ О МЕЛЬНИКЕ И ЕГО ЖЕНЕ Рассказывают также, что у одного человека была мельница и был у него осел, который молол зерно. А у этого человека была злая жена, и он любил ее, но она его не терпела, и любила она своего соседа, а тот ее ненавидел и отказывался от нее. И ее муж увидел во сне, что кто-то говорит ему: «Копай в таком-то месте, на кругу осла у мельницы — найдешь сокровище». И, пробудившись от сна, он рассказал жене о своем сновидении и велел ей скрывать это дело, а она рассказала об этом своему соседу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят восьмая ночь Когда же настала триста восемьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена мельника рассказала об этом своему соседу, которого любила, чтобы этим приблизиться к нему, и он обещал ей прийти к ней ночью. И он пришел ночью и стал копать на кругу около мельницы, и они нашли сокровище и вынули его, и сосед женщины спросил ее: «Как мы с этим поступим?» — «Мы разделим это на две части поровну, и ты расстанешься с твоей женой, а я ухитрюсь и оставлю своего мужа, а потом ты на мне женишься, и, когда мы соединимся, мы сложим все деньги вместе, и они окажутся у нас в руках», — ответила женщина. Но ее сосед сказал: «Я боюсь, что сатана собьет тебя с пути и ты возьмешь не меня, — ведь золото в жилище, что солнце в мире. Правильное решение в том, чтобы все деньги были у меня и ты бы постаралась освободиться от мужа и прийти ко мне». — «Я также боюсь того, чего боишься ты, и не отдам тебе моей доли денег, — это я тебе их указала», — молвила женщина. И когда ее сосед услышал эти слова, несправедливость побудила его убить женщину, и он убил ее и бросил на то место, где был клад, но тут его застиг день и помешал ему спрятать женщину, и он подобрал деньги и вышел. И мельник пробудился от сна и не нашел своей жены и пришел на мельницу и, привязав осла к жернову, закричал на него, и осел пошел и остановился. И мельник стал сильно бить осла, но всякий раз, как он его ударял, осел отступал назад, так как он пугался мертвой женщины и не мог идти вперед. А мельянок не знал, почему осел останавливается. И он взял нож и много раз колол осла, но тот не двигался с места, и тогда мельник рассердился на него, стал бить его ножом в бока, и осел упал мертвый. А когда взошел день, мельник увидал, что осел мертв и что жена его мертва, и нашел он ее на месте клада, и усилился его гнев, так как клад пропал и погибли его жена и осел. И охватила его тогда великая забота, и все это от того, что он открыл жене свою тайну, а не скрыл от нее. РАССКАЗ О ВОРЕ И ПРОСТАКЕ Рассказывают также, что один простак шел, держа в руке узду своего осла, которого он вел за собой, и его увидали два человека из ловкачей, и один сказал другому: «Я похищу осла у этого человека». — «Как ты его похитишь?» — спросил тот. И ловкач ответил: «Следуй за мной, и я покажу». И он последовал за ним, а ловкач подошел к ослу и отвязал повод и отдал его товарищу, и тот надел повод себе на шею и шел за простаком до тех пор, пока не убедился, что его товарищ ушел с ослом, и тогда он остановился. И простак потянул за повод, но человек не пошел, и простак обернулся и увидел, что повод надет ему на шею. «Что ты такое?» — спросил его простак. И человек ответил: «Я твой осел, и у меня дивная история. У меня была мать, праведная старуха, и в какой-то день я пришел к ней пьяный, и она сказала: «О дитя мое, раскайся перед Аллахом великим в этих грехах». А я взял палку и побил мать, и она прокляла меня, и Аллах великий превратил меня в осла и отдал тебе в руки. И я провел у тебя все это время, а сегодня моя мать вспомнила обо мне, и Аллах смягчил ко мне ее сердце, и она помолилась за меня, и Аллах снова сделал меня человеком, как прежде». — «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! — воскликнул простак. — Заклинаю тебя Аллахом, о брат мой, считай меня невиновным в том, что я с тобой сделал, — за езду на тебе и другое!» И затем он пустил этого человека идти своей дорогой, и тот ушел, а обладатель осла вернулся к себе домой, пьяный от заботы и огорчения. И жена спросила его: «Что тебя постигло и где осел?» И простак ответил: «Ты ничего не знаешь о деле с ослом? Я расскажу тебе его». И он рассказал ей эту повесть, а жена воскликнула: «Горе нам от Аллаха великого! Как могло случиться такое, что мы заставляли себе служить сыновей Адама?» И потом она стала раздавать милостыню и просить у Аллаха прощенья, а тот человек просидел некоторое время дома, без работы. И жена его сказала: «До каких пор будет это сиденье дома, без работы? Иди на рынок, купи нам осла и работай на нем». И ее муж пошел на рынок и остановился около ослов и вдруг видит, продают его осла! И, узнав осла, он подошел к нему и приложил рот к его уху и сказал: «Горе тебе, злосчастный! Может быть, ты вернулся к пьянству или побил твою мать? Клянусь Аллахом, я больше никогда тебя не куплю!» А потом он оставил его и ушел. РАССКАЗ О СИТТ-ЗУБЕЙДЕ И АБУ-ЮСУФЕ Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид удалился однажды в полуденное время к себе в спальню, и, когда он поднялся на ложе, на котором спал, он увидел свежее семя у себя в постели. И это ужаснуло его, и его настроение сильно испортилось, и охватила его великая забота. И он позвал Ситт-Зубейду и, когда та явилась, спросил ее: «Что это упало на постель?» И Ситт-Зубейда посмотрела и сказала: «Это семя, о повелитель правоверных». — «Скажи мне правду о причине этого семени, иначе я тебя сейчас же схвачу», — воскликнул халиф. И Ситт-Зубейда ответила: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я не знаю этому причины, и я невиновна в том, в чем ты меня заподозрил!» И ар-Рашид потребовал судью Абу-Юсуфа и рассказал ему историю и показал ему семя, и судья Абу-Юсуф поднял голову к потолку и увидел в нем щель и сказал: «О повелитель правоверных, у летучей мыши семя такое же, как у человека, и это семя летучей мыши». И он потребовал копье и, взяв его в руку, ткнул им в щель, и мышь упала. И подозрение оставило Харуна ар-Рашида...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста восемьдесят девятая ночь Когда же настала триста восемьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда судья Абу-Юсуф взял в руки копье и ткнул им в щель, летучая мышь упала. И подозрение оставило Харуна ар-Рашида, я стала ясна невиновность Зубейды, и она прищелкнула языком от радости, что оказалась невиновна, и объявила Абу-Юсуфу, что даст ему хорошую награду. А у нее был большой плод, поспевший не вовремя, и она знала про другой такой же в саду, и спросила: «О имам веры, какой плод тебе приятнее — присутствующий или отсутствующий?» — «По нашему толку, — ответил Абу-Юсуф, — отсутствующих ее судят. Когда он явится, его будут судить». И Зубейда велела принести ему оба плода, и АбуЮсуф поел того и другого, и, когда Зубейда спросила: «Какая между ними разница?», судья ответил: «Всякий раз, когда я хочу похвалить один из них, другой поднимается с доказательствами». И, услышав его слова, ар-Рашид засмеялся и дал ему награду, и Зубейда тоже дала ему награду, которую обещала, и Абу-Юсуф ушел от них радостный. Посмотри же, каковы достоинства этого имама, и как пришла через его руки невиновность Зубейды и выяснение причины дела. РАССКАЗ ОБ АЛЬ-ХАКИМЕ И КУПЦЕ «Хвала Аллаху, создавшему в числе наших подданных человека, достаток которого Аллах так расширил, что он кормит халифа и его приближенных, не приготовляясь к этому, но лишь из остатков своего кушанья». И затем он велел дать ему то, что было в казначействе из дирхемов, битых в этом году (а было их три тысячи тысяч и семьсот тысяч), и не сел на коня, пока их не принесли. И царь отдал деньги тому человеку и сказал: «Помогай себе ими в твоем положении — твое благородство больше этого». А потом он сел на коня и уехал. РАССКАЗ ОБ АНУШИРВАНЕ И ЖЕНЩИНЕ Рассказывают также, что справедливый царь Кисра407 Ануширван выехал однажды на охоту. Он отделился от приближенных, гонясь за газелью. И когда он помчался за газелью, то вдруг увидел вблизи деревню. А царю сильно хотелось пить, и он поехал в эту деревню и направился к воротам дома, стоявшего на его пути, и потребовал воды, чтобы напиться. И к нему вышла женщина и увидела его и, вернувшись в дом, выжала один стебель сахарного тростника и смешала то, что выжала, с водой и налила воду в кубок, а в воду насыпала немного благовоний, похожих на пыль, и затем подала кубок Ануширвану. И царь посмотрел в кубок и увидел там что-то, похожее на пыль, и стал понемногу пить из кубка, пока не выпил до дна. А затем он сказал женщине: «О женщина, прекрасная это вода. Как она сладка! Если бы не этот сор, который был в ней и замутил ее». — «О гость, — отвечала женщина, — я нарочно бросила в воду этот сор, который замутил ее». — «А зачем ты это сделала?» — опросил царь. И женщина сказала: «Потому что я видела, что ты сильно хочешь пить, и побоялась, что ты выпьешь воду одним глотком, и это тебе повредит. Если бы в ней не было сора, ты бы, наверное, так и сделал». И справедливый царь Ануширван изумился словам женщины и остроте ее ума и понял, что сказанное ею есть следствие остроты ума и сообразительности и превосходного разума. «Из скольких стеблей ты выжала эту воду?» — спросил он женщину. И та ответила: «Из одного стебля». И Ануширван изумился и потребовал запись поземельной подати, которая приходилась с этой деревни, и увидел, что подать с нее небольшая. И задумал он по возвращении к себе в столицу увеличить подать с этой деревни и сказал: «Деревня, где в одном стебле столько воды, — как может быть подать с нее в столь малом количестве?» А потом он уехал из этой деревни на охоту, и в конце дня вернулся обратно и проехал, уединившись, мимо тех ворот и потребовал воды, чтобы напиться. И к нему вышла та самая женщина и, увидев царя, узнала его и вернулась, чтобы вынести ему воду, и замешкалась. И Ануширван поторопил ее и спросил: «Почему ты замешкалась?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяностая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот девяноста, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Ануширван поторопил женщину и спросил: «Почему ты замешкалась?» И женщина отвечала: «Потому что из одного стебля я не смогла отжать столько, сколько тебе нужно, и я выжала три стебля, но из него тоже не вышло столько, сколько выходило из одного стебля». — «А в чем причина этого?» — спросил царь Ануширван. «Причина этого в том, что намерения султана изменились», — ответила женщина. «Откуда это стало тебе известно?» — спросил царь. И она сказала: «Мы слышали от разумных, что, когда меняются намерения султана, благоденствие изменяет людям и малым становится у них добро». И Ануширван засмеялся и изгнал из своей души то, что он задумал для этих людей. И он тотчас же взял ту женщину в жены, так как ему понравилась крайняя острота ее ума и сообразительность и красота ее речей. РАССКАЗ О ВОДОНОСЕ И ЖЕНЕ ЮВЕЛИРА Рассказывают также, что был в городе Бухаре некий водонос, который носил воду в дом одного ювелира. Носил он ее так тридцать лет. А у этого ювелира была жена — до предела красивая и прекрасная, блестящая и совершенная, и ей приписывали благочестие, скромность и добродетель. И однажды водонос пришел, как обычно, и налил воду в водохранилища, а женщина стояла посреди двора. И водонос приблизился к ней и взял ее за руку и стал ее тереть и мять, а потом ушел и оставил женщину. И когда ее муж пришел с рынка, она сказала ему: «Я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты сделал сегодня на рынке такого, что разгневал Аллаха великого». — «Я не сделал ничего, что могло разгневать Аллаха великого», — ответил муж. И женщина воскликнула: «Да клянусь Аллахом, ты сделал что-то, что гневит Аллаха великого! И если ты не расскажешь мне, что ты сделал, и не будешь правдив в рассказе, я не останусь в твоем доме, и ты не увидишь меня, и я не увижу тебя». — «Я расскажу тебе о том, что я сегодня сделал, по правде, — отвечал муж. — Я сидел, как обычно, в своей лавке, и вдруг пришла ко мне женщина и велела мне выковать для нее браслет и ушла. И я выковал ей браслет из золота и отложил его, а когда она пришла, я принес ей браслет, и она высунула руку и надела браслет. И я смутился из-за белизны ее руки и красоты ее кисти, которая пленяет взор, и мне вспомнились слова порта: Вот рука ее! Красотой браслетов блестит она, Как огонь горят над водой они текучей. А рука ее, что охвачена ярким золотом, — Как вода, огонь охватившая любовно. И я взял ее руку и помял ее, и повертел». И жена ювелира воскликнула: «Аллах велик! Зачем ты это сделал! Поистине, человек водонос, который ходил к нам в дом в течение тридцати лет, и не видел ты в нем обмана, взял меня сегодня за руку и стал ее мять и вертеть». — «Попросим у Аллаха пощады, о женщина! Я раскаиваюсь в том, что было, попроси же для меня прощения», — отвечал ее муж. И женщина молвила: «Да простит Аллах нам и тебе и да наделят он нас прекрасным здоровьем...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто первая ночь Когда же настала триста девяносто первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена ювелира сказала: «Да простит Аллах нам и тебе и да наделит он нас прекрасным здоровьем». А когда настало следующее утро, пришел тот человек водонос и бросился перед женщиной на землю и стал валяться в пыли и извиваться перед нею и сказал: «О госпожа, сделай меня свободным от того, на что меня подстрекнул сатана, который сбил меня с пути и ввел в заблуждение!» И женщина сказала ему: «Иди своей дорогой. Эта ошибка была не от тебя — причиною ее был мой муж, так как он сделал то, что сделал в лавке, и Аллах отплатил ему за это». И говорят, что ювелир, когда жена рассказала ему о том, что сделал с ней водонос, воскликнул: «Удар за удар! Если бы я прибавил, наверное прибавил бы и водонос!» И эти слова стали поговоркой, ходячей среди людей. И подобает женщине быть заодно с мужем и явно и в тайне и удовлетворяться от него малым, если он не властен на многое, и следовать примеру Аиши-правдивой и Фатимы-ясноликой408 — да будет Аллах доволен ими обеими! — чтобы быть последовательницей благочестивых предков» РАССКАЗ О ШИРИН И РЫБАКЕ Рассказывают также, что Хосру409 (а это царь из царей) любил рыбу. И однажды он сидел в своих покоях вместе с Ширив, своей женой и к нему пришел рыбак с большой рыбой, и поднес ее Хосру. И царю понравилась эта рыба, и он велел дать рыбаку четыре тысячи дирхемов, а Ширин сказала: «Плохо то, что ты сделал». — «А почему?» — спросил Хосру. И Ширин сказала: «Потому что, если ты после этого дашь кому-нибудь из своей челяди такое количество денег, он сочтет это ничтожным и скажет: «Он дал мне столько же, сколько дал рыбаку». А если ты дашь меньше, он скажет: «Он меня презирает и дал мне меньше, чем дал рыбаку». — «Ты права, — сказал Хосру, — но дурно, когда царь берет обратно подаренное, и это уже пропало». — «Я придумаю, как тебе получить подарок обратно», — молвила Ширин. «А как так?» — спросил царь. И она оказала: «Когда ты этого захочешь, позови рыбака и спроси его: «Эта рыба самец или самка?» И если он скажет: «Самец», — скажи ему: «Мы хотели только самку». А если он скажет: «Самка», — скажи: «Мы хотели только самца». И царь послал за рыбаком и тот вернулся (а этот рыбак обладал острым умом и сообразительностью), и царь Хосру спросил его: «Эта рыба самец или самка?» И рыбак поцеловал перед ним землю и ответил: «Эта рыба двуполая — не самец и не самка». И Хосру засмеялся его словам и приказал дать ему другие четыре тысячи дирхемов. И рыбак пошел к казначею и получил от него восемь тысяч дирхемов, и положил их в мешок, который был с ним, и взвалил его на спину и хотел выйти, но у него выпал один дирхем. И рыбак снял мешок с плеча и нагнулся за дирхемом и взял его (а царь и Ширин смотрели на него). Ширин тогда и говорит царю: «О царь, видел ли ты скаредность этого человека и его низость: когда у него упал дирхем, ому нелегко было оставить его, чтобы его поднял ктонибудь из слуг царя». Царь, услышав ее слова, почувствовал к рыбаку отвращение и воскликнул: «Ты права, о Ширин!» А зятем он велел вернуть рыбака и сказал ему: «О низкий помыслами! Ты не человек! Помнишь, как ты, сняв с плеча мешок с деньгами, нагнулся ради дирхема, поскупившись оставить его?» И рыбак поцеловал землю и сказал: «Да продлит Аллах век царя! Я поднял этот дирхем с земля не потому, что он был для меня значителен, — я потому поднял его с земли, что на одной из его сторон изображение царя, а на другой стороне — его имя. Я боялся, что кто-нибудь наступит на него, не зная этого, и будет этим оскорблено имя царя и его изображение, и с меня взыщется за этот грех». И царь удивился словам рыбака и нашел прекрасным то, что он сказал, и велел дать ему еще четыре тысячи дирхемов и приказал глашатаю кричать в царстве: «Не должно никому следовать мнению женщин, — кто последует их мнению, потеряет с каждым своим дирхемом еще два дирхема». РАССКАЗ О ЯХЬЕ ИБН ХАЛИДЕ И ЕГО ГОСТЕ Рассказывают, что Яхья ибн Халид аль-Бармаки вышел из дворца халифа, направляясь домой, и увидел у ворот своего дома человека. И когда он приблизился, этот человек поднялся на ноги и приветствовал Яхью и сказал: «О Яхья, я нуждаюсь в том, что есть у тебя в руке, и я сделаю Аллаха моим ходатаем перед тобой!» И Яхья велел отвести этому человеку место в своем доме и приказал своему казначею доставлять ему каждый день тысячу дирхемов, и чтобы кушанье ему было из его личных кушаний, и человек этот провел таким образом целый месяц. И когда месяц кончился, к нему пришло тридцать тысяч дирхемов, и человек побоялся, что Яхья возьмет у него деньги из-за их множества, и тайком ушел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто вторая ночь Когда же настала триста девяносто вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что тот человек взял деньги и тайком ушел. И Яхье рассказали об этом, и он воскликнул: «Клянусь Аллахом, если бы он провел у меня целую жизнь и весь свой век, я бы, право, не отказал ему в награде и не прекратил бы почет и гостеприимство! Милости Бармакидов неисчислимы и достоинства их неисчерпаемы, в особенности Яхьи ибн Халида: он преисполнен славных достоинств, как сказал о нем порт: Я щедрость спросил: «Свободна ты?» И сказала: «Нет, Рабыня в неволе я у Яхьи ибн Халида». «Покупкою?» — я спросил. Сказала она: «О нет! В наследство досталась я ему от отца к отцу», РАССКАЗ ОБ АЛЬ-АМИНЕ И НЕВОЛЬНИЦЕ Рассказывают, что у Джафара, сына Мусы аль-Хади410, была невольница-лютнистка, по имени аль-Бедр-аль-Кебир. И не было в то время никого прекраснее ее лицом, стройнее станом, нежнее по качествам и искуснее в пении и игре на струнах. И была она до пределов красива и до конца изящна и совершенна. Про нее услышал Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды411, и стал просить Джафара, чтобы тот продал ему эту девушку, но Джафар сказал: «Ты знаешь, что таким, как я, не подобает продавать невольниц и назначать цену за наложниц, и не будь она питомицей моего дома, я бы, право, отослал ее к тебе и не пожалел бы ее для тебя». А потом Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды, отправился однажды, с целью повеселиться, в дом Джафара, и тот велел подать ему то, что хорошо иметь среди друзей, и приказал своей невольнице аль-Бедр-аль-Кебир спеть и повеселить аль-Амина. Девушка настроила инструменты и спела самые приятные напевы. И Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды, принялся за питье и увеселения и велел кравчим побольше поить Джафара, чтобы напоить его пьяным. И потом он взял девушку с собою и отбыл домой и не протянул к ней руки, а с наступлением утра он велел позвать Джафара. Когда тот пришел, он поставил перед ним вино и приказал невольнице петь ему из-за занавески. И Джафар услышал ее голос и узнал ее и разгневался, но не проявил гнева из-за благородства своей души и возвышенности своих помыслов и не выказал никакой перемены. А когда их встреча окончилась, Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды, велел кому-то из своих людей наполнить челнок, на котором приехал Джафар, дирхемами и динарами и дивными богатствами. И слуга сделал то, что приказал ему альАмин, и положил в челнок тысячу кошельков и тысячу жемчужин, каждая жемчужина ценою в двадцать тысяч дирхемов, и клал туда разные редкости, пока матросы не завопили и не сказали: «Лодка не может поднять больше ничего!» И аль-Амин приказал доставить все это в дом Джафара. Таковы-то помыслы великих, да помилует их Аллах! РАССКАЗ О САЙДЕ ИБН САЛИМЕ АЛЬ-БАХИЛИ Рассказывают, что Сайд ибн Салим аль-Бахили говорил: «Мое положение стало трудным во времена Харуна ар-Рашида, и у меня собралось много долгов, которые тяготили мою жизнь, и я был бессилен расплатиться. И хитрости стали для меня тесны, и я впал в замешательство, не зная что делать, так как мне было очень затруднительно уплатить долги. А заимодавцы окружили мои ворота, и толпились у меня взыскивавшие, и те, кому я был должен, не покидали меня. И иссякли мои хитрости, и усилились думы, и когда я увидел, что дела стали трудны и обстоятельства переменились, я направился к Абд-Аллаху ибн Малику аль-Хузан и попросил его подкрепить меня своими знаниями и привести меня к вратам облегчения своей прекрасной сообразительностью. И сказал Абд-Аллах ибн Малик аль-Хузаи: «Никто не может освободить тебя от испытания, заботы, стеснения и горя, кроме Бармакидов». А я спросил его: «Кто может перенести их высокомерие и вытерпеть их самовластие?» И Абд-Аллах ибн Малик сказал: «Вытерпи это, чтобы исправить свое положение...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто третья ночь Когда же настала триста девяносто третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах ибн Малик аль-Хузаи сказал Сайду ибн Салиму: «Вытерпи это, чтобы исправить свое положение». И я вышел от него и пошел к альФадлу и Джафару, сыновьям Яхьи ибн Халида, и рассказал им свою историю и изъяснил свое положение, и они сказали мне: «Да поддержит тебя Аллах своей помощью и да избавит тебя своей милостью от нужды в его тварях! Да осыплет он тебя великими милостями и да позаботится о твоем достатке прежде других — он властен в том, что желает, и с рабами своими милостив и пресведущ». И я ушел от них и вернулся к Абд-Аллаху ибн Малику со стесненной грудью, смущенным умом и разбитым сердцем и повторил ему то, что они мне сказали, и Абд-Аллах ибн Малик молвил: «Тебе надлежит провести сегодняшний день у нас, и мы посмотрим, что определит Аллах великий». И я просидел у него некоторое время, и вдруг пришел мой слуга и сказал мне: «О господин, у наших ворот много мулов с тюками, и при них человек, который говорит: «Я поверенный аль-Фадла, сына Яхьи, и Джафара, сына Яхьи». И Абд-Аллах ибн Малик воскликнул: «Я надеюсь, что облегчение пришло к тебе! Поднимайся и посмотри, в чем дело». И я поднялся и быстро побежал домой и увидел у ворот человека, у которого была бумажка, где было написано: «Ты был у нас, и мы слышали твои слова, и после твоего ухода мы направились к халифу и осведомили его о том, что обстоятельства заставили тебя унизиться до просьбы, и халиф приказал доставить тебе из казначейства тысячу тысяч дирхемов. И мы сказали ему: «Эти деньги он отдаст заимодавцам и заплатит ими долги. Но где он достанет деньги на свои расходы?» И халиф приказал выдать тебе еще триста тысяч дирхемов, и каждый из нас доставил к тебе из своих свободных денег тысячу тысяч дирхемов, а всего стало три тысячи тысяч и триста тысяч дирхемов, которыми ты поправишь свои обстоятельства и дела». Посмотри же на великодушие этих великодушных, да помилует их Аллах великий! РАССКАЗ О ЖЕНЩИНЕ И РЫБЕ Рассказывают, что одна женщина устроила со своим мужем хитрость и вот какую: муж принес ей рыбу в день пятницы и велел ее сварить и продать после пятничной молитвы, а сам ушел по своим делам. И к женщине пришел ее друг и попросил ее быть на свадьбе, и она послушалась и положила рыбу в кувшин и ушла со своим другом из дому до другой пятницы, а муж разыскивал ее всюду и спрашивал во всех домах, но никто не сказал ему, что с нею. А потом она пришла на другую пятницу и вынула рыбу живой и собрала людей и рассказала им эту историю...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто четвертая ночь Когда же настала триста девяносто четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина пришла к своему мужу на другую пятницу и вынула из кувшина рыбу живой и собрала людей и рассказала им эту историю, и люди объявили ее мужа лжецом и сказали: «Не может быть, чтобы рыба оставалась живой все это время». И они подтвердили, что он сумасшедший, и заключили его в тюрьму и стали над ним смеяться, и тогда он пролил из глаз слезы и произнес такие стихи: «Старуха, в дурных делах занявшая должность, — Порок на лице ее свидетелем будет. Коль кровь у ней, сводит всех, а если чиста — блудит, Весь век она то блудит постыдно, то сводит!» РАССКАЗ О ЖЕНЩИНЕ И ЛЖИВЫХ СТАРЦАХ Рассказывают также, что была в древние времена и минувшие века праведная женщина среди сынов Израиля, и была эта женщина богомольна и благочестива, и ходила каждый день в молельню. А рядом с этой молельней был сад, и когда эта женщина входила в молельню, она заходила в сад и совершала там омовение. А в саду были два старика, которые сторожили его, и эти два старика влюбились в ту женщину и стали ее соблазнять, но она отказалась, и тогда старики сказали ей: «Если ты не дашь нам над собой власть, мы засвидетельствуем, что ты прелюбодействовала». — «Аллах избавит меня от вашего зла», — сказала им женщина. И тогда старики открыли ворота сада и стали кричать, и люди пришли к ним отовсюду и спросили: «Что у вас случилось?» И старики сказали: «Мы нашли эту женщину с юношей, который развратничал с нею, и юноша ускользнул у нас из рук». А люди в те времена кричали о позоре прелюбодея три дня, а после того били его камнями. И они три дня кричали о той женщине, чтобы опозорить ее, а старики каждый день приближались к женщине и клали руки ей на голову и говорили: «Хвала Аллаху за то, что он ниспослал на тебя отмщенье!» И когда ее хотели побить камнями, последовал за людьми Данияль412 (а было ему двенадцать лет, и это первое его чудо — молитва и привет ему и нашему пророку!) — и следовал за ними до тех пор, пока не настиг их и сказал: «Не торопитесь побивать ее камнями, пока я не рассужу вас». И ему поставили скамеечку, и потом он сел и разлучил стариков (а он первый, кто разлучил свидетелей) и спросил одного из них: «Что ты видел?» И старик рассказал ему, что случилось, и Данияль спросил его: «В каком месте сада?» И старик сказал: «В восточной стороне, под грушевым деревом». А потом Данияль спросил второго, что он видел, и старик рассказал ему, чти случилось, и Данияль спросил: «В каком месте сада?..» И старик отвечал: «В западной стороне, под яблоней». И при всем этом та женщина стояла, подняв голову и руки к небу, и взывала к Аллаху об избавлении. И Аллах великий низвел карающую молнию, и она сожгла обоих стариков. И Аллах великий сделал явной невиновность женщины, и это первое из случившихся чудес пророка Аллаха Данияля, мир с ним! РАССКАЗ О ДЖАФАРЕ БАРМАКИДЕ И БОЛЬНОМ СТАРИКЕ Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид вышел в один из дней вместе с Абу-Якубом413 — сотрапезником, Джафаром Бармакидом и Абу-Новасом, и они пошли по пустыне и увидели старца, опиравшегося на своего осла. «Спроси этого старика, откуда он?» — сказал Харун ар-Рашид Джафару. И Джафар спросил старика: «Откуда ты пришел?» И тот отвечал; «Из Басры...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто пятая ночь Когда же настала триста девяносто пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джафар Бармакид спросил этого человека и сказал ему: «Откуда ты пришел?» И тот старик отвечал: «Из Басры». — «А куда ты шествуешь?» — спросил Джафар. «В Багдад», — отвечал старик. «А что ты будешь там делать?» — спросил Джафар. И старик сказал: «Буду искать лекарства для моего глаза». — «О Джафар, подшути над ним», — сказал Харун ар-Рашид. «Если я буду с ним шутить, услышу от него неприятное», — отвечал Джафар. Но халиф воскликнул: «Заклинаю тебя, пошути с ним!» И тогда Джафар спросил старика: «Если я пропишу тебе полезное лекарство, чем ты меня вознаградишь?» — «Аллах великий вознаградит тебя тем, что для тебя лучше, чем мое вознаграждение», — ответил старец. И Джафар сказал: «Слушай, я пропишу тебе лекарство, которое я никому не пропишу, кроме тебя». — «А что же это?» — спросил старик. И Джафар сказал: «Возьми три унции дуновенья ветра и три унции лучей солнца и три унции отблеска луны и три унции света светильника, смешай все это и оставь лежать на ветру три месяца, а потом после этого положи это в ступку без дна и толки три месяца, а когда истолчешь, положи это в расколотую чашку, и поставь чашку на ветер на три месяца, а потом употребляй это лекарство каждый день по три драхмы, когда будешь ложиться спать, и продолжай так три месяца, — ты выздоровеешь, если захочет Аллах великий». И когда старец услышал слова Джафара, он растянулся на своем осле и пустил зловредный ветер и сказал: «Возьми этот ветер в награду за то, что ты прописал мне лекарство. Когда я буду употреблять его и Аллах пошлет мне здоровье, я дам тебе невольницу, которая станет тебе служить, пока ты жив, такой службой, что Аллах сократит ею твой срок, а когда ты умрешь и Аллах поспешит направить твою душу в огонь, эта невольница намажет тебе лицо своим дерьмом с горя по тебе и будет плакать и бить себя по лицу и рыдать и скажет, оплакивая тебя: «О холоднобородый, как холодна твоя борода!» И Харун ар-Рашид так рассмеялся, что упал навзничь и приказал дать этому человеку три тысячи дирхемов. РАССКАЗ О ЧЕСТНОМ ЮНОШЕ Рассказывал шериф Хусейн ибн Райян, что повелитель правоверных Омар ибн аль-Хаттаб сидел в какой-то день, чтобы судить людей и творить суд над подданными, и подле него были вельможи из его сподвижников, люди верного мнения и догадки. И пока он сидел, вдруг подошел к нему юноша из прекраснейших юношей, чисто одетый, и за него ухватились двое юношей — прекраснейшие юноши, которые тянули его за ворот. И они поставили его перед повелителем правоверных Омаром ибн аль-Хаттабом, и повелитель правоверных посмотрел на них и на юношу и велел им отпустить его и, приблизив его к себе, спросил юношей: «Какова ваша история?» — «О повелитель правоверных, — сказали они, — мы единоутробные братья и достойны следовать истине. У нас был отец, глубокий старик, обладавший хорошей проницательностью, и был он возвеличен среди племен, далек от низостей и известен достоинствами. Он воспитал нас маленькими и оказал нам милости великие...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто шестая ночь Когда же настала триста девяносто шестая ночь, она сказала: «Дошло до меля, о счастливый царь, что юноши сказали повелителю правоверных Омару ибн аль-Хаттабу: «Наш отец был возвеличен среди племен, отдален от низостей и известен достоинствами. Он воспитывал нас сызмальства и оказал нам милости великие, и был он исполнен достоинств и добродетелей и достоин слов поэта: Сказали мне: «Абу-с-Сакр Шейбана сын?» Молвил я: «Нет, жизнью клянусь, Шейбан его порожденье. Сколь часто ведь возвышал отца благородный сын Адвана возвысил же посланник Аллаха414». И он вышел однажды в свою рощу, чтобы прогуляться среди деревьев и сорвать спелые плоды на них, и этот юноша убил его и отклонился от прямого пути. Мы просим у тебя возмездия за то, что он совершил, и приговора, как повелел Аллах». И Омар посмотрел на юношу устрашающим взором и сказал ему: «Ты выслушал речь этих юношей, что же ты скажешь в ответ?» А этот юноша был тверд душой и смел на язык и снял одежду тревоги и совлек одеяние беспокойства. И он улыбнулся и заговорил красноречивейшим языком и приветствовал повелителя правоверных прекрасными словами, а затем сказал: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я храню в памяти то, что они утверждают, и они правы в том, что сказали, когда рассказывали, что случилось, и было веление Аллаха предопределено судьбой. Но я расскажу перед тобой свою историю, а повеление принадлежит тебе. Знай, о повелитель правоверных, что я из лучших и чистокровных арабов, которые благороднее всех, кто под звездным небом. Я вырос в жилищах пустыни, и поразила мое племя чернота враждебных лет, и я пришел в окрестности этого города с женой, скотом и детьми. Я шел по дороге и проходил мимо рощ, и со мной шли благородные верблюдицы, дорогие для меня, и среди них был самец, благородный происхождением, с большим потомством и красивый видом, и этот самец дал обильный приплод и ходил среди них как царь, увенчанный венцом. И одна из верблюдиц убежала к роще отца этих юношей, а деревья в ней были видны через стену, и захватила одно дерево губами, и я отогнал ее от этого сада. Вдруг в просветах стены показался старик, и от пламени его гнева летели искры, и в правой руке его был камень, и старец раскачивался, как лев, когда он появляется. И он ударил верблюда тем камнем и убил его, так как попал в смертельное место. И, увидав, как верблюд упал, я почувствовал, что в моем сердце загорелись уголья гнева, и взял тот самый камень и ударил им старика, и это было причиной его гибели, и ему вернулось то, что он совершил, ибо его убили тем, чем он убил. И когда попал в него камень, он закричал великим криком и издал болезненный вопль, а я поторопился уйти с того места. Но эти юноши схватили меня и привели к тебе, и вот я стою перед тобою». И сказал Омар: «Да будет доволен им Аллах великий! Ты признался в том, что сделал, и затруднительно избавление; необходимо возмездие, и не время теперь для спасения!» И юноша отвечал: «Слушаю и повинуюсь тому, что вы постановили, и согласен на то, чего требует закон ислама! Но у меня есть маленький брат, у которого был старый отец. Отец выделил ему перед смертью большие деньги и благородное золото и поручил его дела мне, призвав в свидетели Аллаха, и сказал: «Это принадлежит твоему брату и будет у тебя; береги его достояние как можешь». И я взял эти деньги и закопал их, и никто не знает о них, кроме меня. И если ты теперь присудишь меня к убиению, деньги пропадут, и ты будешь виновником их пропажи, и маленький взыщет с тебя свое право в день, когда Аллах будет судить своих тварей. А если ты дашь мне три дня сроку, я поручу кому-нибудь вести дела мальчика и вернусь исполнить долг, у меня есть человек, который поручится за меня». И повелитель правоверных опустил голову, а потом он посмотрел на присутствующих и сказал: «Кто поручится мне за него, что он вернется обратно?» И юноша посмотрел на лица тех, кто был в собрании, и указал на Абу-Зарра415 я сказал: «Этот за меня ответит и поручится за меня...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто седьмая ночь Когда же настала триста девяносто седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда юноша указал на Абу-Зарра и сказал: этот за меня ответит и поручится за меня», — Омар, — да будет доволен им Аллах великий! — молвил: «О Абу-Зарр, слышал ли ты эти слова и поручишься ли ты мне за то, что этот юноша явится?» — «Да, о повелитель правоверных, — ответил Абу-Зарр, — я поручусь за него на три дня». И Омар согласился на это и позволил юноше уйти. Когда же срок отсрочки приблизился к концу и время ее почти истекло или даже прошло, а юноша еще не вернулся в собрание Омара, сподвижники собрались вокруг халифа, как звезды вокруг луны, и пришел Абу-Зарр. Оба противника юноши ждали и говорили: «Где обидчик, о Абу-Зарр? Вернется ли тот, кто убежал? Но мы не сойдем с места, пока ты не приведешь его к нам, чтобы мы ему отомстили». — «Клянусь владыкой всеведующим, если три дня пройдут и юноша не явятся, я выполню поручительство и отдам свою душу имаму», — сказал АбуЗарр. И Омар молвил (да будет доволен им Аллах!): «Клянусь Аллахом, если юноша опоздает, я совершу с Абу-Зарром то, что требует закон ислама!» И полились слезы присутствующих, и раздались вздохи смотрящих, и поднялся великий шум. И знатные среди сподвижников предложили юношам взять выкуп и стяжать похвалу, но они отказались и не соглашались ни на что, кроме отмщения. И пока люди волновались и шумели, сожалея об Абу-Зарре, вдруг явился юноша и стал перед имамом и приветствовал его наилучшим приветом, и лицо его сияло и блестело, окаймленное каплями пота. И он сказал повелителю правоверных: «Я передал мальчика братьям его матери и осведомил их о всех его обстоятельствах, и сообщил им, какие есть у него деньги, а затем я бросился в жар и зной и был верен верностью благородного». И люди удивились его правдивости и верности и тому, что он пошел навстречу смерти и был бесстрашен. И ктото сказал юноше: «Как благороден, о юноша, и как ты верен обету и долгу!» А юноша ответил: «Разве вы не уверились, что, когда явится смерть, никто от нее не спасется. Я был веред, чтобы не сказали: «Исчезла верность среди людей!» И сказал Абу-Зарр: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я поручился за этого юношу, не зная, какого он племени, и я не видел его прежде, но когда он отвернулся от присутствующих и направился ко мне и сказал: «Вот кто поручится и ответит за меня», — я не счел пристойным отвергнуть его, и благородство отказалось обмануть его стремление, ибо не худо ответить стремящемуся, чтобы не сказали: «Исчезло достоинство среди людей!» И тогда сказали оба юноши: «О повелитель правоверных, мы подарили кровь нашего отца этому юноше, который заставил нас сменить отвращение на дружбу, чтобы не сказали: «Исчезла милость среди людей!» И обрадовался имам прощению юноши и верности его и исполнению им долга, и счел великим мужество АбуЗарра, в отличие от бывших вместе с ними, и одобрил намерение юношей сделать благое дело. И он восхвалил их хвалою благодарящего и произнес такие слова поэта: «Кто доброе сделает, тот будет вознагражден, И милость не пропадет людей у Аллаха». А затем он предложил уплатить юношам выкуп за их отца из казны, но они сказали: «Мы простили его, стремясь к лику Аллаха, а у кого намерения таковы, у тех вслед милости не идет попрек или обида». РАССКАЗ ОБ АЛЬ-МАМУНЕ И ПИРАМИДАХ Рассказывают, что, когда аль-Мамун, сын Гаруна ар-Рашида, вступил в Каир-охраняемый, он захотел разрушить пирамиды, чтобы взять то, что в них есть, но, когда он попытался их разрушить, он не смог сделать это, хотя и очень старался и истратил на это большие деньги...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто восьмая ночь Когда же настала триста девяносто восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Мармун очень старался разрушить пирамиды и истратил на это большие деньги, но не смог их разрушить, а только пробил в одной из них маленькое отверстие. И говорят, что аль-Мамун нашел в отверстии, которое он пробил, деньги — числом столько, сколько он истратил на то, чтобы его пробить, ни больше, ни меньше. И Аль-Мамун изумился этому, а затем он взял то, что там было, и отступился от своего намерения. А пирамид — три, и они из числа чудес света, и нет на лице земли им подобных по прочности, искусству постройки и высоте. И построены они из больших камней, и строители, которые их строили, просверливали камень с двух концов и вставляли в него стоймя железные палки, я просверливали второй камень и опускали его на первый, и плавили свинец и заливали им палки сверху, по правилам строительной науки, пока постройка не завершалась. И высота каждой пирамиды доходит до ста локтей, по мерке локтем, обычным в то время. А у пирамиды четыре грани, по одной с каждой стороны, сужающиеся к верхушке снизу вверх, и размер каждой стороны триста локтей. И древние говорят, что внутри западной пирамиды тридцать кладовых из разноцветного кремня, наполненных дорогими камнями, обильными богатствами, диковинными изображениями и роскошным оружием, которое смазано жиром, приготовленным с мудростью, и не заржавеет до дня воскресения. И там есть стекло, которое свертывается и не ломается, и разные смешанные зелья и целебные воды. А во второй пирамиде — рассказы о волхвах, написанные на досках из кремня, — для каждого волхва доска из досок мудрости — и начертаны на этой доске его диковинные дела и поступки, а на стенах изображения людей, словно идолы, которые исполняют руками все ремесла, и сидят они на скамеечках. И у каждой из пирамид есть сторож, который ее сторожит, и эти сторожа охраняют пирамиды от ударов случайностей. И смутили диковины пирамид обладателей проницательности и прозорливости, и много есть для описания их стихов, но не достанется тебе из них ничего стоящего. К этому относятся слова того, кто сказал: Коль цари хотят, чтобы помнили величье их, Говорят тогда языком они строений. Иль не видишь ты — пирамиды крепко стоят еще, Не меняются под ударами событий. И слова другого: Посмотри же на пирамиды ты и послушай же, Что доносят нам о годах они минувших. Говорить могли б, так сказали бы они верно нам, Что сделал рок и с мертвыми и с последними. И слова другого: О други, найдется ли под небом строение, Похожее крепостью на те пирамиды две. Постройки боится той судьба, а ведь все, что есть, Теперь на лице земли судьбы опасается. Гуляют глаза мои, дивясь на постройку их, Но думам не разгуляться с мыслью, зачем они. И слова другого: Где тот, что пирамиды был строителем, Кто родом он, где бился он, повержен где? Остается след от оставивших за собой следы, А их самих настигает смерть, они падают. РАССКАЗ О ВОРЕ, ОБОКРАВШЕМ ВОРА Рассказывают также, что один человек был вором и покаялся Аллаху великому, и прекрасно было его раскаяние. И он открыл давку, где продавал материи, и провел так некоторое время. И случилось, что в один из дней он запер свою лавку и пошел домой. И явился кто-то из хитрых воров и оделся в одежду хозяина и вынул из рукава ключи (а это было ночью) и сказал сторожу рынка: «Зажги мне эту свечу». И сторож взял свечу и ушел, чтобы зажечь ее...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Триста девяносто девятая ночь Когда же настала триста девяносто девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сторож взял свечу и ушел, чтобы зажечь его, а вор открыл лавку и зажег другую свечу, бывшую у него, и когда сторож вернулся, он нашел вора сидящим в лавке со счетной тетрадью в руках, вор смотрел в нее и считал что-то по пальцам. И он делал так до зари, а потом сказал сторожу: «Приведи мне верблюжатника с верблюдом, чтобы он свез мне некоторые товары». И сторож привел ему верблюжатника с верблюдом, и вор взял четыре кипы материй и подал их верблюжатнику, и тот взвалил их на верблюда, а вор запер лавку и, дав сторожу два дирхема, пошел за верблюжатником. Сторож думал, что это был хозяин лавки. А когда наступило утро и засиял день, пришел хозяин лавки, и сторож принялся его благословлять за дирхемы, но хозяин лавки стал отрицать то, что сторож говорил, и удивился этому. А открыв лавку, он увидел поток воска и брошенную тетрадь. И, осмотревшись, он обнаружил, что пропали четыре кипы материи. «Что случилось?» — спросил он сторожа, и тот рассказал ему, что делал вор ночью и как он разговаривал с верблюжатником про кипы, и хозяин лавки сказал ему: «Приведи мне верблюжатника, который носил с тобой на заре материю». И сторож отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — и привел ему верблюжатника. И хозяин лавки спросил его: «Куда ты возил утром материю?» — «К такой-то пристани, — отвечал верблюжатник, — и я сложил их на лодку такогото. — «Пойдем со мной туда», — сказал хозяин лавки. И верблюжатник пошел с ним на пристань и сказал: «Вот лодка, а вот ее владелец». И хозяин лавки спросил лодочника: «Куда ты отвез купца и материю?» — «В такое-то место, — ответил лодочник. — Купец привел верблюжатника, и тот нагрузил материю на своего верблюда и ушел, и я не знаю, куда он направился». — «Приведи мне верблюжатника, который увез от тебя материю», — сказал ему хозяин лавки, и лодочник привел его, и хозяин лавки спросил: «Куда ты с купцом отвез материи с лодки?» — «В такое-то место», — ответил верблюжатник. «Пойдем со мной туда и покажи мне то место», — сказал хозяин лавки. И верблюжатник пошел с ним в местность, далекую от берега, и указал ему хан, в который он сложил материю, и кладовую того купца. И хозяин лавки подошел к кладовой и открыл ее и нашел свои четыре кипы в таком же виде, неразвязанными, и подал их верблюжатнику. А вор положил свой плащ на материю, и хозяин материи его тоже отдал верблюжатнику, и тот взвалил все это на верблюда, а потом хозяин лавки запер кладовую и ушел с верблюжатником. И вдруг его встретил вор, и он последовал за ним, и, когда он сложил материю на лодку, вор сказал ему: «О брат мой, ты поручил себя Аллаху и взял свою материю, и из нее ничего не пропало; отдай же мне плащ». И купец засмеялся и отдал ему плащ и не причинил ему огорчения, и каждый из них ушел своей дорогой. РАССКАЗ О МАСРУРЕ И ИБН АЛЬ-КАРИБИ Рассказывают, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид однажды ночью испытывал сильное беспокойство. И сказал он своему везирю Джафару ибн Яхье Бармакиду: «Я сегодня ночью не сплю, и моя грудь стеснилась, и я не знаю, что делать». А его евнух, Масрур, стоял перед ним, и он засмеялся. И халиф спросил его: «Чему ты смеешься? Смеешься ли ты из презрения ко мне, или потому, что ты одержимый?» И Масрур отвечал: «О повелитель правоверных...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.