ВОСЕМЬСОТ ПЕРВАЯ НОЧЬ Когда же настала восемьсот первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда шейх Абд-аль-Каддус отдал Хасану письмо, он осведомил его о том, что с ним произойдет, и сказал: «Всякий, кто подвергает себя опасности, губит себя, и если ты боишься за свою душу, не ввергай ее в погибель. А если ты не боишься, перед тобою то, что ты хочешь, и я изложил тебе дело. Если же ты хочешь поехать к твоим подругам, то этот слон отвезет тебя к дочерям моего дяди, а они доставят тебя в твою страну и воротят тебя на родину, и Аллах наделит тебя женою лучше, чем та женщина, в которую ты влюбился». — «А как может мне быть приятна жизнь без того, чтобы я достиг желаемого? — сказал Хасан шейху. — Клянусь Аллахом, я ни за что не вернусь, пока не достигну моей любимой, или порази меня гибель». И потом он заплакал и произнес такие стихи: «Утратив любимую — а страсть моя все сильней, — Стою и кричу о пей, разбитый, униженный. Я землю кочевья их целую в тоске по ним, Но лишь усиление тоски мне дает она. Аллах, сохрани ушедших — память о них в душе! — Я сблизился с муками, усладу оставил я. Они говорят: «Терпи!» — но с нею уехали, И вздохи в отъезда день они разожгли во мне. Прощанье пугает лишь меня и слова ее: «Уеду, так вспоминай и дружбу не позабудь». К кому обращусь и чьей защиты просить теперь, Как нет их? На них в беде и в счастье надеюсь я. О горе! Вернулся я проститься опять с тобой, И рады враги твои, что снова вернулся я, О жалость! Вот этого всегда опасался я! О страсть, разгорись сильней, пылая в душе моей. Когда нет возлюбленных, и жизни мне нет без них, А если вернутся вновь, о радость, о счастье мне! Аллахом клянусь я, слезы не разбегаются, Коль плачу, утратив их, слеза за слезой текут». И когда шейх Абд-аль-Каддус услышал слова Хасана и его стихи, он понял, что Хасан не отступится от желаемого и что слова на него не действуют, и убедился, что он непременно подвергнет себя опасности, хотя бы его душа погибла. «О дитя мое, — сказал он ему, — знай, что острова Вак — это семь островов, где есть большое войско, и все это войско состоит из невинных девушек. А обитатели внутренних островов — шайтаны, мариды и колдуны, и там живут разные племена. И всякий, то вступит на их землю, не возвращается, и не было никогда, чтобы кто-нибудь дошел до них и вернулся. Заклинаю тебя Аллахом, возвращайся же поскорее к твоим родным и знай, что женщина, к которой ты направляешься, — дочь паря всех этих островов. Как же ты можешь добраться до нее? Послушайся меня, о дитя мое, и, может быть, Аллах заменит ее тебе кем-нибудь лучше». — «Клянусь Аллахом, о господин, — сказал Хасан, — если бы меня разрезали из-за нее на кусочки, только увеличилась бы моя любовь и волнение. Я непременно должен увидеть жену и детей и вернуться на острова Вак. И, если захочет Аллах великий, я вернусь только с нею и с моими детьми». — «Значит, ты неизбежно поедешь?» — спросил шейх Абд-аль-Каддус. И Хасан ответил: «Да, и я хочу от тебя только молитвы о поддержке и помощи. Быть может, Аллах скоро соединит меня с женой и детьми». И он заплакал от великой тоски и произнес такие стихи: «Желание вы мое и лучшие из людей, На место я зрения и слуха поставлю вас. Владеете сердцем вы моим и живете в нем, И после вас, господа, я впал в огорчение. Не думайте, что от страсти к вам я уйти могу, Любовь к вам повергнула беднягу в несчастье. Вас нет, и исчезла радость. Только исчезли вы, И стало все светлое печальным до крайности. Оставили вы меня, чтоб в муках я звезды пас И плакал слезами, точно дождь, вечно льющийся. О ночь, ты длинна для тех, кто мучим тревогою И в сильном волнении взирает на лик луны. О ветер, промчишься коль над станом, где милые, Привет мой снеси ты им — ведь жизнь не долга моя. Скажите о муках тех, которые я стерпел, Возлюбленные вестей не знают о нас теперь». А окончив свои стихи, Хасан заплакал сильным плачем, так что его покрыло беспамятство. И когда он очнулся, шейх Абд-аль-Каддус сказал ему: «О дитя мое, у тебя есть мать, не заставляй же ее вкусить утрату». И Хасан сказал шейху: «Клянусь Аллахом, о господин, я не вернусь иначе как с моей женой, или меня поразит гибель». И потом он заплакал и зарыдал и произнес такие стихи: «Любовью клянусь, что даль обет не меняет мой И я не из тех, кто, дав обеты, обманет. Когда б о тоске своей попробовал рассказать Я людям, сказали бы: «Он стал бесноватым» Тоска и страдания, рыданья и горести, Кто этим охвачен всем — каким же он будет?» И когда он окончил свои стихи, шейх понял, что он не отступится от того, что решил, хотя бы его душа пропала, и подал ему письмо и пожелал ему блага и научил его, что ему делать, и сказал: «Я крепко поручаю тебя в письме Абу-р-Рувейшу, сыну Билкис620, дочери Муина. Он мой наставник и учитель, и все люди и джинны смиряются перед ним и его боятся. Отправляйся, с благословения Аллаха», — сказал он им. И Хасан поехал и отпустил поводья коня, и конь поле тел с ним быстрее молнии. И Хасан спешил на коне в течение десяти дней, пока не усидел перед собой что-то огромное, чернее ночи, заполняющее пространство между востоком и западом. И когда Хасан приблизился к этой громаде, конь заржал под ним, и слетелись копи, как дождь, и не счесть было им числа, и не видно было им конца. И они стали тереться об коня Хасана, и Хасан испугался их и устрашился. И он летел, окруженный конями, пока не прилетел к той пещере, которую ему описал шейх Абд-аль-Каддус. И конь остановился у двери пещеры, и Хасан сошел с него и привязал поводья к луке седла, и конь вошел в пещеру, а Хасан остался у двери, как велел ему шейх Абд-аль-Каддус, и начал размышлять об исходе своего дела — каков он будет. И был он смущен и взволнован и не знал, что с ним случится...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот вторая ночь Когда же настала восемьсот вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Хасан сошел со спины коня, он остался стоять у двери, размышляя об исходе своего дела, — каков он будет, и не знал, что с ним случится. И он простоял у двери пещеры пять дней с их ночами, без сна, печальный, смятенный и задумчивый, так как он оставил близких, родину, друзей и приятелей, и глаз его плакал и сердце было печально. И он вспомнил свою мать и задумался о том, что с ним происходит, и о разлуке с женой и детьми, и о том, что он вытерпел, и произнес такие стихи: «Лекарство души у вас, и тонет душа моя, И слезы мои струей из век изливаются, Разлука, печаль, тоска, изгнание — мой удел, Далек я от родины, тоскою я побежден. Ведь только влюбленный я, любовью охваченный, Разлукой с возлюбленной его поражает рок. И если в любви моей я был поражен бедой, То кто из достойных не был жертвой превратностей?» И не окончил еще Хасан своих стихов, как шейх Абу-рРувейш уже вышел к нему, и был он черный в черной одежде. И, увидев шейха, Хасан узнал его по признакам, о которых говорил ему шейх Абд-аль-Каддус, и бросился к нему и стал тереться щеками об его ноги и, схватив ногу Абу-р-Рувейша, поставил ее себе на голову и заплакал перед ним. И шейх Абу-р-Рувейш спросил его: «Какая у тебя просьба ко мне, о дитя мое?» И Хасан протянул руку с письмом и подал его шейху Абу-р-Рувейшу, и тот взял его и вошел в пещеру, не дав Хасану ответа. И Хасан остался сидеть на том же месте, у двери, как говорил ему шейх Абд-аль-Каддус, и плакал, и он просидел на месте пять дней, и увеличилась его тревога, — и усилился его страх, и не покидала его бессонница. И он стал плакать и горевать от мук отдаления и долгой бессонницы и произнес такие стихи: «Хвала властителю небес! Влюбленный — истинно мученик. Кто вкуса не вкусил любви, Не знает тяжести беды. Когда б я слезы свои собрал, Нашел бы реки крови я. Нередко был жестоким друг И горя для меня желал, А смягчившись, он порицал меня, И говорил я: «То не плач», Но я пошел, чтоб кончить жизнь, И камнем был я поражен. Даже звери плачут, так горько мне, И те, кто в воздухе живет». И Хасан плакал до тех пор, пока не заблистала заря, и вдруг шейх Абу-р-Рувейш вышел к Хасану, и был он одет в белую одежду. Он сделал Хасану рукой знак подойти, и Хасан подошел, и шейх взял его за руку и вошел с ним в пещеру, и тогда Хасан обрадовался и убедился, что его желание исполнено. И шейх шел, и Хасан шел с ним полдня, и они пришли к сводчатому входу со стальной дверью. И Абу-р-Рувейш открыл дверь и вошел с Хасаном в проход, построенный из камня оникса, разрисованного золотом. И они шли до тех пор, пока не дошли до большой, просторной залы, выложенной мрамором, посредине которой был сад со всевозможными деревьями, цветами и плодами, и птицы на деревьях щебетали и прославляли Аллаха, владыку покоряющего. И было в зале четыре портика, которые стояли друг против друга, и под каждым портиком была комната с фонтаном, и на каждом из углов каждого фонтана было изображение льва из золота. И в каждой комнате стояло кресло, на котором сидел человек, и было перед ним очень много книг, и стояли перед этими людьми золотые жаровни с огнем и куреньями. И перед каждым из этих шейхов сидели ученики и читали с ними книги. И когда Абу-р-Рувейш с Хасаном вошли к ним, шейхи встали и оказали им почтение, и Абу-р-Рувейш подошел к ним и сделал им знак, чтобы они отпустили присутствующих, и они отпустили их. И четыре шейха поднялись и сели перед шейхом Абу-р-Рувейшем и спросили его, что с Хасаном, и тогда шейх Абу-р-Рувейш сделал Хасану знак и сказал ему: «Расскажи собравшимся твою историю и все, что с тобою случилось, с начала до конца». И Хасан заплакал сильным плачем и рассказал им свою историю до конца. И когда Хасан кончил рассказывать, все шейхи закричали: «Он ли тот, кого маг поднял на ястребах на Гору Облаков, зашитого в верблюжью шкуру?» — «Да», — сказал им Хасан. И они подошли к шейху Абу-р-Рувейшу и сказали: «О шейх наш, Бахрам ухитрился поднять его на гору. Как же он спустился и какие он видел на горе чудеса?» — «О Хасан, — сказал шейх Абу-р-Рувейш, — расскажи им, как ты спустился, и осведоми их о том, что ты видел из чудес». И Хасан повторил им, что с ним случилось, от начала до конца: как он захватил персиянина и убил его и освободил того человека и поймал девушку и как его жена обманула его и взяла его детей и улетела, и рассказал им обо всех ужасах и бедствиях, которые он вытерпел. И присутствующие удивились тому, что случилось с Хасаном, и, обратившись к шейху Абу-р-Рувейшу, сказали ему: «О шейх шейхов, клянемся Аллахом, этот юноша — несчастный, и, может быть, ты ему поможешь освободить свою жену и детей...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот третья ночь Когда же настала восемьсот третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Хасан рассказал шейхам свою историю, они сказали шейху Абу-р-Рувейшу: «Этот юноша — несчастный, и, может быть, ты ему поможешь освободить свою жену и детей». И шейх Абу-р-Рувейш сказал им: «О братья, это дело великое, опасное, и я не видел никого, кто бы питал отвращение к жизни, кроме этого юноши. Вы ведь знаете, что до островов Вак трудно добраться, и не достигал их никто, не подвергая себя опасности, и знаете их силу и их помощников, и я клянусь Аллахом, что не вступлю на их землю и не стану ни в чем им противиться. Как доберется этот человек к дочери царя величайшего, и кто может привести его к ней и помочь ему в этом деле?» — «О шейх шейхов, — сказали старцы, — этого человека погубила страсть, и он подверг себя опасности и явился к тебе с письмом твоего брата, шейха Абд-аль-Каддуса, и тебе поэтому следует ему помочь». И Хасан поднялся и стал целовать ногу Абу-р-Рувейша и, приподняв полу его платья, положил ее себе на голову и заплакал и сказал ему: «Прошу тебя, ради Аллаха, свести меня с моими детьми и женой, хотя бы была в этом гибель моей души и сердца». И все присутствующие заплакали из-за его плача и сказали шейху Абу-р-Рувейшу: «Воспользуйся наградой за этого беднягу и сделай для него доброе дело, ради твоего брата, шейха Абд-аль-Каддуса». — «Этот юноша — несчастный, и он знает, на что идет, но мы ему поможем по мере возможности», — сказал Абу-р-Рувейш. И, услышав его слова, Хасан обрадовался, и поцеловал ему руки, и стал целовать руки присутствующим одному за одним, и попросил их о помощи. И тогда Абу-р-Рувейш взял кусок бумаги и чернильницу и написал письмо, и запечатал его, и отдал Хасану, а потом он дал ему кожаный футляр, в котором были куренья и принадлежности для огня — кремень и прочее, и сказал: «Береги этот футляр, и когда ты попадешь в беду, зажги немножко этих курений и позови меня — я явлюсь к тебе и выручу тебя из беды». И затем он велел кому-то из присутствующих тотчас же вызвать к нему ифрита из джиннов летающих, и когда ифрит явился, шейх спросил его: «Как твое имя?» — «Твой раб Дахнаш ибн Факташ», — ответил ифрит. И Абу-р-Рувейш сказал ему: «Подойди ближе». И Дахнаш приблизился. И тогда шейх Абу-р-Рувейш приложил рот к уху ифрита и сказал ему несколько слов. И ифрит покачал головой, а шейх сказал Хасану: «О дитя мое, вставай и садись на плечи этому ифриту Дахнашу-летучему, и когда он поднимет тебя к небу и ты услышишь славословие ангелов в воздухе, не славословь, — ты погибнешь и он тоже». — «Я совсем не буду говорить!» — воскликнул Хасан. И шейх сказал ему: «О Хасан, когда он полетит с тобой, он опустит тебя на второй день, на заре, на белую землю, чистую, как камфара. И когда он опустит тебя туда, иди десять дней один, пока не дойдешь до ворот города. И когда ты дойдешь до него, войди и спроси, где его царь, а когда ты с ним встретишься, пожелай ему мира и поцелуй ему руку и отдай ему это письмо, и что бы он тебе ни посоветовал — пойми». И Хасан отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — и вышел с ифритом, и шейхи поднялись и пожелали ему блага и поручили ифриту о нем заботиться. И ифрит понес Хасана на плече и поднялся с ним до облаков небесных и шел с ним тот день и ночь, и Хасан слышал славословие ангелов на небе, а когда наступило утро, ифрит поставил Хасана на землю, белую, точно камфара, и оставил его и ушел. И когда Хасан почувствовал, что он на земле и около него никого нет, он пошел и шел днем и ночью, в течение десяти дней, пока не дошел до ворот города. И он вошел в город и спросил про его царя, и ему указали к нему дорогу и сказали: «Его имя — Хассуп, царь Камфарной земли, и у него солдаты и воины, которые наполняют землю и в длину и в ширину». И Хасан попросил позволенья, и царь ему позволил, и, войдя к нему, Хасан увидел, что этот царь великий, и поцеловал землю меж его рук. «Что у тебя за беда?» — спросил его царь. И Хасан поцеловал письмо и подал его царю, и тот взял его и прочитал и некоторое время качал головой, а потом он сказал кому-то из своих приближенных: «Возьми этого юношу и помести его в Доме Гостеприимства». И царедворец взял Хасана и пошел и поместил его там, и Хасан провел в Доме Гостеприимства три дня за едой и питьем, и не было подле него никого, кроме слуги, который был с ним. И стал этот слуга с ним разговаривать, и развлекать его, и расспрашивать, в чем его дело и как он добрался до этих земель. И Хасан рассказал ему полностью о том, что с ним случилось, и обо всем, что он испытывает. А на четвертый день слуга взял его и привел к царю, и царь сказал ему: «О Хасан, ты пришел ко мне, желая вступить на острова Вак, как говорит нам шейх шейхов. О дитя мое, я пошлю тебя на этих днях, но только на твоей дороге будет много гибельных мест и безводных пустынь, где много устрашающего. Но потерпи, и не будет ничего, кроме блага, и я непременно придумаю хитрость и доставлю тебя к тому, что ты хочешь, если пожелает великий Аллах. Знай, о дитя мое, что там войско из дейлемитов, которые хотят войти на острова Вак, и они снабжены оружием, конями и снаряжением, но не могут войти туда. Но ради шейха шейхов Абу-р-Рувейша, сына Балкис, дочери Муина, о дитя мое, я не могу вернуть тебя к нему, не исполнив его просьбы и твоего желания. Скоро придут к нам корабли с островов Вак, и до них осталось уже немного. Когда один из них придет, я посажу тебя на него и поручу тебя матросам, чтобы они тебя уберегли и доставили на острова Вак. И всякому, кто тебя спросит, что с тобой и в чем твое дело, говори: «Я зять царя Хассуна, царя Камфарной земли». А когда корабль пристанет к островам Вак и капитан тебе скажет: «Выходи на берег!», выйди и увидишь много скамей во всех направлениях на берегу. Выбери себе скамью, сядь под нее и не шевелись. И когда наступит ночь, ты увидишь войско из женщин, которые окружат товары. И ты протяни тогда, руку и схвати ту женщину, что сядет на скамью, под которой ты спрятался, и попроси у нее защиты. И знай, о дитя мое, что если она возьмет тебя под свою защиту, — твое дело исполнится и ты доберешься до жены и детей, а если она тебя не защитит, — горюй о себе, оставь надежду на жизнь и будь уверен, что твоя душа погибнет. Знай, о дитя мое, что ты подвергаешь себя опасности, и я ничего не могу для тебя, кроме этого...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот четвертая ночь Когда же настала восемьсот четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Хассун сказал Хасану эти слова и дал ему наставления, которые мы упомянули, и сказал: «Я ничего не могу для тебя, кроме этого, — и потом сказал: — Знай, что если бы не было о тебе заботы владыки неба, ты бы не добрался сюда». И, услышав слова царя Хассуна. Хасан так заплакал, что его покрыло беспамятство, а очнувшись, он произнес такие два стиха: «Я буду жить судьбою срок назначенный, А кончатся все дни его — умру. Если б львы в берлоге со мной бороться вздумали, Я б побеждал, пока не выйдет срок». А окончив свои стихи, Хасан поцеловал перед царем землю и сказал ему: «О великий царь, а сколько осталось дней до прихода кораблей?» И царь ответил: «Месяц, и они останутся здесь, чтобы продать то, что есть на них, два месяца, а потом вернутся в свою страну. Не надейся же уехать на кораблях раньше, чем через три полных месяца». И потом царь велел Хасану идти в Дом Гостеприимства и приказал снести ему все, что ему нужно из пищи, платья и одежды, подходящее для царей, и Хасан оставался в Доме Гостеприимства месяц. А через месяц пришли корабли. И царь вышел с купцами и взял Хасана с собой на корабли. И Хасан увидел корабль, где были люди многочисленные, как камешки, — не знает их числа никто, кроме того, кто их создал, — и этот корабль стоял посреди моря и при нем были маленькие челноки, которые перевозили с него товары на берег. И Хасан оставался на корабле, пока путники не перенесли товары с него на сушу, и они начали продавать и покупать, и до отъезда осталось только три дня. И царь велел привести Хасана к себе, и собрал для него все, что было нужно, и наградил его великой наградой. А потом он позвал капитана того корабля и сказал ему: «Возьми этого юношу к себе на корабль и не осведомляй о нем никого. Отвези его на острова Вак, оставь его там и не привози его». И капитан отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И царь стал наставлять Хасана и сказал ему: «Не осведомляй о себе никого на свете из тех, что будут с тобой на корабле — и не сообщай никому твоей истории — иначе ты погибнешь». — «Слушаю и повинуюсь!» — отвечал Хасан. И потом он простился с ним, после того как пожелал ему долгой жизни и века и победы над всеми завистниками и врагами, и царь поблагодарил его за это и пожелал ему благополучия и исполнения его дела. А потом он передал его капитану, и тот взял его и положил в сундук и поставил сундук на барку и поднял его на корабль только тогда, когда люди были заняты переноской товаров. И после этого корабли поплыли и плыли не переставая в течение десяти дней, а когда наступил одиннадцатый день, они приплыли к берегу. И капитан вывел Хасана с корабля, и, сойдя с корабля на сушу, Хасан увидел скамьи, число которых знает только Аллах, и он шел, пока не дошел до скамьи, равной которой не было, и спрятался под нею. И когда приблизилась ночь, пришло множество женщин, подобно распространившейся саранче, и они шли на ногах, и мечи у них в руках были обнажены, и женщины были закованы в кольчуги. И, увидя товары, женщины занялись ими, а после этого они сели отдохнуть, и одна из женщин села на ту скамью, под которой был Хасан. И Хасан схватился за край ее подола и положил его себе на голову и бросился к женщине и стал целовать ей руки и ноги, плача. И женщина сказала: «Эй, ты, встань прямо, пока никто тебя не увидел и не убил». И тогда Хасан вышел из-под скамьи и встал на ноги и поцеловал женщине руки и сказал ей: «О госпожа моя, я под твоей защитой! — и потом заплакал и сказал: — Пожалей того, кто расстался с родными, женой и детьми и поспешил, чтобы соединиться с ними, и подверг опасности свою душу и сердце. Пожалей меня и будь уверена, что получишь за это рай. А если ты не примешь меня, прошу тебя ради Аллаха, великого, укрывающего, укрой меня». И купцы вдруг стали смотреть на Хасана, когда он говорил с женщиной. И, услышав его слова и увидев, как он ее умоляет, она пожалела его, и сердце ее к нему смягчилось, и она поняла, что Хасан подверг себя опасности и пришел в это место только ради великого дела. И она сказала Хасану: «О дитя мое, успокойся душою и прохлади глаза, и пусть твое сердце и ум будут спокойны! Возвращайся на твое место и спрячься под скамьей, как раньше, до следующей ночи, и пусть Аллах сделает то, что желает». И потом она простилась с ним, и Хасан залез под скамью, как и раньше, а воительницы жгли свечи, смешанные с алоэ и сырой амброй, до утра. И когда взошел день, корабли возвратились к берегу, и купцы были заняты переноской вещей и товаров, пока не подошла ночь, а Хасан спрятался под скамьей с плачущими глазами и печальным сердцем, и не знал он, что определено ему в неведомом. И когда он сидел так, вдруг подошла к нему женщина из торгующих, у которой он просил защиты, и подала ему кольчугу, меч, вызолоченный пояс и копье и потом ушла от него, опасаясь воительниц. И, увидев это, Хасан понял, что женщина из торгующих принесла ему эти доспехи лишь для того, чтобы он их надел. И тогда он поднялся, и надел кольчугу, и затянул пояс вокруг стана, и привязал меч под мышку, и взял в руки копье, и сел на скамью, и язык его не забывал поминать великого Аллаха и просил у него защиты. И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятая ночь Когда же настала восемьсот пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Хасан взял оружие, данное ему женщиной из торгующих, у которой он попросил защиты. И Хасан надел его, а потом сел на скамью, и язык его не забывал поминать Аллаха, и стал он просить у Аллаха защиты. И когда он сидел, вдруг появились факелы, фонари и свечи, и пришли женщины-воины, и Хасан встал и смешался с толпой воительниц, и стал как бы одной из них. А когда приблизился восход зари, воительницы, и Хасан с ними, пошли и пришли к своим шатрам, и Хасан вошел в один из них, и вдруг оказалось, что это шатер его подруги, которую он просил о защите. И когда эта женщина вошла в свой шатер, она сбросила оружие и сняла кольчугу и покрывало, и Хасан сбросил оружие и посмотрел на свою подругу и увидел, что это полуседая старуха с голубыми глазами и большим носом, и было это бедствие из бедствий и самое безобразное создание: с рябым лицом, вылезшими бровями, сломанными зубами, морщинистыми щеками и седыми волосами, и из носу у нее текло, а изо рта лилась слюна. И была она такова, как сказал о подобной ей поэт: И в складках лица ее запрятаны девять бед, Являет нам каждая геену ужасную. С лицом отвратительным и мерзкою сущностью, Похожа на кабана, губами жующего. И была эта плешивая уродина, подобная пятнистой змее. И когда старуха увидела Хасана, она удивилась и воскликнула: «Как добрался этот человек до этих земель, на каком корабле он приехал и как остался цел?» Она стала расспрашивать Хасана о его положении, дивясь его прибытию, и Хасан упал к ее ногам и стал тереться об них липом и плакал, пока его не покрыло беспамятство, а очнувшись, он произнес такие стихи: «Когда же дни даруют снова встречу, И вслед разлуке будем жить мы вместе? И снова буду с тою, с кем хочу я, — Упреки кончатся, а дружба вечна. Когда бы Нил, как слезы мои, струился, Земель бы не было непрошенных, Он залил бы Хиджаз, и весь Египет, И Сирию, и земли все Ирака. Все потому, что нет тебя, любимой! Так сжалься же и обещай мне встречу!» А окончив свои стихи, Хасан схватил полу платья старухи и положил ее себе на голову и стал плакать и просить у нее защиты. И когда старуха увидела, как он горит, волнуется, страдает и горюет, ее сердце потянулось к нему, и она взяла его под свою защиту и молвила: «Не бойся совершенно!» А потом она спросила Хасана о его положении, и он рассказал ей о том, что с ним случилось, с начала до конца. И старуха удивилась его рассказу и сказала ему: «Успокой свою душу и успокой свое сердце! Не осталось для тебя страха, и ты достиг того, чего ищешь, и исполнится то, что ты хочешь, если захочет этого Аллах великий». И Хасан обрадовался сильной радостью. А потом старуха послала за предводителями войска, чтобы они явились (а было это в последний день месяца). И когда они предстали перед ней, она сказала: «Выходите и кликните клич во всем войске, чтобы выступали завтрашний день утром и никто из воинов не оставался сзади, а если ктонибудь останется, его душа пропала». И предводители сказали: «Слушаем и повинуемся!» И затем они вышли и кликнули клич во всем войске, чтобы выступать завтрашний день утром, и вернулись и осведомили об этом старуху. И понял тогда Хасан, что она и есть предводительница войска и что ей принадлежит решение и она поставлена над ними начальником. И потом Хасан не скидывал с тела оружия и доспехов весь этот день. А имя старухи, у которой находился Хасан, было Шавахи, и прозвали ее Умм-ад-Давахи. И эта старуха не кончила приказывать и запрещать, пока не взошла заря, и все войско тронулось с места, — а старуха не выступила с ним. И когда воины ушли и их места стали пустыми, Шавахи сказала Хасану: «Подойди ко мне ближе, о дитя мое!» И Хасан приблизился к ней и стал перед нею, и она обратилась к нему и сказала: «По какой причине ты подверг себя опасности и вступил в эту страну? Как согласилась твоя душа погибнуть? Расскажи мне правду обо всех твоих делах, не скрывай от меня ничего из них и не бойся. Ты теперь под моим покровительством, и я защитила тебя и пожалела и сжалилась над твоим положением. Если ты расскажешь мне правду, я помогу тебе исполнить твое желание, хотя бы пропали из-за этого души и погибли тела. И раз ты ко мне прибыл, нет во мне на тебя гнева, и я не дам проникнуть к тебе со злом никому из тех, кто есть на островах Вак». И Хасан рассказал старухе свою историю от начала до конца и осведомил ее о деле своей жены и о птицах, и как он ее поймал среди остальных десяти и женился на ней и жил с нею, пока не досталось ему от нее двоих сыновей, и как она взяла своих детей и улетела, когда узнала дорогу к одежде из перьев. И он не скрыл в своем рассказе ничего, с начала и до того дня, который был сейчас. И старуха, услышав его слова, покачала головой и сказала: «Хвала Аллаху, который сохранил тебя и привел сюда и бросил ко мне! Если бы ты попал к другому, твоя душа пропала бы и твое дело не было бы исполнено. Но искренность твоих намерений и любовь и крайнее влечение твое к жене и детям — вот что привело тебя к достижению желаемого. Если бы ты не любил ее и не был взволнован любовью к ней, ты бы не подверг себя такой опасности. Хвала Аллаху за твое спасение, и теперь нам надлежит помочь тебе в том, чего ты добиваешься, чтобы ты вскоре достиг желаемого, если захочет великий Аллах. Но только знай, о дитя мое, что твоя жена на седьмом острове из островов Вак, и расстояние между нами и ею — семь месяцев пути, ночью и днем. Мы поедем отсюда и доедем до земли, которая называется Земля Птиц, и от громкого птичьего крика и хлопанья крыльев одна птица не слышит там голоса другой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестая ночь Когда же настала восемьсот шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха сказала Хасану: «Твоя жена на седьмом острове, а это большой остров среди островов Вак, и расстояние от нас до него семь месяцев пути. Мы поедем отсюда до Земли Птиц, где от шума и хлопанья крыльев одна птица не слышит голоса другой, и поедем по этой земле одиннадцать дней, днем и ночью, а потом мы выедем оттуда в землю, которая называется Землей Зверей, и от рева животных, гиен и зверей, воя волков и рычания львов мы не будем ничего слышать. Мы проедем по этой земле двадцать дней и потом выедем в землю, которая называется Землей Джиннов, и великие крики джиннов и взлет их огней и полет искр и дыма из их ртов и их глубокие вздохи и дерзость их закроет перед нами дорогу, оглушит нам уши и ослепит нам глаза, так что мы не будем ни слышать, ни видеть. И не сможет ни один из нас обернуться назад — он погибнет. И всадник кладет в этом месте голову на луку седла и но поднимает ее три дня. А после этого нам встретится большая гора и текучая река, которые доходят до островов Вак. И знай, о дитя мое, что все эти воины — невинные девы, и царь, правящий нами, женщина с семи островов Вак. А протяжение этих семи островов — целый год пути для всадника, спешащего в беге. И на берегу этой реки и другая гора, называемая горой Вак, а это слово — название дерева, ветви которого похожи на головы сынов Адама. Когда над ними восходит солнце, эти головы разом начинают кричать и говорят в своем крике: «Вак! Вак! Слава царю-создателю!» И, услышав их крик, мы узнаем, что солнце взошло. И также, когда солнце заходит, эти головы начинают кричать и тоже говорят в своем крике: «Вак! Вак! Слава царю-создателю!» И мы узнаем, что солнце закатилось. Ни один мужчина не может жить у нас и проникнуть к нам и вступить на нашу землю, и между нами и царицей, которая правит этой землей, расстояние месяца пути по этому берегу. Все подданные, которые живут на этом берегу, подвластны этой царице, и ей подвластны также племена непокорных джиннов и шайтанов. Под ее властью столько колдунов, что число их знает лишь тот, кто их создал. И если ты боишься, я пошлю с тобой того, кто отведет тебя на берег, и приведу того, кто свезет тебя на своем корабле и доставит тебя в твою страну. А если приятно твоему сердцу остаться с нами, я не буду тебе прекословить, и ты будешь у меня, под моим оком, пока не исполнится твое желание, если захочет Аллах великий». — «О госпожа, я больше не расстанусь с тобой, пока не соединюсь с моей женой, или моя душа пропадет», — воскликнул Хасан. И старуха сказала ему: «Это дело легкое! Успокой твое сердце, и ты скоро придешь к желаемому, если захочет Аллах великий. Я непременно осведомлю о тебе царицу, чтобы она была тебе помощницей в исполнении твоего намерения». И Хасан пожелал старухе блага и поцеловал ей руки и голову и поблагодарил ее за ее поступок и крайнее великодушие, и пошел с нею, размышляя об исходе своего дела и ужасах пребывания на чужбине. И он начал плакать и рыдать и произнес такие стихи: «Дует ветер с тех мест, где стан моей милой, И ты видишь, что от любви я безумен. Ночь сближенья нам кажется светлым утром, День разлуки нам кажется черной ночью. И прощанье с возлюбленной — труд мне тяжкий, И расстаться с любимыми нелегко мне. На суровость я жалуюсь лишь любимой, Нет мне в мире приятеля или друга. И забыть мне нельзя о вас — не утешит Мое сердце хулящих речь, недостойных. Бесподобная, страсть моя бесподобна. Лишена ты подобия, я же — сердца. Кто желает слыть любящим и боится Укоризны — достоин тот лишь упрека». И потом старуха велела бить в барабан отъезда, и войско двинулось, и Хасан пошел со старухой, погруженный в море размышлений и произнося эта стихи, а старуха побуждала его к терпению и утешала его, но Хасан не приходил в себя и не разумел того, что она ему говорила. И они шли до тех пор, пока не достигли первого острова из семи островов, то есть Острова Птиц. И когда они вступили туда, Хасан подумал, что мир перевернулся — так сильны были там крики, — и у него заболела голова, и его разум смутился, и ослепли его глаза, и ему забило уши. И он испугался сильным испугом и убедился в своей смерти и сказал про себя: «Если это Земля Птиц, то какова же будет земля Зверей?» И когда старуха, называемая Шавахи, увидела, что он в таком состоянии, она стала над ним смеяться и сказала: «О дитя мое, если таково твое состояние на первом острове, то что же с тобой будет, когда ты достигнешь остальных островов?» И Хасан стал молить Аллаха и умолять его, прося у него помощи в том, чем он его испытал, и исполнения его желания. И они ехали до тех пор, пока не пересекли Землю Птиц и не вышли из нее. И они вошли в Землю Зверей и вышли из нее и вступили в Землю Джиннов. И когда Хасан увидел ее, он испугался и раскаялся, что вступил с ними в эту землю. И затем он попросил помощи у великого Аллаха и пошел с ними дальше, и они вырвались из Землю Джиннов и дошли до реки и остановились под большой вздымающейся горой и разбили свои шатры на берегу реки. И старуха поставила Хасану возле реки скамью из мрамора, украшенную жемчугом, драгоценными камнями и слитками червонного золота, и Хасан сел на нее, и подошли воины, и старуха провела их перед Хасаном, а потом они расставили вокруг Хасана шатры и немного отдохнули и поели и попили и заснули спокойно, так как они достигли своей страны. А Хасан закрывал себе лицо покрывалом, так что из-под него видны были только его глаза. И вдруг толпа девушек подошла близко к шатру Хасана, и они сняли с себя одежду и вошли в реку, и Хасан стал смотреть, как они моются. И девушки принялись играть и веселиться, не зная, что Хасан смотрит на них, так как они считали его за царевну, и у Хасана натянулась его струна, так как он смотрел на девушек, обнаженных от одежд, и видел у них между бедрами всякие разновидности: мягкое, пухлое, жирное, полное, совершенное, широкое и обильное. И лица их были, как луны, а волосы, точно ночь над днем, так как они были дочерьми царей. И потом старуха поставила Хасану седалище и посадила его. И когда девушки кончили мыться, они вышли из реки, обнаженные и подобные месяцу в ночь полнолуния. И все войско собралось перед Хасаном, как старуха велела. Может быть, жена Хасана окажется среди них и он ее узнает. И старуха стала спрашивать его о девушках, проходивших отряд за отрядом, а Хасан говорил: «Нет ее среди этих, о госпожа моя...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот седьмая ночь Когда те настала восемьсот седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха спрашивала Хасана о девушках, проходивших отряд за отрядом — может быть, он узнает среди них свою жену, — но, всякий раз как она спрашивала его о какомнибудь отряде, Хасан говорил: «Ее нет среди этих, о госпожа моя!» И потом, после этого, подошла к ним женщина в конце людей, которой прислуживали десять невольниц и тридцать служанок — все высокогрудые девы. И они сняли с себя одежды и вошли с их госпожой в реку, и та стала их дразнить и бросать и погружать в реку и играла с ними таким образом некоторое время, а затем они вышли из реки и сели. И их госпоже подали шелковые полотенца, вышитые золотом, и она взяла их и вытерлась. И затем ей принесли одежды, платья и украшения, сделанные джиннами, и она взяла их и надела и гордо прошла среди воительниц со своими служанками. И когда Хасан увидел ее, его сердце взлетело, и он воскликнул: «Вот женщина, самая похожая на птицу, которую я видел во дворце моих сестер девушек, и она так же поддразнивала своих приближенных, как эта!» — «О Хасан, это ли твоя жена?» — спросила старуха. И Хасан воскликнул: «Нет, клянусь твоей жизнью, о госпожа, это не моя жена, и я в жизни не видал ее. И среди всех девушек, которых я видел на этих островах, нет подобной моей жене и нет ей равной по стройности, соразмерности, красоте и прелести». — «Опиши мне ее и скажи мне все ее признаки, чтобы они были у меня в уме, — молвила тогда старуха. — Я знаю всякую девушку на островах Вак, так как я надсмотрщица женского войска и управляю им. И если ты мне ее опишешь, я узнаю ее и придумаю тебе хитрость, чтобы ее захватить». И тогда Хасан сказал старухе: «У моей жены прекрасное лицо и стройный стан, ее щеки овальны и грудь высока; глаза у нее черные и большие, ноги — плотные, зубы белые; язык ее сладостен, и она прекрасна чертами и подобна гибкой ветви. Ее качества — невиданы, и уста румяны, у нее насурмленные глаза и нежные губы, и на правой щеке у нее родинка, и на животе под пупком — метка. Ее лицо светит, как округленная луна, ее стан тонок, а бедра — тяжелы, и слюна ее исцеляет больного, как будто она Каусар или Сельсебиль». — «Прибавь, описывая ее, пояснения, да прибавит тебе Аллах увлечения», — сказала старуха. И Хасан молвил: «У моей Жены лицо прекрасное и щеки овальные и длинная шея; у нее насурмленные глаза, и щеки, как коралл, и рот, точно сердоликов печать, и уста, ярко-сверкающие, при которых не нужно ни чаши, ни кувшина. Она сложена в форме нежности, и меж бедер ее престол халифата, и нет подобной святыни в священных местах, как сказал об этом поэт: Название, нас смутившее, Из букв известных состоит: Четыре ты на пять умножь, И шесть умножь на десять ты». И потом Хасан заплакал и пропел такую песенку: «О сердце, когда тебя любимый оставит, Уйти и сказать, что ты забыло, не вздумай! Терпенье употреби — врагов похоронишь, Клянусь, не обманется вовек терпеливый!» И еще: «Коль хочешь спастись, — весь век не двигайся с места, Тоски и отчаянья не знай и гордыни. Терпи и не радуйся совсем, не печалься, А если отчаешься, прочти: не разверзли ль». И старуха склонила на некоторое время голову к земле, а потом она подняла голову к Хасану и воскликнула: «Хвала Аллаху, великому саном! Поистине, я испытана тобою, о Хасан! О, если бы я тебя не знала! Ведь женщина, которую ты описал, — это именно твоя жена, и я узнала ее по приметам. Она старшая дочь царя величайшего, которая правит над всеми островами Вак. Открой же глаза и обдумай свое дело, и если ты спишь, — проснись! Тебе никогда нельзя будет ее достигнуть, а если ты ее достигнешь, ты не сможешь получить ее, так как между нею и тобой то же, что между небом и землей. Возвращайся же, дитя мое, поскорее и не обрекай себя на погибель: ты обречешь меня вместе с тобой. Я думаю, что нет для тебя в ней доли. Возвращайся же туда, откуда пришел, чтобы не пропали наши души». И старуха испугалась за себя и за Хасана, и, услышав слова старухи, он так сильно заплакал, что его покрыло беспамятство. И старуха до тех пор брызгала ему в лицо водой, пока он не очнулся от обморока. И он заплакал и залил слезами свою одежду, от великой тоски и огорчения из-за слов старухи, и отчаялся в жизни и сказал старухе: «О госпожа моя, а как я вернусь, когда я дошел досюда, и не думал я в душе, что ты не в силах помочь достигнуть мне цели, особенно раз ты надсмотрщица войска женщин и управляешь ими». — «Заклинаю тебя Аллахом, о дитя мое, — сказала старуха, — выбери себе девушку из этих девушек, и я дам ее тебе вместо твоей жены, чтобы ты не попал в руки царям. Тогда у меня не останется хитрости, чтобы тебя выручить. Заклинаю тебя Аллахом, послушайся меня и выбери себе одну из этих девушек, но не ту, и возвращайся поскорее невредимым и не заставляй меня глотать твою горесть. Клянусь Аллахом, ты бросил себя в великое бедствие и большую опасность, из которой никто не может тебя выручить!» И Хасан опустил голову и горько заплакал и произнес такие стихи: «Хулителям сказал я: «не хулите!» Ведь лишь для слез глаза мои существуют. Их слезы переполнили и льются Вдоль щек моих, а милая сурова. Оставьте! От любви худеет тело, Ведь я в любви люблю мое безумье. Любимые! Все больше к вам стремленье, Так почему меня не пожалеть вам? Суровы вы, хоть клятвы и обеты Я дал, и, дружбу обманув, ушли вы. В день расставанья, как вы удалились, Я выпил чашу низости в разлуке. О сердце, ты в тоске по ним расплавься, Будь щедрым ты на слезы, мое око!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восьмая ночь Когда же настала восемьсот восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда старуха сказала Хасану: «Ради Аллаха, о дитя мое, послушайся моих слов и выбери себе одну из этих девушек, вместо твоей жены, и возвращайся скорее в твою страну», — Хасан понурил голову и заплакал сильным плачем и произнес упомянутые стихи, а окончив стихотворение, он так заплакал, что его покрыло беспамятство. И старуха до тех пор брызгала ему в лицо водой, пока он не очнулся от обморока, а затем она обратилась к нему и сказала: «О господин мой, возвращайся в твою страну! Когда я поеду с тобой в город, пропадет твоя душа и моя душа, так как царица, когда она об этом узнает, будет упрекать меня за то, что я вступила с тобою в ее страну и на ее острова, которых не достигал никто из детей сынов Адама. Она убьет меня за то, что я взяла тебя с собой и показала тебе этих дев, которых ты видел в реке, хотя не касался их самец и не приближался к ним муж». И Хасан поклялся, что он совершенно не смотрел на них дурным взглядом, и старуха сказала ему: «О дитя мое, возвращайся в твою страну, и я дам тебе денег, сокровищ и редкостей столько, что тебе не будут нужны никакие женщины. Послушайся же моих слов и возвращайся скорее, не подвергая себя опасности, и вот я дала тебе совет». И Хасан, услышав слова старухи, заплакал и стал тереться щеками об ее ноги и воскликнул: «О моя госпожа и владычица и прохлада моего глаза, как я вернусь после того, как дошел до этого места, и не посмотрю на тех, кого желаю?! Я приблизился к жилищу любимой и надеялся на близкую встречу, и, может быть, будет мне доля в сближении!» И потом он произнес такие стихи: «О цари всех прекрасных, сжальтесь над пленным Тех очей, что могли б царить в царстве Кисры, Превзошли вы дух мускуса ароматом И затмили красоты роз своим блеском, Где живете, там веет ветер блаженства, И дыханьем красавицы он пропитан. О хулитель, довольно слов и советов — Ты явился с советами лишь по злобе. Ни корить, ни хулить меня не годится За любовь, коль не знаешь ты, в чем тут дело. Я пленен был красавицы темным оком, И любовью повергнут был я насильно. Рассыпая слезу мою, стих нижу я, Вот рассказ мой: рассыпан он и нанизан. Щек румянец расплавил мне мое сердце, И пылают огнем теперь мои члены. Расскажите: оставлю коль эти речи, Так какими расплавлю грудь я речами? Я красавиц всю жизнь любил, но свершит ведь Вслед за этим еще Аллах дел не мало». А когда Хасан окончил свои стихи, старуха сжалилась над ним и пожалела его и, подойдя к нему, стала успокаивать его сердце и сказала: «Успокой душу и прохлади глаза и освободи твои мысли от заботы, клянусь Аллахом, я подвергну с тобою опасности мою душу, чтобы ты достиг того, чего хочешь, или поразит меня гибель». И сердце Хасана успокоилось, и расправилась у него грудь, и он просидел, беседуя со старухой, до конца дня. И когда пришла ночь, все девушки разошлись, и некоторые пошли в свои дворцы в городе, а некоторые остались на ночь в шатрах. И старуха взяла Хасана с собой и пошла с ним в город и отвела ему помещение для него одного, чтобы никто не вошел к нему и не осведомил о нем царицу, и она не убила бы его и не убила бы того, кто его привел. И старуха стала прислуживать Хасану сама и пугала его яростью величайшего царя, отца его жены. И Хасан плакал перед нею и говорил: «О госпожа, я избрал для себя смерть, и свет мне противен, если я не соединюсь с женой и детьми! Я подвергну себя опасности и либо достигну желаемого, либо умру». И старуха стала раздумывать о том, как бы Хасану сблизиться и сойтись со своей женой и какую придумать хитрость для этого бедняги, который вверг свою душу в погибель, и не удерживает его от его намерения ни страх, ни что-нибудь другое, и он забыл о самом себе, а сказавший поговорку говорит: «Влюбленный не слушает слов свободного от любви». А царицей острова, на котором они расположились, была старшая дочь царя величайшего и было имя ее Нураль-Худа. И было у этой царицы семь сестер — невинных девушек, и они жили у ее отца, который правил семью островами и областями Вак, и престол этого царя был в городе, самом большом из городов той земли. И вот старуха, видя, что Хасан горит желаньем встретиться со своей женой и детьми, поднялась и отправилась во дворец царицы Нур-аль-Худа и, войдя к ней, поцеловала землю меж ее руками. А у этой старухи была перед нею Заслуга, так как она воспитала всех царских дочерей и имела над всеми ими власть и пользовалась у них почетом и была дорога царю. И когда старуха вошла к царице Нур-аль-Худа, та поднялась и обняла ее и посадила с собою рядом и спросила, какова была ее поездка, и старуха отвечала ей: «Клянусь Аллахом, о госпожа, это была поездка благословенная, и я захватила для тебя подарок, который доставлю тебе. О дочь моя, о царица века и времени, — сказала она потом, — я привела с собой нечто удивительное и хочу тебе эго показать, чтобы ты помогла мне исполнить одно дело». — «А что это такое?» — спросила царица. И старуха рассказала ей историю Хасана, с начала до конца. И она дрожала как тростинка в день сильного ветра и наконец упала перед царевной и сказала ей: «О госпожа, попросил у меня защиты один человек на берегу, который прятался под скамьей, и я взяла его под защиту и привела его с собой в войске девушек, и он надел оружие, чтобы никто его не узнал, и я привела его в город. — И потом еще сказала царевне: — Я пугала его твоей яростью и осведомила его о твоей силе и мощи. И всякий раз, как я его пугаю, он плачет и произносит стихи и говорит мне: «Неизбежно мне увидеть мою жену и детей, или я умру, и я не вернусь в мою страну без них!» И он подверг себя опасности и пришел на острова Вак, и я в жизни не видела человека, крепче его сердцем и с большей мощью, но только любовь овладела им до крайней степени...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девятая ночь Когда же настала восемьсот девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха рассказала царевне Нураль-Худа историю Хасана и сказала ей: «Я не видела человека крепче его сердцем, но только любовь овладела им до крайней степени». И, услышав ее слова и поняв историю Хасана, царица разгневалась сильным гневом и склонила на некоторое время голову к земле, а потом она подняла голову и посмотрела на старуху и сказала ей: «О злосчастная старуха, разве дошла твоя мерзость до того, что ты приводишь мужчин и приходишь с ними на острова Вак и вводишь их ко мне, не боясь моей ярости? Клянусь головой царя, если бы не воспитание и уважение, которым я тебе обязана, я бы убила тебя с ним сейчас же самым скверным убиением, чтобы путешествующие поучались на тебе, о проклятая, и никто бы не делал того ужасного дела, которое сделала ты и на которое никто не властен. Но ступай приведи его сейчас же ко мне, чтобы я на него посмотрела». И старуха вышла от царевны ошеломленная, не зная, куда идти, и говорила: «Все это несчастье пригнал ко мне Аллах через руки Хасана!» И она шла, пока не вошла к Хасану, и сказала ему: «Вставай, поговори с царицей, о тот, конец чьей жизни приблизился!» И Хасан вышел с нею, и язык его неослабно поминал великого Аллаха и говорил: «О боже, будь ко мне милостив в твоем приговоре и освободи меня от беды!» И старуха шла с ним, пока не поставила его перед царицей Нураль-Худа (а старуха учила Хасана по дороге, как он должен с ней говорить). И, представ перед Нур-аль-Худа, Хасан увидел, что она закрыла лицо покрывалом. И он поцеловал землю меж ее руками и пожелал ей мира и произнес такие два стиха: «Продли Аллах величье твое и радость, И одари господь тебя дарами! Умножь Аллах величье твое и славу И укрепи тебя в борьбе с врагами!» А когда он окончил свои стихи, царица сделала старухе знак поговорить с ним перед нею, чтобы она послушала его ответы. И старуха сказала Хасану: «Царица возвращает тебе приветствие и спрашивает тебя: как твое имя, из какой ты страны, как зовут твою жену и детей, из-за которых ты пришел, и как называется твоя страна?» И Хасан ответил (а он укрепил свою душу, и судьбы помогли ему): «О царица годов и времен, единственная в века и столетия! Что до меня, то мое имя — Хасанмногопечальный, и город мой — Басра, а жена моя — имени ей я не знаю; что же до моих детей, то одного зовут Насир, а другого — Мансур». И, услышав слова Хасана, царица сказала ему: «Откуда она увезла своих детей?» И Хасан ответил: «О царица! Из города Багдада, из дворца халифа». — «А говорила она вам что-нибудь, когда улетала?» — спросила царица. И Хасан ответил: «Она сказала моей матушке: «Когда твой сын придет и продлятся над ним дни разлуки, и захочет он близости и встречи, и потрясут его ветры томления, пусть приходит ко мне на острова Вак». И тогда царица Нур-аль-Худа покачала головой и сказала: «Не желай она тебя, она не сказала бы твоей матери этих слов, и если бы она тебя не хотела и не желала бы близости с тобой, она бы не осведомила тебя, где ее место и не позвала бы тебя в свою страну». — «О госпожа царей и правительница над всеми царями и нищими, — ответил Хасан, — о том, что случилось, я тебе рассказал, ничего от тебя не скрывая. Я прошу защиты у Аллаха и у тебя, чтобы ты меня не обижала. Пожалей же меня и воспользуйся наградой за меня и воздаянием. Помоги мне встретиться с женой и детьми, серии мне предмет моих желаний и прохлади глаза мои встречей с детьми и помоги мне их увидеть». И он начал плакать, стонать и жаловаться и произнес такие два стиха: «Тебя буду славить я, пока голубок кричит, Усиленно, хоть бы не исполнил я должного. Всегда ведь, когда я жил в былом благоденствии, Я видел в тебе его причины и корни все». И царица Нур-аль-Худа склонила голову к земле на долгое время, а потом она подняла голову и сказала Хасану: «Я пожалела тебя и сжалилась над тобой и намерена показать тебе всех девушек в этом городе и в землях моего острова. Если ты узнаешь твою жену, я отдам ее тебе, а если ты ее не узнаешь, я тебя убью и распну на дверях дома старухи». И Хасан молвил: «Я принимаю это от тебя, о царица времени». И он произнес такие стихи: «Вы подняли страсть во мне, а сами сидите вы, Вы отняли сон у всех горящих, и спите вы, Вы мне обещали, что не будете вы тянуть, Но, повод мой захватив, меня обманули вы. Любил вас ребенком я, не зная еще любви. «Не надо же убивать меня?», — я вам жалуюсь. Ужель, не боясь Аллаха, можете вы убить Влюбленного, что пасет звезду, когда люди спят? О родичи, если я умру, напишите вы На камнях моей могилы: «Это влюбленный был». И, может быть, юноша, что страстью, как я, сражен, Увидя мою могилу, скажет мне: «Мир тебе!» А окончив свои стихи, Хасан сказал: «Я согласен на условие, которое ты мне поставила, и нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И тогда царица Нур-аль-Худа приказала, чтобы не осталось в городе девушки, которая не поднялась бы во дворец и не прошла бы перед Хасаном, и царица велела старухе Шавахи самой спуститься в город и привести всех бывших в городе девушек к царице во дворец. И царица принялась вводить к Хасану девушек сотню за сотней, так что в городе не осталось девушки, которую она бы не показала Хасану, но Хасан не увидел среди них своей жены. И царица спросила его: «Видел ли ты свою жену среди этих?» И Хасан отвечал: «Клянусь Аллахом, о царица, ее среди них нет». И тогда царицу охватил сильный гнев, и она сказала старухе: «Пойди и выведи всех, кто есть во дворце, и покажи их ему». И когда Хасану показали всех, кто был во дворце, он не увидел среди них своей жены и сказал царице: «Клянусь жизнью твоей головы, о царица, ее среди них нет». И царица рассердилась и закричала на тех, кто был вокруг нее, и сказала: «Возьмите его и утащите по земле лицом вниз и отрубите ему голову, чтобы никто после него не подвергал себя опасности, не узнал о нашем положении, не прошел по нашей стране и не вступал на нашу землю и наши острова!» И Хасана вытащили лицом вниз и накинули на него подол его платья и закрыли ему глаза и остановились подле него с мечами, ожидая разрешения. И тогда Шавахи подошла к царице и поцеловала землю меж ее рук и, схватившись за полу ее платья, положила ее себе на голову и сказала: «О царица, во имя воспитания, не торопись с ним, особенно раз ты знаешь, что этот бедняк — чужеземец, который подверг свою душу опасности и испытал дела, которых никто до него не испытывал, и Аллах — слава ему и величие! — спас его от смерти из-за его долгой жизни, и он услышал о твоей справедливости и вошел в твою страну и охраняемое убежище. И если ты его убьешь, разойдутся о тебе с путешественниками вести, что ты ненавидишь чужеземцев и убиваешь их. А он, при всех обстоятельствах, под своей властью и будет убит твоим мечом, если не окажется его жены в твоем городе. В какое время ты ни захочешь, чтобы он явился, я могу возвратить его к тебе. И к тому же я взяла его под защиту, только надеясь на твое великодушие, так как ты обязана мне воспитанием, и я поручилась ему, что ты приведешь его к желаемому, ибо я знаю твою справедливость и милосердие, и, если он я не знала в тебе этого, я бы не привела его в твои город. И я говорила про себя: «Царица на него посмотрит и послушает стихи, которые он говорит, и прекрасные, ясные слова, подобные нанизанному жемчугу», Этот человек вошел в наши земли и поел нашей пищи, и соблюдать его право обязательно для нас...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот десятая ночь Когда же настала восемьсот десятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царица Нур-аль-Худа приказала своим слугам схватить Хасана и отрубить ему голову, старуха стала ее уговаривать и говорила ей: «Этот человек вошел в наши земли и поел нашей пищи, и соблюдать его право для нас обязательно, особенно раз я обещала ему встречу с тобою. Ты ведь знаешь, что разлука тяжела, и знаешь, что разлука убийственна, в особенности — разлука с детьми. У нас не осталось ни одной женщины, кроме тебя; покажи же ему твое лицо». И царица улыбнулась и сказала: «Откуда ему быть моим мужем и иметь от меня детей, чтобы я показывала ему лицо?» И затем она велела привести Хасана, и его ввели к ней и поставили» перед нею, и тогда она открыла лицо. И, увидев его, Хасан испустил великий крик и упал, покрытый беспамятством. И старуха до тех пор ухаживала за ним, пока он не очнулся, а очнувшись от беспамятства, он произнес такие стихи: «Ветерочек из Ирака, что подул В земли тех, кто восклицает громко: «Вак!» Передай моим возлюбленным, что я Горький вкус любви моей вкусил давно. О, смягчитесь, люди страсти, сжальтесь вы. Тает сердце от разлуки мук мое!» А окончив свои стихи, он поднялся и посмотрел на царицу и вскрикнул великим криком, от которого дворец чуть не свалился на тех, кто в нем был, и затем упал, покрытый беспамятством. И старуха до тех пор ухаживала за ним, пока он не очнулся, и спросила его, что с ним, и Хасан воскликнул: «Эта царица — либо моя жена, либо самый похожий на мою жену человек...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот одиннадцатая ночь Когда же настала восемьсот одиннадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда старуха спросила Хасана, что с ним, он воскликнул: «Эта царица — либо моя жена, либо самый похожий на мою жену человек». И царица сказала: «Гора тебе, о нянюшка, этот чужеземец бесноватый или помешанный, потому что он смотрит мне в лицо и таращит глаза». — «О царица, — сказала старуха, — ему простительно, не взыщи с него. Ведь пословица говорит: «Для больного от любви нет лекарства». Что он, что бесноватый — все равно». А Хасан заплакал сильным плачем и произнес такие два стиха: «Увидя следы любимых, с тоски я таю И слезы лью на месте их стоянки, Прося того, кто нас испытал разлукой, Чтоб мне послал любимых возвращенье». И потом Хасан сказал царице: «Клянусь Аллахом, ты не моя жена, но ты самый похожий на нее человек!» И царица Нур-аль-Худа так засмеялась, что упала навзничь и склонилась на бок и сказала: «О любимый, дай себе отсрочку и рассмотри меня и ответь мне на то, о чем я тебя спрошу. Оставь безумие, смущение и смятение, — приблизилось к тебе облегчение». — «О госпожа царей и прибежище всех богатых и нищих, увидав тебя, я стал бесноватым, потому что ты либо моя жена, либо самый похожий на нее человек. А теперь спрашивай меня о чем хочешь», — сказал Хасан. И царица спросила его: «Что в твоей жене на меня похоже?» — «О госпожа моя, — ответил Хасан, — все, что есть в тебе красивого, прекрасного, изящного и изнеженного — стройность твоего стана и нежность твоих речей, румянец твоих щек, и выпуклость грудей и все прочее, — на нее похожи». И царица тогда обратилась к Шавахи, Умм-ад-Давахи, и сказала ей: «О матушка, отведи его обратно на то место, где он у тебя был, и прислуживай ему сама, а я обдумаю его дело. И если он человек благородный и храни дружбу, приязнь и любовь, нам надлежит помочь ему, особенно потому, что он пришел в нашу землю и ел нашу пищу и перенес тяготы путешествия и борьбу с ужасами опасностей. Но когда ты доставишь его в свой дом, поручи его твоим слугам и возвращайся ко мне поскорее, и если захочет великий Аллах, будет одно только благо». И старуха вышла и взяла Хасана и пошла с ним в свое жилище и велела своим невольницам, слугам и прислужникам ему служить и приказала принести ему все, что ему нужно, не упуская ничего из должного. А потом она поспешно вернулась к царице, и та велела ей надеть оружие и взять с собой тысячу всадников из доблестных. И старуха Шавахи послушалась ее приказаний и надела свои доспехи и призвала тысячу всадников, и, когда она встала меж руками царицы и сообщила ей о прибытии тысячи всадников, царица велела ей отправиться в город царя величайшего, ее отца, и остановиться у его дочери Манар-ас-Сана, ее младшей сестры, и сказать ей: «Одень твоих детей в рубахи, которые я для них сделала, и пошли их к ее тетке, она стосковалась по ним». И потом царица сказала старухе: «Я наказываю тебе, о матушка, скрывать дело Хасана, и когда ты возьмешь у нее детей, скажи ей: «Твоя сестра приглашает тебя ее посетить». И она отдаст тебе детей и выедет ко мне, желая меня посетить. Ты возвращайся с ними поскорее, а она пусть едет не торопясь, и иди не по той дороге, по которой поедет она. Пусть твой путь продолжается ночью и днем, и остерегайся, чтобы хоть кто-нибудь один не узнал об этом деле. И затем, я клянусь всеми клятвами, если моя сестра окажется его женой и станет ясно, что ее дети — его дети, я не помешаю ему взять ее и се отъезду с ним и с детьми...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двенадцатая ночь Когда же настала восемьсот двенадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица сказала старухе: «Я клянусь Аллахом и подтверждаю всеми клятвами, что если она окажется его женой, я не помешаю ему ее взять и помогу ему взять ее и уехать с нею в его страну». И старуха поверила ее словам и не знала она, что задумала в душе царица, а эта распутница задумала в душе, что если ее сестра не жена Хасана и ее дети на него не похожи, она убьет его. И потом царица сказала старухе: «О матушка, если правду говорит мое опасение, его женой окажется моя сестра Манар-ас-Сана, а Аллах знает лучше! Эти качества — ее качества, и все достоинства, которые он упомянул: превосходная красота и дивная прелесть не найдутся ни у кого, кроме моих сестер — в особенности, у младшей». И старуха поцеловала ей руки и вернулась к Хасану и осведомила его о том, что сказала царица, и у Хасана улетел от радости ум, и он подошел к старухе и поцеловал ее в голову, и она сказала ему: «О дитя мое, не целуй меня в голову, а поцелуй в рот и считай это наградой За благополучие. Успокой душу и прохлади глаза, и пусть твоя грудь будет всегда расправлена, и не брезгай поцеловать меня в рот — я виновница твоей встречи с нею. Успокой же твое сердце и ум, и пусть будет твоя грудь всегда расправлена и глаз прохлажден и душа спокойна». И затем она простилась с ним и ушла, а Хасан произнес такие два стиха: «Любви моей четыре есть свидетеля (Во всяком деле свидетелей бывает двое): Трепет сердца, и в членах дрожь постоянная, И худоба тела, и уст молчание». И потом он произнес еще такие два стиха: «Две вещи есть — коль глаза слезами кровавыми О них бы заплакали, грозя, что исчезнут, — Десятую часть того, что должно, не дали бы Те вещи — цвет юности и с милым разлука». А старуха надела оружие и взяла с собою тысячу всадников и отправилась на тот остров, где находилась сестра царицы, и ехала до тех пор, пока не приехала к сестре царицы, а между городом Нур-аль-Худа и городом ее сестры было три дня пути. И когда Шавахи достигла города, она вошла к сестре царицы, Манар-ас-Сана, и приветствовала ее и передала ей приветствие ее сестры Нур-аль-Худа и рассказала ей, что царица стосковалась по ней и по ее детям, и сообщила ей, что царица Нур-альХуда на нее гневается за то, что она ее не посещает. И царица Манар-ас-Сана ответила: «Право против меня и за мою сестру. И я сделала упущение, не посетив ее, но я посещу ее теперь». И она велела вынести свои палатки за город и захватила для сестры подходящие подарки и редкости. А царь, ее отец, посмотрел из окна дворца и увидел, что выставлены палатки, и спросил об этом, и ему сказали: «Царевна Манар-ас-Сана поставила свои палатки на этой дороге, потому что она хочет посетить свою сестру Нураль-Худа». И, услышав об этом, царь снарядил для нее войско, чтобы доставить ее к ее сестре, и вынул из своей казны богатства, кушанья, напитки, редкости и драгоценности, для которых бессильны описания. А семь дочерей царя были родные сестры — от одного отца и одной матери, кроме младшей. И старшую звали Нур-альХуда, вторую — Наджм-ас-Сабах, третью — Шамс-ад-Духа, четвертую — Шаджарат-ад-Дурр, пятую — Кут-аль-Кулуб, шестую — Шараф-аль-Банат, и седьмую — Манар-асСана, и это была младшая из сестер и жена Хасана, и была она им сестрой только по отцу. И потом старуха подошла и поцеловала землю меж рук Манар-ас-Сана, и Манар-ас-Сана спросила ее: «У тебя есть еще просьба, о матушка?» И старуха сказала: «Царица Нур-аль-Худа, твоя сестра, приказывает тебе переодеть твоих детей и одеть их в рубашки, которые она им сшила, и послать их к ней со мною. И я возьму их и поеду с ними вперед и буду вестницей твоего прихода к ней». И когда Манар-ас-Сана услышала слова старухи, она склонила голову к земле, и цвет ее лица изменился, и она просидела понурившись долгое время, а потом покачала головой и подняла ее к старухе и сказала: «О матушка, моя душа встревожилась и затрепетало мое сердце, когда ты упомянула о моих детях. Ведь со времени их рождения никто не видел их лица из джиннов и людей — ни женщины, ни мужчины, и я ревную их к ветерку, когда он пролетает». И старуха воскликнула: «Что это за слова, о госпожа! Или ты боишься для них зла от твоей сестры...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тринадцатая ночь Когда же настала восемьсот тринадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха сказала госпоже Манар-ас-Сана: «Что это за слова, о госпожа! Разве ты боишься для них зла от твоей сестры? Да сохранит Аллах твой разум! Если ты хочешь ослушаться царицы в этом деле, то ослушание для тебя невозможно — она будет на тебя гневаться. Но твои дети — маленькие, о госпожа, и тебе простительно за них бояться, и любящий склонен к подозрениям. Но ты знаешь, о дочка, мою заботливость и любовь к тебе и к твоим детям, и я воспитала вас раньше их. Я приму их от тебя и возьму их и постелю для них свои щеки и открою сердце и положу их внутрь его, и мне не нужно наставлений о них в подобном этому деле. Будь же спокойна душою и прохлади глаза и отошли их к ней. Я опережу тебя самое большее на день или на два». И старуха до тех пор приставала к Манар-ас-Сана, пока ее бок не умягчился, и она побоялась гнева своей сестры и не знала, что скрыто для нее в неведомом. И она согласилась послать детей со старухой и позвала их и выкупала и приготовила и, переодев их, надела на них те рубашки, и отдала их старухе, а та взяла их и помчалась с ними, как птица, не по той дороге, по какой шла их мать, как наказывала ей Нур-аль-Худа. И старуха непрестанно ускоряла ход, боясь за детей, пока не приехала с ними в город царицы Нуp-аль-Худа, и она переправилась с ними через реку и вошла в город и пошла с детьми к царице Нур-аль-Худа, их тетке. И, увидев детей, царица обрадовалась и обняла их и прижала к груди и посадила одного мальчика на правую ногу, а другого — на левую ногу, а потом она обратилась к старухе и сказала ей: «Приведи теперь Хасана! Я дала ему покровительство и защитила его от моего меча. Он укрепился в моем доме и поселился со мною в соседстве после того, как перенес страхи и бедствия и пришел путями смерти, ужасы которых все возражали. Но при этом он до сих пор не спасен от испития смертной чаши...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот четырнадцатая ночь Когда же настала восемьсот четырнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица Нур-аль-Худа велела старухе привести Хасана и сказала: «Он испытал страхи и бедствия и прошел путями смерти, ужасы которых все возрастали, по при этом он до сих пор не спасен от испития смертной чаши». — «Когда я приведу его к тебе, сведешь ли ты его с ними и, если выяснится, что это не его дети, простишь ли ты его и возвратишь ли и его страну?» — спросила старуха. И, услышав ее слова, царица разгневалась великим гневом и воскликнула: «Горе тебе, о злосчастная старуха! До каких пор продлятся твои уловки из-за этого чужеземца, который посягнул на нас и поднял нашу завесу и узнал о наших обстоятельствах? Разве он думает, что пришел в нашу землю, увидел наши лица и замарал нашу честь и вернется в свои земли невредимым? Он разгласит о наших обстоятельствах в своих землях и среди своих родных, и дойдут о нас вести до всех царей в областях земли, и разъедутся купцы с рассказами о нас но все стороны и станут говорить: «Человек вошел на острова Вак и прошел страны колдунов и кудесников и вступил в Землю Джиннов и в Землю Зверей и Птиц и вернулся невредимым». Этого не будет никогда! Клянусь тем, кто сотворил небеса и их построил и простер землю и протянул ее, и создал тварей и исчислил их! Если это будут не его дети, я непременно убью его, и сама отрублю ему голову своей рукой!» И она закричала на старуху так, что та со страху упала, и натравила на нее привратника и двадцать рабов и сказала им: «Пойдите с этой старухой и приведите ко мне скорее того юношу, который находится у нее в доме». И старуха вышла, влекомая привратником и рабом, и цвет ее лица пожелтел, и у нее дрожали поджилки, и пошла к себе домой и вошла к Хасану. И когда она вошла, Хасан поднялся и поцеловал ей руки и поздоровался с нею, но старуха не поздоровалась с ним и сказала: «Иди поговори с царицей! Не говорила ли я тебе: «Возвращайся в твою страну». И не удерживала ли тебя от всего этого, но ты не послушался моих слов? Я говорила: «Я дам тебе то, чего никто не может иметь, и возвращайся в твою страну поскорее», но ты мне не повиновался и не послушался меня, а напротив, сделал мне наперекор и избрал для себя и для меня гибель. Вот перед тобою то, что ты выбрал, и смерть близка. Иди поговори с Этой развратной распутницей, своевольной обидчицей». И Хасан поднялся с разбитым сердцем, печальной душой и испуганный, говоря: «О хранитель, сохрани! О боже, будь милостив ко мне в том, что ты определил мне из испытаний, и покрой меня, о милостивейший из милостивых». И он отчаялся в жизни и пошел с теми двадцатью рабами, привратником и старухой. И они ввели Хасана к царице, и он увидел своих детей, Насира и Мансура, которые сидели у царицы на коленях, и она играла с ними и забавляла их. И когда взор Хасана упал на его детей, он узнал их и вскрикнул великим криком и упал на землю, покрытый беспамятством, так сильно он обрадовался своим детям...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятнадцатая ночь Когда же настала восемьсот пятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда взор Хасана упал на его детей, он узнал их и вскрикнул великим криком и упал на землю, покрытый беспамятством. А очнувшись, он узнал своих детей, и они узнали его, и взволновала их врожденная любовь, и они высвободились из объятий царицы и встали возле велик он и славен! — внушил им слова: «О батюшка наш!» И заплакали старуха и присутствующие из жалости и сочувствия к ним и сказали: «Хвала Аллаху, который соединил вас с вашим отцом!» А Хасан, очнувшись от обморока, обнял своих детей и так заплакал, что его покрыло беспамятство. И, очнувшись от обморока, он произнес такие стихи: «Я вами клянусь: душа не может уже терпеть Разлуку, хотя бы близость гибель сулила мне. Мне призрак ваш говорит: «Ведь завтра ты встретишь их». Но разве, назло врагам, до завтра я доживу? Я вами клянусь, владыки, как удалились вы, Мне жизнь не была сладка совсем уже после вас. И если Аллах пошлет мне смерть от любви моей, Я мучеником умру великим от страсти к вам. Газелью клянусь, что в сердце пастбище обрела, Но образ ее, как он, бежит от очей моих, — Коль вздумает отрицать, что кровь мою пролила, Она на щеках ее свидетелем выступит». И когда царица убедилась, что малютки — дети Хасана и что ее сестра, госпожа Манар-ас-Сана, — его жена, в поисках которой он пришел, она разгневалась на сестру великим гневом, больше которого не бывает...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестнадцатая ночь Когда же настала восемьсот шестнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царица Нур-альХуда убедилась, что малютки — дети Хасана и что ее сестра, Манар-ас-Сана, — его жена, в поисках которой он пришел, она разгневалась на сестру великим гневом, больше которого не бывает, и закричала в лицо Хасану, и тот упал без чувств. А очнувшись от обморока, он произнес такие стихи: «Ушли вы, но ближе всех людей вы душе моей, Вы скрылись, но в сердце вы всегда остаетесь. Аллахом клянусь, к другим от вас я не отойду И против превратностей судьбы буду стоек. Проходит в любви к вам ряд ночей и кончается, А в сердце моем больном стенанья и пламя Ведь прежде я не хотел разлуки на час один, Теперь же ряд месяцев прошел надо мною. Ревную я к ветерку, когда пролетает он, — Поистине, юных дев ко всем я ревную». А окончив свои стихи, Хасан упал, покрытый беспамятством. И, очнувшись, он увидел, что его вытащили, волоча лицом вниз, и поднялся и пошел, путаясь в полах платья, и не верил он в спасение от того, что перенес от царицы. И это показалось тяжким старухе Шавахи, но она не могла заговорить с царицей о Хасане из-за ее сильного гнева. И когда Хасан вышел из дворца, он был растеряй и не знал, куда деваться, куда пойти и куда направиться, и стала для него тесна земля при ее просторе, и не находил он никого, кто бы с ним поговорил и развлек бы его и утешил, и не у кого было ему спросить совета и не к кому направиться и не у кого приютиться. И он убедился, что погибнет, так как не мог уехать и не знал, с кем поехать, и не знал дороги и не мог пройти через Долину Джиннов и Землю Зверей и Острова Птиц, и потерял он надежду жить. И он заплакал о самом себе, и покрыло его беспамятство, а очнувшись, он стал думать о своих детях и жене и о прибытии ее к сестре и размышлять о том, что случится у нее с ее сестрой. А потом он начал раскаиваться, что пришел в эти земли и что он не слушал ничьих слов, и произнес такие стихи: «Пусть плачут глаза о том, что милую утратил я: Утешиться трудно мне, и горесть моя сильна. И чашу превратностей без примеси выпил я, А кто может сильным быть, утратив возлюбленных? Постлали ковер упреков меж мной и вами вы; Скажите, ковер упреков снова когда свернут? Не спал я, когда вы спали, и утверждали вы, Что я вас забыл, когда забыл я забвение. О, сердце, поистине, стремится к сближению, А вы — мои лекари, от хвори храните вы. Не видите разве, что разлука со мной творит Покорен и низким я и тем, кто не низок был. Скрывал я любовь мою, но страсть выдает ее, И сердце огнем любви на веки охвачено. Так сжальтесь же надо мной и смилуйтесь: был всегда Обетам и клятвам верен в скрытом и тайном я. Увижу ли я, что дни нас с вами сведут опять? Вы — сердце мое, и вас лишь любит душа моя. Болит мое сердце от разлуки! О, если бы Вы весть сообщили мне о вашей любви теперь!» А окончив свои стихи, Хасан продолжал идти, пока не вышел за город, и он увидел реку и пошел по берегу, не зная, куда направиться, и вот то, что было с Хасаном. Что же касается его жены, Манар-ас-Сана, то она пожелала выехать на следующий день после того дня, когда выехала старуха. И когда она собиралась выезжать, вдруг вошел к ней придворный царя, ее отца, и поцеловал землю меж ее руками...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семнадцатая ночь Когда же настала восемьсот семнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Манар-ас-Сана собиралась выезжать, вдруг вошел к ней придворный царя, ее отца, и поцеловал землю меж ее руками и сказал: «О царевна, твой отец, царь величайший, приветствует тебя и зовет тебя к себе». И царевна поднялась и пошла с придворным к отцу, чтобы посмотреть, что ему нужно. И когда отец царевны увидал ее, он посадил ее с собой рядом на престол и сказал: «О дочка, знай, что я видел сегодня ночью сон, и я боюсь из-за него за тебя и боюсь, что постигнет тебя из-за этой поездки долгая забота». — «Почему, о батюшка, и что ты видел во сне?» — спросила царевна. И ее отец ответил: «Я видел, будто я вошел в сокровищницу и увидел там большие богатства и много драгоценностей и яхонтов, и будто понравились мне во всей сокровищнице среди всех этих драгоценностей только семь зерен, и были они лучшими в сокровищнице. И я выбрал из этих семи камней один — самый маленький из них, но самый красивый и сильнее всех сиявший. И как будто» я взял его в руку, когда мне понравилась его красота, и вышел с ним из сокровищницы. И, выйдя из ее дверей, я разжал руку, радуясь, и стал поворачивать камень, и вдруг прилетела диковинная птица из далеких стран, которая не из птиц нашей страны, и низринулась на меня с неба и, выхватив камешек у меня из руки, положила его обратно на то место, откуда я его принес. И охватила меня забота, грусть и тоска, и я испугался великим испугом, который пробудил меня от сна, и проснулся, печальный, горюя об этом камне. И, пробудившись от сна, я позвал толкователей и разъяснителей и рассказал им мой сон, и они мне сказали: «У тебя семь дочерей, и ты потеряешь младшую и ее отнимут у тебя силой, без твоего согласия». А ты, о дочка, младшая из моих дочерей и самая мне дорогая и драгоценная. И вот ты уезжаешь к твоей сестре, и я не знаю, что у тебя с ней случится. Не уезжай и вернись к себе во дворец». И когда Манар-ас-Сана услышала слова своего отца, ее сердце затрепетало, и она испугалась за своих детей и склонила на некоторое время голову к земле, а потом она подняла голову к отцу и сказала: «О царь, царица Нур-аль-Худа приготовила для меня угощение, и она ждет моего прибытия с часу на час. Она уже четыре года меня не видала, и если я отложу мое посещение, она на меня рассердится. Самое большее я пробуду у нее месяц времени и вернусь к тебе. Да и кто ступит на нашу землю и достигнет островов Вак и кто может добраться до Белой Земли и до Черной Горы и достигнуть Камфарной Горы и Крепости Птиц? Как он пересечет Долину Птиц, а за ней Долину Зверей, а за ней Долины Джиннов, вступит на наши острова? Если бы вступил на них иноземец, он наверное бы погиб в морях гибели. Успокойся же душою и прохлади глаза о моем путешествии, никто не имеет власти вступить на нашу землю». И она до тех пор старалась смягчить своего отца, пока тот не пожаловал ей разрешения ехать...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемнадцатая ночь Когда же настала восемьсот восемнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Манар-ас-Сана до тех пор старалась смягчить своего отца, пока он не пожаловал ей разрешения ехать, и потом он приказал тысяче всадников отправиться с нею и довести ее до реки, а затей оставаться на месте, пока она не достигнет города своей сестры и не войдет в ее дворец. И он велел им оставаться с нею и взять ее и привести к ее отцу и наказал Манар-ас-Сана побыть у сестры два дня и быстро возвращаться. И царевна ответила: «Слушаю и повинуюсь!» — и поднялась и вышла, и отец ее вышел и простился с нею. А слова отца оставили след в ее сердце, и она испугалась за своих детей, но нет пользы укрепляться осторожностью против нападения судьбы. И Манар-ас-Сана ускоряла ход в течение трех дней с их ночами и доехала до реки и поставила свои шатры на берегу. А потом она переправилась через реку, вместе с несколькими слугами, приближенными и везирями и, достигнув города царицы Нур-аль-Худа, поднялась во дворец и вошла к ней и увидела, что ее дети плачут около нее и кричат: «Отец наш!» И слезы потекли у нес из глаз, и она заплакала и прижала своих детей к груди и сказала: «Разве вы видели вашего отца? Пусть бы не было той минуты, когда я его покинула, и если бы я знала, что он в обители жизни, я бы вас к нему присела». И потом она стала плакать о себе и о своем муже, и о том, что ее дети плачут, и произнесла такие стихи: «Любимые! Несмотря на даль и суровость, я Стремлюсь к вам, где б ни были, и к вам направляюсь лишь. И взоры обращены мои к вашей родине, И сердце мое скорбит о с вами прошедших днях. Как много мы провели ночей без сомнения, Влюбленные, радуясь и ласке и верности!» И когда царевна увидела, что ее сестра обняла своих детей и сказала: «Я сама сделала это с собою и с детьми к разрушила мой дом», — Нур-аль-Худа не пожелала ей мира, но сказала ей: «О распутница, откуда у тебя эти дети? Разве ты вышла замуж без ведома твоего отца или совершила блуд? Если ты совершила блуд, тебя следует наказать, а если ты вышла замуж без нашего ведома, то почему ты покинула твоего мужа и взяла твоих детей и разлучила их с их отцом и пришла в паши страны?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девятнадцатая ночь Когда же настала восемьсот девятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица Нур-аль-Худа сказала своей сестре Манар-ас-Сана: «А если ты вышла замуж без нашего ведома, то почему ты покинула твоего мужа и взяла твоих детей и разлучила их с их отцом и пришла в наши страны и спрятала от нас твоих детей? Разве ты думаешь, что мы этого не знаем? Великий Аллах, знающий сокровенное, обнаружил нам твое дело, открыл твое состояние и показал твои слабые места!» И потом, после этого, она велела своим приближенным взять Манар-ас-Сана, и ее схватили, и Нур-аль-Худа связала ей руки и заковала ее в железные цепи и побила ее болезненным боем, так что растерзала ей тело, и привязала ее за волосы к крестовине и посадила ее в тюрьму. И она написала письмо своему отцу, царю величайшему, чтобы осведомить его об этом деле, и писала ему: «В нашей стране появился мужчина из людей, и моя сестра Манар-ас-Сана утверждает, что она вышла за него Замуж по закону и принесла от него двух детей, но скрыла их от нас и от тебя и не объявляла о себе ничего, пока не пришел к нам этот мужчина, который из людей, а зовут его Хасан. И он рассказал нам, что женился на ней и что она прожила с ним долгий срок времени, а потом взяла своих детей и ушла без его ведома. И она осведомила, уходя, его мать и сказала ей: «Скажи твоему сыну, если охватит его тоска, пусть приходит ко мне на острова Вак». И мы задержали этого человека у нас, и я послала к ней старуху Шавахи, чтобы она привела ее к нам, вместе с ее детьми, и она собралась и приехала. А я приказала старухе Шавахи принести мне ее детей раньше и прийти ко мне с ними, прежде чем она явится, и старуха принесла детей раньше, чем пришла их мать. И я послала за человеком, который утверждал, что она его жена, и, войдя ко мне и увидев детей, он узнал их, и они его узнали, и я удостоверилась, что эти дети — его дети, и что она — его жена, и узнала, что слова этого человека правильны и что на нем нет позора и дурного, и увидела, что мерзость и позор — на моей сестре. И я испугалась, что наша честь будет посрамлена перед жителями наших островов, и когда эта распутная обманщица вошла ко мне, я на нее разгневалась и побила ее болезненным боем и привязала ее к кресту за волосы. Вот я осведомила тебя об ее истории и приказ — твой приказ — что ты нам прикажешь, мы сделаем. Ты знаешь, что в этом деле для нас срам, и позор нам и тебе, и, может быть, услышат об этом жители островов, и станем мы между ними притчей, и надлежит тебе дать нам быстрый ответ». И потом она отдала письмо посланцу, и тот пошел с ним к царю. И когда царь величайший прочитал его, он разгневался великим гневом на свою дочь Манар-ас-Сана и написал своей дочери Нур-аль-Худа письмо, в котором говорил: «Я вручаю ее дело тебе и назначаю тебя судьей над ее кровью. Если дело таково, как ты говоришь, убей ее и не советуйся о ней со мною». И когда письмо ее отца дошло до царицы, она прочитала его и послала за Манар-ас-Сана и призвала ее к себе, а Манар-ас-Сана утопала в крови, была связана своими волосами и закована в тяжелые железные цепи, и была на ней волосяная одежда. И ее поставили перед царицей, и она стояла, униженная и презренная, и, увидев себя в столь большом позоре и великом унижении, она вспомнила о своем бывшем величии и заплакала сильным плачем и произнесла такие два стиха: «Владыка, мои враги хотят погубить меня, Они говорят, что мне не будет спасенья Надеюсь, что все дела врагов уничтожишь ты, Господь мой, защита тех, кто просит в испуге». И затем она заплакала сильным плачем и упала, покрытая беспамятством, а очнувшись, она произнесла такие два стиха: «Подружились беды с душой моей; с ними дружен я, Хоть был врагом их; щедрый — друг для многих, Единым не был род забот в душе моей, И их, хвала Аллаху, много тысяч». И еще произнесла такие два стиха: «Как много бед нелегкими покажутся Для юноши — спасенье у Аллаха! Тяжелы они, но порой охватят кольца их И раскроются, а не думал я, что раскроются...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот двадцати Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот двадцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царица Нур-аль-Худа велела привести свою сестру, царевну Манар-ас-Сана, се поставили перед нею, связанную, и она произнесла предыдущие стихи. И ее сестра принесла деревянную лестницу и положила на нее Манар-ас-Сана и велела слугам привязать ее спиной к лестнице и вытянула ей руки и привязала их веревками, а затем она обнажила ей голову и обвила ее волосы вокруг деревянной лестницы, и жалость к сестре исчезла из ее сердца. И когда Манар-ас-Сана увидела себя в таком позорном и унизительном положении, она начала кричать и плакать, но никто не пришел ей на помощь. И она сказала: «О сестрица, как ожесточилось ко мне твое сердце и ты не жалеешь меня и не жалеешь этих маленьких детей?» И, услышав эти слова, Нур-аль-Худа стала еще более жестокой и начала ее ругать и воскликнула: «О любовница, о распутница, пусть не помилует Аллах того, кто тебя помилует! Как я тебя пожалею, о обманщица?» И Манар-ас-Сана сказала ей (а она лежала вытянутая)» «Я ищу от тебя защиты у господа неба в том, за что ты меня ругаешь, и в чем я невиновна! Клянусь Аллахом, я не совершала блуда, а вышла за него замуж по закону, и мой господь знает, правда мои слова или нет. Мое сердце разгневалось на тебя из за жестокости твоего сердца ко мне — как ты упрекаешь меня в блуде, ничего не зная! Но мой господь освободит меня от тебя, и если твои упреки за блуд правильны, Аллах накажет меня за это». И ее сестра подумала, услышав ее слова, и сказала ей: «Как ты можешь обращаться ко мне с такими словами!» А потом она поднялась и стала бить Манар-асСана, и ее покрыло беспамятство. И ей брызгали в лицо водой, пока она не очнулась, и изменились прелести ее от жестоких побоев и крепких уз и от постигшего ее великого унижения, и она произнесла такие два стиха: «И если грех совершила я И дурное дело я сделала, — Я раскаялась в том, что минуло, И просить прощенья пришла я к вам». И, услышав ее стихи. Нур-аль-Худа разгневалась сильным гневом и воскликнула: «Ты говоришь передо мной стихами, о распутница, и ищешь прощения великих грехов, которые ты совершила! У меня было желание воротить тебя к твоему мужу и посмотреть на твое распутство и силу твоего глаза, так как ты похваляешься совершенными тобой распутствами, мерзостями и великими грехами». И затем она велела слугам принести пальмовый прут, и когда его принесли, засучила рукава и стала осыпать Манар-ас-Сана ударами с головы до ног. А потом она приказала подать витой бич, такой, что если бы ударили им слона, он бы, наверное, быстро убежал, и стала опускать этот бич на спину и на живот Манар-ас-Сана, и от этого ее покрыло беспамятство. И когда старуха Шавахи увидела такие поступки царицы, она бегом выбежала от нее, плача и проклиная ее. И царица крикнула слугам: «Приведите ее ко мне!» И слуги вперегонку побежали за ней и схватили ее и привели к царице, и та велела бросить Шавахи на землю и сказала невольницам: «Тащите ее лицом вниз и вытащите ее!» И старуху потащили и вытащили, и вот то, что было со всеми ими. Что же касается до Хасана, то он поднялся, стараясь быть стойким, и пошел по берегу реки, направляясь к пустыне, смятенный, озабоченный и потерявший надежду жить, и был он ошеломлен и не отличал дня от ночи из-за того, что его поразило. И он шел до тех пор, пока не приблизился к дереву, и он увидел на нем повешенную бумажку и взял ее в руку и посмотрел на нее, и вдруг оказалось, что на ней написаны такие стихи: «Обдумал я дела твои, Когда был в утробе ты матери, И смягчил к тебе я ее тогда, И к груди прижала тебя она. Поможем мы тебе во всем, Что горе и беду несет. Ты встань, склонись пред нами ты — Тебя за Руку мы возьмем в беде». И когда Хасан кончил читать эту бумажку, он уверился, что будет спасен от беды и добьется сближения с любимыми, а затем он прошел два шага и увидел себя одиноким, в месте пустынном, полном опасности, где не найти никого, кто бы его развлек, и сердце его умерло от одиночества и страха, и у него задрожали поджилки, и он произнес такие стихи: «О ветер, коль пролетишь в земле ты возлюбленных, Тогда передай ты им привет мой великий. Скажи им, что я заложник страсти к возлюбленным, Любовь моя всякую любовь превышает. Быть может, повеет вдруг от них ветром милости, И тотчас он оживит истлевшие кости...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать первая ночь Когда же настала восемьсот двадцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Хасан, прочитав бумажку, убедился в том, что будет спасен от беды, и уверился, что добьется сближения с любимыми, а потом он прошел два шага и увидел себя одиноким, в месте, полном опасностей, и не было с ним никого, кто бы его развлек. И он заплакал сильным плачем и произнес такие стихи, которые мы упомянули, и затем прошел по берегу реки еще два шага и увидел двух маленьких детей, из детей колдунов и кудесников, перед которыми лежала медная палочка, покрытая талисманами, а рядом с палочкой — кожаный колпак, сшитый из трех клиньев, на котором были выведены сталью имена и надписи. И палочка и колпак валялись на земле, а дети спорили из-за них и дрались, так что между ними лилась кровь. И один говорил: «Не возьмет палочки никто, кроме меня!» А другой говорил: «Не возьмет палочки никто, кроме меня!» И Хасан встал между ними и оторвал их друг от друга и спросил: «В чем причина вашего спора?» И дети сказали ему: «Дяденька, рассуди нас! Аллах великий привел тебя к нам, чтобы ты разрешил наш спор по справедливости». — «Расскажите мне вашу историю, и я рассужу вас», — сказал Хасан. И дети сказали ему: «Мы родные братья, и наш отец был один из больших колдунов, и он жил в пещере на этой горе. Он умер и оставил нам этот колпак и эту палочку, и мой брат говорит: «Никто не возьмет палочки, кроме меня!» — а я говорю: «Никто не возьмет ее, кроме меня!» Рассуди же нас и освободи нас друг от друга!» И, услышав их слова, Хасан спросил их: «Какая разница между палочкой и колпаком и в чем их ценность? Палочка, судя по внешнему виду, стоит шесть джедидов, а колпак стоит три джедида». — «Ты не знаешь их достоинства», — ответили братья. «А в чем их достоинство?» — спросил Хасан. И дети сказали: «В каждой из этих вещей — дивная тайна, и дело в том, что палочка стоит подати с островов Вак и всех их земель и колпак — то же». — «О дети, ради Аллаха, откройте мне их тайну», — сказал Хасан. И дети ответили: «О дяденька, тайна их велика, и наш отец прожил сто тридцать пять лет, стараясь их придумать, пока не сделал их как нельзя лучше. И он вложил в них скрытую тайну, получая от них дивные услуги, и расписал их наподобие вращающегося небосвода, и разрешил ими все чары. А когда он кончил их изготовление, его застигла смерть, которой не избежать никому. И что касается колпака, то его тайна в том, что всякий, кто наденет его на голову, скроется с глаз всех людей, и никто не будет его видеть, пока колпак останется у него на голове. А что касается палочки, то ее тайна в том, что всякий, кто ею владеет, правит семью племенами джиннов, и все они служат этой палочке, и все подвластны его велению и приговору. И если кто-нибудь, кто ею владеет и у кого она в руках, ударит ею по земле, перед ним смирятся земные цари, и все джинны будут ему служить». И, услышав эти слова, Хасан склонил на некоторое время голову к земле и сказал про себя: «Клянусь Аллахом, я буду побеждать этой палочкой и этим колпаком, если захочет Аллах великий, и я более достоин их, чем эти дети! Сейчас же ухитрюсь отнять их у них, чтобы помочь себе в моем освобождении и освобождении моей жены и детей от этой жестокой царицы, и мы уедем из этого мрачного места, откуда никому из людей не спастись и не убежать. Может быть, Аллах привел меня к этим мальчикам только для того, чтобы я вырвал у них рту палочку и колпак». И потом он поднял голову к мальчикам и сказал им: «Если вы хотите разрешить дело, то я вас испытаю, и тот, кто одолеет своего соперника, возьмет палочку, а кто окажется слабее, возьмет колпак. И если я вас испытаю и распознаю вас, я буду знать, чего каждый из вас достоин». — «О дядюшка, мы поручаем тебе испытать нас, решай между нами, как ты изберешь», — сказали дети. И Хасан спросил их: «Будете ли вы меня слушаться и примете ли мои слова?» — «Да», — ответили дети. И Хасан сказал им: «Я возьму камень и брошу его, и кто из вас прибежит к нему первый и возьмет его раньше другого, тот возьмет палочку, а кто отстанет и не догонит другого, тот возьмет колпак». — «Мы принимаем от тебя эти слова и согласны на них», — сказали дети. И тогда Хасан взял камень и с силой бросил его, так что он скрылся из глаз, и дети вперегонку побежали за ним. И когда они удалились, Хасан надел колпак, взял палочку в руки и отошел от своего места, чтобы увидеть правдивость слов мальчиков о тайне их отца. И младший мальчик прибежал к камню первый и взял его и вернулся к тому месту, где был Хасан, но не увидел и следа его. И тогда он крикнул своему брату: «Где тот человек, что был судьей между нами?» И его брат сказал: «Я его не вижу и не знаю, поднялся ли он на вышнее небо, или спустился к нижней земле!» И потом они поискали Хасана, но не увидели его, — а Хасан стоял на своем месте, — и стали ругать один другого и сказали: «Пропали и палочка и колпак — ни мне, ни тебе, и наш отец говорил нам эти самые слова, но мы забыли, что он нам рассказывал». И они вернулись обратно, а Хасан вошел в город, надев колпак и неся в руках палочку, и не увидел его ни один человек. И он поднялся во дворец и проник в то помещение, где была Шавахи Зат-ад-Давахи, и вошел к ней в колпаке, и она его не увидела. И он шел, пока не приблизился к полке, тянувшейся над ее головой и уставленной стеклом и фарфором, и потряс ее рукой, и то, что было на полке, упало на пол. И Шавахи Зат-ад-Давахи закричала и стала бить себя по лицу, а затем она подошла и поставила на место то, что упало, и сказала про себя: «Клянусь Аллахом, что царица Нур-аль-Худа не иначе как послала ко мне шайтана, и он сделал со мной это дело! Я прошу Аллаха великого, чтобы он освободил меня от нее и сохранил меня от ее гнева. О господи! Если она сделала такое скверное дело и побила и распяла свою сестру, которая дорога ее отцу, то каков будет ее поступок с кем-нибудь чужим, как я, когда она на него рассердится?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать вторая ночь Когда же настала восемьсот двадцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха Зат-ад-Давахи думала: «Если царица Нур-аль-Худа делает такие дела со своей сестрой, то каково будет положение чужого, когда она на него рассердится?» И затем она воскликнула: «Заклинаю тебя, о шайтан многомилостивый, благодетелем, великим по сану, сильным властью, создателем людей и джиннов, и надписью, которая на перстне Сулеймана, сына Дауда, — мир с ними обоими! — заговори со мной и ответь мне!» И Хасан ответил ей и сказал: «Я не шайтан, я Хасан, любовью взволнованный, безумный, смятенный». И затем он снял колпак с головы и явился старухе, и та узнала его и взяла и уединилась с ним и сказала: «Что случилось с твоим умом, что ты пробрался сюда? Иди спрячься! Эта развратница причинила твоей жене те пытки, которые причинила, а она — ее сестра. Что же будет, если она нападет на тебя?» И потом она рассказала ему обо всем, что выпало его жене и какие она вынесла тяготы, пытки и мученья, и рассказала ему также, какие достались мученья ей самой, и сказала: «Царица жалела, что отпустила тебя, и послала за тобой человека, чтобы тебя воротить, обещая дать ему кинтар золота и поставить его при себе на мое место, и поклялась, что, если тебя воротят, она убьет тебя и убьет твою жену и детей». И потом старуха заплакала и показала Хасану, что царица сделала с нею, и Хасан заплакал и воскликнул: «О госпожа моя, как освободиться из этой земли и от этой жестокой царицы и какая хитрость приведет меня к освобождению моей жены и детей и возвращению с ними в мою страну невредимым?» — «Горе тебе, — воскликнула старуха, — спасайся сам!» Но Хасан вскричал: «Я непременно должен освободить ее и освободить моих детей против воли царицы!» — «А как ты их освободишь против ее воли? — молвила старуха. — Иди и скрывайся, о дитя мое, пока позволит Аллах великий». И тогда Хасан показал ей медную палочку и колпак, и, увидав их, старуха обрадовалась сильной радостью и воскликнула: «Слава тому, кто оживляет кости, когда они истлели! Клянусь Аллахом, о дитя мое, ты и твоя жена были в числе погибающих, а теперь, о дитя мое, ты спасся вместе с твоей женой и детьми! Я ведь знаю эту палочку и того, кто ее сделал, — это был мой наставник, который научил меня колдовству, и он был великий колдун и провел сто тридцать пять лет, тщательно делая эту палочку и колпак. А когда он кончил их совершенствовать, его настигла смерть, которой не избежать. И я слышала, как он говорил своим детям: «О дети мои, эти вещи — не ваша доля, но придет человек чужеземный и возьмет их у вас силой, и вы не будете знать, как он их у вас возьмет». И они говорили: «О батюшка, скажи нам, как ему удастся их у нас отнять?» И он отвечал: «Я не знаю этого». Как же тебе удалось отнять их, о дитя мое?» И Хасан рассказал ей, как он отнял у детей эти вещи. И когда он рассказал ей об этом, старуха обрадовалась и воскликнула: «О дитя мое, раз ты можешь овладеть своей женой и детьми, послушай, что я тебе скажу. Мне не пребывать у этой развратницы, после того как она посягнула на меня и подвергла меня пытке и я уезжаю от нее в пещеру колдунов, чтобы остаться у них и жить с ними, пока я не умру. А ты, о дитя мое, надень колпак, возьми в руку палочку и войди к своей жене и детям в помещение, где они находятся, и ударь палочкой по земле и скажи: «О слуги этих имен!» И поднимутся к тебе слуги палочки, и если к тебе поднимется один из главарей племен, прикажи ему что захочешь и изберешь». И затем Хасан простился со старухой и вышел и надел колпак и, взяв с собой палочку, вошел в помещение, где находилась его жена. И он увидел, что она в состоянии небытия и распята на лестнице и привязана к ней за волосы, и глаза ее плачут, и она печальна сердцем и находится в самом плохом положении, не зная дороги к спасению, а ее дети играют под лестницей, и она смотрит на них и плачет над ними и над собою. И Хасан увидал ее в наихудшем положении и услышал, что она говорит такие стихи: «Осталось лишь дыханье легче И глаз зрачок — в смущенье, недвижен он. Влюбленный вот — внутри его пышет все, Огнем горя, но молча все терпит он. Злорадные, и те над ним сжалились, О горе тем, кто к врагам жалок стал!» И когда Хасан увидел, какое его жена терпит мученье, позор и униженье, он так заплакал, что его покрыло беспамятство, а очнувшись, он увидал, что его дети играют, а их мать обмерла от сильной боли. И он снял с головы колпак, и дети закричали: «Батюшка наш!» И тогда он снова накрыл себе голову, а мать мальчиков очнулась из-за их крика и не увидела своего мужа, а увидела только детей, которые плакали и кричали: «Батюшка наш!» И их мать заплакала, услышав, что дети упоминают о своем отце, но ее сердце разбилось, и все внутри ее разорвалось, и она закричала из глубины наболевшего сердца: «Где вы и где ваш отец?» А затем она вспомнила время близости с мужем и вспомнила о том, что с ней случилось после разлуки с ним, и заплакала сильным плачем, так что слезы поранили ей щеки и оросили землю. И щеки ее были залиты слезами от долгого плача, и у нее не было свободной руки, чтобы отереть со щек слезы, и не находила она себе помощника, кроме плача и утешения стихами, и произнесла такие стихи: «И мне вспомнился расставанья день, как простились мы И покрыли слезы потоками мой обратный путь. Как увел верблюдов погонщик их, не могла найти Я ни стойкости, ни терпения, ни души моей. И вернулась я, где идти не зная, и не могла От тоски очнуться и горести и страдания. Тяжелей всего на пути обратном злорадный был, Что пришел ко мне, и имел он облик смиренного. О душа моя, коль вдали любимый, покинь тогда Жизнь приятную, и на долгий век не надейся ты. О владыка мой, прислушайся к речам любви, Пусть не будет так, чтоб не вняло сердце речам моим. О любви преданья связал я цепью с диковинным И чудесным, так что кажется, что я Асмаи...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать третья ночь Когда же настала восемьсот двадцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда, увидав Хасана, дети его узнали и закричали: «Батюшка!», их мать заплакала, услышав, что они вспоминают своего отца, и воскликнула: «Нет хитрости против приговора Аллаха!» А про себя она подумала: «О диво Аллаха! Почему они сейчас вспоминают отца и зовут его?» И она заплакала и произнесла такие стихи: «Опустели земли, светила пет восходящего! О глаз, будь щедр и слез пролей потоки ты. Они тронулись, и как терпеть мне после них? Клянусь, ни стойкости, ни сердца пет по мне. О путники — а место их в душе моей! — Наступит ли, владыки, возвращение? В чем будет вред, коль они вернутся и дружбы их Я вновь добьюсь, и им жалко станет тоски и слез. Тучи глаз они течь заставили в день отъезда их Дивным образом, и огонь не гаснет внутри меня. Я надеялась, что останутся, но противится Пребыванье их, и разлукою унесло мечты, Любимые, вернитесь к нам, молю я вас — Достаточно пролила я слез по вас уже». И Хасан не мог вытерпеть и снял с головы колпак, и его жена увидела его и, узнав его, испустила вопль, который испугал всех, кто был во дворце, и спросила Хасана: «Как ты добрался сюда? С неба ты, что ли, спустился или из-под земли поднялся?» И ее глаза пролили слезы, и Хасан заплакал, и она сказала ему: «О человек, сейчас не время плакать и не время упрекать — исполнился приговор, и ослеп взор, и пробежал калам с тем, что судил Аллах в предвечном. Заклинаю тебя Аллахом, откуда ты пришел? Иди спрячься, чтобы никто тебя но видел и не узнала бы об этом моя сестра: она зарежет меня и зарежет тебя». — «О моя госпожа и госпожа всех царевен, — сказал Хасан, — я подверг себя опасности и пришел сюда и либо умру, либо освобожу тебя от того, что ты терпишь, и мы с тобой и с детьми поедем в мою страну наперекор носу этой развратницы, твоей сестры». И, услышав его слова, Манар-ас-Сана улыбнулась и Засмеялась и долгое время качала головой и сказала: «Не бывать, душа моя, не бывать, чтобы освободил меня от того, что я терплю, кто-нибудь, кроме великого Аллаха! Спасай же свою душу и уезжай и не ввергай себя в погибель: у нее влачащееся войско, которому никто не в силах противостоять. Но допусти, что ты взял меня и вышел, как ты доберешься до твоей страны и как вырвешься с этих островов и из этих тяжелых, опасных мест? Ты ведь видел на дороге чудеса, диковины, ужасы и бедствия, из которых не вырвется никто из непокорных джиннов. Уходи же скорее, не прибавляй горя к моему горю и заботы к моей заботе и не утверждай, что ты освободишь меня отсюда. Кто приведет меня в твою землю через эти долины и безводные земли и гибельные места?» — «Клянусь твоей жизнью, о свет моего глаза, я не выйду отсюда и не уеду иначе как с тобой!» — воскликнул Хасан. И его жена сказала тогда ему: «О человек, как ты можешь быть властен на такое дело? Какова твоя порода? Ты не знаешь, что говоришь! Даже если бы ты правил джиннами, ифритами, колдунами и племенами и духами, никто не может освободиться из этих мест. Спасайся же сам, пока цел, и оставь меня. Быть может, Аллах свершит после одних дел другие». — «О госпожа красавиц, — отвечал Хасан, — я пришел только для того, чтобы освободить тебя этой палочкой и этим колпаком». И затем он начал ей рассказывать историю с теми двумя детьми. И когда он говорил, вдруг вошла к ним царица и услышала их разговор. И, увидав царицу, Хасан надел колпак, а царица спросила свою сестру: «О развратница, с кем ты говорила?» — «А кто может со мной говорить, кроме этих детей?» — ответила жена Хасана. И царица взяла бич и начала бить ее (а Хасан стоял и смотрел) и била ее до тех пор, пока она не лишилась чувств. И затем царица приказала перенести ее из этого помещения в другое место, и ее развязали и вынесли в другое место, и Хасан вышел с ними туда, куда ее принесли. И потом ее бросили, покрытую беспамятством, и стояли, смотря на нее. И Манар-ас-Сана, очнувшись от обморока, произнесла такие стихи: «Я не мало плакал, когда случилось расстаться нам, И пролили веки потоки слез от горя. И поклялся я, что, когда бы время свело нас вновь, О разлуке вновь поминать не стал бы устами. Я завистникам говорю: «Умрите от горя вы! Клянусь Аллахом, мечты осуществились!» Был я полон счастья, и полон так, что оно меня, Обрадовав, заставило заплакать. О глаз, стал плач теперь твоей привычкою, От радости ты плачешь и от горя». И когда она кончила свои стихи, невольницы вышли от нее, и Хасан снял колпак, и его жена сказала ему: «Смотри, о человек, что меня постигло! Все это потому, что я тебя не послушалась, не исполнила твоего приказания и вышла без твоего позволения. Заклинаю тебя Аллахом, о человек, не взыщи с меня за мой грех, и знай, что женщина не ведает, какова цена мужчине, пока не расстанется с ним. И я согрешила и ошиблась, но прошу у великого Аллаха прощения за то, что из-за меня случилось. И если Аллах соединит нас, я никогда не ослушаюсь твоего приказа после этого...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать четвертая ночь Когда же настала восемьсот двадцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена Хасана извинилась перед ним и сказала ему: «Не взыщи с меня за мой грех, и я прошу у великого Аллаха прощения». И Хасан отвечал ей (а сердце его из-за нее болело): «Ты не ошиблась, ошибся только я, так как я уехал и оставил тебя с теми, кто не знал твоей цены и достоинства, и Знай, о любимая сердца, плод моей души и свет моего глаза, что Аллах — хвала ему! — дал мне власть тебя освободить. Любо ли тебе, чтобы я доставил тебя в страну твоего отца, и тогда ты получишь подле него сполна то, что определил тебе Аллах, или ты скоро поедешь в нашу страну, раз досталось тебе облегчение?» — «А кто может меня освободить, кроме господа небес? — отвечала его жена. — Уезжай в свою страну и оставь надежду, ты не Знаешь опасностей этих земель, и если ты меня не послушаешься, то увидишь». И потом она произнесла такие стихи: «Ко мне! У меня все то, что хочешь ты, ты найдешь! Чего же ты сердишься, зачем отвернулся ты? А то, что случилось... Пусть не будет минувшая Забыта любовь, и дружба пусть не окончится. Доносчик все время подле нас был, и, увидав, Что ты отвернулся, он ко мне подошел тотчас, Но я в твоих добрых мыслях твердо уверена, Хотя и не знал доносчик гнусный и подстрекал. Так будем хранить мы тайну нашу, беречь ее, Хотя бы упреков меч и был обнажен на нас. Теперь провожу я день в тоске и волнении: Быть может, придет гонец с прощеньем от тебя». И потом они с детьми заплакали, и невольницы услышали их плач и вошли и увидели плачущую царевну Манар-ас-Сана и ее детей, но не увидели с ними Хасана, и заплакали из жалости к ним и стали проклинать царицу Нур-аль-Худа. А Хасан подождал, пока пришла ночь, и сторожа, приставленные к ним, ушли к месту сна, и поднялся и, затянув пояс, подошел к своей жене и развязал ее и поцеловал в голову и прижал к своей груди и поцеловал между глаз и воскликнул: «Как долго мы тоскуем по нашей родине и по сближению там! А это наше сближение — во сне или наяву?» И затем он понес своего старшего сына, а жена его понесла младшего сына, и они вышли из дворца — Аллах опустил на них свой покров, — и они пошли. И они достигли выхода из дворца и остановились у ворот, которые запирались перед дворцом царицы, и, оказавшись там, увидели, что ворота заперты. И Хасан воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» И они потеряли надежду спастись. И Хасан воскликнул: «О облегчающий горести! — и ударил рукою об руку и сказал: — Я все рассчитал и обдумал последствия всего, кроме этого. Когда взойдет над нами день — нас схватят! Какова же будет хитрость в этом деле?» И потом Хасан произнес такие два стиха: «Доволен ты днями был, пока хорошо жилось, И зла не боялся ты, судьбой приносимого, Храним ты ночами был и дал обмануть себя, Но часто, коль ночь ясна, приходит смущенье». Потом Хасан заплакал, и его жена заплакала из-за его плача и унижения и тягот судьбы, ею переносимых, и Хасан обернулся к своей жене и произнес такие два стиха: «Противится мне судьба, как будто я враг ее, И горестью каждый день встречает меня она. Задумаю я добро, — противное рок несет, И если один день чист, то смутен всегда другой». И еще он произнес такие два стиха: «Враждебна ко мне судьба: не знает она, что я Превыше напастей всех, а беды — ничтожны. Показывает судьба беду и вражду ее, Я ж — стойкость ей показал, какою бывает». И жена его сказала ему: «Клянусь Аллахом, нет нам освобождения, если мы не убьем себя, и тогда мы отдохнем от этой великой тяготы, а иначе нам придется испытать болезненные мучения». И когда они разговаривали, вдруг сказал из-за ворот говорящий: «Клянусь Аллахом, я не открою тебе, о госпожа моя Манар-ас-Сана, и твоему мужу Хасану, если вы меня не послушаетесь в том, что я вам скажу!» И, услышав эти слова, оба умолкли и хотели вернуться в то место, где были, и вдруг сказал говорящий: «Что это вы замолчали и не даете мне ответа?» И тогда они узнали, кто говорит, а это была старуха Шавахи Зат-ад-Давахи. И они сказали ей: «Что ты нам ни прикажешь, мы сделаем, но открой сначала ворота, — теперешнее время — не время для разговоров». И старуха воскликнула: «Клянусь Аллахом, я не открою вам, пока вы мне не поклянетесь, что возьмете меня с собою и не оставите меня у этой распутницы. Что постигнет вас, постигнет и меня, и если вы уцелеете, и я уцелею, а если вы погибнете, я погибну — эта трущаяся развратница унижает меня и ежечасно меня мучает из-за вас, а ты, о дочка, знаешь мой сан». И, узнав старуху, они доверились ей и поклялись ей клятвами, которым она верила, и когда они поклялись ей тем, чему она верила, Шавахи открыла им ворота, и они вышли. И, выйдя, они увидели, что она сидит на румийском кувшине из красной глины, а вокруг горлышка кувшина обвита веревка из пальмового лыка, и кувшин вертится под нею и бежит бегом, более сильным, чем бог недждийского жеребца. И старуха пошла впереди них и сказала: «Следуйте за мной и не бойтесь ничего: я помню сорок способов колдовства, и самым маленьким из этих способов я сделаю этот город ревущим морем, где бьются волны, и заколдую в нем всякую девушку, так что она превратится в рыбу, и все это я сделаю раньше утра. Но я ничего не могла сделать из этого зла, так как боялась даря, ее отца, и уважала ее сестер, которые получают помощь от множества джиннов, племен и слуг. Но я покажу чудеса моего колдовства. Идите же, с благословения Аллаха великого и с его помощью». И тут Хасан с женой обрадовались и убедились в спасении...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать пятая ночь Когда же настала восемьсот двадцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Хасан с женой и старухой Шавахи вышли из дворца, они убедились в спасении. И они вышли за город, и Хасан взял в руку палочку и ударил ею об землю и, укрепив свою душу, сказал: «О слуги этих имен, явитесь ко мне и осведомьте меня о ваших обстоятельствах!» И вдруг земля раздалась, и вышли оттуда семь ифритов, и у каждого из них ноги были в нижних пределах земли, а голова — в облаках. И они поцеловали землю меж рук Хасана три раза и сказали все одним языком: «Мы здесь, о господин наш и правитель над нами. Что ты нам прикажешь? Мы велению твоему послушны и покорны. Если хочешь, мы высушим для тебя моря и перенесем горы с их места». И Хасан обрадовался их словам и быстроте их ответа и, ободрив свое сердце и укрепив свою душу и решимость, сказал им: «Кто вы, как ваше имя, к какому племени вы относитесь, из какого вы рода, какого племени и какой семьи?» И ифриты вторично поцеловали землю и сказали одним языком: «Мы — семь царей, и каждый царь из нас правит семью племенами джиннов, шайтанов и маридов, и мы, семеро царей, правим сорока девятью племенами из всевозможных племен джиннов, шайтанов, маридов, отрядов и духов, летающих и ныряющих, в горах, пустынях и степях обитающих и моря населяющих. Приказывай же нам, что хочешь: мы тебе слуги и рабы, и всякий, кто владеет этой палочкой, владеет шеями нас всех, и мы становимся ему покорны». И, услышав их слова, Хасан обрадовался великой радостью, и его жена и старуха также, и потом Хасан сказал джиннам: «Я хочу, чтобы вы показали мне ваше племя, войско и помощников». — «О господин наш, — отвечали джинны, — если мы тебе покажем наше племя, то будем бояться за тебя и за тех, кто с тобою, ибо это войска многочисленные, и разнообразен их облик, вид, цвет, и лица, и тела. Среди нас есть головы без тел и тела без голов, и иные из нас имеют вид зверей, а другие — вид львов. Но если ты этого желаешь, мы непременно должны показать тебе сначала тех, у кого облик зверей. Чего же, о господин, хочешь ты от нас теперь?» — «Я хочу, чтобы вы снесли меня и мою жену и эту праведную женщину сию же минуту в город Багдад», — сказал Хасан. И, услышав его слова, ифриты опустили головы. «Отчего вы не отвечаете?» — спросил их Хасан, и они сказали единым языком: «О господин наш, правящий над нами, мы существуем со времен господина нашего Сулеймана, сына Дауда, — мир с ними обоими! — и он взял с нас клятву, что мы не будем носить никого из сыновей Адама на наших спинах. И с тех пор мы не носили никого из сыновей Адама — ни на спинах, ни на плечах. Но мы сейчас оседлаем тебе коней джиннов, которые доставят в твой город тебя и тех, кто с тобой». — «А какое расстояние между нами и Багдадом?» — спросил Хасан. И ифриты сказали: «Расстояние в семь лет для спешащего всадника». И Хасан удивился тогда и спросил джиннов: «А как же я пришел сюда меньше, чем в год?» И ифриты ответили: «Аллах вложил сочувствие к тебе в сердца своих праведных рабов. И если бы не это, ты не достиг бы этих стран и городов и никогда не увидел бы их глазом, так как шейх Абд-аль-Каддус, который посадил тебя на слона и посадил тебя на счастливого коня, прошел с тобою в три дня расстояние в три года пути для спешащего в беге всадника. А что до шейха Абу-р-Рувейша, который дал тебя Дахнашу, то он прошел с тобой за день и за ночь расстояние в три года. И было это по благословению Аллаха великого, так как шейх Абу-р-Рувейш — из потомков Асафа ибн Барахии, и он держит в памяти величайшее имя Аллаха. А от Багдада до дворца девушек один год; вот и все семь лет». И, услышав их слова, Хасан удивился великим удивлением и воскликнул: «Хвала Аллаху, который облегчает трудное и скрепляет сломанное, приближает к себе рабов и унижает всякого непокорного притеснителя! Он облегчил нам все трудные дела и привел меня в эти земли и подчинил мне эти существа и соединил меня с женой и детьми. Не знаю я, сплю я или бодрствую, трезв я или пьян!» И затем он обернулся к джиннам и сказал: «Когда вы посадите меня на ваших коней, во сколько дней они доставят нас в Багдад?» И джинны ответили: «Они доставят тебя туда меньше, чем в год, после того как ты вынесешь тяжкие дела, беды и ужасы и пересечешь безводные долины и безлюдные пустыни, и степи и множество гибельных мест, и мы не уверены, о господин, что ты спасешься от жителей этих островов...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать шестая ночь Когда же настала восемьсот двадцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что джинны говорили Хасану: «И мы не уверены, о господин, что ты спасешься от жителей этих островов, от зла величайшего царя и от этих колдунов и кудесников». — «Может быть, они покорят нас и отнимут вас у нас, и мы будем испытаны ими. И всякий, до кого дойдет потом весть об этом, скажет нам: «Это вы — обидчики! Как вы пошли против величайшего царя и унесли из его страны людей и унесли с собою также его дочь». — «Будь ты с нами один, дело было бы для нас ничтожным, но тот, кто привел тебя на эти острова, может привести тебя в твою страну и соединить тебя с матерью в час близкий, недалекий. Решай же, положись на Аллаха и не бойся: мы перед тобою, чтобы доставить тебя в твою страну». И Хасан поблагодарил за это ифритов и сказал им: «Да воздаст вам Аллах благом! — А затем молвил: «Поторопитесь с конями!» И джинны ответили: «Слушаем и повинуемся!» И они ударили об землю ногами, и земля раздалась, и джинны скрылись под нею на минуту, а потом они появились и вдруг поднялись. И было с ними три коня оседланных, взнузданных, и спереди каждого седла был мешок, в одном из отделений которого лежал бурдюк с водой, а другое отделение было наполнено припасами. И ифриты подвели лошадей, и Хасан сел на одного коня и посадил перед собой ребенка, и его жена села на другого коня и посадила перед собой другого ребенка, а затем старуха слезла с кувшина и села на третьего коня, и они поехали и ехали не переставая всю ночь. А когда наступило утро, они свернули с дороги и направились к горе (а языки их неослабно поминали Аллаха) и ехали под горой весь день. И когда они ехали, Хасан вдруг увидел перед собой гору, подобную столбу, и она была высока, как дым, поднимающийся к небу. И он прочитал кое-что из Корана и свитков и воззвал к Аллаху о спасении от сатаны, битого камнями (а эта черная громада становилась все виднее, чем больше к ней приближались). И когда к ней подъехали близко, оказалось, что это ифрит, голова которого была, как большой купол, клыки — как крючья, а подбородок — как переулок. Ноздри у него были точно кувшины, а уши — как кожаные щиты, и его рот был точно пещера, а зубы — точно каменные столбы; руки у него были, как вилы, и ноги — как мачты, и голова его была в облаках, а ноги — в нижних пределах земли, под прахом. И, увидя этого ифрита, Хасан склонился и поцеловал землю меж его рук. И ифрит сказал ему: «О Хасан, не бойся меня! Я глава обитателей этой земли. Это первый остров из островов Вак, и я — мусульманин, исповедующий единственность Аллаха. Я о вас слышал и знал о вашем прибытии. И когда узнал о вашем положении, мне захотелось уехать из страны колдунов в другую землю, которая была бы свободна от жителей и далеко от людей и джиннов, чтобы жить там одиноким, в уединении, и поклоняться Аллаху, пока не настигнет меня мой срок. И захотел я стать вашим товарищем и быть вам проводником, пока вы не выйдете с этих островов. Я не появляюсь иначе как ночью: успокойте же относительно меня ваши сердца — я мусульманин, как и вы мусульмане». И Хасан, услышав слова ифрита, обрадовался великой радостью и убедился в спасении, а затем он обратился к ифриту и сказал ему: «Да воздаст тебе Аллах благом! Иди с нами, с благословения Аллаха!» И ифрит пошел перед ними, и они стали разговаривать и шутить, и их сердца успокоились, и грудь их расправилась. И Хасан принялся рассказывать своей жене обо всем, что с ним случилось и что он испытал, и они шли не переставая всю ночь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать седьмая ночь Когда же настала восемьсот двадцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что они шли не переставая всю ночь до утра и кони мчались с ними, как поражающая молния. А когда взошел день, каждый из путников опустил руку в свой мешок и, вынув оттуда кое-что, поел и достал воды и выпил, а затем они ускорили ход и ехали не переставая, и ифрит шел перед ними (а он сошел с дороги на другую дорогу, непроезжую, но берегу реки). И они проходили через долины и степи в течение целого месяца, а на тридцать первый день поднялась над ними пыль, которая застлала все края неба, и потемнел от нее день. И, увидев ее, Хасан впал в смятение. И послышались устрашающие крики. И старуха обратилась к Хасану и сказала ему: «О дитя мое, это войска с островов Вак догнали нас, и сейчас они нас возьмут и схватят». — «Что мне делать, о матушка?» — спросил Хасан. И старуха сказала: «Ударь об землю палочкой!» И Хасан сделал это, и поднялись к нему те семь царей и приветствовали его и поцеловали перед ним землю и сказали: «Не бойся и не печалься!» И Хасан обрадовался их словам и сказал им: «Хорошо, о владыки джиннов и ифритов. Настало ваше время!» И ифриты сказали ему: «Поднимись ты, с твоей женой и теми, кто есть с тобой, на гору и оставьте нас с ними. Мы ведь знаем, что вы стоите на истинном, а они — на ложном, и поддержит нас против них Аллах». И Хасан с женой и детьми и старухой сошел со спин коней, и они отпустили их и поднялись на верхушку горы...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать восьмая ночь Когда же настала восемьсот двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Хасан с женой, детьми и старухой поднялись на верхушку горы, отпустив сначала коней. А потом пришла царица Нур-аль-Худа с войсками справа и слева, и обошли воинов их предводители и расставили их отряд за отрядом. И встретились оба войска, и сшиблись оба скопища, и запылали огни, и выступили вперед храбрецы, и побежал трус, и джинны метали изо рта пламя искр, пока не приблизилась темная ночь. И разошлись скопища, и разделились войска, и, сойдя с коней, они расположились на земле и зажгли огни. И поднялись семь царей к Хасану и поцеловали землю меж его руками, и Хасан подошел к ним и поблагодарил их и пожелал им победы и спросил, каковы их обстоятельства и положение с войсками царицы Нур-аль-Худа. И ифриты ответили: «Они не выстоят против нас больше трех дней, и мы были сегодня победителями и захватили их тысячи с две и убили из них много народу, число которого не счесть. Успокойся же душою, и пусть твоя грудь расправится!» И потом они попрощались с ним и спустились к своему войску, чтобы охранять его, и жгли огни, пока не наступило утро. И когда оно засияло светом и заблистало, витязи сели на чистокровных коней и стали биться острыми клинками и сражаться серыми копьями. И они провели ночь на спинах коней, сшибаясь, как сшибаются моря, и пылало между ними в бою пламя огня, и искали они победы, пока не побежали войска Вак, и сломилась их мощь, и упала их решимость, и поскользнулись их ноги. И куда они ни бежали, пораженье предшествовало им, и повернули они спину и положились на бегство, и большую часть их убили, и попала в плен царица Нураль-Худа и вельможи ее царства и приближенные. А когда наступило утро, семь царей появились перед Хасаном и поставили ему мраморный престол, украшенный жемчугом и драгоценностями. И Хасан сел на него, и подле него поставили другой престол для госпожи Манар-ас-Сана, его жены (а был этот престол из слоновой кости, выложенный червонным золотом), и она села на него, а рядом с ними поставили еще один престол для старухи Шавахи Зат-ад-Давахи, и она села на него. И за тем привели к Хасану пленных, в числе которых была царица Нур-аль-Худа, и были у нее связаны руки и скованы ноги. И, увидав ее, старуха воскликнула: «Одно тебе воздаяние, о развратница, о насильница: чтобы не давали есть двум собакам и не давали пить двум коням и привязали тебя к их хвостам и погнали их к реке, а собак пустили вслед за тобою, чтобы разорвалась у тебя кожа, а потом бы отрезали у тебя мясо и кормили тебя им! Как это ты сделала с твоей сестрой такие дела, о развратница, хотя она вышла замуж, как дозволено по обычаю Аллаха и посланника его, ибо нет монашества в исламе и брак — установление посланных — мир с ними! и созданы женщины только для мужчин». И Хасан велел убить всех пленных, и старуха закричала: «Убейте их и не оставляйте из них ни одного!» И когда царица Манар-ас-Сана увидела свою сестру в таком положении — закованной и плененной, она заплакала о ней и сказала: «О сестрица, кто же это взял нас в плен в нашей стране и одолел нас?» И царица ответила; «Это дело великое! Этот человек, которого зовут Хасан, покорил нас, и Аллах дал ему власть над нами и над всем нашим царством, и он одолел нас и царей джиннов». — «Аллах поддержал его, и он покорил вас и взял вас в плен только с помощью этого колпака и палочки», — сказала ее сестра. И Нур-аль-Худа убедилась в этом и поняла, что Хасан освободил свою жену таким способом. И она умоляла свою сестру, пока ее сердце к ней не смягчилось, и тогда Манар-ас-Сана спросила своего мужа Хасана: «Что ты хочешь сделать с моей сестрой? Вот она, перед тобою, и она не сделала с тобой дурного, чтобы тебе с нее взыскивать». — «Достаточно дурно, что она тебя мучила», — ответил Хасан. И Манар-ас-Сана молвила: «Все дурное, что она со мной сделала, ей простительно, а что до тебя, то ты сжег сердце моего отца моим похищением, и каково же будет его состояние после гибели моей сестры?» — «Решение принадлежит тебе — как желаешь, так и делай», — сказал Хасан. И тогда царица Манар-ас-Сана приказала развязать всех пленных, и их развязали ради ее сестры и сестру ее тоже развязали. И потом Манар-ас-Сана подошла к своей сестре и обняла ее, и они с ней заплакали и пропели таким образом долгое время. И царица Нур-альХуда сказала своей сестре: «О сестрица, не взыщи с меня за то, что я с тобой сделала». И госпожа Манар-ас-Сана воскликнула: «О сестрица, все это было мне предопределено!» И потом они с сестрой сели на престол и стали беседовать, и Манар-ас-Сана помирила сестру со старухой самым лучшим образом, и успокоились их сердца. А утром Хасан отпустил войска, которые служили палочке, и поблагодарил их за то, что они сделали, поддержав его против его врагов. И госпожа Манар-ас-Сана рассказала своей сестре обо всем, что случилось у нее с ее мужем Хасаном, и о том, что с ним произошло и что он вытерпел ради нее, и сказала: «О сестрица, если кто свершил такие дела и обладает подобной силой, и Аллах укрепил его великою мощью, так что он захватил тебя и взял тебя в плен и разбил твое войско и покорил твоего отца, царя величайшего, который властвует над царями джиннов, его правом не следует пренебрегать». — «Клянусь Аллахом, о сестрица, — сказала ее сестра, — ты была правдива в том, что мне рассказала о диковинных бедствиях, которые пришлось вытерпеть этому человеку. Разве все это из-за тебя, о сестрица?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот двадцать девятая ночь Когда же настала восемьсот двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда госпожа Манар-асСана рассказала своей сестре о достоинствах Хасана, та сказала ей: «Клянусь Аллахом, этим человеком не следует пренебрегать, особенно из-за его благородства. Но разве все это случилось из-за тебя?» И Манар-ас-Сана отвечала: «Да!» И затем они провели ночь до утра за беседой. А когда взошло солнце, Хасан захотел трогаться, и они простились друг с другом, и Манар-ас-Сана простилась со старухой, после того как помирила ее со своей сестрой Нур-аль-Худа. И Хасан ударил по земле палочкой, и поднялись к нему ее служители и приветствовали его и сказали: «Хвала Аллаху за успокоение твоей души! Приказывай нам что хочешь, и мы это для тебя сделаем скорее, чем в мгновение ока!» И Хасан поблагодарил их за эти слова и сказал: «Да воздаст вам Аллах благом! — А потом сказал: — Оседлайте нам двух коней из наилучших!» И они тотчас же сделали то, что он им приказал, и подвели ему двух оседланных коней. И Хасан сел на одного из них и посадил перед собой своего старшего сына, а его жена села на другого коня и посадила перед собой своего младшего сына. И царица Нур-аль-Худа со старухой тоже сели, и каждый из них отправился в свою страну, и Хасан со своей женой поехали направо, а царица Нур-аль-Худа со старухой поехали налево. И Хасан ехал с женой и детьми целый месяц, а через месяц они подъехали к какому-то городу, вокруг которого они увидели деревья и каналы. И, приблизившись к этим деревьям, они сошли со спины коней, желая отдохнуть, и сидели, разговаривая. И вдруг увидели множество коней, которые приближались к ним, и, увидев их, Хасан поднялся на ноги и шел им навстречу, и оказалось, что это царь Хассун, владыка Камфарной Земли и Крепости Птиц. И Хасан подошел к царю и поцеловал ему руки и приветствовал его, и, увидав его, царь сошел со спины своего коня, и они с Хасаном сели на коврах под деревьями после того, как царь поздоровался с Хасаном и поздравил его с благополучием. Он обрадовался ему сильной радостью и сказал: «О Хасан, расскажи мне, что с тобой случилось, с начала до конца». И Хасан рассказал ему обо всем этом, и царь Хассун удивился и сказал: «О дитя мое, никто никогда не достигал островов Вак и не возвращался оттуда, кроме тебя, и дело твое диковинно. Но хвала Аллаху за спасение!» И потом царь поднялся и сел на коня и приказал Хасану садиться и ехать с ним, и Хасан сделал это, и они ехали до тех пор, пока не подъехали к городу. И они вошли в дом царя, и царь Хассун расположился там, а Хасан с женой и детьми поместились в Доме Гостеприимства и, поселившись там, провели у царя три дня за едой и питьем, играми и увеселениями. А потом Хасан попросил у царя Хассуна разрешения уехать в свою страну, и царь разрешил ему. И Хасан с женой и детьми сели на коней, и царь толю выехал с ними, и они ехали десять дней, а когда царь захотел вернуться, он попрощался с Хасаном, и Хасан с женой и детьми поехали, и ехали целый месяц. А когда месяц прошел, они подъехали к большой пещере, пол которой был из желтой меди, и Хасан сказал своей жене: «Взгляни на эту пещеру, знаешь ли ты ее?» — «Нет», — сказала его жена. И Хасан молвил: «В ней живет шейх по имени Абу-р-Рувейш, и у него передо мной большая заслуга, так как это он был причиной моего знакомства с царем Хассуном». И он начал рассказывать своей жене историю Абу-р-Рувейша. И вдруг шейх Абу-р-Рувейш вышел из дверей пещеры, и, увидев его, Хасан сошел с коня и поцеловал ему руки. И шейх Абу-р-Рувейш поздоровался с ним и поздравил его с благополучием и обрадовался ему и взял его и ввел в пещеру, и они сели там, и Хасан стал рассказывать шейху Абу-р-Рувейшу о том, что случилось с ним на островах Вак. И шейх Абу-р-Рувейш удивился до крайней степени и спросил: «О Хасан, как ты освободил твою жену и детей?» И Хасан рассказал ему историю с палочкой и колпаком, и, услышав эту историю, шейх Абу-р-Рувейш удивился и сказал: «О Хасан, о дитя мое, если бы не эта палочка и не этот колпак, ты бы не освободил твою жену и детей». И Хасан отвечал ему: «Да, о господин мой». И когда они разговаривали, вдруг кто-то постучался в дверь пещеры, и шейх Абу-р-Рувейш вышел и открыл дверь и увидел, что приехал шейх Абд-аль-Каддус, который сидел на слоне. И шейх Абу-р-Рувейш подошел и приветствовал Абд-аль-Каддуса и обнял его, радуясь ему великою радостью, и поздравил его с благополучием. А потом шейх Абу-р-Рувейш сказал Хасану: «Расскажи шейху Абд-аль-Каддусу обо всем, что с тобой случилось, о Хасан». И Хасан принялся рассказывать шейху Абдаль-Каддусу обо всем, что с ним случилось, с начала до конца, и дошел до рассказа про палочку и колпак...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот тридцати Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Хасан начал рассказывать шейху Абд-аль-Каддусу и шейху Абу-р-Рувейшу (а они сидели в пещере и разговаривали) обо всем, что с ним случилось, от начала до конца, и дошел до рассказа про палочку и колпак, и шейх Абд-аль-Каддус сказал ему: «О дитя мое, что до тебя, то ты освободил твою жену и детей, и тебе больше нет нужды в этих вещах. Что же касается нас, то мы были причиной твоего прихода на острова Вак, и я сделал тебе благое ради дочерей моего брата. Я прошу у тебя милости и благодеяния: дай мне палочку и дай шейху Абу-р-Рувейшу колпак». И, услышав слова шейха Абд-аль-Каддуса, Хасан склонил голову к земле, и ему было стыдно сказать: «Я не дам их вам». И затем он подумал: «Эти два старца сделали мне великое благо, и это они были причиной моего прихода на острова Вак. Если бы не они, я бы не достиг этих мест и не освободил бы жены и детей и не получил бы палочки и колпака». И тогда он поднял голову и сказал: «Хорошо, я вам их дам, но только, господа мои, я боюсь, что величайший царь, родитель моей жены, придет в наши страны с войсками, и они начнут со мной сражаться, а я не могу отразить их ничем, кроме палочки и колпака». И шейх Абд-аль-Каддус сказал Хасану: «О дитя мое, не бойся! Мы будем здесь для тебя соглядатаями и разведчиками, и всякого, кто придет к тебе от отца твоей жены, мы отразим! Не бойся же совсем ничего, вообще и совершенно, успокой душу, прохлади глаза и расправь грудь: с тобой не будет дурного». И когда Хасан услышал слова шейха, его охватил стыд, и он отдал колпак шейху Абу-р-Рувейшу и сказал шейху Абд-аль-Каддусу: «Проводи меня в мою страну, и я отдам тебе палочку». И оба шейха обрадовались сильной радостью и собрали Хасану деньги и сокровища, перед которыми бессильны описания, и Хасан провел у них три дня и потом захотел уезжать. И шейх Абд-аль-Каддус собрался ехать с ним, когда Хасан сел на коня и посадил на коня свою жену, шейх Абд-аль-Каддус свистнул, и вдруг явился из глубины пустыни большой слон, торопливо переставлявший передние и задние ноги. И шейх Абд-аль-Каддус схватил его и сел на него и поехал с Хасаном, его женой и детьми, а что касается шейха Абу-рРувейша, то он вошел в пещеру. И Хасан с женой, детьми и шейхом Абд-аль-Каддусом ехали, пересекая землю вдоль и вширь, и шейх Абд-аль-Каддус указывал им легкую дорогу и ближние проходы, и они приблизились к родной земле. И Хасан обрадовался приближению к земле его матери и возвращению с его женой и детьми, и, достигнув своей земли после этих тяжких ужасов, он прославил за это великого Аллаха и возблагодарил его за благодеяние и милость и произнес такие стихи: «Быть может, нас сведет Аллах уж скоро, И будем обниматься мы с тобою. О гамом дивном вам расскажу, что было И что я вынес, мучаясь разлукою. Я исцелю глаза, на вас взирая, — Поистине, дута моя тоскует, В душе моей для вас рассказ я спрятал, Чтоб рассказать его в день встречи с вами. Я буду вас корить за то, что было, — Укоры кончатся, любовь продлится». А когда Хасан окончил свои стихи, он посмотрел, и вдруг блеснул перед ним зеленый купол и бассейн и зеленый дворец, и показалась вдали Гора Облаков. И тогда шейх Абд-аль-Каддус сказал им: «О Хасан, радуйся благу! Ты сегодня ночью будешь гостем у дочери моего брата». И Хасан обрадовался великой радостью, и его жена тоже, и они остановились возле купола и отдохнули, попили и поели и потом сели и ехали, пока не приблизились ко дворцу. И когда они подъехали, к ним вышли дочери царя, брата шейха Абд-аль-Каддуса, и встретили их и поздоровались с ними и со своим дядей, и дядя их поздоровался с ними и сказал: «О дочери моего брата, вот я исполнил желание вашего брата Хасана и помог ему освободить его жену и детей!» И девушки подошли к Хасану и обняли его, радуясь ему, и поздравили его со здоровьем и благополучием и соединением с женой и детьми, и был у них день праздничный. А потом подошла младшая сестра Хасана и обняла его и заплакала сильным плачем, и Хасан тоже заплакал с нею из-за долгой тоски. И девушка пожаловалась ему, какую она испытывает боль из-за разлуки и утомления души, и что она испытала в разлуке с ним, и произнесла такие два стиха: «Когда удалился ты, смотрел на других мой глаз, Но образ твой перед ним покачивался всегда. Когда же смежался он, являлся ты мне во сне, Как будто меж веками и глазом живешь ты, друг». А окончив свои стихи, она обрадовалась сильной радостью, и Хасан сказал ей: «О сестрица, я никого не благодарю в этом деле, кроме тебя, прежде всех сестер! Аллах великий да будет близок к тебе с его помощью и промыслом». И потом он рассказал ей обо всем, что с ним случилось во время путешествия, с начала до конца, и что он вытерпел, и что произошло у него с сестрою его жены, и как он освободил жену и детей, и рассказал ей также, какие он видел чудеса и тяжкие ужасы, вплоть до того, что сестра его жены хотела зарезать его и зарезать ее и зарезать ее детей, и не спас их никто, кроме Аллаха великого. А затем он рассказал ей историю с палочкой и колпаком и рассказал о том, что шейх Абу-рРувейш и шейх Абд-аль-Каддус попросили их у него, и он отдал их им только ради нее. И сестра Хасана поблагодарила его за это и пожелала ему долгого века, а он сказал: «Клянусь Аллахом, я не забуду всего того добра, которое ты мне сделала с начала дела и до конца...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать первая ночь Когда же настала восемьсот тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Хасан встретился с девушками, он рассказал своей сестре обо всем, что он вытерпел, и сказал: «Я не забуду того, что ты со мной сделала от начала времени и до конца». И его сестра обернулась к его жене Манар-асСана и обняла ее и прижала ее детей к груди и сказала ей: «О дочь царя величайшего, разве нет в твоем сердце жалости, что ты разлучила его с детьми и сожгла из-за них его сердце? Разве ты хотела, делая это, чтоб он умер?» И Манар-ас-Сана засмеялась и сказала: «Так судил Аллах, — хвала ему и величие! — и кто обманывает людей, того обманет Аллах!» И затем им принесли коекакой еды и питья, и все вместе поели, попили и повеселились. И Хасан провел у девушек десять дней за едой и питьем, в радости и счастии, а после десяти дней Хасан стал собираться в путь, и его сестра собрала ему деньги и редкости, для которых бессильны описания. И она прижала его к груди на прощанье и обняла его, и Хасан» указывая на нее, произнес такие стихи: «Влюбленного забвение отдаленно, Разлука же с возлюбленным так ужасна. Суровость, отдаленье — для нас мука. Тот мученик, убит кто был своей страстью. Сколь долгой ночь влюбленному кажется, Оставил что любимого и один он! Ток слезы его вдоль щек его катится, И молвит он: «О слезы, можно ль прибавить?» А потом Хасан дал шейху Абд-аль-Каддусу палочку, и тот обрадовался ей сильной радостью и поблагодарил за это Хасана. И, взяв от него палочку, он поехал и вернулся в свое жилище. А Хасан с женой и детьми выехал из дворца девушек, и те вышли, чтобы проститься с ним, и потом вернулись, а Хасан отправился в свою страну. И он ехал пустыннейшей степью два месяца и десять дней и достиг города Багдада. Обители Мира, и пришел к своему дому через потайную дверь, которая открывалась в сторону пустыни и равнины, и постучал в ворота. А его мать от долгого его отсутствия рассталась со сном и не оставляла грусти, плача так, что заболела и перестала есть пищу. И она не наслаждалась сном, а плакала ночью и днем, неустанно поминая своего сына, и потеряла она надежду на возвращение его. И когда Хасан остановился у ворот, он услышал, что его мать плачет и говорит такие стихи: «Аллахом молю, владыки, хворого исцелить, Чье тело худеет так, а сердце разбито. Коль близость дадите вы по щедрости вашей к нам, Влюбленного милостью любимых зальете. Но я не отчаялась в сближенье, — могуч Аллах, И часто за трудностью идет облегченье». А окончив свои стихи, она услыхала, что сын ее Хасан кричит у ворот: «О матушка, дни даровали единение!» И, услышав его слова, она узнала его и подошла к воротам и веря и не веря. И она открыла ворота и увидела, что ее сын стоит, и с ним его жена и дети, и вскрикнула от сильной радости и упала на землю, покрытая беспамятством. И Хасан до тех пор ласкал ее, пока она не очнулась. И тогда она обняла его и заплакала, а потом она позвала слуг и рабов Хасана и приказала им внести в дом все, что с ним было, и они внесли тюки в дом. И вошла жена Хасана и его дети, и мать его поднялась и обняла ее и поцеловала ее в голову и поцеловала ей ноги и сказала: «О дочь царя величайшего, если я ошиблась по отношению к тебе, то вот я прошу прощенья у великого Аллаха!» А потом она обратилась к своему сыну и спросила его: «О дитя мое, в чем причина этой долгой отлучки?» И когда мать спросила его об этом, Хасан рассказал ей обо всем, что с ним случилось, с начала до конца, и, услышав его слова, она закричала великим криком и упала на землю без памяти из-за упоминания о том, что случилось с ее сыном. И Хасан до тех пор ласкал ее, пока она не очнулась, и тогда она сказала ему: «О дитя мое, клянусь Аллахом, ты напрасно пренебрег палочкой и колпаком. Если бы ты их сохранил и оставил себе, ты, право, овладел бы землей и вдоль и вширь, но хвала Аллаху, о дитя мое, за спасение твое и твоей жены и детей!» И они провели наилучшую и приятнейшую ночь, а когда наступило утро, Хасан переменил бывшие на нем одежды и надел платье из наилучшей материи, и вышел на рынок, и стал покупать рабов, невольниц, материи и дорогие вещи — платья, украшенья и ковры, а также дорогую посуду, какой не найти у царей. И еще он купил дома, и сады, и имения, и прочее, и жил с детьми, женой и матерью за едой, питьем и наслаждениями. И они жили прекраснейшей и приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Хвала же да будет властителю видимого и невидимого царства, живому, вечному, который не умирает. СКАЗКА О РЫБАКЕ ХАЛИФЕ Рассказывают также, — начала новую сказку Шахразада, — что был в древние времена и минувшие века и годы в городе Багдаде человек-рыбак, по имени Халифа, и был это человек бедный по состоянию, который никогда еще в жизни не женился. И случилось в один день из дней, что он взял сеть и отправился с нею, по обычаю, к реке, чтобы половить раньше рыбаков. И, придя к реке, он подпоясался, подоткнул платье и подошел к реке и, развернув свою сеть, закинул ее первый раз и второй раз, но в ней ничего не поднялось. И он закидывал ее до тех пор, пока не закинул десять раз, и не поднялось в ней совсем ничего. И стеснилась грудь рыбака, и смутились мысли его, и он воскликнул: «Прошу прощения у Аллаха великого, кроме которого пет бога, живого, самосущего, и возвращаюсь к нему! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Чего хочет Аллах, то бывает, а чего не хочет он, то не бывает! Надел — от Аллаха, — велик он и славен! И когда дает Аллах рабу, не отказывает ему никто, а когда отказывает Аллах рабу, не дает ему никто!» И потом, от охватившего его великого огорчения, он произнес такие два стиха: «Когда поражает рок своею превратностью, Терпение ты готовь и грудь для него расправь, Поистине, ведь господь миров, в своей щедрости И милости, после горя даст облегчение». И он посидел немного, размышляя о своем деле, и склонил голову к земле, а потом произнес такие стихи: «Терпи и сладость дней, терпи и гореть их, И знай — Аллах всегда достигнет дел своих, Ведь похожа ночь огорчения на нарыв порой, И вожусь я с ним, пока удастся проткнуть его. Проходят часто превратности над юношей И кончаются, и ему на ум не приходят вновь». И пот ом он сказал про себя: «Брошу еще этот раз и положусь на Аллаха. Может быть, он не обманет моей надежды». И он подошел и бросил сеть в реку, размахнувшись на длину руки, и свернул веревки и подождал некоторое время, а потом он потянул сеть и нашел ее тяжелой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать вторая ночь Когда же настала восемьсот тридцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Халифа-рыбак закинул сеть в реку несколько раз и в ней ничего не поднялось, он стал размышлять о своем деле и произнес предыдущие стихи, а потом сказал про себя: «Брошу еще раз и положусь на Аллаха. Может быть, он не обманет моей надежды». И он поднялся и закинул сеть и подождал некоторое время, а затем он потянул сеть и нашел ее тяжелой. И, почувствовав, что сеть тяжелая, рыбак стал действовать с нею осторожно и тянул ее до тех пор, пока она не вышла на сушу. И вдруг в ней оказалась обезьяна, одноглазая и хромая! И, увидав ее, Халифа воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Что это за скверное счастье и зловещее предзнаменование! Что случилось со мной в этот благословенный день! Но все это — по предопределению великого Аллаха!» И потом он взял обезьяну и привязал ее на веревку и, подойдя к дереву, высившемуся на берегу реки, привязал к нему обезьяну. А с рыбаком был бич, и он взял его в руку и поднял в воздухе и хотел опустить его на обезьяну, но Аллах заставил эту обезьяну говорить ясным языком, и она сказала: «О Халифа, удержи твою руку и не бей меня. Оставь меня привязанной к этому дереву, ступай к реке и закинь твою сеть, полагаясь на Аллаха, — он принесет тебе твой надел». И, услышав слова обезьяны. Халифа взял сеть, подошел к реке и закинул ее, отпустив веревки, а потом он потянул сеть и нашел, что она тяжелей, чем в первый раз. И он до тех пор бился над сетью, пока она не вышла на берег, и вдруг в ней оказалась другая обезьяна с расставленными зубами, насурмленными глазами и накрашенными руками, и рта обезьяна смеялась, а вокруг пояса у нее была рваная тряпка. И Халифа воскликнул: «Хвала Аллаху, который заменил рыб в реке обезьянами!» А затем он подошел к той обезьяне, что была привязана к дереву, и сказал ей: «Посмотри, о злосчастная, как скверно то, что ты мне посоветовала! Никто не натолкнул меня на вторую обезьяну, кроме тебя, и когда ты пожелала мне доброго утра, с твоей хромотой и одноглазостью, я стал побежден и утомлен и не владел ни дирхемом, ни динаром!» И он взял в руки дубинку и, покрутив ею в воздухе три раза, хотел опустить ее на обезьяну, и та воззвала к Аллаху о помощи и сказала рыбаку: «Прошу тебя, ради Аллаха, прости меня ради этого моего товарища и проси у него то, что тебе нужно: он приведет тебя к тому, что ты желаешь». И Халифа бросил дубинку и простил обезьяну, а потом он подошел ко второй обезьяне и остановился подле нее, и обезьяна сказала: «О Халифа, тебе не будет от этих слов никакого проку, если ты не выслушаешь того, что я тебе скажу, а если ты меня выслушаешь и послушаешься меня и не станешь мне перечить, я буду причиной твоего богатства». — «Что ты мне скажешь, чтобы мне тебя послушаться?» — спросил Халифа. И обезьяна сказала: «Оставь меня здесь привязанной, пойди к реке и закинь твою сеть, а я тебе скажу, что тебе после этого делать». И Халифа взял сеть и пошел к реке и закинул сеть и подождал над нею немножко, а потом он потянул сеть и нашел ее тяжелой. И он бился над сетью, пока не поднял ее на сушу, и вдруг в ней оказалась еще одна обезьяна, но только эта обезьяна была красная, и вокруг пояса у нее была синяя тряпка, и у псе были накрашены руки и ноги и насурмлены глаза. И, увидав ее. Халифа воскликнул: «Слава Аллаху великому, слава властителю власти! Поистине, сегодняшний день благословен с начала до конца, ибо звезда его принесла счастье в лице первой обезьяны, а содержание страницы видно по заглавию. Сегодняшний день — день обезьян, и не осталось в реке ни одной рыбы, и мы вышли сегодня лишь для того, чтобы ловить обезьян. Хвала Аллаху, который заменил рыб обезьянами!» И потом он обратился к третьей обезьяне и спросил ее: «А ты что еще такое, о злосчастная?» И обезьяна сказала ему: «Разве ты не знаешь меня, о Халифа?» — «Нет», — отвечал Халифа. И обезьяна сказала: «Я обезьяна Абу-с-Саадата, еврея-менялы». — «А что ты делаешь?» — спросил Халифа. И обезьяна ответила: «Я желаю ему доброго утра в начале дня, и он наживает пять динаров, и желаю ему доброго вечера в конце дня, и он наживает пять динаров». И Халифа обратился к первой обезьяне и сказал ей: «Посмотри, о злосчастная, какие у людей хорошие обезьяны! А ты? Ты желаешь мне доброго утра своей хромотой и одноглазостью и зловещим видом, и я стану бедным, разоренным и голодным». И он взял дубинку и покрутил ею в воздухе три раза и хотел опустить ее на обезьяну, но обезьяна Абу-с-Саадата сказала ему: «Оставь ее, о Халифа, убери твою руку и подойди ко мне, а я тебе скажу, что тебе делать». И Халифа кинул из руки дубинку и, подойдя к обезьяне, спросил ее: «Что ты мне скажешь, о госпожа всех обезьян?» И обезьяна сказала: «Возьми сеть и закинь ее с реку и оставь меня с этими обезьянами сидеть с тобой, и что бы для тебя в ней ни поднялось, подай это и подойди ко мне, и я расскажу тебе что-то, что тебя обрадует...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать третья ночь Когда же настала восемьсот тридцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда обезьяна Абу-с-Саадата сказала Халифе: «Возьми твою сеть и закинь ее в реку, и все, что поднимется в ней для тебя, подай и подойди ко мне, а я расскажу тебе что-то, что тебя обрадует», — Халифа ответил: «Слушаю и повинуюсь!» А потом он взял сеть, свернул ее и положил на плечо и произнес такие стихи: «Сжимается когда грудь, взываю к создателю — Ведь властен он облегчить все трудное людям. Еще не вернулся взор, а милостью господа Разбитое цело вновь, и пленник свободен. Вручи же Аллаху ты дела свои полностью, Ведь милости господа всяк видящий знает». И еще он произнес такие два стиха: «Ты тот, кто люден всех вверг в великие тяготы, Сотри же заботы ты и бедствий причины, Мне жадности не внушай к тому, чего не добыть, Сколь многих желающих желанья не сбылись!» А окончив свои стихи, Халифа подошел к реке и закинул в нее сеть и подождал над нею немного, а затем он потянул ее, и вдруг оказалось, что в ней рыба-окунь, большеголовая и с хвостом, точно поварешка, а глаза у нее были как два динара. И, увидев эту рыбу, Халифа обрадовался, так как он ни разу в жизни не поймал ей подобной, и взял ее, дивясь на нее, и принес ее к обезьяне Абу-с-Саадата еврея, и был таков, как будто он овладел целым светом. И обезьяна еврея спросила его: «Что ты будешь с ней делать, о Халифа, и как ты поступишь с твоей обезьяной?» И Халифа молвил: «Я расскажу тебе, о госпожа всех обезьян, что я сделаю. Знай, что прежде всего я придумаю, как погубить эту проклятую, мою обезьяну, и возьму тебя вместо нее и буду тебя каждый день кормить чем пожелаешь». — «Раз ты избрал меня, — сказала обезьяна, — я скажу тебе, как сделать, и будет в этом благо твоего состояния, если захочет великий Аллах. Пойми же то, что я тебе скажу. Приготовь и для меня тоже веревку и привяжи меня к дереву и оставь меня, а сам же выйди на середину отмели и закинь твою сеть в реку Тигр. А когда закинешь ее, подожди немного и вытяни ее: ты найдешь в ней рыбу, прекраснее которой ты не видал за всю твою жизнь. Принеси ее и подойди ко мне, а я скажу тебе, что делать потом». И Халифа поднялся в тот же час и минуту и закинул сеть в реку Тигр и вытянул ее и увидел в ней рыбу белугу величиной с барашка, подобной которой он не видал за всю жизнь, и она была больше первой рыбы. И Халифа взял ее и пошел к обезьяне, и обезьяна сказала ему: «Принеси немного зеленой травы и положи половину ее в корзину, и положи рыбу на траву и прикрой се другой половиной. Оставь нас привязанными, поставь корзину на плечо и пойди с нею в город Багдад и никому, кто с тобой заговорит или тебя спросит, не давай ответа, пока не придашь на рынок менял. Ты найдешь в глубине рынка лавку моего хозяина, Абу-с-Саадата еврея, шейха менял, и увидишь, что он сидит на кресле, с подушкой за спиной, и перед ним стоят два сундука, один для золота, другой для серебра, и возле него — невольники, рабы и слуги. Подойди к нему и поставь перед ним корзинку и скажи ему: «О Абу-с-Саадат, я сегодня вышел на ловлю и закинул сечь на твое имя, и послал Аллах великий эту рыбу». И он тебе скажет: «Показывал ли ты ее другому?» А ты скажи: «Нет, клянусь Аллахом!» И он возьмет у тебя рыбу и даст тебе динар, а ты верни его ему, и он даст тебе два динара, и всякий раз, как он тебе что-нибудь даст, возвращай это, и даже если бы он дал тебе вес рыбы Золотом, не бери у него ничего. И он скажет тебе: «Скажи мне, что ты хочешь?» И ты скажи: «Клянусь Аллахом, я продам ее только за два слова». И когда он тебя спросит: «А что это за два слова?» скажи ему: «Встань на ноги и скажи: «Засвидетельствуйте, о те, кто есть на рынке, что я променял обезьяну Халифы-рыбака на мою обезьяну и обменял ею долю на мою долю и его счастье на мое счастье». И вот плата за рыбу, и не нужно мне золота». И когда он это сделает, я стану каждый день желать тебе доброго утра и доброго вечера, и ты будешь каждый день наживать десять динаров золотом. А Абус-Саадату еврею будет желать доброго утра его обезьяна, эта кривая, хромая, и Аллах каждый день будет испытывать его штрафом, который он станет платить. И это будет так, пока он не обеднеет и не окажется совсем без ничего. Послушайся же того, что я тебе говорю: будешь счастлив и пойдешь прямым путем!» И когда Халифа-рыбак услышал слова обезьяны, он сказал: «Я принимаю то, что ты мне посоветовала, о царь всех обезьян, а что касается этого злосчастного, — да не благословит его Аллах! — я не знаю, что мне с ним делать». — «Отпусти его в воду и отпусти меня тоже», — сказала обезьяна. И Халифа отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И он подошел к обезьянам и развязал их и оставил, и они спустились в море, а Халифа подошел к рыбе, взял ее и вымыл и положил под нее в корзину зеленой травы и прикрыл ее тоже травою, и понес ее на плече, напевая такую песенку: «Вручи дела господину небес и спасешься ты, И доброе совершай всю жизнь, не горюя, ты Людей обвиненных избегай — обидит тебя», Язык придержи и не бранись — побранят тебя...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать четвертая ночь Когда же настала восемьсот тридцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Халифа-рыбак кончил петь, он понес корзину на плече и пошел и шел до тех пор, пока не вошел в город Багдад. И когда он вошел, люди узнали его и стали ему кричать, говоря: «Что с тобой, о Халифа?» Но Халифа не обращал ни на кого внимания, пока не пришел на рынок менял. И он прошел мимо лавок, как наказывала ему обезьяна, и заметил того еврея и увидел, что он сидит в лавке, а слуги прислуживают ему, и он — точно царь из царей Хорасана. И, увидав еврея, Халифа узнал его и подошел и остановился перед ним, и еврей поднял к нему голову и узнал его и сказал: «Привет тебе, о Халифа, какое у тебя дело и чего ты хочешь? Если кто-нибудь с тобой заговорил или поспорил, скажи мне. Я пойду с тобой к вали, и он возьмет для тебя с него должное!» — «Нет, клянусь жизнью твоей головы, о начальник евреев, — ответил Халифа. — Со мной никто но заговаривал, но я вышел сегодня из дому, на твое счастье, и пошел к реке и закинул сеть в Тигр, я поймалась вот эта рыба». И он открыл корзину и бросил рыбу перед евреем, и когда еврей увидал ее, он нашел ее прекрасной и воскликнул: «Клянусь торой и десятью заповедями, я вчера спал и видел во сне, что я стою перед Девой и она говорит мне: «Знай, о Абу-с-Саадат, что я послала тебе хороший подарок». Наверное, подарок — эта рыба, без сомнения!» И затем он обернулся к Халифе и спросил его: «Заклинаю тебя твоей верой: видел ли ее кто-нибудь, кроме меня?» И Халифа ответил: «Нет, клянусь Аллахом! Клянусь Абу-Бекром Правдивым, о начальник евреев, ее не видел никто, кроме тебя». И еврей обернулся к одному из своих слуг и сказал ему: «Пойди сюда, возьми эту рыбу и ступай с нею домой, и пусть Суада ее приготовит, сжарит и поджарит к тому времени, как я кончу работу и приду». И Халифа тоже сказал ему: «Ступай, мальчик, и пусть жена хозяина изжарит часть рыбы и поджарит часть ее». И слуга отвечал: «Слушаю и повинуюсь, о господин!» И затем он взял рыбу и пошел с ней домой. А что касается еврея, то он протянул руку с динаром и дал его Халифа-рыбаку, говоря: «Возьми это себе, о Халифа, и трать на твою семью». И когда Халифа увидал динар у себя в руке, он воскликнул: «Слава властителю власти!», точно он никогда в жизни не видал ни кусочка Золота, и взял динар и прошел немного. Но потом он вспомнил наставление обезьяны и вернулся и бросил еврею динар и воскликнул: «Возьми твое золото и отдай людям их рыбу! Разве люди для тебя посмешище?» И еврей, услышав его слова, подумал, что он с ним шутит, и дал ему два динара сверх первого динара, но Халиф сказал: «Подавай рыбу, без шуток! Разве ты не Знаешь, что я продаю рыбу за такую пену?» И еврей протянул руку еще к двум и сказал Халифе: «Возьми эти пять динаров в уплату за рыбу и брось жадничать!» И Халифа взял деньги в руку и ушел с ними, радуясь, и он смотрел на золото, дивясь на него и говоря: «Слава Аллаху! Нет у халифа Багдада того, что есть у меня в сегодняшний день!» И он шел до тех пор, пока не пришел к началу рынка, и тогда он вспомнил слова обезьяны и наставление, которое она ему дала, и вернулся к еврею и бросил ему золото. «Что с тобой, о Халифа, что тебе нужно? Ты хочешь взять свои динары дирхемами?» — спросил его еврей. И Халифа сказал: «Я не хочу ни дирхемов, ни динаров, я хочу только, чтобы ты отдал мне чужую рыбу». И еврей рассердился и закричал на Халифу и сказал: «О рыбак, ты приносишь мне рыбу, но стоящую и динара, а я тебе даю за нее пять динаров, а ты недоволен! Бесноватый ты, что ли? Скажи мне, за сколько ты ее продаешь?» — «Я не продам ее ни за серебро, ни за золото, я продам ее только за два слова, которые ты мне скажешь», — ответил Халифа. И когда еврей услышал эти слова, глаза его поднялись к темени, у него захватило дыхание, и он заскрежетал зубами и крикнул: «О обрезокмусульман, разве ты хочешь, чтобы я расстался с моей верой ради твоей рыбы и желаешь испортить мою религию и исповедание, в котором я нашел, прежде меня, моих отцов?» И он кликнул своих слуг, и когда те появились перед ним, сказал им: «Горе вам, вот перед вами этот злосчастный — разбейте ему затылок затрещинами и умножьте его муки побоями!» И слуги набросились на Халифу с побоями и били его до тех пор, пока он не упал возле лавки. И тогда еврей сказал им: «Отпустите его, чтобы он встал». И Халифа вскочил на ноги, словно с ним ничего не было, и еврей сказал ему: «Говори, что ты хочешь в уплату за эту рыбу, и я тебе дам. Но ты не получил от нас сейчас ничего хорошего». — «Не бойся за меня, изза побоев, хозяин, я съедаю столько ударов, как десять ослов», — сказал Халифа. И еврей рассмеялся его словам и воскликнул: «Заклинаю тебя Аллахом, скажи мне, что ты хочешь, и клянусь моей верой — я дам это тебе». — «Не удовлетворит меня, как плата от тебя за эту рыбу, ничто, кроме двух слов», — ответил Халифа. И еврей сказал: «Я полагаю, ты хочешь, чтобы я принял ислам?» — «Клянусь Аллахом, о еврей, — ответил Халифа, — если ты станешь мусульманином, твой ислам не поможет мусульманам и не повредит евреям, а если ты останешься нечестивым, твое нечестие не повредит мусульманам и не поможет евреям. Но вот чего я от тебя требую: встань на ноги и скажи: «Засвидетельствуйте, о люди на рынке, что я променял обезьяну Халифы-рыбака на мою обезьяну и мою долю в жизни на его долю и мое счастье на его счастье». — «Если это и есть твое желание, то оно для меня легко», — сказал еврей...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать пятая ночь Когда же настала восемьсот тридцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что еврей сказал Халифе-рыбаку: «Если это есть твое желание, то оно для меня легко». И еврей поднялся в тот же час и минуту и встал на ноги и сказал так, как сказал Халифа-рыбак, а потом он обернулся к нему и спросил: «Осталось ли тебе с меня еще что-нибудь?» — «Нет», — отвечал Халиф. И еврей сказал: «С миром!» И Халифа в тот же час и минуту поднялся, взял свою корзину и сеть и пошел к реке Тигру. И он закинул сеть и потянул ее и нашел ее тяжелой и вытянул ее только после стараний. И, вытянув сеть, он увидел, что она наполнена рыбой всех сортов. И подошла к нему женщина с блюдом и дала ему динар, а Халифа дал ей на него рыбы, и подошел к нему другой слуга и взял у него на динар, и так продолжалось, пока он не продал рыбы на десять динаров, и каждый день он продавал на десять динаров, до конца десяти дней, так что набрал сто динаров золотом. А у этого рыбака был дом, внутри прохода купцов. И в одну ночь из ночей рыбак лежал у себя в доме и сказал себе: «О Халифа, все люди знают, что ты бедный человек, рыбак, а теперь у тебя оказалось сто золотых динаров. Непременно услышит твою историю повелитель правоверных Харун ар-Рашид от кого-нибудь из людей, и, может быть, ему понадобятся деньги, и он пошлет за тобой и скажет: «Мне нужно некоторое количество денег. И дошло до меня, что у тебя есть сто динаров, одолжи их мне». И я скажу ему: «О повелитель правоверных, я человек бедный, и тот, кто тебе рассказал, что у меня есть сто динаров, налгал на меня. Ни со мной, ни у меня ничего такого нет». И халиф передаст меня вали и скажет ему: «Обнажи его от одежды, и мучай его побоями, и заставь его сознаться: может быть, он признается, что у него есть золото в сундуке». Бот правильное решение, которое освободит меня из этой ловушки: я сейчас встану и буду пытать себя бичом, чтобы закалиться против побоев». И гашиш, которого рыбак наелся, сказал ему: «Встань, обнажись от одежды». И он тотчас же и в ту же минуту встал, обнажился от одежды и взял в руку бывший у него бич. А у него была кожаная подушка, и он стал бить раз по этой подушке и раз по своей коже, и начал кричать: «Ах, ах, клянусь Аллахом, это пустые слова, о господин мой, и они лгут на меня. Я бедный человек, рыбак, и нет у меня ничего из благ мира!» И люди услышали, как Халифа-рыбак сам себя пытает и ударяет бичом по подушке (а от звука ударов по его телу и по подушке ночью стоял гул). И в числе тех, кто его слышал, были купцы, и они сказали: «Посмотри-ка! Чего этот бедняга кричит, и мы слышим, как на него опускаются удары. Похоже, что на него напали воры, и это они его пытают». И они все пошли на звук ударов и криков и вышли из своих жилищ и пришли к дому Халифы и увидели, что он заперт, и сказали друг другу: «Может быть, воры напали на него, зайдя за комнату; нам следует поэтому войти через крышу». И они поднялись на крышу и спустились через отверстие в ней и увидели, что Халифа голый и пытает самого себя. И они сказали ему: «Что с тобой, о Халифа, в чем твое дело?» И Халифа ответил: «Знайте, о люди, что у меня оказалось несколько динаров, и я боюсь, что о моем деле донесут повелителю правоверных Харуну арРашиду, и он призовет меня к себе и потребует от меня эти динары, и я начну отрицать. И если я буду отрицать, л боюсь, что он станет меня мучить. И вот я сам себя мучаю и делаю это, чтобы закалиться против того, что будет». И купцы стали над ним смеяться и сказали: «Брось такие дела, да не благословит Аллах тебя и динары, которые пришли к тебе. Ты встревожил пас сегодня ночью и устрашил наши сердца». И Халифа перестал бить себя и проспал до утра, а поднявшись от сна, он хотел идти на работу и подумал о сотне динаров, которая оказалась у него, и сказал про себя: «Если я оставлю их дома, их украдут воры, а если я положу их в карман на поясе, их, может быть, кто-нибудь увидит и выследит меня, когда я буду один в месте, где пет людей, и убьет меня и возьмет их. Но я сделаю некую хитрость, прекрасную и очень полезную». И он в тот же час и минуту поднялся и пришил себе карман к воротнику халата и, завязав сотню динаров в мешочек, положил его в карман, который он сделал. А затем он поднялся и взял свою сеть, корзину и палку и шел, пока не дошел до реки Тигр...» И Шахразаду застигло утро, и сна прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать шестая ночь Когда же настала восемьсот тридцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Халифа-рыбак положил сотню динаров в карман, взял корзину, палку и сеть и пошел к реке Тигру. Он закинул в нее сеть и потянул ее, но для него ничего не поднялось, и тогда он перешел с этого места на другое место и закинул там сеть, но для него ничего не поднялось. И он переходил с места на место, пока не отдалился от города на расстояние половины дня пути, и тебе закидывал сеть, по ничего для него не поднималось. И тогда он сказал в душе: «Клянусь Аллахом, я брошу сеть в воду еще только этот раз. Либо будет, либо пет!» И он бросил сеть с великой решимостью от сильного гнева, и мешок, в котором была сотня динаров, вылетел из его воротника, упал посреди реки и исчез, увлекаемый силой течения. И Халифа бросил из рук сеть, обнажился от одежды и, оставив ее на берегу, пырнул за мешком, и он нырял и выплывал около сотни раз, пока его силы не ослабели, и он одурел и не нашел этого мешка. И когда Халифа отчаялся наши его, он вышел на берег и увидел только палку, сеть и корзину. И он начал искать свою одежду, но не нашел и следа ее. И тогда оп сказал себе: «Правильно говорится в поговорке: «Паломничество не завершено без сношения с верблюдом». И он развернул сеть и завернулся в нее и, взяв в руки палку, поставил корзину на плечо, и пошел, и понесся, как распаленный верблюд, и, бегая направо и налево, взад и вперед, взлохмаченный, покрытый пылью, точно взбунтовавшийся ифрит, когда он вырвется из Сулеймановой тюрьмы. Вот что было с Халифов рыбаком. Что же касается халифа Харуна Рашида, то у него был приятель ювелир, которого звали Ибн аль-Кирнас, и все люди, купцы, посредники и маклера знали, что Ибаль-Кирнас — купец халифа, и все, что продавали в городе Багдаде и других местах из драгоценных вещей, не продавали раньше, чем покажут ему, и в том числе невольников и невольниц. И когда этот купец, то есть Ибаль-Кирнас, сидел в один день из дней в своей лавке, вдруг подошел к нему староста посредников, и с ним была невольница, подобной которой не видели видящие. И была она до пределов красива, прекрасна, стройна и соразмерна, и в числе ее достоинств было то, что она была осведомлена во всех науках и искусствах, нанизывала стихи и играла на всех музыкальных инструментах. И купил ее Ибн аль-Кирнас, ювелир, за пять тысяч динаров золотом и одел ее на тысячу динаров и привел ее к повелителю правоверных. И эта невольница провела подле него ночь, и халиф испытывал ее во всех науках и во всех искусствах и увидел, что она сведуща во всех науках и ремеслах, и нет ей, в ее век, равной. А было ей имя Кут-аль-Кулуб, и была она такова, как сказал поэт: Я взгляд возвращаю к ней, откроет когда лицо, Она ж уклоняется от взора повторно. Газель назад наклонит шеей, коль обернется к нам. Газели, как сказано, назад смотрят часто. Но где этому до слов другого: На помощь от смертного, чью гибкость покажут нам Высокие, стройные самхарские копья, Печальны его глаза, пушок его шелковист, И в сердце больною от любви его место. А когда наступило утро, халиф Харун ар-Рашид послал за Ибн аль-Кирнасом, ювелиром, и когда тот явился, назначил ему десять тысяч динаров в уплату за эту невольницу. И сердце халифа стало занято этой невольницей, названной Кут-аль-Кулуб, и он оставил Ситт-Зубейду, дочь аль-Касима (а она была дочерью его дяди) и оставил всех любимиц и просидел целый месяц, выходя от этой невольницы только на пятничную молитву, а затем он тотчас же возвращался к ней. И это стало тревожным для вельмож правления, и они пожаловались на это дело везирю Джафару Барманиду. И везирь выждал, пока не наступил день пятницы, и вошел в соборную мечеть, и встретился с повелителем правоверных, и стал ему рассказывать все, какие ему встречались диковинные истории, связанные с любовью, чтобы выведать, что с ним такое. И халиф сказал ему: «О Джафар, клянусь Аллахом, это дело случилось со мной не по доброй моей воле, но мое сердце завязло в сети любви, и я не знаю, что делать». — «Знай, о повелитель правоверных, — ответил Джафар, — что эта твоя любимица, Кут-аль-Кулуб, стала тебе подвластна и сделалась одной из твоих служанок, а чем владеет рука, того не хочет душа. Я скажу тебе еще и другую вещь: самое лучшее, чем похваляются цари и царевичи, это охота и облава и уменье пользоваться случаем и веселиться. И если ты так сделаешь, ты, может быть, отвлечешься от нее, а может быть, ты ее забудешь». — «Прекрасно то, что ты сказал, о Джафар, — воскликнул халиф. — Поедем сейчас же, сию же минуту на охоту». И когда кончилась пятничная молитва, они вышли из мечети и в тот же час и минуту сели и поехали на охоту и ловлю...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать седьмая ночь Когда же настала восемьсот тридцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф Харун ар-Рашид отправился с Джафаром па охоту и ловлю, и они поехали и достигли пустыни. И повелитель правоверных и везирь Джафар ехали верхом на мулах, и они занялись беседой, и войско опередило их. А их палил зной, и ар-Рашид сказал: «О Джафар, мной овладела сильная жажда». А потом ар-Рашид напряг зрение и увидел какую-то фигуру на высокой куче и спросил везиря: «Видишь ли ты то, что я вижу?» — «Да, о повелитель правоверных, — ответил везирь, — я вижу какую-то фигуру на высокой куче, и это либо сторож сада, либо сторож огорода, и при всех обстоятельствах в той стороне не может не быть воды. Я поеду к нему и принесу тебе от него воды», — сказал потом везирь. Но ар-Рашид молвил: «Мой мул быстрее твоего мула. Постой здесь, из-за войска, а я поеду сам, напьюсь у этого человека и вернусь». И ар-Рашид погнал своего мула, и мул помчался, как ветер в полете или вода в потоке, и несся до тех пор, пока не достиг этой фигуры во мгновение ока. И оказалось, что фигура — не кто иной, как Халифа-рыбак. И ар-Рашид увидел, что он голый и завернулся в сеть и глаза его так покраснели, что стали, как огненные факелы, и облик его был ужасен, и стан изгибался, и он был взлохмаченный, запыленный, точно ифрит или лев. И ар-Рашид пожелал ему мира, и Халифа возвратил ему пожелание, разъяренный, и его дыхание пылало огнем. И ар-Рашид спросил его: «О человек, есть у тебя немного воды?» — «Эй, ты, — отвечал Халифа, — слепой ты, что ли, или бесноватый? Вот тебе река Тигр — она за этой кучей». И ар-Рашид зашел за кучу и спустился к реке Тигру, и напился и напоил мула, а затем он тотчас же и в ту же минуту поднялся и, вернувшись к Халифе-рыбаку, спросил его: «Чего это ты, о человек, стоишь здесь, и каково твое ремесло?» — «Этот вопрос удивительней и диковинней, чем твой вопрос про воду, — ответил Халифа. — Разве ты не видишь принадлежности моего ремесла у меня на плече?» — «Ты как будто рыбак», — сказал ар-Рашид. «Да», — молвил Халифа. И ар-Рашид спросил: «А где же твой халат, где твоя повязка, где твой пояс и где твоя одежда?» А вещи, что пропали у Халифы, были подобны тем, которые назвал ему халиф, одна к одной. И, услышав от халифа эти слова, Халифа подумал, что это он взял его вещи на берегу реки, и в тот же час и минуту спустился с кучи, быстрее разящей молнии и, схватив мула халифа за узду, сказал ему: «О человек, подай мне мои вещи и брось играть и шутить!» И халиф воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не видал твоих вещей и не знаю их!» А у ар-Рашида были большие щеки и маленький рот, и Халифа сказал ему: «Может быть, ты по ремеслу певец или флейтист? Но подай мне мою одежду по-хорошему, а не то я буду бить тебя этой палкой, пока ты не обольешься и не замараешь себе одежду». И халиф, увидав палку Халифа-рыбака и его превосходство над ним, сказал себе: «Клянусь Аллахом, я не вынесу от этого безумного нищего и пол-удара такой палкой!» А на ар-Рашид с был атласный кафтан, и он снял его и сказал Халифе: «О человек, возьми этот кафтан вместо твоей одежды». И Халифа взял его и повертел в руках и сказал: «Моя одежда стоит десяти таких, как этот пестрый халат». — «Надень его пока, а я принесу тебе твою одежду», — сказал ар-Рашид. И Халифа взял кафтан и надел его и увидел, что он ему длинен. А у Халифы был нож, привязанный к ушку корзины, и он взял его и обрезал полы кафтана примерно на треть, так что он стал доходить ему ниже колен, и обернулся к ар-Рашиду и сказал ему: «Ради достоинства Аллаха, о флейтист, расскажи мне, сколько тебе полагается каждый месяц жалованья от твоего господина за искусство играть на флейте?» — «Мое жалованье каждый месяц — десять динаров золотом», — сказал халиф. И Халифа воскликнул: «Клянусь Аллахом, о бедняга, ты обременил меня твоей заботой! Клянусь Аллахом, эти десять динаров я зарабатываю каждый день! Хочешь быть со мной, у меня в услужении? Я научу тебя искусству ловить и стану делиться с тобой заработком, так что ты каждый день будешь работать на пять динаров и сделаешься моим слугой, и я буду защищать тебя от твоего господина этой палкой». — «Я согласен на это», — молвил ар-Рашид. И Халифа сказал: «Сойди теперь со спины ослицы и привяжи ее, чтоб она помогала нам возить рыбу, и пойди сюда — я научу тебя ловить сейчас же». И ар-Рашид сошел со своего мула и, привязав его, заткнул полы платья вокруг пояса, и Халифа сказал ему: «О флейтист, возьми сеть вот так, положи ее на руку вот так и закинь ее в реку Тигр вот так». И ар-Рашид укрепил свое сердце и сделал так, как показал ему Халифа, и закинул сеть в реку Тигр и потянул ее, но не мог вытянуть. И Халифа подошел к нему и стал ее тянуть, но оба не смогли ее вытянуть. «О злосчастный флейтист, — сказал тогда Халифа, — если я в первый раз взял твой кафтан вместо моей одежды, то на этот раз я возьму у тебя ослицу за мою сеть, если увижу, что она разорвалась, и буду бить тебя палкой, пока ты не обольешься и не обделаешься». — «Потянем с тобой вместе», — сказал ар-Рашид. И оба потянули и смогли вытянуть эту сеть только с трудом, и, вытянув ее, они посмотрели и вдруг видят: она полна рыбы всех сортов и всевозможных цветов...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать восьмая ночь Когда же настала восемьсот тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Халифа-рыбак вытянул сеть вместе с халифом, они увидели, что она полна рыбы всех сортов, и Халифа сказал: «Клянусь Аллахом, о флейтист, ты скверный, но если ты будешь усердно заниматься рыбной ловлей, то станешь великим рыбаком. Правильно будет, чтобы ты сел на твою ослицу, поехал на рынок и привез пару корзин; а я посторожу рыбу, пока ты не приедешь, и мы с тобой нагрузив ее на спину твоей ослицы. У меня есть весы и гири и все, что нам нужно, и мы возьмем все это с собой, и ты должен будешь только держать весы и получать деньги. У нас рыбы на двадцать динаров. Поторопись же привести корзины и не мешкай». И халиф отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — и оставил рыбака и оставил рыбу и погнал своего мула в крайней радости. И он до тех пор смеялся из-за того, что случилось у него с рыбаком, пока не приехал к Джафару. И, увидав его, Джафар сказал: «О повелитель правоверных, наверное, когда ты поехал пить, ты нашел хороший сад и вошел туда и погулял там один?» И, услышав слова Джафара, ар-Рашид засмеялся. И все Бармакиды поднялись и поцеловали землю меж его рук и сказали: «О повелитель правоверных, да увековечит Аллах над тобой радости и да уничтожит над тобой огорчения! Какова причина того, что ты задержался, когда поехал пить, и что с тобой случилось?» — «Со мной случилась диковинная история и веселое, удивительное дело», — ответил халиф. И затем он рассказал им историю с Халифой-рыбаком и рассказал о том, что у него с ним случилось, как Халифа ему сказал: «Ты украл мою одежду», и как он отдал ему свой кафтан и рыбак обрезал кафтан, увидав, что он длинный. «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, — сказал Джафар, — у меня было на уме попросить у тебя этот кафтан! Но я сейчас поеду к этому рыбаку и куплю у него кафтан!» — «Клянусь Аллахом, он отрезал треть кафтана со стороны подола и погубил его! — воскликнул халиф. — Но я устал, о Джафар, от ловли в реке, так как я наловил много рыбы и она на берегу реки, у моего хозяина Халифы, который стоит там и ждет, пока я вернусь, захватив для него две корзины и с ними резак. А потом я пойду с ним на рынок, и мы продадим рыбу и поделим плату за нее». — «О повелитель правоверных, — сказал Джафар, — а я приведу вам того, кто будет у вас покупать». — «О Джафар, — воскликнул халиф, — клянусь моими пречистыми отцами, всякому, кто принесет мне рыбину из рыбы, что лежат перед Халифой, который научил меня ловить, я дам за нее золотой динар!» И глашатай кликнул клич среди свиты: «Идите покупать рыбу повелителя правоверных!» И невольники пошли и направились к берегу реки. И когда Халифа ждал, что повелитель правоверных принесет ему корзины, невольники вдруг ринулись на него, точно орлы, и схватили рыбу и стали класть ее в платки, шитые золотом, и начали из-за нее драться. И Халифа воскликнул: «Нет сомнения, что эта рыба — райская рыба!» — и взял две рыбины в правую руку и две рыбины в левую руку и вошел в воду по горло и стал кричат: «Аллах! Ради этой рыбы пусть твой раб-флейтист, мой товарищ, сейчас же придет!» И вдруг подошел к нему один негр. А этот негр был начальником всех негров, что были у халифа, и он отстал от невольников, потому что его конь остановился на дороге помочиться. И когда этот негр подъехал к Халифе, он увидел, что рыбы не осталось нисколько — ни мало, си много. Он посмотрел направо и налево и увидал, что Халифа-рыбак стоит в воде с рыбой и сказал: «Эй, рыбак, пойди сюда». — «Уходи без лишних слов», — ответил рыбак. И евнух подошел к нему и сказал: «Подай сюда эту рыбу, а я дам тебе деньги». — «Разве у тебя мало ума? — сказал Халифа-рыбак евнуху. — Я ее не продаю». И евнух вытащил дубинку, и Халифа закричал: «Не бей, несчастный! Награда лучше дубинки!» А потом он бросил ему рыбу, и евнух взял ее и положил в платок и сунул руку в карман, но не нашел там ни одного дирхема. «О рыбак, — сказал тогда негр, — твоя доля злосчастная: клянусь Аллахом, со мной нет нисколько денег. Но завтра приходи в халифский дворец и скажи: «Проведите меня к евнуху Сандалю», и слуги приведут тебя ко мне, и когда ты придешь ко мне туда, тебе достанется то, в чем будет тебе счастье, и ты возьмешь это и уйдешь своей дорогой!» И Халифа воскликнул: «Сегодня благословенный день, и благодать его была видна с самого начала». А потом он положил сеть на плечо и шел, пока не вошел в Багдад, и прошел по рынкам, и люди увидели па нем одежду халифа и стали смотреть на него. И Халифа вошел в свою улицу, а лавка портного повелителя правоверных была у ворот этой улицы, и портной увидал Халифу-рыбака в халате, который стоил тысячу динаров и принадлежал к одеждам халифа, и сказал: «О Халифа, откуда у тебя эта фарджия621?» — «А ты чего болтаешь? — ответил Халифа. — Я взял ее у того, кого я научил ловить рыбу, и он стал моим слугой, и я простил его и не отрубил ему руки, так как он украл у меня одежду и дал мне этот кафтан вместо нее». И портной понял, что халиф проходил мимо рыбака, когда тот ловил рыбу, и пошутил с ним и дал ему эту фарджию...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот тридцать девятая ночь Когда же настала восемьсот тридцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что портной понял, что ха лиф проходил мимо Халифы-рыбака, когда тот ловил рыбу, и пошутил с ним и дал ему эту фарджию, и рыбак отправился домой, и вот то, что с ним было. Что же касается халифа Харуна ар-Рашида, то он по ехал на охоту и ловлю, только чтобы отвлечься от невольницы Кут-аль-Кулуб. А когда Зубейда услышала об этой невольнице и о том, что халиф ею увлекся, ее охватила ревность, которая охватывает женщин, и она отказалась от пищи и питья и рассталась со сладостью сна и стала выжидать отсутствия халифа или его отъезда, чтобы расставить Кут-аль-Кулуб сети козней. И, узнав, что халиф выехал на охоту и ловлю, она приказала невольницам устлать дворец коврами и умножила украшения и роскошь и поставила кушанья и сладости и приготовила в число всего этого фарфоровое блюдо с самой лучшей, какая бывает, халвой и положила в нее банджа, примешав его к ней. И потом она приказала кому-то из евнухов сходить за невольницей Кут-аль-Кулуб и позвать ее к трапезе Ситт-Зубейды, дочери аль-Касима, жены повелителя правоверных, и сказать: «Жена повелителя правоверных пила сегодня лекарство, а она слышала, что ты хорошо поешь, и хочет видеть чтонибудь из твоего искусства». И невольница отвечала: «Слушаю и повинуюсь Аллаху и Ситт-Зубейде!» И в тот же час и минуту она поднялась, не зная, что скрыто для нее в неведомом, и, взяв нужные ей инструменты, пошла с евнухом и шла до тех пор, пока не вошла к СиттЗубейде. И, войдя к ней, она поцеловала землю меж ее руками множество раз и поднялась на ноги и сказала: «Привет высокой завесе и неприступному величию, отпрыску Аббасидов и члену семьи пророка — да приведет тебя Аллах к преуспеянию и миру на дни и на годы!» — и стала между других невольниц и евнухов. И тогда СиттЗубейда подняла к ней голову и взглянула на ее красоту И прелесть, и она увидала девушку с овальными щеками и грудями, подобными гранатам, с лицом, как месяц, с блестящим лбом и черным оком, и веки ее покоились в истоме, а лицо ее блистало светом, и словно бы солнце всходило от ее лба, и мрак ночи нисходил от ее кудрей, и мускусом веяло от ее дыханья. И цветы сверкали в ее красоте, и луну являло ее чело, и ветвью стан ее изгибался, и была она подобна полной луне, что засияла во мраке ночи. И глаза ее ласкали любовью, а брови изгибались, как лук, и уста ее были выточены из коралла, и она ошеломляла красотой смотрящего и очаровывала взором видящего, — возвышен тот, кто ее сотворил, придал ей совершенство и ее соразмерил! — и была такова, как сказал поэт о сходной с нею: Разгневается, и видишь: все убиты, Простит, и снова души к ним вернутся. Глазами мечет взоры колдовские, Шлет смерть и жизнь тому, кому желает, Зрачками в плен берет она народы, Как будто стали люди ей рабами. И сказала Ситт-Зубейда девушке: «Приют, уют и простор тебе, о Кут-аль-Кулуб! Садись и покажи нам твою работу и прекрасное твое искусство!» И Кут-аль-Кулуб отвечала: «Хорошо!» — и, протянув руку, взяла бубен, о котором сказал кто-то такие стихи: О дар, взлетает сердце от желанья И громко кричит, коль бьют по тебе рукою. Пленил ведь ты израненное сердце, И ударять тебя мужам приятно. Скажи же слово ты, легко иль тяжко — Звучи как хочешь, — ты увеселяешь. Будь радостен и стыд отбрось, влюбленный, Пляши, склонись, диви и удивляйся. И затем она ударила многими ударами и запела так, что остановила птиц, и все вокруг взволновалось, а потом она положила бубен и взяла свирель, о которой сказан такой стих: Глаза у нее, и их зрачки людям пальцами Указывают напев лишь верный, сомненья нет. И также сказал поэт еще такой стих: Когда дойдет она до цели песен, Приятно время радостью сближенья. А потом она положила свирель, после того как пришли из-за нее в восторг все присутствующие, и взяла лютню, о которой поэт сказал: О свежая ветвь, что стала лютней певицы той, Влечет благородных и достойных к себе она, И щиплет певица струны, чтоб испытать ее, И пальцы ее — как цепь, прекрасно сплетенная И Кут-аль-Кулуб натянула струны лютни, подвинтила колки и положила ее на колени и наклонилась над ней, как мать наклоняется над своим ребенком, и казалось, что о ней и о ее лютне сказал поэт такие стихи: Персидскою глаголет струной она. И все поймут, кто прежде понять не мог. «Любовь — убийца», — нам говорит она. И разум губит всех мусульман она. О девушка! Создатель рукой ее Заставил расписное заговорить. И лютнею сдержала любви поток, Как ловкий врач сдержать бы мог крови ток. И она ударила на четырнадцать ладов и спела под лютню полный круг, так что ошеломила смотрящих и привела в восторг слушающих, и потом произнесла такие два стиха: «Мой приход к тебе благодатен был, В нем радость вечно новая, Успехи в нем сменяются И счастье не кончается...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот сорока Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот сорока, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка Кут-альКулуб пропела стихи и ударила по струнам перед Ситт-Зубейдой, а потом она встала и начала показывать фокусы и проворство рук и всякие прекрасные штуки, так что Ситт-Зубейда чуть не влюбилась в нее и подумала: «Нельзя упрекать ар-Рашида, сына моего дяди, за любовь к ней». А потом девушка поцеловала перед Зубейдой землю и села, и ей подали кушанье и затем подали халву и блюдо, в котором был бандяс. И Кут-аль-Кулуб поела с него, и не утвердилась еще халва у нее во внутренностях, как ее голова запрокинулась, и она упала на землю, спящая. И Ситт-Зубейда сказала невольницам: «Унесите ее в одну из комнат, пока я ее не потребую». И они сказали ей: «Слушаем и повинуемся!» А затем она сказала одному из евнухов: «Сделай нам сундук и принеси его мне». И она приказала сделать изображение могилы и распространить весть, что невольница подавилась и умерла, и предупредила своих приближенных, что всякому, кто скажет, что Кут-аль-Кулубжина, она отрубит голову. И вдруг халиф в этот час приехал с охоты и ловли и, как только начал спрашивать, спросил о девушке. И к нему подошел один из его слуг (а Ситт-Зубейда научила его, чтобы, когда халиф спросит про Кут-аль-Кулуб, он сказал, что она умерла) и поцеловал перед ним землю и сказал ему: «О господин, да живет твоя голова! Узнай, что Кут-аль-Кулуб подавилась кушаньем и умерла». И халиф воскликнул: «Да не обрадует тебя Аллах вестью о благе, о злой раб!» И он вошел во дворец и услышал о смерти девушки от всех, кто был во дворце, и спросил: «Где ее могила?» И его привели к гробнице и показали ему могилу, которая была сделана для обмана, и сказали: «Вот ее могила!» И, увидев ее, халиф закричал и обнял могилу и заплакал и произнес такие два стиха: «Могила — творцом молю! Исчезла ль краса ее? Ужель изменилась эта внешность прекрасная? Могила, не свод ведь ты небес и не сад ведь ты. Так как же слились в тебе и месяц и ветвь в одно?» И потом халиф заплакал над нею сильным плачем и провел в том месте долгое время, а затем он ушел от могилы, будучи в крайней печали. И Ситт-Зубейда узнала, что ее хитрость удалась, и сказала евнуху: «Подай сундук!» И евнух принес его к ней, и она велела принести невольницу и положила ее в сундук, а потом сказала евнуху: «Постарайся продать сундук и поставь тому, кто его купит, условие, чтобы он купил его запертым, а потом раздай плату за него как милостыню». И евнух взял сундук и вышел от нее и исполнил ее приказание, и вот то, что было с этими. Что же касается до Халифа-рыбака, то, когда наступило утро и засияло светом и заблистало, он сказал себе: «Нет у меня сегодня лучшего дела, чем пойти к тому евнуху, что купил у меня рыбу, — он со мной условился, чтобы я пришел к нему в халифский дворец». И Халифа вышел из своего дома и направился во дворец халифата, и, придя туда, он увидел там невольников, рабов и слуг, которые стояли и сидели. И он всмотрелся в них и вдруг видит: тот евнух, что взял у него рыбу, сидит, и невольники прислуживают ему. И один слуга из невольников Закричал на него, и евнух обернулся, чтобы посмотреть, что такое, и вдруг видит — это рыбак! И когда Халифа понял, что он увидал его и узнал, кто он такой, он крикнул ему: «Ты не оплошал, о Рыженький! Таковы бывают люди верные!» И, услышав его слова, евнух засмеялся и сказал: «Клянусь Аллахом, ты прав, о рыбак!» И потом евнух Сандаль хотел дать ему что-нибудь и сунул руку в карман. И вдруг раздались великие крики, и евнух поднял голову, чтобы посмотреть в чем дело, и видит: везирь Джафар Бармакид выходит от халифа. И, увидав его, евнух поднялся на ноги и пошел к нему навстречу, и они стали разговаривать и ходили, и время продлилось, и Халифа простоял немного, но евнух не обращал на него внимания. А когда рыбак простоял долго, он встал против евнуха, будучи в отдалении, и сделал ему знак рукой и крикнул: «О господин мой Рыжий, дай мне уйти!» И евнух услышал его, но постыдился ему ответить в присутствии везиря Джафара и стал разговаривать с везирем, притворяясь, что ему не до рыбака. И тогда Халифа воскликнул: «О затягивающий плату, да обезобразит Аллах всех неприветливых и всех тех, кто берет у людей их вещи и потом неприветлив с ними! Я вхожу под твою защиту, о господин мой Отрубяное Брюхо, дай мне то, что мне следует, чтобы я мог уйти!» И евнух услышал его, и ему стало стыдно перед Джафаром. И Джафар тоже увидел, что Халифа делает руками знаки и разговаривает с евнухом, но только не знал, что он говорит. И везирь сказал евнуху, не одобряя его: «О евнух, чего просит у тебя этот бедный нищий?» И Сандаль-евнух сказал ему: «Разве ты не знаешь этого человека, о владыка везирь?» — «Клянусь Аллахом, я его не знаю, и откуда мне его знать, когда я его только сейчас увидел?» — ответил везирь Джафар. И евнух сказал ему: «О владыка, это тот рыбак, у которого мы расхватали рыбу на берегу Тигра. А я уже ничего не застал, и мне было стыдно вернуться к повелителю правоверных ни с чем, когда все невольники что-нибудь захватили, и я подъехал к рыбаку и увидел, что он стоит посреди реки и призывает Аллаха и у него четыре рыбы, и сказал ему: «Давай то, что у тебя есть, и возьми то, что это стоит». И когда он отдал мне рыбу, я сунул руку в карман и хотел дать ему что-нибудь, но ничего не нашел и сказал рыбаку: «Приходи ко мне во дворец, и я дам тебе чтонибудь, чем ты поможешь себе в бедности». И он пришел ко мне сегодня, и я протянул руку и хотел что-нибудь ему дать, но пришел ты, и я поднялся, чтобы служить тебе, и отвлекся с тобою от него. И дело показалось ему долгим, и вот его история и причина того, что он стоит...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок первая ночь Когда же настала восемьсот сорок первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Сандаль-евнух рассказал Джафару Бармакиду рассказ о Халиферыбаке и потом сказал: «И вот его история и причина того, что он стоит». И, услышав слова евнуха, везирь улыбнулся и сказал: «О евнух, этот рыбак пришел в минуту нужды, и ты ее не исполняешь? Разве ты не знаешь его, о начальник евнухов?» — «Нет», — отвечал евнух. И везирь сказал: «Это учитель повелителя правоверных и его товарищ. А сегодня у нашего владыки-халифа стеснена грудь, и опечалено сердце, и ум его занят, и ничто не расправит ему груди, кроме этого рыбака. Не давай же ему уйти, пока я не поговорю о нем с халифом и не приведу его к нему. Может быть, Аллах облегчит его состояние и заставит его забыть об утрате Кут-аль-Кулуб по причине прихода этого рыбака, и халиф даст ему что-нибудь, чем он себе поможет, и ты будешь причиной этого». — «О владыка, делай что хочешь, Аллах великий да оставит тебя столпом правления повелителя правоверных! — продли Аллах его тень и сохрани его ветвь и корень»! — сказал евнух. И везирь Джафар пошел, направляясь к халифу, а евнух велел невольникам не оставлять рыбака. И тогда Халифа-рыбак воскликнул: «Как прекрасна твоя милость, о Рыженький, — с требующего стали требовать. Я при шел требовать мои деньги, и меня задержали за недоимки». А Джафар, войдя к халифу, увидел, что он сидит, склонив голову к земле, со стесненной грудью, в глубоком раздумье, и напевает стихи поэта: «Хулители принуждают милую позабыть, Но с сердцем что делать мне — не слушается оно. И как я забыть могу любовь этой девочки — В разлуке нет пользы от забвенья любви ее. Того не забуду я, как кубок ходил меж пас И хмель от вина очей ее преклонял меня». И Джафар, оказавшись меж рук халифа, сказал ему: «Мир над тобой, о повелитель правоверных и защитник святыни веры, сын дяди господина посланных, да благословит Аллах и да приветствует его и весь его род!» И халиф поднял голову и сказал: «И над тобой мир и милость Аллаха и благословение его!» И тогда Джафар молвил: «С позволения повелителя правоверных заговорит его слуга, и не будет в этом прегрешения». — «А когда было прегрешение в том, что ты заговаривал, когда ты — господин везирей? Говори что хочешь», — сказал халиф. И везирь Джафар молвил: «Я вышел от тебя, о владыка, направляясь домой, и увидел, что твой наставник, учитель и товарищ, Халифа-рыбак стоит у ворот и сердится на тебя и жалуется и говорит: «Клянусь Аллахом, я научил его ловить рыбу, и он ушел, чтобы принести мне корзины, и не вернулся ко мне. Так не делают в товариществе и так не поступают с учителями!» И если у тебя, о владыка, есть желание быть с ним в товариществе, тогда — не беда, а если нет, — осведоми его, чтобы он взял в товарищи другого». И когда халиф услышал слова Джафара, он улыбнулся, и прошло стесненье его груди, и он сказал Джафару: «Заклинаю тебя жизнью — правду ли ты говоришь» что рыбак стоит у ворот?» — «Клянусь твоей жизнью, повелитель правоверных, он стоит у ворот», — сказал Джафар. И тогда халиф воскликнул: «О Джафар, клянусь Аллахом, я постараюсь сделать ему должное, и если желает ему Аллах через мои руки несчастья, он получит его, а если он желает ему через мои руки счастья, он получит его!» И потом халиф взял бумажку и разорвал ее на куски и сказал: «О Джафар, напиши твоей рукой двадцать количеств — от динара до тысячи динаров, и столько же степеней власти и везирства — от ничтожнейшего наместничества до халифата, и двадцать способов всяких пыток — от ничтожнейшего наказания до убиения». И Джафар отвечал: «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!» И он написал на бумажках своей рукой то, что приказал ему халиф. И халиф молвил: «О Джафар, клянусь моими пречистыми отцами и моим родством с Хамзой и Акилем622. Я хочу, чтобы привели Халифу-рыбака, и прикажу ему взять бумажку из этих бумажек, надпись на которых известна только мне и тебе, и что там окажется, то я и дам ему, и если бы оказался это халифат, я бы сложил его с себя и отдал бы его Халифе, и не пожалел бы, а если окажется там повешение, или рассечение, или гибель, я сделаю это с ним. Ступай же и приведи его ко мне!» И Джафар, услышав эти слова, воскликнул про себя: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Может быть, выйдет этому бедняге что-нибудь, несущее гибель, и я буду причиной этого! Но халиф поклялся, и рыбаку остается только войти, и будет лишь то, чего желает Аллах». И он отправился к Халифе-рыбаку и схватил его за руку, чтобы увести его, и разум Халифы улетел у него из головы, и он подумал: «Что я за дурень, что пришел к этому скверному рабу. Рыженькому, и он свел меня с Отрубяным Брюхом!» А Джафар все вел его, и невольники шли сзади и спереди, и Халифа говорил: «Недостаточно того, что меня задержали, то еще идут сзади и спереди и не дают мне убежать». И Джафар шел с ним, пока не прошел через семь проходов, и потом он сказал Халифе: «Горе тебе, о рыбак! Ты будешь стоять меж руками повелителя правоверных и защитника святыни веры». И он поднял самую большую завесу, и взор Халифырыбака упал на халифа, который сидел на своем престоле, а вельможи правления стояли, прислуживая ему. И, узнав халифа, рыбак подошел к нему и сказал: «Приют и уют, о флейтист! Нехорошо, что ты стал рыбаком, а потом оставил меня сидеть с сторожить рыбу, а сам ушел и не пришел. А я не успел опомниться как подъехали невольники на разноцветных животных и похватали мою рыбу, когда я стоял одни, в все это из-за твоей головы. А если бы ты быстро принес корзины, мы бы продали рыбы на сто динаров. Но я пришел требовать то, что мне следует, и меня задержали. А ты? Кто задержал тебя в этом месте?» И халиф улыбнулся и, приподняв край занавески, высунул из-за нее голову и сказал: «Подойди и возьми бумажку из этих бумажек». И Халифа-рыбак сказал повелителю правоверных: «Ты был рыбаком, а теперь ты, я вижу, стал звездочетом. Но у кого много ремесел, у того велика бедность». — «Бери скорей бумажку, без разговоров, и исполняй то, что тебе приказал повелитель правоверных», — сказал Джафар. И Халифа-рыбак подошел и протянул руку, говоря: «Не бывать, чтобы этот флейтист снова стал моим слугой и ловил со мной рыбу!» И затем он взял бумажку и протянул ее халифу и сказал: «О флейтист, что мне в ней вышло? Не скрывай ничего!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок вторая ночь Когда же настала восемьсот сорок вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Халифа-рыбак взял одну из бумажек, он подал ее халифу и сказал: «О флейтист, что мне в ней вышло? Не скрывай ничего». И халиф взял бумажку в руку, подал ее везирю Джафару и сказал: «Читай, что в ней написано!» И Джафар посмотрел на бумажку и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» — «Добрые вести, о Джафар? Что ты в ней увидел?» — спросил халиф. И Джафар ответил: «О повелитель правоверных, в бумажке оказалось: «Побить рыбака сотней палок!» И халиф приказал побить его сотней палок. И его приказание исполнили и побили Халифу сотнею палок, и потом он поднялся, говоря: «Прокляни, Аллах, эту игру, о Отрубяное Брюхо! Разве заточение и побои тоже часть игры?» И Джафар сказал: «О повелитель правоверных, этот бедняга пришел к реке, и как ему вернуться жаждущим? Мы просим от милости повелителя правоверных, чтобы этот рыбак взял еще одну бумажку. Может быть, в ней что-нибудь для него выйдет и он уйдет с этим обратно и будет помощь ему против бедности». — «Клянусь Аллахом, о Джафар, — сказал халиф, — если он возьмет бумажку и выйдет ему в ней убиение, я непременно убью его, и ты будешь этому причиной». — «Если он умрет, то отдохнет», — сказал Джафар. И Халифарыбак воскликнул: «Да не обрадует тебя Аллах вестью о благе! Тесно вам стало, что ли, из-за меня в Багдаде, что вы хотите меня убить?» — «Возьми бумажку и проси решения у великого Аллаха», — сказал ему Джафар. И рыбак протянул руку и, взяв бумажку, подал ее Джафару, и Джафар взял ее и, прочитав, молчал. «Что же ты молчишь, о сын Яхьи?» — спросил халиф. И Джафар ответил: «О повелитель правоверных, в бумажке вышло: «Не давать рыбаку ничего». — «Нет ему у нас надела, — сказал халиф, — скажи ему, чтобы он уходил от моего лица». — «Заклинаю тебя твоими пречистыми отцами, — сказал Джафар, — дай ему взять третью: может быть, выйдет ему в ней достаток». — «Пусть возьмет еще одну бумажку — и больше ничего», — сказал халиф. И рыбак протянул руку и взял третью бумажку, и вдруг в ней оказалось: «Дать рыбаку динар!» И Джафар сказал Халифе-рыбаку: «Я искал для тебя счастья, но не захотел для тебя Аллах ничего, кроме этого динара». И Халифа воскликнул: «Каждая сотня палок за динар — великое благо, да не сделает Аллах здоровым твоего тела!» И халиф засмеялся, а Джафар взял Халифу за руку и вышел. И когда рыбак подошел к воротам, его увидел евнух Сандаль и сказал ему: «Пойди сюда, о рыбак, пожалуй нам что-нибудь из того, что дал тебе повелитель правоверных, когда он шутил с тобой». — «Клянусь Аллахом, твоя правда, о Рыженький, — отвечал Халифа. — Разве ты хочешь, чтобы я с тобой поделился, о чернокожий? Я съел сотню палок и взял один динар, и ты свободен от ответственности за него!» И он бросил евнуху динар и вышел, и слезы текли по поверхности его щек. И, увидав его в таком состоянии, евнух понял, что он говорит правду, и вернулся к нему и крикнул слугам, чтобы они привели его обратно. И когда рыбака привели обратно, евнух сунул руку в карман и, вынув оттуда красный кошель, развязал его и вытряхнул, и вдруг в нем оказалось сто золотых динаров. «О рыбак, возьми это золото за твою рыбу и ступай своей дорогой», — сказал евнух. И тут Халифа-рыбак обрадовался и, взяв сотню динаров и динар халифа, вышел, уже забыв о побоях. И так как Аллах великий желал осуществления того, что было им решено, Халифа-рыбак проходил по рынку невольниц и увидел большой кружок, в котором стояло много народа, и сказал про себя: «Что это за люди?» И он подошел и прошел среди людей — купцов и других. А купцы сказали: «Дайте место капитану Зудейту623!» И ему дали место, и Халифа посмотрел и видит: стоит старик и перед ним — сундук, и на сундуке сидит евнух, а старик кричит и говорит: «О купцы, о владельцы денег, кто отважится и поспешит что-нибудь дать за этот неведомый сундук из дома Ситт-Зубейды, дочери аль-Касима, жены повелителя правоверных ар-Рашида? По сколько с вас, благослови вас Аллах?» И один из купцов сказал: «Клянусь Аллахом, это дело опасное! Я скажу слово, и нет на мне за него упрека: Сундук за мной за двадцать динаров!» И другой сказал: «За пятьдесят динаров!» И купцы набавляли, пока цена не дошла до ста динаров, и зазыватель сказал: «Будет ли от вас добавка, о купцы?» И Халифа-рыбак крикнул: «За мной, за сто динаров и динар!» И когда купцы услышали слова Халифы, они подумали, что он шутит, и засмеялись и сказали: «О евнух, продай Халифе за сто динаров и динар!» — «Клянусь Аллахом, я продам его только ему! — воскликнул евнух. — Бери, о рыбак, да благословит тебя в нем Аллах, и давай золото!» И Халифа вынул золото и отдал его евнуху, и сделка состоялась, а потом евнух роздал это золото, стоя на месте, и вернулся во дворец и осведомил Ситт-Зубейду о том, что он сделал, и она обрадовалась. А Халифа-рыбак понес сундук на плече, но не мог его нести из-за его великого веса, и тогда он понес его на голове. И он пришел в свою улицу и снял сундук с головы (а он устал) и сел, размышляя о том, что с ним случилось, и стал говорить в душе: «О, если бы знать, что такое в этом сундуке!» И он открыл дверь своего дома и возился с сундуком, пока не внес его в дом, а потом постарался его открыть, но не смог. И тогда он сказал про себя: «Что случилось с моим умом, что я купил этот сундук? Его непременно надо взломать, и я посмотрю, что есть в нем». И он стал возиться с замком, но не мог его сломать и сказал про себя: «Оставлю его до завтра». И он хотел лечь спать, но не нашел места, где бы лечь, так как сундук пришелся как раз по мерке комнаты. И Халифа влез на сундук и лег на нем и пролежал некоторое время и вдруг слышит: что-то шевелится. И Халифа испугался, и сон убежал от него, и ум его улетел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок третья ночь Когда же настала восемьсот сорок третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Халифа-рыбак лег на сундук и пролежал некоторое время и вдруг слышит: что-то шевелится. И Халифа испугался, и его ум улетел, и он встал после сна и сказал: «Похоже, что в нем джинны! Хвала Аллаху, который не дал мне его открыть. Если бы я его открыл, они напали бы на меня в темноте и погубили бы меня, и мне не досталось бы от них добра». И потом он вернулся и лег и вдруг почувствовал, что сундук зашевелился второй раз сильнее, чем первый! И Халифа поднялся на ноги и сказал: «Вот и второй раз, но только это страшно!» И он побежал за светильником, но не нашел его, а ему не на что было купить светильник, и тогда он вышел из дома и закричал: «О жители улицы!» А большинство жителей улицы спало, и они проснулись от его крика и спросили: «Что с тобой, о Халифа?» И Халифа сказал: «Приходите ко мне со светильником: на меня напали джинны». И над ним посмеялись и дали ему светильник, и он взял его и вошел в свой дом и, ударив камнем по замку сундука, сломал его и открыл сундук, и вдруг оказалось, что в нем девушка, подобная гурии, и она лежит в сундуке. А ее одурманили банджем, и она в эту минуту извергла бандж и очнулась и открыла глаза и, почувствовав, что ей тесно, пошевелилась. И, увидав ее. Халифа подошел к ней и сказал: «Ради Аллаха, о госпожа, откуда ты?» И девушка открыла глаза и сказала: «Подай мне Ясмин и Нарджис624!» — «Здесь есть только тамар-хенна», — ответил рыбак. И девушка пришла в себя и увидела Халифу и спросила: «Что ты такое?» — «А где я?» — спросила она потом. И Халифа ответил: «Ты у меня в доме». — «А разве я не во дворце халифа Харуна ар-Рашида?» — спросила девушка. И рыбак воскликнул: «Какой там ар-Рашид, о бесноватая! Ты всего лишь моя невольница, и сегодня я купил тебя за сто динаров и динар и принес тебя ко мне домой, и ты лежала в этом сундуке». И, услышав его слова, девушка спросила: «Как твое имя?» И Халифа ответил: «Мое имя Халифа. С чего это моя звезда стала счастливой, когда я знаю, что моя звезда не такова?» И девушка засмеялась и сказала: «Оставь эти разговоры! Найдется у тебя что-нибудь поесть?» — «Нет, клянусь Аллахом, и пить тоже нечего! — ответил Халифа. — Клянусь Аллахом, я уже два дня ничего не ел и теперь нуждаюсь в куске». — «Разве у тебя нет денег?» — спросила девушка. И Халифа ответил: «Аллах, сохрани этот сундук, который сделал меня бедным! Я выложил за него все, что имел, и разорился». И девушка засмеялась и сказала: «Пойди попроси для меня у соседей что-нибудь поесть — я голодна». И Халифа вышел из дому и закричал: «О жители улицы!» А они спали и проснулись и спросили: «Что с тобой, о Халифа». — «О соседи, — ответил Халифа, — я голоден, и мне нечего есть!» И один сосед принес ему лепешку, другой — ломоть, третий — кусок сыру, четвертый — огурец, и пола его платья наполнилась. И он вошел в дом и положил все это перед девушкой и сказал: «Ешь!» И она засмеялась и сказала: «А как я буду это есть, когда у меня нет кувшина воды, чтобы напиться. Я боюсь подавиться куском и умереть». — «Я наполню для тебя этот кувшин», — сказал Халифа и взял кувшин и вышел на середину улицы и закричал: «Эй, жители улицы!» И его спросили: «Что у тебя за беда сегодня ночью, о Халифа?» И он сказал: «Вы дали мне кушанья, и я поел, по мне захотелось пить — напоите же меня». И один сосед принес ему кружку, другой — кувшин, а третий — бутылку, и Халифа наполнил свой кувшин и вошел в дом и сказал девушке: «О госпожа, не осталось у тебя никаких желаний». — «Правильно, у меня не осталось сейчас никаких желаний», — ответила девушка. И Халифа сказал: «Поговори со мной и расскажи мне твою историю». — «Горе тебе, — воскликнула девушка, — если ты меня не знаешь, то я осведомлю тебя о себе. Я — Кут-аль-Кулуб, невольница халифа Харуна ар-Рашида, и Ситт-Зубейда приревновала ко мне и одурманила меня банджем и положила в этот сундук. Хвала Аллаху, — сказала потом девушка, — что случилось это легкое дело и не было другого! Но это произошло со мной только из-за твоего счастья, и ты непременно должен взять у халифа ар-Рашида много денег, которые будут причиной твоего богатства». — «А это не тот ар-Рашид, во дворце которого меня задержали?» — спросил Халифа. И девушка ответила: «Да». И тогда Халифа воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не видел никого скупее! Вот флейтист с малым благом и умом. Он побил меня вчера сотнею палок и дал мне один динар, хотя я научил его ловить рыбу и вступил с ним в товарищество, но он обманул меня». — «Брось эти скверные речи и открой глаза, — сказала девушка. — Держи себя пристойно, когда увидишь его следующий раз, и ты достигнешь желаемого». И когда Халифа услышал ее слова, он как будто пробудился, а был спящим, и Аллах снял завесу с его зоркости, ради его счастья. И он ответил девушке: «На голове и на глазах! — и потом сказал: — Во имя Аллаха, ложись спать!» И она поднялась и легла, и Халифа проспал вдали от нее до утра. А утром Кут-аль-Кулуб потребовала у него чернильницу и листок бумаги, и Халифа принес их. И она написала тому купцу, что был приятелем халифа, и рассказала ему о своих обстоятельствах и обо всем случившемся с нею, а также о том, что она у Халифы-рыбака, который ее купил. А потом она отдала бумажку Халифе и сказала: «Возьми эту бумажку и пойди на рынок драгоценных камней. Спроси, где лавка Ибн аль-Кирнаса, ювелира, и отдай ему эту бумажку и ничего не говори». И Халифа сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И он взял бумажку у нее из рук и пошел на рынок драгоценностей и спросил, где лавка Ибн аль-Кирнаса, и его провели к ней. И Халифа подошел и приветствовал купца, и тот ответил на его приветствие, но рыбак был презренным в его глазах. «Что тебе нужно?» — спросил он. И Халифа протянул ему бумажку, и купец взял ее и не стад читать, так как он думал, что Халифа — нищий и просит милостыню, и сказал одному из своих слуг: «Дай ему полдирхема». — «Мне не нужно милостыни, но прочитай бумажку», — сказал тогда Халифа. И Ибн аль-Кирнас взял бумажку и прочитал ее и понял, что на ней написано, и, узнав, что написано на бумажке, он поцеловал ее и положил себе на голову...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок четвертая ночь Когда же настала восемьсот сорок четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Ибн аль-Кирнас прочитал бумажку и понял, что в ней написано, он поцеловал ее и положил себе на голову и, поднявшись на ноги, сказал: «О брат мой, где твой дом?» — «А на что тебе мой дом? Разве ты хочешь пойти туда и украсть мою невольницу?» — спросил Халифа. «Нет, напротив, я куплю тебе с ней чего-нибудь поесть», — ответил Ибн аль-Кирнас. И Халифа сказал: «Мой дом в такой-то улице». — «Прекрасно, пусть не даст тебе Аллах здоровья, о несчастный!» — сказал Ибн аль-Кирнас. И потом он кликнул двух рабов из своих рабов и сказал им: «Пойдите с этим человеком в лавку Мухсина, менялы, и скажите ему: «О Мухсин, дай этому тысячу золотых динаров!» А потом возвращайтесь с ним ко мне поскорее». И рабы пошли с Халифой в лавку менялы и сказали ему: «О Мухсин, дай этому человеку тысячу золотых динаров!» И Мухсин дал их ему, и Халифа взял деньги и вернулся с рабами к лавке их господина. И они нашли сто сидящим на пегом муле, ценою в тысячу динаров, и невольники и слуги окружали его, а рядом с его мулом был такой же мул, оседланный и взнузданный. И Ибн аль-Кирнас сказал Халифе: «Во имя Аллаха! Садись на этого мула!» И Халифа воскликнул: «Я не сяду! Клянусь Аллахом, я боюсь, что он меня сбросит!» — «Клянусь Аллахом, ты непременно должен сесть на него», — сказал ему купец Ибн аль-Кирнас. И Халифа подошел, чтобы сесть на мула, и сел на него задом наперед и схватил мула за хвост и закричал, и мул сбросил его на землю. И над Халифой стали смеяться, и он поднялся и сказал: «Не говорил ли я тебе: «Я не сяду на этого большого осла!» И тогда Ибн аль-Кирнас оставил Халифу на рынке и отправился к повелителю правоверных и осведомил его о невольнице, а потом он вернулся и перевез ее в свой дом. А Халифа пошел домой, чтобы посмотреть на невольницу, и увидел, что жители его улицы собрались и говорят: «Сегодня Халифа совсем перепуган. Посмотреть бы, откуда у него эта невольница». И кто-то сказал: «Это сумасшедший сводник! Может быть, он нашел ее на дороге, пьяную, и понес ее и принес в свой дом, и он скрылся только потому, что знает свой грех». И когда они разговаривали, вдруг подошел к ним Халифа, и ему сказали: «Каково тебе, о бедняга? Разве ты не знаешь, что с тобой случилось?» — «Нет, клянусь Аллахом», — ответил Халифа. И ему сказали: «Сейчас пришли невольники и взяли твою невольницу, которую ты украл, и они искали тебя, но не нашли». — «Как — взяли мою невольницу?» — спросил Халифа. И кто-то сказал: «Если бы ты попался, тебя бы убили». Но Халифа не обратил на этих людей внимания, а вернулся бегом в лавку Ибн аль-Кирнаса и увидел, что он выезжает, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, это нехорошо! Ты отвлек меня и послал твоих невольников, и они взяли мою невольницу». — «О бесноватый, пойди сюда и молчи!» — ответил Ибн аль-Кирнас. И потом он взял его с собой и привел к красиво построенному дому и вошел с ним туда, и Халифа увидал, что девушка сидит там на золотом ложе и вокруг нее десять невольниц, подобных лунам. И когда Ибн аль-Кирнас увидел эту девушку, он поцеловал землю между ее руками, и Кут-аль-Кулуб спросила его: «Что ты сделал с моим новым господином, который купил меня за все, что имел?» И Ибн аль-Кирнас ответил: «О госпожа, я дал ему тысячу золотых динаров». И он рассказал ей историю Халифы с начала до конца, и девушка засмеялась и сказала: «Не взыскивай с него — он человек простой, — и потом она сказала: — Вот еще тысяча динаров в подарок ему от меня. И если захочет Аллах великий, он возьмет от халифа то, что его обогатит». И когда они разговаривали, вдруг пришел евнух от халифа, требуя Кут-аль-Кулуб, так как халиф узнал, что она в доме Ибн аль-Кирнаса, и, узнав это, не мог ждать ее и приказал ее привести. И когда Кут-аль-Кулуб пошла к нему, она взяла с собой Халифу и шла до тех пор, пока не пришла к халифу, а придя к нему, девушка поцеловала землю меж его руками. И халиф поднялся для нее и пожелал ей мира и приветствовал ее и спросил, каковы были ее обстоятельства с тем, кто ее купил, и девушка сказала: «Это человек, которого зовут Халифа-рыбак, и вон он стоит у двери. Он мне рассказывал, что у него есть с владыкой нашим, повелителем правоверных, счеты из-за товарищества по рыбной ловли, в которое они вступили». — «Он стоит здесь?» — спросил халиф. И девушка отвечала: «Да!» И тогда халиф приказал привести его, и рыбак явился и поцеловал землю меж рук халифа и пожелал ему вечной славы и благоденствия. И халиф удивился рыбаку и посмеялся над ним и сказал: «О рыбак, разве ты правда был вчера моим товарищем?» И Халифа понял слова повелителя правоверных и ободрил свое сердце и укрепил душу и сказал: «Клянусь тем, кто пожаловал тебе халифат после сына твоего дяди, я не знаю, в чем состояло это товарищество. Мне пришлось только смотреть и говорить». И затем он повторил ему все, что с ним случилось, от начала до конца, и халиф начал смеяться, а потом Халифа рассказал ему историю с евнухом и то, что у него с ним случилось: как евнух дал ему сто динаров, сверх динара, который он получил от халифа, и рассказал ему также, как он пошел на рынок и купил сундук за сто динаров и динар, не зная, что в нем находится, и рассказал ему всю историю с начала до конца. И халиф посмеялся над рыбаком, и расправилась у него грудь, и он воскликнул: «Мы сделаем так, как ты хочешь, о приводящий достояние к его обладателю!» И Халифа умолк, а после этого халиф велел выдать ему пятьдесят тысяч динаров золотом и роскошную одежду, из одеяний великих халифов, и мула и подарил ему рабов из числа черных, которые прислуживали ему. И стал Халифа как бы одним из царей, существовавших в это время. Что же касается халифа, то он обрадовался прибытию своей невольницы и понял, что все это — дела Ситт-Зубейды, дочери его дяди...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок пятая ночь Когда же настала восемьсот сорок пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф обрадовался возвращению Кут-аль-Кулуб и понял, что все это — дела Ситт-Зубейды, дочери его дяди, и велик стал его гнев на нее, и он оставил ее на некоторое время и не входил к ней и не имел к ней склонности. И когда Ситт-Зубейда убедилась в ртом, ее охватила из-за гнева халифа большая забота, и цвет ее лица пожелтел после румянца, и когда ей стало невмоготу терпеть, она послала к сыну своего дяди, повелителю правоверных, извиняясь перед ним и признавая свою вину, и произнесла в письме такие стихи: «Я склонна к тому, чтобы, как прежде, простили вы, Чтоб горести и печаль во мне погасить мою. Владыки, о, сжальтесь же над крайнею страстью вы, — Того, что уж вынесла от вас я, достаточно. Терпение кончилось, как нет вас, любимые, Смутили вы в жизни то, что было безоблачно. Мне жизнь, если верны вы обетам останетесь, Мне смерть, если верности мне дать не согласны вы. Допустим, что я в грехе виновна — простите же, Аллахом клянусь, сколь мил любимый, когда простит! И когда дошло послание Ситт-Зубейды до повелителя правоверных, тот прочитал его и понял, что Ситт-Зубейда призналась в своей вине и прислала письмо и извинялась перед ним в том, что сделала, и сказал про себя: «Поистине, Аллах прощает грехи полностью, он есть всепрощающий, милосердый». И он послал ей ответ на ее послание, содержавший прощение и извинение и отпущение того, что прошло, и охватила Зубейду из-за этою великая радость. А потом халиф назначил Халифе-рыбаку на каждый месяц пятьдесят динаров жалованья, и оказался он у халифа на великом положении и высоком месте, в уважении и почете. И Халифа поцеловал землю меж рук повелителя правоверных, собираясь выходить, и вышел, горделиво выступая. И когда он подошел к воротам, его увидел евнух, который дал ему сто динаров, и узнал его и спросил: «О рыбак, откуда у тебя все это?» И Халифа рассказал ему, что с ним случилось, с начала до конца, и евнух обрадовался, так как это он был причиной его обогащения, и сказал: «Не дашь ли ты мне награды из тех денег, что оказались у тебя?» И Халифа положил руку в карман и, вынув из него кошель с тысячью золотых динаров, протянул его евнуху. И евнух сказал ему: «Возьми твои деньги, да благословит тебя в них Аллах!» И он очень удивился великодушию Халифы и щедрости его души, несмотря на его бедность. И Халифа ушел от евнуха и поехал на муле, за круп которого держались его слуги, и ехал до тех пор, пока не приехал в хан, а народ смотрел на него и дивился доставшемуся Халифе величию. И люди подошли к нему, когда он сошел с мула, и спросили его о причине такого счастья, и Халифа рассказал им о том, что с ним случилось, с начала до конца. И он купил дом с красивыми колоннами и потратил на него много денег, так что он стал совершенен по качествам, и зажил в этом доме, произнося такие два стиха: «Взгляни на дом, — похож на дом счастья он, Он гонит грусть, и хворого лечит он. Построен был для высших лишь этот дом, И благо в нем присутствует всякий час». И когда Халифа расположился в своем доме, он посватался к девушке из дочерей знатных жителей города — одной из прекрасных девушек. И он вошел к ней, и досталось ему крайнее наслаждение и великое счастье и удовольствие, и жил он в великом благоденствии и полном счастии. И когда он увидал себя в таком благоденствии, он возблагодарил Аллаха — слава ему и величие! — за дарованное ему изобильное благо и сменяющие друг друга благодеяния. И стал он восхвалять своего владыку хвалой благодарного, напевая слова поэта: «Хвала тебе, о господь, чья милость сменяется Другою и щедрость чья на всех разливается, Хвала от меня тебе — прими от меня хвалу, Я помню твои щедроты, блага и милости. Ты был ко мне щедр, и добр, и кроток, и милостив, И благо ты сделал мне, и вот вспоминаю я. Все люди, мы знаем, льют из моря щедрот твоих, И ты помогаешь им в минуту несчастия. Господь наш, ты даровал нам вечное счастье И милостью залил нас, о грех мне прощающий, Во славу пришедшего к нам, людям, по милости Пророка преславного, правдивого, чистого, Его да благословит Аллах, да хранит его, С помощниками, с семьей, паломник пока идет, А также сподвижников преславных, достойнейших, Разумных, пока поют на дереве птицы все». И потом Халифа стал посещать халифа Харуна ар-Рашида и находил у него приязнь, и ар-Рашид осыпал его своими милостями и щедротами. И Халифа жил в полнейшем счастии, радости, величии и наслаждении, пользуясь великим благоденствием и возраставшим возвышением, хорошей, приятной жизнью и чистым наслаждением, угодным Аллаху, пока не пришла Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Да будет же слава тому, кому присуще величие и вечность, кто всегда жив и никогда не умирает! РАССКАЗ О МАСРУРЕ И ЗЕЙН-АЛЬ-МАВАСИФ Рассказывают также, что был в древние времена и минувшие века и годы один человек, купец, по имени Масрур, и был этот человек из прекраснейших людей своего времени, с большими деньгами и живший в холе, но только любил он гулять в цветниках и садах и развлекаться любовью к прекрасным женщинам. И случилось так, что он спал в одну ночь из ночей и увидел во сне, будто он в саду из прекраснейших садов, и в нем четыре птицы, и в числе их — голубка, белая, как начищенное серебро. И купцу понравилась эта голубка, и возникло из-за нее в его сердце великое волнение, а потом он увидел, что к нему спустилась большая птица и вырвала голубку у него из рук, и показалось это ему тяжким. А затем, после этого, он пробудился от сна и не увидел голубки и боролся со своими желаньями до утра. И он сказал себе: «Непременно пойду сегодня к кому-нибудь, кто растолкует мне этот сон...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок шестая ночь Когда же настала восемьсот сорок шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Масрур-купец, пробудившись от сна, боролся со своими желаньями до утра, а когда настало утро, он сказал себе: «Непременно пойду сегодня к кому-нибудь, кто растолкует мне этот сон!» И он поднялся и ходил направо и налево, пока не удалился от своего жилища, но не нашел никого, кто бы ему растолковал этот сон, а затем, после этого, он захотел вернуться к своему жилищу. И когда он шел по дороге, вдруг пришло ему на ум свернуть к одному дому из домов купцов. А этот дом принадлежал кому-то из богатых, и когда Масрур подошел к нему, он вдруг услышал звуки стенаний, исходивших из печального сердца, и голос, произносивший такие стихи: «Подул благовонный ветер с места, где след се, — Вдыхая его, больной найдет исцеление. Стоял у развалин я истертых и спрашивал, Давали ответ слезам лишь кости истлевшие. Я молвил: «О ветерок, Аллахом молю, скажи, Вернутся ли к этому жилищу дни счастия И буду ли счастлив я с газелью, склонившей стан — Ко мне, — с сонных век недуг изнурил меня» И, услышав этот голос, Масрур заглянул за ворота и увидел сад из прекраснейших садов, в глубине которого была занавеска из красной парчи, окаймленная жемчугом и драгоценными каменьями, а за занавеской были четыре невольницы, и между ними — девушка ниже пяти пядей за выше четырех пядей, подобная светящей луне и округлому месяцу, с парой насурьмленных глаз и сходящихся бровей и ртом, подобным печати Сулеймана, а губы и зубы ее были точно жемчуг и коралл. И она похищала разум своей красотой, прелестью, стройностью и соразмерностью. И когда Масрур увидел эту девушку, он вошел в дом и прошел дальше, пока не дошел до занавески, и тут девушка подняла голову и посмотрела на него. И Масрур приветствовал ее, и она возвратила ему приветствие нежной речью, и когда Масрур взглянул на девушку и всмотрелся в нее, его ум улетел и сердце его пропало. И он посмотрел в сад, а сад был полон жасмина, левкоев, фиалок, роз, апельсинов и всяких, какие бывают с саду, цветов, и все деревья опоясались плодами, и вода лилась вниз из четырех портиков, которые стояли один напротив другого. И Масрур всмотрелся в первый портик и увидел, что вокруг него написаны красным суриком такие два стиха: О дом, да не войдут в тебя печали, И время пусть владельца не обманет! Прекрасен дом, приют дающий гостю, Когда для гостя станет место тесным! А потом он всмотрелся во второй портик и увидел, что вокруг него написаны червонным золотом такие стихи: Блистают пусть на тебе одежды довольства, Покуда чирикают на дереве птицы. Пребудут пускай в тебе всегда благовония, Желания любящих в тебе да свершатся. И пусть обитатели твои будут радостны, Покуда блистает рой звезд быстрых в высотах. А затем он всмотрелся в третий портик и увидел, что вокруг него написаны синей лазурью такие два стиха; Пребудь в благоденствии, о дом, и довольстве, Покуда темнеет ночь и блещут светила. В воротах твоих входящим счастье дает приют, И благо пришедшему твое изобильно. А затем он всмотрелся в четвертый портик и увидел, что вокруг пего написан желтой тушью такой стих: Сад прекрасный, а вот и пруд полноводный — Место дивно, и наш господь всепрощающ. А в этом саду были птицы: горлинки, голуби, соловьи и вяхири, и всякая птица пела на свой напев, а девушка покачивалась, красивая, прелестная, стройная и соразмерная, и пленялся ею всяк, кто ее видел. «О человек, — сказала она потом, — что дало тебе смелость войти в дом, тебе не принадлежащий, и к девушкам, не принадлежащим тебе, без разрешения их обладателей?» И Масрур ответил: «О госпожа, я увидел этот сад, и мне понравилась красота его зелени, благоухание его цветов и пение его птиц, и я вошел в него, чтобы в нем погулять с часок времени, а потом я уйду своей дорогой». — «С любовью и охотой!» — молвила девушка. И когда Масрур-купец услышал ее слова и увидел заигрыванье ее глаз и стройность ее стана, он смутился из-за красоты и прелести девушки и приятности сада и птиц, и его разум улетел. И он растерялся, не зная, что делать, и произнес такие стихи: «Появился месяц, красою дивной украшенный, Среди холмов, цветов и дуновений; Фиалок, мирт и розы благовония Дышали ароматом под ветвями. О сад — он совершенен в дивных качествах, И все сорта цветов в себе собрал он. Луна сияет сквозь тень густую ветвей его, И птицы лучшие поют напевы, И горлинки, и соловей, и голуби, А также дрозд тоску мою волнует. И страсть стоит в душе моей, смущенная Ее прелестью, как смущен хмельной бывает». И когда Зейн-аль-Мавасиф услышала стихи Масрура, она посмотрела на него взором, оставившим в нем тысячу вздохов, и похитила его разум и сердце. И она ответила на его стихи такими стихами: «Надежду брось на близость с той, в кого влюблен! Пресеки желанья, которые питаешь ты! Брось думать ты, что не в мочь тебе оставить ту, В кого, среди красавиц, ты влюблен теперь. Взор глаз моих влюбленным всем беду несет, И не тяжко мне. Вот слова мои — сказала я». И когда Масрур услышал ее слова, он решил быть твердым и стойким и затаил свое дело в душе и, подумав, сказал про себя: «Нет против беды ничего, кроме терпения». И они проводили так время, пока не налетела ночь, и тогда девушка велела принести столик, и он появился перед ними, уставленный всевозможными кушаньями — перепелками, птенцами голубей и мясом баранов. И они ели, пока не насытились, и Зейн-аль-Мавасиф велела убрать столы, и их убрали и принесли прибор для омовенья, и они вымыли руки, и затем девушка велела поставить подсвечники, и их поставили, и вставили в них камфарные свечи. А после этого Зан-аль-Мавасиф сказала: «Клянусь Аллахом, моя грудь стеснилась сегодня вечером, так как у меня жар!» И Масрур воскликнул: «Да расправит Аллах твою грудь и да рассеет твою заботу!» — «О Масрур, — сказала девушка, — я привыкла играть в шахматы. Смыслишь ли ты в них что-нибудь?» — «Да, я в них сведущ», — ответил Масрур. И Зейн-аль-Мавасиф поставила перед ним шахматы, и вдруг оказалось, что доска из черного дерева и украшена слоновой костью и у нее поле, меченное ярким золотом, а фигуры из жемчуга и яхонта...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок седьмая ночь Когда же настала восемьсот сорок седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка велела принести шахматы, и их принесли, и когда Масрур увидел шахматы, его мысли смутились. И Зейн-аль-Мавасиф обернулась к нему и сказала: «Ты хочешь красные или белые?» И Масрур ответил: «О владычица красавиц и украшенье утра, возьми ты красные, так как они красивы и подходят для подобной тебе лучше, и оставь мне белые фигуры». — «Я согласна», — сказала Зейн-аль-Мавасиф и, взяв красные, расставила их напротив белых и протянула руку к фигурам, передвигаемым в начале поля. И Масрур посмотрел на ее пальцы и увидел, что они как будто из теста. И он смутился из-за красоты ее пальцев и приятности ее черт, и девушка сказала: «О Масрур, не смущайся, терпи и держись стойко». И Масрур молвил: «О владычица красоты, позорящей луны, когда посмотрит на тебя влюбленный, как будет он терпелив?» И все это было так, и вдруг она говорит: «Шах умер!» И тут она обыграла его, и поняла Зейн-аль-Мавасиф, что от любви к ней он одержимый. «О Масрур, — сказала она, — я буду играть с тобой только на определенный заклад и известное количество». — «Слушаю и повинуюсь», — ответил Масрур. И девушка молвила: «Поклянись мне, и я поклянусь тебе, что каждый из нас не будет обманывать другого». И когда оба вместе поклялись в этом, она сказала: «О Масрур, если я тебя одолею, я возьму у тебя десять динаров, а если ты меня одолеешь, я не дам тебе ничего». И Масрур подумал, что он ее одолеет, и сказал ей: «О госпожа, не нарушай своей клятвы, я вижу, ты сильнее меня в игре». — «Я согласна на это», — ответила девушка. И они стали играть и обгоняли друг друга пешками, и девушка настигала их ферзями и выстраивала их и связывала с ладьями, и душа ее согласилась выставить вперед коней. А на голове у Зейн-аль-Мавасиф была синяя парчовая перевязь, и она сняла ее с головы и обнажила запястье, подобное столбу света, и, пройдясь рукой по красным фигурам, сказала Масруру: «Будь осторожен!» И Масрур оторопел, и улетел его разум, и его сердце пропало, и он посмотрел на стройность девушки и нежность ее свойств и смутился, и его охватила растерянность, и он протянул руку к белым, но она потянулась к красным. «О Масрур, где твой разум? Красные — мои, а белые — твои», — сказала девушка. И Масрур воскликнул: «Поистине, тот, кто на тебя смотрит, не владеет своим умом!» И когда Зейн-аль-Мавасиф увидела, в каком Масрур состоянии, она взяла у него белые и дала ему красные, и он сыграл с нею, и она его обыграла. И Масрур продолжал играть с нею, и она его обыгрывала, и каждый раз он давал ей десять динаров, и Зейналь-Мавасиф поняла, что его отвлекает любовь к ней, и сказала: «О Масрур, ты получишь то, что хочешь, только когда обыграешь меня, как ты условился, и я буду с тобой играть только на сто динаров за каждый раз». — «С любовью и охотой», — сказал Масрур. И девушка стала с ним играть и обыгрывала его и повторяла это, и он всякий раз давал ей сотню динаров, и это продолжалось до утра, и Масрур не обыграл ее ни разу. И он поднялся и встал на ноги, и Зейн-аль-Мавасиф спросила: «Что ты хочешь, о Масрур?» — «Я пойду домой и принесу денег. Может быть, я достигну осуществления надежд», — ответил Масрур. И девушка молвила: «Делай что хочешь из того, что тебе вздумалось». И Масрур пошел в свое жилище и принес девушке все деньги, и, придя к ней, он произнес такие два стиха: «Привиделась в виденье сна птица мне В саду приятном, где цветы радостны, Я птицу ту, явилась лишь, изловил. Верна мне будь — вот сна того явный смысл». И когда Масрур пришел к девушке со всеми своими деньгами, он стал с ней играть, и она обыгрывала его, и он не смог уже выиграть ни одной игры. И так продолжалось три дня, пока она не взяла у него всех его денег, и когда его деньги вышли, она спросила его: «О Масрур, что ты хочешь?» — «Я сыграю с тобой на москательную лавку», — сказал Масрур. «А сколько стоит эта лавка?» — спросила девушка. «Пятьсот динаров», — ответил Масрур. И он сыграл с нею пять раз, и она его обыграла, а потом он стал с ней играть на невольниц, поместья, сады и постройки, и она забрала у него все это, и все, чем он обладал. А после этого она обратилась к нему и спросила: «Осталось ли у тебя сколько-нибудь денег, чтобы на них играть?» И Масрур ответил: «Клянусь тем, кто ввергнул нас с тобою в сети любви, моя рука не владеет больше ничем из денег или другого — ни малым, ни многим». — «О Масрур, все, что началось с согласия, не должно кончаться раскаянием, — сказала девушка. — Если ты раскаиваешься, возьми твои деньги и уходи от нас своей дорогой, и я сочту тебя свободным передо мною». — «Клянусь тем, кто предопределил нам все эти дела, если бы ты захотела взять мою душу, ее было бы мало за твою милость! — воскликнул Масрур. — Я не полюблю никого, кроме тебя». — «О Масрур, — сказала Зейн-аль-Мавасиф, — тогда пойди и приведи судью и свидетелей и запиши на меня все твои владенья и поместья». И Масрур отвечал: «С любовью и охотой!» И в тот же час и минуту он поднялся и, приведя судью и свидетелей, ввел их к девушке, и когда судья увидел ее, его ум улетел и сердце его продало и его разум взволновался из-за красоты ее пальцев. «О госпожа, — воскликнул он, — я напишу свидетельство только с условием, что ты купишь эти поместья, и невольниц, и владенья, и они все окажутся в твоем распоряжении и обладании». — «Мы согласились в этом, напиши мне свидетельство, что собственность Масрура, его невольницы и то, чем владеет его рука, переходят в собственность Зейн-аль-Мавасиф за плату размером в столько-то и столько-то», — сказала Зейн-аль-Мавасиф. И судья написал, и свидетели приложили к этому подписи, и Зейн-аль-Мавасиф взяла свидетельство...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок восьмая ночь Когда же настала восемьсот сорок восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Зейн-аль-Мавасиф взяла у судьи свидетельство, в котором содержалось, что все, что было собственностью Масрура, стало ее собственностью, она сказала: «О Масрур, уходи своей дорогой». И тогда к нему обратилась ее невольница Хубуб и сказала ему: «Скажи нам какое-нибудь стихотворение» И он сказал об игре в шахматы такие стихи: «Пожалуюсь на судьбу, на все, что случилось, я, На шахматы, проигрыш и время я сетую, На любовь к нежной девушке с прекрасной шеею — Ведь равной ей в людях нет средь жен и среди мужчин. Стрелу наложила глаз на лук свой прекрасная И двинула ряды войск, людей побеждающих, И белых, и красных, и коней поражающих, И против меня пошла и молвила: «Берегись!» Презрела она меня, персты свои вытянув В ночной темноте, такой же, как ее волосы. Чтоб белых моих спасти, не мог я подвинуть их, И страсть моих слез струю излиться заставила И пешки, и ферзь ее, и башни тяжелые Напали, и вспять бежит рать белых разбитая, Метнула в меня стрелу глаз томных красавица, И сердце разбито той стрелою мое теперь. Дала она выбрать мне одно из обоих войск, И выбрал я белых рать в расчете на счастие И молвил: «Вот белых войско — мне подойдет оно, Его для себя хочу, а ты возьми красные». Играли мы на заклад, и так согласился я, Ее же согласия достигнуть я не сумел. О горесть сердечная, о грусть, о тоска моя! О близости с девушкой, на месяц похожею! Душа не горит моя, о нет, не печалится О землях, и только взгляда жаждет ее она! И стал я растерянным, смущенным, взволнованным, И рок упрекал за то, что сталось со мною, я. Спросила она: «Чем ты смущен?» И ответил я: «О, могут ли пьющие, напившись, стать трезвыми» О женщина! Ум она похитила стройностью, Смягчится ль ее душа, на камень похожая? Я молвил, позарившись: «Сегодня возьму се За проигрыш». Не боялся, не опасался я И сердцем все время жаждал с нею сближения, Покуда и так и так не стал разоренным я. Влюбленный откажется ль от страсти терзающей, Хотя бы в море тоски совсем погрузился он? И денег не стало у раба, чтобы тратить их, Он, пленник любви своей, желанного не достиг». И Зейн-аль-Мавасиф, услышав эта стихи, подивилась красноречию его языка и сказала: «О Масрур, оставь это безумие, вернись к разуму и уходи своей дорогой. Ты загубил свои деньги и поместья игрой в шахматы и не получил того, что хочешь, и тебе ни с какой стороны не подойти к этому». И Масрур обернулся к Зейн-аль-Мавасиф и сказал ей: «О госпожа, требуй чего хочешь, — тебе будет все, что ты потребуешь. Я принесу тебе это и положу меж твоих рук». — «О Масрур, у тебя не осталось денег», — сказала девушка. И Масрур молвил: «О предел надежд, если у меня нет денег, мне помогут люди». — «Разве станет дарящий просящим дара?» — сказала Зейналь-Мавасиф. И Масрур ответил: «У меня есть близкие и друзья, и чего бы я ни потребовал, они мне дадут». — «Я хочу от тебя, — сказала тогда Зейн-аль-Мавасиф, — четыре мешочка благовонного мускуса, четыре чашки галии, четыре ритля амбры, четыре тысячи динаров и четыреста одежд из вышитой царской парчи. И если ты принесешь мне, о Масрур, эти вещи, я разрешу тебе сближенье». — «Это для меня легко, о смущающая луны», — ответил Масрур. И затем Масрур вышел от нее, чтобы принести ей то, что она потребовала, а Зейн-аль-Мавасиф послала за ним следом невольницу Хубуб, чтобы та посмотрела, какова ему пена у людей, о которых он ей говорил. И когда Масрур шел по улицам города, он вдруг бросил взгляд и увидел вдали Хубуб. Он постоял, пока она не нагнала его, и спросил: «О Хубуб, куда идешь?» И девушка ответила: «Моя госпожа послала меня за тобой следом для того-то и того-то». И она рассказала ему обо всем, что говорила ей Зейн-аль-Мавасиф, с начала до конца. И тогда Масрур воскликнул: «Клянусь Аллахом, о Хубуб, моя рука не владеет теперь ничем». — «Зачем же ты ей обещал?» — спросила Хубуб. И Масрур ответил: «Сколько обещаний не исполняет давший их, и затягивание дела в любви неизбежно». И, услышав от него это, Хубуб воскликнула: «О Масрур, успокой свою душу и прохлади глаза! Клянусь Аллахом, я буду причиной твоего сближения с ней!» И затем она оставила его и пошла и шла до тех пор, пока не пришла к своей госпоже. И тогда она заплакала сильным плачем и сказала: «О госпожа моя, клянусь Аллахом, это человек большого сана, уважаемый людьми». И ее госпожа молвила: «Нет хитрости против приговора Аллаха великого! Этот человек не нашел у нас милостивого сердца, так как ты взяли его деньги, и не нашел у нас любви и жалости в сближении. А если я склонюсь к тому, что он хочет, я боюсь, что дело станет известно». — «О госпожа, — сказала Хубуб, — нам не легко видеть его состояние. Но ведь подле тебя только я и твоя невольница Сукуб. Кто же из нас может заговорить о тебе, раз мы твои невольницы?» И тут Зейн-аль-Мавасиф склонила на некоторое время голову к земле, и невольницы сказали ей: «О госпожа, наше мнение, что ты должна послать за ним и оказать ему милость. Не позволяй ему просить ни у кого из дурных. О, как горьки просьбы!» И Зейн-аль-Мавасиф вняла словам невольниц и, потребовав чернильницу и бумагу, написала Масруру такие стихи: «Сближенье пришло, Масрур, возрадуйся же тотчас, Когда почернеет ночь, для дела ты приходи, И низких ты не проси дать денег, о юноша: Была я тогда пьяна, теперь возвратился ум. Все деньги твои тебе вновь будут возвращены, И, сверх того, о Масрур, я близость со мною дам. Ты истинно терпелив, и нежностью встретил ты Суровость возлюбленной, жестокой неправедно. «Спеши же насытиться любовью и радуйся, Небрежен не будь — не то узнает семья о нас. Пожалуй же к нам скорей, не мешкая приходи, Вкуси от плода сближенья, мужа покуда нет». А потом она свернула письмо и отдала его своей невольнице Хубуб, а та взяла его и пошла с ним к Масруру и увидела, что Масрур плачет и произносит такие стихи поэта: «Пахнуло на сердце мне любви дуновением, И сердце истерзано чрезмерной заботою. Сильнее тоска моя с уходом возлюбленных, Глаза мои залиты потоком бегущих слез. Мои подозренья таковы, что, открой я их Камням или скалам твердым, быстро смягчились бы. О, если бы знать, увижу ль то, что мне радостно, Достанется ль счастье мне достигнуть желанного? Совьются ль разлуки ночи после возлюбленной, Избавлюсь ли от того, что сердце пронзило мне?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот сорок девятая ночь Когда же настала восемьсот сорок девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Масрур, когда усилилось в нем любовное безумие, стал произносить стихи, охваченный сильной страстью. И когда он напевал эти стихи и повторял их, вдруг услышала его Хубуб. И она постучала в ворота, и Масрур поднялся и открыл ей, и она вошла и подала ему письмо. И Масрур взял его и прочитал и спросил: «О Хубуб, какие за тобой вести о твоей госпоже?» И невольница ответила: «В этом письме заключается то, что избавляет от ответа, так как ты из людей разумных». И Масрур обрадовался великой радостью и произнес такие два стиха: «Вот пришло письмо, и обрадован содержаньем я. И хотелось бы в глубине души сохранить его. Лишь сильней любил я, целуя строки письма ее, И казалось мне, что жемчужина скрыта страсти в нем». И потом он написал письмо, ей в ответ, и отдал его Хубуб, и та взяла его и отнесла Зейн-аль-Мавасиф. И, придя к ней, Хубуб начала ей описывать достоинства Масрура и рассказывать ей об его качествах и великодушии и стала ему помощницей в сближении с Зейн-альМавасиф. И Зейн-аль-Мавасиф сказала ей: «О Хубуб, он мешкает с приходом к нам». — «Поистине, он скоро придет», — ответила Хубуб. И не закончила она еще своих слов, как вдруг Масрур пришел и постучался в ворота. И Хубуб открыла ему и взяла его и привела к своей госпоже Зейн-аль-Мавасиф, и та пожелала ему мира и приветствовала его и посадила с собой рядом. А затем она сказала своей невольнице Хубуб: «Подай ему одежду из лучших, какие бывают». И Хубуб пошла и принесла одежду, шитую золотом, и Зейн-аль-Мавасиф взяла ее и облачила в нее Масрура. И сама она тоже облачилась в платье из роскошнейших одежд и надела на голову сетку из свежего жемчуга, а поверх сетки она повязала парчовую повязку, обшитую жемчугом, драгоценными камнями и яхонтами. И она выпустила из-под повязки два локона, и к каждому локону привязала красный яхонт с меткой яркого золота, и распустила волосы, подобные темной ночи, и окурилась алоэ и надушилась мускусом и амброй. И ее невольница Хубуб сказала ей: «Да сохранит тебя Аллах от сглаза!» И Зейн-аль-Мавасиф стала ходить, горделиво покачиваясь при каждом шаге, и невольница произнесла такие стихи из дивных своих стихотворений: «И смутилась ивы ветвь гибкая от шагов ее, И напала взором на любящих, посмотрев, она. Луна явилась во мраке ночи волос ее, Точно солнце, вдруг осиявшее тень кудрей ее. О, как счастлив тот, с кем почует рядом краса ее, Кто умрет, клянясь ее жизнью, за нее умрет!» И Зейн-аль-Мавасиф поблагодарила ее, а потом она подошла к Масруру, подобная незакрытой луне. И, увидав ее, Масрур поднялся на ноги и воскликнул: «Если мое предположение говорит правду, она не человек, а одна из невест рая». И потом Зейн-аль-Мавасиф велела подать стол, и он появился, и вдруг оказалось, что на краю стола написаны такие стихи: Сверни с твоей ложкою ты к табору мисок И всякими насладись жаркими и дичью. На них перепелки будут — я их всегда люблю — И нежные курочки с цыплятами вместе. Аллахом нам дан кебаб, румянцем гордящийся, И зелень макаем мы в разбавленный уксус. Прекрасен молочный рис, куда погружаются Запястья до самого предела браслетов. О, горесть души моей о двух рыбных кушаньях На свежих лепешечках из плотного теста! И потом они стали есть и пить, наслаждаться и веселиться. И убрали скатерть кушаний, и подали скатерть вина, и заходили между ними кубки и чаши, и приятно стало им дыханье, и наполнил чашу Масрур и воскликнул: «О та, чей я раб, и кто моя госпожа!» И затем он стал напевать, произнося такие стихи: «Глазам я дивлюсь моим — наполнить сумеют ли Себя красотою той, что блещет красой своей? И ей в ее времени не встретишь подобных ты, По тонкости ее свойств и качеств приятности. Завидует ивы ветвь всегда ее гибкости В одежде, когда идет она, соразмерная. Лик светлый ее луну смущает во тьме ночной, И яркий ее пробор, как месяц, сияет нам. Когда по земле пройдет, летит аромат ее, Как ветер, что средь долин и гор овевает нас» А когда Масрур окончил свои стихи, Зейн-аль-Мавасиф воскликнула: «О Масрур, всякому, кто крепко держится своей веры и поел нашего хлеба и соли, мы обязаны воздать должное! Брось же думать об этих делах, и я верну тебе все твои владения и все, что мы у тебя взяли». — «О госпожа, — ответил Масрур, — ты свободна от ответа за то, о чем ты говоришь, хотя ты была вероломна в клятве, которая между нами. А я пойду и сделаюсь мусульманином625». И невольница Зейн-аль-Мавасиф, Хубуб, сказала ей: «О госпожа моя, ты молода годами и много знаешь, и я ходатайствую перед тобой именем великого Аллаха. Если ты не послушаешь моего ходатайства и не залечишь моего сердца, я не просплю этой ночи у тебя в доме». — «О Хубуб, — ответила девушка, — будет лишь то, чего ты хочешь. Пойди убери нам заново другую комнату». И невольница Хубуб поднялась и заново убрала другую комнату, и украсила ее, и надушила лучшими благовониями, как хотела и желала, и приготовила кушанья, и принесла вино, и заходили между ними кубки и чаши, и приятно стало им дыхание...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот пятидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Зейналь-Мавасиф приказала своей невольнице Хубуб заново убрать комнату развлечения, Хубуб поднялась и обновила кушанье и вино, и заходили между ними кубки и чаши, и приятно стало им дыхание. И Зейналь-Мавасиф сказала: «О Масрур, пришло время встречи и сближения, и если ты заботишься о нашей любви, скажи нам стихи с диковинным смыслом». И Масрур произнес такую касыду: Я связан (а в сердце пламя ярким огнем горит) Веревкой сближения, в разлуке разорванной, И страстью к девушке, что сердце разбила мне И ум мой похитила щекой своей нежною. Изогнута бровь у пей, и черны глаза ее, Уста ее молнию напомнят улыбкою. Всего прожила она четыре и десять лет, А слезы мои о ней напомнят дракона кровь. Увидел ее в саду у быстрых потоков я, С лицом лучше месяца, что в выси плывет небес, И встал я, плененному подобный, почтительно, И молвил: «Привет Аллаха, о недоступная!» И мне на привет она охотно ответила Словами прекрасными, как жемчуг нанизанный. И речи мои услышав, в миг поняла она Желанья мои, и сердце стало глухим ее. И молвила дева: «Речи эти не глупость ли?» И молвил я: «Перестань бранить ты влюбленного! И если меня ты примешь — дело не трудно мне. Возлюбленные — как ты, а любящие — как я». — Увидев, чего хочу, ока улыбнулась мне И молвила: «Я творцом небес и земли клянусь, Еврейка я, а еврейство — вера суровая, А ты к христианам, без сомнения, относишься, Как, хочешь ты близости — ты веры иной, чем я? Коль хочешь ты это сделать, — будешь жалеть потом. Играешь ты верою — дозволено ль то в любви! И будет упреками изранен подобный мне. И вера его носить начнет во все стороны, И будешь преступен ты перед верой обоих нас. И если нас любишь, стань евреем ты по любви И сделай сближение с другой недозволенным. И дай на Евангелие ты клятву правдивую, Что будешь хранить в любви ты тайну, скрывать ее. И я поклянусь на Торе верными клятвами, Что выполню я обет, который дала тебе». Поклялся я верою, законом и толком ей, И сам ее клятву дать заставил великую. И молвил я: «Как зовут тебя, о предел надежд?» И молвила: «Я краса всех свойств — недоступная». И вскрикнул я: «О краса всех свойств, я, поистине, Любовью к тебе охвачен, в страсти безумен я». Увидел под покрывалом я красоту ее, И сердцем печален стал, и сделался я влюблен. И долго пред занавеской я умолял ее, И сердцем великая моим овладела страсть. Увидевши, что со мной и как велика любовь, Она показала мне сияющий смехом лик. И ветром сближенья пахнуло от нас тогда, И веяло мускусом от тела и рук ее. И запах рассеялся повсюду ее духов, И я вино уст узнал, лобзая прекрасный рот. Нагнулась, как ивы ветвь, в одеждах своих она, И близость запретная мне стала дозволенной, И спали мы в близости, и сблизились с нею мы Объятьем, лобзаньем и влаги смешеньем уст. Ничто ведь не красит землю, кроме возлюбленной, С которой ты близок стал, и ею ты властвуешь. Когда ж засияло утро, встала любимая Проститься со мной, и лик ее затмевал луну. Прощаясь, она стихи сказала, и по щекам Нанизаны были капли слез и рассыпаны. Обет не забуду я Аллаху, покуда жив, Прекрасную ночь и клятвы ей не забуду я». И Зейн-аль-Мавасиф пришла в восторг и воскликнула: «О Масрур, как прекрасны твои качества! Пусть не живет тот, кто с тобой враждует!» И она вошла в комнату и позвала Масрура, и тот вошел к ней и прижал ее к груди, и обнял, и поцеловал, и достиг с ней того, что считал невозможным, и радовался он, получив прекрасную близость. И Зейн-аль-Мавасиф сказала ему: «О Масрур, твои деньги для нас запретны и для тебя дозволены, так как мы стали любящими!» И затем она возвратила ему богатства, которые у него взяла, и спросила: «О Масрур, есть ли у тебя сад, куда мы бы могли прийти погулять?» — «Да, госпожа, — ответил Масрур, — у меня есть сад, которому нет равных». И Масрур пошел в свое жилище и приказал невольницам сделать роскошные кушанья и приготовить красивую комнату и великий пир, а потом он позвал Зейн-аль-Мавасиф в свое жилище, и она пришла со своими невольницами. И они начали есть, пить, наслаждаться и веселиться, и заходила между ними чаша, и приятно стало им дыхание, и уединился всяк любящий с любящими, и Зейналь-Мавасиф сказала: «О Масрур, пришло мне на ум тонкое стихотворение, и я хочу сказать его под лютню». — «Скажи его», — молвил Масрур. И девушка взяла в руки лютню и настроила ее и, пошевелив струны, запела на прекрасный напев и произнесла такие стихи: «Склонил меня восторг от звуков нежных, И сладок был напиток наш с зарею. Любовь безумных душу открывает, И страсть, явившись, рвет стыда завесы. И чистых вин тогда прекрасны свойства, Как солнце, что в руке луны открылось, В ту ночь, что наслажденье нам приносит. И радостью стирает пятна горя». А окончив свои стихи, она сказала: «О Масрур, скажи нам что-нибудь из твоих стихотворений и дай нам насладиться плодами твоих произведений». И Масрур произнес такое двустишие: «Мы радовались луне, вино разносившей нам, И лютни напевам, и в садах находились мы, Где горлинки пели и качалась ветвь гибкая Под утро, и в тех садах — желаний моих предел». А когда он окончил свои стихи, Зейн-аль-Мавасиф сказала ему: «Скажи нам стихотворение о том, что с нами случилось, если ты занят любовью к нам...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят первая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зейн-аль-Мавасиф сказала Масруру: «Если ты занят любовью к нам, скажи нам стихотворение о том, что с нами случилось». — «С любовью и охотой», — ответил Масрур и произнес такую касыду: «Постой, послушай, что в страсти К газели сталось со мною: Я лани стрелой повержен И взоров выдержал натиск. Пленен я страстью, клянусь вам, В любви стеснились уловки, В кокетливую влюблен я, Что скрыта стрелами взоров. Ее в саду я увидел, И стан ее был так строен! «Мир вам!» — я сказал, она так Ответила: «Мир!» Услышав, Спросил я: «Как имя?» Слышу В ответ: «Я — красот корона. Мне имя — Краса всех качеств». И молвил я: «Сжалься, сжалься! Горит во мне страсть, клянусь я. И любящих нет мне равных!» Она мне: «Когда ты любишь И хочешь со мной сближенья, Я много желаю денег, Превыше подарков всяких. Одежд от тебя хочу я Из шелка, ценой высоких, И мускуса за ночь страсти Хочу я четверть кинтара. Коралл мне нужен и жемчуг, И редкий и драгоценный. Хочу серебра и злата В уборах, ценой высоких». Явил я благую стойкость, Хоть сильно горел я страстью, И близость она дала мне В ночь месяца молодого. Хулить меня если станут Другие мужи, скажу я: «Прекрасны той девы кудри, А цвет их — цвет темной ночи. И розы в ее ланитах Горят, как огонь, пылая. В глазах ее меч таится, А взоры разят стрелою, Вино в ее рту таится, А взор ее — ключ студеный, И жемчуг в устах блистает, Как дивное ожерелье. Прекрасной своей шеей Газель она нам напомнит, Бела ее грудь, как мрамор, Соски ее — гор вершины. Живот у нее — весь в складках, И галией он пропитан. А ниже одна вещь скрыта, В которой предел надежды. Жирна она и мясиста И так толста, о владыки! Подобна царей престолу — К нему я с просьбой явился. А меж столбов ты увидишь Возвышенных ряд скамеек. У этой вещи есть свойства, Что ум людей изумляют: Она две губы имеет, Как мул, она боязлива. Порою ее глаз красен, А губы — как у верблюда. И если придешь к той вещи Готовым к делу, найдешь ты На ощупь ее горячей И силу ты в ней получишь. Она храбреца прогонит, Придет коль на бой он слабым, А часто на ней увидишь Изрядную ты бородку. Не скажет о ней красавец, Который красив так дивно, Подобный Красе всех качеств, Что так во всем совершенна». Пришел я к ней как-то ночью И дивную вкусил сладость, И ночь, что с нею провел я, Затмит все другие ночи. Пришла заря, и поднялась Красавица с лунным ликом, И стан свой она склонила, Подобно копью прямому, И, расставаясь, спросила: «Когда вернутся те ночи?» И молвил я: «О свет глаза, Являйся когда захочешь». И Зейн-аль-Мавасиф пришла от этой касыды в великий восторг, и охватило ее крайнее веселье. «О Масрур, — сказала она потом, — приблизилось утро, и остается только уходить, из опасения позора». — «С любовью и охотой!» — сказал Масрур и, поднявшись на ноги, пошел с нею и привел ее к ее жилищу, а потом он пошел к себе домой и провел ночь, думая о красоте девушки. Когда же наступило утро и засияло светом и заблистало, Масрур приготовил роскошный подарок и принес его девушке и сел подле нее. И они провели так несколько дней, пребывая в счастливейшей жизни. А потом, в какой-то день пришло к Зейн-аль-Мавасиф от ее мужа письмо, в котором говорилось, что он скоро к ней приедет, и Зейн-аль-Мавасиф сказала про себя: «Да не сохранит его Аллах и да не продлит его жизнь! Когда он к нам приедет, наша жизнь замутится. О, если бы я лишилась надежды его видеть». И когда пришел к ней Масрур и начал с ней разговаривать, как обычно, она сказала ему: «О Масрур, пришло к нам письмо от моего мужа, и говорится в нем, что он скоро вернется из путешествия. Что же нам делать, когда ни один из нас не может жить без другого?» — «Я не знаю, что будет, — ответил Масрур, — и ты осведомленнее и лучше знаешь нрав твоего мужа, тем более что ты одна из самых умных женщин и знаешь хитрости, и ухитришься так, как не могут ухитриться мужчины». — «Это человек тяжелый, — сказала Зейн-аль-Мавасиф, — и он ревнует женщин своего дома. Но когда он приедет после путешествия и ты услышишь о его приезде, приходи к нему, поздоровайся с ним, сядь с ним рядом и скажи ему: «О брат мой, я москательщик», — и купи у него каких-нибудь москательных товаров. Приди к нему несколько раз и затягивай с ним разговоры, и что бы он тебе ни приказал — не перечь ему, и, может быть, то, что я придумаю, будет подходящим». И Масрур отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И потом он вышел от нее, и запылал в его сердце огонь любви. А когда муж Зейн-аль-Мавасиф приехал домой, она обрадовалась его приезду и сказала ему: «Добро пожаловать!» — и приветствовала его. И ее муж посмотрел ей в лицо и увидел на нем желтизну. (А Зейн-аль-Мавасиф вымыла лицо шафраном и проделала над ним какие-то женские хитрости.) И он спросил ее, что с ней, и Зейналь-Мавасиф ответила, что она с невольницами больна со времени его отъезда, и сказала: «Наши сердца были заняты мыслью о тебе из-за твоего долгого отсутствия». И она стала ему жаловаться на тяжесть разлуки и плакать проливными слезами и говорила: «Если бы с тобой был товарищ, мое сердце не несло бы всей этой заботы. Заклинаю тебя Аллахом, о господин мой, не езди больше без товарища и не прерывай о себе сведений, чтобы я была за тебя спокойна сердцем и душой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят вторая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Зейн-аль-Мавасиф сказала своему мужу: «Не езди больше без товарища и не прерывай сведений о себе, чтобы я была спокойна за тебя и сердцем и душой», — он ответил ей: «С любовью и охотой! Поистине, твое приказание правильно, и твое мнение верно. Твоя жизнь дорога моему сердцу, и будет лишь то, что ты хочешь». И затем он пошел к себе в лавку, и отпер ее, и сел продавать на рынке. И когда он был у себя в лавке, вдруг подошел Масрур и пожелал ему мира и, сев с ним рядом, начал ему говорить: «Да продлит Аллах твою жизнь!» И он посидел, беседуя с ним, некоторое время, а затем вытащил мешок, развязал его и, вынув оттуда золота, дал его мужу Зейн-аль-Мавасиф и сказал: «Дай мне на эти динары разных москательных товаров, чтобы я продал их в своей лавке». И муж ее отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — и дал ему то, что он потребовал. И Масрур заходил к нему так несколько дней подряд, и муж Зейн-аль-Мавасиф обратился к нему и сказал: «Мне нужен человек, чтобы вступить с ним в компанию для торговли». И Масрур ответил: «И мне тоже нужен человек, чтобы вступить с ним в компанию для торговли, так как мой отец был купцом в стране Йеменской и оставил мне большие богатства, и я боюсь, что они пропадут». И тогда муж Зейн-аль-Мавасиф обратился к нему и сказал: «Не желаешь ли ты стать моим товарищем, и я тоже стану твоим товарищем и приятелем, и другом в путешествии и на месте, и буду учить тебя продавать и покупать, и брать, и отдавать». И Масрур отвечал: «С любовью и охотой!» И еврей взял его и привел в свое жилище и посадил в проходе, а сам вошел к своей жене Зейн-аль-Мавасиф и сказал ей: «Я взял одного человека в товарищи и позвал его на угощенье. Приготовь же нам хорошее угощенье». И Зейн-аль-Мавасиф обрадовалась и поняла, что это Масрур, и приготовила роскошный пир и сделала прекрасные кушанья от радости, что пришел Масрур и что ее хитрый замысел удался. И когда Масрур вошел в дом мужа Зейн-аль-Мавасиф, тот сказал своей жене: «Выйди со мной к нему, и приветствуй его, и скажи ему: «Ты нас обрадовал!» Но Зейналь-Мавасиф рассердилась и воскликнула: «Ты ведешь меня к чужому, постороннему человеку! Прибегаю к Аллаху! Хотя бы ты разрезал меня на кусочки, я не появлюсь перед ним». — «Почему ты стыдишься? — спросил ее муж. — Он христианин, а мы — евреи, и мы будем товарищами». — «Я не желаю идти к постороннему человеку, которого никогда не видел мой глаз, и я его не знаю», — ответила Зейн-аль-Мавасиф. И ее муж подумал, что она правдива в своих словах. И он до тех пор обхаживал ее, пока она не поднялась. И тогда она завернулась в покрывало, взяла кушанье и вышла к Масруру и приветствовала его. И он склонил голову к земле, словно стесняясь, и купец увидел, что он понурился, и подумал: «Это несомненно постник». И они поели досыта, а потом кушанья убрали и принесли вино, и Зейн-аль-Мавасиф села напротив Масрура и стала смотреть на него, и он смотрел на нее, пока день не прошел. И Масрур ушел домой, и в сердце его пылал огонь, а что касается мужа Зейн-аль-Мавасиф, то он все думал о тонком поведении своего товарища и об его красоте. Когда же наступил вечер, его жена подала ему кушанье, чтобы он поужинал, как обычно. А у него в доме была птица соловей, и, когда он садился есть, эта птица подлетала к нему, и ела вместе с ним, и порхала у него над головой, и эта птица привыкла к Масруру, и порхала над ним всякий раз, как он садился за еду, и когда Масрур ушел и пришел ее хозяин, птица не узнала его и не приблизилась к нему. И купец стал думать об этой птице и ее отдалении от него. Что же касается Зейн-аль-Мавасиф, то она не засыпала, и ее сердце было занято Масруром, и продолжалось это на второй вечер и на третий вечер. И еврей понял, в чем дело с его женой, и стал наблюдать за ней, когда ее ум был занят, и заподозрил ее, а на четвертую ночь он пробудился в полночь от сна, и услышал, что его жена бормочет во сне и говорит о Масруре, хотя спит в объятиях мужа, и это показалось купцу подозрительным, но он скрыл свое дело. А когда наступило утро, он пошел к себе в лавку и сел в ней, и, когда он сидел, вдруг подошел Масрур и приветствовал его. И купец возвратил ему приветствие и молвил. «Добро пожаловать, брат мой! — И потом сказал: «Я стосковался по тебе». И он просидел, беседуя с Масруром, некоторое время и затем сказал ему: «Пойдем, о брат мой, в мое жилище и заключим договор о братстве». И Масрур отвечал: «С любовью и охотой!» И когда они пошли к дому, еврей пошел вперед и рассказал своей жене о приходе Масрура и о том, что он хочет с ним торговать и побрататься, и сказал: «Приготовь нам хорошую комнату и обязательно приходи к нам и посмотри на братанье». — «Заклинаю тебя Аллахом, — сказала ему жена, — не приводи меня к этому постороннему человеку! Нет у меня желания приходить к нему». И ее муж промолчал и велел невольницам подавать кушанья и напитки, и затем он позвал птицу соловья, и птица опустилась на колени к Масруру и не узнала своего хозяина. И тогда купец спросил: «О господин, как твое имя?» И Масрур ответил: «Мое имя Масрур». А дело в том, что жена купца всю ночь произносила во сне это имя. И купец поднял голову и увидел, что его жена смотрит на Масрура и делает ему знаки и указания бровью, и понял он тогда, что хитрость против него удалась. «О господин, — сказал он, — дай мне отсрочку — я приведу сыновей моего брата, чтобы они присутствовали на братанье». — «Делай что тебе вздумается», — ответил Масрур. И муж Зейн-аль-Мавасиф поднялся и вышел из дома и подошел к той комнате сзади...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят третья ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что муж Зейн-аль-Мавасиф сказал Масруру: «Дай мне отсрочку, я приведу сыновей моего брата, чтобы они присутствовали при договоре о братанье между мной и тобой». И потом он пошел и подошел к той комнате сзади и остановился. А в том месте было окно, возвышавшееся над обоими влюбленными, и купец подошел к нему и стал на них смотреть, а они его не видели. И вдруг Зейн-аль-Мавасиф спросила свою невольницу Сукуб: «Куда ушел твой господин?» И когда девушка ответила: «Он вышел из дома», Зейн-аль-Мавасиф сказала ей: «Запри ворота и заложи их железом. Не отпирай их, пока он не постучится, и сначала уведоми меня». И невольница ответила: «Так и будет». А муж Зейн-аль-Мавасиф, при всем этом, видел их обстоятельства. А потом Зейн-аль-Мавасиф взяла чашу и налила ее розовой водой и положила туда тертого мускуса и подошла к Масруру. И тот поднялся, и пошел ей навстречу, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, твоя слюна слаще этого напитка!» И Зейн-аль-Мавасиф стала его поить, и он поил ее, а потом она обрызгала его розовой водой, от темени до ступни, и благоуханье распространилось по всей комнате. И при всем этом, ее муж смотрел на них и дивился силе их любви, и его сердце наполнилось гневом из-за того, что он увидел, и его взяла ярость, и он взревновал великою ревностью. И он подошел к воротам и увидел, что они заперты, и постучал в них сильным стуком от великого гнева, и невольница сказала: «О госпожа, мой господин пришел». — «Отопри ему ворота, пусть бы не воротил его Аллах благополучно!» — молвила Зейн-аль-Мавасиф. И Сукуб подошла к воротам и отперла их. «Чего ты запираешь ворота?» — спросил ее господин. И она сказала: «В твое отсутствие они так и были заперты и не отпирались ни ночью, ни днем». — «Ты хорошо сделала, это мне нравится», — молвил ее хозяин и вошел к Масруру, смеясь, и скрыл свое дело и сказал: «О Масрур, уволь нас от братанья на сегодняшний день — мы побратаемся в другой день, не сегодня». — «Слушаю и повинуюсь, делай что тебе вздумается», — ответил Масрур. И потом он ушел в свое жилище, а муж Зейн-аль-Мавасиф стал раздумывать о своем деле, не зная, как ему поступить, и его ум был до крайности смутен, и он говорил про себя: «Даже соловей и тот меня не узнал, а невольницы заперли передо мной ворота и склонились к другому». И от великого огорчения он принялся повторять такие стихи: «Срок долгий провел Масрур, живя в наслаждении, И сладость узнал он дней и жизни, что кончилась. Противится мне судьба и та, кого я люблю, А сердце мое огнем сильней и сильней горит. Безоблачна была жизнь с прекрасной и кончилась, Но все же по-прежнему ты в прелесть ее влюблен. Глаза мои видели всю прелесть красот ее, И сердце мое теперь охвачено страстью к ней. И долго она меня поила с охотою Из нежных прекрасных уст вином, когда жаждал я. Зачем же, о соловей, меня покидаешь ты И ныне приветствуешь другого влюбленного? Увидел глазами я дела весьма дивные, Проснулись мои глаза, а раньше смыкал их сон. Я видел, что милая сгубила мою любовь И птица моя теперь летает не надо мной, Я богом миров клянусь! Захочет когда свой суд Над тварями он свершить, — немедля вершит его. Я сделаю то, чего достоин обидчик мой, — По глупости он моей сближенья достиг с женой». И когда Зейн-аль-Мавасиф услышала эти стихи, у нее затряслись поджилки, и желтым стал цвет ее лица, и она спросила свою невольницу: «Слыхала ли ты это стихотворение?» — «Я никогда в жизни не слыхала, чтобы он говорил такие стихи, но пусть себе говорит то, что говорит», — отвечала невольница. И когда муж Зейн-аль-Мавасиф убедился, что это дело истинное, он начал продавать все, чем владела его рука, и сказал в душе: «Если я не удалю их от родины, они никогда не отступятся от того, что делают». И он продал все свои владения и написал поддельное письмо, а потом он прочитал его своей жене и сказал, что оно пришло от сыновей его дяди и содержит просьбу, чтобы они с женой их посетили». — «А сколько времени мы у них пробудем?» — спросила Зейн-аль-Мавасиф. И ее муж сказал: «Двенадцать дней». И она согласилась поехать и спросила: «Брать ли мне с собой кого-нибудь из невольниц?» — «Возьми Хубуб и Сукуб и оставь здесь Хутуб», — ответил ее муж. А потом он приготовил для женщин красивые носилки и собрался уезжать. И Зейн-альМавасиф послала сказать Масруру: «Если пройдет срок, о котором мы условились, и мы не вернемся, знай, что муж сделал с нами хитрость, и придумал для нас ловушку, и отдалил нас друг от друга. Не забывай же уверений и клятв, которые между нами, — я боюсь его хитрости и коварства». И ее муж приготовился для путешествия, а Зейн-альМавасиф стала плакать и рыдать, и не было ей покоя ни ночью, ни днем. И когда ее муж увидел это, он не стал ее порицать. И, увидев, что ее муж обязательно поедет, Зейн-аль-Мавасиф собрала свои материи и вещи, и сложила все это у своей сестры, и рассказала ей обо всем, что случилось, а потом она попрощалась с нею и вышла от нее плача. И она вернулась к себе домой и увидела, что ее муж привел верблюдов и начал накладывать на них тюки, и он приготовил для Зейн-аль-Мавасиф самого лучшего верблюда. И когда Зейн-аль-Мавасиф увидела, что разлука с Масруром неизбежна, она не знала, как поступить. И случилось, что ее муж вышел по какому-то делу, и тогда она подошла к первой двери и написала на ней такие стихи...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят четвертая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Зейн-аль-Мавасиф увидела, что ее муж привел верблюдов, и поняла, что он уезжает, она не знала, как поступить. И случилось, что ее муж вышел по какому-то делу, и тогда она подошла к первой двери и написала на ней такие стихи: О голубь домашний мой, от нас передай привет Ты любящего любимым в час расставания. Скажи ему, что всегда останусь печальной я И буду жалеть о прежней жизни, столь милой нам. Любимый мой также ведь все время безумствует, И также по радости минувшей тоскует он. Мы в радости провели и счастье не малый срок, И близостью наслаждались и днем мы с ним. Но только очнулись мы, раздался над нами крик Разлучника-ворона: вещал о разлуке он. Уехали мы, оставив дом наш пустынею. О, если бы мы жилищ своих не оставили! И потом она подошла ко второй двери и написала на ней такие стихи: Аллахом молю, к дверям пришедший, взгляни теперь На прелесть любимого во тьме и скажи другим, Что плачу я, вспомнив близость с ним, и скорблю о ней, И нету конца слезам, во плаче струящимся. И если не стерпишь ты того, чем убита я, Покрой эти строки пылью, прахом засыпь их ты. Питом поезжай в края востока и запада И будь терпелив — Аллах такие судил дела. И потом она подошла к третьей двери и написала на ней такие стихи: Потише, Масрур! Когда ты дом посетишь се, Ты к двери пройди и строки ты прочитай на ней. Обет не забудь любви, правдивым ты если был — Ведь сколько вкусило женщин горечь и сладость дней. Аллахом молю, Масрур, ты близость к ней не забудь — Оставила для тебя ведь радости все она. О, плачь о днях близости и дивной усладе их, С приходом твоим завесы были отброшены. Так странствуй же ты за нами в дальних краях, Масрур, В моря погружайся их и земли их исходи. Далеко ушли теперь сближения вечера, Глубокая тьма разлуки свет погасила их. Аллах, сохрани былые дни — дивна радость их В прекрасном саду надежд, где рвали мы их цветы! Зачем не продлились эти дни, как хотела я! Аллах пожелал, чтоб дни, придя, уходили вновь. Вернутся ли снова дни, и будем ли вместе мы? Я буду верна, и дни исполнят тогда обет. И знай, что дела мирские держит в деснице тот, Кто чертит в предвечном сроки их на скрижали лба626, А потом она заплакала сильным плачем и вернулась в дом, плача и рыдая, и стала она вспоминать то, что прошло, и воскликнула: «Слава Аллаху, который судил нам это!» И затем усилилось ее горе из-за разлуки с любимым и оставления родных мест, и она произнесла такие стихи: «Привет над тобой Аллаха, о опустевший дом! Окончили дни в тебе теперь свои радости. О голубь домашний мой, ты плача не прекращай О той, кто луну свою и месяц покинул вновь. Потише, Масрур, рыдай, утративши нас теперь; Лишившись тебя, лишились света глаза мои. О, если бы видели глаза твои наш отъезд И пламя в душе моей, все ярче пылавшее! То время ты не забудь под тенью густой садов, Что вместе нас видели и скрыли завесою». И потом Зейн-аль-Мавасиф пошла к своему мужу, и тот поднял ее на носилки, которые сделал для нее, и когда Зейн-аль-Мавасиф оказалась на спине верблюда, она произнесла такие стихи: «Привет над тобою Аллаха, о опустевший дом! Как долго сносить в тебе пришлось нам несчастия! О, если б средь стен твоих порвались дни времени И в пылкой любви моей была бы убита я! Скорблю я вдали и изнываю по родине, Любимый, не знаю я, что ныне случилось, О, если бы знать мне, будет ли возвращение Такое же ясное, как было нам ясно встарь?» И ее муж сказал ей: «О Зейн-аль-Мавасиф, не печалься о разлуке с твоим жилищем — ты вернешься в него в скором времени». И он принялся успокаивать ее сердце и уговаривать ее, и потом они двинулись, и выехали за город, и поехали по дороге, и поняла Зейн-аль-Мавасиф, что разлука действительно совершилась, и показалось ей это тяжким. А Масрур при всем этом сидел у себя в доме и размышлял о своей любви и своей возлюбленной. И почуяло его сердце разлуку, и он поднялся на ноги в тот же час и минуту и шел, пока не пришел к ее жилищу, и увидел он, что двери закрыты, и заметил стихи, которые написала Зейн-аль-Мавасиф. И он начал читать надпись на первой двери и, прочитав ее, упал на землю без чувств, а очнувшись от обморока, он открыл первую дверь и подошел ко второй двери и увидел, что написала Зейн-альМавасиф, и на третьей двери также. И когда он прочитал все эти надписи, его страсть, тоска и любовь успокоились, и он пошел по ее следам, ускоряя шаги, и нагнал караван. И он увидел Зейн-альМавасиф в конце каравана, — а ее муж был в начале каравана из-за своих вещей. И, увидев ее, Масрур уцепился за носилки, плача и горюя от мучений разлуки, и произнес такие стихи: «Если б знать, за какой нас грех поразили Стрелы дали и долголетней разлуки! Счастье сердца, пришел однажды я к дому — А от страсти сильна была моя горесть — И увидел, что дом твой пуст и разрушен, И в любви горевал своей и стонал я. И спросил о желанной я стены дома: «Куда скрылась, залогом взяв мое сердце?» И сказали: «Оставила она дом свой, И в душе она страсть свою затаила». Написала ряд строк она на воротах — Поступают так верные среди тварей». И когда Зейн-аль-Мавасиф услышала эти стихи, она поняла, что Это Масрур...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят пятая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зейн-аль-Мавасиф, услышав стихи, поняла, что это Масрур, и заплакала вместе со своими невольницами, а потом она сказала: «О Масрур, прошу тебя, ради Аллаха, возвратись назад, чтобы не увидел тебя вместе со мной мой муж». И, услышав это, Масрур лишился чувств. А когда он очнулся, они простились друг с другом, и Масрур произнес такие стихи: «Кричит об отъезде на заре их погонщик Пред утром, и ветерок несет его голос. И вот, оседлав животных, быстро снялись они. Вперед караван спешит под пенье вожатых. И землю благоуханьем со всех сторон обдав, Они ускоряют ход по ровной долине. Душой овладев моей в любви, они двинулись, Следами обманут их я был в это утро. Соседи! Хотел бы я совсем их не покидать, И землю я омочил текущей слезою. О сердце! Что сделала, когда далеко они, Разлуки рука с душой — того не желал я!» И Масрур продолжал оставаться вблизи каравана, плача и рыдая, и Зейн-аль-Мавасиф уговаривала его вернуться раньше утра из опасения позора. И Масрур подошел к носилкам и попрощался с ней еще раз взглядом, и его покрыло беспамятство на долгое время, а очнувшись, он увидел, что путники уходят. И он обернулся в их сторону и произнес нараспев такие стихи: «Коль ветер близости ее подует, Влюбленный сетует на муки страсти. Вот веет на него дыханием утра, И он очнулся будто бы на небе. Лежит больной на ложе он недуга И плачет кровью слез своих обильных. Соседи двинулись, и сердце с ними, Меж путников, погонщиком ведомых. Клянусь Аллахом, ветер лишь подует, Как на глазах к нему я устремляюсь». И потом Масрур вернулся к дому в крайней тоске и увидел, что он покинут любимыми. И Масрур так заплакал, что замочил свою одежду, и его покрыло беспамятство, и душа его чуть не вышла из тела, а очнувшись, он произнес такие два стиха: «О сжалься, стан, — унижен я, в позоре, Худеет тело, и слезы льют струею. Подуй на пас их ветра благовонием, Чтобы душа больная исцелилась». И когда Масрур вернулся домой, он смутился духом из-за всего этого, и глаза его заплакали, и он пробыл в таком состоянии десять дней. Вот что было с Масруром. Что же касается Зейн-альМавасиф, то она поняла, что удалась против нее хитрость, и ее муж ехал с ней в течение десяти дней, а потом он поселил ее в одном из городов. И Зейн-аль-Мавасиф написала Масруру письмо и отдала его своей невольнице Хубуб и сказала ей: «Отошли это письмо Масруру, чтобы он узнал, как удалась против нас хитрость и как еврей нас обманул». И невольница взяла у нее письмо и послала его Масруру. И когда письмо пришло к нему, дело показалось ему тяжким. И он так плакал, что замочил землю, и написал письмо, и послал его Зейн-аль-Мавасиф, заключив его такими двумя стихами: Если путь мне найти, скажи, к вратам утешенья, Утешиться как тому, кто в огненном жаре? Прекрасны как времена, теперь миновавшие! О, если б из них могли вернуться мгновенья!» И когда это письмо дошло до Зейн-аль-Мавасиф, она взяла его и прочитала и, отдав его своей невольнице Хубуб, сказала ей: «Скрывай это дело». И муж ее понял, что они обмениваются посланиями, и взял Зейн-аль-Мавасиф и ее невольницу и проехал с ними расстояние в двадцать дней пути, а потом он поселился с ними в одном из городов. Вот что было с Зейн-аль-Мавасиф. Что же касается Масрура, то ему перестал быть приятен сон, и не поселялся в нем покой, и не было у него терпения, и когда он был в таком состоянии, в какую-то ночь его глаза задремали, и он увидел во сне, что Зейн-аль-Мавасиф подошла к нему в саду и начала его обнимать. И он пробудился от сна и не увидел ее, и его ум улетел, и смутилось его сердце, и глаза его наполнились слезами, и сердце его охватило крайнее волненье, и он произнес такие стихи: «Привет той, чей призрак ночью нас посетил во сне, Тоску взволновав мою и страсть лишь усилив. И вот пробудился я от сна, весь взволнованный Видением призрака, пришедшего в грезах. Но будет ли правдой сон о той, кого я люблю, И вылечится ль болезнь любви и недуги? То руку она мне даст, то крепко прижмет к груди, То речью приятною подаст утешенье. Когда же окончились во сне порицания И слезы мои глаза навеки покрыли, Напился я влагой уст ее, и казалась мне Прекрасным вином она, как мускус пахучим. Дивлюсь я тому, что было в грезах пронесшихся, — Достиг от нее тогда желанной я цели. Но вот пробудился я от сна, и увидел я, Что призрака нет, а есть лишь страсть и волненье. И стал как безумный я, когда увидал ее, И пьяным я сделался, вина не вкусивши. О ветра дыхание. Аллаха молю, доставь Привет от тоски моей и мира желанье! И им ты скажи, тому, кого вы все знаете: «Превратность судьбы дала испить чашу смерти». И потом он отправился к ее жилищу и не переставал плакать, пока не дошел до него, и он посмотрел на это место и нашел его опустевшим, и увидел он перед собой ее блистающий призрак, и показалось ему, что ее образ стоит перед ним. И загорелись в нем огни и усилились его печали, и он упал, покрытый беспамятством...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят шестая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Масрур увидал во сне Зейн-аль-Мавасиф, которая его обнимала, он обрадовался до крайней степени, а потом он пробудился от сна и пошел к ее дому и увидел, что дом опустел. И усилились его печали, и он упал, покрытый беспамятством, а очнувшись, он произнес такие стихи: «Почуял я бани запах и благовонья их И с сердцем, взволнованным тоскою, направился, Со страстью своей борясь, безумный и горестный, Ко стану, где прелести любимых уж больше нет: Он хворь мне послал разлуки, страсти и горестей, И прежнюю дружбу мне напомнил с любимыми». А окончив свои стихи, он услышал ворона, который каркал возле дома, и заплакал и воскликнул: «Слава Аллаху! Каркает ворон лишь над жилищем покинутым!» И затем он начал горевать и вздыхать и произнес такие стихи: «Над домом любви зачем рыдает так ворон, А жар мою внутренность клеймит и сжигает? Грустя о том времени, что быстро прошло в любви, Пропало напрасно сердце в страсти пучинах. Я гибну в тоске, и пламя страсти в душе моей, И письма пишу, но их никто не доставит. О горе! Как изнурен я телом, а милая Уехала! Если б знать, вернутся ль те ночи! О ветер, когда ее под утро ты посетишь, Приветствуй ее и встань у дома с приветом». А у Зейн-аль-Мавасиф была сестра, по имени Насим, и она смотрела на Масрура с высокого места. И, увидев, что он в таком состоянии, она заплакала и опечалилась и произнесла такие стихи: «Доколь приходить ты будешь в стан, чтобы плакать, А дом уже с горестью о строившем плачет? Ведь были в нем радости, пока не уехали Жильцы, и сияли в нем блестящие солнца. Где луны, которые тогда восходили в нем? Превратности свойства их прекрасные стерли. Забудь о красавицах, которых любил ты встарь, — Смотри, не вернутся ль дни опять с ними вместе? Не будь тебя, из дому жильцы б не уехали, И ворона ты над ним тогда бы не видел». И Масрур заплакал сильным плачем, услышав эти слова и поняв нанизанные стихи. А сестра Зейн-аль-Мавасиф знала, какова их любовь, страсть, тоска и безумие, и она сказала Масруру: «Заклинаю тебя Аллахом, о Масрур, держись вдали от этого жилища, чтобы не узнал о тебе кто-нибудь и не подумал, что ты приходишь ради меня. Ты заставил уехать мою сестру и хочешь, чтобы я тоже уехала! Ты ведь знаешь, что, не будь тебя, дом бы не лишился обитателей; утешься же и оставь его. То, что прошло — прошло». И Масрур, услышав эго от ее сестры, заплакал сильным плачем и сказал ей: «О Насим, если бы мог летать, я бы, право, полетел с тоски по ней. Как же мне утешиться?» — «Нет для тебя хитрости, кроме терпения», — ответила Насим. И Масрур сказал: «Прошу тебя, ради Аллаха, напиши ей от себя и принеси нам ответ, чтобы мое сердце успокоилось и потух бы огонь, который внутри меня». — «С любовью и удовольствием», — ответила Насим. И потом она взяла чернильницу и бумагу, и Масрур начал ей описывать, как сильна его тоска и как он борется с муками разлуки, и он говорил: «Это письмо со слов безумного, огорченного, бедного, разлученного, к кому не приходит покой ни ночью, ни в час дневной, а напротив, он плачет обильной слезой. Веки от слез у него разболелись, и горести в сердце его разгорелись, печаль его продлилась, и волненье его участилось, как у птицы, что дружка лишилась, и быстро гибель к нему устремилась. О, как в разлуке с тобой я страдаю, о, как о дружбе твоей я вздыхаю! Измучило тело мое похуданье, и ливнем лью слезы я от страданья. И в горах и в равнинах теперь мне тесно, и скажу я от крайней тоски по прелестной: «Тоска моя по их домам осталась, И страсть к их обитателям все больше. И послал я вам повесть долгую о любви моей, И чашу страсти дал мне выпить кравчий, По отъезде вашем, когда вдали живете вы, Проливают веки потоки слез обильных. Вожак верблюдов, к становищу ты сверни — Ведь все сильней пылает мое сердце. Привет ты мой передай любимой и ей скажи: «Одни уста твои его излечат». Погубил его, разлучив с любимой, жестокий рок, И в сердце он метнул стрелу разлуки. Передай ты им, что сильна любовь и тоска моя И разлука с ней, и нет мне утешенья. И клянусь я вам, моей страстью поклянусь я вам, Что верен буду клятвам и обетам. Ни к кому не склонен, и страсти к вам не забыл ведь я. И как утешится влюбленный страстно? От меня привет и желанье мира я шлю теперь, И с мускусом он смешан на бумаге». И удивилась сестра ее Насим красноречью языка Масрура, его прекрасным свойствам и нежности его стихов и сжалилась над ним. Она запечатала письмо благоуханным мускусом, окурила его неддом и амброй и доставила его одному из купцов и сказала ему: «Не отдавай этого никому, кроме моей сестры или ее невольницы Хубуб». И купец сказал: «С любовью и охотой!» И когда письмо дошло до Зейн-аль-Мавасиф, она поняла, что оно продиктовано Масруром, и узнала в нем его душу по тонкости его свойств. И она поцеловала письмо и приложила его к глазам и пролила из-под век слезы и плакала до тех пор, пока ее не покрыло беспамятство, а очнувшись, она потребовала чернильницу и бумагу и написала Масруру ответ на письмо, и, описав свою тоску, страсть и волненье и то, как ее влечет к любимым, она пожаловалась ему на свое состояние и на поразившую ее любовь к нему...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят седьмая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зейн-аль-Мавасиф написала Масруру ответ на письмо и говорила в нем: «Это письмо — моему господину и владыке моего рабства, и моему повелителю, тайн моих и признаний властителю. — А затем: — Взволновало меня бденье, и усилилось размышленье; вдали от тебя для стойкости места нет, о ты, чья краса затмит солнца и луны свет! Тоска меня истомила, и страсть меня погубила, да и как мне не быть такою, когда я в числе погибающих. О краса здешнего мира и украшение жизни, могут ли тому, чьи прервались дыхания, быть приятны возлияния? Ведь не с живыми он « не с мертвыми». И затем она произнесла такие стихи: «Письмо твое, о Масрур, желанья усилило. Аллахом клянусь, забыть, утешиться не могу. Лишь почерк твой увидала, — члены в тоске мои, И влагой обильных слез я жажду лишь утолю. Будь птицей я, я б взлетела тотчас во тьме ночной, Ни манна, ни перепел теперь не приятны мне. Запретна мне жизнь теперь, когда удалились вы, И пламя разлуки я не в силах переносить». И затем она посыпала письмо тертым мускусом и амброй и запечатала его, и отослала с одним из купцов, и сказала ему: «Не отдавай его никому, кроме моей сестры Насим». И когда письмо дошло до ее сестры Насим, она доставила его Масруру, и Масрур поцеловал письмо и приложил его к глазам и так заплакал, что его покрыло беспамятство. Вот что было с ними. Что же касается до мужа Зейналь-Мавасиф, то, когда он догадался об их переписке, он стал ездить со своей женой и ее невольницей с места на место, и Зейн-аль-Мавасиф сказала ему: «Слава Аллаху! Куда ты с нами едешь и удаляешь нас от родины?» — «Я не остановлюсь, пока не проеду с вами год пути, чтобы не достигали вас послания от Масрура, — ответил ее муж. — Я посмотрю, как вы будете брать мои деньги и отдавать их Масруру, и все, что у меня пропало, я возьму от вас, и я посмотрю, поможет ли вам Масрур и сможет ли он освободить вас из моих рук!» И потом он пошел к кузнецу и сделал для женщин три железные цепи. Он принес цепи к ним и снял с них их шелковые одежды и одел их в одежды из волоса и стал окуривать их серой, а потом он привел к женщинам кузнеца и сказал ему: «Наложи цепи на ноги этих невольниц». И первою он подвел Зейн-аль-Мавасиф, и когда кузнец увидел ее, его рассудительность исчезла, и он укусил себе пальцы, и ум улетел у него из головы, и усилилась его страсть. «Каков грех этих невольниц?» — спросил он еврея. И тот сказал: «Это мои рабыни, они украли у меня деньги и убежали от меня». — «Да обманет Аллах твое предположение! — воскликнул кузнец. — Клянусь Аллахом, если бы эта девушка была у кадия кадиев и совершала бы каждый день тысячу проступков, он бы не взыскивал с нее! Да к тому же на ней не видно признаков воровства, и ты не можешь надеть ей на ноги железо». И он стал просить еврея не надевать на нее цепей и принялся его упрашивать, чтобы он ее не заковывал, и когда Зейн-аль-Мавасиф увидела кузнеца, который просил за нее еврея, она сказала: «Прошу тебя, ради Аллаха, не выводи меня к этому чужому мужчине». — «А как же ты выходила к Масруру?» — спросил ее еврей. И она не дала ему ответа. И еврей принял ходатайство кузнеца и наложил ей на ноги маленькую цепь, а невольниц заковал в тяжелые цепи. А тело Зейн-аль-Мавасиф было мягкое и не выносило жесткого, и она со своими невольницами была все время одета во власяницу, ночью и днем, так что у них похудело тело и изменился цвет лица. Что же касается кузнеца, то в его сердце запала великая любовь к Зейн-аль-Мавасиф, и он отправился в свое жилище в величайшей горести и начал говорить такие стихи: «Отсохни твоя рука, кузнец! Заковала ведь И жилы она и ноги цепью тяжелою. Сковал ты цепями ноги нежной владычицы, Что в людях сотворена, как чудо чудесное. Коль был бы ты справедлив, браслетов бы не было Железных на ней — ведь прежде были из золота. Когда б увидал ее красу кадий кадиев, Он сжалился бы и место дал бы на кресле ей». А кадий кадиев проходил мимо дома кузнеца, когда тот говорил нараспев эти стихи, и он послал за ним, и когда кузнец явился, спросил его: «О кузнец, кто та, чье имя ты произносишь и к кому твое сердце охвачено любовью?» И кузнец встал и поднялся на ноги перед кади поцеловал ему руки и воскликнул: «Да продлит Аллах дни нашего владыки кади и да расширит его жизнь! Это девушка, и ее качества — такие-то и такие-то». И он принялся описывать кади девушку и ее красоту, прелесть, стройность и соразмерность, изящество и совершенства: ее прекрасное лицо, тонкий стан и тяжелый зад. А потом он рассказал ему, что она в унижении и в заключении — закована в цепи и получает мало пищи. И тогда кади сказал: «О кузнец, укажи ей к нам дорогу и приведи ее к нам, чтобы мы взяли за нее должное. Эта невольница привязана к твоей шее, и если ты не укажешь ей путь к нам, Аллах воздаст тебе в день воскресенья». И кузнец сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И он в тот же час и минуту направился к дому Зейн-аль-Мавасиф и нашел ворота запертыми и услышал нежную речь, исходившую из печального сердца: это Зейн-альМавасиф говорила в ту пору такие стихи: «Была я на родине и вместе с любимыми, И милый мне наполнял любовию кубки. Ходили они меж нами с радостью, милой нам, — В тот миг не смущали нас ни утро, ни вечер. Тогда проводили дни, что нас оживляли, мы — И чаша, и лютня, и канун веселили. Но рок и превратности судьбы разлучили нас — Любимый ушел, и время дружбы исчезло, О, если бы ворона разлуки прогнать от нас, О, если б заря любви, сближения блеснула!» И когда кузнец услышал эти нанизанные стихи, он заплакал слезами, подобными слезам облаков, и постучал в ворота: «Кто у ворот?» — спросили женщины. И он ответил: «Я, кузнец». И он рассказал им о том, что говорил кади, и передал, что он хочет, чтобы они явились к нему и подняли перед ним дело и желает получить для них должное...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят восьмая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что кузнец передал Зейналь-Мавасиф слова кади и рассказал, что он хочет, чтобы они явились к нему и подняли перед ни»: дело, и он отомстит за них их обидчику и возьмет для них должное. И Зейн-аль-Мавасиф сказала кузнецу: «Как же мы пойдем к нему, когда ворота заперты и у нас на ногах цепи, а ключи у еврея». — «Я сделаю к замкам ключи и отомкну ими ворота и цепи», — ответил кузнец. И Зейн-аль-Мавасиф сказала: «А кто покажет нам дом кади?» — «Я опишу его вам», — сказал кузнец. «А как же мы пойдем к кади, когда мы одеты в одежды из волоса, обкуренные серой?» — сказала Зейн-аль-Мавасиф. И кузнец ответил: «Кади не осудит вас за то, что вы в таком виде». И потом кузнец, в тот же час и минуту, пошел и сделал ключи для замков, а затем он отомкнул ворота и отомкнул цепи и, сняв их с ног женщин, вывел их и показал им дорогу к дому кади. А потом невольница Хубуб сняла со своей госпожи бывшие на ней волосяные одежды, пошла с нею в баню и вымыла ее и одела в шелковые одежды. И вернулся к ней прежний цвет лица, и, в довершение счастья, ее муж был на пиру у кого-то из купцов. И Зейн-аль-Мавасиф украсилась лучшими украшениями и пошла к дому кади, и, когда кади увидел ее, он поднялся на ноги, и девушка приветствовала его нежной речью и сладостными словами, пуская в него стрелы взоров. «Да продлит Аллах жизнь владыки и его кади и да укрепит им тяжущегося!» — сказала она. А потом она рассказала кади о делах кузнеца, который совершил с ней поступки благородных, и о том, какие еврей причинил ей мучения, ошеломляющие ум. И она рассказала кади, что усилилась над ними опасность гибели и не находят они себе освобождения. И кади спросил: «О девушка, как твое имя?» — «Мое имя — Зейн-аль-Мавасиф, а имя этой моей невольницы — Хубуб», — ответила девушка. И кади воскликнул: «Твое имя подходит к именуемому, и его звук соответствует его смыслу!» И Зейн-аль-Мавасиф улыбнулась и закутала лицо, и кади сказал ей: «О Зейн-аль-Мавасиф, есть у тебя муж или нет?» — «Нет у меня мужа», — ответила девушка. И кади спросил: «А какой ты веры?» — «Моя вера — вера ислама и религия лучшего из людей», — ответила девушка. «Поклянись божественным законом, содержащим знаменья и назидания, что ты исповедуешь веру лучшего из людей», — сказал кади. И девушка поклялась ему и произнесла исповедание. И тогда кади спросил: «Как прошла твоя юность с этим евреем?» — «Знай, о кади, — да продлит Аллах твои дни в удовлетворении, да приведет тебя к желанному и да завершит твои дела благими деяниями! — сказала Зейн-аль-Мавасиф, — что мой отец оставил мне после своей кончины пятнадцать тысяч динаров и вложил их в руки этого еврея, чтобы он на них торговал, и прибыль должна была делиться между ним и нами, а капитал — быть неприкосновенным по установлению божественного закона. И когда мой отец умер, еврей пожелал меня и потребовал меня у моей матери, чтобы на мне жениться, но моя мать сказала ему: «Как я ее выведу из ее веры и сделаю ее еврейкой! Клянусь Аллахом, я сообщу о тебе власти!» И еврей испугался ее слов и взял деньги и убежал в город Аден, и, когда мы услышали, что он в городе Адене, мы приехали туда его искать. И когда мы встретились с ним в этом городе, он сказал нам, что торгует разными товарами и покупает товар за товаром, и мы поверили. И он до тех пор нас обманывал, пока не заточил нас и не заковал в цепи, и он нас пытал сильнейшими пытками, а мы — чужестранки и нет нам помощника, кроме великого Аллаха и владыки нашего, кадя». И когда кади услышал эту историю, он спрятал невольницу Хубуб: «Это твоя госпожа, и вы чужестранки, и у нее нет мужа?» Хубуб ответила: «Да». И тогда кади воскликнул: «Жени меня на ней, и для меня обязательно освобождение раба, пост, паломничество и подаяние, если я не получу для вас должного от этого пса после того, как воздам ему за то, что он сделал!» И Хубуб ответила: — «Внимание тебе и повиновение!» И кади сказал: «Иди успокой свое сердце и сердце твоей госпожи, а завтра, если захочет великий Аллах, я пошлю за этим нечестивцем и возьму с него для вас должное, и ты увидишь чудеса при его пытке». И девушка пожелала ему блага и ушла от него, оставив его в горе, безумии, тоске и страсти. И когда Хубуб со своей госпожой ушли от него, они спросили, где дом второго кади, и им показали его. И, придя ко второму кади, они сообщили ему то же самое, и третьему, и четвертому тоже, так что Зейн-аль-Мавасиф доложила о своем деле всем четырем судьям. И каждый из них просил ее выйти за него замуж, и она говорила: «Хорошо!» И ни один из них не знал про другого. И каждый кади желал ее, а еврей не знал ни о чем из этого, так как он был в доме, где шел пир. А когда наступило утро, невольница Зейн-аль-Мавасиф поднялась и одела ее в платье из прекраснейших одежд и вошла с нею к четырем кадиям в помещение суда, и, увидев, что судьи находятся там, Зейн-аль-Мавасиф обнажила лицо, подняла покрывало и приветствовала их, и судьи возвратили ей приветствие, и каждый из них узнал ее. А кто-то из судей писал, и калам выпал у него из руки, и кто-то разговаривал, и язык его стал заплетаться, а кто-то из них считал, и ошибся в счете. И судьи сказали девушке: «О прекрасная качествами и редкая по красоте, пусть будет твое сердце вполне спокойно! Мы непременно получим для тебя должное и приведем тебя к тому, что ты хочешь». И она пожелала им блага, а потом попрощалась с ними и ушла...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот пятьдесят девятая ночь Когда же настала восемьсот пятьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что судьи сказали Зейналь-Мавасиф: «О прекрасная качествами и редкая по красоте, пусть будет твое сердце вполне спокойным об исполнении твоей нужды и достижении желаемого». И она пожелала им блага, а потом попрощалась с ними и ушла. А еврей при всем этом был у своих друзей на пиру и ничего не Знал. И Зейн-аль-Мавасиф стала взывать к вершителям законов и обладателям перьев о защите против этого подозрительного нечестивца и освобождения от болезненных пыток и заплакала и произнесла такие стихи: «О глаз мой, слезы, как потоп, пролей ты — От слез, быть может, печаль моя погаснет. Я носила раньше прекрасный шелк, весь вышитый, Теперь ношу одежду я монахов, Благовоньем серы окурены мои платья все — Оно несходно с неддом и рейханом, И если бы, Масрур, узнал, что с нами, ты, То срам наш и позор не допустил бы. Хубуб в цепях железных ныне пленница Того, что в бога-судию не верит. А я отвергла и жизнь евреев и веру их, И ныне верю высшею я верой. Мусульманкою пред прощающим я простерлась ниц И следую Мухаммеда закону Масрур, любовь ты нашу не забудь вовек, Храни ты клятвы верно и обеты, Я сменила веру, любя тебя, и, поистине, От крайней страсти любовь мою скрываю. Спеши же к нам, коль дружбу к нам ты сохранил, Как благородный, и в пути не медли!» И затем она написала письмо, в котором заключалось все то, что сделал с нею еврей, от начала до конца, и начертала в письме эти стихи, а потом она свернула письмо и подала его своей невольнице Хубуб и сказала: «Храни это письмо у себя за пазухой, пока мы не отошлем его Масруру». И когда это было так, вдруг вошел к ним еврей и увидал, что они радуются. «Что это вы, я вижу, радуетесь? Разве пришло к вам письмо от вашего друга Масрура?» — спросил он. И Зейн-аль-Мавасиф сказала ему: «У нас нет помощника против тебя, кроме Аллаха, великого, славного, и это он избавит нас от твоего притесненья. Если ты не воротишь нас в наши страны и на родину, мы завтра будем судиться с тобой у правителя этого города и его судьи». — «А кто снял цепи с ваших ног? — спросил еврей. — Я обязательно сделаю для каждой из вас цепь в десять ритлей и обойду с вами вокруг города». — «Ты сам попадешь во все, что ты для нас задумал, если захочет Аллах великий, — сказала Хубуб, — а также пострадаешь и за то, что ты удалил нас от родины. Завтра мы с тобой будем стоять перед правителем этого города». И так продолжалось до утра, а потом еврей поднялся и пошел к кузнецу, чтобы сделать для женщин цепи, и тогда Зейн-аль-Мавасиф поднялась ее своими невольницами и пошла к дому суда и вошла в него. Она увидела кадиев и приветствовала их, и все кадии возвратили ей приветствие, и потом кадий кадиев сказал тем, что были вокруг него: «Это женщина блестяще прекрасная, и всякий, кто ее видит, в нее влюбляется и смиряется перед ее красотой и прелестью». И потом кади послал с нею четырех посланцев и сказал им: «Приведите ее обидчика в наихудшем состоянии». Вот что было с нею. Что же касается еврея, то он сделал для женщин цепи и отправился в свое жилище, но не нашел их там и растерялся. И когда это было так, посланные вдруг вцепились в него и начали его бить жестоким боем и тащили его, волоча на лице, пока не пришли с ним к кади. И, увидав его, кади закричал ему в лицо и сказал: «Горе тебе, о враг Аллаха! Разве дошло твое дело до того, что ты сделал то, что сделал, и удалил этих женщин от их родины и украл их деньги и хочешь сделать их еврейками. Как это ты хочешь превратить мусульман в неверных?» — «О владыка, это моя жена», — сказал еврей. И когда кадии услышали от него эти слова, они все закричали и сказали: «Киньте этого пса на землю и колотите его по лицу сандалиями! Бейте его болезненным боем, ибо его грех не прощается». И с еврея сняли его шелковую одежду и надели на него волосяную одежду Зейн-аль-Мавасиф, и его кинули на землю, выщипали ему бороду и больно побили его по лицу сандалиями, а потом его посадили на осла, лицом к заду, и вложили хвост осла ему в руки, и его возили вокруг города, пока не обошли с ним весь город. А потом с ним вернулись к кади, и он был в великом унижении, и четверо кадиев присудили его к отсечению рук и ног и распятию. И проклятый оторопел от таких слов, и его разум исчез, и он воскликнул: «О господа судьи, чего вы от меня хотите?» И судьи отвечали: «Скажи: «Эта женщина — не моя жена, и деньги — ее деньги, и я совершил над ней преступленье и разлучил ее с родиной». И еврей признал это, и об его признанье написали свидетельство, и, отобрав от него деньги, отдали их Зейн-аль-Мавасиф и дали ей свидетельство, и она ушла домой, и всякий, кто видел ее красоту и прелесть, смущался умом, и каждый из кадиев думал, что ее дело приведет ее к нему. И когда Зейн-аль-Мавасиф пришла к своему жилищу, она собрала для себя все, что ей было нужно, и подождала, пока пришла ночь, и тогда она взяла то, что легко нести и дорого ценою, и пошла со своими невольницами во мраке ночи. И она шла не переставая в течение трех дней пути с их ночами, и вот то, что было с Зейн-аль-Мавасиф. Что же касается кадиев, то после ухода Зейн-аль-Мавасиф они приказали заточить ее мужа, еврея...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот шестидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот шестидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что кадии приказали заточить еврея, мужа Зейн-аль-Мавасиф, а когда наступило утро, кадии и свидетели стали ждать, что Зейн-аль-Мавасиф к ним придет, но она не пришла ни к одному из них. И тогда кади, к которому она пришла сначала, сказал: «Я хочу сегодня прогуляться за городом — у меня есть там дело». И он сел на своего мула, взял с собой слугу и начал объезжать переулки города, вдоль и поперек, и искать Зейн-аль-Мавасиф, но не напал на слух о ней. И когда он так ездил, он вдруг увидел, что и остальные кадии разъезжают по городу, и каждый из них думал, что Зейн-аль-Мавасиф ни с кем, кроме него, не условилась. И первый кади спросил, почему они выехали и разъезжают по переулкам города, и они рассказали ему о своем деле, и увидел он, что их состояние подобно его состоянию и их вопросы подобны его вопросам. И они все стали искать Зейн-аль-Мавасиф, но не напали на слух о ней, и каждый из них уехал домой больной, и они легли на ложе изнеможения. А потом кадий кадиев вспомнил о кузнеце и послал за ним, и когда кузнец предстал меж его руками, спросил его: «О кузнец, знаешь ли ты что-нибудь о делах девушки, которой ты указал на нас? Клянусь Аллахом, если ты не осведомишь меня о ней, я побью тебя бичами!» И кузнец, услышав слова кади, произнес такие стихи: «Поистине, та, что мной владеет теперь в любви, Красой овладела всей, другим не оставив! Глядит, как газель, и пахнет амброй, и солнце нам Являет; течет, как пруд, и гнется, как ветка». А потом кузнец воскликнул: «Клянусь Аллахом, о владыка мой, с тех пор как она удалилась от благородного присутствия, мой глаз ни разу ее не видел. А она овладела моим сердцем и разумом, и о ней мой разговор и моя забота, и я пошел в ее жилище, и не нашел ее, и не увидел никого, кто бы мне рассказал о ней, как будто она погрузилась в пучину вод или ее унесло на небо». И когда кади услышал его слова, он вскрикнул криком, от которого чуть не вышла его душа, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, не было нам надобности видеть ее!» И кузнец ушел, а кади свалился на постель и впал из-за девушки в изнеможение, и свидетели, и остальные кадии тоже. И стали ходить к ним врачи, но не было у них болезни, для которой нужен лекарь. А потом именитые люди пришли к первому кади и приветствовали его и стали его расспрашивать, что с ним, и кади вздохнул и открыл то, что было у него на душе, и произнес такие стихи: «Довольно упреков, хватит боли с меня моей: Просите за кадия, людьми управлявшего! Кто раньше меня корил за страсть, пусть простит меня И пусть не бранит, — убитым страстью упрека нет. Был кадием я, и рок мне счастье приносил На всех должностях, и подпись ставил каламом я. Но вот я сражен стрелой — и нет для нее врача — Из глаз дивной девушки, пришедшей, чтобы кровь пролить. Ей равной средь мусульманок нет, что приходят к нам С обидой, в устах ее сверкает жемчужин ряд. Взглянул я в лицо прекрасной, и показала мне Она круг луны, взошедшей средь темноты ночной, И лик светлый свой, и уст улыбку чудесную Покрыла краса ее от ног до темени. Аллахом клянусь, мой глаз не видел подобной ей Средь всех, что арабом создан и неарабом был. Прекрасное обещала мне эта девушка И молвила: «Обещав, исполню, о кади, я!» Вот сан мой, и вот чем был испытан, узнайте, я. Не спрашивайте ж, в чем горе, люди разумные!» А произнося эти стихи, кади заплакал сильным плачем, и потом он издал единый вопль, и дух его расстался с телом. И когда пришедшие увидели это, они вымыли его, завернули в саван, помолились над ним и похоронили его, и написали на его могиле такие стихи: Собрались свойства влюбленных всех в душе того, Кто в могилу слег, умерщвленный злобой любимого. Был прежде он судьею среди тварей всех, Перо его тюрьмою было мечу в ножнах. И свершила суд свой над ним любовь — мы не видели, Чтоб владыка прежде унизился пред рабом своим. И потом они сказали: «Да помилует его Аллах!» И они ушли ко второму кади вместе с врачом, но не нашли у него повреждения или боли, для которой был бы нужен врач. И они спросили, что с ним и чем занят его ум, и кади осведомил их о своем деле, и они стали бранить и порицать его за такое состояние, и он ответил им, произнеся нараспев такие стихи: «Беда моя в ней: хулить меня не надо — Из рук стрелка я поражен стрелою. Ко мне невольница Хубуб явилась, Что дни судьбы считает год за годом, И с нею девочка, черты которой Прекраснее луны во мраке ночи. Красу свою нам, жалуясь, явила Она, и слезы глаз лились струею. Слова ее услышал и взглянул я И заболел от уст ее улыбки. Ушла с душой моей она — куда же? А я остался, как любви заложник. Вот моя повесть — сжальтесь надо мною И моего слугу судьей назначьте». И потом он издал вопль, и душа его рассталась с телом, и его обрядили и похоронили и сказали: «Да помилует его Аллах!» — и отправились к третьему кади и увидели, что он болен и с ним случилось то же, что случилось со вторым. И с четвертым было то же самое, и они увидели, что все судьи больны от любви к Зейн-альМавасиф, и свидетелей они тоже нашли больными от любви к ней, ибо всякий, кто ее видел, умирал от любви, а если не умирал, то жил, борясь с волненьями страсти...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят первая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что именитые жители города нашли всех судей и свидетелей больными от любви к Зейн-аль-Мавасиф, ибо всякий, кто ее видел, умирал от увлеченья ею, а если не умирал, то жил борясь с волненьем страсти из-за сильной любви к ней, да помилует их всех Аллах! Вот что было с ними. Что же касается Зейн-аль-Мавасиф, то она ехала, ускоряя ход, в течение нескольких дней, пока не проехала далекого расстояния. И случилось, что она выехала со своими невольницами и проезжала по дороге монастыря, а в этом монастыре был великий монах по имени Данис, у которого было сорок патрициев. И, увидев красоту Зейн-аль-Мавасиф, он вышел к ней и пригласил ее и сказал: «Отдохните у нас десять дней, а потом поезжайте». И девушка остановилась со своими невольницами в этом монастыре. И когда она там остановилась и Данис увидел ее красоту и прелесть, его вера испортилась, и он пленился ею и стал посылать к ней с просьбами патрициев, одного за другим, чтобы подружиться с нею, и каждый, кого он посылал, впадал в любовь к ней и соблазнял ее, а она извинялась и отказывалась. И Данис все посылал к ней одного за другим, пока не послал к ней сорок патрициев, и каждый из них, увидав ее, привязывался к ней любовью и усиленно ее уговаривал и соблазнял, не называя ей имени Даниса, а она отказывалась и отвечала им самыми грубыми словами. И когда истощилось терпение Даниса и усилилась его страсть, он сказал про себя: «Говорит сказавший поговорку: «Почешет мне тело только мой ноготь, и не побегут для дел моих ничьи, кроме моих, ноги». А затем он поднялся на ноги и приготовил роскошное кушанье и понес его и поставил перед Зейн-аль-Мавасиф (а было это в девятый день из тех десяти, которые Зейн-аль-Мавасиф уговорилась провести у Даниса для отдыха). И, поставив перед ней кушанье, монах сказал: «Пожалуй во имя бога — лучшая пища — та, что нам досталась». И девушка протянула руку со словами: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!» — и стала есть со своими невольницами. А когда она кончила есть, монах сказал ей; «О госпожа, я хочу сказать тебе стихи». — «Говори», — молвила девушка. И Данис произнес такие стихи: Пленила ты сердце мне ланитой и взором, О страсти к тебе гласит и стих мои в проза. Ты бросишь ли страстью к тебе изнуренного? С любовью борюсь своей и в сонных я грезах. Меня ты не оставляй безумным, поверженным, Забыл я и монастырь и жизни услады. О нежная ветвь! В любви дозволила кровь пролить Мою! Пожалей меня и жалобам внемли». И, услышав эти стихи, Зейн-аль-Мавасиф ответила на его стихотворение таким двустишием: «О жаждущий близости, не льстись ты надеждою, Вопросы, о человек, ко мне прекрати свои! И душу не распаляй на то, чем владеть вовек Не будешь, — ведь к жадности близки опасения». И Данис, услышав ее стихи, вернулся в свою келью, задумчивый, не зная, как поступить в деле этой девушки, и он провел эту ночь в наихудшем состоянии. А когда опустилась ночь, Зейн-аль-Мавасиф встала и сказала своим невольницам: «Пойдемте! Нам не справиться с сорока человеками из монахов, когда каждый из них соблазняет меня». И невольницы ответили: «С любовью и охотой!» И затем они сели на своих коней и выехали из ворот монастыря...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят вторая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зейн-аль-Мавасиф со своими невольницами выехала из монастыря ночью, и они ехали не переставая и вдруг увидели шедший караван. И они вмешались в караван, и вдруг оказалось, что это караван из города Адена, где была Зейн-аль-Мавасиф, и она услышала, что люди в караване разговаривают о происшествии с Зейн-аль-Мавасиф и говорят, что кадии и свидетели умерли от любви к ней и жители города назначили других кадиев и свидетелей и выпустили мужа Зейн-аль-Мавасиф из тюрьмы. И Зейн-аль-Мавасиф, услышав эти речи, обратилась к своим невольницам и спросила свою рабыню Хубуб: «Разве ты не слышишь эти речи?» И Хубуб ответила: «Если монахи, которые веруют, что опасаться женщин — благочестиво, пленились любовью к тебе, то каково же положение кадиев, которые веруют, что нет монашества в исламе! Но будем идти на родину, пока наше дело остается скрытым». И они пошли, силясь идти скорее, и вот то, что было с Зейн-альМавасиф и ее невольницами. Что же касается монахов, то, когда наступило утро, они пришли к Зейн-аль-Мавасиф для приветствия, но увидели, что ее место пусто, и схватила их болезнь во внутренностях их. И первый монах разодрал свою одежду и начал говорить такие стихи: «О Други, ко мне скорей придите! Поистине, Расстаться я с вами должен скоро, покинуть вас! Душа моя вся полна страданьями от любви, А в сердце таятся вздохи страсти смертельные По девушке, что пришла и наш посетила край, — С ней месяц, на небеса входящий, сравняется. Ушла она и меня убитым оставила, Стрелою поверженным, что смерть принесла, разя». А потом второй монах произнес такие стихи: «Ушедшие с душой моей, смягчитесь же Над бедным вы и, сжалившись, вернитесь вновь. Ушли они, и ушел мой отдых с уходом их. Далеко они, но речей их сладость в ушах моих. Вдали они, и вдали их стан. О, если бы Они сжалились и во сне хотя бы вернулись к нам! Они сердце взяли, уйдя, мое и всего меня В слезах, потоком льющихся, оставили». А потом третий монах произнес такие стихи: «Рисует ваш образ и глаза, и душа, и слух, И сердце мое — приют для вас, как и все во мне. И слово о вас приятней меда в устах моих — Течет оно, как течет мой дух в глубине груди. И тонким, как зубочистка, вы меня сделали От мук, и в пучине слез от страсти потоплен я. О, дайте увидеть вас во сне! Ведь, быть может, вы Ланитам моим дадите отдых от боли слез». А потом четвертый монах произнес такие два стиха: «Онемел язык — о тебе скажу немного: Любовь — причина хвори и страданий. О полная луна, чье место в небе, Сильна к тебе любовь моя, безумна!» А потом пятый монах произнес такие стихи: «Люблю я луну, что нежна и стройна и стан ее тонок — в беде он скорбит, Слюна ее схожа со влагой вина, и зад ее тяжкий людей веселит. Любовью душа моя к ней сожжена, влюбленный средь мрака ночного убит. Слеза на щеке точно яхонт, красна, и льется она точно дождь вдоль ланит». А потом шестой монах произнес такие стихи: «Губящая в любви к себе разлукою, О бана ветвь, светило счастья взошло твое! На грусть мою и страсть тебе я жалуюсь, О жгущая огнями роз щеки своей! В тебя влюбленный набожность обманет ли И забудет ли поясной поклон и паденья ниц?» А потом седьмой монах произнес такие стихи: «Заточил он душу, а слезы глаз он выпустил, Обновил он страсть, а терпение разорвал мое. О чертами сладкий! Как горько мне расстаться с ним. При встрече он разит стрелою душу мне. Хулитель, прекрати, забудь минувшее — В делах любви тебе, ты знаешь, веры нет». И остальные патриции и монахи тоже все плакали и произносили стихи, а что касается их старшего — Джвиса, то усилился его плач и завыванья, но не находил он пути к сближению с нею. А потом он произнес нараспев такие стихи: «Терпенья лишился я, ушли когда милые, Покинула меня ты, надежда, мечта моя, Погонщик верблюдов, будь помягче с их серыми — Быть может, пожалуют они возвращение. Суров к моим векам сон в разлуки день сделался, И горе я обновил, а радость покинул я. Аллаху я жалуюсь на то, что в любви терплю, — Она изнурила тело, силу похитила». И когда монахи потеряли надежду увидеть Зейн-альМавасиф, их мнение сошлось на том, чтобы изобразить у себя ее образ, и они согласились в этом и жили, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений. Вот что было с этими монахами, обитателями монастыря. Что же касается Зейн-аль-Мавасиф, то она ехала, направляясь к своему возлюбленному, Масруру, и продолжала ехать, пока не достигла своего жилища. И она отперла ворота и вошла в дом, а затем она послала к своей сестре Насим, и когда ее сестра услышала о ее прибытии, она обрадовалась сильной радостью и принесла ей ковры и дорогие материи. И потом она убрала ей дом, и одела ее, и опустила занавески на дверях, и разожгла алоэ, недд, амбру и благовонный мускус, так что дом пропитался их запахами и стал великолепнее всего, что бывает. А затем Зейн-аль-Мавасиф надела свои роскошнейшие материи и украсилась лучшими украшениями. И все это происходило, и Масрур не знал о ее приезде, а напротив, был в сильной заботе и печали, больше которой нет...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят третья ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Зейн-аль-Мавасиф вошла в свой дом, ее сестра принесла ей ковры и материи и постлала для нее и одела ее в роскошнейшие одежды, и все это происходило, и Масрур не Знал о ее прибытии, а напротив, был в сильной заботе и печали, больше которой нет. И Зейн-аль-Мавасиф села и начала разговаривать с невольницами, которые остались и не поехали с ней, и рассказала им обо всем, что с ней случилось, от начала до конца, а потом она обратилась к Хубуб и, дав ей денег, приказала ей сходить и принести чего-нибудь поесть ей и ее невольницам. И Хубуб пошла и принесла то, что Зейн-аль-Мавасиф потребовала из еды и питья, и когда они кончили есть и пить, Зейн-аль-Мавасиф приказала Хубуб пойти к Масруру и посмотреть, где он, и взглянуть, каковы его обстоятельства. А Масрур — он не успокаивался в покое, и не была для него возможна стойкость, и когда увеличилось над ним волненье, и страсть, и любовь, и увлеченье, он стал утешать себя произнесением стихов и ходил к ее дому и целовал стену. И случилось, что он пошел на место прощанья и произнес такое дивное стихотворение: «Хоть таил я то, что пришлось снести мне, но явно все, И сменило око усладу сна на бессонницу. И когда пленили мне сердце мысли, воскликнул я; «О судьба моя, ты не милуешь, не щадишь меня!» И душа моя меж мучением и опасностью! Если б был владыка любви моей справедлив ко мне, Сон не был бы от глаз моих так прогнан им. Господа мои, пожалейте же изнуренного, Благородного пожалейте вы, что унизился На путях любви, и богатого, обедневшего! Приставал хулитель, браня за вас, но не слушал я, И заткнул я все, чем я слышать мог, и смутил его И обет хранил нерушимо я, что любимым дан. Они молвили: «Ты ушедших любишь!» Ответил я: «Падет когда приговор судьбы, тогда слепнет взор». И затем он вернулся в свое жилище и сидел, плача, и одолел его сон, и увидел он в сновидении, будто Зейналь-Мавасиф приехала домой. И он пробудился от сна, плача, и направился к жилищу Зейн-аль-Мавасиф, произнося такие стихи: «Могу ли забыть я ту, что мной овладела всем, И сердце мое в огне, угля горячей, горит? Влюбился я в ту, чья даль — причина мольбы моей К Аллаху, и смена дней и рока изменчивость. Когда же мы встретимся, о цель и мечта души, И близость когда вкусить смогу я, о лик луны?» И, произнося конец стихотворения, он шел в переулке Зейн-аль-Мавасиф. И он почувствовал там благовонные запахи, и разум его взволновался, и сердце его покинуло грудь, и загорелась в нем страсть, и усилилось его безумие. И вдруг он видит: идет Хубуб, чтобы исполнить какое-то дело. И Масрур заметил ее, когда она подходила из глубины переулка, и, увидав ее, обрадовался сильной радостью. И, увидев Масрура, Хубуб подошла к нему и приветствовала его и обрадовала вестью о прибытии своей госпожи Зейн-аль-Мавасиф и сказала: «Она послала меня, чтобы потребовать тебя к ней». И Масрур обрадовался сильной радостью, больше которой нет. И Хубуб взяла его и вернулась с ним к Зейналь-Мавасиф. И когда Зейн-аль-Мавасиф увидала Масрура, она сошла с ложа и поцеловала его, и он поцеловал ее, и девушка обняла его, и он обнял ее, и они не переставали целовать друг друга и обниматься, пока их не покрыло беспамятство на долгое время из-за сильной любви и разлуки. А когда они очнулись от беспамятства, Зейн-аль-Мавасиф велела своей невольнице Хубуб принести кувшин, наполненный сахарным питьем, и кувшин, наполненный лимонным питьем, и невольница принесла ей все, что она потребовала, и они стали есть и пить. И так продолжалось, пока не пришла ночь, и тогда они начали вспоминать о том, что с ними случилось, от начала до конца, а Зейн-аль-Мавасиф рассказала Масруру, что она стала мусульманкой, и он обрадовался и тоже принял ислам, и ее невольницы также, и вое они возвратились к великому Аллаху. А когда наступило утро, Зейн-аль-Мавасиф велела привести судью и свидетелей и осведомила их о том, что она незамужняя, и выждала полностью срок очищения, и хочет выйти замуж за Масрура. И ее запись с ним записали, и они зажили самой сладостной жизнью. Вот что было с Зейн-аль-Мавасиф. Что же касается ее мужа, еврея, то, когда жители города выпустили его С из тюрьмы, он уехал и направился в свою страху и ехал до тех пор, пока между ним и тем городом, где была Зейн-аль-Мавасиф, не осталось три дня пути. И Зейн-альМавасиф осведомили об этом, и она призвала свою невольницу Хубуб и сказала ей: «Пойди на кладбище евреев, вырой могилу, положи на нее цветы и попрыскай вокруг них водой, и если еврей приедет и спросит тебя обо мне, и скажи ему: «Моя госпожа умерла от обиды на тебя, и с ее смерти прошло двадцать дней». И если он тебе скажет: «Покажи мне ее могилу», — приведи его к той могиле и ухитрись зарыть его в ней живым». И Хубуб ответила: «Слушаю и повинуюсь!» И затем они убрали ковры и отнесли их в чулан, и Зейн-аль-Мавасиф пошла в дом Масрура, и они с ним сели за еду и питье. И так продолжалось, пока не прошло три дня, и вот то, что было с ними. Что же касается до ее мужа, то, приехав после путешествия, он постучал в ворота, и Хубуб спросила: «Кто у ворот?» — «Твой господин», — ответил еврей. И она отперла ему ворота, и еврей увидел, что слезы льются по ее щекам. «О чем ты плачешь, и где твоя госпожа?» — спросил он. И Хубуб сказала: «Моя госпожа умерла от обиды на тебя». И когда еврей услышал от нее эти слова, он растерялся и заплакал сильным плачем, а потом он спросил: «О Хубуб, где ее могила?» И Хубуб взяла его и пошла с ним на кладбище и показала ему могилу, которую она выкопала, и тогда еврей заплакал сильным плачем и произнес такие два стиха: «Две вещи есть — если б плакали глаза о них Кровью алою и грозила бы им гибель, И десятой доли не сделали б они должного: То цвет юности и с любимыми разлука!» И потом он заплакал сильным плачем и произнес такие стихи: «Увы, о печаль моя, обманут я стойкостью! В разлуке с любимою умру от печали я. Какою бедой сражен с уходом любимых я, Как тем, что рука свершила, сердце терзается! О, если бы сохранил я тайну в те времена, И страсть не открыл свою, в душе бушевавшую! Ведь жизнью я жил угодной богу и радостной, А после нее живу в позоре и тяготах. Хубуб, взволновала ты тоску в моем сердце вновь, Сказав мне о смерти той, кто был мне опорою. О Зейн-аль-Мавасиф, пусть разлуки бы не было И не было бы того, с чем тело оставил дух! Раскаивался я в том, что клятвы нарушил я, И горько себя корил за крайности в гневе я». А окончив свои стихи, он начал плакать, стонать и сетовать и упал, покрытый беспамятством, и когда он потерял сознание, Хубуб поспешно потащила его и положила в могилу, а он был еще жив, но оглушен. И затем она засыпала могилу и, вернувшись к своей госпоже, осведомила ее об этом деле, и Зейн-аль-Мавасиф сильно обрадовалась и произнесла такие два стиха: «Поклялся рок, что вечно будет мой дух смущать, Не сдержало клятву, о время, ты, искупи ее! Мой хулитель мертв, а возлюбленный вблизи меня, Так вставай же ты на зов радости, подбери подол». И они жили вместе за едой, питьем, забавами, играми и увеселениями, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, Губительница сынов и дочерей. СКАЗКА О НУР-АД-ДИНЕ И МАРИАМ-КУШАЧНИЦЕ Рассказывают также, — начала новую сказку Шахразада, — что был в древние времена и минувшие века и годы один человек — купец, в земле египетской, по имени Тадж-ад-дин, и был он из числа великих купцов и людей верных и благородных, но только он увлекался путешествиями во все страны и любил ездить по степям, пустыням, равнинам и кручам, и морским островам, ища дирхема и динара. И были у него рабы, невольники, слуги и рабыни, и долго подвергал он себя опасностям, и терпел он в путешествиях то, от чего седыми станут малые дети, и был он среди купцов того времени богаче всех деньгами и прекраснее всех речами. Он обладал конями, и мулами, и верблюдами, двугорбыми и одногорбыми, и были у него кули, мешки и товары, и деньги, и материи бесподобные — свертки тканей из Химса, баальбекские одежды, куски шелкового полотна, одеяния из Мерва, отрезы индийской материи, багдадские воротники, магрибинские бурнусы, турецкие невольники, абиссинские слуги, румские рабыни и египетские прислужники, и были мешки для его поклажи — шелковые, так как у него было много денег. И был он редкостно красив, с гибкими движениями и, изгибаясь, вызывал желание, как сказал о нем кто-то из описывающих его: О, вот купец! Я видел — влюбленные Сражались все из-за него в битве. И молвил он: «Чего народ тут шумит?» И молвил я: «Из-за тебя, купчик!» А другой сказал, описывая его, и отличился, и выразил о нем желаемое: О, вот купец! Для близости он пришел, И взорами смутил он мне сердце. И молвил он: «Чего ты смущаешься?» И молвил я: «Из-за тебя, купчик!» И был у этого купца ребенок мужского пола по имени Али Нур-ад-дин, и был он подобен луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь месяца, редкостно красивый и прекрасный, изящный в стройности и соразмерности. И в один из дней этот мальчик сел, по обычаю, в лавке своего отца, чтобы продавать и покупать, брать и отдавать, и окружили его сыновья купцов, и стал он между ними подобен луне средь звезд, с блистающим лбом, румяными щеками, молодым пушком и телом, точно мрамор, как сказал о нем поэт: «Опиши нас!» — рек красавец. Молвил я: «Ты лучше всех!» И сказал я слово кратко: «Все прекрасно, знай, в тебе!» А также сказал о нем один из описывающих его: Вот родинка на поле его ланиты, Как точка амбры на мраморной тарелке. А взоров его меч тому вещает: «Аллах велик!» — кто страсти не послушен. И сыновья купцов пригласили его и сказали: «О Сиди Нур-ад-дин, мы хотим сегодня погулять с тобой в такомто саду». И юноша ответил: «Я только спрошусь у отца: я могу пойти лишь с его позволения». И когда они разговаривали, вдруг пришел его отец, Тадж-ад-дин, и его сын посмотрел на него и сказал: «О батюшка, дети купцов приглашают меня погулять с ними в таком-то саду. Позволишь ли ты мне это?» — «Да, о дитя мое», — ответил Тадж-ад-дин. И затем он дал сыну немного денег и сказал: «Отправляйся с ними». И дети купцов сели на ослов и мулов, и Нур-ад-дин тоже сел на мула и отправился с ними в сад, где было все, что желательно душе и услаждает очи. Там были высокие колонны и строения, уходящие ввысь, и были у сада сводчатые ворота, подобные портику во дворце, и лазоревые ворота, подобные вратам райских садов, привратника которых звали Ридван, а над ними было сто палок с виноградными лозами всевозможных цветов: красных, подобных кораллам, черных, точно носы негров, и белых, как голубиные яйца. И были там сливы, гранаты и груши, абрикосы и яблоки — все это разных родов и разнообразных цветов, купами и отдельно...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят четвертая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что дети купцов, войдя в сад, увидели в нем полностью все, чего желают уста и язык, и нашли там и разноцветный виноград, кучами и отдельно, как сказал о нем поэт: Виноград вот, а вкус его — вкус напитка, Цветом мрачен и ворону он подобен. Средь листвы своей вырос он, и ты видишь — Пальцам женщин подобен он в темной краске. И сказал о нем также другой поэт: Вот лозы — с палочек своих свисая, Они меня напомнят худобою. Напомнят они мед и воду в кружке И, бывши суслом, обратятся в вина. И потом юноши пришли к беседке в саду и увидели Ридвана, привратника сада, который сидел в этой беседке, точно он, Ридван, — страж райских садов. И они увидели, что на этой беседке написаны такие стихи: Аллах, напои тот сад, где кисти свисают вниз, И ветки, упившись сильно, с ними склоняются. Когда ж заплясать заставит ветки рука ветров» Украсит их дождь с небес жемчужными точками. А внутри беседки они увидели такие написанные стихи: Войдем с тобой, приятель, в прекрасный сад — Заботы ржу снять сможет он с сердца нам. Там ветерок, идя, запинается, И все цветы в руках улыбаются. И были в этом саду плоды разнообразные и птицы всех родов и цветов: вяхири, соловьи, певчие куропатки, горлинки и голуби, что воркуют на ветвях, а в каналах его была вода текучая, и блистали эти потоки цветами и плодами услаждающими, подобно тому, как сказал поэт: Ветерок в ветвях пролетел его, и сходство есть В них с красавицей, что в одежде пышной качается. А ручьи его нам мечи напомнят, коль вынут их Руки витязей из теснины ножен, хранящих их. И также сказал о нем поэт: Под ветвями струй протянулся ток, и вечно он Отражает образ прекрасный их в глубине своей. Но, смекнувши, ветер из ревности полетел к ветвям, И сейчас же их от сближения отклонил он с ним. А на деревьях в этом саду было каждого плода по паре, и были в нем гранаты, похожие на кайраванские шарики, как сказал поэт и отличился: Вот гранаты с тончайшей кожей; сходны С грудями девы, выступят коль округло. Когда очистишь их, они покажут Нам яхонты, смущающие рассудок. А также сказал о них поэт: О круглая! Всякому, кто к ней в глубину проник, Покажет она рубины в складках из Абкара. Гранат! Я его сравнил, когда увидал его С грудями невинных дев иль с мраморным куполом. Больного в нем исцеленье, здравие для него, О нем изречение пророка пречистого. О нем говорит Аллах — высоко возвышен он! — Слова столь глубокие в писанье начертанном. И были в этом саду яблоки — сахарные, мускусные и даманийские, ошеломляющие взор, как сказал о них поэт: Вот яблоко двух цветов — напомнит смотрящему Любимого с любящим ланиты, что встретились. На ветке они блестят, в чудесном несходные. Один из них темен, а другой — в нем сияние. Обнялись они, и вдруг доносчик их испугал: Один покраснел, смутясь, другой побледнел в тоске. И были в этом саду абрикосы, миндальные и камфарные, из Гиляна и Айн-Таба, и сказал о них поэт: Вот абрикос миндальный — как влюбленный он, Когда пришел любимый и смутил его. А влюбленного в нем довольно качеств, поистине: Лицом он желт, и разбито сердце всегда его. И сказал о них другой и отличился: Взгляни на абрикос ты: цветы его — Сады, чей блеск глаза людей радует. Как яркие светила, блестят они, Гордятся ветки блеском их средь листвы. И были в этом саду сливы, вишни и виноград, исцеляющий больного от недугов и отводящий от головы желчь и головокружение, а смоквы на ветвях — красные и зеленые — смущали разум и взоры, как сказал о них поэт: И мнится, что смоквы, когда видно в них белое И вместе зеленое среди листвы дерева, — То румов сыны на вышках грозных дворцов стоят, Когда опустилась ночь, и настороже они. А другой сказал и отличился: Привет наш смоквам, что пришли На блюде в ровных кучках к нам, Подобны скатерти они, Что свернута, хоть нет колец. А другой сказал и отличился: Насладись же смоквой, прекрасной вкусом, одетою Дивной прелестью и сближающей внешность с сущностью. Вкушая их, когда ты их попробуешь, Ты ромашки запах, вкус сахара почувствуешь Когда же на подносы высыпают их, Ты шарам из шелка зеленого уподобишь их. А как прекрасны стихи кого-то из поэтов: Сказали они (а любит сердце мое вкушать Другие плоды, не те, что им так приятны): «Скажи, почему ты любишь смокву?» И молвил я: «Один любит смоквы, а другой — сикоморы». Но еще лучше слова другого: Мне нравится смоква лучше всяких других плодов, Доспеет когда, листвой обвившись блестящей. Она -как молящийся, а тучи над ним дождят, И льют своих слез струи, страшатся Аллаха. И были в этом саду груши — тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят пятая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда пришли в сад, увидали там плоды, которые мы упомянули, и нашли груши тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно, желтые и зеленые, ошеломляющие взор. И поэт сказал о них: Порадуйся же груше ты! Цвет ее Подобен цвету любящих — бледен он. Сочтешь ее за деву в плаще ее, Лицо свое завесой закрывшую. И были в этом саду султанийские персики разнообразных цветов, желтые и красные, как сказал о них поэт: И кажется, что персики в их саду, Когда румянцем ярким покроются, Подобны ядрам золота желтого, Которых кровью алой покрасили. И был в этом саду зеленый миндаль, очень сладкий, похожий на сердцевину пальмы, а косточка его — под тремя одеждами, творением владыки одаряющего, как сказал поэт: Одежды есть три на теле нежном и сладостном, Различен их вид — они владыкой так созданы. Грозят они смертью телу ночью и каждый день, Хотя заключенный в них и не совершил греха. А другой сказал и отличился: Миндаль ты не видишь разве, коли средь ветвей Покажет его рука закутавшейся? Очистив его, мы видим сердце его — С жемчужиной оно схоже в раковине. Но еще лучше сказал другой: Зеленый как красив миндаль! Ведь самый меньший руку нам Наполнит! Волоски на нем — Как безбородого пушок. А сердце миндаля найдешь И парным и единым ты. И как жемчужина оно, Что в изумруд заключена. А другой сказал и отличился: Подобного глаза мои не видели Миндалю красой, как распустятся цветы на нем. Голова его сединой сверкает блестящею, Когда вырос он, а пушок его еще зелен все. И был в этом саду боярышник разнообразной окраски, купами и отдельно, и сказал о нем кто-то из описывавших такие стихи: Взгляни на боярышник, на ветках нанизанный, Чванливо, как абрикос, гордится он на сучках. И кажется желтизна его смотрящим подобною Бубенчикам, вылитым из яркого золота. А другой сказал и отличился: Вот сидра дерево блещет Красой иной каждодневно, И ягоды между листьев, Когда предстанут пред взором, — Бубенчики золотые, Повешенные на ветках. И были в этом саду померанцы, подобные калгану, и сказал о них поэт, от любви обезумевший: Он красен, в ладонь размером, горд в красоте своей, Снаружи его огонь, а внутренность — чистый снег, Но дивным сочту я снег, не тающий близ огня, И дивным сочту огонь, в котором нет пламени. А кто-то сказал и отличился» Вот дерево померанца. Мнится, плоды его, Предстанут когда они глазам проницательных, — Ланиты прекрасных жен, убравшихся для красы В дни праздника и одетых в платья парчовые. А другой сказал и отличился; Скажу — померанцев рощи, веет коль ветерок И ветви под тяжестью плодов изогнулись, Подобны щекам, красой блестящим, когда в часы Привета приблизились к ним щеки другие, А другой сказал и отличился: Оленя попросили мы: «Опиши Ты этот сад и в нем померанцы нам». И молвил он: «Ваш сад — мой лик, а сорвал Кто померанец, тот сорвал жар огня». И были в этом саду лимоны, цветом подобные золоту, и спустились они с высочайшего места и свешиваются на ветвях, подобные слиткам золота, и сказал о них порт, безумно влюбленный: Не видишь ли рощи ты лимонной, что вся в плодах? Склонились когда, страшна им гибель грозящая. И кажется нам, когда пронесся в них ветерок, Что ветви нагружены тростями из золота « И были в этом саду лимоны с толстой кожей, спускавшиеся с ветвей своих, точно груди девушек, подобных газелям, и был в них предел желания, как сказал о них и отличился поэт: Прекрасный я увидал лимон средь садов сейчас. На ветках зеленых, — с девы станом сравню я их. Когда наклоняет ветер плод, он склоняется, Как мячик из золота на палке смарагдовой. И были в этом саду сладкие лимоны с прекрасным запахом, подобные куриным яйцам; и желтизна их — украшение плодов, а запах их несется к срывающему, как сказал кто-то из описывающих: Не видишь ли лимон — когда явится, Влечет к себе все очи сияньем И кажется куриным яйцом он нам, Испачканным рукою в шафране И были в этом саду всякие плоды, цветы и зелень и благовонные растения — жасмин, бирючина, перец, лаванда и роза, во всевозможных видах своих, и баранья трава, и мирта, и все цветы полностью, всяких сортов. И это был сад несравненный, и казался он смотрящему уголком райских садов: когда входил в него больной, он выходил оттуда, как ярый лев. И не в силах описать его язык, таковы его чудеса и диковинки, которые найдутся только в райских садах; да и как же нет, если имя его привратника — Ридван! Но все же между этими двумя садами — различие. И когда дети купцов погуляли по саду, они сели, погуляв и походив, под одним из портиков в саду и посадили Нур-ад-дина посредине портика...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят шестая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда сели под портиком, посадили Нур-ад-дина посредине портика на ковре из вышитой кожи, и он облокотился на подушку, набитую перьями страусов, верх которой был из беличьего меха, и ему подали веер из перьев страуса, на котором были написаны такие стихи: Вот веер навевает ароматы, Подобные духам, в минуту счастья. Всегда ведет тот благовонный запах К лицу того, кто славен, благороден. А потом юноши сняли бывшие на них тюрбаны и одежды и сели, и начали разговаривать и беседовать, соединяя друг с другом концы слов, и каждый из них вглядывался в Нур-ад-дина и смотрел на красоту его облика. И когда они спокойно просидели некоторое время, приблизился к ним черный раб, на голове которого была кожаная скатерть для кушанья, уставленная сосудами из хрусталя, так как один из сыновей купцов наказал перед уходом в сад своим домашним, чтобы они прислали ее. И было на этой скатерти то, что бегает, и летает, и плавает в морях, — ката, перепелки, птенцы голубей и ягнята и наилучшая рыба. И когда эту скатерть положили перед юношами, они подошли к ней и поели вдоволь, и, окончив есть, они поднялись от трапезы и вымыли руки чистой водой и мылом, надушенным мускусом, а потом обсушили руки платками, шитыми шелком и золотыми нитками. И они подали Нур-ад-дину платок, обшитый каймой червонного золота, и он вытер руки, а потом принесли кофе, и юноши выпили сколько кому требовалось и сели за беседу. И вдруг садовник того сада ушел и вернулся с корзинкой, полной роз, и спросил: «Что вы скажете, господа паши, о цветах?» И кто-то из сыновей купцов сказал: «В них нет дурного, особенно в розах, от них не отказываются». — «Да, — ответил садовник, — но у нас в обычае давать розы только за стихи под вино, и тот, кто хочет их взять, пусть скажет какие-нибудь стихи, подходящие к месту». А сыновей купцов было десять человек, и один из них сказал: «Хорошо! Дай мне, и я скажу тебе стихи, подходящие к месту». И садовник дал ему пучок роз, и юноша взял его и произнес такие стихи: «Для роз у меня есть место, Они не наскучат вечно. Все прочие цветы — войско, Они же — эмир преславный. Как нет его, так гордятся, Но явится — и смирятся». Потом садовник подал пучок роз второму, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Вот тебе роза, о мой господин, Мускус напомнит дыханье ее. То дева — влюбленный ее увидал, И быстро закрылась она рукавом». И потом садовник подал пучок роз третьему, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Прекрасные розы! Сердце счастливо, видя их, А запах напомнит нам о недде хорошем. И обняли ветки их с восторгом своей листвой, И словно целуют их уста неразлучно». Потом садовник подал пучок роз четвертому, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Не видишь ли роз куста, в котором явились нам Столь дивные чудеса, на ветках висящие? Они — как бы яхонты, везде окруженные Кольцом изумрудов, с ярким золотом смешанных». Потом садовник подал пучок роз пятому, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Изумруда ветви плоды несут, и видимы Плоды на них, как слитки золотые. И как будто капли, что падают с листвы ветвей, — То слезы томных глаз, когда заплачут». Потом садовник подал пучок роз шестому, и тот взял его и произнес такое двустишие: «О роза-все дивные красоты в ней собраны, И в ней заключил Аллах тончайшие тайны. Подобна она щекам возлюбленного, когда Отметил их любящий при встрече динаром». Потом садовник подал пучок роз седьмому, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Вопрошал я: «Чего ты колешься, роза? Кто коснется шипов твоих, тут же ранен». Отвечала: «Цветов ряды — мое войско, Я султан их и бьюсь шипом, как оружьем». Потом садовник подал пучок роз восьмому, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Аллах, храни розу, что стала желта, Прекрасна, цветиста и злато напомнит, И ветви храни, что родили ее И нам принесли ее желтые солнца». Потом садовник подал пучок роз девятому, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Желтых роз кусты — влечет всегда прелесть их К сердцу любящих ликованье и радости. Диво дивное этот малый кустик — напоен он Серебром текучим, и золото принес он нам». Потом садовник подал пучок роз десятому, и тот взял его и произнес такое двустишие: «Ты видишь ли, как войско роз гордится И желтыми и красными цветами? Для розы и шипов найду сравненье: То щит златой, и в нем смарагда стрелы». И когда розы оказались в руках юношей, садовник принес скатерть для вина и поставил между ними фарфоровую миску, расписанную ярким золотом, и произнес такие два стиха: «Возвещает заря нам свет, напои же Вином старым, что делает неразумным, Я не знаю — прозрачна так эта влага, — В чаше ль вижу ее, иль чашу в ней вижу» Потом садовник этого сада наполнил и выпил, и черед сменялся, пока не дошел до Нур-ад-дина, сына купца Тадж-ад-дина. И садовник наполнил чашу и подал ее Нур-ад-дину, и тот сказал: «Ты знаешь, что это вещь, которой я не знаю, и я никогда не пил этого, так как в нем великое прегрешенье и запретил его в своей книге всевластный владыка». — «О господин мой Нур-ад-дин, — сказал садовник сада, — если ты не стал пить вино только из-за прегрешения, то ведь Аллах (слава ему и величие!) великодушен, кроток, всепрощающ и милостив и прощает великий грех. Его милость вмещает все, и да помилует Аллах кого-то из поэтов, который сказал: Каким хочешь будь — Аллах поистине милостив, И коль согрешишь, с тобой не будет дурного. Лишь два есть греха, и к ним вовек ты не подходи; Приданье товарищей627 и к людям жестокость». А потом один из сыновей купцов сказал: «Заклинаю тебя жизнью, о господин мой Нур-ад-дин, выпей этот кубок!» И подошел другой юноша и стал заклинать его разводом, и другой встал перед ним на ноги, и Нур-аддин застыдился и взял у садовника кубок и отпил из него глоток, но выплюнул его и воскликнул: «Оно горькое!» И садовник сказал ему: «О господин мой Нур-ад-дин, не будь оно горьким, в нем не было бы этих полезных свойств. Разве ты не знаешь, что все сладкое, что едят для лечения, кажется вкушающему горьким, а в этом вине — многие полезные свойства и в числе их то, что оно переваривает пищу, прогоняет огорчение и заботу, прекращает ветры, просветляет кровь, очищает цвет лица и оживляет тело. Оно делает труса храбрым и усиливает решимость человека к совокуплению, и если бы мы упомянули все его полезные свойства, изложение, право, бы Затянулось. А кто-то из поэтов сказал: Я пил и прощением Аллаха был окружен, Недуги свои лечил я, чашу держа у губ. Смутили меня — я знал греховность вина давно — Аллаха слова, что в нем полезное для людей». Потом садовник, в тот же час и минуту, поднялся на ноги и, открыв одну из кладовых под этим портиком, вынул оттуда голову очищенного сахару и, отломив от нее большой кусок, положил его в кубок Нур-ад-дина и сказал: «О господин мой, если ты боишься пить вино из-за горечи, выпей его сейчас, — оно стало сладким». И Нур-ад-дин взял кубок и выпил его, а потом чашу наполнил один из детей купцов и сказал: «О господин мой Нур-ад-дин, я твой раб!» И другой тоже сказал: «Я один из твоих слуг». И поднялся третий и сказал: «Ради моего сердца!» И поднялся еще один и сказал: «Ради Аллаха, о господин мой Нур-ад-дин, залечи мое сердце». И все десять сыновей купцов не отставали от Нур-ад-дина, пока не заставили его выпить десять кубков — каждый по кубку. А нутро у Нур-ад-дина было девственное — он никогда не пил вина раньше этого часа — и вино закружилось у него в мозгу, и опьяненье его усилилось. И он поднялся на ноги (а язык его отяжелел, и речь его стала непонятной) и воскликнул: «О люди, клянусь Аллахом, вы прекрасны и ваши слова прекрасны, и это место прекрасно, но только в нем недостает хорошей музыки. Ведь сказал об этом поэт такие два стиха: Пусти его вкруг в большой и малой чаше, Бери его из рук луны лучистой. Не пей же ты без музыки — я видел, Что даже конь не может пить без свиста». И тогда поднялся юноша, хозяин сада, и, сев на мула из мулов детей купцов, скрылся куда-то и вернулся. И с ним была каирская девушка, подобная свежему курдюку, или чистому серебру, или динару в фарфоровой миске, или газели в пустыне, и лицо ее смущало сияющее солнце: с чарующими глазами, бровями, как изогнутый лук, розовыми щеками, жемчужными зубами, сахарными устами и томными очами; с грудью, как слоновая кость, втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами, как сирийские таблицы, а между ними была вещь, подобная кошельку, завернутому в кусок полотна. И поэт сказал о ней такие стихи: И если б она явилась вдруг многобожникам, Сочли бы ее лицо владыкой, не идолом. А если монаху на востоке явилась бы, Оставил бы он восток, пошел бы на запад оп. А если бы в море вдруг соленое плюнула, То стала б вода морская от слюны сладкою. А другой сказал такие стихи: Прекраснее месяца, глаза насурьмив, она, Как лань, что поймала львят, расставивши сети, Ее осенила ночь в прекрасных кудрях ее Палаткою из волос, без кольев стоящей. На розах щеки ее огонь разжигается Душою расплавленной влюбленных и сердцем, Когда бы красавицы времен ее видели, То встали б и крикнули: «Пришедшая лучше!» А как прекрасны слова кого-то из портов: Три вещи мешают посетить нас красавице — Страшны соглядатаи и злые завистники: Сияние лба ее, ее украшений звон И амбры прекрасной залах в складках одежд се. Допустим, что лоб закрыть она б рукавом могла И снять украшения, но как же ей с потом быть? И эта девушка была подобна луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, и было на ней синее платье и зеленое покрывало над блистающим лбом, и ошеломляла она умы и смущала обладателей разума...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят седьмая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что садовник того сада привел юношам девушку, о которой мы говорили, что она до предела красива, прелестна, стройна станом и соразмерна, и как будто о ней хотел сказать поэт: Вот явилась в плаще она голубом к нам, Он лазурным, как неба цвет, мне казался. И, всмотревшись, увидел я в той же одежде Месяц летний, сияющий зимней ночью. А как прекрасны и превосходны слова другого: Плащом закрывшись, пришла она. Я сказал: «Открой Нам лицо твое, светоносный месяц, блестящее». Она молвила: «Я боюсь позора!» Сказал я: «Брось! Переменами дней изменчивых не смущайся ты!» Красоты покров подняла она с ланит своих, И хрусталь закапал на яхонты горящие. И решил коснуться устами я щеки ее, Чтоб тягаться с ней в день собрания мне не выпало И чтоб первыми среди любящих оказались мы, Кто на суд пришел в воскресенья день к богу вышнему. И тогда скажу я: «Продли расчет и заставь стоять Ты подольше нас, чтоб продлился взгляд на любимую!» И юноша-садовник сказал девушке: «Знай, о владычица красавиц и всех блистающих звезд, что мы пожевали твоего прихода в это место только для того, чтобы ты развлекала этого юношу, прекрасного чертами, господина моего Нур-ад-дина. И он не приходил к нам в это место раньше сегодняшнего дня». — «О, если бы ты мне сказал об этом раньше, чтобы я принесла то, что у меня есть!» — воскликнула девушка. «О госпожа, я схожу и принесу тебе это», — сказал садовник. И девушка молвила: «Делай как тебе вздумалось!» — «Дай мне что-нибудь, как знак», — сказал садовник. И девушка дала ему платок. И тогда садовник быстро ушел и отсутствовал некоторое время, а потом вернулся, неся зеленый мешок из гладкого шелка, с двумя золотыми подвесками. И девушка взяла мешок у садовника и развязала его и вытряхнула, и из него выпало тридцать два кусочка дерева, и девушка стала вкладывать кусочки один в другой, мужские в женские и женские в мужские, и, обнажив кисти рук, поставила дерево прямо, и превратилось оно в лютню, полированную, натертую, изделие индийцев. И девушка склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком, и пощекотала ее пальцами руки, и лютня застонала, и зазвенела, и затосковала по прежним местам, и вспомнила она виды, что напоили се, и землю, на которой она выросла и воспиталась. И вспомнила она плотников, которые ее вырубили, и лакировщиков, что покрыли ее лаком, и купцов, которые ее доставили, и корабли, что везли ее, и возвысила голос, и закричала, и стала рыдать, и запричитала, и казалось, что девушка спросила ее об этом, и она ответила языком обстоятельств, произнося такие стихи: «Была прежде деревом, пристанищем соловьев, И ветви я с ними наклоняла свои в тоске. Они на мне плакали, я плач их переняла, И тайну мою тот плач теперь сделал явною. Безвинно меня свалил на землю рубящий лес, И сделал меня он лютней стройной, как видите. Но только удар о струны пальцев вещает всем, Что страстию я убита, ею пытаема. И знай, из-за этого все гости застольные, Услышав мой плач, пьянеют, в страсти безумствуют. И вышний владыка их сердца умягчил ко мне, И стали на высшие места возвышать меня, Мой стан обнимает та, кто выше других красой, Газель черноглазая с истомными взорами. И пусть Аллах бдительный нас с нею не разлучит, И пусть не живет влюбленный, милых бросающий». И потом девушка немного помолчала, и положила лютню на колени, и склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком. И потом она ударила по струнам на много ладов, и вернулась к первому ладу, и произнесла такие стихи: «О, если б влюбленного, свернув, посетили, То тяжесть с него любви они бы сложили. И вот соловей в кустах с ним перекликается, Как будто влюбленный он, а милый далеко. Проснись же и встань — ведь ночь сближения лунная, И мнится, в миг близости сияют нам зори, Сегодня завистники небрежны, забыв о нас, И струны к усладам нас с тобой призывают. Не видишь ты, для любви здесь четверо собраны: То роза и мирты цвет, гвоздика и ландыш. Сегодня для радости собрались здесь четверо: Влюбленный, прекрасный друг, динар и напиток. Бери же ты счастье в жизни-радости ведь ее Исчезнут; останутся лишь слухи и вести». И Нур-ад-дин, услышав от девушки эти стихи, посмотрел на нее оком любви и едва мог владеть своей душой от великой к пей склонности, и она тоже, так как она посмотрела на всех собравшихся сыновей купцов и на Нурад-дина и увидела, что он среди них — как луна среди звезд, ибо он был мягок в словах, и изнежен, и совершенен по стройности, соразмерности, блеску и красоте — нежнее ветерка и мягче Таснима, и о нем сказаны такие стихи: Поклянусь щекою и уст улыбкой прекрасных я, И стрелами глаз, колдовством его оперенными, Нежной гибкостью и стрелою взоров клянусь его, Белизной чела, чернотой волос поклянуся я, И бровями, что прогоняют сон от очей моих, И со мной жестоки в запретах и в повелениях; Скорпионами, что с виска ползут, поклянусь его, И спешат убить они любящих, разлучая с ним; Розой щек его и пушка я миртой клянуся вам, И кораллом уст и жемчугом зубов его, Стройной ветвью стана, плоды принесшей прекрасные. То гранат, взрастивший плоды свои на груди его. Поклянусь я задом, дрожащим так, коль он движется, Иль покоен он, и тонкостью боков его; И одежды шелком, и легким нравом клянусь его, И всей красой, которой обладает он. Веет мускусом от его дыханья прекраснейшим, Благовонье ветра напоено ароматом тем, И также солнце светящее не сравнится с ним, И луна обрезком ногтей его нам кажется...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят восьмая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Нур-ад-дин услышал слова этой девушки и ее стихи, ему понравилась их стройность (а он уже склонился от опьянения), и он начал восхвалять ее, говоря: «Лютнистка наклонилась к нам— Охмелела вдруг от вина опа, — И струны молвили ее: «Нам речь внушил Аллах, и он...» И когда Нур-ад-дин проговорил эти слова и сказал свои нанизанные стихи, девушка посмотрела на него оком любви, и увеличилась ее любовь и страсть к нему. Она удивилась его красоте, прелести, тонкости его стана и соразмерности и, не владея собой, еще раз обняла лютню и произнесла такие стихи: «Бранит он меня, когда на него смотрю я, Бежит от меня, а дух мой в руках он «держит. Он гонит меня, но что со мной-он знает, Как будто Аллах поведал ему об этом. Я лик его в ладони начертала И взору: «Утешайся им!» — сказала: Мой глаз ему замены не увидит, И сердце мне не даст пред ним терпенья. О сердце, из груди тебя я вырву! Ведь ты завидуешь, как и другие! И как скажу я сердцу: «О, утешься!» К нему лишь одному стремится сердце». А когда девушка произнесла эти стихи, Нур-ад-дин удивился красоте ее стихотворения, красноречию ее слов, нежности ее выговора и ясности ее языка, и ум его улетел от сильной страсти, тоски и любовного безумия. Он не мог терпеть без нее ни минуты и, наклонившись к ней, прижал ее к груди, и она тоже бросилась к нему и вся оказалась близ него. Она поцеловала его между глаз, а он поцеловал ее в уста, сжав сначала ее стан, и начал играть с нею, целуясь, как клюются голубки. И девушка повернулась к нему и стала делать с ним то же, что он делал с нею, и присутствующие обезумели и поднялись на ноги, и Нур-ад-дин застыдился и снял с нее руку. А потом девушка взяла лютню и, ударив по струнам на много ладов, вернулась к первому ладу и произнесла такие стихи: «Вот луна, что меч обнажает век, когда сердится, А смотря, она над газелями издевается. Вот владыка мой, чьи прелести — войска его, И в сражении нам копье напомнит стан его. Коль была бы нежность боков его в душе его, Не обидел бы он влюбленного, не греюил бы он. О жестокость сердца и бока нежность! Не можете ль Поменяться местом-туда оттуда сдвинуться? О хулитель мой, за любовь к нему будь прощающим! Ведь тебе остаться с красой его, и погибнуть-мне!» И Пур-ад-дин, услышав слова девушки и ее дивно нанизанные стихи, наклонился к ней в восторге, и он не владел умом от сильного удивления. А потом он произнес такие стихи: «За солнце ее я счел-она мне привиделась, Пожар ее пламени пылает в душе моей. Что стоит ей знак подать нам иль нас приветствовать Концами прекрасных пальцев и головой кивнуть? Увидел он лик ее блестящий, и молвил он, Смущенный красой ее, что выше красы самой: «Не это ли та, в кого влюблен так безумно ты? Поистине, ты прощен!» И молвил я: «Это та, Что бросила стрелы глаз в меня и не сжалилась Над тем, как унижен я, и сломлен, и одинок». И сделался я души лишенным, и я влюблен, Рыдаю и плачу я весь день и всю ночь теперь». И когда Нур-ад-дин окончил свои стихи, девушка удивилась его красноречию и тонкости и, взяв лютню, ударила по ней самыми лучшими движениями и снова перебрала все напевы, а потом она произнесла такие стихи: «Твоего лица поклянусь я жизнью, о жизнь души, — Я тебя не брошу, лишусь надежды или не лишусь! Коль суров ты будешь, то призрак твой со мной сблизится, А уйдешь когда, развлечет меня о тебе мечта. О очей моих избегающий! Ведь знаешь ты, Что не кто иной, лишь любовь к тебе, теперь мне друг, Твои щеки — розы, слюна твоя — вина струя, Не захочешь ли подарить мне их здесь в собрании?» Нур-ад-дин пришел от декламации девушки в величайший восторг и удивился ей величайшим удивлением, а потом он ответил на ее стихи такими стихами: «Едва показала лик мне солнца она в ночи, Как скрылся сейчас же полный месяц на небесах, Едва лишь явила утра оку чело свое, Сейчас же заря стала быстро бледнеть. Заимствуй у токов слез моих непрерывность их, Предание о любви ближайшим путем веди. Нередко говаривал я той, что разит стрелой: «Потише со стрелами — ведь в страхе душа моя». И если потоки слез моих я произведу От Нила, то страсть твоя исходит из Малака— Сказала: «Все деньги дай!» Ответил я ей: «Бери!» Сказала: «И сон твой также!» Я ей: «Возьми из глаз!» И когда девушка услышала слова Нур-ад-дина и его прекрасное изъяснение, ее сердце улетело, и ум ее был ошеломлен, и юноша завладел всем ее сердцем. И она прижала его к груди и начала целовать его поцелуями, подобными клеванью голубков, и юноша тоже отвечал ей непрерывными поцелуями, но преимущество принадлежит начавшему прежде. А кончив целовать Нур-ад-дина» девушка взяла лютню и произнесла такие стихи; «Горе, горе мне от упреков вечных хулителя! На него ль другим, иль ему на горе мне сетовать? О покинувший! Я не думала, что придется мне Унижения выносить в любви, коль ты стал моим. Ты жестоким был с одержимым страстью в любви его, И открыла я всем хулителям, как унизилась. Ведь вчера еще порицала я за любовь к тебе, А сегодня всех, кто испытан страстью, прощаю я. И постигнет если беда меня от тебя вдали, То, зовя Аллаха, тебя я кликну, о Али!» А окончив свое стихотворение, девушка произнесла еще такие два стиха: «Влюбленные сказали: «Коль не даст он нам Своей слюны напиться влагой сладостной, Мы миров владыке помолимся», — ответит он» И все о нем мы скажем вместе: «О Али!» И Нур-ад-дин, услышав от этой девушки такие слова и нанизанные стихи, удивился красноречию ее языка и поблагодарил ее за изящество и разнообразие ее речей, а девушка, когда услышала похвалы Нур-ад-дина, поднялась в тот же час и минуту на ноги и сняла с себя бывшие на ней одежды и украшения и, обнажившись от всего этого, села Нур-ад-дину на колени и стала целовать его между глаз и целовать родинки на его щеках. Она подарила ему все, что было на ней...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот шестьдесят девятая ночь Когда же настала восемьсот шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка подарила Нур-ад-дину все, что на ней было, и сказала: «Знай, о возлюбленный моего сердца, что подарок — по сану дарящего». И Нур-ад-дин принял от нее это и затем возвратил ей подарок обратно и стал ее целовать в рот, щеки и в глаза, а когда это окончилось (вечен только живой, самосущий, наделяющий и павлина и сову!), Нур-ад-дин поднялся от своего места и встал на ноги, и девушка спросила его: «Куда, о мой господин?» — «В дом моего отца», — ответил Нур-ад-дин. И сыновья купцов стали заклинать его, чтобы он спал у них, но Нур-ад-дин отказался и, сев на своего мула, поехал и ехал до тех пор, пока не достиг дома своего отца. И его мать поднялась для него и сказала: «О дитя мое, какова причина твоего отсутствия до этого времени? Клянусь Аллахом, ты расстроил меня и твоего отца своим отсутствием, и наше сердце было занято тобою!» И затем его мать подошла к нему, чтобы поцеловать его в рот, и почувствовала запах вина и воскликнула: «О дитя мое, как это, после молитвы и набожности, ты стал пить вино и ослушался того, в чьих руках творение и повеленье!» И когда они разговаривали, вдруг пришел его отец, и Нур-ад-дин бросился на постель и лег. «Что это такое с Нур-ад-дином?» — спросил его отец. И мать его сказала: «У него как будто заболела голова от воздуха в саду». И тогда отец Нур-ад-дина подошел к нему, чтобы спросить, что у него болит и поздороваться с ним, и почувствовал от него запах вина. А этот купец, по имени Таджад-дин, не любил тех, кто пьет вино, и он сказал своему сыну: «Горе тебе, о дитя мое, разве твоя глупость дошла до того, что ты пьешь вино!» И, услышав слова своего отца, Нур-ад-дин поднял руку, будучи пьян, и ударил его, и, по предопределенному велению, удар пришелся в правый глаз его отца, и он вытек ему на щеку, и отец Нурад-дина упал на землю, покрытый беспамятством, и пролежал без чувств некоторое время. И на него побрызгали розовой водой, и он очнулся от обморока и хотел побить Нур-ад-дина, но его мать удержала его. И Тадж-аддин поклялся разводом с его матерью, что, когда настанет утро, Нур-ад-дину обязательно отрубят правую руку. И когда мать Пур-ад-дина услышала слова его отца, ее грудь стеснилась, и она испугалась за сына. Она до тех пор уговаривала его отца и успокаивала его сердце, пока Тадж-ад-дина не одолел сон, и, подождав, пока взошла луна, она подошла к своему сыну (а его опьянение уже прошло) и сказала ему: «О Нур-ад-дин, что это за скверное дело ты сделал с твоим отцом?» — «А что я сделал с моим отцом?» — спросил Нур-ад-дин. И его мать сказала: «Ты ударил его рукой по правому глазу, и он вытек ему на щеку, и твой отец поклялся разводом, что, когда настанет утро, он обязательно отрубит тебе правую руку». И Нур-ад-дин стал раскаиваться в том, что из-за него произошло, когда не было ему от раскаянья пользы, и его мать сказала: «О дитя мое, это раскаянье тебе не поможет, и тебе следует сейчас же встать и бежать, ища спасения твоей души. Скрывайся, когда будешь выходить, пока не дойдешь до кого-нибудь из твоих друзей, а там подожди и посмотри, что сделает Аллах. Он ведь изменяет одни обстоятельства за другими». И потом мать Нур-ад-дина отперла сундук с деньгами и, вынув оттуда мешок, в котором было сто динаров, сказала сыну: «О дитя мое, возьми эти динары и помогай себе ими в том, что для тебя полезно, а когда они у тебя выйдут, о дитя мое, пришли письмо и уведоми меня, чтобы я прислала тебе другие. И когда будешь присылать мне письма, присылай сведения о себе тайно: может быть, Аллах определит тебе облегчение, и ты вернешься в свой дом». И потом она простилась с Нур-ад-дином и заплакала сильным плачем, больше которого нет, а Нур-аддин взял у матери мешок с динарами и хотел уходить. И он увидел большой мешок, который его мать забыла возле сундука (а в нем была тысяча динаров), и взял его, и, привязав оба мешка к поясу, вышел из своего переулка. И он направился в сторону Булака, раньше чем взошла заря. И когда наступило утро и люди поднялись, объявляя единым Аллаха, владыку открывающего, и все вышли туда, куда направлялись, чтобы раздобыть то, что уделил им Аллах, Нур-ад-дин уже достиг Булака. И он стал ходить по берегу реки и увидел корабль, с которого были спущены мостки, и люди спускались и поднимались по ним, а якорей у корабля было четыре, и они были вбиты в землю. И Нур-ад-дин увидел стоявших матросов и спросил их: «Куда вы едете?» — «В город Искандарию», — ответили матросы. «Возьмите меня с собой», — сказал Нур-ад-дин. И матросы ответили: «Приют, уют и простор тебе, о юноша, о красавец!» И тогда Нур-ад-дин в тот же час и минуту поднялся и пошел на рынок и купил то, что ему было нужно из припасов, ковров и покрывал, и вернулся на корабль, а корабль был уже снаряжен к отплытию. И когда Нур-ад-дин взошел на корабль, корабль простоял с ним лишь недолго и в тот же час и минуту поплыл, и этот корабль плыл до тех пор, пока не достиг города Рушейда. И когда туда прибыли, Нур-ад-дин увидел маленькую лодку, которая шла в Искандарию, и сел в нее и, пересекши пролив, ехал до тех пор, пока не достиг моста, называемого мост Джами. И Нур-ад-дин вышел из лодки и вошел через ворота, называемые Ворота Лотоса, и Аллах оказал ему покровительство, и не увидел его никто из стоявших у ворот. И Нур-ад-дин шел до тех пор, пока не вошел в город Искандарию...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот семидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин вошел в город Искандарию и увидел, что это город с крепкими стенами и прекрасными местами для прогулок. И он услаждает обитателей и внушает желание в нем поселиться, и ушло от него время зимы с ее холодом, и пришло время весны с ее розами; цветы в городе расцвели, деревья покрылись листьями, плоды в нем дозрели и каналы стали полноводны. И это город, прекрасно построенный и расположенный, и жители его — солдаты из лучших людей. Когда запираются его ворота, обитатели его в безопасности, и о нем сказаны такие стихи: Сказал однажды я другу, Чьи речи красноречивы: «Искандарию опишешь?» Он молвил: «Дивная крепость!» Спросил я: «Прожить в ней можно ль?» Он молвил: «Коль дует ветер», И сказал кто-то из поэтов: Искандария — вот крепость, Где воды так нежны вкусом. Прекрасна в ней близость милых, Коль вороны не напали, И Нур-ад-дин пошел по этому городу и шел до тех пор, пока не пришел на рынок столяров, а потом пошел на рынок менял, потом — на рынок торговцев сухими плодами, потом — на рынок фруктовщиков, потом — на рынок москательщиков, и он все дивился этому городу, ибо качества его соответствовали его имени. И когда он шел по рынку москательщиков, вдруг один человек, старый годами, вышел из своей лавки и, пожелав Нур-ад-дину мира, взял его за руку и пошел с ним в свое жилище. И Нур-ад-дин увидал красивый переулок, подметенный и политый, и веял в нем ветер, и был приятен, и осеняли его листья деревьев. В этом переулке было три дома, и в начале его стоял дом, устои которого утвердились в воде, а стены возвысились до облаков небесных, и подмели двор перед этим домом, и полили его, и вдыхали запах цветов те, кто подходил к нему, и встречал их ветерок, точно из садов блаженства, и начало этого переулка было выметено и полито, а конец — выложен мрамором. И старец вошел с Нур-ад-дином в этот дом и предложил ему кое-чего съестного, и они стали есть, и когда Нур-ад-дин покончил с едой, старец спросил его: «Когда было прибытие из города Каира в этот город?» — «О батюшка, сегодня ночью», — ответил Нур-ад-дин. «Как твое имя?» — спросил старец. И Нур-ад-дин ответил: «Али Нурад-дин». И тогда старец воскликнул: «О дитя мое, о Нурад-дин, тройной развод для меня обязателен! Пока ты Оудешь находиться в этом городе, не расставайся со мной, и я отведу тебе помещение, в котором ты будешь жить». — «О господин мой шейх, увеличь мое знакомство с тобой», — сказал Нур-ад-дин. И старец молвил: «О дитя мое, знай, что я в каком-то году пришел в Каир с товарами и продал их там и купил других товаров. И мне понадобилась тысяча динаров и их отвесил за меня твой отец Тадж-ад-дин, не зная меня, и он не написал о них свидетельства, и ждал этих денег, пока я не вернулся в этот город и не отослал их ему с одним из моих слуг, и с ними подарок. Я видел тебя, когда ты был маленький, и если захочет великий Аллах, я отчасти воздам тебе за то, что твой отец для меня сделал». И когда Нур-ад-дин услышал эти слова, он проявил радость и улыбнулся и, вынув мешок, в котором была тысяча динаров, подал его старику и сказал: «Возьми их к себе на хранение, пока я не куплю на них каких-нибудь товаров, чтобы торговать ими». И потом Нур-ад-дин провел в городе Искандарии несколько дней, и он каждый день гулял по какой-нибудь улице, ел, пил, наслаждался и веселился, пока не вышла сотня динаров, которую он имел при себе на расходы. И он пошел к старику москательщику, чтобы взять у него сколько-нибудь из тысячи динаров и истратить их, и не нашел его в лавке, и тогда он сел в лавке, ожидая, пока старик вернется. И он начал смотреть на купцов и поглядывал направо и налево. И когда он так сидел, вдруг приехал на рынок персиянин, который сидел верхом на муле, а сзади него сидела девушка, похожая на чистое серебро, или на палтус в водоеме, или на газель в пустыне. Ее лицо смущало сияющее солнце, и глаза ее чаровали, а грудь походила на слоновую кость; у нее были жемчужяые зубы, втянутый живот и ноги, как концы курдюка, и была она совершенна по красоте, прелести, тонкости стана и соразмерности, как сказал о ней кто-то: И будто сотворена она, как желал бы ты, — В сиянье красы-не длинной и не короткою. Краснеет в смущенье роза из-за щеки ее, И ветви смущает стан с плодами расцветшими. Как месяц, лицо ее, как мускус, дыхание, Как ветвь, ее стан, и нет ей равной среди людей. И кажется, вымыта жемчужной водой она, И в каждом из ее членов блещет луна красы. И персиянин сошел с мула и свел на землю девушку, а потом он кликнул посредника и, когда тот предстал перед ним, сказал ему: «Возьми эту девушку и покричи о ней на рынке». И посредник взял девушку и вывел ее па середину рынка. Он скрылся на некоторое время и вернулся, неся скамеечку из черного дерева, украшенную белой слоновой костью, и поставил скамеечку на землю, и посадил на нее девушку, а потом он поднял покрывало с ее лица, и явилось из-под него лицо, подобное дейлемскому щиту или яркой звезде, и была эта девушка подобна луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, и обладала пределом блестящей красоты, как сказал о ней поэт: Соперничал с ней красою месяц по глупости— Пристыженный он ушел, от гнева расколотый. А дерево бана, коль со станом сравнять ее, Пусть руки погибнут той, кто будет дрова носить! А как хороши слова поэта: Скажи прекрасной в покрывале с золотом: «Что ты сделала с мужем праведным и набожным?» Покрывала блеск и лица сиянье, им скрытого, Обратили в бегство войска ночей своей яркостью. И пришел когда мой неслышно взор, чтобы взгляд украсть, Метнули стражи ланит ее звездой в него. И посредник спросил купцов: «Сколько вы дадите за жемчужину водолаза и за газель, ускользнувшую ог ловца?» И один из купцов сказал: «Она моя за сто динаров!» А другой сказал: «За двести динаров». А третий сказал: «За триста динаров». И купцы до тех пор пабавляли цену за эту девушку, пока не довели ее до девятисот и пятидесяти, и продажа задерживалась только из-за предложения и согласия628...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят первая ночь Когда же настала восемьсот семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что купцы набавляли за девушку, пока ее цена не дошла до девятисот пятидесяти динаров. И тогда посредник подошел к персиянину, ее господину, и сказал ему: «Цена за твою невольницу дошла до девятисот пятидесяти динаров. Продашь ли ты ее, а мы получим для тебя деньги?» — «А девушка согласна на это? — спросил персиянин. — Мне хочется ее уважить, так как я заболел во время этого путешествия, и девушка прислуживала мне наилучшим образом. Я поклялся, что продам ее лишь тому, кому она захочет и пожелает, и оставлю ее продажу в ее руках. Спроси же ее, и если она скажет: «Согласна», продай ее кому она пожелает, а если скажет: «Нет», не продавай. И посредник подошел к девушке и сказал: «О влады» чица красавиц, знай, что твой господин оставил дело продажи в твоих руках, а цена за тебя дошла до девятисот пятидесяти динаров; позволишь ли ты мне тебя продать?» — «Покажи мне того, кто хочет меня купить, прежде чем заключать сделку», — сказала девушка посреднику. И тот подвел ее к одному из купцов, и был это старик, престарелый и дряхлый. И девушка смотрела на него некоторое время, а потом обернулась к посреднику и сказала: «О посредник, что ты — бесноватый или твой разум поражен?» — «Почему, о владычица красавиц, ты говоришь мне такие слова?» — спросил посредник. И девушка воскликнула: «Разве дозволяет тебе Аллах продать меня этому дряхлому старику, о жене которого сказаны такие стихи: Она говорит, сердясь в изнеженности своей (А раньше звала меня к тому, что не вышло): «Не можешь когда сойтись со мною, как муж с женой, Тогда не брани меня, коль станешь рогатым. И кажется мне твой айр по мягкости восковым, И как я ни тру его рукою, он гнется». И сказано еще об его айре: Спит мой айр (как презрен он и несчастен!) Всякий раз как сойтись хочу я с любимым. А когда я один сижу в моем доме, Ищет айр мой сражения, ищет боя. И сказано еще об этом айре: Мой айр — нехороший, он очень жесток, И мирно встречает он чтящих его. Как сплю, он встает, а как встану, он спит. Аллах, не помилуй того, кто с ним добр!» И когда старшина купцов услышал от девушки эту безобразную насмешку, он разгневался великим гневом, больше которого нет, и сказал посреднику: «О сквернейший из посредников, ты привел к нам на рынок злосчастную невольницу, которая дерзит мне и высмеивает меня среди купцов!» И тогда посредник взял девушку, и ушел от него, и сказал девушке: «О госпожа, не будь невежливой: старик, которого ты высмеяла, — старшина рынка и надсмотрщик за ценами629, и купцы советуются с ним». И девушка засмеялась и произнесла такие стихи: «Всем судьям в век наш следует истинно — И это судьям всем обязательно — Повесить вали на воротах его И плеткою надсмотрщика выпороть». И потом девушка сказала посреднику: «Клянусь Аллахом, я не буду продана этому старику, продавай меня другому! Может быть, ему сделается передо мной стыдно, и он продаст меня еще кому-нибудь, и я стану работницей, а мне не подобает мучить себя работой, раз я узнала, что решать с моей продажей предоставлено мне». И посредник ответил ей: «Слушаю и повинуюсь!» И он пошел с нею к одному человеку из больших купцов и, дойдя до этого человека, сказал ей: «О госпожа, продать мне тебя этому моему господину, Шериф-ад-дину, за девятьсот пятьдесят динаров?» И девушка посмотрела на него и увидела, что это старик, но борода у него крашеная, и сказала посреднику: «Бесноватый ты, что ли, или твой разум поврежден, что ты продаешь меня этому умирающему старику? Что я — очесок пакли или обрывок лохмотьев, что ты водишь меня от одного старика к другому, и оба они подобны стене, грозящей свалиться, или ифриту, сраженному падающей звездой. Что касается первого, то язык обстоятельств говорит словами того, кто сказал: Хотел я поцеловать в уста, но промолвила: «О нет, я клянусь творцом всех тварей из ничего, Охоты у меня нет до белых твоих седин». Ужели при жизни мне набьют уже хлопком рот? А как прекрасны слова поэта: Сказали: «Белизна волос — блестящий свет, Величием и блеском лик покроет», Но вот покрыла седина мне голову, И я хотел бы не лишиться мрака. И когда б была борода седого страницею Грехов его, все ж он белой бы не выбрал. Но еще лучше слова другого: Вот гость к голове моей явился — бесстыдный гость, И лучше меча поступки, если он явится. Уйди, с белизной твоей, в которой нет белизны, Ты черен в глазах моих от многих твоих обид! А что до другого, то он человек порочный и сомнительный и чернит лик седины. Покрасив седину, он совершил сквернейшее преступление, и сказал о нем язык его обстоятельств такие стихи: Сказала: «Ты седину покрасил!» Ответил я: «Ее от тебя хотел я скрыть, о мой слух и взор!» Она засмеялась и сказала: «Вот диво то! Подделка умножилась, проникла и в волосы». А как хороши слова поэта: О ты, что красишь черным седину свою, Чтобы молодость тебе вновь досталась на долгий срок, Покрась ты их лишь раз моею участью — Ручаюсь я, что краска не сойдет, тебе». И когда старик, выкрасивший себе бороду, услышал от девушки такие слова, он разгневался великим гневом, больше которого нет, и сказал посреднику: «О сквернейший из посредников, ты привел сегодня к нам на рынок глупую невольницу, которая объявляет дураками всех, кто есть на рынке, одного за другим, и осмеивает их стихами и пустыми словами!» И потом этот купец вышел из своей лавки и ударил посредника по лицу. И посредник взял девушку и пошел с нею обратно, рассерженный, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я в жизни не видел невольницы более бесстыдной, чем ты! Ты сегодня обрезала мой достаток и свой достаток, и возненавидели меня из-за тебя все купцы!» И их увидел на дороге один купец и прибавил за девушку десять динаров (а звали этого купца Шихаб-аддин), и посредник попросил у девушки разрешения продать ее, и она сказала: «Покажи мне его, я на него посмотрю и спрошу его про одну вещь. Если эта вещь есть у него в доме, — я продамся ему, а если нет, то — нет». И посредник оставил ее и, подойдя к купцу, сказал ему: «О господин мой Шихаб-ад-дин, знай, что эта невольница сказала мне, что она тебя спросит об одной вещи, и если эта вещь у тебя есть, девушка будет тебе продана. Ты слышал, что она говорила купцам, твоим товарищам...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят вторая ночь Когда же настала восемьсот семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что посредник сказал купцу: «Ты слышал, что говорила эта девушка твоим товарищам купцам. Клянусь Аллахом, я боюсь, что, когда я приведу ее к тебе, она сделает с тобою то же, что она сделала с твоими соседями, и я буду перед тобой опозорен. Если ты мне позволишь подвести к тебе девушку, я ее к тебе подведу». — «Подведи ее ко мне», — сказал купец. И посредник ответил: «Слушаю и повинуюсь!» — и пошел и подвел девушку к купцу. И девушка взглянула на него и сказала: «О господин мой Шихабад-дин, есть у тебя в доме подушки, набитые кусочками беличьего меха?» — «Да, о владычица красавиц, у меня в доме десять подушек, набитых кусочками беличьего меха, — ответил купец. — Заклинаю тебя Аллахом, что ты будешь делать с этими подушками?» — «Я подожду, пока ты заснешь, и положу их тебе на рот и на нос, чтобы ты умер», — ответила девушка. А потом она обернулась к посреднику и сказала ему: «О гнуснейший из посредников, похоже, что ты бесноватый! Ты только что предлагал меня двум старикам, у каждого из которых по два порока, а после этого предлагаешь меня моему господину Шихаб-ад-дину, у которого три порока: во-первых, он коротенький, во-вторых, у него большой нос, а в-третьих, у него длинная борода. И кто-то из поэтов сказал о ней: Не видали, не слышали о подобном Человеке средь тварей всех мы ни разу. Борода его длинная — длиной в локоть, Нос — тот в четверть, а ростом он будет с палец. А кто-то из поэтов сказал также: Лицо его — торчит на нем минарет, По тонкости — мизинец он под кольцом. А если бы вошли к нему люди в нос, Весь мир остался бы тогда без людей». И когда купец Шихаб-ад-дин услышал от девушки такие речи, он вышел из своей лавки и, схватив посредника За ворот, воскликнул: «О злосчастнейший из посредников, как это ты приводишь к нам невольницу, которая нас поносит и высмеивает, одного за другим, стихами и вздорными речами!» И посредник взял девушку и ушел от купца, говоря: «Клянусь Аллахом, я всю жизнь занимаюсь этим ремеслом, но не видел невольницы менее вежливой, чем ты, и звезды для меня несчастнее, чем твоя звезда. Ты прервала мой надел на сегодняшний день, и я ничего не нажил через тебя, кроме ударов по затылку и хватанья за ворот!» И потом посредник опять остановился с девушкой около одного купца, обладателя рабов и невольников, и спросил: «Продавать ли тебя этому купцу, Сиди-Ала-аддину?» И девушка посмотрела на него и увидела, что он горбатый. «Это горбун! — сказала она, — и поэт сказал о нем: Его плечи малы, зато длинны позвонки его: Он похож на черта, когда звезду вдруг видит он, Или первую получил он плетку и чувствует, Что вторая тут, и как будто бы удивляется. И сказал о нем также кто-то из поэтов: На мула влез один из вас; стал он В глазах людей образчиком сразу. От смеха весь он согнут; не диво, Что мул под ним шарахнулся в страхе. Или, как сказал о нем кто-то из поэтов: Горбуны ведь есть, что еще дурней с горбом своим, И очи всех плюют на них с презрением, Точно ветвь они, что высохла, скривилась вся, И гнет ее от долгих дней лимонов вес». И тут посредник поспешил к девушке, и взял ее, и подвел к другому купцу, и спросил: «Продать ли тебя этому?» И девушка посмотрела на купца и увидела, что у него гноятся глаза, и воскликнула: «Он с гнойливыми глазами! Как ты продаешь меня ему, когда сказал кто-то из поэтов: Трахома в нем! Болезнь его Убьет до смерти силы в нем. О люди, посмотрите же На эту грязь в глазу его!» И тогда посредник взял девушку, и подошел с ней к другому купцу, и спросил ее: «Продать ли тебя этому?» И девушка посмотрела на него и увидела, что у него большая борода. «Горе тебе! — сказала она посреднику, — этот человек — баран, но хвост вырос у него на горле! Как же ты продаешь меня ему, о элосчастнейший из посредников! Разве ты не слышал, что все длиннобородые малоумны, и насколько длинна борода, настолько недостает ума. Это дело известное среди разумных, как сказал один из поэтов: Коль бороду имеет муж длинную, Сильней тогда к нему уважение. Но только вот-убавился ум его Настолько же, насколько длинна она. А также сказал о нем еще один из поэтов: Есть друг у нас, Аллах его бороду Без пользы нам в длину и в ширь вытянул: И зимнюю напомнит нам ночь она, Холодная, претемная, длинная!» И тогда посредник взял девушку и пошел обратно, и она спросила его: «Куда ты со мной направляешься?» — «К твоему господину — персиянину, — ответил посредник. — Достаточно с нас того, что с нами сегодня из-за тебя случилось. Ты была причиной отсутствия дохода для меня и для него своей малой вежливостью». И невольница посмотрела на рынок и взглянула направо, налево, и назад, и вперед, и ее взгляд, по предопределенному велению, упал на Нур-ад-дина Али каирского. И увидела она, что это красивый юноша с чистыми щеками и стройным станом, сын четырнадцати лет, редкостно красивый, прекрасный, изящный и изнеженный, подобный луне, когда она становится полной в ночь четырнадцатую, — с блестящим лбом, румяными щеками, шеей, точно мрамор, и зубами, как жемчуга, а слюна его была слаще сахара, как сказал о нем кто-то: Пришли, чтоб напомнить нам красу его дивную Газели и луны, и я молвил: «Постойте же! Потише, газели, тише, не подражайте вы Ему! Погоди, луна, напрасно ты не трудись!» А как хороши слова кого-то из поэтов: О, как строен он! От волос его и чела его И свет и мрак на всех людей нисходит. Нс хулите же точку родинки на шеке его — Анемоны все точку черную имеют. И когда девушка посмотрела на Нур-ад-дина, преграда встала меж нею и ее умом, и юноша поразил в ее душе великое место. Любовь к нему привязалась к ее сердцу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят третья ночь Когда же настала восемьсот семьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда девушка увидела Али Нур-ад-дина, любовь к нему привязалась к ее сердцу. И она обернулась к посреднику и спросила его: «Разве этот юноша — купец, что сидит среди купцов и одет в фарджию из полосатого сукна, не прибавил к цене за меня ничего?» И посредник ответил: «О владычица красавиц, этот юноша — чужеземец, каирец. Его отец — один из больших каирских купцов, и у него преимущество перед всеми тамошними купцами и вельможами, а юноша находится в нашем городе малый срок, и он живет у одного из друзей своего отца. Он не говорил насчет тебя ни о прибавке, ни об убавке». И когда невольница услышала слова посредника, она сняла со своего пальца дорогой перстень с яхонтом и сказала посреднику: «Подведи меня к этому прекрасному юноше — если он меня купит, этот перстень будет тебе За твое утомление в сегодняшний день». И посредник обрадовался и пошел с нею к Нур-ад-дину, и когда невольница оказалась подле юноши, она всмотрелась в него и увидела, что он подобен полной луне, так как он был изящен в красоте, строен станом и соразмерен, как сказал о нем кто-то: Чиста вода красы на его лике, Из глаз его летят, разя нас, стрелы. И давится влюбленный, даст коль выпить Разлуки горечь он, — сладка ведь близость. Моя любовь, и лоб, и стан красавца — Прекрасное в прекрасном и в прекрасном. Поистине, одежд его и платья На шее месяца сошлись застежки. Его глаза, и родинки, и слезы Мои-то ночи в яочи, среди ночи. А бровь его, и лкк его, и тело Мое — то месяц с месяцем и месяц. Его глаза обходят с кубком винным Влюбленных, — коль пройдет, он мне дозволен. Дает он мне напиться влаги хладной Улыбкой уст, в день радостный сближенья. Убить меня и кровь пролить он может Знойно, и законно, и законно. Потом девушка посмотрела на Нур-ад-дина и сказала ему: «О господин мой, заклинаю тебя Аллахом, разве я не красива?» И Нур-ад-дин ответил: «О владычица красавиц, а разве есть в дольнем мире кто-нибудь лучше тебя?» — «Почему же ты видел, что все купцы набавляют за меня цену, а сам молчал и ничего не сказал и не прибавил за меня ни одного динара, как будто я тебе не понравилась, о господин?» — сказала девушка. И Нур-аддин молвил: «О госпожа, если бы я был в моем городе, я бы купил тебя за все деньги, которыми владеют мои руки». — «О господин, — сказала девушка, — я не говорила тебе: «Купи меня против твоего желания». Но если бы ты прибавил за меня что-нибудь, ты бы залечил мое сердце, даже если бы и не купил меня, потому что купцы бы сказали: «Не будь эта девушка красивой, этот каирский купец не прибавил бы за нее, так как жители Каира сведущи в невольницах». И Нур-ад-дину стало стыдно из-за слов, которые сказала девушка, и его лицо покраснело. «До чего дошла цена за эту девушку?» — спросил он посредника. И тот ответил: «Цена за нее дошла до девятисот пятидесяти динаров, кроме платы за посредничество, а что касается доли султана630, то она с продающего». — «Пусть невольница будет моя за цену в тысячу динаров, вместе с платой за посредничество», — сказал посреднику Нур-ад-дин. И девушка поспешно отошла от посредника и сказала: «Я продала себя этому красивому юноше за тысячу динаров!» И Нур-ад-дин промолчал, и кто-то сказал: «Мы ему ее продали». И другой сказал: «Он достоин!» И кто-то воскликнул: «Проклятый! Сын проклятого тот, кто набавляет цену и не покупает!» А еще один сказал: «Клянусь Аллахом, они подходят друг к другу!» И не успел Нур-ад-дин опомниться, как посредник привел судей и свидетелей и написали на бумажке условие о купле и продаже, и посредник подал его Нур-аддину и сказал: «Получай свою невольницу! Да сделает ее Аллах для тебя благословенной! Она подходит только для тебя, а ты подходишь только для нее». И посредник произнес такие два стиха: «Пришла сама радость послушно к нему, Подол волоча в унижении своем. Подходит она для него одного, И он для нее лишь подходит одной». И Нур-ад-дину стало стыдно перед купцами, и он в тот же час и минуту поднялся и отвесил тысячу динаров, которую он положил на хранение у москательщика, друга его отца, а потом он взял невольницу и привел ее в дом, куда поселил его старик москательщик. И когда девушка вошла в дом, она увидела там дырявый ковер и старый кожаный коврик и воскликнула: «О господин мой, разве я не имею у тебя сана и не заслуживаю, чтобы ты привел меня в свой главный дом, где стоят твои вещи? Почему ты не отвел меня к твоему отцу?» — «Клянусь Аллахом, о владычица красавиц, — ответил Нур-ад-дин, — это мой дом, в котором я живу, но он принадлежит старику москательщику, из жителей этого города, и москательщик освободил его для меня и поселил меня в нем. Я же сказал тебе, что я чужеземец и что я из сыновей города Каира». — «О господин мой, — отвечала невольница, — самого маленького дома будет достаточно до тех пор, пока ты не вернешься в свой город. Но заклинаю тебя Аллахом, о господин мой, поднимись и принеси нам немного жареного мяса, вина и плодов, сухих и» свежих». — «Клянусь Аллахом, о владычица красавиц, — ответил Нур-ад-дин, — у меня не было других денег, кроме той тысячи динаров, которую я отвесил в уплату за тебя, и я не владею ничем, кроме этих динаров. Было у меня еще несколько дирхемов, но я истратил их вчера». — «Нет ли у тебя в этом городе друга, у которого ты бы занял пятьдесят дирхемов? Принеси их мне, а я тебе скажу, что с ними делать», — молвила девушка. «Нет у меня друга, кроме москательщика», — ответил Нур-ад-дин. И затем он тотчас же пошел, и отправился к москательщику, и сказал ему: «Мир с тобою, о дядюшка!» И москательщик ответил на его приветствие и спросил: «О дитя мое, что ты сегодня купил на твою тысячу динаров?» — «Я купил на нее невольницу», — ответил Нурад-дин. «О дитя мое, — воскликнул москательщик, — разве ты бесноватый, что покупаешь одну невольницу за тысячу динаров? О, если бы мне знать, какой породы эта невольница!» — «О дядюшка, — это невольница из дочерей франков», — ответил Нур-ад-дин...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят четвертая ночь Когда же настала восемьсот семьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин сказал старику москательщику: «Это невольница из дочерей франков». И старец молвил: «Знай, о дитя мое, что лучшей из дочерей франков цена у нас, в нашем городе, сто динаров. Но клянусь Аллахом, о дитя мое, над тобой устроили хитрость с этой невольницей. Если ты ее полюбил. проспи подле нее сегодняшнюю ночь и удовлетвори с нею свое желание, а утром отведи ее на рынок и продай, хотя бы тебе пришлось потерять на этом двести динаров. Считай, что ты потерпел кораблекрушение в море или что на тебя напали воры в дороге». — «Твои слова правильны, — ответил Нур-ад-дин. — Но ты знаешь, о дядюшка, что со мной ничего не было, кроме тысячи динаров, на которые я купил эту невольницу, и у меня ничего не осталось на расходы, ни одного дирхема. Я хочу от тебя милости и благодеяния, — одолжи мне пятьдесят дирхемов. Я буду расходовать их до завтра, а завтра я продам невольницу и верну их тебе из платы за нее». — «Я дам их тебе, о дитя мое, на голове!» — ответил старик. И потом он отвесил Нур-ад-дину пятьдесят дирхемов и сказал: «О дитя мое, ты — юноша молодой годами, а эта невольница — красивая, и, может быть, твое сердце привязалось к ней и тебе нелегко ее продать. У тебя ничего нет на расходы, и эти пятьдесят дирхемов кончатся, и ты придешь ко мне, и я дам тебе взаймы в первый раз, и во второй раз, и в третий раз, до десяти раз, а если ты придешь ко мне после этого, я не отвечу тебе на законное приветствие, и пропадет наша дружба с твоим отцом». И затем старик дал ему пятьдесят дирхемов, и Нурад-дин взял их и принес невольнице, и та сказала: «О господин мой, пойди сейчас же на рынок и принеси нам на двадцать дирхемов цветного шелку пяти цветов, а на остальные тридцать дирхемов принеси нам мяса, плодов, вина и цветов». И Нур-ад-дин отправился на рынок, и купил все, что потребовала невольница, и принес это к ней, и девушка в тот же час и минуту поднялась, и, засучив рукава, состряпала кушанье и приготовила его самым лучшим образом, а потом она подала кушанье Нур-ад-дину, и он стал есть, и она ела с ним, пока оба не насытились. Потом она подала вино и начала пить с ним, и она до тех пор поила и развлекала Нур-ад-дина, пока тот не опьянел и не заснул. И тогда девушка в тот же час и минуту поднялась, и, вынув из своего узла мешок из таифской кожи, развязала его, и вынула из него два гвоздя, и потом она села, и принялась за работу и работала, пока не кончила, и шелк превратился в красивый зуннар631. И девушка заверпула зуннар в тряпицу, сначала почистив его и придав ему блеск, и положила его под подушку. А потом она поднялась, оголилась и легла рядом с Нур-ад-дином. Она начала его растирать, и он пробудился от сна и увидел подле себя девушку, подобную чистому серебру, мягче шелка и свежее курдюка. Она была Заметнее, чем знамя, и лучше красных верблюдов — в пять пядей ростом, с высокой грудью, бровями точно луки для стрел и глазами, как глаза газелей. Щеки ее были точно анемоны, живот у нее был втянутый и со складками, пупок ее вмещал унцию орехового масла, и бедра походили на подушки, набитые перьями страусов, а между ними была вещь, которую бессилен описать язык, и при упоминании ее изливаются слезы. И как будто имел в виду поэт, говоря такие стихи: И ночь — из ее волос, заря — из ее чела, И роза — с ее щеки, вино — из ее слюны. Сближение с ней — приют, разлука же с ней — огонь. В устах ее — жемчуга, на лике ее — лупа. А как прекрасны слова кого-то из поэтов: Являет луну и гнется она, как ива, И пахнет амброй и глядит газелью. И мнится, грусть влюбилась в мое сердце И в час разлуки с ней вкушает близость. Ее лицо Плеяды затмевает, И лба сиянье затмевает месяц. А кто-то из поэтов сказал также: Открылись они луной, явились нам месяцем, Как ветви качаются, как лани глядят на нас. И есть насурьмленные средь них, столь прекрасные, Что прахом под ними быть Плеяды хотели бы. И Нур-ад-дин в тот же час и минуту повернулся к девушке, и прижал ее к своей груди, и стал сосать ее верхнюю губу, пососав сначала нижнюю, а затем он метнул язык между ее губ и поднялся к ней, и нашел он, что эта девушка — жемчужина несверленая и верблюдица, другим не объезженная. И он уничтожил ее девственность и достиг единения с нею, и завязалась меж ними любовь неразрывная и бесконечная. И осыпал он щеки ее поцелуями, точно камешками, что падают в воду, и пронзал ее словно разя копьем при набеге врассыпную, ибо Нурад-дин любил обнимать черноглазых, сосать уста, распускать волосы, сжимать в объятиях стан, кусать щеки и сидеть на груди, с движениями каирскими, заигрываниями йеменскими, вскрикиваниями абиссинскими, истомой индийской и похотью нубийской, жалобами деревенскими, стонами дамиеттскими, жаром саидийскпм и томностью александрийской. А девушка соединяла в себе все Эти качества вместе с избыточной красотой и изнеженностью, и сказал о ней поэт: Вот та, кого целый век забыть я стремился, Но все ж не склонялся к тем, кто не был к ней близок, Подобна она луне во всем своем облике, Прославлен ее творец, прославлен создатель! И если свершил я грех великий, любя ее, То нет на раскаянье мне больше надежды. Бессонным из-за нее, печальным, больным я стал, И сердце смущенное о ней размышляет. Сказала она мне стих (а знает его лишь тот, Кто рифмы передает и доблестен в этом): «Известна ведь страсть лишь тем, кто сам испытал ее, И знает любовь лишь тот, кто сам с ней боролся». И Нур-ад-дин с девушкой провели ночь до утра в наслаждении и радости...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят пятая ночь Когда же настала восемьсот семьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин с девушкой провели ночь до утра в наслаждении и радости, одетые в одежды объятий с крепкими застежками, в безопасности от бедствий ночи и дня, и спали они в наилучшем состоянии, не боясь при сближении долгих толков и разговоров, как сказал о них поэт превосходный: Посещай любимых, и пусть бранят завистники — Ведь против страсти помочь не может завистливый. И Аллах не создал прекраснее в мире зрелища, Чем влюбленные, что в одной постели лежат вдвоем. Обнялись они, и покров согласья объемлет их, А подушку им заменяют плечи и кисти рук. И когда сердца заключат с любовью союз навек, По холодному люди бьют железу, узнай, тогда. О хулящие за любовь влюбленных, возможно ли Поправленье тех, у кого душа испорчена? И когда дружит хоть один с тобой — он прекрасный друг. Проводи же жизнь ты с подобным другом и счастлив будь! А когда наступило утро и засияло светом и заблистало, Нур-ад-дин пробудился от сна и увидел, что девушка уже принесла воду. И они с девушкой умылись, и Нур-ад-дин совершил надлежащие молитвы своему господу, и затем девушка принесла ему то, что было под рукой из съестного и напитков, и Нур-ад-дин поел и попил. А после этого невольница сунула руку под подушку и вытащила зуннар, который она сделала ночью, и подала его Нур-ад-дину, и сказала: «О господин, возьми этот зуннар». — «Откуда этот зуннар? — спросил Нур-аддин. И девушка сказала: «О господин, это тот шелк, который ты купил вчера за двадцать дирхемов. Поднимайся, иди на рынок персиян и отдай его посреднику, чтобы он покричал о нем, и не продавай его меньше, чем за двадцать динаров чистыми деньгами на руки». — «О владычица красавиц, — сказал Нур-ад-дин, — разве вещь в двадцать дирхемов, которая продается за двадцать динаров, делают в одну ночь?» — «О господин, — ответила девушка, — ты не знаешь цены этого эуннара. Но пойди на рынок и отдай его посреднику, и, когда посредник покричит о нем, его цена станет тебе ясной». И тогда Нур-ад-дин взял у невольницы зуннар и пошел с ним на рынок персиян. Он отдал зуннар посреднику и велел ему кричать о нем, а сам присел на скамью перед одной из лавок, и посредник скрылся на некоторое время, а потом пришел к нему и сказал: «О господин, вставай, получи цену твоего зуннара. Она достигла двадцати динаров чистыми деньгами на руки». И Нур-ад-дин, услышав слова посредника, до крайности удивился, и затрясся от восторга, и поднялся, чтобы получить свои двадцать динаров, а сам и верил и не верил. Получив их, он тотчас же пошел и купил на все деньги разноцветного шелку, чтобы невольница сделала из него всего зуннары. И затем он вернулся домой, и отдал девушке шелк, и сказал ей: «Сделай из него всего зуннары и научи меня также, чтобы я работал вместе с тобой. Я никогда в жизни не видел ни одного ремесла лучше и больше по заработку, чем это ремесло. Клянусь Аллахом, оно лучше торговли в тысячу раз!» И девушка засмеялась его словам и сказала: «О господин мой Нур-ад-дин, пойди к твоему приятелю москательщику и займи у него тридцать дирхемов, а завтра отдай их из платы за зуннар вместе с пятьюдесятью дирхемами, которые ты занял у него раньше». И Нур-ад-дин поднялся, и пришел к своему приятелю москательщику, и сказал ему: «О дядюшка, одолжи мне тридцать дирхемов, а завтра, если захочет Аллах, я принесу тебе все восемьдесят дирхемов разом». И старик москательщик отвесил ему тридцать дирхемов, и Нур-аддин взял их, и пошел на рынок, и купил на них мяса, хлеба, сухих и свежих плодов и цветов, как сделал накануне, и принес все это девушке; а имя ее было Мариамкушачница. И, взяв мясо, она в тот же час и минуту поднялась и приготовила роскошное кушанье и поставила его перед своим господином Нур-ад-дином, и потом она приготовила скатерть с вином и начала пить вместе с юношей. И она стала наливать и поить его, и Нур-аддин наливал и поил ее. И когда вино заиграло в их уме, девушке понравилась прекрасная тонкость Нур-ад-дина и нежность его свойств, и она произнесла такое двустишие: «Спросила стройного, как поднял чашу, Что пахнет мускусом его дыханья: «Из щек ли выжали твоих ту влагу?» Ответил: «Нет, вино из розы жмут ли?» И девушка беседовала с Нур-ад-дином, и он беседовал с нею, и Мариам подавала ему кубок и чашу и требовала, чтобы он ей налил и напоил ее тем, от чего приятно дыханье, а когда он касался ее рукой, она не давалась из кокетства. И опьянение увеличило ее красоту и прелесть, и Нур-ад-дин произнес такие два стиха: «Вот стройная — любит пить и милому говорит В покоях веселья — он страшится наскучить ей. «Не пустишь коль чашу вкруг и не напоишь меня, Один будешь ночью спать». И в страхе он налил ей». И они продолжали пить, пока Нур-ад-дина не одолело опьянение и он не заснул, и тогда Мариам в тот же час и минуту поднялась и начала работать над зуннаром, следуя своему обычаю, а окончив, она почистила зуннар и завернула его в бумагу и, сняв с себя одежду, проспала подле Нурад-дина до утра...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят шестая ночь Когда же настала восемьсот семьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам-кушачница, окончив делать зуннар, почистила его и завернула в бумагу и, сняв с себя одежду, проспала подле Нур-ад-дина до утра, и было между ними из близости то, что было. А потом Нурад-дин поднялся и исполнил свои дела, и Мариам подала ему зуннар и сказала: «Снеси его на рынок и продай за двадцать динаров, как ты продал такой же вчера». И Нурад-дин взял зуннар, и отнес его на рынок, и продал за двадцать динаров, а потом он пошел к москательщику и отдал ему восемьдесят дирхемов, и поблагодарил его за милость, и пожелал ему блага. «О дитя мое, продал ты невольницу?» — спросил москательщик. И Нур-ад-дин воскликнул: «Ты призываешь на меня зло! Как могу я предать дух из моего тела?» И он рассказал ему всю историю, с начала до конца, и сообщил ему обо всем, что с ним случилось, и старик москательщик обрадовался сильной радостью, больше которой нет, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о дитя мое, ты меня обрадовал, и если захочет Аллах, тебе всегда будет благо! Я хотел бы для тебя блага из любви к твоему отцу, и чтобы наша дружба с ним сохранилась!» И затем Нур-ад-дин расстался со старым москательщиком, и в тот же час и минуту пошел на рынок и, купив, как обычно, мясо, плоды и все необходимое, принес это девушке. И Нур-ад-дин с девушкой ели, пили, играли, веселились, и дружили, и развлекались за трапезой целый год. И каждую ночь девушка делала зуннар, а утром Нур-аддин продавал его за двадцать динаров и расходовал часть их на то, что ему было нужно, а остальное отдавал девушке, и та прятала деньги у себя до времени нужды. А через год девушка сказала: «О господин мой Нурад-дин, когда ты завтра продашь зуннар, возьми мне на часть денег цветного шелку шести цветов; мне пришло на ум сделать тебе платок, который ты положишь себе на плечо. Не радовались еще такому платку ни сыновья купцов, ни сыновья царей». И тогда Нур-ад-дин пошел на рынок, и продал зуннар, и купил цветного шелку, как говорила ему невольница, и принес его ей, и Мариамкушачница сидела и работала, вышивая платок, целую неделю (а каждую ночь, окончив зуннар, она работала немного над платком), и наконец окончила его. И она подала платок Нур-ад-дину, и тот положил его на плечо и стал ходить по рынку, и купцы, люди и вельможи города останавливались возле него рядами и смотрели на его красоту и на этот платок, так хорошо сделанный. И случилось, что Нур-ад-дин спал в одну ночь из ночей и пробудился от сна и увидел, что его невольница плачет сильным плачем и произносит такие стихи? «Близка уж разлука с милым, близко она! Увы мне, придет разлука скоро, увы! Растерзано мое сердце, горестно мне Прошедшие вспомнить ночи, радости их! Завистники непременно взглянут на пас Злым оком, и все достигнут цели своей. Вреднее всего нам будет зависть других, Доносчиков скверных очи, сплетников всех». И Нур-ад-дин спросил ее: «О госпожа моя Мариам, что ты плачешь?» И девушка сказала: «Я плачу от страданий разлуки — мое сердце почуяло ее». — «О владычица красавиц, а кто разлучит нас, когда я теперь тебе милей всех людей и сильнее всех в тебя влюблен?» — спросил Нур-ад-дин. И девушка ответила: «У меня любви во много раз больше, чем у тебя, но доверие к ночам ввергает людей в печаль, и отличился поэт, сказавший: Доволен ты днями был, пока хорошо жилось, И зла не боялся ты, судьбой приносимого. Ты в мире с ночами был и дал обмануть себя, Но в ясную ночь порой случается смутное. Узнай — в небесах светил так много, что счесть нельзя, Но солнце и месяц лишь из них затмеваются. А сколько растений есть зеленых и высохших, Но камни кидаем мы лишь в те, что плоды несут. Но видишь ли — в море труп плывет на поверхности, А в дальних глубинах дна таятся жемчужины?» «О господин мой Нур-ад-дин, — сказала она потом, — если ты желаешь, чтобы не было разлуки, остерегайся человека из франков, кривого на правый глаз и хромого на левую ногу (это старик с пепельным лицом и густой бородой). Он-то и будет причиной нашей разлуки. Я видела, что он пришел в наш город, и думаю, он явился только ища меня». — «О владычица красавиц, — сказал Нур-ад-дин, — если мой взгляд упадет на него, я его убью и изувечу!» И Мариам воскликнула: «О господин мой, не убивай его, не говори с ним, не продавай ему и не покупай у него. Не вступай с ним в сделку, не сиди с ним, не ходи с ним, не беседуй с ним и не давай ему никогда ответа законного. Молю Аллаха, чтобы он избавил нас от его зла и коварства!» И когда наступило утро. Нур-ад-дин взял зуннар и пошел с ним на рынок. Он присел на скамью перед одной из лавок и начал разговаривать с сыновьями купцов, и взяла его сонная дремота, и он заснул на скамье перед лавкой. И когда он спал, вдруг прошел по рынку в это самое время тот франк, и с ним еще семь франков, и увидел Нур-ад-дина, который спал на скамье перед лавкой, закутав лицо платком и держа его конец в руке. И франк сел подле Нур-ад-дина и, взяв конец платка, стал его вертеть в руке, и вертел его некоторое время. И Нур-ад-дин почувствовал это, и пробудился от сна, и увидел, что тот самый франк, которого описала ему девушка, сидит подле него. И Нур-ад-дин закричал на франка громким криком, который испугал его, и франк спросил: «Почему ты на нас кричишь? Разве мы у тебя что-нибудь взяли?» — «Клянусь Аллахом, о проклятый, — ответил Нур-ад-дин, — если бы ты у меня что-нибудь взял, я бы, наверное, отвел тебя к вали!» И тогда франк сказал ему: «О мусульманин, заклинаю тебя твоей верой и тем, что ты исповедуешь, расскажи мне, откуда у тебя этот платок». — «Это работа моей матушки», — ответил Нур-ад-дин...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят седьмая ночь Когда же настала восемьсот семьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда франк спросил Нур-ад-дина о том, кто сделал платок, Нур-ад-дин ответил: «Этот платок — работа моей матушки, она сделала его для меня своей рукой». — «Продашь ли ты мне его и возьмешь ли от меня его цену?» — спросил франк. И Нур-ад-дин воскликнул: «Клянусь Аллахом, о проклятый, я не продам его ни тебе, ни комунибудь другому! Моя мать сделала его только на мое имя и не станет делать другого». — «Продай его мне, и я дам тебе его цену сейчас же — пятьсот динаров, и пусть та, кто его сделала, сделает тебе другой, еще лучше этого», — сказал франк. «Я никогда не продам его, потому что ему нет подобного в этом городе», — ответил Нур-аддин, а франк молвил: «О господин мой, а ты не продашь его за шестьсот динаров чистым золотом?» И он до тех пор прибавлял сотню за сотней, пока не довел цену до девятисот динаров, но Нур-ад-дин сказал ему: «Аллах поможет мне и без продажи платка! Я никогда не продам его ни за две тысячи динаров, ни за больше!» И франк продолжал соблазнять Нур-ад-дина деньгами за платок, пока не довел его цену до тысячи динаров, и тогда некоторые из присутствующих купцов сказали ему: «Мы продали тебе этот платок, давай за него деньги!» И Нур-ад-дин воскликнул: «Я не продам его, клянусь Аллахом!» И один из купцов сказал: «Знай, о дитя мое, что этому платку цена — сто динаров, даже если она станет большой и найдется на него охотник, а этот франк дал за него тысячу динаров сразу, так что твоя прибыль — девятьсот динаров. Какой же ты хочешь прибыли больше, чем эта? Мое мнение, что тебе следует продать платок и взять тысячу динаров. Скажи той, кто тебе его сделал, чтобы сделала тебе другой или еще лучше, а сам наживи тысячу динаров с этого проклятого франка, врага веры». И Нур-ад-дину стало стыдно купцов, и он продал франку платок за тысячу динаров, и франк тут же отдал ему деньги. И Нур-ад-дин хотел уйти, чтобы пойти к своей невольнице Мариам и обрадовать ее вестью о том, какое было у него дело с франком, но франк сказал: «О собрание купцов, задержите Нур-ад-дина, — вы с ним мои гости сегодня вечером. У меня есть бочонок румийского вина, из выдержанных вин, и жирный барашек, и плоды, свежие и сухие, и цветы, и вы возвеселите нас в сегодняшний вечер. Пусть же ни один из вас не остается сзади». — «О Сиди Нур-ад-дин, — сказали купцы, — мы желаем, чтобы ты был с нами в вечер, подобный сегодняшнему, и мы могли бы с тобой побеседовать. Окажи милость и благодеяние и побудь с нами; мы с тобой — гости этого франка, так как он человек благородный». И потом они стали заклинать Нур-ад-дина разводом, и силой не дали ему уйти домой, и в тот же час и минуту поднялись, и заперли свои лавки, и, взяв Нур-аддина, пошли с франком, и пришли в надушенную просторную комнату с двумя портиками. И франк посадил их в ней, и положил перед ними скатерть, диковинно сработанную и дивно сделанную, на которой было изображение сокрушающего и сокрушенного, любящего и любимого, спрашивающего и спрошенного, и затем поставил на эту скатерть дорогие сосуды из фарфора и хрусталя, и все они были наполнены прекрасными плодами, сухими и свежими, и цветами. А потом франк подал купцам бочонок, полный выдержанного румийского вина, и приказал зарезать жирного барашка и, разведя огонь, начал жарить мясо и кормить купцов и поить их вином, и он подмигивал им, чтобы они приставали к Нур-ад-дину с питьем. И купцы до тех пор поили Нур-ад-дина, пока тот не опьянел и не исчез из мира. И когда франк увидел, что Нур-ад-дин погружен в опьянение, он сказал: «Ты возвеселил нас, о Сиди Нурад-дин, в сегодняшний вечер — простор тебе и еще раз простор!» И франк принялся развлекать Нур-ад-дина словами, и затем приблизился к нему, и сел с ним рядом, и некоторое время украдкой смотрел на него, разговаривая, а потом он спросил: «О Сиди Нур-ад-дин, не продашь ли ты мне твою невольницу? Год назад ты купил ее в присутствии этих купцов за тысячу динаров, а я теперь дам тебе в уплату за нее пять тысяч динаров, больше на четыре тысячи». И Нур-ад-дин отказался, а франк продолжал его угощать и поить и соблазнял его деньгами, пока не довел цены за девушку до десяти тысяч динаров, и Нур-ад-дин в своем опьянении сказал перед купцами: «Я продал ее тебе, давай десять тысяч динаров!» И франк сильно обрадовался этим словам и призвал купцов в свидетели. И они провели за едой, питьем и весельем всю ночь до утра, а затем франк крикнул своим слугам: «Принесите деньги!» И ему принесли деньги, и он отсчитал Нур-аддину десять тысяч динаров наличными и сказал ему: «О Сиди Нур-ад-дин, получи деньги в уплату за твою невольницу, которую ты продал мне вчера вечером в присутствии этих купцов мусульман». — «О проклятый, — воскликнул Нур-ад-дин, — я ничего тебе не продавал, и ты лжешь на меня, и у меня нет невольниц!» Но франк сказал: «Ты продал мне твою невольницу, и эта купцы свидетельствуют о продаже». И все купцы тогда сказали: «Да, Нур-ад-дин, ты продал ему свою невольницу перед нами, и мы свидетельствуем, что ты ее продал за десять тысяч динаров. Поднимайся, получи деньги и отдай ему твою невольницу. Аллах даст тебе взамен лучшую. Разве не приятно тебе, Нур-ад-дин, что ты купил невольницу за тысячу динаров и вот уже полтора года наслаждаешься ее красотой и прелестью и всякий день и ночь услаждаешь себя беседой с нею и ее близостью, и после этого ты нажил на этой девушке девять тысяч динаров сверх ее первоначальной цены? А она ведь каждый день делала тебе зуннар, который ты продавал за двадцать динаров. И после всего этого ты отрицаешь продажу и считаешь прибыль малой. Какая прибыль больше этой прибыли и какая нажива больше этой наживы? А если ты любишь девушку, то ведь ты насытился ею за этот срок. Получи же деньги и купи другую невольницу, лучше ее, или мы женим тебя на одной из наших девушек, за приданое меньше половины этих денег, и девушка будет красивей ее, и остальные деньги окажутся у тебя в руках капиталом». И купцы до тех пор говорили с Нур-ад-дином, уговаривая и обнимая его, пока он не взял эти десять тысяч динаров в уплату За невольницу. И тогда франк в тот же час и минуту привел судей и свидетелей, и они написали ему свидетельство о покупке у Нур-ад-дина девушки, которую зовут Мариам-кушачница. Вот что было с Нур-ад-дином. Что же касается Мариам-кушачницы, то она просидела, ожидая своего господина, весь день до заката и от заката до полуночи, но ее господин к ней не вернулся, и она опечалилась и стала горько плакать. И старик москательщик услышал, что она плачет, и послал к ней свою жену, и та вошла к пей, и увидела ее плачущей, и спросила: «О госпожа, почему ты плачешь?» И девушка ответила: «О матушка, я сижу и жду прихода моего господина, Нур-ад-дина, а он до сих пор не пришел, и я боюсь, что кто-нибудь сделал с ним из-за меня хитрость, чтобы он продал меня, и хитрость вошла к нему, и он продал меня...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят восьмая мочь Когда же настала восемьсот семьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам-кушачница сказала жене москательщика: «Боюсь, что кто-нибудь сделал с моим господином из-за меня хитрость, чтобы он продал меня, и хитрость вошла к нему, и он продал меня». И жена москательщика сказала: «О госпожа моя Мариам, если бы твоему господину дали за тебя всю эту комнату, полную золота, он бы тебя не продал! Я ведь знаю его любовь к тебе. Но может быть, о госпожа моя Мариам, пришли люди из города Каира от его родителей, и он устроил им пир, в том помещении, где они стоят, и постыдился привести их в эту комнату, так как она не вместит их, или потому, что их степень мала для того, чтобы приводить их в дом. Или же он захотел скрыть от них твое дело и остался у них на ночь до утра, а завтра, если захочет великий Аллах, он придет к тебе в благополучии. Не обременяй же свою душу ни заботой, ни горем, о госпожа. Вот в чем причина его отсутствия сегодня ночью. Я останусь у тебя на сегодняшнюю ночь и буду тебя развлекать, пока не придет к тебе твой господин». И жена москательщика забавляла и развлекала Мариам разговором, пока не прошла вся ночь, а когда наступило утро, Мариам увидела, что ее господин Нур-аддин входит с переулка, и тот франк идет сзади него, окруженный толпой купцов. И когда Мариам увидела их, у нее затряслись поджилки, и пожелтел цвет ее лица, и она начала дрожать, точно корабль посреди моря при сильном ветре. И, увидав это, жена москательщика спросила: «О госпожа моя Мариам, почему это, я вижу, ты изменилась, и пожелтело твое лицо, и стало оно еще худее?» И девушка ответила: «О госпожа, клянусь Аллахом, мое сердце почуяло разлуку и отдаленность встречи». И затем она начала охать, испуская глубокие вздохи, и произнесла такие стихи: «Не доверяйся разлуке ты — Горька ведь, право, на вкус она. Лик солнца в час заката, знай, Желтеет от разлуки мук. И также в час восхода, знай, Белеет он, встрече радуясь». И потом Мариам-кушачница заплакала сильным плачем, больше которого нет, и уверилась в разлуке, и сказала жене москательщика: «О госпожа, не говорила ли я тебе, что с моим господином Нур-ад-дином устроили хитрость, чтобы меня продать! Я не сомневаюсь, что он продал меня сегодня ночью этому франку, хотя я его от него предостерегала. Но не поможет осторожность против судьбы, и ясна тебе стала правдивость моих слов». И когда они с женой москательщика разговаривали, вдруг вошел к ней в ту самую минуту ее господин Нурад-дин, и девушка посмотрела на него и увидела, что цвет его лица изменился, и у него дрожат поджилки, и видны на его лице следы печали и раскаяния. И она сказала ему: «О господин мой Нур-ад-дин, ты, кажется, продал меня?» И Нур-ад-дин заплакал сильным плачем, и заохал, и, глубоко вздохнув, произнес такие стихи: «Таков уж рок, и пользы нет беречься нам, И если я ошибся — не ошибся рок, Когда Аллах захочет сделать что-нибудь С разумным мужем, видящим и слышащим, Он ослепит его и уши оглушит Ему, и ум его, как волос, вырвет он. Когда ж исполнит он над ним свой приговор, Он ум ему вернет, чтоб поучался он. Не спрашивай о том, что было «почему?» — Все так бывает, как судьба и рок велит». И потом Нур-ад-дин стал просить у девушки прощения и сказал ей: «Клянусь Аллахом, о госпожа моя Мариам, пробежал калам с тем, что судил Аллах, и люди сделали со мной хитрость, чтобы я тебя продал, и хитрость вошла ко мне, и я продал тебя и пренебрег тобой с величайшим небрежением. Но, может быть, тот, кто сулил разлуку, пошлет нам встречу». — «Я предостерегала тебя от этого, и было у меня такое предчувствие», — сказала девушка. И потом она прижала его к груди, и поцеловала между глаз, и произнесла такие стихи: «Клянусь моей страстью, не забуду я дружбы к вам, Хотя бы погиб мой дух от страсти и от тоски. Рыдаю и плачу я и день и ночь каждую, Как горлинка плачет в кустах средь песков степей. Испортилась жизнь моя, как нет вас, любимые, Когда вы исчезли, мне встречать больше некого». И когда они были в таком состоянии, вдруг вошел к ним тот франк и подошел, чтобы поцеловать руки Ситт Мариам, и она ударила его рукою по щеке и воскликнула: «Удались, о проклятый! Ты неотступно ходил за мной, пока не обманул моего господина! Но только, о проклятый, если захочет великий Аллах, будет одно лишь благо!» И франк засмеялся словам невольницы, и удивился ее поступку, и попросил у нее прощения, и сказал: «О госпожа моя Мариам, а мой-то в чем грех? это твой господин Нур-ад-дин продал тебя с своего согласия и со спокойным сердцем, и, клянусь Мессией, если бы он тебя любил, он бы не пренебрег тобою. Когда бы его желание обладать тобой не истощилось, Нурад-дин тебя не продал бы, и сказал кто-то из поэтов: Кто наскучил мне, тот уходит пусть решительно! Коль о нем я вспомню, не буду я рассудительным. И тесен мир еще ведь мне не сделался, Чтобы видел ты, что желаю я нехотящего». А эта невольница была дочерью царя Афранджи632 (это город, распространенный во все стороны, где много ремесл, диковин и растений, и он похож на город аль-Кустантынию), и причиною ее ухода из города ее отца была дивная история и удивительное дело, рассказ о котором мы поведем по порядку, чтобы возрадовался слышащий и возвеселился...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот семьдесят девятая ночь Когда же настала восемьсот семьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что причиной ухода Мариам-кушачницы от ее отца и матери было удивительное обстоятельство и диковинное дело. Вот оно. Воспитывалась Мариам у отца и матери в великой изнеженности и научилась красноречию, письму и счету, наездничеству и доблести и изучила все ремесла, как, например, вышиванье, шитье, тканье, выделывание зуннаров, обшивание галуном, золочение серебра и серебрение золота. И она изучила все ремесла мужчин и женщин, так что стала единственной в свое время и бесподобной в свой век и столетие. И Аллах (велик он и славен!) даровал ей такую красоту и прелесть, изящество и совершенство, что она превзошла всех людей своего века. И к ней сватались у ее отца властители островов, и за всякого, кто к ней сватался, он отказывался выдать ее замуж, так как он любил свою дочь великой любовью и не мог с ней расстаться ни на один час. И не было у него дочери, кроме нее, а детей мужеского пола у него было множество, но он был охвачен к ней большей любовью, чем к ним. И случилось, что царевна заболела в каком-то году сильной болезнью, так что приблизилась к гибели, и тогда она дала обет, если выздоровеет от этой болезни, посетить такой-то монастырь, находящийся на таком-то острове. А этот монастырь считался у них великим, и они приносили ему, по обету, дары и получали в нем благодать. И когда Мариам выздоровела от болезни, она захотела исполнить обет, который дала, и ее отец, царь Афранджи, послал ее в этот монастырь на маленьком корабле и послал вместе с ней нескольких дочерей вельмож города, а также патрициев, чтобы прислуживать ей. И когда Мариам приблизилась к монастырю, вышел корабль из кораблей мусульман, сражающихся на пути Аллаха, и они захватили всех, кто был на корабле из патрициев и девушек, и деньги, и редкости и продали свою добычу в городе Кайраване. И Мариам попала в руки одного человека — персиянина, купца среди купцов, а этот персиянин был бессильный и не сходился с женщинами, и не обнажалась над женщиною его срамота, и он назначил Мариам для услуг. И заболел этот персиянин сильной болезнью, так что приблизился к гибели, и продлилась над ним болезнь несколько месяцев, и Мариам прислуживала ему и старалась, прислуживая, пока Аллах не исцелил персиянина от его болезни. И персиянин вспомнил ласку Мариам и ее участие, заботы и услуги, и захотел вознаградить ее за добро, которое она ему сделала, и сказал ей: «Попроси у меня чего-нибудь, о Мариам!» И Мариам сказала: «О господин, я прошу тебя, чтобы ты продал меня лишь тому, кому я захочу и пожелаю». — «Хорошо, это тебе от меня будет, — ответил персиянин. — Клянусь Аллахом, о Мариам, я продам тебя только тому, кому ты захочешь, и я вложил продажу в твои руки». И Мариам обрадовалась сильной радостью. А персиянин предложил ей ислам, и она стала мусульманкой, и он стал учить ее правилам благочестия, и Мариам научилась у персиянина за этот срок делам веры и тому, что для нее обязательно, и он заставил ее выучить Коран и то, что легко дается из наук законоведения и преданий о пророке. И когда персиянин вступил с ней в город Искандарию, он продал ее, кому она пожелала, и оставил дело продажи в ее руках, как мы упоминали. И ее взял Али Нур-ад-дин, как мы рассказали, и вот то, что было причиной ухода Мариам из ее страны. Что же касается ее отца, царя Афранджи, то когда до него дошло известие о захвате его дочери и тех, кто был с нею, поднялся перед ним день воскресенья, и царь послал за дочерью корабли с патрициями, витязями, мужами и богатырями, но они не напали на весть о ней, после розысков на островах мусульман, и возвратились к ее отцу, крича о горе и гибели и делах великих. И отец Мариам опечалился сильной печалью и послал за ней того кривого на правый глаз и хромого на левую ногу, так как он был величайшим из его везирей, и был это непокорный притеснитель, обладатель хитростей и обмана. И царь велел ему искать Мариам во всех землях мусульман и купить ее хотя бы за полный корабль золота, и этот проклятый искал девушку на морских островах и во всех городах, но не напал на весть о ней, пока не достиг города Искандарии. И он спросил про нее и напал на весть о том, что она у Нур-ад-дина Али каирского. И случилось у него с Нур-ад-дином то, что случилось, и он устроил с ним хитрость и купил у него девушку, как мы упоминали, после того как ему указал на нее платок, которого не умел делать никто, кроме нее. А этот франк научил купцов и сговорился с ними, что добудет девушку хитростью. И Мариам, оказавшись у франка, проводила все время в плаче и стенаниях, и франк сказал ей: «О госпожа моя Мариам, оставь эту печаль и плач и поедем со мной в город твоего отца и место твоего царства, где обитель твоей славы и родина, чтобы была ты среди твоих слуг и прислужников. Оставь это унижение и пребывание па чужбине, довольно того, что пришлось мне из-за тебя утомляться, путешествовать и тратить деньги, а я ведь путешествую, утомляюсь и трачу деньги почти полтора года. А твой отец велел мне тебя купить хотя бы за полный корабль золота». И потом везирь царя Афранджи начал целовать девушке ноги и унижаться перед нею и все время возвращался к целованию ее рук и ног, и гнев Мариам все увеличивался, когда он делал это с нею из вежества, и она говорила: «О проклятый, да не приведет тебя великий Аллах к тому, в чем твое желанье!» А затем слуги тотчас подвели мула с расшитым седлом и посадили на него Мариам и подняли над ее головой шелковый намет на золотых и серебряных столбах, и франки пошли, окружая девушку, и вышли с нею из Морских Ворот. И они посадили ее в маленькую лодку и начали грести, и подплыли к большому кораблю, и поместили на нем девушку, и тогда кривой везирь встал и крикнул матросам корабля: «Поднимите мачту!» И в тот же час и минуту мачту подняли, и распустили паруса и флаги, и растянули ткани из хлопка и льна, и заработали веслами, и корабль поплыл. А Мариам, при всем этом, смотрела в сторону Искандарии, пока город не скрылся из глаз, и горько плакала потихоньку...» И Шахразаду застигло утро, я она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот восьмидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот восьмидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда поплыл корабль везиря даря Афранджи, на котором была Мариам-кушачница, девушка смотрела в сторону Искандарии, пока город не скрылся из глаз, и тогда Мариам заплакала, и зарыдала, и пролила слезы, и произнесла такие стихи: «О милых жилище, возвратишься ли снова к нам? Неведомо мне совсем, что ныне Аллах свершит. Увозят нас корабли разлуки, спешат они, И глаз мой изранен — его стерли потоки слез В разлуке с любимым, что пределом желаний был И мой исцелял недуг и горести прогонял. Господь мой, преемником моим для него ты будь — Порученное тебе вовеки не пропадет». И Мариам всякий раз, как вспоминала Нур-ад-дина, все время рыдала и плакала, и подошли к ней патриции и стали ее уговаривать, но она не принимала их слов, и отвлекал ее призыв любви и страсти. И она заплакала, застонала и зажаловалась и произнесла такие стихи: «Язык моей страсти, знай, в душе говорит с тобой — Вещает он обо мне, что страстно тебя люблю. И печень моя углями страсти расплавлена, А сердце трепещет и разлукой изранено. Доколе скрывать мне страсть, которой расплавлен я? Болят мои веки, и струятся потоки слез». И Мариам все время была в таком состоянии, и не утверждался в ней покой, и не слушалась ее стойкость в течение всего путешествия, и вот то, что было у нее с кривым и хромым везирем. Что же касается Али Нур-ад-дина каирского, сына купца Тадж-ад-дина, то, после того как Мариам села на корабль и уехала, земля стала для него тесна, и не утверждался в нем покой, и не слушалась его стойкость. И он пошел в комнату, в которой жил с Мариам, и увидел ее, перед лицом своим, черной и мрачной, и увидел он станок, на котором Мариам ткала зуннары, и одежды, что были у нее на теле, и прижал их к груди, и заплакал, и полились из-под его век слезы, и он произнес такие стихи: «Узнать ли, вернется ль близость после разлуки вновь И после печали и оглядок в их сторону? Далеко минувшее, оно не вернется вновь! Узнать бы, достанется ль мне близость с любимою. Узнать бы, соединит ли снова нас с ней Аллах, И вспомнят ли милые любовь мою прежнюю. Любовь, сохрани ты ту, кого неразумно так Сгубил я, и мой обет и дружбу ты сохрани! Поистине, я мертвец, когда далеко они. Но разве любимые согласны, чтоб я погиб? О горе, когда печаль полезна моя другим! Растаял я от тоски и горя великого. Пропало то время, когда близок я с нею был. Узнать бы, исполнит ли желанье мое судьба? О сердце, горюй сильней, о глаз мой, пролей поток Ты слез, и не оставляй слезы ты в глазах моих. Далеко любимые, и стойкость утрачена, И мало помощников, беда велика моя! И господа я миров прошу, чтоб послал он мне Опять возвращенье милой с близостью прежнею». И Нур-ад-дин заплакал сильным плачем, больше которого нет, и посмотрел он на уголки комнаты и произнес такие стихи: «Я таю с тоски, увидя следы любимых На родине их, потоками лью я слезы, Прошу я того, кто с ними судил расстаться, Чтоб мне даровал когда-нибудь он свиданье». И потом Нур-ад-дин в тот же час и минуту поднялся, запер ворота дома и бегом побежал к морю и стал смотреть, где находится корабль, который увез Мариам. И он начал плакать и испускать вздохи и произнес такие стихи: «Привет вам! Без вас теперь не в силах я обойтись, И где бы ни были — вблизи или далеко, Влечет меня к вам, друзья, всегда, каждый час и миг, И так же я к вам стремлюсь, как жаждущие к воде. Всегда подле вас мой слух и сердце мое и взор, И мысль о вас сладостнее меда мне кажется. О горе, когда ушел от стана ваш караван, И с вами ушел корабль от мест, куда я стремлюсь!» И Нур-ад-дин зарыдал, заплакал, застонал, взволновался и засетовал и вскрикнул: «О Мариам, о Мариам, довелось ли тебе увидеть меня во сне или в сплетениях грез?» А когда усилилась его печаль, он произнес такие стихи: «Увидит ли после дали этой опять вас глаз, Услышу ли из жилища близкого голос ваш? Сведет ли нас вновь тот дом, который привык уж к нам, Желанное получу ль, получите ль вы его? Возьмите, куда б ни шли, носилки костям моим, И где остановитесь, заройте их подле вас. Имей я два сердца, я бы жил лишь с одним из них, А сердце, что любит вас так страстно, оставил бы. И если б спросили: «От Аллаха чего б желал?» Сказал бы: «Прощенья ар-Рахмана и вашего» И когда Нур-ад-дин был в таком состоянии, и плакал, и говорил: «О Мариам, о Мариам!», — вдруг какой-то старик вышел из лодки, и подошел к нему, и увидел, что он плачет, и произнес такое двустишие: «О Марьям красавица, вернись — ведь глаза мои, Как облако дождевое, влагу струят свою. Спроси ты хулителей моих прежде всех людей, Увидишь, что тонут веки глаза в воде белков» И старик сказал ему: «О дитя мое, ты, кажется, плачешь о невольнице, которая уехала вчера с франком?» И когда Нур-ад-дин услышал старика, он упал без сознания и пролежал час времени, а потом он очнулся и заплакал сильным плачем, больше которого нет, и произнес такие стихи: «Надеяться ль после дали вновь на сближенье с ней, И дружбы услада возвратится ли полностью? Поистине, в моем сердце страсть и волненье, И толки доносчиков тревожат и речи их. Весь день пребываю я смущенным, растерянным, А ночью надеюсь я, что призрак ее придет. Аллахом клянусь, ко мне любви не забуду я! И как же, когда душе наскучили сплетники? Нежна она членами и впалы бока ее, И глаз ее в мое сердце стрелы метнул свои. Напомнит нам ивы ветвь в саду ее тонкий стан, А прелесть красы ее свет солнца смутит совсем. Когда б не боязнь Аллаха (слава славна его!), Сказал бы я столь прекрасной: «Слава славна ее!» И когда старик посмотрел на Нур-ад-дина и увидал его красоту, и стройность, и соразмерность, и ясность его языка, и тонкость его, и разнообразие, его сердце опечалилось о юноше, и он сжалился, увидя его состояние. А этот старик был капитаном корабля, шедшего в город той невольницы, и было на его корабле сто купцов из придворных мусульман. И он сказал Нур-ад-дину: «Терпи и будет одно лишь благо, и если захочет Аллах — величие ему и слава! — я доставлю тебя к ней...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят первая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старик капитан сказал Нур-ад-дину: «Я доставлю тебя к ней, если захочет Аллах великий». — «Когда отъезд?» — спросил Нур-ад-дин. И капитан ответил: «Нам осталось еще три дня, и мы поедем во благе и безопасности». И Нур-ад-дин, услышав слова капитана, обрадовался сильной радостью и поблагодарил его за его милость и благодеяние, а потом он вспомнил дни близости и единения со своей невольницей, не имеющей подобия, и заплакал сильным плачем и произнес такие стихи: «О, сблизит ли милосердый с вами меня опять, Достигну ль своей я цели, о господа, иль нет? Подарит ли мне судьба от вас посещение, Чтоб веки над вами я закрыть мог из скупости? Когда б продавалась близость к вам, я б купил ее За дух свой, но вижу я, что близость дороже к вам». И потом Нур-ад-дин в тот же час и минуту вышел, и пошел на рынок, и взял там все, что ему было, нужно из пищи и припасов для путешествия, и пришел к тому капитану, и, увидев его, капитан спросил: «О дитя мое, что это у тебя такое?» — «Мои припасы и то, что мне нужно в пути», — ответил Нур-ад-дин. И капитан засмеялся его словам и сказал: «О дитя мое, разве ты идешь полюбоваться на Колонну Мачт633? Между тобой и твоей целью — два месяца пути, если ветер хорош и время безоблачно». И потом старик взял у Нур-ад-дина немного денег, и пошел на рынок, и купил ему все, что ему было нужно для путешествия, в достаточном количестве, и наполнил ему бочонок пресной водой. И Нур-ад-дин оставался на корабле три дня, пока купцы собрались и сделали свои дела, и затем они сошли на корабль, и капитан распустил паруса, и путники ехали пятьдесят один день. А случилось потом, что напали на них корсары, преграждающие дорогу, и ограбили корабль, и взяли в плен всех, кто был на нем, и привели их в город Афранджу, и показали своему царю (а Нур-ад-дин был в числе их), и царь велел заключить их в тюрьму. И когда они шли от царя в тюрьму, прибыло то судно, на котором была царевна Мариам-кушачница и кривой везирь. И когда судно приплыло к городу, везирь поднялся к царю и обрадовал его вестью о благополучном прибытии его дочери, Мариам-кушачницы, и стали бить в литавры и украсили город наилучшими украшениями. И царь выехал со всем своим войском и вельможами правления, и они отправились к морю, навстречу царевне. И когда корабль подошел, дочь царя, Мариам, вышла, и царь обнял ее и поздоровался с нею, и она поздоровалась с ним, и царь подвел ей коня, и она села. А когда она достигла дворца, ее мать встретила ее, и обняла, и поздоровалась с нею, и спросила, как она поживает и девушка ли она, какою была у них раньше, или стала женщиной, познавшей мужчину. И Мариам сказала: «О матушка, когда человека продают в странах мусульман от купца к купцу и он становится подвластным другому, как можно остаться невинной девушкой? Купец, который купил меня, грозил мне побоями и принудил меня, и уничтожил мою девственность, и продал меня другому, а тот продал меня третьему». И когда мать Мариам услышала от нее эти слова, свет стал перед лицом ее мраком, а потом девушка повторила эти слова отцу, и ему стало тяжело, и дело показалось ему великим. И он изложил эти обстоятельства вельможам правления и патрициям, и они сказали ему; «О царь, она стала нечистой у мусульман, и очистит ее только отсечение ста мусульманских голов». И тогда царь велел привести пленных мусульман, которые были в тюрьме, и их всех привели к царю, и в числе их Нур-ад-дина, и царь велел отрубить им головы. И первый, кому отрубили голову, был капитан корабля, а потом отрубили головы купцам, одному за другим, и остался только Нур-ад-дин. И оторвали кусок от его полы, и завязали ему глаза, и поставили его на коврик крови, и хотели отрубить ему голову. И вдруг, в эту минуту, подошла к царю старая женщина и сказала: «О владыка, ты дал обет отдать каждой церкви пять пленных мусульман, если бог возвратит твою дочь Мариам, чтобы они помогли прислуживать в ней. Теперь твоя дочь, СиттМариам, к тебе прибыла, исполни же обет, который ты дал». — «О матушка, — ответил царь, — клянусь Мессией и истинной верой, не осталось у меня из пленных никого, кроме этого пленника, которого собираются убить. Возьми его — он будет помогать тебе прислуживать в церкви, пока не доставят нам еще пленных мусульман, и тогда я пришлю тебе остальных четырех. А если бы ты пришла раньше, прежде чем отрубили головы этим пленным, мы бы дали тебе все, что ты хочешь». И старуха поблагодарила царя за его милость и пожелала ему вечной славы и долгого века, и счастья, а затем она в тот же час и минуту подошла к Нур-ад-дину и свела его с коврика крови, и посмотрела на него, и увидела, что это нежный, изящный юноша, с тонкой кожей, и лицо его, подобно луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь месяца. И старуха взяла его и пошла с ним в церковь и сказала: «О дитя мое, сними одежду, которая на тебе: она годится только для службы султану». И потом она принесла Нур-ад-дину черный шерстяной кафтан, черный шерстяной платок и широкий ремень и одела его в этот кафтан, а платок повязала ему, как тюрбан, и подпоясала его ремнем, и затем она велела ему прислуживать в церкви. И Нур-ад-дин прислуживал там семь дней. И когда это было так, старуха вдруг пришла к нему и сказала: «О мусульманин, возьми твою шелковую одежду, надень ее, возьми эти десять дирхемов и сейчас же уходи. Гуляй сегодня и не оставайся здесь ни одной минуты, чтобы не пропала твоя душа». — «О матушка, что случилось?» — спросил ее Нур-ад-дин. И старуха сказала: «Знай, о дитя мое, что царская дочь, Ситт-Мариамкушачница, хочет сейчас прийти в церковь, чтобы посетить ее и получить благодать и принять причастие ради сладости благополучия, так как она вырвалась из мусульманских стран, и исполнить обеты, которые она дала, на случай, если спасет ее Мессия. И с нею четыреста девушек, каждая из которых не иначе как совершенна по прелести и красоте, и в числе их — дочь везиря и дочери эмиров и вельмож правления. Сейчас они явятся, и, может быть, их взгляд упадет на тебя в этой церкви, и тогда они изрубят тебя мечами». И Нур-ад-дин взял у старухи десять дирхемов, надев сначала свою одежду, и вышел на рынок, и стал гулять по городу, и узнал все его стороны и ворота...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят вторая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин, надев свою одежду, взял у старухи десять дирхемов и вышел на рынок и отсутствовал некоторое время, пока не узнал все стороны города, а потом он увидел, что Мариам-кушачница, дочь царя Афранджи, подошла к церкви и с нею четыреста девушек — высокогрудых дев, подобных лунам, и в числе их была дочь кривого везиря и дочери эмиров и вельмож правления. И Мариам шла среди них точно луна среди звезд, и, когда упал на нее взор Нур-ад-дина, он не мог совладать со своей душой и закричал из глубины сердца: «Мариам, о Мариам!» И когда девушки услышали вопль Нур-аддина, который кричал: «О Мариам!», они бросились на него и, обнажив белые мечи, подобные громовым стрелам, хотели тотчас же убить его. И Мариам обернулась, и всмотрелась в Нур-ад-дина, и узнала его самым лучшим образом. И тогда она сказала девушкам: «Оставьте этого юношу: он, несомненно, бесноватый, так как признаки бесноватости видны на его лице». И Нур-ад-дин, услышав от Ситт-Мариам эти слова, обнажил голову, выпучил глаза, замахал руками, скривил ноги и начал пускать пену из уголков рта. И Ситт-Мариам сказала девушкам: «Не говорила ли я вам, что это бесноватый? Подведите его ко мне и отойдите от него, а я послушаю, что он скажет. Я знаю речь арабов и посмотрю, в каком он состоянии, и принимает ли болезнь его бесноватости лечение, или нет». И тогда девушки подняли Нур-ад-дина и принесли его к царевне, а потом отошли от него, и Мариам спросила: «Ты приехал сюда из-за меня и подверг свою душу опасности и притворился бесноватым?» — «О госпожа, — ответил Нур-ад-дин, — разве не слышала ты слов поэта: Сказали: «Безумно ты влюблен». И ответил я: «Поистине, жизнь сладка одним лишь безумным!» Подайте безумье мне и ту, что свела с ума. И если безумье — объяснит, — не корите». «Клянусь Аллахом, о Нур-ад-дин, — сказала Мариам, — поистине, ты сам навлекаешь на себя беду! Я предостерегала тебя от этого, прежде чем оно случилось, но ты не принимал моих слов и последовал своей страсти, а я говорила тебе об этом не по откровению, чтению по лицам или сновидению, — это относится к явной очевидности. Я увидала кривого везиря и поняла, что он пришел в тот город только ища меня». — «О госпожа моя Мариам, — воскликнул Нур-ад-дин, — у Аллаха прошу защиты от ошибки разумного!» И потом состояние Нур-ад-дина ухудшилось, и он произнес такие стихи: «Проступок мне подари того, кто споткнулся, ты — Раба покрывают ведь щедроты его владык, С злодея достаточно вины от греха его, Мученье раскаянья уже бесполезно ведь. Вес сделал, к чему зовет пристойность, сознавшись, я, Где то, чего требует прощенье великих душ?» И Нур-ад-дин с госпожой Мариам-кушачницей все время обменивались упреками, излагать которые долго, и каждый из них рассказывал другому, что с ним случилось, и они говорили стихи, и слезы лились у них по щекам, как моря. И они сетовали друг другу на силу любви и муки страсти и волнения, пока ни у одного из них не осталось силы говорить, а день повернул на закат и приблизился мрак. И на Ситт-Мариам было зеленое платье, вышитое червонным золотом и украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и увеличилась ее красота, и прелесть, и изящество ее свойств, и отличился тот, кто сказал о ней: Явилась в зеленом платье полной луной она, Застежки расстегнуты и кудри распущены. «Как имя?» — я молвил, и в ответ мне она: «Я та, Что сердце прижгла влюбленных углем пылающим. Я — белое серебро, я — золото; выручить Плененного можно им из плена жестокого». Сказал я: «Поистине, в разлуке растаял я!» Она: «Мне ли сетуешь, коль сердце мое — скала?» Сказал я ей: «Если сердце камень твое, то знай: Заставил потечь Аллах из камня воды струю». И когда наступила ночь, Ситт-Мариам обратилась к девушкам и спросила их: «Заперли ли вы ворота?» — «Мы их заперли», — ответили они. И тогда Ситт-Мариам взяла девушек и привела их в одно место, которое называлось место госпожи Мариам, девы, матери света, так как христиане утверждают, что ее дух и ее тайна пребывают в этом месте. И девушки стали искать там благодати и ходить вокруг всей церкви. И когда они закончили посещение, Ситт-Мариам обратилась к ним и сказала: «Я хочу войти в эту церковь одна и получить там благодать — меня охватила тоска по ней из-за долгого пребывания в мусульманских странах. А вы, раз вы окончили посещение, ложитесь спать, где хотите». — «С любовью и уважением, а ты делай что желаешь», — сказали девушки. И затем они разошлись по церкви в разные стороны и легли. И Мариам обманула их бдительность, и, поднявшись, стала искать Нур-ад-дина, и увидела, что он в сторонке и сидит точно на сковородках с углем, ожидая ее. И когда Мариам подошла к нему, Нур-ад-дин поднялся для нее на ноги и поцеловал ей руки, и она села и посадила его подле себя, а потом она сняла бывшие на ней драгоценности, платья и дорогие материи и прижала Нурад-дина к груди и посадила его к себе на колени. И они не переставая целовались, обнимались и издавали звуки: бак, бак, восклицая: «Как коротка ночь встречи и как длинен день разлуки!» И говорили такие слова поэта: «О первенец любви, о ночь сближенья, Не лучшая ты из ночей прекрасных — Приводишь ты вдруг утро в час вечерний. Иль ты была сурьмой в глазах рассвета? Иль сном была для глаз ты воспаленных? Разлуки ночь! Как долго она тянется! Конец ее с началом вновь сближается! Как у кольца литого, нет конца у ней, День сбора будет прежде, чем пройдет она. Влюбленный, и воскреснув, мертв в разлуке!» И когда они испытали это великое наслаждение и полную радость, вдруг один слуга из слуг пресвятой ударил в било на крыше церкви, поднимая тех, кто почитает обряды...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят третья ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам-кушачница с Нур-ад-дином пребывали в наслаждении и радости, пока не поднялся на крышу церкви слуга, приставленный к билу, и не ударил в било. И Мариам в тот же час и минуту встала и надела свои одежды и драгоценности, и это показалось тяжким Нур-ад-дину, и время для него замутилось. И он заплакал, и пролил слезы, и произнес такие стихи: «Розу свежих щек лобызал я непрерывно И кусал ее, все сильней ее кусая. А когда приятною жизнь нам стала, когда заснул Доносчик и глаза его смежились, Застучали в било стучащие, в подражание Муэдзинам, зовущим на молитву, И поспешно встала красавица, чтоб одеться, тут, Боясь звезды доносчика летящей, И промолвила: «О мечта моя, о желание, Пришло уж утро с ликом своим белым». Клянусь, что если б получил я на день власть И сделался б султаном с сильной дланью, Разрушил бы все церкви я на их столбах И всех священников убил бы в мире!» И потом Ситт-Мариам прижала Нур-ад-дина к груди, и поцеловала его в щеку, и спросила: «О Нур-ад-дин, сколько дней ты в этом городе?» — «Семь дней», — ответил Нур-ад-дин. И девушка спросила: «Ходил ли ты по городу и узнал ли ты его дороги и выходы и ворота со стороны суши и моря?» — «Да», — ответил Нур-ад-дин. «А знаешь ли ты дорогу к сундуку с обетными приношениями, который стоит в церкви?» — спросила Мариам. И Нур-ад-дин ответил: «Да». И тогда она сказала: «Раз ты все это знаешь, когда наступит следующая ночь и пройдет первая треть ее, сейчас же пойди к сундуку с приношениями и возьми оттуда что захочешь и пожелаешь, а потом открой ворота церкви — те, что в проходе, который ведет к морю, — и увидишь маленький корабль и на нем десять человек матросов. И когда капитан увидит тебя, он протянет тебе руку, и ты подай ему свою, и он втащит тебя на корабль. Сиди у него, пока я не приду к тебе, и берегись и еще раз берегись, чтобы не охватил тебя в ту ночь сон: ты будешь раскаиваться, когда раскаянье тебе не поможет». И затем Ситт-Мариам простилась с Нур-ад-дином и сейчас же вышла от пего. Она разбудила своих невольниц и других девушек и увела их и, подойдя к воротам церкви, постучалась, и старуха открыла ей ворота, и когда Мариам вошла, она увидела стоящих слуг и патрициев. Они подвели ей пегого мула, и Мариам села на него, и над нею раскинули шелковый намет, и патриции повели мула за узду, а девушки шли сзади. И Мариам окружили стражники с обнаженными мечами в руках, и они шли с нею, пока не довели ее до дворца ее отца. Вот что было с Мариам-кушачницей. Что же касается Нур-ад-дина каирского, то он скрывался за занавеской, за которой они прятались с Мариам, пока не взошел день, и открылись ворота церкви, и стало в ней много людей, и Нур-ад-дин вмешался в толпу и пришел к той старухе, надсмотрщице над церковью. «Где ты спал сегодня ночью?» — спросила старуха. И Нур-ад-дин ответил: «В одном месте в городе, как ты мне велела». — «О дитя мое, ты поступил правильно, — сказала старуха. — Если бы ты провел эту ночь в церкви, царевна убила бы тебя наихудшим убиением». — «Хвала Аллаху, который спас меня от зла этой ночи!» — сказал Нур-ад-дин. И Нур-ад-дин до тех пор исполнял свою работу в церкви, пока не прошел день и не подошла ночь с мрачной тьмой, и тогда Нур-ад-дин поднялся, и отпер сундук с приношениями, и взял оттуда то, что легко уносилось и дорого ценилось из драгоценностей, а потом он выждал, пока прошла первая треть ночи, и поднялся и пошел к воротам у прохода, который вел к морю, и он просил у Аллаха покровительства. И Нур-ад-дин шел до тех пор, пока не дошел до ворот, и он открыл их, и прошел через проход, и пошел к морю, и увидел, что корабль стоит на якоре у берега моря, недалеко от ворот. И оказалось, что капитан этого корабля — престарелый красивый старец с длинной бородой, и он стоял посреди корабля на ногах, и его десять человек стояли перед ним. И Нур-ад-дин подал ему руку, как велела Мариам, и капитан взял его руку и потянул с берега, и Нур-ад-дин оказался посреди корабля. И тогда старый капитан закричал матросам: «Вырвите якорь корабля из земли и поплывем, пока не взошел день!» И один из десяти матросов сказал: «О господин мой капитан, как же мы поплывем, когда царь говорил нам, что он завтра поедет на корабле по этому морю, чтобы посмотреть, что там делается, так как он боится за свою дочь Мариам из-за мусульманских воров?» И капитан закричал на матросов и сказал им: «Горе вам, о проклятые, разве дело дошло до того, что вы мне перечите и не принимаете моих слов?» И потом старый капитан вытащил меч из ножен и ударил говорившего по шее, и меч вышел, блистая, из его затылка, и кто-то сказал: «А какой сделал наш товарищ проступок, что ты рубишь ему голову?» И капитан протянул руку к мечу и отрубил говорившему голову, и этот капитан до тех пор рубил матросам головы, одному за одним, пока не убил всех десяти. И тогда капитан выбросил их на берег, и, обернувшись к Нур-ад-дину, закричал на него великим криком, который испугал его, и сказал: «Выйди, вырви, причальный кол! И Нур-ад-дин побоялся удара меча, и, поднявшись, прыгнул на берег, и вырвал кол, а потом он вбежал на корабль, быстрее разящей молнии. И капитан начал говорить ему: «Сделай то-то и то-то, поверни так-то и так-то и смотри на звезды!» И Нур-аддин делал все, что приказывал ему капитан, и сердце его боялось и страшилось. И потом капитан поднял паруса корабля, и корабль поплыл по полноводному морю, где бьются волны...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят четвертая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старик капитан поднял паруса корабля, и они с Нурад-дином поплыли на корабле по полноводному морю, и ветер был хорош. И при всем этом Нур-аддин крепко держал в руках тали, а сам утопал в море размышлений, и он все время был погружен в думы и не знал, что скрыто для него в неведомом, и каждый раз, как он взглядывал на капитана, его сердце пугалось, и не знал он, в какую сторону капитан направляется. И он был занят мыслями и тревогами, пока не наступил рассвет дня. И тогда Нур-ад-дин посмотрел на капитана и увидел, что тот взялся рукой за свою длинную бороду и потянул ее, и борода сошла с места и осталась у него в руке. И Нур-ад-дин всмотрелся в нее и увидел, что это была борода приклеенная, поддельная. И тогда он вгляделся в лицо капитана, и как следует посмотрел на него, и увидел, что это Ситт-Мариам — его любимая и возлюбленная его сердца. А она устроила эту хитрость и убила капитана и содрала кожу с его лица, вместе с бородой, и взяла его кожу, и наложила ее себе на лицо. И Нур-аддин удивился ее поступку, и смелости и твердости ее сердца, и ум его улетел от радости, и грудь его расширилась и расправилась. «Простор тебе, о мое желание и мечта, о предел того, к чему я стремлюсь!» — воскликнул он. И Нур-ад-дина потрясла страсть и восторг, и он убедился в осуществлении желания и надежды. И он повторил голосом приятнейшие напевы и произнес такие стихи: «Тем скажи ты, кто не знает, что люблю Я любимого, который не для них: «Моих близких о любви спросите вы, Сладок стих мой и нежны любви слова К тем, кто в сердце поселился у меня». Речь о них прогонит тотчас мой недуг Из души и все мученья удалит, И сильнее увлеченье и любовь, Когда сердце мое любит и скорбит, И уж стало оно притчей средь людей. Я за них упрека слышать не хочу, Нет! И не стремлюсь забыть их вовсе я, Но любовь в меня метнула горесть ту, Что зажгла у меня в сердце уголек, — От него пылает жаром все во мне. Я дивлюсь, что всем открыли мой недуг И бессонницу средь долгой тьмы ночей. Как хотели грубостью сгубить меня И в любви сочли законным кровь пролить? — В притесненье справедливы ведь они. Посмотреть бы, кто же это вам внушил Быть суровыми с юнцом, что любит вас! Клянусь жизнью я и тем, кто создал вас, — Коль о вас хулитель слово передал, Он солгал, клянусь Аллахом, передав. Пусть Аллах мои недуги не смягчит, Жажду сердца моего не утолит, В день, когда на страсть пеняю я в тоске, Не хочу я взять другого вам взамен. Мучьте сердце, а хотите — сблизьтесь вы. Мое сердце не уйдет от страсти к вам, Хоть печаль в разлуке с вами узнает. Это — гнев, а то — прощенье — все от вас, — Ведь для вас не пожалеет он души». Когда же Нур-ад-дин окончил свои стихи, Ситт-Мариам до крайности удивилась и поблагодарила его за его слова и сказала: «Тому, кто в таком состоянии, надлежит идти путем мужей и не совершать поступков людей низких, презренных». А Ситт-Мариам была сильна сердцем и сведуща в том, как ходят корабли по соленому морю, и знала все ветры и их перемены и знала все пути по морю. И Нур-ад-дин сказал ей: «О госпожа, если бы ты продлила со мною это дело, я бы, право, умер от сильного страха и испуга, в особенности при пыланье огня тоски и страсти и мучительных пытках разлуки». И Мариам засмеялась его словам, и поднялась в тот же час и минуту, и вынула кое-какую еду и питье, и они стали есть, пить, наслаждаться и веселиться. А потом девушка вынула яхонты, дорогие камни, разные металлы и драгоценные сокровища и всякого рода золото и серебро, из того, что было легко на вес и дорого ценилось и принадлежало к сокровищам, взятым и принесенным ею из дворца и казны ее отца, и показала их Нур-ад-дину, и юноша обрадовался крайней радостью. И при всем этом ветер был ровный, и корабль плыл, и они до тех пор плыли, пока не приблизились к городу Искандарии. И они увидели ее вехи, старые и новые, и увидели Колонну Мачт. И когда они вошли в гавань, Нур-ад-дин в тот же час и минуту сошел с корабля и привязал его к камню из Камней Сукновалов. И он взял немного сокровищ из тех, которые принесла с собою девушка, и сказал Ситт-Мариам: «Посиди, о госпожа, на корабле, пока я не войду с тобой в Искандарию так, как люблю и желаю». И девушка молвила: «Следует, чтобы это было скорее, так как медлительность в делах оставляет после себя раскаяние». — «Нет у меня медлительности», — ответил Нур-ад-дин. И Мариам осталась сидеть на корабле, а Нур-ад-дин отправился в дом москательщика, друга его отца, чтобы взять на время у его жены для Мариам покрывало, одежду, башмаки и изар, какие обычны для женщин Искандарии. И не знал он о том, чего не предусмотрел из превратностей рока, отца дивного дива. Вот что было с Нур-ад-дином и Мариам-кушачницей. Что же касается ее отца, царя Афранджи, то, когда наступило утро, он хватился своей дочери Мариам, но не нашел ее. Он спросил про нее невольниц и евнухов, и те сказали; «О владыка наш, она вышла ночью и пошла в церковь, и после этого мы не знаем о ней вестей». И когда царь разговаривал в это время с невольницами и евнухами, вдруг раздались под дворцом два великих крика, от которых вся местность загудела. И царь спросил: «Что случилось?» И ему ответили: «О царь, нашли десять человек убитых на берегу моря, а корабль царя пропал. И мы увидели, что ворота у прохода, которые около церкви, со стороны моря открыты, и пленник, который был в церкви и присутствовал в ней, пропал». — «Если мой корабль, что был в море, пропал, то моя дочь Мариам — на нем, без сомнения и наверное!» — воскликнул царь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят пятая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Афранджи, когда пропала его дочь Мариам, воскликнул: «Если мой корабль пропал, то моя дочь Мариам — на нем, без сомнения и наверное!» И потом царь в тот же час и минуту позвал начальника гавани и сказал ему: «Клянусь Мессией и истинной верой, если ты сейчас же не настигнешь с войсками мой корабль и не приведешь его и тех, кто на нем есть, я убью тебя самым ужасным убийством и изувечу тебя!» И царь закричал на начальника гавани, и тот вышел от него, дрожа, и призвал ту старуху из церкви и спросил ее: «Что ты слышала от пленника, который был у тебя, о его стране и из какой он страны?» — «Он говорил: «Я из города Искандарии», — ответила старуха. И когда начальник услышал ее слова, он в тот же час и минуту вернулся в гавань и закричал матросам: «Собирайтесь и распускайте паруса!» И они сделали так, как приказал им начальник, и поехали, и ехали непрестанно ночью и днем, пока не приблизились к городу Искандарии в ту минуту, когда Нурад-дин сошел с корабля и оставил там Ситт-Мариам. А среди франков был тот везирь, кривой и хромой, который купил Мариам у Нур-ад-дина. И когда франки увидели привязанный корабль, они узнали его и, привязав свой корабль вдали от него, подъехали к нему на маленькой лодке из своих лодок, которая плавала по воде глубиной в два локтя. И в этой лодке была сотня бойцов, и в числе их хромой и кривой везирь (а это был непокорный притеснитель и непослушный сатана, хитрый вор, против хитрости которого никто не мог устоять), и он был похож на Абу-Мухаммеда аль-Батталя. И франки гребли и плыли до тех пор, пока не подъехали к кораблю Мариам, и они бросились на корабль и напали на него единым нападением, но не нашли на нем никого, кроме Ситт-Мариам, и тогда они захватили девушку и корабль, на котором она находилась, после того как вышли на берег и провели там долгое время. А потом они в тот же час и минуту вернулись на свои корабли, захватив то, что они хотели, без боя и не обнажая оружия, и повернули назад, направляясь в страны румов. И они поехали, и ветер был хорош, и они спокойно ехали до тех пор, пока не достигли города Афранджи. И они привели Ситт-Мариам к ее отцу, который сидел на престоле своей власти, и когда ее отец увидел ее, он воскликнул: «Горе тебе, о обманщица! Как ты оставила веру отцов и дедов и крепость Мессии, на которую следует опираться, и последовала вере бродяг (он разумел веру ислама), что поднялись с мечом наперекор кресту и идолам?» — «Нет за мной вины, — ответила Мариам. — Я вышла ночью в церковь, чтобы посетить госпожу Мариам и сподобиться от нее благодати, и когда я чем-то отвлеклась, мусульманские воры вдруг напали на меня и заткнули мне рот и крепко меня связали, и они положили меня на корабль и поехали со мной в свою сторону. И я обманула их и говорила с ними об их вере, пока они не развязали моих уз, и мне не верилось, что твои люди догнали меня и освободили. Клянусь Мессией и истинной верой, клянусь крестом и тем, кто был на нем распят, я радовалась тому, что вырвалась из их рук, до крайней степени, и моя грудь расширилась и расправилась, когда я освободилась из мусульманского плена». — «Ты лжешь, о распутница, о развратница! — воскликнул ее отец. — Клянусь тем, что стоит в ясном Евангелии из ниспосланных запрещений и разрешений, я неизбежно убью тебя наихудшим убийством и изувечу тебя ужаснейшим образом. Разве не довольно тебе того, что ты сделала сначала, когда вошли к нам твои козни, и теперь ты возвращаешься к нам с твоими обманами!» И царь приказал убить Мариам и распять ее на воротах дворца, но в это время вошел к нему кривой везирь (он давно был охвачен любовью к Мариам) и сказал ему: «О царь, не убивай ее и жени меня на ней. Я желаю ее сильнейшим желанием, но не войду к ней раньше, чем построю ей дворец из крепкого камня, самый высокий, какой только строят, так что никакой вор не сможет взобраться на его крышу. А когда я кончу его строить, я зарежу у ворот его тридцать мусульман и сделаю их жертвою Мессии от меня и от нее». И царь пожаловал ему разрешение на брак с Мариам и позволил священникам, монахам и патрициям выдать ее за него замуж, и девушку выдали за кривого везиря, и царь позволил начать постройку высокого дворца, подходящего для нее, и рабочие принялись работать. Вот что было с царевной Мариам, ее отцом и кривым везирем. Что же касается Нур-ад-дина и старика москательщика, то Нур-ад-дин отправился к москательщику, другу своего отца, и взял у его жены на время изар, покрывало, башмаки и одежду — такую, как одежда женщин Искандарии, и вернулся к морю, и направился к кораблю, где была Ситт-Мариам, но увидел, что место пустынно и цель посещения далека...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят шестая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Нур-ад-дин увидел, что место пустынно и цель посещения далека, его сердце стало печальным, и он заплакал слезами, друг за другом бегущими, и произнес слова поэта: «Летит ко мне призрак Суд, пугает меня, стучась, С зарею, когда друзья спят крепко в пустыне. Когда же проснулись мы и призрак унесся вдаль, Увидел я — пусто все и цель отдаленна». И Нур-ад-дин пошел по берегу моря, оборачиваясь направо и налево, и увидал людей, собравшихся на берегу, и они говорили: «О мусульмане, нет больше у города Искандарии чести, раз франки вступают в него и похищают тех, кто в нем есть, и они мирно возвращаются в свою страну, и не выходит за ними никто из мусульман или из воинов нападающих!» — «В чем дело?» — спросил их Нур-ад-дин. И они сказали: «О сынок, пришел корабль из кораблей франков, и в нем были войска, и они сейчас напали на нашу гавань и захватили корабль, стоявший там на якоре, вместе с теми, кто был на нем, и спокойно уехали в свою страну». И Нур-ад-дин, услышав их слова, упал, покрытый беспамятством, а когда он очнулся, его спросили о его деле, и он рассказал им свою историю, от начала до конца. И когда люди поняли, в чем с ним дело, всякий начал его бранить и ругать и говорить ему: «Почему ты хотел увести ее с корабля только в изаре и покрывале?» И все люди говорили ему слова мучительные, а некоторые говорили: «Оставьте его, достаточно с него того, что с ним случилось». И каждый огорчал Нурад-дина словами и метал в него стрелами упреков, так что он упал, покрытый беспамятством. И когда люди и Нур-ад-дин были в таком положении, вдруг подошел старик москательщик, и он увидел собравшихся людей и направился к ним, чтобы узнать в чем дело, и увидел Нур-ад-дина, который лежал между ними, покрытый беспамятством. И москательщик сел подле него и привел его в чувство, и когда Нур-ад-дин очнулся, спросил его: «О дитя мое, что означает состояние, в котором ты находишься?» — «О дядюшка, — ответил Нур-аддин, — невольницу, которая у меня пропала, я привез из города ее отца на корабле и вытерпел то, что вытерпел, везя ее, а когда я достиг этого города, я привязал корабль к берегу и оставил невольницу на корабле, а сам пошел в твое жилище и взял у твоей жены вещи для невольницы, чтобы привести ее в них в город. И пришли франки, и захватили корабль, и на нем невольницу, и спокойно уехали, и достигли своих кораблей». И когда старик москательщик услышал от Нур-ад-дина эти слова, свет сделался перед лицом его мраком, и он опечалился о Нур-ад-дине великой печалью. «О дитя мое, — воскликнул он, — отчего ты не увез ее с корабля в город без изара? Но теперь не помогут уже слова! Вставай, о дитя мое, и пойдем со мной в город — может быть, Аллах наделит тебя невольницей более прекрасной, чем та, и ты забудешь с нею о первой девушке. Слава Аллаху, который не причинил тебе в ней никакого убытка, а наоборот, тебе досталась через нее прибыль! И знай, о дитя мое, что соединение и разъединение — в руках владыки возвышающегося». — «Клянусь Аллахом, о дядюшка, — воскликнул Нур-ад-дин, — я никак не могу забыть о ней и не перестану ее искать, хотя бы мне пришлось выпить из-за нее чашу смерти». — «О дитя мое, что ты задумал в душе и хочешь сделать?» — спросил москательщик. И Нур-ад-дин сказал: «Я имею намерение вернуться в страну румов и вступить в город Афранджу и подвергнуть свою душу опасностям, и дело либо удастся, либо не удастся». — «О дитя мое, — молвил москательщик, — в ходячих поговорках сказано: «Не всякий раз останется цел кувшин». И если они в первый раз с тобой ничего не сделали, то, может быть, они убьют тебя в этот раз» особенно потому, что они тебя хорошо узнали». — «О дядюшка, — сказал Нур-ад-дин, — позволь мне поехать и быть убитым быстро из-за любви к ней, разве лучше не быть убитым, оставив ее в пытке и смущении». А по соответствию судьбы, в гавани стоял один корабль, снаряжаемый для путешествия, и те, кто ехал на нем, исполнили все свои дела, и в эту минуту они выдергивали причальные колья. И Нур-ад-дин поднялся на корабль, и корабль плыл несколько дней, и время и ветер были для путников хороши. И когда они ехали, вдруг появились корабли из кораблей франков, кружившие по полноводному морю. А увидев корабль, они всегда брали его в плен, боясь за царевну из-за воров мусульман, и когда они захватывали корабль, то доставляли всех, кто был на нем, к царю Афранджи, и тот убивал их, исполняя обет, который он дал из-за своей дочери Мариам. И они увидели корабль, в котором был Нур-ад-дин, и захватили его, и взяли всех, кто там был, и привели к царю, отцу Мариам, и, когда пленников поставили перед царем, он увидел, что их сто человек мусульман, и велел их зарезать в тот же час и минуту, и в числе их Нурад-дина, а палач оставил его напоследок, пожалев его из-за его малых лет и стройности его стана. И когда царь увидел его, он его узнал как нельзя лучше и спросил его: «Нур-ад-дин ли ты, который был у нас в первый раз, прежде этого раза?» И Нур-ад-дин ответил: «Я не был у вас, и мое имя не Нур-ад-дин, мое имя — Ибрахим». — «Ты лжешь! — воскликнул царь. — Нет, ты Нур-ад-дин, которого я подарил старухе, надсмотрщице за церковью, чтобы ты помогал ей прислуживать п церкви». — «О владыка, — сказал Нур-ад-дин, — мое имя Ибрахим». И царь молвил: «Когда старуха, надсмотрщица за церковью, придет и посмотрит на тебя, она узнает, Нур-ад-дин ли ты, или кто другой». И когда они говорили, вдруг кривой везирь, который женился на царской дочери, вошел в ту самую минуту и поцеловал перед царем землю и сказал: «О царь, знай, что постройка дворца окончена, а тебе известно, что я дал обет, когда кончу постройку, зарезать у дворца тридцать мусульман, и вот я пришел к тебе, чтобы взять у тебя тридцать мусульман и зарезать их и исполнить обет Мессии. Я возьму их под мою ответственность, в виде займа, а когда прибудут ко мне пленные, я дам тебе других, им взамен». — «Клянусь Мессией и истинной верой, — сказал царь, — у меня не осталось никого, кроме этого пленника». И он показал на Нур-ад-дина и сказал везирю: «Возьми его и зарежь сейчас же, а я пришлю тебе остальных, когда прибудут ко мне пленные мусульмане». И кривой везирь встал, и взял Нур-ад-дина, и привел его ко дворцу, чтобы зарезать его на пороге его дверей. И маляры сказали ему: «О владыка, нам осталось работать и красить два дня. Потерпи и подожди убивать этого пленника, пока мы не кончим красить. Может быть, к тебе придут недостающие до тридцати, и ты зарежешь их всех разом и исполнишь свой обет в один день». И тогда везирь приказал заточить Нур-ад-дина...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят седьмая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда везирь приказал заточить Нур-ад-дина, его отвели, закованного, в конюшню, и он был голоден, и хотел пить, и печалился о себе, и увидел он смерть своими глазами. А по определенной судьбе и твердо установленному предопределению было у царя два коня, единоутробные братья, одного из которых звали Сабик, а другого — Ляхик634, и о том, чтобы заполучить одного из них, вздыхали царя Хосрои. И один из его коней был серый, без пятнышка, а другой — вороной, словно темная ночь, и все цари островов говорили: «Всякому, кто украдет одного из этих коней, мы дадим все, что он потребует из красного золота, жемчугов и драгоценностей», — но никто не мог украсть ни которого из этих коней. И случилась с одним из них болезнь — пожелтенье белка в глазах, и царь призвал всех коновалов, чтобы вылечить коня, и они все не смогли этого. И вошел к царю кривой везирь, который женился на его дочери, и увидел, что царь озабочен из-за этого коня, и захотел прогнать его заботу. «О царь, — сказал он, — отдай мне этого коня, я его вылечу». И царь отдал ему коня, и везирь перевел его в конюшню, в которой был заперт Нур-аддин. И когда этот конь покинул своего брата, он закричал великим криком и заржал, и люди встревожились из-за его крика, и понял везирь, что конь испустил этот крик только из-за разлуки со своим братом. И он пошел и осведомил об этом царя, и когда царь как следует понял его слова, он сказал: «Если он — животное и не стерпел разлуки со своим братом, то каково же обладателям разума?» И потом он приказал слугам перевести второго коня к его брату, в дом везиря, мужа Мариам, и сказал им: «Скажите везирю: «Царь говорит тебе: «Оба коня пожалованы тебе от него, в угожденье его дочери Мариам». И когда Нур-ад-дин лежал в конюшне, скованный и в путах, он вдруг увидел обоих коней и заметил на глазах одного из них бельма. А у него были некоторые знания о делах с конями и применении к ним лечения, и он сказал про себя: «Вот, клянусь Аллахом, время воспользоваться случаем! Я встану, и солгу везирю, и скажу ему: «Я вылечу этого коня!» И я сделаю что-нибудь, от чего его глаза погибнут, и тогда везирь убьет меня, и я избавлюсь от этой гнусной жизни». И потом Нур-ад-дин дождался, пока везирь пришел в конюшню, чтобы взглянуть на коней, и когда он вошел, Нур-ад-дин сказал ему: «О владыка, что мне с тебя будет, если я вылечу этого коня и сделаю ему что-то, от чего его глаза станут хорошими?» — «Клянусь жизнью моей головы, — ответил везирь, — если ты его вылечишь, я освобожу тебя от убиения и позволю тебе пожелать от меня». — «О владыка, — сказал Нур-ад-дин, — прикажи расковать мне руки». И везирь приказал его освободить, и тогда Нур-ад-дин поднялся, взял свежевыдутого стекла, истолок его в порошок, взял негашеной извести и смешал с луковой водой, и затем он приложил все это к глазам коня и завязал их, думая: «Теперь его глаза провалятся, и меня убьют, и я избавлюсь от этой гнусной жизни». И Нур-ад-дин проспал эту ночь с сердцем, свободным от нашептывании заботы, и взмолился великому Аллаху, говоря: «О господи, мудрость твоя такова, что избавляет от просьб». А когда наступило утро и засияло солнце над холмами и долинами, везирь пришел в конюшню и снял повязку с глаз коня, и посмотрел на них, и увидел, что это прекраснейшие из красивых глаз по могуществу владыки открывающего. И тогда везирь сказал Нур-ад-дину: «О мусульманин, я не видел в мире подобного тебе по прекрасному умению! Клянусь Мессией и истинной верой, ты удовлетворил меня крайним удовлетворением — ведь бессильны были излечить этого коня все коновалы в нашей стране». И потом он Подошел к Нур-ад-дину и освободил его от цепей своей рукой, а затем одел его в роскошную одежду и назначил его надзирателем над своими конями, и установил ему довольствие и жалованье, и поселил его в комнате над конюшней. А в новом дворце, который везирь выстроил для СиттМариам, было окно, выходившее на дом везиря и на комнату, в которой поселился Нур-ад-дин. И Нур-ад-дин просидел несколько дней за едой и питьем, и он наслаждался, и веселился, и приказывал, и запрещал слугам, ходившим за конями, и всякого из них, кто пропадал и не задавал корму коням, привязанным в том стойле, где он прислуживал, Нур-ад-дин валил и бил сильным боем и накладывал ему на ноги железные цепи. И везирь радовался на Нур-ад-дина до крайности, и грудь его расширилась и расправилась, и не знал он, к чему приведет его дело, а Нур-ад-дин каждый день спускался к коням и вытирал их своей рукой, ибо знал, как они дороги везирю и как тот их любит. А у кривого везиря была дочь, невинная, до крайности прекрасная, подобная убежавшей газели или гибкой ветке. И случилось, что она в какой-то день сидела у окна, выходившего на дом везиря и на помещение, где был Нур-ад-дин, и вдруг она услышала, что Нур-ад-дин поет и сам себя утешает в беде, произнося такие стихи: «Хулитель мой, что стал в своей сущности Изнеженным и весь цветет в радостях, — Когда терзал бы рок тебя бедами, Сказал бы ты, вкусив его горечи: «Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем!» Но вот теперь спасен от обмана я, От крайностей и бед ее спасся я, Так не кори в смущение впавшего, Что восклицает, страстью охваченный: «Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем!» Прощающим влюбленных в их бедах будь, Помощником хулителей их не будь, И берегись стянуть ты веревку их И страсти пить не принуждай горечь их. Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Ведь был и я среди рабов прежде вас, Подобен тем, кто ночью спит без забот. Не знал любви и бдения вкуса я, Пока меня не позвала страсть к себе. Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Любовь познал и все унижения Лишь тот, кто долго страстью мучим был, Кто погубил рассудок свой, полюбив, И горечь пил в любви одну долго он. Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Как много глаз не спит в ночи любящих, Как много век лишилось сна сладкого! И сколько глаз, что слезы льют реками, Текущими от мук любви вдоль ланит! Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Как много есть безумных в любви своей, Что ночь не спят в волненье, вдали от сна; Одели их болезни одеждою, И грезы сна от ложа их изгнаны. Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Истлели кости, мало терпения, Течет слеза, как будто дракона кровь. Как строен он! Все горьким мне кажется, Что сладостным находит он, пробуя. Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Несчастен тот, кто мне подобен по любви И пребывает ночью темною без сна. Коль в море грубости плывет и тонет оп, На страсть свою, вздыхая, он сетует. Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Кто тот, кто страстью не был испытан век И козней кто избег ее» тонких столь? И кто живет, свободный от мук ее, Где тот, кому досталось спокойствие? Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем! Господь, направь испытанных страстью И сохрани, благой из хранящих, их! И надели их стойкостью явною И кроток будь во всех испытаньях к ним. Ах, прочь любовь и все ее горести — Спалила сердце мне она пламенем!» И когда Нур-ад-дин завершил свои последние слова и окончил свои нанизанные стихи, дочь везиря сказала про себя: «Клянусь Мессией и истинной верой, этот мусульманин — красивый юноша, по только он, без сомнения, покинутый влюбленный. Посмотреть бы, возлюбленный этого юноши красив ли, как он, и испытывает ли он то же, что этот юноша, или нет? Если его возлюбленный красив, как и он, то этот юноша имеет право лить слезы и сетовать на любовь, а если его возлюбленный не красавец, то погубил он свою жизнь в печалях и лишен вкуса наслаждения...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят восьмая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что дочь везиря говорила про себя: «Если его возлюбленный красив, этот юноша имеет право лить слезы, а если его возлюбленный не красив, он загубил свою жизнь в печалях». А Мариам-кушачницу, жену везиря, перевели во дворец накануне этого дня, и дочь везиря увидела по ней, что у нее стеснилась грудь, и решила пойти к ней и рассказать о деле этого юноши и о том, какие она слышала от него стихи, и не успела она до конца подумать об этих словах, как Ситт-Мариам, жена ее отца, прислала за ней, чтобы она развлекла ее разговором. И девушка пошла к ней и увидела, что грудь Мариам стеснилась, и слезы текут у нее по щекам, и она плачет сильным плачем, больше которого нет, сдерживая слезы и произнося такие стихи: «Прошел мой век, а век любви все длится, И грудь тесна моя от сильной страсти, А сердце плавится от мук разлуки, Надеется, что встречи дни вернутся И будет близость стройной, соразмерной. Не укоряй утратившего сердце, Худого телом от тоски и горя, И не мечи в любовь стрелой упреков — Ведь в мире нет несчастнее влюбленных, Но горечь страсти кажется нам сладкой». И дочь везиря сказала Ситт-Мариам: «Отчего, о царевна, у тебя стеснена грудь и рассеяны мысли?» И СиттМариам, услышав слова дочери везиря, вспомнила минувшие великие наслаждения и произнесла такие два стиха: «Терплю по привычке я разлуку с возлюбленным, И слез жемчуга струю я россыпь за россыпью. Быть может, пришлет Аллах мне помощь — поистине, Все легкое он ведь свил под крыльями трудного». «О царевна, — сказала ей дочь везиря, — не будь со стесненной грудью и пойдем сейчас к окну дворца — у нас в конюшне есть красивый юноша со стройным станом и сладкою речью, и, кажется, он покинутый влюбленный». — «По какому признаку ты узнала, что он покинутый влюбленный?» — спросила Ситт-Мариам. И дочь везиря сказала: «О царевна, я узнала это потому, что он говорит касыды и стихи в часы ночи и части дня». И СиттМариам подумала про себя: «Если слова дочери везиря истинны, то это примета огорченного, несчастного Али Нур-ад-дина. Узнать бы, он ли тот юноша, про которого говорит дочь везиря!» И тут усилилась любовь СиттМариам, ее безумие, волнение и страсть, и она поднялась в тот же час и минуту, и, подойдя с дочерью везиря к окну, посмотрела в него и увидела, что тот юноша — ее возлюбленный и господин Нур-ад-дин. И она пристально всмотрелась в него и узнала его как следует, но только он был больной от великой любви к пей и влюбленности в нее и от огня страсти, мук разлуки и безумия любви и тоски, и увеличилась его худоба, и он начал говорить и сказал: «В неволе сердце, но свободно глаз течет, С ним не сравниться облаку текучему. Я плачу, по ночам не сплю, тоскую я. Рыдаю я, горюю о возлюбленных. О пламя, б печаль моя, о страсть моя — Теперь числом их восемь набралось всего, За ними следом пять и пять еще идет. Постойте же, послушайте слова мои! То память, мысль, и вздох, и изнурение, Страданье, и изгнанье, и любовь моя, И горе, и веселие, как видишь ты. Терпения и стойкости уж нет в любви, Ушло терпенье, и конец приходит мне. Велики в сердце муки от любви моем, О вопрошающий, каков огонь в душе! Зачем пылает так в душе слеза моя? То пламя в сердце пышет непрестанное. В потоке слез я утопаю льющихся, Но жаром страсти в пропасть ввергнут адскую». И, увидев своего господина Нур-ад-дина и услышав его проникающие стихи и дивную прозу, Ситт-Мариам убедилась, что это он, но скрыла свое дело от дочери везиря и сказала ей: «Клянусь Мессией и истинной верой, я не думала, что тебе ведомо о стеснении моей груди!» А затем она в тот же час и минуту поднялась и отошла от окна и вернулась на свое место, и дочь везиря ушла к своему делу. И Ситт-Мариам выждала некоторое время, и вернулась к окну, и, сев у окна, стала смотреть на своего господина Нур-ад-дина и вглядываться в его тонкость и нежность его свойств, и увидела она, что он подобен луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, но только он вечно печален и струит слезы, так как вспоминает о том, что минуло. И он произносит такие стихи: «Я питал надежду на близость с милой, и нет ее, Но близость к жизни горечью досталась мне. Моих слез потоки напомнит море течением, Но когда я вижу хулителей, я скрываю их. Ах, сгинул бы призвавший день разлуки к нам, Разорвал бы я язык его, попадись он мне! Упрека нет на днях за то, что сделали, — Напиток мой они смешали с горечью. К кому пойду, когда не к вам направлюсь я? Ведь сердце в ваших я садах оставил вам. Кто защитник мой от обидчика самовластного? Все злее он, когда я власть даю ему. Ему я дух мой отдал, чтоб хранил он дар, Но меня сгубил он и то сгубил, что я дал ему. Я истратил жизнь, чтоб любить его. О, если бы Мне близость дали взамен того, что истратил я! О газеленок, в сердце пребывающий, Достаточно разлуки я испробовал! Ты тот, чей лик красоты все собрал в себе, Но все терпенье на него растратил я. Поселил я в сердце его моем — поселилось там Испытание, но доволен я поселившимся, Течет слеза, как море полноводное, Если б знал дорогу, поистине, я бы шел по ней. И боялся я, и страшился я, что умру в тоске И все уйдет, на что имел надежду я». И когда Мариам услышала от Нур-ад-дина, влюбленного, покинутого, это стихотворение, пришло к ней из-за его слов сострадание, и она пролила из глаз слезы и произнесла такое двустишие: «Стремилась к любимым я, но лишь увидала их, Смутилась я, потеряв над сердцем и взором власть. Упреки готовила я целыми свитками, Когда же мы встретились, ни звука я не нашла». И Нур-ад-дин, услышав слова Ситт-Мариам, узнал ее, и заплакал сильным плачем и воскликнул: «Клянусь Аллахом, это звук голоса Ситт-Мариам-кушачницы — без сомнения и колебания и метания камней в неведомое...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот восемьдесят девятая ночь Когда же настала восемьсот восемьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин, услышав, что Мариам произносит стихи, воскликнул про себя: «Поистине, это звук голоса Ситт-Мариам, без сомнения и колебания и метания камней в неизвестное! Посмотреть бы, правильно ли мое предположение, действительно ли это она или кто-нибудь другой!» И потом усилилась печаль Нур-ад-дина, и он заохал и произнес такие стихи: «Увидел раз хуливший за страсть меня, Что встретил на просторе я милую И не сказал ни слова упрека ей: Упреки ведь — леченье тоскующих. И молвил он: «Молчишь почему, скажи, И верного не можешь ответа дать?» И молвил я; «О ты, что не ведаешь Чувств любящих и в них сомневаешься! Влюбленных признак, страсти примета их — Молчание при встрече с любимыми». А когда он окончил свои стихи, Ситт-Мариам принесла чернильницу и бумагу и написала в ней после священных слов: «А затем — привет на тебе Аллаха и милость его и благословенье! Сообщаю тебе, что невольница Мариам тебя приветствует и что велика по тебе ее тоска, и вот се послание к тебе. В минуту, когда эта бумажка попадет к тебе в руки, тотчас же и немедленно поднимайся и займись тем, чего Мариам от тебя хочет, с крайней заботой, и берегись ослушаться ее или заснуть. Когда пройдет первая треть ночи (а этот час — самое счастливое время), у тебя не будет иного дела, кроме как оседлать обоих коней и выйти с ними за город, и всякому, кто спросит: «Куда ты идешь?», отвечай: «Я иду их поводить». Если ты так скажешь, тебя не задержит никто: жители этого города уверены, что ворота заперты». И потом Ситт-Мариам завернула бумажку в шелковый платок и бросила ее Нур-ад-дину из окна, и Нур-аддин взял ее, и прочитал, и понял, что в ней содержится, и узнал почерк Ситт-Мариам. И он поцеловал записку, и приложил ее ко лбу между глаз, и вспомнил былую приятную близость, и, пролив слезы из глаз, произнес такое двустишие: «Пришло к нам послание от вас в ночном сумраке, Тоску взволновав по вас во мне, изнурив меня. И жизнь мне напомнила, прошедшую в близости, Хвала же владыке, мне разлуку пославшему!» А потом Нур-ад-дин, когда опустилась над ним ночь, занялся уборкой коней и выждал, пока прошла первая треть ночи, и тогда в тот же час и минуту подошел к коням и положил на них два седла из лучших седел, а затем вывел их из ворот конюшни и запер ворота и, дойдя с конями до городских ворот сел, ожидая Ситт-Мариам. Вот то, что было с Нур-ад-дином. Что же касается царевны Мариам, то она в тот же час и минуту направилась в помещение, приготовленное для нее во дворце, и увидела, что кривой везирь сидит в этом помещении, опершись на подушку, набитую перьями страуса (а он совестился протянуть к Ситт-Мариам руку или заговорить с нею). И, увидав его, Ситт-Мариам обратилась в сердце к своему господину и сказала: «О боже, не дай ему достигнуть со мною желаемого и не суди мне стать нечистой после чистоты!» А потом она подошла к везирю и выказала к нему дружбу, и села подле него, и приласкала его, и сказала: «О господин мой, что это ты от нас отворачиваешься? Высокомерие ли это с твоей стороны и надменность ли к нам? Но говорит сказавший ходячую поговорку: «Когда приветствие не имеет сбыта, приветствуют сидящие стоящих». И если ты, о господин мой, не подходишь ко мне и не заговариваешь со мною, тогда я подойду к тебе и заговорю с тобой». — «Милость и благодеяние — от тебя, о владеющая землею и вдоль и поперек, и разве я не один из твоих слуг и ничтожнейших твоих прислужников?» — ответил везирь. — Мне только совестно посягнуть на возвышенную беседу с тобой, о жемчужина бесподобная, и лицо мое перед тобой глядит в землю». — «Оставь эти слова и принеси нам еду и напитки», — сказала царевна. И тогда везирь кликнул своих невольниц и евнухов и велел им принести скатерть, на которой было то, что ходит и летает и плавает в морях: ката, перепелки, птенцы голубей, молочные ягнята и жирные гуси, и были там подрумяненные куры и кушанья всех форм и видов. И СиттМариам протянула руку к скатерти, и стала есть, и начала класть везирю в рот куски пальцами и целовать его в губы, и они ели до тех пор, пока не насытились едою, а потом они вымыли руки, и евнухи убрали скатерть с кушаньем и принесли скатерть с вином. И Мариам стала наливать и пить — и поить везиря, и она служила ему, как подобает, и сердце везиря едва не улетело от радости, и его грудь расширилась и расправилась. И когда разум везиря исчез для истины и вино овладело им, царевна положила руку за пазуху и вынула кусок крепкого маграбинского банджа — такого, что если бы почуял малейший его запах слон, он бы проспал от года до года (Мариам приготовила его для подобного часа), и затем она отвлекла внимание везиря, и растерла бандж в кубке, и, наполнив кубок, подала его везирю. И ум везиря улетел от радости, и не верилось ему, что царевна предлагает ему кубок, и он взял кубок и выпил его, и едва утвердилось вино у него в желудке, как он тотчас же упал на землю, поверженный. И тогда Ситт-Мариам поднялась на ноги и, направившись к двум большим мешкам, наполнила их тем, что легко весом и дорого стоит из драгоценных камней, яхонтов и всевозможных дорогих металлов, а потом она взяла с собой немного съестного и напитков и надела доспехи войны и сечи, снарядившись и вооружившись. И она взяла с собой для Нур-ад-дина, чтобы порадовать его, роскошные царственные одежды и набор покоряющего оружия, а затем подняла мешки на плечи и вышла из дворца (а она обладала силой и отвагой) и отправилась к Нур-ад-дину. Вот то, что было с Мариам. Что же касается Нур-ад-дина...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до восьмисот девяноста Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот девяноста, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам, выйдя из дворца, отправилась к Нур-ад-дину (а она обладала силой и отвагой). Вот то, что было с Мариам. Что же касается Нур-аддина, влюбленного, несчастного, то он сидел у ворот города, ожидая Мариам, и поводья коней были у него в руке, и Аллах (велик он и славен!) наслал на него сон, и он заснул — слава тому, кто не спит! А цари островов в то время не жалели денег на подкуп за кражу тех двух коней или одного из них, и в те дни существовал один черный раб, воспитавшийся на островах, который умел красть коней, и цари франков подкупали его большими деньгами, чтобы он украл одного коня, и обещали, если он украдет обоих, подарить ему целый остров и наградить его роскошной одеждой. И этот раб долгое время кружил по городу Афрандже, прячась, но не мог взять коней, пока они были у царя, а когда царь подарил коней кривому везирю и тот перевел их к себе в конюшню, раб обрадовался сильной радостью и стал надеяться их взять. И он воскликнул: «Клянусь Мессией и истинной верой, я их украду»! И он вышел, в ту самую ночь, и направился к конюшне, чтобы украсть коней, и когда он шел по дороге, он вдруг бросил взгляд и увидел Нур-ад-дина, который спал, держа поводья коней в руке. И раб снял поводья с головы коней и хотел сесть на одного из них и погнать перед собой другого, и вдруг подошла Ситт-Мариам, неся мешки на плече. И она подумала, что раб — это Нур-аддин, и подала ему один мешок, и раб положил его на коня, а потом Мариам подала ему второй мешок, и он положил его на другого коня, а сам молчал, и Мариам думала, что это Нур-ад-дин. И они выехали за ворота города, а раб все молчал, и Мариам сказала ему: «О господин мой Нурад-дин, отчего ты молчишь?» И раб обернулся, сердитый, и сказал: «Что ты говоришь, девушка?» И Мариам, услышав бормотанье раба, узнала, что это не речь Нур-ад-дина, и тогда она подняла голову, и посмотрела на раба, и увидела, что у него ноздри как кувшины. И когда Мариам посмотрела на раба, свет стал перед лицом ее мраком, и она спросила его: «Кто ты будешь, о шейх сыновей Хама, и как твое имя среди людей?» — «О дочь скверных, — сказал раб, — мое имя — Масуд, что крадет коней, когда люди спят». И Мариам не ответила ему ни одним словом, но тотчас же обнажила меч и ударила его по плечу, и меч вышел, сверкая, через его связки. И раб упал на землю, поверженный, и стал биться в крови, и поспешил Аллах послать его душу в огонь (а скверное это обиталище!). И тогда Ситт-Мариам взяла коней и села на одного из них, а другого схватила рукой и повернула вспять, чтобы найти Нур-ад-дина. И она нашла его лежащим в том месте, где она условилась с ним встретиться, и поводья были у него в руке, и он спал, и храпел во сне, и не отличал у себя рук от ног. И Мариам сошла со спины копя и толкнула Нур-ад-дина рукой, и тот пробудился от сна, испуганный, и воскликнул: «О госпожа, слава Аллаху, что ты пришла благополучно!» — «Вставай, садись на этого коня и молчи!» — сказала ему Мариам. И Нур-ад-дин поднялся и сел на коня, а Ситт-Мариам села на другого коня, и они выехали из города и проехали некоторое время, и потом Мариам обернулась к Нур-ад-дину и сказала: «Разве не говорила я тебе: «Не спи!» Ведь не преуспевает тот, кто спит». — «О госпожа, — воскликнул Нур-ад-дин, — я заснул только потому, что прохладилась моя душа, ожидая свиданья с тобой! А что случилось, о госпожа?» И Мариам рассказала ему историю с рабом от начала до конца, и Нур-ад-дин воскликнул: «Слава Аллаху за благополучие!» И затем они старались ускорить ход, вручив свое дело милостивому, всеведущему, и ехали, беседуя, пока не доехали до раба, которого убила Ситт-Мариам. И Нур-аддин увидел его, валявшегося в пыли, подобного ифриту, и Мариам сказала Нур-ад-дину: «Сойди на землю, обнажи его от одежд и возьми его оружие». — «О госпожа, — сказал Нур-ад-дин, — клянусь Аллахом, я не могу сойти со спины коня, встать около этого раба и приблизиться к нему!» И он подивился обличию раба и поблагодарил Ситт-Мариам за ее поступок, изумляясь ее смелости и силе ее сердца. И они поехали и ехали жестоким ходом остаток ночи, а когда наступило утро и засияло светом и заблистало и распространилось солнце над холмами, они достигли обширного луга, где паслись газели, и края его зеленели, и плоды на нем всюду поспели. И цветы там были как брюхо змеи, и укрывались на лугу птицы, и ручьи текли на нем, разнообразные видом, как сказал и отличился поэт, вполне выразив желаемое: Долина нас от зноя защитила, Сама защищена деревьев гущей. Мы сели под кустами, и склонились Над нами они, как мать над своим младенцем. И дал поток нам, жаждущим, напиться Водой, что слаще вин для пьющих вместе. Деревья гонят солнце, как ни взглянет, Вход запретив ему, позволив ветру. Пугают камни жемчугом убранных, И щупают они края жемчужин. Или, как сказал другой: И когда щебечет поток его и хор птиц его, К нему влечет влюбленного с зарею, И раю он подобен — под крылом его Плоды и тень и струи вод текучих. И Ситт-Мариам с Нур-ад-дином остановились, чтобы отдохнуть в этой долине...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто первая ночь Когда же настала восемьсот девяносто первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Ситт-Мариам с Нур-аддином остановились в этой долине, они поели ее плодов и напились из ее ручьев и пустили коней поесть на пастбище, и кони поели и попили в этой долине. И Нур-ад-дин с Мариам сели и начали беседовать и вспоминать свое дело и то, что с ними случилось, и всякий из них сетовал другому на то, какие он испытал мучения в разлуке и что он перенес в тоске и отдалении. И когда они так сидели, вдруг поднялась пыль, застилая края неба, и они услышали ржание коней и бряцание оружия. А причиною этого было вот что. Когда царь выдал свою дочь замуж за везиря, и тот вошел к ней в ту же ночь, и настало утро, царь захотел пожелать им доброго утра, как бывает обычно у царей с их дочерьми. И он поднялся, и взял шелковые материи, и стал разбрасывать золото и серебро, чтобы его подхватывали евнухи и прислужницы, и царь до тех пор шел с несколькими слугами, пока не достиг нового дворца, и он увидел, что везирь брошен на постель и не отличает головы от ног. И царь огляделся во дворце направо и налево и не увидел своей дочери, и замутилось его состояние, и заняло это его мысли, и исчез его рассудок. И он велел принести горячей воды, крепкого уксуса и ладана, и когда ему принесли их, смешал все это вместе и впустил везирю в вое. И затем он потряс его, и бандж выпал у него из нутра, точно кусок сыру, и тогда царь впустил смесь везирю в нос второй раз, и тот проснулся. И царь спросил его, что с ним и что с его дочерью Мариам, и везирь сказал ему: «О царь величайший, я ничего о ней не знаю, кроме того, что она своей рукой дала мне выпить кубок вина, и после того я пришел в сознание только сейчас и не знаю, какое с ней было дело». И когда царь услышал слова везиря, свет стал мраком перед лицом его, и он вытащил меч и ударил им везиря по голове, и меч показался, блистая, между его зубов. А потом царь в тот же час и минуту послал за слугами и конюхами, и когда они явились, потребовал тех двух коней, и слуги сказали: «О царь, кони пропали сегодня ночью, и наш старший тоже пропал вместе с ними. Утром мы нашли все двери отпертыми». — «Клянусь моей религией и тем, что исповедует моя вера, — воскликнул царь, — коней взял не кто иной, как моя дочь, — она и тот пленный, что прислуживал в церкви! Он похитил мою дочь в первый раз, и я узнал его истинным образом, и освободил его из моих рук только этот кривой везирь, и ему уже воздано за его поступок!» И потом царь тотчас же позвал своих трех сыновей — а это были доблестные богатыри, каждый из которых стоил тысячи всадников в пылу битвы и на месте боя и сражения, — и закричал на них, и велел им садиться на коней. И они сели, и царь сел на коня в числе их вместе с избранными своими патрициями, вельможами правления и знатными людьми, и они поехали по следам беглецов и настигли их в той долине. Когда Мариам увидела их, она поднялась, села на своего коня, подвязала меч и надела доспехи и оружие, а потом она спросила Нур-ад-дина: «В каком ты состоянии и каково твое сердце в бою, сражении и стычке?» — «Я устойчив в стычке, как устойчив кол в отрубях», — ответил Нур-ад-дин, и затем он начал говорить и сказал: «О Марьям, брось корить меня так больно, И смерти не ищи мне с долгой пыткой. Откуда мне, скажи, воякой сделаться, Когда пугаюсь я карканья вороны? А когда увижу внезапно мышь, так пугаюсь я, Что лью со страху я себе в одежду. Люблю бои я только в одиночестве, И знает кусе весь пыл и ярость зебба. Вот это — правильное мненье! Всякое Другое мненье правильным не будет». И когда Мариам услышала от Нур-ад-дина эти слова и нанизанные стихи, она явила ему смех и улыбку и сказала: «О господин мой Нур-ад-дин, оставайся на месте, и я избавлю тебя от их зла, хотя бы их было числом столько, сколько песчинок». И она в тот же час и минуту приготовилась, и, сев на спину коня, выпустила из рук конец поводьев, и повернула копье острием вперед, и конь понесся под нею, точно дующий ветер или вода, когда она изливается из узкой трубы. А Мариам была из храбрейших людей своего времени, бесподобная в ее век и столетие, ибо отец научил ее, еще малолеткой, ездить на спине коней и погружаться в море боя темной ночью. И она сказала Нур-ад-дину: «Садись на коня и будь за моей спиной, а если мы побежим, старайся не упасть, ибо твоего коня не настигнет настигающий». И когда царь увидел свою дочь Мариам, он узнал ее как нельзя лучше и» обернувшись к своему старшему сыну, сказал ему: «О Бартут, о прозванный Рас-аль-Каллут! Это твоя сестра Мариам, наверное и без сомнения. Она понеслась на нас и хочет биться с нами и сражаться; выйди же к ней и понесись на нее. Во имя Мессии и истинной веры, если ты ее одолеешь, не убивай ее, не предложив ей христианскую веру, и если она вернется к своей древней вере, приведи ее пленницей, а если она не вернется к ней, убей ее самым скверным убиением и изувечь ее наихудшим способом, а также и того проклятого, который с нею, изувечь самым скверным способом». И Бартут ответил: «Внимание и повиновение!» И затем он в тот же час и минуту выехал к своей сестре Мариам и понесся на нее, и она встретила его, и поднялась на него, и приблизилась к нему, и подъехала близко. И тогда Бартут сказал ей: «О Мариам, разве недостаточно того, что из-за тебя случилось, когда ты оставила веру отцов и дедов и последовала вере бродящих по землям? (Он подразумевал веру ислама.) Клянусь Мессией и истинной верой, — воскликнул он потом, — если ты не вернешься к вере царей, твоих отцов и дедов, и не пойдешь к ней наилучшим путем, я убью тебя злейшим убийством и изувечу тебя наихудшим образом!» И Мариям засмеялась словам своего брата и воскликнула: «Не бывать, не бывать, чтобы вернулось минувшее или ожил бы умерший! Нет, я заставлю тебя проглотить сильнейшую печаль! Клянусь Аллахом, я не отступлю от веры Мухаммеда, сына Абд-Аллаха, чье наставление всеобъемлюще, ибо это есть истинная вера, и не оставлю правого пути, хотя бы пришлось мне испить чашу смерти...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто вторая ночь Когда же настала восемьсот девяносто вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам сказала своему брату: «Не бывать, чтоб я отступилась от веры Мухаммеда, сына Абд-Аллаха, чье наставление всеобъемлюще, ибо это вера правого пути, хотя бы пришлось мне испить чашу смерти!» И когда услыхал проклятый Бартут от своей сестры эти слова, свет сделался пред лицом его мраком, и показалось ему это дело значительным и великим. И запылал между ними бой, и жестокой стала борьба и схватка, и погрузились они оба в долины, широкие и длинные, и терпели страдания, и устремились на них взоры, и поразила их оторопь. И они гарцевали продолжительное время и долго сражались. И всякий раз как открывал Бартут против своей сестры Мариам какой-нибудь способ боя, она уничтожала его и отражала своим прекрасным искусством, силой своего превосходства, уменьем и доблестью. И они сражались таким образом, пока не сомкнулась над их головами пыль и витязи не скрылись от взоров, и Мариам до тех пор обманывала Бартута и преграждала ему дорогу, пока он не утомился, и пропала тогда его решимость и разрушилась его твердость, и ослабела его сила. И Мариам ударила его мечом по плечу, и меч вышел, сверкая, через его связки, и поспешил Аллах послать его душу в огонь (а скверное это обиталище!). И затем Мариам проскакала по полю, на месте боя и сражения, и стала требовать поединка и просить единоборства, и крикнула: «Есть ли боец, есть ли противник? Пусть же не выходит ко мне в сей день ленивый или слабый! Пусть выходят ко мне только богатыри врагов веры, чтобы напоила я их из чаши позорной пытки! О поклонники идолов, обладатели нечестия и непокорства, сегодня день, когда побелеют лица людей веры и почернеют лица тех, кто не верит во всемилостивого». И когда царь увидел, что его старший сын убит, он стал бить себя по лицу и разорвал на себе одежду и, кликнув своего среднего сына, сказал ему: «О Бартус, о прозванный Хар-ас-Сус, выезжай, о дитя мое, скорее на бой с твоей сестрой Мариам! Отомсти ей за твоего брата Бартута и приведи ее ко мне пленницей, посрамленной, униженной». И Бартус отвечал: «О батюшка, слушаю и повинуюсь!» И он выступил против своей сестры Марнам и понесся на нее, и Мариам встретила его и понеслась на него, и они начали сражаться сильным боем, сильнее, чем первый бой. И ее второй брат увидел, что он слаб для боя с нею, и захотел убежать и удрать, но не мог из-за ее сильной ярости, ибо всякий раз, как он хотел положиться на бегство, Мариам приближалась к нему и подъезжала вплотную и теснила его. И потом она ударила Бартуса мечом по шее, и меч вышел, сверкая, у него из глотки, и послала его вслед его брату, и проскакала по боевому полю, на месте боя и сражения, и крикнула: «Где витязи и храбрецы, где кривой и хромой витязь, обладатель искривленной веры? И тогда царь, отец ее, закричал, с израненным сердцем и оком, слезами разъеденным: «Она убила моего среднего сына, клянусь Мессией и истинной верой!» И потом он кликнул своего меньшего сына и сказал ему: «О Фасьян, о прозванный Седьхас-Сыбьян, выходи, о дитя мое, на бой с твоей сестрой и отомсти за твоих братьев! Сшибись с нею, и счастье либо тебе, либо против тебя. И если ты ее одолеешь, убей ее наихудшим убиением». И тут выступил против Мариам ее меньшой брат и понесся на нее, и Мариам пошла на него с превосходным искусством, и понеслась на него с прекрасным уменьем, смелостью, знанием боя и доблестью, и крикнула: «О проклятый, о враг Аллаха и враг мусульман, я отправлю тебя вслед твоим братьям, а плох приют нечестивых!» И затем она вытащила меч из ножен и ударила своего брата, перерубив ему шею и руки, и отправила его вслед братьям, и поспешил Аллах послать его душу в огонь (а скверное это обиталище!) И когда патриции и витязи, которые поехали с отцом царевны, увидели, что три его сына убиты (а они были самые храбрые люди своего времени), в их сердце запал страх перед Ситт-Мариам, и ошеломила их боязнь, и они свесили головы к земле и убедились в своей смерти, уничтожении, унижении и гибели. И сгорели их сердца от гнева в пламени огня, и они повернули спину и положились на бегство. И когда увидел царь, что его сыновья убиты и войска побежали, взяло его недоумение и оторопь, и сгорело его сердце в пламени огня, и он сказал себе: «Поистине, Ситт-Мариам нас уничтожила, и если я подвергну себя опасности и выступлю к ней один, она, может быть, меня одолеет и покорит, и убьет меня гнуснейшим убийством, и изувечит самым скверным образом, как она убила своих братьев, ибо не осталось у нее на нас надежды, и нечего нам желать ее возвращения. И, помоему, надлежит мне сберечь мою честь и вернуться в мой город». И потом царь отпустил поводья коня и вернулся в свой город» и когда он оказался у себя во дворце, в его сердце вспыхнул огонь из-за убиения его трех сыновей, бегства его войска и позора его чести. И, не просидев получаса, он потребовал к себе вельмож правления и больших людей царства и пожаловался им на то, что сделала с ним его дочь Мариам, которая убила своих братьев, и на горе и печаль, им перенесенную, и спросил у вельмож совета. И они все посоветовали ему написать письмо преемнику Аллаха на земле его, повелителю правоверных Харуну арРашиду, и осведомить его об этом деле. И царь написал ар-Рашиду письмо такого содержания: «После привета повелителю правоверных: у нас есть дочь по имени Мариам-кушачница, и испортил ее против нас пленник из пленных мусульман по имени Нур-ад-дин Али, сын купца Тадж-ад-дина, каирца, и похитил ее ночью, и вышел с нею в сторону своей земли. И я прошу милости владыки нашего, повелителя правоверных, чтобы он написал во все мусульманские земли приказ отыскать ее и прислать к нам с верным посланцем...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто третья ночь Когда же настала восемьсот девяносто третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Афранджи написал халифу, повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду письмо, в котором умолял его, прося о своей дочери Мариам, и ходатайствовал о милости написать во все мусульманские страны приказ, чтобы Мариам разыскали и отослали с верным посланием из слуг его величества, повелителя правоверных. И между прочим в письме заключалось: «А за помощь нам в этом деле мы назначим вам половину города Румы великой, чтобы вы строили там мечети для мусульман, и будет вам доставляться его подать». И после того как царь написал это письмо, по совету знатных людей своего царства и вельмож правления, он свернул его и позвал везиря, который был назначен везирем вместо кривого везиря, и приказал ему запечатать письмо царской печатью, и вельможи правления тоже припечатали его, поставив на нем сначала подпись своей руки. А потом царь сказал своему везирю: «Если ты приведешь ее, тебе будет от меня надел двух эмиров, и я награжу тебя одеждой с двумя нашивками». И он отдал везирю письмо и приказал ему отправиться в город Багдад, Обитель Мира, и вручить письмо повелителю правоверных из рук в руки. И везирь выехал с посланием и ехал, пересекая долины я степи, пока не достиг города Багдада. И, вступив в город, везирь провел там три дня, устраиваясь и отдыхая, а потом он спросил, где дворец повелителя правоверных Харуна ар-Рашида, и ему указали его. И, достигнув дворца, везирь попросил у повелителя правоверных разрешения войти, и халиф разрешил ему. И везирь вошел к ар-Рашиду и, поцеловав перед ним землю, подал ему письмо от царя Афранджи и с ним диковинные подарки и редкости, подходящие для повелителя правоверных. И когда халиф развернул письмо и прочитал его и понял его содержание, он тотчас же велел своим везирям написать письма во все мусульманские страны, и они это сделали, и изъяснили в письмах облик Мариам и облик Нур-аддина, и обозначили его имя и ее имя, и упомянули, что они беглецы, так что всякий, кто их обнаружит, пусть схватит их и отошлет к повелителю правоверных. И они предостерегли наместников, чтобы те не оказали в этом промедления, беспечности или небрежения. И затем письма запечатали и разослали с гонцами к наместникам, и те поспешили с исполнением приказа и принялись искать во всех городах тех, у кого был указанный облик. Вот что было с этими правителями и их подчиненными. Что же касается Нур-ад-дина каирского и Мариам-кушачницы, дочери царя Афранджи, то после бегства царя и его войска они в тот же час и минуту сели на коней и направились в страны Сирии, и покрыл их покрывающий, и они достигли города Дамаска. А объявления о розыске, которые разослал халиф, опередили их в Дамаске на один день, и эмир Дамаска узнал, что ему приказано схватить обоих беглецов, когда он их найдет, и доставить их к халифу. И когда был день их прибытия в Дамаск, подошли к ним соглядатаи и спросили их, как их имена, и беглецы сказали правду и рассказали свою историю и все, что с ними случилось, и их узнали, и схватили, и взяли, и привели их к эмиру Дамаска, и тот отправил их к халифу в город Багдад, Обитель Мира. И по прибытии туда, попросили разрешения войти к повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду, и тот позволил, и прибывшие вошли, и поцеловали землю меж его руками, и сказали: «О повелитель правоверных, эта девушка — Мариам-кушачница, дочь царя Афранджи, а это — Нур-ад-дин, сын купца Тадж-ад-дина каирского, пленник, который испортил ее против воли ее отца и украл ее из его страны и царства и уехал с нею в Дамаск. Мы нашли их, когда они вступили в Дамаск, и спросили их, как их зовут, и они ответили нам правду, и тогда мы привели и доставили их к тебе». И повелитель правоверных взглянул на Мариам и увидел, что она стройна ростом и станом, говорит ясной речью, красавица среди людей своего времени, единственная в свой век и столетие, и обладает сладостным языком, твердым духом и сильным сердцем. И когда Мариам подошла к халифу, она поцеловала землю меж его руками и пожелала ему вечной славы и счастья и прекращения бед и напастей. И халифу понравилась красота ее стана, нежность ее речи и быстрота ее ответов, и он спросил ее: «Ты ли — Мариам-кушачница, дочь царя Афранджи?» И Мариам ответила: «Да, о повелитель правоверных и имам единобожников, охранитель в боях веры и сын дяди господина посланных». И тогда халиф обернулся и увидел, что Али Нур-ад-дин — красивый юноша, прекрасно сложенный, подобный светящейся луне в ночь ее полноты, и спросил его: «Ты — Нур-ад-дин, пленник, сын купца Тадж-ад-дина каирского?» И Нур-ад-дин ответил: «Да, о повелитель правоверных и опора всех к нему направляющихся». — «Как ты похитил эту женщину из царства ее отца и убежал с нею?» — спросил халиф. И Нур-ад-дин принялся рассказывать ему обо всем, что с ним случилось, с начала до конца, и, когда он кончил свой рассказ, халиф удивился всему этому до крайней степени, и его охватил от удивления великий восторг, и он воскликнул: «Сколь много приходится терпеть мужам!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто четвертая ночь Когда же настала восемьсот девяносто четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда халиф Харун ар-Рашид просил Нур-ад-дина о его истории и тот рассказал ему все, что с ним случилось, от начала до конца, халиф до крайности удивился этому и воскликнул: «Сколь много приходится терпеть мужам! — а потом обратился к СиттМариам и сказал ей: — О Мариам, знай, что твой отец, царь Афранджи, написал нам о тебе. Что ты скажешь?» — «О преемник Аллаха на земле его, поддерживающий установления его пророка и предписания его! — ответила Мариам. — Да увековечит Аллах над тобою счастье и да защитит тебя от бед и напастей! Ты — преемник Аллаха на земле его! Я вступила в вашу веру, ибо она есть вера твердо стоящая, истинная, и оставила религию нечестивых, которые говорят ложь о Мессии, и стала верующей в Аллаха великодушного, и считаю правдой то, с чем пришел его милосердый посланник. Я поклоняюсь Аллаху (слава и величие ему!), объявляю его единым богом, падаю перед ним ниц, в смирении, и прославляю его, и я говорю, стоя меж руками халифа: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед — посол Аллаха; послал он его с наставлением на правый путь и верою истинной, чтобы поставил он ее превыше всякой веры, хотя бы было это отвратительно многобожникам. И разве дозволено тебе, о повелитель правоверных, внять письму царя еретиков и отослать меня в страну нечестивых, которые предают товарищей владыке всезнающему и возвеличивают крест, и поклоняются идолам, и веруют в божественность Исы, хотя он сотворен? И если ты сделаешь со мной это, о преемник Аллаха, я уцеплюсь за твою полу в день смотра перед Аллахом и пожалуюсь на тебя сыну твоего дяди, посланнику Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!), в тот день, когда не поможет ни имущество, ни сыновья, никому, кроме тех, кто пришел к Аллаху с сердцем здравым». И повелитель правоверных воскликнул: «О Мариам, сохрани Аллах, чтобы я когда-нибудь это сделал! Как возвращу я женщину-мусульманку, объявляющую единым Аллаха и посланника его, к тому, что запретил Аллах и его посланник?» И Мариам воскликнула: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед — посол Аллаха!» И повелитель правоверных молвил: «О Мариам, да благословит тебя Аллах и да умножит руководство тобой на пути к исламу! Раз ты стала мусульманкой, объявляющей Аллаха единым, — у нас появился перед тобой обязательный долг, и заключается он в том, что я не допущу с тобою никогда крайности, хотя бы мне дали за тебя полную землю драгоценностей и золота. Успокойся же душою и прохлади глаза, и пусть твоя грудь расправится и твое сердце будет спокойно. Согласна ли ты, чтобы этот юноша, Али-каирец, был тебе мужем, а ты ему женой?» — «О повелитель правоверных, — сказала Мариам, — как мне не согласиться, чтобы он был мне мужем, когда он купил меня своими деньгами и был милостив ко мне крайней милостью? И в довершение милости ко мне, он из-за меня подвергал свою душу опасности много раз». И выдал тогда Мариам замуж за Нур-ад-дина владыка наш, повелитель правоверных, и сделал ей приданое, и призвал кади, и свидетелей, и вельмож правления к присутствию в день замужества и при писании записи, и был это день многолюдный. А затем после этого повелитель правоверных в тот же час и минуту обратился к везирю царя румов, который в это время был тут, и спросил его: «Слышал ли ты ее слова? Как я отошлю ее к ее нечестивому отцу, когда она — мусульманка, единобожница? Ведь, может быть, он причинит ей зло и будет груб с нею, тем более что она убила его сыновей, и я понесу ее грех в день воскресения. А сказал ведь Аллах великий: «И не установил Аллах нечестивым против мусульман пути». Возвращайся же к твоему царю и скажи ему: «Отступись от этого дела». А этот везирь был глупый, и он сказал халифу: «О повелитель правоверных, клянусь Мессией и истинной верой, мне невозможно возвратиться без Мариам, хотя бы и была она мусульманкой, так как если я вернусь к ее отцу без нее, он убьет меня». И халиф воскликнул: «Возьмите этого проклятого и убейте его!» И он произнес такой стих: «Награда вот перечащим, Тем, кто выше их, непокорным мне!» И потом он велел отрубить проклятому везирю голову и сжечь его, и Ситт-Мариам сказала: «О повелитель правоверных, не марай твоего меча кровью этого проклятого!» И она обнажила меч и, ударив им везиря, отмахнула ему голову от тела, и пошел он в обитель гибели, и приют ему — геенна. (А скверное это обиталище!) И халиф удивился твердости руки Мариам и силе ее духа, и он наградил Нур-ад-дина роскошной одеждой, и отвел Мариам с Нур-ад-дином помещение во дворце, и назначил им выдачи, и жалованье, и кормовые, и велел отнести к ним все, что было нужно из одежд, ковров и дорогой посуды. И они провели в Багдаде некоторое время, живя сладостной и приятнейшей жизнью, а потом Нур-ад-дин затосковал по отцу и матери и рассказал об этом халифу и попросил у него позволения отправиться в свою страну и посетить близких. И он позвал Мариам и привел ее пред лицо халифа, и тот разрешил ему поехать и наделил его дарами и дорогими редкостями. И он поручил Мариам и Нур-ад-дина друг другу и велел написать эмирам Каира Охраняемого и тамошним ученым и вельможам, чтобы они заботились о Нур-ад-дине, его родителях и невольнице и оказывали им крайнее уважение. И когда дошли вести об этом до Каира, купец Таджад-дин обрадовался возвращению своего сына Нур-ад-дина, и его мать тоже обрадовалась этому до крайности. И вышли ему навстречу знатные люди, эмиры и вельможи правления, вследствие наказа халифа, и они встретили Нур-ад-дина. И был это день многолюдный, прекрасный и дивный, когда встретился любящий с любимым и соединился ищущий с искомым, и начались пиршества — каждый день у одного из эмиров. И все обрадовались их прибытию великой радостью и оказывали им уважение, все возвышающееся, и когда встретился Нур-ад-дин со своим отцом и матерью, они обрадовались друг другу до крайней степени, и прошли их заботы и огорчения. И так же обрадовались они Ситт-Мариам и оказали ей крайнее уважение, и стали прибывать к ним подарки и редкости от всех эмиров и больших купцов, и испытывали они каждый день новое наслаждение и радость большую, чем радость в праздник. И они прожили в постоянной радости, наслаждении и обильном и веселящем благоденствии за едой, питьем, развлечениями и увеселениями некоторое время, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, опустошающая дома и дворцы и населяющая утробы могил. И были они перенесены из дольней жизни к смерти и оказались в числе умерших. Да будет же слава живому, который не умирает и в чьей руке ключи видимого и невидимого царства!» СКАЗКА О САИДИЙЦЕ И ФРАНСКОЙ ЖЕНЩИНЕ Рассказывают также, что эмир Шуджа-ад-дин Мухаммед, правитель Каира, говорил: «Мы проводили ночь у одного человека из стран ас-Саида635, и он угощал нас и оказывал нам уважение. А это был престарелый старец, человек со смуглой, очень смуглой кожей, и у него были маленькие дети, белолицые, и белизна их была напоена румянцем. И мы спросили его: «О такой-то, что это твои дети белые, а ты такой смуглый?» И старик сказал: «Эти дети — от матери афранджийки636, которую я взял, и у меня с нею была удивительная история». — «Одари нас ею», — сказали мы. И саидиец молвил: «Хорошо!» «Знайте, — начал он, — что я как-то посеял в этом городе лен и выдергал его, и вычистил, и истратил на него пятьсот динаров. А потом я захотел его продать, но не приходило мне за него никаких денег. И мне сказали: «Отвези лен в Акку637 — может быть, там ты получишь за него большую прибыль». (А Акка была в то время в руках франков.) И я отвез лен в Акку и продал часть его с отсрочкой уплаты на шесть месяцев. И когда я его продавал, вдруг прошла мимо меня женщина, афранджийка, — а у франкских женщин обычай ходить по рынку без покрывала, — и она подошла ко мне, чтобы купить льна, и я увидел красоту, ослепившую мой разум. Я продал ей немного льна и был уступчив в цене. И женщина взяла его и ушла, а потом, через несколько дней, она пришла снова, и я продал ей немного льна и был еще более уступчив, чем в первый раз. И женщина еще раз приходила ко мне и узнала, что я ее люблю, а она обычно ходила с какой-то старухой, и я сказал старухе, что была с нею: «Я охвачен любовью к ней; схитришь ли ты, чтобы мне с ней сойтись?» — «Я ухитрюсь в этом для тебя, — сказала старуха, — но пусть эта тайна не уходит от нас троих — меня, тебя и ее, и вместе с тем тебе неизбежно потратить деньги». — «Если пропадет моя душа за близость с нею, — это немного!» — воскликнул я...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто пятая ночь Когда же настала восемьсот девяносто пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха, ответив этому человеку согласием, сказала: «Но пусть эта тайна не уходит от нас троих — меня, тебя и ее, и тебе неизбежно потратить деньги». И он воскликнул: «Если пропадет моя душа за близость с нею, — это немного!» И они сошлись на том, что он даст женщине пятьдесят динаров и она придет к нему, и купец приготовил пятьдесят динаров и вручил их старухе, и та взяла эти пятьдесят динаров и сказала: «Приготовь для нее место в твоем доме, она придет к тебе сегодня вечером». «И я пошел, — рассказывал купец, — и приготовил сколько мог еды, питья, свечей и сладостей, а мой дом стоял над морем, и дело было летом, поэтому я постелил на крыше. И пришла афранджийка, и мы поели и попили, и спустилась ночь, и мы легли под небом (а луна светила на нас) и стали смотреть на отражение звезд в море. И я сказал про себя: «Не стыдно тебе Аллаха великого, славного! Ты, чужеземец, лежишь под небом и над морем и нарушаешь волю Аллаха с христианкой! Ты заслуживаешь наказания огнем! Боже мой, призываю тебя в свидетели, что я воздержался от этой христианки сегодня ночью, стыдясь тебя и страшась твоего наказания». И я проспал до утра, а женщина поднялась на заре, сердитая, и ушла к себе, и я прошел в свою лавку и сел там. И вдруг та женщина прошла мимо меня со старухой, сердитая, и она была подобна месяцу, и тогда я погиб и сказал про себя: «Кто ты такой, чтобы бросать такую девушку? Разве ты Сирри ас-Сакати, или Бишр-Босоногий, или Джуней Багдадский, или Фудейль ибн Ийяд638?» И я догнал старуху и сказал ей: «Приведи ее ко мне снова!» И старуха сказала: «Клянусь Мессией, она теперь не вернется к тебе иначе как за сто динаров!» — «Я дам тебе сто динаров», — сказал я и дал старухе сто динаров. И женщина пришла ко мне второй раз. И когда она оказалась у меня, ко мне вернулась та же мысль, и я воздержался и оставил женщину ради великого Аллаха, а потом я вышел и пошел в свое помещение. И прошла мимо меня та старуха, сердитая, и я сказал ей: «Вернись с ней ко мне». И старуха воскликнула: «Клянусь Мессией, ты больше не порадуешься ей у себя иначе как за пятьсот динаров и умрешь в тоске!» И я задрожал, услышав это, и решил, что потеряю все деньги, вырученные за лен, и выкуплю этим свою душу, и не успел я опомниться, как слышу, глашатай кричит и говорит: «О собрание мусульман, перемирие между нами и вами окончилось, и мы даем тем, кто еще здесь остался, отсрочку на неделю — пусть кончают дела и уходят в свои страны!» И женщина перестала ходить ко мне, а я принялся собирать плату за лен, который люди купили у меня с отсрочкой, и выменивать то, что осталось. И, взяв с собою хороших товаров, я вышел из Акки, и было у меня в сердце то, что было от сильной любви и страсти к афранджийке, так как она взяла мое сердце и мои деньги. И я вышел, и пошел, и достиг города Дамаска, и продал товары, которые взял в Акке, за высшую цену, так как они больше не поступали из-за окончания срока перемирия, и послал мне Аллах (слава ему и величие!) отличную прибыль. И я начал торговать пленными девушками, чтобы ушло то, что было у меня в сердце из-за афранджийки, и не прекращал торговли ими, и прошло надо мною три года, а я все был в таком же положении. И произошло у аль-Малик-ан-Насира с франками639 то, что произошло из битв, и дал ему Аллах над ними победу, и он взял в плен всех их царей и завоевал прибрежные города, по изволению великого Аллаха. И случилось, что пришел ко мне один человек, требуя невольницу для аль-Малик-ан-Насира. А у меня была красивая невольница, и я предложил ее этому человеку, и он купил ее у меня для ан-Насира за сто динаров и доставил мне девяносто динаров, и мне оставалось получить еще десять динаров, но их не нашлось в тот день в казне, так как царь израсходовал все деньги на войну с франками. И аль-Малику сообщили об этом, и он сказал: «Пойдите с ним в помещение, где находятся пленные, и дайте ему выбрать когонибудь из дочерей франков, чтобы он взял одну из них за те десять динаров...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто шестая ночь Когда же настала восемьсот девяносто шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Малик-ан-Насир сказал: «Дайте ему выбрать одну из них, чтобы он взял ее за те десять динаров, которые ему причитаются». «И меня взяли, — говорил купец, — и пошли со мной в помещение пленных, и я посмотрел на тех, кто там был, и всмотрелся во всех пленных, и увидел ту франкскую женщину, к которой я привязался, и узнал ее как нельзя лучше. А это была жена одного рыцаря из рыцарей франков. И я сказал: «Дайте мне вот эту!» И взял ее, и пошел в свою палатку, и спросил женщину: «Узнаешь ты меня?» — «Нет», — отвечала она, и я сказал: «Я твой приятель, который торговал льном, и случилось у меня с тобой то, что случилось, и ты взяла у меня золото и сказала: «Ты больше меня не увидишь иначе как за пятьсот динаров». А теперь я взял тебя в собственность за десять динаров». И женщина сказала: «Это тайна твоей истинной веры! Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед — посол Аллаха!» И она приняла ислам, и прекрасен был ислам ее, и я сказал про себя: «Клянусь Аллахом, я не достигну ее прежде ее освобождения и уведомления кади!» И я пошел к ибн Шеддаду640 и рассказал ему, что случилось, и он заключил для меня договор с нею, и затем я проспал с ней ночь, и она понесла. И потом войско двинулось, и мы прибыли в Дамаск, и прошло лишь немного дней, и явился посланный альМалика, требуя пленных и уведенных, вследствие соглашения, заключенного царями. И возвратили всех пленных, мужчин и женщин, и осталась только та женщина, что была со мной. И франки сказали: «Жена такого-то рыцаря не явилась». И о ней стали спрашивать, и были настойчивы в расспросах и расследовании, и узнали, что она со мной, и потребовали ее у меня. И я пришел в сильном волнении, с изменившимся цветом лица, и моя жена спросила: «Что с тобой и что тебя поразило?» И я ответил: «Пришел посланный от аль-Малика, чтобы забрать всех пленных, и тебя требуют у меня». — «С тобой не будет дурного, — сказала женщина. — Отведи меня к аль-Малику, и я знаю, что мне сказать перед ним». И я взял ее, — говорил купец, — и привел пред лицо султана аль-Малик-ан-Насира (а посол царя франков сидел справа от него) и сказал: «Вот женщина, которая у меня». И аль-Малик-ан-Насир и посол спросили ее: «Пойдешь ты в свою страну или останешься со своим мужем — Аллах разрешил твой плен и плен других?» И она сказала султану: «Я стала мусульманкой и понесла, и вот мое брюхо, как видите, и не будет больше франкам от меня пользы». И посол спросил ее: «Кто тебе милее — этот мусульманин или твой муж, рыцарь такой-то?» И женщина сказала ему то же, что сказала султану, и тогда посол спросил бывших с ним франков: «Слышали ли вы ее слова?» И франки ответили: «Да». «Возьми твою жену и уходи с ней», — сказал мне посол. И я ушел с нею, а потом посол франков поспешно послал за мной и сказал: «Ее мать послала ей со мной одну вещь и сказала: «Моя дочь в плену, голая, и я хочу, чтобы ты доставил ей этот сундук». Возьми же его и отдай ей». И я взял сундук, отнес его домой и отдал жене, и она открыла его, и увидела в нем свою одежду, и нашла те два кошелька с золотом — пятьдесят динаров и сто динаров. И я увидел, что все это еще мной завязано и ни в чем не изменилось, и восхвалил Аллаха великого, и эти дети — от нее, и она до сих пор жива и сама сделала вам это кушанье». И мы удивились его истории и доставшемуся ему счастью, а Аллах лучше знает истину. СКАЗКА О ЮНОШЕ И НЕВОЛЬНИЦЕ Рассказывают также, что был в древние времена в Багдаде один человек из сыновей людей счастья, и он унаследовал от своего отца большие деньги. Этот человек любил одну невольницу и купил ее, и она любила его так же, как и он ее. И он до тех пор тратился на нее, пока не ушли все его деньги, так что из них ничего не осталось. И юноша стал искать какого-нибудь способа пропитания, чтобы прожить, но не мог найти. А этот юноша, в дни богатства, посещал собрания сведущих в искусстве пения и достиг отдаленнейших пределов. И он спросил совета у одного из друзей, и тот сказал ему: «Я не знаю для тебя ремесла лучше, чем петь вместе с твоей невольницей. Ты будешь брать за это большие деньги и есть и пить». Но это было противно и юноше и невольнице, и девушка сказала ему: «Я нашла для тебя выход». — «А какой?» — спросил юноша, и невольница сказала: «Ты продашь меня, и мы вырвемся из этой беды — и я и ты, — и я буду жить в богатстве, так как подобную мне купит только обладатель богатства, и таким образом я буду причиной моего возвращения к тебе». И юноша вывел невольницу на рынок, и первым, кто увидел ее, был один хашимит641 из жителей Басры. Это был человек образованный, изысканный, со щедрой душой, и он купил девушку за тысячу пятьсот динаров. «И когда я получил деньги, — говорил юноша, владелец невольницы, — я раскаялся, и мы с невольницей заплакали, и я стал просить об уничтожении продажи, но хашимит не согласился. И я положил динары в кошель и не знал, куда пойду, так как мой дом был пустыней без этой девушки, и я начал так плакать, бить себя по щекам и рыдать, как не случалось мне никогда. И я вошел в одну из мечетей, и сел там, плача, и был так ошеломлен, что перестал сознавать себя. И я заснул, положил кошель под голову, как подушку, и не успел я опомниться, как какой-то человек вытащил его у меня из-под головы и ушел, поспешно шагая. И я проснулся, устрашенный и испуганный, и, поднявшись, побежал за тем человеком, и вдруг оказалось, что ноги у меня опутаны веревкой. И я упал лицом вниз, и стал плакать и бить себя по щекам, и сказал себе: «Покинула тебя душа...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто седьмая ночь Когда же настала восемьсот девяносто седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша рассказал, как у него пропал кошель, и продолжал: «И я сказал себе: «Покинула тебя душа, и пропали твои деньги!» И мое положение стало еще тяжелее. И я пришел к Тигру и, накинув одежду себе на лицо, бросился в реку, и люди, бывшие тут, поняли в чем дело и сказали: «Это из-за великой заботы, постигшей его». И они бросились за мной, и вытащили меня, и спросили в чем дело, и я рассказал, что со мной случилось, и люди опечалились. И ко мне подошел один из них, старик, и сказал: «Твои деньги пропали, но как можешь ты способствовать тому, чтобы пропала твоя душа и ты стал бы одним из людей огня? Встань, пойдем со мной, я посмотрю твое жилище». И я встал, и когда мы достигли моего жилища, старик немного посидел у меня, пока то, что было во мне, не успокоилось, и я поблагодарил его за это, и он ушел. А когда он от меня вышел, я едва не убил себя, но вспомнил об огне и будущей жизни. И я вышел из дома, и побежал к одному из друзей, и рассказал ему, что со мной случилось, и мой друг заплакал из жалости ко мне, и дал мне пятьдесят динаров, и сказал: «Прими мой совет: уходи сейчас же из Багдада, и пусть эти деньги пойдут тебе на расходы, пока твое сердце не отвлечется от любви к ней и не утешится без нее. Ты из сыновей людей, пишущих и составляющих указы, у тебя отличный почерк и прекрасное образование. Отправляйся к любому из наместников и пади перед ним ниц — может быть, Аллах соединит тебя с твоей невольницей». И я послушался его, и окрепла моя решимость, и исчезла часть моей заботы, и я решил направиться в землю Васита642 — у меня были там родные. И я пошел на берег реки, и увидел корабль, стоявший на якоре, и матросов, носивших вещи и роскошные материи, и попросил их взять меня с собой, и они сказали: «Этот корабль принадлежит одному хашимиту, и нам невозможно тебя взять таким образом». И я стал соблазнять матросов платой, и они сказали: «Если уж это неизбежно, тогда сними твою роскошную одежду, надень одежду матросов и садись с нами, как будто ты один из нас». И я вернулся в город, и купил кое-что из одежды матросов, и, надев это, взошел на корабль (а корабль направлялся в Басру). И я сошел на корабль с матросами, и не прошло и минуты, как я увидел мою невольницу, — ее самое, — и ей прислуживали две невольницы. И прошел бывший во мне гнев, и я сказал про себя: «Вот я и буду видеть ее и слушать ее пенье до Басры». И очень скоро после того приехал верхом хашимит, и с ним толпа людей, и они сели на корабль, и корабль поплыл с ними вниз). И хашимит выставил кушанья и начал есть, вместе с невольницей, и остальные тоже поели посреди корабля, а потом хашимит сказал невольнице: «До каких пор продлится этот отказ от пения и постоянная печаль и плач? Не ты первая рассталась с любимым!» И я узнал тогда, какова была любовь девушки ко мне. А затем хашимит повесил перед невольницей занавеску на краю корабля и, позвав тех, кто был на моем конце, сел с ними перед занавеской, и я спросил, кто они, и оказалось, что это братья хашимита. И хашимит выставил им то, что было нужно из вина и закусок, и они до тех пор понуждали девушку петь, пока она не потребовала лютню. И она настроила ее и начала петь, произнося такие два стиха: «Караван отъехал с возлюбленным и идет во тьме, И ночной свой путь, вместе с милыми, не прервут они. У влюбленного, когда скрылся с глаз караван совсем, Остался в сердце угль гада пылающий643». И потом девушку одолел плач, и она бросила лютню и прервала пение, и присутствующие огорчились, и я упал без памяти. И люди подумали, что со мной случился припадок падучей, и кто-то из них стал читать Коран мне на ухо, и они до тех пор уговаривали девушку и просили ее петь, пока она не настроила лютню и не начала петь, произнося такие два стиха: «Я стояла, плача о путниках, что уехали, — Я храню их в сердце, хоть и далеко ушли они. У развалин ставки стою теперь, вопрошая их, — Но дом ведь пуст, и безлюдны ныне жилища их». И потом она упала, покрытая беспамятством, и люди подняли плач, и я вскрикнул и упал без чувств. И матросы зашумели, и один из слуг хашимита сказал им: «Как вы повезли этого одержимого?» А потом они сказали друг другу: «Когда доедете до какой-нибудь деревни, сведите его и избавьте нас от него». И меня охватила из-за этого великая забота и мучительное страданье, и я постарался быть как можно более стойким и сказал себе: «Нет мне хитрости для освобождения из их рук, если не дам знать девушке, что я нахожусь на корабле, чтобы она помешала им свести меня с корабля». И потом мы ехали, пока не оказались близ одной деревни, и владелец корабля сказал: «Выйдем на берег». И люди вышли. А это было вечером, и я поднялся, и зашел за занавеску, и, взяв лютню, изменил на ней лады один за другим, и настроил ее на такой лад, которому девушка научилась у меня, а затем я вернулся на корабль...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто восьмая ночь Когда же настала восемьсот девяносто восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша говорил: «И затем я вернулся на свое место на корабле, и люди пришли с берега и возвратились на свои места на корабле, и луна распространилась над землей и над водой». И хашимит сказал девушке: «Ради Аллаха, не делай нашу жизнь горькой!» И она взяла лютню, и коснулась рукой струн, и так вскрикнула, что подумали, что дух вышел из нее, и потом она сказала: «Клянусь Аллахом, мой учитель с нами, на этом корабле!» — «Клянусь Аллахом, — воскликнул хашимит, — будь он с нами, я не лишил бы его нашего общества, так как он, может быть, облегчил бы то, что с тобой, и мы бы воспользовались твоим пением! Но то, чтобы он был на корабле, — дело далекое». — «Я не могу играть на лютне и менять песни, когда мой господин с нами», — сказала девушка, и хашимит молвил: «Спросим матросов». — «Сделай так!» — сказала невольница, и хашимит спросил: «Взяли ли вы с собой кого-нибудь?» — «Нет», — ответили моряки, и я испугался, что расспросы прекратятся, и засмеялся, и сказал: «Да, я ее учитель, я учил ее, когда был ее господином». — «Клянусь Аллахом, это слова моего владыки!» — воскликнула невольница. И слуги подошли ко мне и привели меня к хашимиту, и, увидев меня, он меня узнал и сказал: «Горе тебе! Что с тобой и что тебя поразило, что ты в таком виде?» И я рассказал ему, что со мной случилось, и заплакал, и раздались рыданья невольницы из-за занавески, и хашимит со своими братьями горько заплакал от жалости ко мне, а потом он сказал: «Клянусь Аллахом, я не приближался к этой невольнице и не сходился с ней и не слышал ее пения до сегодняшнего дня. Я человек, которому Аллах расширил его надел, и я прибыл в Багдад лишь для того, чтобы послушать пение и испросить мое жалованье от повелителя правоверных, и сделал оба дела, и когда я захотел вернуться на родину, я сказал себе: «Послушаю багдадское пение!» — и купил эту невольницу. Я не знал, что вы оба в таком состоянии. Призываю Аллаха в свидетели: когда эта девушка достигнет Басры, я ее отпущу на волю и женю тебя на ней и буду выдавать вам столько, что вам хватит, и больше, но с условием, что когда мне захочется послушать пение, перед девушкой будут вешать занавеску, и она будет петь из-за занавески. А ты стал одним из моих братьев и сотрапезников». И затем хашимит сунул голову за занавеску и спросил девушку: «Согласна ли ты на это?» И девушка принялась его благословлять и благодарить. И потом он позвал одного из слуг и сказал ему: «Возьми этого юношу за руку, сними с него его одежду, одень его в роскошные платья, окури его благовониями и приведи к нам». И слуга взял меня, и сделал со мною то, что велел его господин, и привел меня к нему, и хашимит поставил передо мной вино, как он поставил его перед другими, и невольница начала петь на прекраснейший напев, произнося такие стихи: «Порицали за то меня, что рыдала, Когда милый пришел ко мне для прощанья. Не вкушали они разлуки, не знают, Как сжигает печаль тоски мои ребра. Право, знает любовь и страсть лишь печальный, Потерявший в кочевье их свое сердце». И все пришли в великий восторг, и усилилась радость юноши, — и я взял у невольницы лютню, — говорил он, — и ударил по ней, извлекая прекраснейшие звуки, и произнес такие стихи: «Проси дара, коль просишь ты благородных, Всегда знавших богатство и изобилье, Ибо просьба ко щедрому возвышает, Обращенье же к низкому лишь позорит. Если ж будет унизиться неизбежно, Униженье, прося великих, отбрось ты. Возвеличить достойного — не унизит, Униженье — коль низких ты возвышаешь». И люди обрадовались мне, и радость их усилилась, и они пребывали в радости и веселье, и то я пел немного, то невольница пела немного, пока мы не пристали где-то к берегу. Корабль стал на якорь, и все вышли, и я тоже вышел. А я был пьян и сел помочиться, и одолел меня сон, и я заснул, а путники вернулись на корабль, и он поплыл с ними вниз по реке, и они не знали о моем отсутствии, так как были пьяны. Я отдал деньги невольнице, и у меня ничего не осталось, и они уже достигли Басры, а я проснулся только от солнечного зноя. И я поднялся в том месте и осмотрелся, но не увидел никого, а я забыл спросить хашимита, как его зовут, где его дом в Басре и как о нем узнать. И я впал в смущенье, и оказалось, что моя былая радость о встрече с невольницей — сон. И я не знал, что делать, и прошел мимо меня большой корабль, и я вошел на этот корабль и приплыл в Басру, и я не знал там никого и не знал, где дом хашимита. И я зашел к одному зеленщику и взял у него чернильницу и бумагу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Восемьсот девяносто девятая ночь Когда же настала восемьсот девяносто девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что багдадец, хозяин невольницы, когда приплыл в Басру, впал ночь в смущение, и он не знал, где дом хашимита. «И я зашел к одному зеленщику, — говорил он, — и, взяв чернильницу и бумажку, сел и начал писать, и зеленщику понравился мой почерк. И он увидел, что на мне грязная одежда, и спросил меня о моем деле, и я рассказал ему, что я чужеземец, бедняк, и зеленщик сказал: «Не останешься ли ты у меня? Тебе будет каждый день полдирхема, пища и одежда, и ты будешь вести счета в моей лавке». И я сказал ему: «Хорошо». И остался у него, и привел в порядок его дела, и упорядочил его доход и расход, и когда прошел месяц, зеленщик увидел, что его доход увеличивается, а расход уменьшается, и поблагодарил меня за это. И он назначил мне за каждый день дирхем, и так шло, пока не кончился год, и тогда зеленщик предложил мне жениться на его дочери и стать его товарищем по владению лавкой, и я согласился на это. И я вошел к своей жене и стал сидеть в лавке с сокрушенным сердцем и умом, проявляя печаль, а зеленщик пил и звал меня к тому же, но я отказывался пить от горя. И я провел таким образом два года, и однажды, сидя в лавке, я вдруг увидел толпу людей, несших кушанья и напитки. Я спросил зеленщика в чем дело, и он сказал: «Сегодня день людей состоятельных, когда выходят музыканты и юноши из людей богатых на берег реки, чтобы поесть и попить среди деревьев, на канале Оболле644». И душа призвала меня посмотреть на гулянье, в я сказал про себя: «Может быть, если я увижу этих людей, я встречусь с той, кого люблю». И я сказал зеленщику: «Я тоже хочу этого». И зеленщик сказал: «Если желаешь, пойди с ними». И он приготовил мне кушанья и напитки, и я пошел, но когда я достиг канала Оболлы, я увидел, что люди уходят. И я хотел уходить с ними и вдруг вижу — капитан того самого корабля, на котором был хашимит С девушкой, плывет по каналу Оболле. И я закричал, и капитан и те, кто был с ним, узнали меня, и взяли к себе, и сказали: «Разве ты жив?» — и обняли меня, и спросили, что со мной было, и я рассказал им. «Мы думали, что тебя одолело опьянение и ты утонул в воде», — сказали они, а я спросил их, в каком состоянии невольница, и они сказали: «Когда она узнала, что ты пропал, она разорвала на себе одежду и сожгла лютню и принялась бить себя по щекам и рыдать, и когда мы вернулись с хашимитом в Басру, мы сказали ей: «Оставь этот плач и печаль». И она ответила: «Я надену черное и устрою в этом доме могилу, и буду сидеть у могилы, и откажусь от пения». И мы позволили ей, и она пребывает в таком состоянии до сих пор». И они взяли меня с собой, и я пришел в их дом и увидел невольницу в таком состоянии, и она, увидав меня, испустила великий крик, так что я подумал, что она умерла, и обняла меня долгим объятием. И хашимит сказал мне: «Возьми ее». И я отвечал: «Хорошо, но только освободи ее, как ты мне обещал, и жени меня на ней». И хашимит освободил ее и дал нам дорогие вещи, и много одежды, и ковры, и пятьсот динаров и сказал: «Вот сколько я хотел вам выдавать каждый месяц, но с условием, что я буду пить с тобой и слушать невольницу». И затем он освободил для нас дом и велел перенести туда все, что было нам нужно, и я отправился в этот дом и увидел, что он завален коврами и материями, и перевел туда девушку. И потом я пошел к зеленщику и рассказал ему обо всем, что со мной случилось, и попросил его освободить меня от ответственности за развод с его дочерью и не считать это грехом. И я дал ей приданое и то, что было обязательно. И я провел с хашимитом таким образом два года и стал обладателем большого богатства, и вернулась ко мне та жизнь, какою я жил с невольницей в Багдаде, и Аллах великодушный облегчил наше горе, и осыпал нас обильными благами, и сделал исходом нашей стойкости достижение желаемого, и ему да будет хвала в этой и в будущей жизни, и Аллах лучше знает истину». СКАЗКА О ДЖИЛЛИАДЕ И ШИМАСЕ Рассказывают также, что был в древние времена и минувшие века и годы один царь в странах Индии, и был этот царь великий, высокий ростом, красивый обликом, прекрасный нравом, с благородными свойствами. И он благодетельствовал бедным и любил своих подданных и всех людей своего царства. И было имя его Джиллиад645, и находились под властью его, в его царстве, семьдесят два правителя, в странах его было триста пятьдесят кадиев, и было у него семьдесят везирей, и над каждым десятком своих воинов он поставил предводителя, и наибольшим его везирем был человек по имени Шимас, и было ему жизни двадцать два года. И он был прекрасен видом и естеством, тонок в речах, сообразителен при ответе и ловок во всех своих делах — мудрец, правитель и начальник, несмотря на юность лет, — и он знал всякую мудрость и вежество. И царь любил его великой любовью и питал к нему склонность из-за его знаний в красноречии и умении изъясняться в делах управления, а также потому, что даровал ему Аллах милосердие и кротость к подданным. И был этот царь справедлив в своем царстве, оберегал подданных и одарял малого и большого милостями и подобающей заботой и дарами, охраняя спокойствие и безопасность и облегчая подать всем подданным. И он любил их, и великих и малых, и поступал с ними милостиво, и заботился о них. Но при всем этом не наделил царя Аллах великий сыном, и было это тяжело ему и жителям его царства. И случилось, что царь лежал в одну ночь из ночей, занятый размышлениями об исходе дел своего царства, а потом его одолел сон, и он увидел во сне, что льет воду у подножия дерева...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до девятисот Когда же настала ночь, дополняющая до девятисот, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь увидел во сне, что он льет воду у подножия дерева (а вокруг этого дерева много деревьев), и вдруг вышел из этого дерева огонь и сжег все деревья, бывшие вокруг него. И тут царь пробудился от сна, устрашенный и испуганный, и, призвав одного из своих слуг, сказал ему: «Ступай живей и приведи мне скорее Шимаса, везиря!» И слуга пошел к Шимасу и сказал ему: «Царь требует тебя сию же минуту — он пробудился от сна испуганный и послал меня за тобой, чтобы ты скорее к нему пришел». И Шимас, услышав слова слуги, в тот же час и минуту поднялся, и отправился к царю, и вошел к нему. И он увидел царя сидящим на постели, и пал перед ним ниц, желая ему вечной славы и счастья, и воскликнул: «Да не опечалит тебя Аллах, о царь! Что тебя встревожило сегодня ночью, и почему ты поспешно потребовал меня?» И царь позволил Шимасу сесть, и тот сел, и царь начал ему рассказывать, что он видел, и сказал: «Сегодня ночью я видел сон, который ужаснул меня. Мне снилось, что я лил воду у подножия дерева, и когда я это делал, вдруг вышел из подножия дерева огонь и сжег все деревья, что были вокруг него. И я испугался, и взял меня страх, и я проснулся и послал тебя позвать из-за твоих великих знаний и умения толковать сны, так как мне известна твоя обширная ученость и великая смышленость». И Шимас опустил голову на некоторое время, а потом улыбнулся, и царь спросил его; «Что ты подумал, о Шимас? Скажи мне правду и не скрывай от меня ничего». И Шимас, в ответ ему, молвил: «О царь, Аллах великий оказал тебе милость и прохладил твое око, и этот сон приведет к полному благу. А именно, Аллах великий наделит тебя ребенком мужеского пола, который унаследует от тебя царство после твоей долгой жизни, но только будет в нем нечто, чего я не хотел бы изъяснять в теперешнее время, ибо не подходит оно для изъяснения этого». И царь обрадовался великой радостью, и усилилось его веселье, и ушел от него испуг, и успокоилась душа его. «Если так прекрасно обстоит дело с толкованием этого сна, — сказал он, — то заверши мне его толкование, когда придет подходящее время для завершения толкования его. То, что не подобает изъяснять теперь, надлежит тебе изъяснить мне, когда придет тому время, чтобы полною стала моя радость, ибо я не желаю этим ничего, кроме благоволения Аллаха, слава и величие ему!» И когда Шимас увидел, что царь настаивает на завершении толкования сна, он высказал доводы, которыми отвел это от себя. И тогда царь призвал звездочетов и всех толкователей снов, которые были в его царстве, и они все явились пред лицо его, и царь рассказал им свой сон и сказал: «Я хочу от вас, чтобы вы мне сообщили правдивое толкование сна». И выступил вперед один из толкователей и взял у царя позволение говорить. И когда царь позволил ему, он сказал: «О царь, поистине, твой везирь Шимас вовсе не бессилен истолковать это, он только посовестился перед тобой и успокоил твой страх и не высказал тебе всего толкования полностью. Но если ты позволишь мне говорить, я скажу». — «Говори, о толкователь, не совестясь, и будь правдив со мною в словах», — молвил царь. А толкователь сказал: «Знай, о царь, что появится у тебя сын, который унаследует от тебя царство после твоей долгой жизни, но он не будет поступать с подданными, как поступаешь ты, а нарушит твои указы и станет притеснять подданных, и поразит его то, что поразило мышь с котом, и воззвала она к защите Аллаха великого». «А какова история кота с мышью?» — спросил царь. И толкователь сказал: «Да продлит Аллах жизнь царя! Мурлыка, то есть кот, вышел однажды ночью, чтобы растерзать что-нибудь в саду, но ничего не нашел и ослаб от сильного холода и дождя, бывшего той ночью. И он стал придумывать, где бы раздобыть себе жертву. И когда он бродил, будучи в таком состоянии, он вдруг увидел нору у подножия дерева. И он приблизился к ней и начал ее обнюхивать, ворча, и почуял в норе мышь, и стал всячески пытаться проникнуть в нору. Но мышь, почуяв кота, обернулась к нему спиной и принялась ползать на передних и задних лапах, чтобы засыпать вход в нору. И тогда кот стал пищать слабым голосом и говорить: «Зачем ты это делаешь, о сестрица? Я ищу у тебя убежища, чтобы ты оказала мне милость и приютила меня в твоей норе на сегодняшнюю ночь. Я ослаб от великих годов, и пропала моя сила, и я не могу больше двигаться. Я углубился сегодня ночью в этот сад, — а сколько уже раз я призывал на свою душу смерть, чтобы отдохнуть! — и вот я у твоей двери, повергнутый холодом и дождем. Прошу тебя, ради Аллаха, о милости — возьми меня за руку, введи к себе и приюти в проходе в твою нору, так как я иноземец и бедняк, а сказано: «Кто приютит в своем жилище иноземца-бедняка, тому будет приютом рай в день судный». Ты достойна, о сестрица, получить за меня награду и позволишь мне провести у тебя ночь до утра, а потом я уйду своей дорогой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот первая ночь Когда же настала девятьсот первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что кот говорил мыши: «Позволишь ли ты мне провести у тебя ночь, а потом я уйду своей дорогой?» И когда мышь услышала слова кота, она сказала: «Как ты войдешь в мою нору, когда ты — мой враг по естеству, и пропитание твое — мое мясо? Я боюсь, что ты меня обманешь, так как это одно из твоих свойств, ибо нет для тебя обета, а ведь сказано: «Не должно доверять прелюбодею красивую женщину, или бедняку, нуждающемуся, деньги, или огню — дрова». Для меня не обязательно доверять тебе, и сказано: «Вражда по естеству, чем слабее ее носитель, тем сильнее». И кот ответил мыши потухшим голосом, в наихудшем состоянии: «Поистине, то, что ты высказала из назиданий, правда, и я не порицаю тебя, но прошу отвернуться от былой природной вражды, нас с тобой разделявшей, ибо сказано: «Кто просит сотворенного, тому простит творец его». Я был прежде тебе врагом, и вот я сегодня прошу тебя о милости. Ведь сказано: «Если хочешь, чтобы твой враг был тебе другом, сотвори с ним Благое». И я, сестрица, даю тебе клятву и обет Аллаха, что не буду никогда вредить тебе, и к тому же нет у меня на это силы. Доверься Аллаху и сотвори благое — прими мою клятву и мой обет». И мышь ответила: «Как я приму обет того, с кем у меня утвердилась вражда и кому обычно меня обманывать? Будь наша вражда из-за чего-либо, но не из-за крови, я, право, сочла бы ее ничтожной, но эта вражда прирожденная, и сказано: кто доверится своему врагу, тот подобен вложившему руку в пасть ехидны». И кот сказал, исполнившись гнева: «Моя грудь стеснилась, и ослабла моя душа! Я уже в предсмертных муках и скоро умру у твоих дверей, и грех передо мной ляжет на тебя, так как ты можешь меня спасти. Вот мое последнее тебе слово». И мышь охватил страх перед великим Аллахом, и вошло в ее сердце милосердие, и она сказала себе: «Кто хочет от Аллаха великого помощи против своего врага, пусть окажет ему милость и благо. Положусь на Аллаха и спасу этого кота от гибели, чтобы получить за это награду». И мышь вышла к коту и втащила его к себе в нору волоком, и кот оставался у нее, пока не набрался сил, не отдохнул и не поправился немного. И он горевал о своей слабости и о том, что у него пропала сила и мало осталось друзей, а мышка жалела его и успокаивала, и подходила к нему, и бегала вокруг него. Что же касается кота, то он полз по норе, пока не занял выхода, боясь, что мышь выйдет из нее. И мышь захотела выйти и приблизилась к коту, как обычно. И когда она оказалась от него близко, кот схватил ее и вцепился когтями и начал ее терзать и трясти. И он хватал ее зубами, поднимал от земли, и бросал, и бегал за ней, и терзал ее, и мучил. И тогда мышь стала звать на помощь, и попросила освобождения у Аллаха, и начала упрекать кота, говоря: «Где обеты, которые ты мне давал, и где клятвы, которыми ты клялся? Таково твое воздаяние мне за то, что я впустила тебя в мою нору и доверилась тебе? Правду сказал сказавший: «Кто примет обет своего врага, пусть не ждет для себя спасения». И сказавший: «Кто вручит себя своему врагу, тот заслуживает гибели». Но полагаюсь на моего творца: он — тот, кто освободит меня от тебя». И когда она была в таких обстоятельствах и кот хотел на нее броситься и растерзать, вдруг проходил охотник с хищными собаками, приученными к охоте. И одна из собак прошла над входом в нору и услышала, что в ней большая драка, и подумала, что это лисица рвет кого-нибудь. И собака бросилась в нору, чтобы поймать лисицу, и встретила кота, и потянула его к себе. И когда кот попал в лапы собаке, он занялся самим собою и отпустил мышь живой, без единой раны, а что касается его самого, то охотничья собака вынесла его, перерезав ему жилы, и бросила его мертвым. И оправдались на коте и мыши слова сказавшего: «Кто милует, тот помилован будет в будущей жизни, а кто притесняет, тот притеснен будет немедленно». Вот что случилось с ними, о царь, и никому не подобает нарушать обет тому, кто ему доверился. А с тем, кто предает и обманывает, случится то же, что случилось с котом, ибо как судит молодец, так и судим он будет, а кто обратится к благу, получит награду. Но не печалься, о царь, и пусть не будет тебе это тяжко, ибо твой сын, после несправедливости и притеснения, вернется к благому поведению. А этот мудрец, что у тебя везирем, Шимас, хотел не скрывать от тебя ничего о том, о чем он тебе намекнул, и это с его стороны правильно, ибо говорится: «Люди, сильнее всего страшащиеся, — самые обширные по уму и больше всех ревнуют о благе». И тогда царь подчинился, и велел выдать толкователям щедрую награду, и отпустил их, а затем он поднялся и вошел в свой покой и принялся размышлять об исходе своего дела. Когда же настала ночь, он пришел к одной из своих жен (а она была ему всех дороже и милее) и лег с нею. И когда прошло над ней около четырех месяцев, ноша шевельнулась у нее в животе, и она обрадовалась сильной радостью и уведомила об этом царя, и царь воскликнул: «Оправдался мой сон, к Аллаху взываем о помощи!» И потом он поместил свою жену в самом лучшем покое, оказал ей крайнее уважение, одарил ее обильными наградами и наделил ее многим, а после этого он позвал одного из слуг и послал его за Шимасом. И когда Шимас явился, царь рассказал ему о том, что его жена понесла, и он радовался и говорил: «Оправдался мой сон, и пришло осуществление надежды! Может быть, окажется, что эта ноша — ребенок мужеского пола, и будет он наследником моего царства. Что же ты скажешь об этом, о Шимас?» И Шимас промолчал и не произнес никакого ответа. И царь сказал ему: «Что это, я вижу, ты не радуешься моей радости и не даешь мне ответа? Узнать бы, не противно ли тебе это дело, о Шимас!» И тут Шимас пал перед царем ниц и сказал: «О царь, — да продлит Аллах твою жизнь! — что пользы ищущему тени под деревом, когда огонь выходит из него, и какая сладость пьющему чистое вино, если он им подавился? Какой прок утоляющему жажду от сладкой холодной воды, если он утонул в ней? Я — раб Аллаха и твой раб, о царь, но сказано: «О трех вещах не подобает говорить разумному прежде их завершения: путешественнику, пока не вернется он из путешествия, тому, кто на войне, пока не покорил он врага, и женщине носящей, пока не сложит она ношу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот вторая ночь Когда же настала девятьсот вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь Шимас, сказав царю: «О трех вещах не подобает говорить разумному прежде их завершения», — молвил после этого: «Знай же, о царь, что говорящий о чем-нибудь, что не завершилось, подобен богомольцу, на голову которого пролилось масло». «А какова история богомольца и что с ним случилось?» — спросил царь. И везирь сказал: «Знай, о царь, что некий человек жил подле одного шерифа из шерифов некоего города, и этому богомольцу полагалась каждый день выдача из надела шерифа: три хлебные лепешки, немного масла и меда. А масло в этом городе было дорогое, и богомолец собирал то, что ему доставалось, в кувшин, и наполнил его, и повесил у себя над головой из страха и осторожности. И когда однажды, в одну ночь из ночей, он сидел на постели, держа в руке свой посох, ему пришла мысль насчет масла и его дороговизны, и он сказал себе: «Мне следует продать все масло, какое у меня есть, и купить на вырученные деньги овцу и разделить владение его с каким-нибудь феллахом646. В первый год она принесет самца и самку, а на второй год она принесет самку и самца, и эти овцы будут все время размножаться, принося самцов и самок, пока их не станет много. И тогда я выделю свою часть, и продам из нее, сколько захочу, и куплю землю, и выращу на ней сад, и построю великолепный дворец, и приобрету одежду и платья, и куплю рабов и невольниц. И я женюсь на дочери купца, и устрою свадьбу, какой никогда не бывало, и зарежу животных, и приготовлю роскошные кушанья, и сладости, и варенья, и прочее, и соберу на свадьбу забавников, фокусников и играющих на музыкальных инструментах, и приготовлю цветов, благовонных растений и всяких пахучих трав, и позову богатых и бедных, и ученых, и начальников, и вельмож правления, и всякому, кто чего-нибудь попросит, то я и дам, и я приготовлю всякие кушанья и напитки. Я пущу глашатая кричать: «Кто чего-нибудь попросит — получит». И потом я войду к моей невесте, после открывания647, и буду наслаждаться ее красотой и прелестью, и есть, и пить, и веселиться, и скажу себе: «Ты достиг желаемого!» И отдохну от набожности и благочестия. И после этого моя жена понесет и родит мальчика, и я буду на него радоваться, и устрою из-за него пиры, и воспитаю его в неге, и научу его мудрости, вежеству и счету, и сделаю его имя известным среди людей. Я буду похваляться им между устраивающими собрания и стану побуждать его к приятному, — а он не будет прекословить мне, — и удерживать его от мерзостей и порицаемого, и наставлять его в благочестии и творении добра. Я буду наделять его роскошными, прекрасными дарами и, если увижу, что он всегда послушен, умножу ему дары праведные, а если увижу я, что он склонился к ослушанию, я опущу на него этот посох». И он поднял свой посох, чтобы ударить сына, и попал по кувшину с маслом, что был у него над головой, и разбил его, и тут черепки посыпались на богомольца, и масло потекло ему на голову, на одежду и на бороду, и стал он для всех назиданием. И поэтому, о царь, не подобает человеку говорить о вещи, прежде чем она будет». «Ты прав в том, что сказал, — молвил царь, — и прекрасный везирь ты, так как высказал истину и посоветовал благое. Стала у меня твоя степень такою, как тебе любо, и всегда будешь ты мне приятен». И Шимас пал ниц перед Аллахом и перед царем, и пожелал ему вечного счастья, и воскликнул: «Да продлит Аллах твои дни и да возвысит твой сан! Знай, что я ничего от тебя не скрываю, ни в тайном, ни в оглашаемом, и твое благоволение — мое благоволение, а твой гнев — мой гнев. Нет у меня радости, кроме твоей радости, и я не могу ночью заснуть, зная, что ты на меня гневен, ибо Аллах великий наделил меня всем благом через твои награды мне, и я прошу великого Аллаха, чтобы он охранял тебя своими ангелами и воздал тебе прекрасно при встрече с ним». И возвеселился тут царь, и затем Шимас поднялся и ушел от царя. А через некоторый срок жена царя родила мальчика, и пошли к царю вестники и возвестили ему о сыне, и царь обрадовался великою радостью, и поблагодарил Аллаха многою благодарностью, и воскликнул: «Слава Аллаху, который наделил меня сыном после утраты надежды! Он есть заботливый, кроткий к рабам своим!» И потом царь написал всем жителям своего царства, извещая их об этом событии и призывая их в свое жилище. И явились эмиры, начальники, ученые и вельможи царства, подвластные ему, и вот то, что было с царем. Что» же касается его сына, то от радости ему ударили в литавры во всем царстве, и жители пришли, чтобы явиться к царю, изо всех краев, и пришли люди науки, философы, словесники и мудрецы, и вошли все вместе к царю, и каждый достиг места сообразного его сану. А потом царь дал знак семи великим везирям, главой которых был Шимас, чтобы каждый из них говорил, по мере бывшей в нем мудрости, о том, что ему близко, и начал глава их, везирь Шимас, и попросил у царя позволения говорить. И когда царь позволил ему, он сказал: «Хвала Аллаху, который вызвал нас из небытия в бытие, и пожаловал рабам своим владык из людей справедливых и правосудных во власти, которою их облек он, и в деяниях праведных, а также в том наделе, который отпустил он, через их руки, их подданным! В особенности таков наш царь, который оживил мертвые наши земли тем, что пожаловал нам Аллах из благ, и наделил нас, по благости своей, привольной жизнью, покоем и правосудием. Какой царь сделает для жителей своего царства то, что сделал для нас этот царь и в заботе о наших выгодах, о соблюдении наших прав и оказании справедливости одним из нас против других, в малом небрежении нами и исправлении несправедливостей? Милость Аллаха людям в том, чтобы был у них царь, пекущийся о делах их и охраняющий их от врага, ибо крайняя цель врага — покорить своего неприятеля и держать его в руке. Многие люди приводят своих детей к царям как слуг, и пребывают они у них на положении рабов, чтобы отражать от них врага, в нашу же страну не вступали враги во время нашего царя, по великой благодати и большому счастью, которого не могут описать описывающие, ибо оно выше описания. И ты, о царь, заслужил того, чтобы удостоиться сей великой милости, и мы под твоим покровительством и под сенью твоего крыла — да сделает Аллах прекрасной твою награду и да продлит он твой век! Прежде всего неустанно просили мы великого Аллаха, чтобы оказал он нам милость, вняв нам, и сохранил тебя для нас и даровал тебе доброго сына, которым прохладились бы твои глаза, и Аллах (слава ему и величие!) принял наши слова и внял нашей молитве...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот третья ночь Когда же настала девятьсот третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь Шимас говорил царю: «И Аллах великий принял наши слова, и внял нашей молитве, и подал нам помощь близкую, как подал он ее рыбам в пруде с водой». «А какова история рыб и как это было?» — спросил царь. И везирь сказал: «Знай, о царь, что был в одном месте пруд с водой, и было там несколько рыб. И случилось с этим прудом, что воды в нем уменьшилось и не осталось ее достаточно, чтобы была рыбам польза, и они едва не погибли. И сказали они: «Что-то будет с нами! Как нам ухитриться и у кого спросить совета о спасении?» И поднялась одна рыба (а она была больше их по уму и по годам) и сказала: «Нет у нас иной хитрости для спасения, кроме как просить Аллаха. Но поищем совета у рака — ведь он над нами старший. Идемте к нему и посмотрим, каково будет его мнение, — он более нас сведущ в истинах слова». И рыбы одобрили ее мнение, и все пришли к раку и увидели, что он залег в своей норе и не знает и не ведает о том, что с рыбами. И рыбы пожелали раку мира и сказали ему: «О господин наш, разве не касается тебя наше дело, когда ты наш правитель и начальник?» И рак сказал им в ответ: «И вам мир! Что с вами такое и чего вы хотите?» И рыбы рассказали ему свою историю и то, что их поразило в убыли воды, и сказали, что когда она высохнет, им придет гибель. И потом они сказали: «И вот мы пришли к тебе и ожидаем от тебя совета и того, в чем будет спасение, — ты ведь наш старший и более знающ, чем мы». И рак надолго опустил голову и затем сказал: «Нет сомнения, что у вас недостаток ума, раз вы отчаялись в милости великого Аллаха и в поручительстве его за благополучие всех его тварей. Разве не знаете вы, что Аллах (слава ему и величие!) наделяет своих рабов без счета и что определил он их надел раньше, чем сотворил? И назначил он каждому созданию жизнь ограниченную и надел определенный, по божественному своему могуществу — так как же будем мы нести заботу о чем-нибудь, когда оно начертано в неведомом? И мнение мое, что нет ничего лучше, чем просьба у великого Аллаха, и надлежит каждому из нас исправить свои помышления перед господом, и в тайном, и в оглашаемом, и взмолиться Аллаху, чтобы освободил он нас и спас от бод, ибо Аллах великий не обманывает надежды того, кто на него уповает, и не отвергает просьбы того, кто ищет к нему близости. И когда направим мы наши обстояельства, исправятся дела наши, и достанется нам полное благо и счастье. И придет зима, и зальет Аллах нашу землю по молитве праведника и не разрушит добра тот, кто его воздвигнул. Лучше всего нам терпеть и ждать того, что сделает с нами Аллах. И если постигнет нас смерть, как бывает обычно, мы отдохнем, а если постигнет нас то, что требует бегства, мы побежим и перейдем из нашей земли туда, куда захочет Аллах». И все рыбы подтвердили в один голос: «Твоя правда, о господин наш, воздай тебе Аллах за нас благом». И каждая из них отправилась к себе, и прошло лишь немного дней, и послал Аллах сильный дождь, который наполнил вместилище пруда еще больше, чем раньше. Так и мы, о царь, отчаивались, не зная, будет ли у тебя сын, и раз пожаловал Аллах нам и тебе это благословенное дитя, мы просим Аллаха великого сделать его сыном подлинно благословенным и прохладить им твое око, и сделать его твоим праведным преемником, и наделить нас через него так же, как наделил он нас через тебя. Ибо Аллах великий не обманет того, кто к нему направляется, и не должно никому терять надежду на милость Аллаха». И затем поднялся второй везирь и пожелал царю мира, и царь ответил ему, сказав: «И с вами мир!» И этот везирь молвил: «Называется царь царем только тогда, когда одаряет он и действует справедливо, и судит праведно, и проявляет щедрость, и хорошо поступает с подданными, поддерживая законы и обычаи, принятые между людьми, воздавая должное одному в пользу другого, сдерживая пролитие крови и удаляя зло. И должен он славиться отсутствием небрежения к беднякам и помощью высшим и низшим и предоставлять им право должное, чтобы стали все подданные за него молиться и исполнять его веления, ибо нет сомнения, что царь о такими свойствами любим своими подданными и стяжает в дольней жизни величие, а в последней жизни — почет и благоволение творца ее. Мы же, собрание рабов, признаем, о царь, что все, что мы описали, есть в тебе, и так сказано: «Лучшее из дел, чтобы царь был справедливым, лекарь — искусным и ученый — сведущим и поступающим согласно своему знанию». Теперь мы наслаждаемся этим счастьем, а раньше впали мы в отчаянье, потеряв надежду, что достанется тебе сын, который унаследует твое царство, но Аллах (да возвысится имя его!) не обманул твоей надежды и принял твою молитву, ради благих твоих мыслей о нем и потому, что вручил ты ему свое дело. Прекрасная надежда — надежда твоя, и сталось с тобою то, что сталось с вороном и змеей». «А как это было и какова история ворона и змеи?» — спросил царь. И везирь сказал: «Знай, о царь, что один ворон жил со своей женой на дереве приятнейшей жизнью. И достигли они времени вывода птенцов (а была пора зноя), и выползла из своей норы змея, и направилась к тому дереву, и, уцепившись за ветки, добралась до гнезда ворона, и залегла в нем, и пролежала в течение летних дней. И оказался ворон выгнанным, и не находил он никакого выхода и не имел места, где бы прилечь. А когда кончились дни жары, змея ушла в свою нору, и ворон сказал жене: «Поблагодарим великого Аллаха, который спас нас и освободил от этого бедствия, хотя мы и лишились в этом году пищи, но Аллах великий не пресечет нашей надежды. Поблагодарим же его за то, что он послал нам безопасность и здоровье телесное. Не на кого нам положиться, кроме как на него. И если Аллах захочет и мы доживем до будущего года, Аллах возместит нам наш приплод». И когда пришло время вывода птенцов, змея вылезла из своей норы и направилась к дереву, и когда она уцепилась за ветку, чтобы залезть, как обычно, в гнездо ворона, вдруг ринулся на нее коршун и ударил ее по голове и разодрал ее. И змея упала на землю, покрытая беспамятством, и приползли к ней муравьи и съели ее, и ворон с женой оказались в безопасности и покое, и вывели много птенцов, и поблагодарили Аллаха за свое спасение и за появление детей. А нам, о царь, надлежит благодарить Аллаха за то, что пожаловал он нам и тебе этого багословенного и счастливого младенца после отчаяния и прекращения надежд. Да сделает Аллах прекрасной твою награду и исход твоих дел!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот четвертая ночь Когда же настала девятьсот четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда второй везирь кончил свою речь, он заключил ее словами. «Да сделает Аллах прекрасной твою награду и исход твоих дел». А потом поднялся третий везирь и сказал. «Возрадуйся, о царь справедливый, благу немедленному и награде в будущей жизни, ибо всякого, кого любят люди земли, любят и люди неба. Аллах великий уделил тебе свою любовь и вложил ее в сердца жителей твоего царства; ему же благодарность и ему хвала, от нас и от тебя, чтобы умножил он свою милость тебе и нам через тебя. И знай, о царь, что человек не может ничего без веления Аллаха (велик он!), и он есть даритель, и всякое благо у человека к нему восходит. Распределил он блага среди рабов своих, как ему любо. И некоторых одарил он дарами многими, а других озаботил добыванием пищи; и одного сделал он начальником, а другого — не охочим до мирских благ, охочим до Аллаха, ибо он есть тот, кто сказал: «Я вредоносец, пользу приносящий, я исцеляю и насылаю хворь, обогащаю и разоряю, умерщвляю и оживляю: в руке моей — все, и ко мне исход конечный, и надлежит всем людям благодарить его». И ты, о царь, — из счастливых, пречистых, ибо сказано: «Счастливейший из чистых тот, для кого соединил Аллах блага дольней и последней жизни и кто довольствуется тем, что уделил ему Аллах, и благодарит его за то, что установил он. Тот же, кто преступил меру и искал не того, что определил Аллах для него и против него, подобен дикому ослу с лисицей». «А какова их история?» — спросил царь. И визирь сказал: «Знай, о царь, что одна лисица каждый день выходила из своего логова, чтобы раздобыть себе дневной надел. И она была однажды где-то в горах, и вдруг день окончился, и лисица пошла обратно. И она увидела другую лисицу, которая шла ей навстречу, и одна начала рассказывать другой, как она растерзала свою добычу, и она говорила: «Вчера мне попался дикий осел. Я была голодна — три дня не ела — и обрадовалась и поблагодарила великого Аллаха, который послал мне этого осла. И потом я взяла его сердце, и съела его, и насытилась. И я вернулась в мое логово, и прошло три дня, и я не нашла никакой еды, и все-таки я до сих пор сыта». И лисица, услышав эту историю, позавидовала сытости другой лисицы и сказала себе: «Обязательно поем сердца дикого осла!» И она не ела несколько дней, так что отощала и едва не умерла, и сократились ее поиски и усердие, и она залегла в своем логове. В один из дней она была в логове, и два охотника проходили мимо, направляясь на охоту. И им попался дикий осел, и они весь день гонялись за ним. И потом один из них метнул раздвоенную стрелу с зубом, и стрела попала в осла, и вошла ему внутрь, и, достигнув его сердца, убила его перед норой лисицы. И охотники подошли к ослу, и нашли его мертвым, и вытащили стрелу, которая попала ему в сердце, но вышло только древко, а раздвоенный наконечник стрелы остался в брюхе дикого осла. И когда наступил вечер, лисица вышла из своего логова, стеная от слабости и голода, и увидела дикого осла, который валялся у входа в ее нору. И лисица обрадовалась сильной радостью, так что едва не взлетела от радости, и воскликнула: «Хвала Аллаху, который облегчил мне удовлетворение желания! Я и не надеялась, что добуду дикого осла или что-либо другое. Может быть, это Аллах свалил его и пригнал к моей норе». И затем лисица прыгнула на осла, разодрала ему брюхо и, засунув туда голову, стала искать его сердце, и наконец она нашла его и, схватив ртом, проглотила. И когда сердце оказалось у нее в горле, зубец стрелы залепился за кость ее шеи, и лисица не могла ни проглотить сердце, ни вытолкнуть его из горла. И она убедилась в своей гибели и сказала: «Поистине, не следует твари искать для себя чего-либо сверх того, что определил ей Аллах! Если бы я удовлетворилась тем, что определил мне Аллах, я бы не пришла к гибели». Поэтому, о царь, следует человеку быть довольным тем, что определил ему Аллах, благодарить его за милости и не прекращать надежду на своего владыку. Вот и тебя, о царь, за благие твои намерения и свершение блага наделил Аллах сыном, после утраты надежды, и мы просим Аллаха великого, чтобы наделил он его долгой жизнью и постоянным счастьем и сделал бы его благословенным преемником, исполняющим, вслед тебе, твой обет, после долгой твоей жизни». И потом встал четвертый везирь и сказал: «Поистине, царь, если ты разумен и сведущ в главах мудрости...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятая ночь Когда же настала девятьсот пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что четвертый везирь, встав, сказал: «Поистине, царь, когда он разумен и сведущ в главах мудрости, законах и науке об управлении и притом праведен в намерениях, справедлив к подданным, уважает тех, кого надлежит уважать, почитает тех, кому подобает почтение, прощает, когда возможно, если неизбежно это, охраняет властителей и подвластных, облегчает их бремя, награждает их, бережет их кровь, прикрывает их срамоту и исполняет данные им обеты, — тот царь достоин счастья в дольней жизни и в последней, ибо это оберегает его от подданных и помогает ему утвердить свою власть и одолеть врагов и достигнуть желаемого, при увеличении милости к нему Аллаха и поддержке его в благодарении ему и получении его покровительства. А если царь противоположен этому, то всегда пребывает он в испытаниях и бедствиях, вместе с жителями своего царства, так как он притесняет и близкого и далекого, и бывает с ним то, что было с царевичем-странником. «А как это было?» — опросил царь. И везирь сказал: «Знай, о царь, что был в странах Запада царь, притеснявший в своем приговоре, несправедливый, своенравный насильник, пренебрегавший защитой своих подданных и всех, кто входил в его царство. И не входил в его царство никто без того, чтобы наместники царя не отнимали у него четырех пятых его имущества, оставляя ему одну пятую, не более. И определил Аллах великий так, что был у этого царя сын, счастливый, поддержанный Аллахом. И когда сын увидел, что обстоятельства земной жизни не в порядке, он оставил ее и ушел, с малых лет, странствовать, поклоняясь великому Аллаху, и отказался от сей жизни и того, что в ней есть, и вышел, повинуясь Аллаху великому, и начал странствовать по степям и пустыням, и заходил в города. И в какой-то день вошел он в свой город, и когда он остановился около сторожей, те схватили его и обыскали, но не увидели с ним ничего, кроме двух одежд — одной новой, другой старой, и отняли у него новую одежду и оставили ему старую, после унижений и оскорблений. И царевич начал жаловаться и говорить: «Горе вам, о притеснители! Я человек бедный, странствующий, и какая может быть вам польза от этой одежды? Если вы мне ее не отдадите, я пойду к царю и пожалуюсь ему на вас!» И сторожа, в ответ ему, сказали: «Мы сделали эго по приказанию царя, и что тебе вздумалось сделать, то делай». И странник пошел и, дойдя до владений царя, хотел войти, но привратники помешали ему, и он отошел назад и сказал про себя: «Мне не остается ничего иного, как подождать царя, когда он выйдет, и пожаловаться ему на мое положение и на то, что меня поразило». И когда он был в таком положении и ожидал выхода царя, он вдруг услышал, что один из солдат рассказывает о нем. И он понемногу стал приближаться, пока не остановился напротив ворот, и не успел он опомниться, как царь уже выходит. И странник пошел рядом с ним, и пожелал ему удачи, и рассказал, что ему выпало в его городе от сторожей, и пожаловался на свое положение. Он рассказал царю, что он — человек из людей Аллаха, отказавшийся от дольней жизни, и что он вышел, ища благоволения Аллаха великого, и начал странствовать по земле, и всякий, к кому он приходил из людей, благодетельствовал ему как мог. И он входил во всякий город и во всякое селение, будучи в таких обстоятельствах. «И когда я входил в этот город, — говорил он, — я надеялся, что его жители сделают со мной то же, что они делали с другими странниками, но твои подчиненные преградили мне дорогу и отняли мою новую одежду и измучили меня побоями. Обдумай же мое дело, возьми меня за руку и вызволи мою одежду, и я не останусь в этом городе ни одного часа». И несправедливый царь, в ответ ему, сказал: «Кто посоветовал тебе войти в этот город, когда ты не знал, что делает его царь?» И странник ответил: «После того как я получу мою одежду, делай со мной что хочешь». И когда несправедливый царь услышал от странника такие слова, произошла перемена его состава648, и он воскликнул: «О глупец, мы отняли у тебя одежду, чтобы ты унизился. А раз ты поднял передо мной такой крик, я отниму у тебя душу». И он велел заточить странника, и тот, войдя в тюрьму, стал сетовать, что от царя последовал такой ответ, и укорять себя за то, что он не оставил этого дела и не сохранил свою душу. А когда наступила полночь, странник встал на ноги и помолился продленной молитвой и сказал: «О Аллах, ты есть судья справедливый, и ты знаешь мое состояние и то, как сложилось мое дело с этим царем притесняющим. И я, твой обиженный раб, прошу, чтобы, по изобилии твоей милости, ты спас меня из рук этого несправедливого царя и низвел на него твое отмщение, ибо ты не пренебрегаешь обидой всякого обидчика. И если ты знаешь, что он меня обидел, низведи на него твою месть этой ночью и опусти на него твое наказание, ибо твой суд справедлив и ты помощник всех опечаленных, о тот, кому принадлежит могущество и величие до конца века!» И когда тюремщик услышал молитву этого несчастного, все его члены охватил страх, и когда он был в таком состоянии, вдруг в том дворце, где был царь, загорелся огонь и сжег все, что там было, даже ворота тюрьмы, и не спасся никто, кроме тюремщика и странника. И странник пустился в путь и пошел вместе с тюремщиком, и они до тех пор шли, пока не достигли другого города, а что касается города несправедливого царя, то он сгорел до конца из-за жестокости его царя. Мы же, о счастливый царь, — мы и вечером и утром молимся за тебя и благодарим Аллаха великого за его милость в твоем существовании, доверяясь твоей справедливости и благим поступкам. И была у нас большая забота из-за отсутствия у тебя сына, который наследовал ты твое царство, — мы боялись, что окажется над нами, после тебя, другой царь, а теперь Аллах пожаловал нас, по своему великодушию, и прекратил нашу заботу и привлек к нам радость существованием этого благословенного мальчика. И мы просим Аллаха великого, чтобы он сделал его праведным преемником и наделил его славой, и вечным счастьем, и постоянным благом». И затем поднялся пятый везирь и сказал: «Да будет благословен Аллах великий...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестая ночь Когда же настала девятьсот шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что пятый везирь сказал: «Да будет благословен Аллах великий, наделяющий праведными дарами и драгоценными наградами. А затем — мы уверились, что Аллах оказывает милость тем, кто его благодарит и охраняет его веру. И ты, о царь счастливый, прославлен этими высокими добродетелями и справедливостью и творишь правый суд меж твоих подданных так, как угодно великому Аллаху. И поэтому возвысил Аллах твой сан, и осчастливил твои дни, и подарил тебе этот добрый подарок — то есть это счастливое дитя, после утраты надежды, и охватила нас поэтому радость вечная и веселье непрерывающееся, так как были мы прежде сего в великой заботе и сильном огорчении из-за отсутствия у тебя сына, и размышляли мы о том, сколько в тебе заключается справедливости и кротости к нам, и боялись, что определит тебе Аллах смерть, и не будет никого, кто бы был тебе преемником и унаследовал бы после тебя царство, и разойдутся наши мнения, и возникнет между нами раскол, и станется с нами то, что сталось с вороном». «А какова история ворона?» — спросил царь. И везирь, в ответ ему, сказал: «Знай, о счастливый царь, что была в одной из степей широкая долина, и были там каналы, деревья и плоды, и птицы прославляли там Аллаха, единого, покоряющего, творца ночи и дня, и были среди птиц вороны, и жили они приятнейшей жизнью. И был предводителем и судьей между ними ворон, кроткий к ним и заботливый, и были они с ним безопасны и спокойны, и столь прекрасно было меж них устроение, что ни одна из птиц не могла их одолеть. И случилось, что предводитель их преставился, и пришло к нему дело, определенное для всех тварей, и опечалились о нем птицы великой печалью, и усилилась их печаль оттого, что не было среди них никого, ему подобного, кто бы встал на его место. И собрались они все и стали, советоваться меж собою о том, кто встанет над ними, чтобы был он праведным. И одни выбрали ворона и сказали: «Этот годится, чтобы быть царем над нами». А другие не согласились и не захотели его. И возник между ними раскол и спор, и увеличилась среди них смута, а потом наступило у них соглашение, и они договорились, что проспят эту ночь, и никто из них не вылетит на другой день спозаранку, чтобы искать пропитания, но все дождутся утра. И когда встанет заря, они соберутся в одном месте и посмотрят, какая птица взлетит раньше. И сказали они: «Это будет та, которой повелел Аллах быть над нами, и она — наш избранник на царство! Мы сделаем ее нашим царем и вручим ей власть над нами». И все птицы согласились на это, и дали друг другу такое обещание, и условились соблюдать этот обет. И когда они были в таких обстоятельствах, вдруг поднялся сокол, и они сказали ему: «О отец блага, мы выбрали тебя над нами правителем, чтобы рассматривал ты наши дела». И сокол согласился на то, что они сказали, и ответил: «Если захочет Аллах великий, будет вам от меня большое благо». И после того как птицы поставили его над собою, сокол, каждый день, когда вылетал на добычу и вылетали вороны, ловил одну из них наедине, и ударял ее, и съедал ее мозг и глаза, и бросал остальное, и он делал это до тех пор, пока птицы не догадались об этом, и увидели они тогда, что большая часть их погибла, и убедились в своей гибели. И они стали говорить друг другу: «Что нам делать! Большинство из нас погибло, и мы поняли это только тогда, когда погибли из нас старейшие. Нам следует беречь наши души!» И на следующее утро птицы убежали от сокола и разлетелись. И мы теперь опасались, что случится с нами подобное этому и окажется над нами другой царь, но Аллах послал нам это благодеяние и обратил твое лицо к нам, и ныне мы уверены, что будет добро и жизнь в единении, и безопасность, и верность, и благополучие на родине. Да будет же благословен Аллах великий, хвала ему и благодарность и благое восхваление, и да благословит Аллах царя к нас, его подданных. Да наделит он нас и его счастьем величайшим и да сделает его счастливым в жизни и твердым в усердии». И потом поднялся шестой везирь и сказал: «Да поздравит тебя Аллах, о царь, наилучшим поздравлением в дольней жизни и в будущей! Сказаны были прежде слова древних: «Кто молится, постится и соблюдает права родителей и справедлив в приговоре своем, — встретит господа к себе милостивым». Ты был сделан над нами властителем и поступал справедливо и был счастлив при этом в начинаниях, и мы просили Аллаха великого, чтобы сделал он обильным воздаяние тебе и вознаградил тебя за твою милость. Ты слышал, что говорил этот мудрец о наших опасениях лишиться счастья, если не будет царя или будет другой царь, не такой, как этот, и увеличатся среди нас после него разногласия, и наступит беда из-за разногласий наших. И если дело таково, как мы сказали, надлежит нам обратиться к великому Аллаху с молитвой, — быть может, подарит он царю сына счастливого и сделает его, после него, наследником царства. А затем, после этого, скажу: нередко бывает исход того, что любит человек и желает в жизни, ему неведом, и поэтому не следует человеку просить господа своего о деле, исхода которого он не знает, ибо нередко вред от него к небу ближе, чем польза, и бывает его гибель в том, чего он ищет, и поражает его то, что поразило змеезаклинателя, и его жену, и детей, и домочадцев...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот седьмая ночь Когда же настала девятьсот седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шестой везирь говорил царю: «Не следует человеку просить господа своего о деле, исхода которого он не знает, ибо нередко вред от этого к нему ближе, чем польза, и бывает его гибель в том, чего он ищет, и поражает его то, что поразило змеезаклинателя, и его детей, и жену, и домочадцев». «А какова история змеезаклинателя, и его детей, и жены, и домочадцев?» — спросил царь. И везирь сказал: «Знай, о царь, что был один человек змеезаклинателем, и он воспитывал змей, и это было его ремесло. У него была большая корзина, где было три змеи. И каждый день он ходил со змеями по городу, и это было для пего способом добыть свой надел и надел для своей семьи. И под вечер он возвращался домой и потихоньку клал гадов в корзину, а утром брал их и опять шел с ними по городу. И таков был его обычай, и он не сообщал своим домочадцам о том, что в корзине. И случилось, что когда змеезаклинатель вернулся, как обычно, домой, его жена спросила его: «Что в этой корзине?» И змеезаклинатель ответил: «А что тебе нужно? Разве припасов у вас не больше, чем много? Довольствуйся тем, что уделил тебе Аллах, и не спрашивай о другом». И женщина промолчала и стала говорить про себя: «Обязательно обыщу эту корзину и узнаю, что в ней есть». И она твердо решилась на это, и уведомила своих детей, и накрепко приказала им спросить отца про корзину и приставать к нему с вопросами, чтобы он им рассказал, и тут мысли детей привязались к тому, что в корзине что-то съедобное. И дети стали каждый день требовать от отца, чтобы он показал им, что в корзине. И отец обещал им, и старался их ублаготворить, и запрещал им об этом спрашивать, и так прошел некоторый срок, а мать все подстрекала детей, и дети уговорились с матерью, что не станут есть и пить напитка, пока тот не исполнит их просьбу и не откроет корзину. И змеезаклинатель пришел однажды вечером со множеством кушаний и напитков и позвал детей есть с ним, но дети отказались прийти к нему и выказали ему гнев. И заклинатель начал уговаривать их хорошими словами и говорил: «Подумайте, чего бы вы хотели, чтобы я принес вам из еды, питья или одежды?» И дети сказали ему: «О батюшка, мы хотим только, чтобы ты открыл нам эту корзину и мы бы посмотрели, что в ней, а иначе мы убьем себя». — «О мои дети, — ответил им заклинатель, — нет в ней для вас блага, и в том, чтобы ее открыть, для вас только вред». И заклинатель стал им грозить и обещал побить их, если они не отступятся от этого. Но в детях усиливался лишь гнев и желание узнать, что в корзине. И тогда их отец рассердился и взял палку, чтобы их побить, и дети разбежались по дому, а корзина стояла тут же, — заклинатель ее не спрятал. И пока муж был занят детьми, женщина поспешно открыла корзину, чтобы посмотреть, что в ней, и вдруг змеи выползли из корзины и, ужалив сначала женщину и убив ее, стали кружить по дому и губили больших и малых, кроме заклинателя, и заклинатель бросил свой дом и ушел. И когда ты обдумаешь это, о счастливый царь, ты поймешь, что человеку не следует желать ничего, кроме того, в чем не отказывает ему Аллах великий; напротив — пусть успокоится его душа на том, что определил ему Аллах и чего пожелал он. Вот и ты, о царь, — при изобильном твоем знании и превосходном разуме, Аллах прохладил твое око появлением сына после утраты надежды и успокоил твое сердце, и мы просим Аллаха великого, чтобы сделал он его одним из халифов справедливых, угодных великому Аллаху и подданным». И потом поднялся седьмой везирь и сказал: «О царь, я знаю достоверно и убежден в том, о чем упоминали мои братья, эти везири — ученые и мудрецы, и о чем они говорили в твоем присутствии, о царь, а также в том, что они приписали тебе из справедливости и хороших поступков и чем ты отличаешься от прочих царей, выше которых они тебя сочли, и это часть того, что мы обязаны сделать, о царь. И что до меня, то я скажу: «Хвала Аллаху, который приблизил тебя к своей милости и даровал тебе устроение царства по своему милосердию и помог тебе и нам увеличить благодарность ему, и все это только из-за твоего бытия. И пока остаешься ты среди нас, мы не опасаемся притеснения и не стремимся к несправедливости, и никто не может взять над нами верх, несмотря на нашу слабость. Ведь сказано: «Лучшие из подданных те, чей царь справедлив, а худшие из них те, чей царь притеснитель». И сказано также: «Жить со львами сокрушающими, но не жить с султаном притесняющим». Да будет же за это хвала Аллаху великому, хвала вечная, так как пожаловал он нам твое бытие и наделил тебя этим благословенным сыном после того, как ты утратил надежду и далеко зашел в года, ибо высший дар в дольней жизни — благой сын. Ведь сказано: «У кого нет сына, у того нет потомства и посмертной славы». И тебе благодаря твоей твердой справедливости и благим твоим мыслям о великом Аллахе дарован этот счастливый сын, и появился у тебя этот сын благословенный по милости великого Аллаха нам и тебе за хорошие твои поступки и благое терпение. И произошло с тобою то же, что произошло с пауком и ветром». И царь спросил: «А какова история паука с ветром?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот восьмая ночь Когда же настала девятьсот восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь спросил везиря: «А какова история паука с ветром?» — везирь сказал: «Знай, о царь, что один паук прицепился к воротам, отдаленным и высоким, и сделал себе дом и жил в нем в безопасности. И он благодарил великого Аллаха, который предоставил ему это место и успокоил его страх перед червями. И он прожил таким образом некоторое время, благодаря Аллаха за свое спокойствие и непрерывность надела, но творец решил испытать его, сняв его с места, чтобы посмотреть, какова его благодарность и стойкость. И он наслал на паука сильный восточный ветер, и ветер понес его вместе с домиком и бросил в море, и волны принесли его на сушу, и он поблагодарил Аллаха великого за спасение и принялся укорять ветер, говоря: «О ветер, зачем ты это со мной сделал и какое досталось тебе благо из-за того, что ты перенес меня с моего места сюда? Я ведь был спокоен и безопасен в моем доме на верхушке тех ворот». «Прекрати упреки, — сказал ветер. — Я отнесу тебя обратно и доставлю тебя туда, где ты был прежде». И паук терпел, надеясь, что скоро вернется на свое место, пока северный ветер не улегся, не унеся паука обратно. И подул южный ветер, и пронесся над пауком, и подхватил его, и помчался с ним в сторону того дома. И когда паук пролетал над ним, он узнал его и прицепился к нему. И мы просили Аллаха, который вознаградил царя за его одиночество и терпение и наделил его этим мальчиком после безнадежности и великих лет, и не вывел он его из дольней жизни, не наделив его прохладою ока и не одарив его тем, чем он одарен из владычества и власти, и умилосердился Аллах над его подданными и оказал им милость». И царь воскликнул: «Хвала Аллаху превыше всякой хвалы и благодарение превыше всякого благодарения! Нет бога, кроме него, создателя всякой вещи, который светом своих творений дал нам узнать высоту своего величия! Дает он власть и владычество, кому пожелает из рабов в своих землях, ибо он забирает из них кого хочет, чтобы сделать его преемником своим и управителем над своими созданиями. И повелевает он ему быть с ними справедливым и правосудным, и соблюдать законы и установления, и поступать согласно истине, и придерживаться в делах подданных того, что любо ему и им любо. И те из владык, которые поступали согласно велению Аллаха, счастья достигли своего и велению господа своего были послушны, и избавит их господь от ужасов дольней жизни и благую награду даст им в жизни будущей, ибо Аллах не губит награды свершающих благое. А те из них, кто поступает не по велению Аллаха, совершают ошибку глубокую, и ослушались они господа своего и предпочли жизнь дольнюю последней; нет у них в жизни дольней дел памятных, и нет им доли в жизни последней, ибо Аллах не дает отсрочки людям насилия и притеснения, и не пренебрегает он ни одним из рабов. Упомянули везири наши о том, что из-за справедливости нашей к ним и благих действий наших с ними пожаловал Аллах нам и им свою поддержку в благодарении его, обязательном из-за великих его милостей, и всякий из них сказал то, что внушил ему Аллах, и далеко зашли они в благодарении Аллаха великого и в прославлении его за его милость и благодеяние. И я благодарю Аллаха, ибо я — всего лишь подневольный раб, и мое сердце — в руке его, и язык мой следует ему, и я доволен тем, что судил он мне и им, что бы ни случилось. И всякий из везирей высказал то, что пришло ему на ум относительно этого мальчика, и упомянули они о возобновлении к нам милости, когда достиг я в летах того предела, где побеждает безнадежность и слабеет уверенность. Хвала же Аллаху, который спас нас от потери и смены правителей, подобно смене ночи и дня! Было это великой милостью к ним и к нам! Восхвалим же Аллаха великого, который послал нам этого мальчика, услыхав нас и вняв нам, и поставил его наследующим в халифате высокое место. Мы просим, чтобы, по своему великодушию и кротости, он сделал его счастливым в начинаниях, поддерживал бы его в благодеяниях, и был бы он царем и властителем над подданными, поступая согласно справедливости и правосудию, и охранил их от гибельного произвола своей милостью, великодушием и щедростью». И когда царь окончил говорить, ученые и мудрецы поднялись и пали ниц перед Аллахом, и поблагодарили царя, и поцеловали ему руки, и каждый из них удалился к себе в дом. И тогда царь вошел в свои комнаты, и увидел мальчика, и призвал на него благо, и нарек его Вирд-ханом. И когда прошло из жизни мальчика двенадцать лет, царь захотел обучить его наукам и построил ему дворец в середине города и выстроил в нем триста шестьдесят комнат. Он поместил мальчика в этом дворце и назначил ему трех мудрецов и ученых и велел им не пренебрегать его обучением ни ночью, ни днем и сидеть с ним в каждой комнате один день и стараться, чтобы не было пауки, которой бы они его не обучили, и чтобы стал он во всех науках сведущим. И они должны были писать па дверях каждой комнаты, какой из разных наук они учили в ней мальчика, и докладывать царю каждые семь дней, что он узнал в науках. И мудрецы обратились к мальчику, и начали его обучать, не прерывая занятий ни ночью, ни днем, и не скрыли от него ничего, что знали в науках. И обнаружилась у мальчика острота ума и превосходная сообразительность и способность к восприятию паук, какой не обнаруживалось ни у кого прежде. И ученые докладывали царю каждую неделю о том, чему его сын научился и что он основательно выучил. И царь усваивал при этом прекрасную мудрость и благое вежество, и мудрецы говорили: «Мы никогда никого не видели, кто был бы одарен таким умом, как этот мальчик! Да благословит тебя в нем Аллах, да даст он тебе насладиться его жизнью!» И когда мальчик завершил срок двенадцати лет, он выучил из каждой науки самое лучшее и превзошел всех ученых и мудрецов, бывших в его время, и мудрецы привели его к царю, его отцу, и сказали ему: «Да прохладит Аллах твое око, о царь, этим счастливым сыном! Мы привели его к тебе, после того как он изучил все науки, так что ни один из ученых нынешних времен или мудрец не достиг тою, чего он достиг». И царь обрадовался сильной радостью, и еще больше стал благодарить великого Аллаха, и простерся ниц черед ним (велик он и славен!), и воскликнул: «Хвала Аллаху за его милости, которые неисчислимы!» И потом он позвал Шимаса, везиря, и сказал ему: «Знай, о Шимас, что мудрецы пришли ко мне и рассказали, что мой сын изучил все науки, и не осталось среди наук науки, которой бы его не научили, так что он превзошел в этом тех, кто был прежде него. Что же ты скажешь, о Шимас?» И тут Шимас пал ниц перед Аллахом (велик он и славен!), и поцеловал руку царю, и молвил: «Не может яхонт, хотя бы был он в твердой горе, не сиять, как светильник, твой же сын — жемчужина, и не мешает ему его юность быть мудрым. Хвала же Аллаху за то, что он даровал ему! Если захочет Аллах великий, я завтра спрошу его и допрошу о том, что он знает, в собрании, где я соберу для него избранных ученых и эмиров...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот девятая ночь Когда же настала девятьсот девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь Джиллиад услышал слова Шимаса, он приказал остроумным ученым, сообразительным вельможам и искусным мудрецам явиться назавтра в царский дворец, и они все явились, и когда они собрались у дверей царя, тот позволил им войти. А потом явился Шимас, везирь, и поцеловал руки царевича, и царевич поднялся и пал ниц перед Шимасом. И Шимас сказал ему: «Не следует детенышу льва падать ниц перед кемлибо из зверей, и не подобает, чтобы сочетался свет с тьмою». — «Когда детеныш льва увидел везиря царя, он пал перед ним ниц», — сказал царевич. И Шимас молвил. «Расскажи мне, что есть вечное, свободное, что есть его два бытия и что вечно в двух бытиях его?» И юноша отвечал: «Что до вечного, свободного, то это Аллах (велик он и славен!), ибо он — первый без начала и последний без конца А два бытия его — это жизнь дольняя и жизнь последняя, и вечное в двух бытиях его — блаженство последней жизни». — «Ты был прав в том, что сказал, — молвил Шимас, — и я принимаю от тебя это, но только я хотел бы, чтобы ты мне сказал, откуда узнал ты, что одно бытие — жизнь дольняя, а другое — жизнь последняя?» И юноша ответил: «Из того, что дольняя жизнь сотворена, и не возникла она ни из чего сущего, и восходит происхождение ее к бытию изначальному, но только она — явление, быстро проходящее, и необходимо в ней воздаяние за дела, а это требует восстановления того, что преходяще. А последняя жизнь — бытие второе». — «Ты был прав в том, что сказал, — молвил Шимас, — и я принял от тебя это, но только я хотел бы, чтобы ты мне рассказал, откуда узнал ты, что блаженство последней жизни есть то, что вечно в двух бытиях?» И мальчик ответил: «Я узнал это из того, что последняя жизнь — обитель воздаяния за дела, которую приготовил сущий вечно, без прекращения». И тогда Шимас сказал: «Расскажи мне, кто из людей дольней жизни наиболее достохвален за деяния свои». — «Тот, кто предпочитает последнюю жизнь жизни дольней», — ответил мальчик. «А кто же предпочитает последнюю жизнь дольней?» — спросил Шимас. И мальчик ответил: «Тот, кто знает, что пребывает он в доме уединенном, и создан он только для гибели, и что после гибели он призван к расчету, и что если бы был кто-нибудь оставлен в этой жизни навек, навсегда, не предпочел бы он дольнюю жизнь последней». «Расскажи мне, существует ли последняя жизнь без жизни дольней?» — молвил Шимас. И мальчик ответил: «У кого нет дольней жизни, у того не будет и жизни последней. Но я считаю, что дольняя жизнь и живущие в ней и исход, к которому они направляются, подобны жителям деревень, которым построил эмир тесный дом и ввел их т) да и приказал выполнять некую работу, и назначил каждому срок, и приставил к каждому человека. И того из них, кто выполнял то, что было ему приказано, человек, приставленный к нему, выводил из тесноты, а тот, кто не выполнял того, что было ему приказано, когда истекал назначенный срок, бывал наказан. И когда это было так, вдруг начал сочиться из щелей того дома мед, и когда люди поели этого меда и отведали его вкуса и сладости, они стали медлить в работе, им назначенной, и кинули ее себе за спину и стали терпеть тесноту, в которой пребывали, и горесть, зная о наказании, к которому идут, и удовлетворились той малой сладостью. И человек, к ним приставленный, не оставлял никого из них, когда приходил его срок, и выводил из этого дома. Мы знаем, что дольняя жизнь — обитель, где смущаются взоры, и назначены пребывающим в ней конечные сроки, и тот, кто обрел малую сладость, существующую в дольней жизни, и занял ею свою душу, будет в числе погибающих, ибо предпочел он дела дольней жизни жизни последней. А тот, кто предпочитает дела последней жизни жизни дольней и не обращает взора к той малой сладости, будет в числе преуспевающих». «Я выслушал то, что упомянул ты о делах дольней жизни и последней, — сказал Шимас, — и принимаю от тебя это, но я видел, что обе они властвуют над человеком, и он неизбежно должен удовлетворить их разом, хотя они и различны. И если обратится раб к поискам пропитания, это повредит его душе в месте возвращения, а если обратится он к последней жизни, это повредит его телу, и нет для него пути, чтобы удовлетворить то, что неисходно, разом». И мальчик ответил: «Кто добывает пропитание в жизни дольней, того укрепляет оно к жизни будущей. Я считаю, что жизнь дольняя и жизнь последняя подобны двум царям — справедливому и несправедливому. Была земля царя несправедливого полна деревьев, плодов и растений, и этот царь не оставлял никого из купцов, не отобрав у него денег и товаров, и они терпели это, так как пользовались плодородием этой земли для пропитания. А что касается справедливого царя, то он послал человека из жителей своей земли, дав ему обильные деньги, и приказал ему отправиться в землю несправедливого царя, чтобы купить там на эти деньги драгоценностей. И человек пустился с деньгами в путь и вступил в эту землю. И сказали царю: «Пришел в твою землю человек — купец с большими деньгами, и хочет купить здесь на них драгоценностей». И царь послал за этим человеком, и велел привести его, и спросил: «Кто ты, откуда ты пришел, кто привез тебя в мою землю и что тебе нужно?» И человек ответил: «Я из земли такой-то и такой-то. Царь этой земли дал мне денег и приказал купить драгоценностей в твоей земле, и я подчинился его приказанию и пришел». — «Горе тебе! — воскликнул царь. — Разве ты не знаешь, что я делаю с людьми моей земли? Я отнимаю у них деньги каждый день. Так как же ты приходишь ко мне с деньгами и находишься на моей земле с такогото и такого то времени?» — «Из этих денег, — ответил купец, — мне не принадлежит ничего, и они только поручены мне и отданы в мои руки, чтобы я доставил деньги их владельцу». — «Я не позволю тебе брать пропитание из моей земли, пока ты не выкупишь себя всеми этими деньгами», — сказал царь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот десятая ночь Когда же настала девятьсот десятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь несправедливый сказал купцу, который хотел купить в его земле драгоценностей: «Невозможно, чтобы ты брал в моей земле пропитание, прежде чем выкупишь себя этими деньгами или погибнешь». И тогда этот человек сказал себе. «Я меж двух царей! Я знаю, что несправедливость этого царя распространяется на всех, кто находится в его земле, Если я его не удовлетворю, будет мне гибель, и пропадут мои деньги — и то и другое неизбежно, — и я не получу того, что мне нужно. А если я отдам ему все деньги, будет мне гибель у царя, владельца денег, — это неизбежно. Нет мне иной хитрости, кроме как отдать царю из этих денег небольшую часть, — я удовлетворю его этим и защищу себя и остальные деньги от гибели. Я буду получать от плодородия этой земли для себя пищу, пока не куплю того, что хочу из драгоценностей, и выйдет, что я удовлетворил царя тем, что я ему дал. Я возьму свою долю из этой земли и отправлюсь к владельцу денег с тем, что ему нужно, и я жду от него такой справедливости и снисходительности, что мне не страшно наказание за деньги, которые взял этот царь, в особенности, если их будет немного». И потом купец пожелал царю блага и сказал ему: «О царь, я выкуплю себя и эти деньги небольшой частью их, за время от моего прихода в твою землю и до тех пор, пока я не уйду из нее». И царь принял от него это и отпустил его идти своей дорогой на год, и этот человек купил на все свои деньги драгоценностей и ушел к своему хозяину. Справедливый царь — подобие последней жизни, а драгоценности, которые в земле несправедливого царя, — подобие благих дел и поступков праведных. Человек с деньгами — подобие того, кто ищет благ дольней жизни, а деньги, которые у него, — подобие жизни человеческой. И когда я увидел это, я понял, что надлежит тому, кто ищет пропитания в дольней жизни: не пропускать дня, не стремясь к жизни последней. И окажется, что он удовлетворил жизнь дольнюю, получив то, что получил от плодородия земного, и удовлетворил жизнь последнюю тем, что сделал, пока жил, в стремлении к ней». «Расскажи мне, — молвил Шимас, — тело и душа одинаковы ли в награде и наказании, или присвоено наказание только обладателю страстей и совершающему грехи?» «Склонность к страстям и прегрешениям, — ответил мальчик, — бывает причиной награды потому, что душа от них замыкается и отворачивается и в них раскаивается. Власть же в руках того, кто творит что хочет, и за противоположность свою различаются вещи. Но пропитание необходимо для тела, а нет тела иначе как с душой, и чистота души — в искренности намерений в земной жизни и в заботе о том, что полезно в последней жизни. Тело и душа — два коня в беге на один заклад, два младенца, вскормленные одной грудью, и два сообщника в делах. Сообразно с намерением — разъяснение общего, и тело с душой — сообщники в деяниях и в награде и наказании. И подобие этого — в истории слепца и сидня, которых взял один человек, владелец сада, и привел их в сад и велел им ничего в нем не портить и не совершать в нем дела, для него вредного. И когда созрели в этом саду плоды, сидень сказал слепому: «Горе тебе! Я вижу хорошие плоды, и мне захотелось, но я не могу подойти к ним, чтобы их поесть. Встань ты — у тебя ноги здоровые — и принеси плодов, и мы их поедим». — «Горе тебе», — ответил слепой, — ты мне напомнил о них, когда я о них не думал, а я не могу этого сделать, так как не вижу плодов. Какой же хитростью раздобыть их?» И когда они так разговаривали, вдруг подошел к ним надзиратель за садом (а был это человек знающий), и сидень сказал ему: «Горе тебе, о надзиратель! Мне захотелось поесть немного этих плодов, но мы таковы, как ты видишь, я — сидень, а мой товарищ — слепой, ничего не различает. Как же нам ухитриться?» — «Горе вам! — сказал надзиратель. — Разве вы не знаете, что владелец сада взял с вас обещание не посягать ни на что, от чего будет саду порча? Воздержитесь и не делайте этого!» — «Необходимо нам достать эти плоды и съесть их, — сказали калеки. — Скажи нам, какая есть у тебя хитрость?» И когда надзиратель понял, что они не отказались от своего замысла, он сказал им: «Хитрость в том, чтобы слепой встал и поднял тебя, о сидень, на спину и приблизился с тобой к дереву, плоды которого тебе правятся. И когда вы с ним приблизитесь к дереву, ты сорвешь с него плоды, какие достанешь». И слепой встал и поднял на себя сидня, и сидень направлял его на верную дорогу, пока он не приблизился с ним к одному дереву. И тогда сидень стал рвать то, что ему нравилось. И это стало у них обычаем, пока они не испортили деревьев, бывших в саду, и вдруг владелец сада пришел и сказал им: «Горе вам! Что это за поступки? Разве я не взял с вас обещания, что вы не будете ничего портить в саду?» И калеки ответили: «Ты знаешь, что мы не можем ни до чего достать, так как один из нас — сидень и не встает, а другой — слепец и не видит того, что перед ним. В чем же наш грех?» — «Может быть, вы думаете, я не знаю, что вы придумали и как испортили мой сад? — сказал владелец сада. — Я как будто вижу, как ты, о слепец, встал и поднял сидня на спину, и он стал направлять тебя на дорогу, и ты принес его к деревьям». И потом он взял их, и наказал сильным наказанием, и удалил из сада. Слепец — подобие тела, так как тело видит только при помощи духа, а сидень — подобие души, у которой пет движения иначе, как с помощью тела, а что до сада, то это подобие деяний, за которые воздается рабу; надзиратель же, это подобие разума, который приказывает благое и удерживает от злого. Тело и дух — сообщники в наказании и в награде». «Ты прав, — сказал Шимас, — и я принял эти твои слова. Расскажи мне, какой из ученых, по-твоему, всех достойнее хвалы». — «Тот, кто знает об Аллахе и кому Полезно знание его», — сказал мальчик. И Шимас спросил: «А кто это?» И мальчик молвил: «Тот, кто ищет благоволения своего господа и избегает его гнева». — «Кто из них всех выше?» — спросил Шимас. И мальчик ответил: «Тот, кто наиболее сведущ в Аллахе». — «Кто из них наиболее испытан?» — спросил Шимас. «Тот, кто, действуя согласно знанию, был терпелив», — ответил мальчик. И Шимас сказал: «Расскажи мне, кто из них всех мягче сердцем». — «Тот, кто чаще всех готовится к смерти и вспоминает Аллаха и меньше всех надеется, — ответил мальчик, — ибо тот, кто дал доступ к себе ужасам смерти, подобен тому, кто смотрит в прозрачное зеркало: он знает истину, и становится зеркало все прозрачнее и блестящее». — «Какие сокровища самые прекрасные?» — спросил Шимас. И мальчик ответил: «Сокровища неба». — «А какое из сокровищ неба наипрекраснейшее?» — спросил Шимас. И мальчик ответил: «Возвеличение Аллаха и восхваление его». И тогда Шимас спросил: «А какое из сокровищ земли наилучшее?» — «Совершение благого», — ответил мальчик...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот одиннадцатая ночь Когда же настала девятьсот одиннадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда везирь Шимас спросил царевича: «Какое из сокровищ земли наилучшее?» — тот ответил: «Совершение благого». И Шимас молвил: «Ты сказал правду, и я принял эти твои слова. Расскажи мне о трех различных способностях: знании, суждении и разумении, и о том, что соединяет их в себе». — «Знание, — ответил мальчик, — от изучения, суждение — от опыта, а разумение — от размышления, и место пребывания их и соединение — в разуме. Тот, в ком соединились эти три качества, — совершенен, а тот, кто прибавил к ним боязнь Аллаха, — достиг цели». «Ты прав, и я принял от тебя это, — сказал Шимас. — Расскажи мне о знающем, мудром обладателе верного суждения живой сообразительности и превосходного, блестящего разумения — изменит ли его вожделение и страсть в тех его свойствах, о которых упомянул я?» «Два эти качества, — ответил мальчик, — когда входят в человека, изменяют его знание, рассудок, и суждение, и разумение, и подобен он хищному орлу, который остерегался охоты и пребывал в глубине неба от крайней проницательности. И было это так, и он вдруг увидел человека, который расставлял сети. И когда этот человек окончил расставлять сети, он положил в них кусок мяса. И орел увидел этот кусок мяса, и одолело его вожделение и страсть, и он забыл о виденных им сетях и злой доле тех, кто попадал в них из птиц, и низринулся из глубины неба, и упал на тот кусок мяса, и запутался в сетях. И когда пришел охотник и увидел орла в своих сетях, он удивился великим удивлением и воскликнул: «Я расставил свои сети, чтобы попадали в них голуби или подобные им из слабых птиц, но как же попался в сети этот орел?» И говорится, что разумный человек, когда побуждают его на что-нибудь страсть и вожделение, обдумывает последствия этого разумом и защищается от того, что они разукрасили, и разумом покоряет вожделение и страсть. И когда побуждает к чему-нибудь человека страсть и вожделение, должен он сделать разум подобным всаднику, искусному в верховой езде, — когда он садится на беспокойного коня, он тянет его крепкой уздой, пока конь не выправится и не пойдет, как всадник хочет. А если он глуп, и нет у него ума, и не имеет он своего суждения, и дела для него неясны, и властвует над ним вожделение и страсти, — он поступает согласно страсти и вожделению и оказывается в числе погибших, и нет среди людей никого хуже его по состоянию». «Ты прав в том, что сказал, — молвил Шимас, — и я принял от тебя это. Расскажи мне, когда бывает знание полезно и когда разум уничтожает вред страсти и вожделения». — «Когда их обладатель пользуется ими в стремлении к последней жизни, — ответил мальчик, — ибо разум и знание оба полезны, но следует их обладателю пользоваться ими в стремлении к мирским благам лишь в той мере, чтобы добывать этим пищу. И пусть отталкивает он от себя зло здешнего мира и пользуется знанием и разумом для дел последней жизни». «Расскажи мне, чего наидостойнее придерживаться человеку и чем занимать свое сердце», — сказал Шимас. И мальчик ответил: «Праведными деяниями». — «Если человек так делает, что отвлекает его от промысла? Как же поступать для пропитания, ему необходимого?» — спросил Шимас. «В сутках, — ответил мальчик, — для него двадцать четыре часа, и надлежит ему назначить одну часть их для снискания пропитания и одну часть — для покоя и отдыха, а остальное употреблять на приобретение знания, ибо человек, если он разумен, но нет у него знания, подобен неплодородной земле, на которой нет места для обработки и насаждения растений. Если не подготовить ее к обработке и не засадить, не будут на ней плоды полезны, а если подготовить и засадить ее, принесет она плоды прекрасные. Так же и человек без знаний — не будет от него пользы, пока не посажено в нем знание, ибо когда посажено в нем знание, приносит оно плоды». «Расскажи мне о знании без разума, — каково оно?» — спросил Шимас. И мальчик ответил: «Оно подобно знанию скотины, которая узнала, когда ей время есть и пить и когда ей время бодрствовать, но нет у ней разума». — «Ты был краток, отвечая на это, но я принял твои слова, — ответил Шимас. — Расскажи, как мне должно оберегать себя от султана». — «Не давай ему к себе пути», — ответил мальчик. И Шимас спросил: «Как же могу я не дать ему к себе пути, когда он имеет надо мной власть и поводья моих дел в его руках?» — «Его власть над тобой, — ответил мальчик, — зиждется лишь на том, что ему должно от тебя, и если ты воздал ему должное, нег у него над тобой власти». — «Каковы обязанности визиря перед царем?» — спросил Шимас. И мальчик ответил: «Искренний совет и усердие в тайном и в оглашаемом, Здравое суждение и сокрытие его тайн, и пусть не утаивает везирь ничего, о чем подобает царю быть осведомленным, и не должен он быть небрежным в том, что возложил на него царь для исполнения его нужд. Пусть ищет он его благоволения всеми способами и избегает гнева его». «Расскажи мне, как поступает с царем везирь», — спросил Шимас. И мальчик ответил: «Если ты везирь царя и хочешь быть от него в безопасности, то пусть будет твое внимание и твоя речь к нему выше того, на что он надеется, и просьба твоя о нуждах пусть будет соразмерна с твоим местом у царя. Берегись поставить себя на место, которого царь не считает тебя достойным, чтобы не казалось это от тебя как бы дерзостью. Если же обманет тебя его кротость и ты поставишь себя на место, которого царь не считает тебя достойным, ты окажешься подобен охотнику, который ловил зверей и сдирал с них шкуру, так как она была ему нужна, а мясо бросал. И лев стал приходить к тому месту и поедать падаль, и когда умножились посещения им этого места, он привык к охотнику и привязался к нему. И охотник стал бросать ему мясо и вытирать руки о его спину, а лев помахивал хвостом в знак удовлетворения. И когда охотник увидел, что лев ему доверяет, и привык к нему, и ему послушен, он сказал про себя: «Этот лев смирился передо мной, и я над ним властвую. Я считаю, что мне следует сесть на него верхом и содрать с него шкуру, как с других зверей». И охотник осмелел, и вскочил льву на спину, и запотел овладеть им. И когда лев увидел, что сделал охотник, он разгневался великим гневом и, подняв лапу, ударил охотника, и его кости вонзились ему в кишки. И потом лев бросил охотника под передние лапы и разорвал его в клочки. Из этого я узнал, что подобает везирю держать себя с царем сообразно тому, каким он видит его поведение, и не быть с ним слишком смелым вследствие превосходства своего суждения, чтобы царь к нему не переменился...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двенадцатая ночь Когда же настала девятьсот двенадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мальчик, сын царя Джиллиада, сказал везирю Шимасу: «Подобает везирю держать себя с царем сообразно тому, каким он видит его поведение, и не быть с ним слишком смелым из-за превосходства своего суждения, чтобы царь к нему не переменился». И потом Шимас молвил: «Расскажи мне, чем украшается везирь во мнении царя». — «Исполнением поручения, которое ему вверено, посредством искреннего совета, здравого суждения и осуществления повелений царя», — ответил мальчик. И Шимас молвил: «Что касается того, что ты упомянул об обязанности везиря избегать гнева царя и делать то, что вызывает его благоволение, и заботливо выполнять ему порученное, то это дело обязательное. Но расскажи мне, как ухитриться, если царь доволен лишь тогда, когда он притесняет и совершает несправедливости и насилия? Как ухитриться везирю, если он испытан общением с этим жестоким царем? Если он захочет отвратить его от его страстей, вожделений и замыслов, то не сможет этого, а если он последует его страстям и объявит его замыслы хорошими, он понесет тяжесть этого и станет врагом для подданных. Что ты об этом скажешь?» И мальчик в ответ ему сказал: «То, что ты упомянул, о везирь, о тяжести и грехе, бывает только тогда, когда везирь следует за царем в совершаемых им ошибках. Но подлежит везирю, когда царь спросит его совета об этом, изъяснить ему путь справедливости и правосудия, и предостеречь его от притеснения и насилия, и осведомить его о том, каково хорошее поведение с подданными, и соблазнить его заключающейся в этом наградой, предостерегая его от наказания, за грехи обязательного. И если царь склонится и обратится к его словам, — желаемое достигнуто, а если нет, — то не останься ничего другого везирю, кроме как расстаться с царем мягким способом, ибо в разлуке — для каждого из них избавление». «Расскажи мне, — попросил везирь, — каковы обязанности царя перед подданными и каковы обязанности подданных перед царем». И мальчик ответил: «То, что он приказывает, — пусть совершают с чистым намерением и пусть повинуются ему в том, что угодно ему и угодно Аллаху и его посланнику. А обязанности царя перед подданными состоят в охране их имущества и защите их гарема, так же как подданные обязаны оказывать царю внимание и повиновение и не жалеть для него своей души, и воздавать ему обязательно должное, и возглашать ему прекрасную хвалу за справедливость и благодеяния, им оказанные». «Ты изъяснил мне то, что я тебя спросил об обязанностях царя и подданных, — сказал Шимас. — Расскажи мне, остались ли у царя какие-нибудь обязанности по отношению к подданным, кроме тех, о которых ты сказал». — «Да, — ответил мальчик, — права подданных над царем более обязательны, чем права царя над подданными, потому что пренебрежение их правами более вредоносно, чем пренебрежение его правами, ибо бывает гибель царя и прекращение его власти и благоденствия только из-за пренебрежения правами подданных. Кто облачен властью, тому следует не оставлять трех вещей: поддержания порядка в делах веры, поддержания порядка в делах подданных и поддержания порядка в делах управления. И если не оставляет он этих трех вещей, его власть длится». «Расскажи мне, — молвил Шимас, — как подобает дарю поступать, чтобы поддерживать в порядке дела подданных». И мальчик ответил: «Воздавая им должное, поддерживая их обычаи и пользуясь учеными и мудрецами для того, чтобы их учить, а также оказывал правосудие одному перед другим, оберегая кровь от пролития, не прикасаясь к их имуществу, облегчая их тяготы и укрепляя войско». «Расскажи мне, — молвил Шимас, — каковы обязанности царя перед везирем». — «Нет у царя обязанностей ни перед кем из людей более непреложных, чем обязанность, лежащая на нем по отношению к везирю, и это вследствие трех особенностей. Во-первых, из-за того, что поражает паря, когда бывает мнение везиря ошибочно, и из-за всеобщей пользы, для царя и для подданных, когда суждение везиря здраво; во-вторых, потому, что люди знают, сколь прекрасно положение везиря у царя, и подданные смотрят на него глазами почтения, уважения и послушания; в-третьих, везирь, видя это от царя и от подданных, отклоняет от них то, что им ненавистно, и исполняет то, что им любо». «Я выслушал все то, что ты мне сказал о свойствах царя, везиря и подданных, и принял это, — сказал Шимас. — Расскажи мне, что надлежит делать, чтобы охранять язык от лжи, глупости, поношения чести и неумеренности в речах». — «Надлежит человеку, — отвечал мальчик, — не говорить ни о чем, кроме блага и милостей, и не произносить слова о том, что его не касается. Пусть оставит он злословие и пусть не переносит речей, которые от кого-нибудь слышал, к его врагу; пусть не ищет он для друга своего или врага несчастья у султана и пусть не задумывается ни о ком, от кого ожидает блага или опасается зла, кроме Аллаха великого, ибо он, поистине, есть вредоносец, пользу приносящий. Пусть не вспоминает он ни о чьих пороках и не говорит, не зная, чтобы не привязались к нему прегрешения и грех пред Аллахом и ненависть людей. Знай, что слово подобно стреле: когда оно пронзит, никто не может воротить его. Пусть остерегается везирь поручать свою тайну тому, кто ее разгласит — нередко постигает его вред от разглашения тайны, когда он уверен, что она сокрыта. И пусть охраняет он тайну от друга больше, чем от врага — поистине, сокрытие тайны для всех людей — исполнение доверенного». «Расскажи мне, — молвил Шимас, — о добронравии в обхождении с родными и близкими». И мальчик ответил: «Нет покоя сынам Адама иначе как при добром нраве, но следует человеку оказывать родным то, чего они заслуживают, и друзьям то, что им следует». «Расскажи мне, — сказал Шимас, — как следует обращаться с родными». И мальчик ответил: «Что касается обращения с родителями, то тут нужна покорность, нежность в речах, мягкость в обхождении, уважение и почтение. Что же касается обращения с друзьями, то тут нужен добрый совет, щедрость на деньги, помощь в средствах к жизни и радость их радости, и снисхождение к допускаемым ими ошибкам. И когда друзья увидят это от человека, они будут встречать его самым дорогим, какой есть у них, из советов и не пожалеют для него своей души. Если ты уверен в своем друге, будь с ним щедр на дружбу и оказывай ему помощь во всех его делах...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тринадцатая ночь Когда же настала девятьсот тринадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда везирь Шимас задал мальчику, сыну царя Джиллиада, предшествующие вопросы и тот дал ему ответ на них, везирь Шимас сказал: «Я считаю, что друзья бывают двух родов: друзья доверенные и Друзья по общению. Что касается друзей доверенных, то им следует то, о чем ты говорил, а я спрашиваю тебя о другом — о друзьях по общению». — «Что касается друзей по общению, — сказал мальчик, — то ты имеешь от них усладу, доброе обхождение, нежность в словах и прекрасное общение. Не прекращай же этого наслаждения, но отдавай им то, что они отдают тебе, и поступай с ними так, как они поступают с тобой, — будь весел лицом и нежен в словах, и будет твоя жизнь приятна, и слова твои ими приняты». «Мы узнали все эти дела, — молвил Шимас. — Расскажи же мне о наделе, назначенном тварям их творцом. Распределен ли он среди людей и животных — каждому спой надел до конца его срока? А если дело обстоит так, то что заставляет ищущего пропитание брать на себя труд в стремлении к тому, что, как он знает, ему неизбежно достанется, если это ему определено, хотя бы он и не брал на себя труда стараться? Если же это ему не определено, то оно ему не достанется, хотя бы и старался он для этого до пределов старания. Оставить ли ему старание и положиться ли на своего господа, дав отдых своему телу и душе?» — «Мы считаем, — сказал мальчик, — что всякому есть определенный надел и назначенный срок. Но ко всякому наделу есть путь и способы. И тот, кто ищет, получает в искании своем отдых, прекратив искание, но вместе с тем искать свой надел необходимо. Ищущие наделы бывают двух родов — они или получают, или лишены его. Отдых получившего бывает из-за двух обстоятельств: от того, что он получил свой надел, и от того, что исход его стремлений достохвален, а отдых лишенного надела бывает вследствие трех обстоятельств: от готовности искать свой надел, от нежелания быть в тягость людям и от освобождения от ответственности при упреках». «Расскажи мне, — сказал Шимас, — каковы способы искать пропитание». И мальчик ответил: «Позволительно человеку то, что дозволил ему Аллах, и запретно то, что запретил ему Аллах (велик он и славен!)». И прекратилась между ними речь, когда дошли они до этого предела. И затем поднялся Шимас и те из мудрецов, кто присутствовал, и они пали ниц перед мальчиком, и возвеличили его, и восхвалили, и отец прижал его к груди. А затем, после этого, он посадил его на престол царский и воскликнул: «Хвала Аллаху, который наделил меня сыном и прохладил им мои глаза при жизни!» И потом мальчик сказал Шимасу и тому, кто присутствовал из мудрецов: «О мудрец, знаток духовных вопросов, если даже Аллах открыл мне из знания лишь нечто малое, то я все же понял, какова была твоя цель, когда ты принял от меня ответы, данные мною на то, о чем ты спросил, — все равно, был ли я в них прав, отвечая, или ошибся, — и может быть, ты прочил их ошибки. Я хочу спросить тебя о вещи, для которой слабо мое суждение и узки мои способности, и для описания ее бессилен мой язык. Я хочу, чтобы ты разъяснил мне это и не было бы ничего в нем смутно для подобного мне в будущем, как было оно смутно для меня в прошлом. Ибо Аллах, так же как он создал жизнь в воде и силу в пище и исцеление больного в лечении врача, создал исцеление невежды в знании знающего. Прислушайся же к моим словам». «О, сияющий разумом, знаток праведных вопросов, о ты, чье достоинство засвидетельствовали все мудрецы. Так как ты разъяснил вещи и разобрал их и прекрасно попадал в цель, отвечая на то, о чем я тебя спросил, — сказал Шимас, — я знаю, что ты спрашиваешь меня о чемнибудь, а сам в толковании этого придерживаешься более правильного мнения и более верных слов, ибо Аллах даровал тебе знание, какого не даровал никому из людей. Расскажи же мне, о чем ты хочешь спросить». И мальчик сказал: «Расскажи мне о творце (да возвысится его могущество!). Из каких вещей сотворил он все сущее, когда прежде не было ничего. Не видно в сем мире вещи, которая не была бы сотворена из другой вещи. Создатель (да будет он благословен и возвеличен!) может творить вещи из ничего, но так судила воля его, при совершенном его могуществе и величии, чтобы не создавал он вещи иначе как из другой вещи». И сказал везирь Шимас: «Что касается выделывающих предметы из глины и других ремесленников, то они не могут создать вещь иначе как из другой вещи, ибо они уже сотворены. Что же до творца, который создал мир с таким удивительным искусством, то если ты хочешь узнать, может ли он (да будет благословен и возвеличен!) создать вещи из ничего, продли размышление о разнообразных тварях, — ты увидишь знамения и указа пия, говорящие о совершенстве его могущества и о том, что он может творить вещи из ничего. Больше того, — он создал их из чистого небытия, ибо элементы, которые составляют материю вещей, были чистым небытием. Я разъяснял тебе это, чтобы не был ты в сомнении, и пояснил тебе это знамение ночи и дня. Они следуют друг за другом, и когда уходит день и приходит ночь, день скрывается от нас, и мы не знаем, где его место, а когда уходит ночь с ее мраком и ужасом, приходит день, и мы не знаем, где место ночи. Когда же засияет над на ми солнце, мы не знаем, где таится его свет, а когда оно зайдет, мы не знаем, где место его заката. Подобного этому в деяниях творца (да возвеличится его имя и да возвысится его могущество!) много, и смущается от этого разум проницательных среди сотворенных». И мальчик сказал: «О мудрец, ты позволил мне узнать о могуществе Аллаха нечто такое, чего нельзя отрицать, но расскажи мне, как создает он своих тварей». — «Твари, — ответив Шимас, — сотворены словом Аллаха, которое существовало до века, и им сотворил он все вещи». — «Аллах (да возвеличится его имя и да возвысится его могущество!), — спросил мальчик, — захотел создать твари прежде их существования?» — «По воле своей, — ответил Шимас, — он создал их своим словом. И если бы не было у него речи и наияснейшего слова, твари не существовали бы...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот четырнадцатая ночь Когда же настала девятьсот четырнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мальчик задал Шимасу предшествующие вопросы, и он ответил на них и потом сказал: «О сынок, ни один человек не скажет тебе другого, чем то, что я тебе сказал, иначе как переставив слова, дошедшие до нас в божественных законах, с их мест и отклонив истины от их смысла. Так будет, если ты скажешь, что слову присуща сила (прибегаю к Аллаху от такого верования). Напротив, наши слова об Аллахе (да будет он возвеличен и прославлен!), что он создал твари своим словом, имеют тот смысл, что он (велик он!) один в своей сущности и свойствах, и не означают они, что слово Аллаха имеет власть. Нет, власть — это свойство Аллаха, так же как слово и другие свойства, присущие совершенству, — свойства Аллаха (да возвеличится его сан и да будет прославлена его власть!), и нельзя описать его без его слова, и нельзя описать его слова без него. Аллах (да возвысится хвала ему!) сотворил своим словом всех своих тварей, и без слова своего не сотворил он ничего. Он сотворил все вещи словом своим истинным, и в истине мы сотворены». «Я понял относительно творца и величия его слова то, что ты сказал, и принял это, — отвечал мальчик, — но я услышал, как ты говорил, что Аллах сотворил все сущее своим словом истинным, а истинное противно ложному. Откуда же появилось ложное и как возможно его появление наряду с истинным, так что его даже смешивают с истинным, и твари не могут отличить его и нуждаются в разделении того и другого? Возлюбил ли творец (велик он и славен!) это ложное, или оно ему ненавистно? Если ты скажешь, что он возлюбил истинное и в истине сотворил своих тварей и ложное ему ненавистно, то откуда же вошло то, что ненавистно творцу, к тому, что ему любезно, то есть к истине?» — «Аллах, — ответил Шимас, — сотворил человека в истине, и не нуждался человек в раскаянии, пока не вошло ложное к истине, в которой человек сотворен, вследствие власти, которую вложил Аллах в человека, то есть его воли и склонности, именуемой стяжательством. И когда вошло ложное к истине таким образом, оно смешалось с истиной, вследствие воли человека и присущей ему власти и стяжательства, которое являемся частью человека, зависящей от воли, при слабости естества человека. И создал Аллах для него раскаяние, чтобы отвратить им от человека ложное и укрепить его в истине, и сотворил для него наказание, если он будет продолжать придерживаться ложного». «Расскажи мне, — сказал мальчик, — какова причина появления наряду с истинным ложного и того, что их даже смешивают, и почему подлежит человек наказанию так, что он нуждается в раскаянии?» И Шимас ответил: «Аллах, когда сотворил человека в истине, сделал его любящим истину, и не было для него ни наказания, ни раскаяния. И продолжалось это так, пока не вложил Аллах в человека душу, которая есть одно из совершенств человеческой природы, несмотря на то, что сотворена она склонной к страстям. И возникло из этого появление ложного и смешение его с истиной, в которой сотворен человек, и создан он любящим истину. И когда дошел человек до этого предела, он совратился с пути истины ослушанием, а кто совратился с пути истины, впадает в ложное». — «Значит, к истине вошло ложное только из-за ослушания и неповиновения?» — спросил мальчик. И Шимас сказал: «Это так, ибо Аллах любит человека, и от избытка своей любви к нему создал он человека в нем нуждающимся, а это и есть самая истина. Но иногда человек слабеет, по причине склонности души к страстям, и склоняется к неповиновению, тогда переходит он к ложному из-за ослушания своего господа, которое он совершил, и заслуживает наказания, а удаляя от себя ложное раскаяние и возвращаясь к любви, к истине, он заслуживает награды». «Расскажи мне, — сказал мальчик, — в чем начало ослушания. Ведь все люди возводят себя к потомкам сыновей Адама, а Аллах создал Адама в истине. Как же навлек он на себя ослушание и зачем сочеталось ослушание его с раскаянием, после того как была вложена в него душа, чтобы оказалась исходом его дел награда или наказание? Мы видим, что некоторые люди постоянно пребывают в неповиновении, склоняясь к тому, чего не любит Аллах, и расходясь с тем, чего требует основа их создания, то есть с любовью к истине, и достойны гнева своего господа. И видим мы, что другие постоянно хотят ублаготворить своего творца и повиноваться ему и достойны его милосердия и награды. Какова же причина несходства, возникающего между ними?» И Шимас сказал: «Впервые низошло это ослушание па тварей из-за Иблиса, которого Аллах (да возвеличится его имя!) создал самым благородным среди ангелов, людей и джиннов. И был Иблис создан в любви и не знал ничего иного, и когда стал он поэтому бесподобен, обуяла его гордыня, тщеславие и высокомерие, и превознесся он над верой и повиновением власти своего творца, и сделал его тогда Аллах ниже всякой твари, и отлучил его от любви, и создал прибежище его душе в ослушании. И узнал Иблис, что Аллах (да возвеличится его имя!) не любит ослушания, и увидал Адама и наполняющую ею любовь и истину и повиновение творцу своему, и его обуяла зависть, и стал он учинять хитрости, чтобы отвратить Адама от истины и сделать его сообщником в ложном, и заслужил Адам наказание из-за склонности своей к ослушанию, которое украсил ему его враг, и подчинения своим страстям, из-за которого нарушил он заповедь своего творца вследствие появления ложного. И когда узнал творец (да возвысится хвала ему и да святятся имена его!) слабость человека и быстроту склонности его к врагу и пренебрежение его к истине, создал для него творец, по милосердию своему, раскаяние, чтобы поднялся он благодаря ему из трясины склонности к ослушанию и, надев оружие раскаяния, покорил бы им своего врага Иблиса и его воинство и вернулся бы к истине, в которой он сотворен. И увидел Иблис, что Аллах (да возвысится хвала ему и да святятся имена его!) назначил ему срок определенный, и поспешил он на войну с человеком и учинил с ним разные хитрости, чтобы вывести его из благоволения Аллаха и сделать своим сообщником в гневе Аллаха, которого заслужил он и его воинство. И Аллах (да возвысится хвала ему!) создал в человеке возможность раскаяния и повелел ему придерживаться истины и постоянно пребывать в ней, запретив ему ослушание и неповиновение, и внушил он ему, что есть у него на земле враг, с ним воюющий, который не отступает от него ни ночью, ни днем, и поэтому заслуживает человек награды, если придерживается истины, в любви к которой сотворено его естество, или наказания, если берет над ним верх его душа и склоняет его к страстям...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятнадцатая ночь Когда же настала девятьсот пятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда мальчик задал Шимасу предшествующие вопросы и Шимас ответил ему на них, он сказал: «Расскажи мне, благодаря какой силе могут твари не повиноваться своему творцу, когда пребывает он в крайнем величии, как ты сказал, и не покоряет его ничто, и ничто не выходит из его воли. Разве не думаешь ты, что он властен отвратить своих тварей от такого ослушания и сделать их навсегда приверженными любви?» — «Аллах великий (да возвысится имя его!) справедлив, правосуден и кроток с теми, кто любит его, — ответил Шимас, — и он сделал ясным для них путь блага и даровал им способность и власть делать то, что они хотят, из благого, и если поступают они несогласно с этим, приходят они к гибели и ослушанию». — «Если творец сам даровал им эту возможность и они властны делать то, что хотят, то почему не застал Аллах между ними и тем, чего хотят они из ложного, чтобы вновь вернуть их к истине?» — спросил мальчик. И Шимас ответил: «Происходит это из-за великого его милосердия и дивной его мудрости, ибо как был он прежде гневен на Иблиса и не умилосердился над ним, так был он прежде милосерден к Адаму из-за его раскаяния и простил его после гнева на него». — «Это есть подлинная истина, — сказал мальчик, — ибо Аллах воздает каждому по делам его, и нет творца, кроме Аллаха, который властен во всякой вещи». «Сотворил ли Аллах то, что он любит, и то, что он не любит, или сотворил он лишь то, что любит, и ничего другого?» — спросил он потом. И Шимас сказал: «Он сотворил все вещи, но угодно ему лишь то, что он любит». «Что это за два разряда вещей: одни из них угодны Аллаху, и обладающий ими заслуживает награды, а другие гневят Аллаха, и нисходит на совершающих их наказание?» — спросил мальчик. И Шимас сказал: «Разъясни мне вопрос об этих двух вещах и сделай так, чтобы я его понял, — тогда я буду говорить тебе». — «Это добро и зло, — ответил мальчик, — вложенные в тело и в душу». — «О разумный, — молвил Шимас, — я думаю, ты знаешь, что добро и зло возникают из дел, которые совершают тело и душа. И добро названо добром, так как в нем благословение Аллаха, а зло названо злом, так как в нем гнев Аллаха. Тебе надлежит знать Аллаха и ублажать его, совершая добро, так как он приказал нам это и запретил нам совершать зло». И мальчик сказал: «Я думаю, что эти две вещи — то есть добро и зло — совершают пять чувств, известных в человеке, то есть: место вкуса, из которого исходит слово, и слух, и зрение, и обоняние, и осязание. Я хотел бы, чтобы ты осведомил меня, сотворены ли все эти пять чувств для добра или для зла». — «Пойми, о человек, — сказал Шимас, — изъяснение того, о чем ты спросил, ибо это есть ясное доказательство; вложи его в твой разум и напои им твое сердце. Дело в том, что истинный (да будет он благословен и возвеличен!) создал человека в истине и вложил в него любовь к нему, и не создал он ни одной твари иначе как вышним могуществом, проявляющимся в каждом событии. И нельзя ему приписать (да будет он благословен и возвеличен!) ничего, кроме суда по справедливости и правосудия и благодеяния. Он сотворил человека, чтобы человек его любил, и вложил в него душу, сотворенную со склонностью к страстям, и дал человеку волю, и сделал эти пять чувств причиной блаженства или адского огня». — «А как это?» — спросил мальчик. И Шимас сказал: «Он сотворил язык для речи, руки для работы, ноги, чтобы ходить, зрение, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Он даровал каждому из этих чувств способность и возбудил их к работе и движению, и всякому из них он приказал, чтобы делало оно только угодное Аллаху. И от речи угодна ему правда и воздержание от того, что ей противоположно, и есть от лжи. А от зрения угодно ему обращение взора к тому, что любит Аллах, и воздержание от противоположного, то есть от обращения взора к тому, чего Аллах не любит, как, например, взгляд на страсти. От слуха же ему угодно, чтобы прислушивался он только к истине, заключающейся, например, в проповеди или в том, что в книгах Аллаха, и воздерживался от противоположного, то есть не слушал бы того, что вызывает гнев Аллаха. От рук ему угодно, чтобы они не удерживали того, чем наделил их Аллах, но расходовали это так, как угодно Аллаху, и воздерживались от противоположного, то есть не были бы скупыми и не расходовали бы то, чем наделил их Аллах, на греховное. А от ног ему угодно, чтобы был их бег для их блага, как, например, в стремлении к учению, и чтобы воздерживались они от противоположного, то есть не ходили бы не по пути Аллаха. Что касается остальных страстей, которые проявляет человек, то они исходят из тела по велению духа. И затем скажу, что страсть, исходящая из тела, бывает двоякой: это страсть к размножению и страсть чрева. И в страсти к размножению угодно Аллаху, чтобы была она не иначе как дозволенной, и гневается он, если бывает она запретной. Что же касается страсти чрева, то это — еда и питье, и угодно Аллаху, чтобы пользовался всякий лишь тем, что Аллах ему дозволил, мало это будет или много, и восхвалял бы Аллаха и благодарил бы его. И гневит Аллаха, если человек берет не принадлежащее ему по праву. И все, что есть иного из установлении об ртом, — ложно. Ты знаешь, что Аллах сотворил все вещи, и угодно ему лишь благое: он повелел каждому члену из членов тела делать то, что он на него возложил, ибо он — знающий, мудрый». «Расскажи мне, — сказал мальчик, — знал ли заранее Аллах (да возвысится его могущество!), что Адам найдет средство поесть с дерева, от которого удерживал его Аллах, и случится с ним то, что случилось, и поэтому выйдет он из повиновения к ослушанию?» — «Да, о мудрец, — ответил Шимас, — Аллах великий знал это заранее, прежде чем создал он Адама. Изъяснение и доказательство этого в том, что он раньше предостерегал его от вкушения и осведомлял его, что когда он вкусит от этого дерева, он будет ослушником, и было это от справедливости и правосудия Аллаха, чтобы не было у Адама довода, которым бы он защищался от своего господа. И когда ввергся Адам в пропасть и в оплошность и увеличилась над ним хула и осуждение, продлилось это в его потомстве, после него. И Аллах великий послал пророков и посланников и дал им книги, и они научили нас законам, и изъяснили нам, какие заключаются в них назидания и установления, и изложили их нам подробно, и осветили нам путь, ведущий к благу, и изъяснили, что следует нам делать и от чего следует воздержаться. Нам дана во власть воля, и тот, кто поступает согласно этим правилам, достигнет цели и получит награду, а кто преступил эти правила и поступал не по заповедям, уклонился от цели и потерпел убыток и в той и в другой обители — таков путь добра и зла. Ты знаешь, что Аллах властен во всех вещах, и он создал в нас страсти по своему желанию и воле и приказал нам проявлять их только путем дозволенным, чтобы были они для нас благом, а когда проявляем мы их путем запретным, они оказываются для нас злом. И то, что получаем мы хорошего, — от Аллаха великого, а то, что постигает нас из дурного, — от самих нас, людей сотворенных, — не от творца, и возвысился над этим Аллах возвышением великим...» И Шахразаду застигло утро, я она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестнадцатая ночь Когда же настала девятьсот шестнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда мальчик, сын царя Джиллиада, задал везирю Шимасу эти вопросы и тот ответил ему на них, он сказал: «Я понял то, что ты сказал мне о том, что относится к Аллаху великому и что относится к его тварям. Расскажи же мне о деле, удивляясь которому, смущается мой ум: я дивлюсь потомкам сынов Адама и тому, что пренебрегают они последней жизнью и не вспоминают о ней и любят жизнь дольнюю. Они же знают, что оставят се и выйдут из нее униженные». «Да, — ответил Шимас. — Ты видишь, как дольняя жизнь изменчива и как обманывает она тех, кто в ней пребывает, и это доказывает, что не вечно для благоденствующего благоденствие и для бедствующего бедствие. Не в безопасности житель здешнего мира от перемен его, даже если властвует он в жизни и блаженствует в ней, — неизбежно изменяются его обстоятельства, и поспешит к нему время перехода, и не должен человек доверять здешней жизни, и не полезен ему ее ложный блеск. А раз мы знаем это, мы знаем и то, что в наихудшем состоянии человек, который дал себя обмануть здешней жизни и забыл о жизни последней. И поистине, то благоденствие, которое ему досталось, не уравновесит страха, тягот и ужасов, что постигнут его после ухода из жизни. Мы знаем, — если бы знал раб, что постигнет его при наступлении смерти и при разлуке с окружающими его наслаждениями и благоденствием, он отказался бы от здешней жизни и от того, что есть в ней, и уверены мы, что последняя жизнь лучше для нас и полезнее». И сказал мальчик: «О мудрец, рассеялся мрак, окутывающий мое сердце, благодаря твоему сияющему светильнику, и ты направил меня на стези, по которым ты шел, наследуя истине, и вручил мне светоч, при котором я нижу». И поднялся тут один мудрец из числа присутствовавших и сказал: «Когда наступает время весны, неизбежно зайцу искать пастбища вместе со слоном. Я услышал от гас, в вопросах и толкованиях, вещи, которых, я думаю, никогда не слышал, и призывает это меня к тому, чтобы просить вас кое о чем. Скажите мне, каков лучший дар здешней жизни?» — «Здоровье телесное, надел дозволенный и праведный сын», — ответил мальчик. И мудрец сказал: «Расскажите мне, что есть малое и что есть великое». — «Великое, — ответил мальчик, — есть то, чему подчиняется меньшее, а малое есть то, что подчиняется большему». — «Расскажите мне, — сказал мудрец, — каковы те четыре вещи, в которых едины все твари». — «Твари едины в еде и питье, в сладости сна, в страсти к женщинам и в предсмертных мучениях», — сказал мальчик. И мудрец спросил: «А каковы три вещи, которых никто не может лишить их безобразности?» — «Это глупость, низость нрава и ложь», — ответил мальчик. И мудрец спросил: «А какая ложь наилучшая, хотя ложь вообще безобразна?» — «Это ложь, которая отводит от лгущего вред и привлекает к нему пользу», — ответил мальчик. И мудрец спросил: «А какая правда безобразна, хотя правда вообще прекрасна?» — «Когда кичится человек тем, что у него есть, и самодоволен», — ответил мальчик. И мудрец спросил: «А что безобразнее всего в безобразном?» — «Когда обольщен человек тем, чего в нем нет», — ответил мальчик. И мудрец спросил: «Кто из людей самый глупый?» — «Тот, у кого нет другого помышления, как о том, что он вкладывает в свою утробу», — ответил мальчик. И Шимас сказал: «О царь, ты наш царь, но мы хотим, чтобы назначил ты своего сына царем после себя, а мы его слуги и подданные». И тут царь стал побуждать присутствующих мудрецов и людей, чтобы они запомнили то, что слышали от царевича, и поступали согласно этому. И велел он им исполнять приказания своего сына, ибо он назначил его после себя наследником, чтобы был он преемником власти своего отца. И он взял обет со всех жителей царства — мудрецов и витязей, старцев, детей и остальных людей, что у них не будет о нем разногласия и они не нарушат его приказаний. И исполнилось царевичу семнадцать лет, и царь заболел сильной болезнью, так что приблизился к смерти. И когда понял царь, что смерть спустилась к нему, он сказал своим людям: «Вот болезнь смертельная постигла меня. Позовите ко мне моих близких и моего сына и соберите ко мне жителей моего царства, так чтобы не осталось из них никого, кто бы не явился». И вышли, и позвали людей близких, и возгласили во всеуслышание людям далеким, и все пришли, и вошли к царю, и спросили его: «Каково тебе, о царь, и чего ты ждешь для себя от этой болезни?» — «Болезнь моя, — ответил царь, — та болезнь, от которой будет кончина. Пронзила меня стрела, как судил мне Аллах великий, и сейчас для меня последний день из дней земной жизни и первый день из дней последней жизни. Подойди ко мне», — сказал он потом сыну. И мальчик подошел к нему, плача столь сильным плачем, что едва не промочил его постели, и глаза царя прослезились, и заплакали все, кто присутствовал. «Не плачь, о сын мой, — сказал царь своему сыну, — я не первый из тех, с кем случилось предопределенное. Это бывает со всем, что сотворил Аллах. Бойся Аллаха и твори благое, чтобы опередило оно тебя у того места, к которому направляются все твари. Не слушайся страсти и занимай душу поминанием Аллаха и стоя, и сидя, и бодрствуя, и во сне и поставь истину у себя перед глазами — вот мое последнее слово тебе и конец...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот семнадцатая ночь Когда же настала девятьсот семнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь Джиллиад дал своему сыну это наставление и назначил ею после себя на царство, мальчик сказал отцу: «Ты знаешь, о батюшка, что я был тебе всегда послушен, хранил твои наставления, исполнял твои приказания и искал твоего благоволения. Прекрасным был ты мне отцом, так как же мне выйти после твоей смерти за пределы того, что тебе угодно? Хорошо воспитав меня, ты меня покидаешь, и я не могу тебя вернуть. Когда я запомню твое наставление, я буду счастлив, и достанется мне доля величайшая». И сказал ему тогда царь (а был он до предела погружен в предсмертные мучения): «О сынок, придерживайся десяти качеств, и даст тебе Аллах из-за них пользу в дольней жизни и в последней, а именно: когда разгневаешься, — сдерживай гнев, когда будешь испытан, — терпи, когда говоришь, — говори правду, когда обещаешь, — исполняй, когда судишь, — будь справедлив, когда обладаешь властью, прощай. Оказывай почет твоим военачальникам, милуй врагов и расточай врагам благодеяния и удерживай себя от вреда им. Придерживайся также и десяти других качеств, за которые Аллах наградит тебя среди жителей твоего царства, а именно: когда делишь, — будь справедлив, когда наказываешь по праву, — не злобствуй, когда вступаешь в договор, — будь верен ему, принимай добрый совет, оставь упрямство и заставляй подданных держаться обычаев и установлении похвальных. Будь справедливым судьей между людьми, чтобы любили тебя и большие и малые и боялся бы тебя гордец и вносящий порчу». И затем царь обратился к мудрецам и эмирам, которые присутствовали при назначении им своего сына на царство после себя: «Берегитесь ослушаться приказа вашего царя и пренебречь послушанием вашему начальнику, ибо от этого погибнет ваша земля, рассеется ваше единение, пострадает ваше тело и пропадет ваше имущество, и позлорадствуют тогда ваши враги. Вы знаете, какой обет вы мне дали, и таков же пусть будет ваш обет этому мальчику, и пусть союз, бывший у меня с вами, будет также у вас с ним. Слушайтесь его и повинуйтесь его приказу, ибо в этом польза для ваших обстоятельств, и держитесь с ним того, чего держались со мной, — ваши дела будут в порядке, и благим будет ваше положение. Вот он, ваш царь и ваш благодетель. Конец». И потом, после этого усилились предсмертные муки царя, и его язык стал коснеть. Он прижал к себе своего сына, поцеловал его и возблагодарил Аллаха, а потом умер, и вознесся его дух. И стали его оплакивать все его подданные и жители царства. А потом они завернули его в саван и похоронили с почетом, уважением и славой, и вернулись вместе с юношей, и облачили его в царскую одежду, и увенчали его венцом его отца, и надели ему на палец перстень, и посадили его на царский престол. И шел с ними мальчик путем своего отца, проявляя кротость и справедливость и оказывая им благодеяния недолгий срок. И затем предстала перед ним земная жизнь и привлекла его своими страстями, и вкусил юноша ее услады, и обратился к ее утехам. Забыл он клятвы, которыми обязал его отец, и отбросил повиновение родителю своему, и пренебрег своим царством. И пошел он путем, на котором была его гибель, и усилилась в нем любовь к женщинам, так что он не мог слышать ни об одной прекрасной женщине без того, чтобы не послать за ней и не жениться на ней. И собрал он женщин число большее, чем собрал Сулейман ибн Дауд, царь сынов Израиля, и каждодневно уединялся с несколькими из них и оставался с теми, с кем уединялся, целый месяц, не выходя от них и не спрашивая о своем царстве и власти и не рассматривая обид подданных, которые ему жаловались, и когда ему писали, он не давал ответа. И когда увидели и узрели, что он решил пренебречь рассмотрением дел и беспечно относится к делам своего правления и делам подданных, люди убедились, что вскоре постигнет их беда. И показалось это им тяжким, и они обратились друг к другу, наперерыв упрекая себя, и Одни из них сказали другим: «Пойдем к Шимасу, наибольшему из его везирей, расскажем ему наше дело и осведомим его о том, каковы дела этого царя, чтобы он его наставил, а иначе вскоре постигнет нас беда. Поистине, этого царя ошеломила земная жизнь своими усладами и опутала своими узами». И они поднялись, и пришли к Шимасу, и сказали ему: «О ученый мудрец, этого царя ошеломила земная жизнь своими усладами и опутала своими узами, и обратился он к ложному и действует, внося порчу в свое царство. А из-за порчи царства портится весь народ и идет наше дело к гибели. И по причине этого мы пребываем месяц и много дней, не видя его, и не исходят от него к нам приказы ни везирю, ни кому-либо другому, и невозможно доложить ему о нужде, и не рассматривает он приговоров и не заботится об обстоятельствах коголибо из подданных, так как он не думает о них. Мы пришли, чтобы рассказать тебе истину об этих делах, так как ты старше всех нас и совершеннее, и не должно быть бедствия в той земле, где ты пребываешь, ибо ты более всех властен исправить этого царя. Ступай же поговори с ним — может быть, он примет твои слова и вернется к Аллаху». И Шимас поднялся, и пошел, и встретился с тем, до кого мог добраться, и сказал ему; «О превосходный юноша, я прошу тебя испросить мне позволение войти к царю, ибо у меня есть дело, из-за которого я хочу видеть его лицо, и я расскажу ему о нем и послушаю, что он мне ответит». И юноша в ответ ему сказал: «Клянусь Аллахом, о господин мой, царь уже месяц никому не позволяет входить к себе, и мне тоже, и все это время я не видел его лица. Но я укажу тебе, кто попросит для тебя у него позволения. Схватись за такого-то прислужника — он стоит у изголовья царя и носит ему кушанье из кухни, — и когда он выйдет на кухню, чтобы взять кушанье, попроси его о том, что тебе нужно — он сделает, как ты желаешь». И Шимас отправился к дверям кухни и немного посидел, и вдруг подошел тот прислужник, желая войти в кухню, и Шимас заговорил с ним и сказал: «О сынок, мне хочется встретиться с царем и передать ему слова, которые его касаются. Будь милостив — когда он кончит обед и его душе станет приятно, поговори с ним за меня и возьми мне от него позволение войти к нему, чтобы поговорить с ним о том, что ему подобает слышать». И прислужник отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И когда он взял кушанье и отправился с ним к царю, и тот поел, и его душе стало приятно, прислужник сказал ему: «Шимас стоит у дверей и хочет от тебя позволения войти, чтобы осведомить тебя о делах, которые тебя касаются». И царь испугался, и встревожился из-за этого, и приказал слугам ввести к себе Шимаса...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот восемнадцатая ночь Когда же настала девятьсот восемнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь велел слуге ввести к себе Шимаса, слуга вышел к Шимасу и пригласил его войти. И Шимас, войдя к царю, пал ниц перед Аллахом и, поцеловав царю руки, пожелал ему блага. И царь спросил: «Что тебя поразило, о Шимас, что ты потребовал входа ко мне?» — «Уже долгое время, — ответил Шимас, — я не видел лица царя, моего господина, и я сильно стосковался по тебе, и вот теперь я увидел твое лицо и пришел к тебе с речью, которую я изложу тебе, о царь, поддержанный всякой милостью». «Говори, что тебе вздумалось», — молвил царь. И Шимас сказал: «Знай, о царь, что Аллах великий наделил тебя таким знанием и мудростью, несмотря на юность твоих лет, какой не наделял никого из царей прежде тебя, и завершил Аллах это для тебя царской властью, и любезно Аллаху, чтобы ты не переходил от того, что он даровал тебе, к иному, по причине ослушания его; не враждуй же с ним сокровищами твоих достоинств — тебе подобает хранить его заповеди и повиноваться его велениям. Я вижу, что за эти немногие дни ты забыл своего отца я его заповеди и отбросил его заветы и пренебрег его увещаниями и словами, и не дорожишь ты его справедливостью и законами, не помнишь милостей к тебе Аллаха и не отмечаешь их благодарностью». — «Как так и в чем причина этого?» — спросил царь. И Шимас сказал: «Причина этого в том, что ты перестал заботиться о делах твоего царства и о делах твоих подданных, которые возложил на тебя Аллах. Ты обратился к твоей душе и к тому, что она тебе разукрасила из ничтожных страстей здешнего мира, а ведь сказано: польза царства, веры и подданных — вот то, что надлежит царю блюсти. Мое мнение, о царь, что тебе следует хорошенько подумать об исходе твоего дела, и увидишь ты ясный путь, на котором спасение. Не обращайся к усладе ничтожной, преходящей, ведущей к трясине гибели, — тебя постигнет то, что постигло ловившего рыбу». «А как это было?» — спросил царь. И Шимас сказал: «Дошло до меня, что один рыбак пошел к реке, чтобы половить в ней, по обычаю, и когда он дошел до реки и шел по мосту, он увидел большую рыбу и сказал про себя: «Мне нет нужды оставаться здесь, я пойду и последую за этой рыбой туда, куда она направляется, и захвачу ее, и она избавит меня от нужды в ловле на несколько дней». И он обнажился, и спустился в воду, и поплыл вслед за рыбой, и течение воды подхватило его и влекло до тех пор, пока он не захватил рыбу и не поймал ее. И он оглянулся, и оказалось, что он далеко от берега, и, увидев, куда занесло его течением, рыбак не оставил рыбу и не вернулся, но подверг себя опасности, схватив рыбу обеими руками, предоставил себя току воды. И вода влекла его до тех пор, пока не закинула в пучину водоворота, из которого не мог вырваться никто из попавших в него. И тогда рыбак стал кричать и говорить: «Спасите утопающего!» И подошли люди из сторожей реки и сказали: «Что с тобой и что тебя поразило, что ты вверг себя в эту великую опасность?» — «Я тот, кто покинул ясный путь, на котором было спасение, и обратился к страсти и гибели», — ответил рыбак. И ему сказали: «О такой-то, как же это ты покинул путь спасения и ввел себя в погибель? Ты же давно знаешь, что никто из попавших сюда не спасся, что же помешало тебе выбросить то, что было у тебя в руке, и спасаться — ты бы спас свою душу и не впал бы в погибель, из которой нет спасения. А теперь никто из нас не будет тебя спасать от гибели». И человек пресек надежду, что будет жить, и бросил то, что было у него в руке и к чему побуждала его душа, и погиб ужасной гибелью. И я привел тебе, о царь, эту притчу лишь для того, чтобы ты оставил эти ничтожные дела, которые отвлекают тебя от дел, тебе полезных, и подумал бы о том, что ты обязан делать, управляя подданными и поддерживая порядок в своем царстве так, чтобы никто не видел в тебе порока». «Что же ты мне прикажешь?» — спросил царь. И Шимас сказал: «Когда наступит завтрашний день и ты будешь здоров и благополучен, позволь людям входить к тебе и рассматривай их дела. Попроси у них прощения и обещай им с своей стороны и благо и хорошие поступки». «О Шимас, — сказал царь, — ты говорил правильно, и я сделаю то, что ты мне посоветовал, завтра, если захочет Аллах великий». И Шимас вышел от царя и осведомил людей обо всем, что царь ему говорил, а когда наступило утро, царь вышел из уединения и разрешил людям входить к нему. Он начал просить у них прощения и обещал, что будет делать, что им любо. И все были довольны этим и ушли, и каждый отправился в свое жилище. А потом одна из жен царя, самая им любимая и уважаемая, вошла к нему и увидела, что цвет его лица изменился и он размышляет о своих делах после того, что услышал от старшего своего везиря, и сказала ему: «Что это я вижу, о царь, ты встревожен душой? Жалуешься ли ты на что-нибудь?» — «Нет, — ответил царь, — но наслаждения, в которые я погрузился, отвлекли меня от моих дел. Отчего стал я так пренебрегать моими обстоятельствами и обстоятельствами подданных? Если я буду продолжать это, скоро выйдет власть из моих рук». И жена его в ответ ему сказала: «Я вижу, о царь, что ты обмарываешься в твоих наместниках и везирях. Они хотят только досадить тебе и провести тебя, чтобы ты не получал от твоей власти всей сладости и не пользовался бы благоденствием и покоем. Они, напротив, хотят, чтобы ты проводил жизнь, устраняя от них тяготы, и чтобы вся твоя жизнь прошла в трудах и утомлении и стал бы ты подобен тому, кто убил себя ради пользы другого, или сделался бы подобен юноше с ворами». «А как это было?» — спросил царь. И жена его сказала: «Говорят, что семеро воров вышли однажды красть, по обыкновению. Они проходили мимо сада, где были свежие орехи, и вошли в этот сад и вдруг увидели молодого мальчика, который стоял перед ними. И они сказали: «О юноша, не желаешь ли ты войти с нами в этот сад, влезть на это дерево и поесть вдоволь орехов и сбросить с него орехи нам?» И юноша согласился на это...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот девятнадцатая ночь Когда же настала девятьсот девятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда юноша согласился на предложение воров и вошел с ними, они стали говорить друг другу: «Посмотрите, кто из нас всех легче и моложе, и подымите его». — «Мы не видим никого тоньше этого юноши», — сказали воры. И, подняв юношу, они сказали ему: «О юноша, не бери с дерева ничего, чтобы кто-нибудь тебя не увидел и не причинил тебе вреда». — «Как же мне сделать?» — спросил юноша. И воры сказали: «Сядь посреди дерева и качай каждую ветку сильным качанием, чтобы с нее сыпалось то, что висит на ней, а мы будем подбирать плоды, и когда кончится все, что есть на дереве, ты спустишься к нам и возьмешь свою долю из того, что мы подобрали». И юноша забрался на дерево и стал раскачивать ветки, какие видел, и орехи сыпались с них, а воры их собирали. И это было так. И вдруг они увидели, что владелец сада стоит подле них, когда они это делают. «Что вы делаете здесь?» — спросил он. И воры сказали: «Мы ничего не взяли с этого дерева, но мы проходили мимо и увидели на нем этого юношу, и подумали, что он хозяин дерева, и попросили его угостить нас орехами. И он потряс ветки, и с них посыпались орехи, и на нас нет греха». — «А ты что скажешь?» — спросил хозяин юношу. И тот ответил: «Эти люди солгали, а я скажу тебе правду. Мы пришли сюда все вместе, и они велели мне залезть на это дерево и трясти ветки, чтобы орехи с них посыпались, и я послушался их». — «Ты вверг себя в большую беду, — сказал хозяин дерева, — но воспользовался ли ты чем-нибудь и поел ли сам орехов?» — «Я ничего не съел», — сказал юноша. А хозяин дерева молвил: «Теперь я узнал твою глупость и неразумие. Ты старался погубить свою душу для пользы других. Нет мне против вас пути, — сказал он потом ворам, — уходите своей дорогой». И он схватил мальчика и наказал его. Таковы и твоя везири и вельможи твоего царства — они хотят погубить тебя для пользы своих дел и сделают с тобой то же, что сделали воры с юношей». «Истину сказала ты, — молвил царь, — и правдив твой рассказ! Я не выйду к ним и не оставлю наслаждений». И затем он провел ночь со своей женой в приятнейшей жизни, пока не наступило утро. А когда наступило утро, везирь поднялся и собрал вельмож царства вместе с теми, кто явился из подданных, и они подошли к дверям царя, радостные и довольные. Но им не открыли дверей, и царь не вышел к ним и не позволил им войти к себе. И они, потеряв надежду, сказали Шимасу: «О достойный везирь и совершенный мудрец, разве не видишь ты, каковы обстоятельства этого ребенка, малолетнего и малоумного, который прибавил к своим грехам ложь? Посмотри на его обещание тебе, как он его нарушил и не исполни а того, что обещал. Это грех, который ты должен присоединить к его грехам. Мы надеемся, что ты войдешь к нему второй раз и посмотришь, в чем причина его задержки и отказа выйти. Мы не порицаем такого дела при его дурных качествах, ибо он дошел до предела черствости». И Шимас отправился к царю и, войдя к нему, сказал: «Мир над тобою, о царь! Как это ты мог обратиться к ничтожной усладе и пренебречь великим делом, о котором тебе следует заботиться, и оказался подобен владельцу верблюдицы, который вырос на ее молоке, и так прекрасно было ее молоко, что он забывал укрепить ее повод. И однажды он начал ее доить и не позаботился о поводе. И когда верблюдица почувствовала, что повод отпущен, она вырвалась и умчалась в пустыню. И этот человек лишился молока и верблюдицы, и вред, который он испытал, был больше, чем польза. Подумай, о царь, о том, в чем польза для тебя и для твоих подданных. Не подобает ведь человеку постоянно сидеть у дверей кухни из-за того, что он нуждается в кушанье, и не следует ему часто сидеть с женщинами из-за своей склонности к ним, и как ищет человек в кушанье того, что устраняет голод, и в питье того, что устраняет жажду, так же надлежит человеку разумному из его двадцати четырех часов удовлетворяться каждый день двумя часами в обществе женщин, а остальное время тратить на дела, полезные для него и полезные для его подданных. Пусть не затягивает он пребывания с женщинами и уединения с ними больше, чем на два часа, — в этом вред для его ума и тела, так как женщины не призывают к благому и не указывают пути к нему. Не следует человеку принимать от женщины слова или дела, и дошло до меня, что многие люди погибли из-за женщин, и один из них — человек, который погиб из-за пребывания со своей женой, так как он послушался ее в том, что она ему велела. «А как это было?» — спросил царь. И Шимас сказал: «Говорят, что у одного человека была жена, которую он любил, и пользовалась она у него уважением, и он слушался ее слов и поступал согласно ее суждению. А у него был сад, который он недавно посадил своей рукой, и он ходил туда каждый день, чтобы ухаживать за садом и поливать его. И в один из дней жена его спросила: «Что ты посадил в твоем саду?» И он ответил: «Все, что ты любишь и хочешь. Я стараюсь хорошо ухаживать за ним и поливать его». — «Не хочешь ли взять меня и погулять со мной там, чтобы я на него посмотрела, а я помолюсь за тебя праведной молитвой, ибо моя молитва бывает услышана», — сказала женщина. И ее муж молвил: «Хорошо, завтра я возьму тебя». И на утро этот человек взял жену с собой и отправился с ней в сад, и они вошли туда. И их увидали двое юношей, и один из них сказал другому: «Этот человек — прелюбодей, а эта женщина — прелюбодейка. Они вошли в этот сад только для того, чтобы прелюбодействовать». И юноши пошли вслед за ними, чтобы посмотреть, каково будет их дело, и оба они остановились на краю сада, а человек с женой вошел в сад, и они расположились в нем. И человек сказал своей жене; «Помолись за меня молитвой, которую мае обещала». И его жена ответила: «Я не помолюсь за тебя, пока ты не исполнишь мне нужды, которой желают женщины от мужчин». — «Горе тебе, о женщина! — воскликнул ее муж. — Разве того, что я делал дома, недостаточно? А здесь я боюсь позора, и, может быть, это отвлечет меня от моих дел. Разве ты не боишься, что кто-нибудь нас увидит?» — «Нам нечего об этом задумываться, — сказала женщина, так как мы не совершаем ничего мерзкого или запретного. А что касается поливки сада, то с этим можно повременить, и ты властен его поливать в какое угодно время». И она не принимала от него извинений или доводов и приставала к нему, требуя совокупления. И ее муж встал и лег с нею, и когда упомянутые юноши увидели это, они подскочили к ним и схватили их и сказали: «Мы вас не выпустим, потому что вы прелюбодеи, и если мы не упадем на эту женщину, мы донесем о вашем деле». И ее муж воскликнул» «Горе вам, — это моя жена, и я — хозяин сада!» Но юноши не стали слушать его слов и подошли к женщине, и та стала кричать и звать своего мужа на помощь, говоря ему: «Не давай этим мужчинам меня опозорить!» И ее муж подошел к ним, зовя на помощь, и один из юношей повернулся к нему и, ударив его кинжалом, убил. И они подошли к женщине и опозорили ее...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до девятисот двадцати Когда же наступила ночь, дополняющая до девятисот двадцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда юноша убил мужа этой женщины, оба юноши вернулись к женщине и опозорили ее. И мы сказали это тебе, о царь, лишь для того, чтобы ты знал, что не следует человеку слушаться женщины и повиноваться ей в делах и принимать ее мнение при совете. Берегись облачаться в одежду неразумения после одежды мудрости и знания и следовать дурному мнению, после того как узнал ты мнение верное и полезное. Не гонись за малым наслаждением, исход которого — порча и которое приводит к убытку, большому, жестокому». И когда царь услышал это от Шимаса, он сказал ему: «Завтра я выйду к ним, если захочет Аллах великий». И Шимас вышел к тем, кто был тут из знатных людей царства, и осведомил их о том, что сказал царь. И дошло до той женщины сказанное Шимасом, и она вошла к царю и сказала ему: «Подданные — рабы царя, а теперь я вижу, что ты, о царь, раб твоих подданных, так как ты их боишься и опасаешься их зла, а они хотят испытать твою внутреннюю сущность, и если увидят, что ты слаб, станут презирать тебя, а если увидят, что ты смел, будут тебя бояться. Так поступают дурные везири со своим царем, ибо хитрости их многочисленны, и я изъяснила тебе истину в их кознях. Если ты согласишься с тем, чего они хотят, они отвратят тебя от твоего дела к тому, что им нужно, и непрестанно будут переводить тебя от одного дела к другому, пока не ввергнут тебя в погибель и будешь ты подобен купцу с ворами». «А как это было?» — спросил царь. И она сказала: «Дошло до меня, что был один купец, у которого было много денег, и он отправился со своим товаром, чтобы продать его в какой-то город. И, достигнув этого города, нанял себе там дом и поселился в нем. И увидели его воры, которые выслеживали купцов, чтобы красть их имущество, и отправились к дому этого купца, и стали ухитряться, чтобы войти туда, но не нашли пути к нему. И тогда их начальник сказал им: «Я сделаю для вас это дело». И он ушел, и оделся в одежду врачей, и повесил на плечо мешок с какими-то лекарствами, и начал кричать: «Кому нужен врач?» И дошел до дома этого купца. И он увидел, что купец сидит за обедом, и спросил его: «Нужен тебе врач?» И купец ответил: «Я не нуждаюсь во враче, но садись, поешь со мной». И вор сел напротив купца и стал есть с ним, а этот купец здорово ел. И вор сказал про себя: «Вот я и нашел подходящий способ!» И он обратился к купцу и сказал: «Я обязан дать тебе совет из-за того блага, которое мне от тебя досталось, я не могу утаить от тебя этого совета. Я вижу, что ты человек, который много ест, и это причина болезни твоего желудка. Если ты не поспешишь и не постараешься себя вылечить, болезнь приведет тебя к гибели». — «Мое тело здорово, и желудок у меня варит быстро, — сказал купец, — и если я хорошо ем, то нет от этого в моем теле болезни, хвала и благодарение Аллаху». — «Это только так тебе кажется, — сказал ему вор, — а я узнал, что внутри тебя скрытая болезнь. Если ты хочешь меня послушаться — лечись». — «А где я найду того, кто знает, как меня вылечить?» — спросил купец. И вор сказал ему: «Целитель — один лишь Аллах, а врач, подобный мне, лечит больного по мере способности». — «Покажи же мне лекарство и дай мне его сколько-нибудь», — сказал купец. И вор дал ему порошки, где было много мирры, и сказал: «Прими это сегодня вечером». И купец взял от него порошки, а когда наступила ночь, он принял часть их и увидел, что это мирра, противная на вкус, но ничего не заподозрил. И когда он принял ее, то почувствовал в ту ночь в себе легкость. А когда наступил следующий вечер, пришел вор с лекарствами, где было мирры больше, чем в первом, и дал купцу часть их. И когда купец принял, его прослабило ночью, но он вытерпел это и ничего не заподозрил. И когда вор увидел, что купец обращает внимание на его слова и доверяет ему, он убедился, что купец не будет ему прекословить, и пошел, и принес убивающее лекарство, и отдал его купцу, и тот взял его у вора и выпил. И когда он выпил это лекарство, то, что было у него в утробе, опустилось вниз, и кишки его порвались, и он наутро сказался мертвым. И воры пришли и взяли все, что принадлежало купцу. И я, о царь, рассказала тебе все это лишь для того, чтобы ты не принимал слов этого обманщика — иначе тебя постигнут дела, от которых погибнет твоя душа». «Ты права, — ответил царь, — и я не выйду к ним». И когда наступило утро, люди собрались и подошли к дверям царя и просидели большую часть дня, пока не отчаялись в том, что он выйдет, а затем они вернулись к Шимасу и сказали: «О философ мудрый и ученый опытный, разве не видишь ты, что этот глупый ребенок все больше лжет нам и что отнятие власти из его рук и замена его другим — правильна, ибо наши обстоятельства придут после этого в порядок и исправятся наши дела? Но войди к нему в третий раз и осведоми его о том, что нас удерживают от восстания против него и отнятия у него власти только благодеяния его отца и клятвенные обещания, которые он взял с нас. Завтра мы соберемся все до последнего, возьмем оружие и разрушим ворота этой крепости. И если он выйдет к нам и сделает то, что нам любо, будет неплохо, а иначе мы войдем к нему и убьем его и отдадим власть в руки другого». И везирь Шимас пошел, и вошел к царю, и сказал ему: «О царь, погрузившийся в страсти и забавы, что ты делаешь со своей душой? Узнать бы, кто подстрекает тебя к этому! Если ты сам навлекаешь на себя беду, то исчезла добродетель, мудрость и чистота, которую мы в тебе знали. О, если бы знать, кто изменил тебя и привел от разума к глупости, от верности к грубости, от мягкости к черствости и от внимания ко мне к пренебрежению мной! Как же это — я три раза наставляю тебя, и ты не принимаешь моего наставления. Я указываю тебе правильные действия, а ты не слушаешься моею указания. Скажи мне, что значит эта небрежность и невнимание и кто подстрекает тебя к этому? Знай, что жители твоего царства собираются войти к тебе и убить тебя и отдать твою власть другому. Есть ли у тебя сила против них всех и можешь ли ты спастись из их рук или оживить свою душу после убиения? Если все это тебе даровано, то ты в безопасности, и нет нужды тебе в моих словах; если же тебе нужна жизнь и власть, то приди в себя, укрепи свое царство и покажи людям силу своей мощи. Выскажи им свои извинения — они хотят вырвать то, что в твоих руках, и передать это другому и решились на неповиновение и ослушание. Доказательство этого то, что они знают, как ты молод годами и предался страстям и забавам, — ведь если камни, которые долго пролежали в воде, вынуть и ударить друг о друга, от них вспыхивает огонь. Твоих подданных — множество, и они сговорились против тебя и хотят передать твою власть другому, и они достигнут того, чего хотят, — твоей гибели, — и будешь ты подобен волку с лисицами...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать первая ночь Когда же настала девятьсот двадцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь Шимас сказал царю: «И они достигнут того, чего хотят, — твоей гибели, — и будешь ты подобен волку с лисицами». «А как это было?» — спросил царь. И Шимас сказал: «Говорят, что несколько лисиц вышли однажды поискать какой-нибудь еды, и когда они бродили, ища ее, они вдруг нашли мертвого верблюда, И они сказали себе: «Мы нашли то, чем можем прожить долгое время, но мы боимся, что одни из нас станут угнетать других, и сильный обратит свою силу против слабого, и слабые погибнут. Нам следует найти судью, который будет творить суд между нами и назначать нам долю, тогда не будет у сильного власти против слабого». И когда они совещались об этом, вдруг подошел к ним волк, и лисицы сказали друг другу: «Если это соответствует вашему мнению, — назначьте волка судьей между нами, ибо он сильнее всех, и его отец был раньше над нами султаном. Мы просим Аллаха, чтобы волк был с нами справедлив». И затем они отправились к волку, и рассказали ему о своем намерении, и сказали: «Мы поставили тебя судьей над нами, чтобы ты давал каждому из нас ежедневно его пропитание, по мере потребности, и чтобы сильный из нас не угнетал слабого и мы друг друга не погубили». И волк дал свое согласие, и взялся исполнять их дела, и наделил их в этот день вдоволь. А когда настал следующий день, волк сказал себе: «Если я разделю этого верблюда между этими слабосильными, мне не останется ничего, кроме той части, которую они мне назначили, а если я съем его один, они не смогут причинить мне вреда: они ведь сами — добыча для меня и для моих домочадцев. Кто помешает мне взять все себе? Может быть, Аллах предоставит мне этого верблюда без благодеяния с их стороны. Лучше всего, чтобы его присвоил себе я, а се эти лисицы; с этого времени я не буду давать им ничего». А утром лисицы, по обычаю, пришли к волку просить пищи и сказали: «О Абу-Сирхан649, дай нам наше пропитание на сегодняшний день». И волк ответил им: «Не осталось у меня ничего, чтобы дать вам», И лисицы ушли от него в наихудшем состоянии. И потом они сказали: «Поистине, Аллах вверг нас в великую заботу из-за этого скверного обманщика, который не опасается Аллаха и не боится его, а у нас нет ни силы, ни мощи». А затем одни из них сказали другим: «Его побудила на это крайность голода: дайте ему сегодня есть, пусть он насытится, а завтра мы пойдем к нему». И наутро лисицы отправились к нему и сказали: «О Абу-Сирхан, мы поставили тебя над нами, чтобы ты давал каждому из нас пищу и защищал слабого от сильного, и когда пища кончится, старался бы найти нам другую, и мы постоянно были бы под твоей защитой и покровительством. Нас поразил голод, и мы два дня не ели, дай же нам наше пропитание, и ты будешь свободен от ответственности за все то, чем ты распорядился сверх этого». И волк не дал им никакого ответа, а, напротив, стал еще более жестоким, и лисицы сказали ему то же самое еще раз, но он не отступился. И тогда лисицы сказали друг другу: «Нет у нас иной хитрости, кроме как отправиться ко льву. Мы падем перед ним и предоставим верблюда ему, и если он пожалует нам что-нибудь, это будет от него милостью, а если нет, то он имеет на него больше прав, чем этот скверный». И они отправились ко льву и рассказали ему, что случилось у них с волком, и затем сказали: «Мы — твои рабы, и мы пришли к тебе, прося защиты, чтобы ты освободил нас от этого волка, и мы станем тебе рабами». И когда лев услышал слова лисиц, его охватила ярость, и он взревновал за Аллаха великого и пошел с ними к волку. И волк, увидя, что приближается лев, попытался убежать от него, но лев помчался за ним и, схватив его, разорвал на куски и отдал лисицам их добычу. Из этого мы узнали, что не следует никому из царей пренебрегать делами своих подданных. Прими же мой совет и сочти правдой слова, которые я тебе сказал. Знай, что твой отец перед своей кончиной заповедал тебе принимать добрый совет, и вот последнее мое слово тебе, и конец». «Я послушаюсь тебя, — сказал царь, — и завтра же, если захочет Аллах, я к ним выйду». И Шимас вышел от царя и рассказал людям, что тот принял его совет и обещал завтра к ним выйти. И когда жена царя услышала эти слова, переданные от Шимаса, и убедилась, что царь обязательно выйдет к подданным, она быстро подошла к царю и сказала: «Как удивляюсь я твоей покорности и повиновению врагам! Разве ты не знаешь, что эти везири — твои рабы? Зачем же ты поднял их на столь великую высоту и позволил им думать, что это они дали тебе власть и возвысили и что это они дали тебе подарки, хотя они не могут причинить тебе ни малейшего ущерба? Ты вправе не смиряться перед ними — это они обязаны смиряться перед тобой и исполнять твои приказания; как же это ты испытываешь перед ними столь великий страх? Ведь говорится: «Если у тебя сердце не как железо, ты не годишься быть царем». А утих людей обманула твоя кротость, и они осмелели против тебя и отбросили повиновение тебе, хотя они должны быть принуждены к повиновению и вынуждены подчиниться тебе. Если ты поспешишь принять их слова и оставить их в их положении и исполнишь малейшую их нужду против твоего желания, они станут тебе докучать и позарятся на тебя, и сделается это обычаем. Если же ты хочешь меня послушаться, — не возвышай никого из них в сане и не принимай ничьих слов. Не возбуждай в них охоты быть с тобой дерзким, ибо ты станешь подобен пастуху и вору». «А как это было?» — спросил царь. И она сказала: «Говорят, что был один человек, который пас в степи скот и стерег его во время пастьбы. И однажды ночью пришел к нему вор, желая украсть его скотину, и увидел, что пастух стережет ее — не спит по ночам и не отвлекается днем, и этот вор всю ночь старался, но не мог ничего взять. И когда хитрости ему изменили, он пошел в пустыню и, поймав льва, содрал с него шкуру и набил ее соломой, а затем он принес этого льва и поставил его в степи на высоком месте, чтобы пастух мог его увидеть и как следует рассмотреть. И затем вор пришел к пастуху и сказал ему: «Лев послал меня к тебе и требует свой ужин из этих овец». И пастух спросил его: «А где лев?» И вор сказал: «Подними глаза — вон он стоит». И пастух поднял голову и увидел изображение льва, и, увидев его, он подумал, что это настоящий лев, и испугался великим испугом...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать вторая ночь Когда же настала девятьсот двадцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что пастух, увидев изображение льва, подумал, что это настоящий лев, и испугался великим испугом. И его охватил страх, и он сказал вору: «О брат мой, возьми что хочешь, — нет у меня ослушания». И вор взял овец, сколько ему было нужно, и еще больше захотел обмануть пастуха из-за его сильного страха. И через маленькие промежутки он стал приходить к нему и пугать его, говоря: «Льву нужно то-то и то-то, и он намеревается сделать то-то». И затем брал овец вдоволь, и вор до тех пор вел себя с пастухом таким образом, пока не сгубил большую часть овец. И я сказала тебе эти слова, о царь, лишь для того, чтобы этих вельмож твоего царства не обманывала твоя кротость и мягкое обхождение и они бы не зарились на тебя. Здравое суждение говорит, что смерть к ним ближе, чем то, что они хотят с тобой сделать. И царь принял ее слова и сказал ей: «Я принимаю от тебя этот совет и не стану повиноваться их указаниям и не выйду к ним». И когда наступило утро, собрались везири и вельможи царства и знатные люди (а каждый из них принес с собой оружие) и отправились к дому царя, чтобы напасть на него и убить его, и облачить властью другого, и, придя к дому царя, они попросили привратника открыть им двери, но тот не открыл им. И они послали принести огня, чтобы сжечь им двери и потом войти. И привратник услышал их слова, и быстро пошел, и осведомил царя, что люди собрались у дверей, и сказал: «Они просили меня открыть им, но я отказался, и тогда они послали принести огня, чтобы поджечь двери и войти к тебе и убить тебя. Что же ты мне прикажешь?» И царь сказал про себя: «Я ввергнут в величайшую гибель». И послал за той женщиной, и когда она явилась, сказал ей: «Шимас не рассказывал мне ничего такого, что бы не оказалось истиной. Вот пришли избранные и простые люди и хотят убить меня и убить вас, и когда привратник им не открыл, они послали принести огня, чтобы поджечь дом, когда мы в нем. Что ты нам посоветуешь?» — «С тобой не будет вреда, — сказала женщина, — и пусть не ужасает тебя это дело. Теперь время, когда глупцы восстают против своих царей». — «Но что же ты посоветуешь мне сделать и какова хитрость в этом деле?» — спросил царь. И женщина сказала: «По моему мнению, тебе следует повязать голову повязкой и представиться больным, а потом пошли за везирем Шимасом, и он явится к тебе и увидит, в каком ты состоянии. И когда он явится, скажи ему: «Я хотел выйти к людям в сегодняшний день, но мне помешала болезнь. Выйди к людям и расскажи им, что со мной, и скажи им также, что завтра я к ним выйду и буду исполнять их нужды и рассматривать их обстоятельства, чтобы они успокоились и не гневались». А завтра утром призови десять человек из рабов твоего отца, людей силы и мощи, с которыми ты бы за себя не боялся, и пусть они будут послушны твоему слову и покорны твоему повелению, и скрывают твои тайны, и сохраняют к тебе дружбу. Поставь их подле себя и вели им не давать никому к тебе войти, иначе как одному за одним. И когда кто-нибудь войдет, скажи: «Возьмите его и убейте!» И когда они сговорятся с тобой об этом, вели завтра поставить твой престол в диване и открой двери. Когда люди увидят, что ты открыл двери, их душа успокоится, и они придут к тебе со здравым сердцем и попросят позволения войти. И позволь им входить одному за одним, как я тебе сказала, и сделай с ними что захочешь. Но тебе следует начать с убиения первым из них — Шимаса, начальника, ибо он везирь величайший и обладатель власти. Убей его сначала, а затем убивай остальных, одного за одним, и не оставляй тех, о ком знаешь, что они нарушат обещание тебе, а также тех, чьей ярости ты боишься. Если ты это сделаешь, у них не останется против тебя силы, и ты избавишься от них полным избавлением, и твоя власть будет безраздельна, и будешь ты делать что хочешь. И знай, что нет для тебя хитрости полезнее, чем эта хитрость». «Это твое суждение верно, — сказал царь, — и твое приказание правильно. Я непременно сделаю так, как ты сказала». И он приказал принести повязку и, повязав ею голову, притворился больным, и послал за Шимасом. И когда тот предстал перед ним, сказал ему: «О Шимас, ты знаешь, что я тебя люблю и подчиняюсь твоему суждению, и ты мне словно брат и отец, прежде всех других. Ты знаешь, что я принимаю все, что ты мне приказываешь, и ты приказывал мне выйти к подданным и принимать и судить их, и я убедился, что это твой искренний совет нам, и хотел выйти к ним вчера, но случилось со мной эта болезнь, и я не могу сидеть. До меня дошло, что жители царства недовольны тем, что я не выхожу к ним, и решили совершить со мной дело злое и неподобающее. Они не знают, как я болен. Выйди же к ним, осведоми их о моем состоянии и о том, что со мной, и извинись перед ними. Я последую тому, что они говорят, и сделаю так, как им любо. Исправь это дело и поручись им за меня в этом, а ты ведь советник мой и моего отца, прежде меня, и у тебя в обычае исправлять дела между людьми. Если захочет Аллах великий, я завтра выйду к ним, и, может быть, моя болезнь пройдет этой ночью по благодати моего доброго намерения и потому, что я задумал людям добро в глубине души». И Шимас пал ниц перед Аллахом, и призвал на царя благо, и поцеловал ему руку, и обрадовался, и вышел к людям, и рассказал им о том, что услышал от царя. Он удержал их от того, что они хотели сделать, и осведомил их об извинениях царя и причине его отказа выйти и рассказал им, что царь обещал выйти к ним завтра и что он сделает так, как им любо, и тогда люди ушли в свои жилища...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать третья ночь Когда же настала девятьсот двадцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Шимас вышел к вельможам и сказал им: «Завтра царь к вам выйдет и сделает так, как вам любо». И люди ушли в свои жилища, и вот то, что было с ними. Что же касается царя, то он послал за десятью рабами-великанами, которых выбрал из великанов своего отца (а это были люди с твердой решимостью и сильной яростью), и сказал им: «Вы знаете, какое было вам от моего отца уважение, как он возвышал ваш сан и вам благодетельствовал, оказывая вам милость и почет. Я поставлю вас, после него, на ступень более высокую, чем прежняя, и осведомлю вас о причине этого, и вы от меня под охраной Аллаха, но я задам вам один вопрос: будете ли вы послушны моему приказу и станете ли скрывать мою тайну от всех людей? Вам будет от меня милость большая, чем вы хотите, если вы исполните мое приказание». И все десять ответили ему словами, одновременно исходящими из уст, и сказали: «Все, что ты нам прикажешь, о господин наш, мы сделаем и не выйдем из того, что ты нам укажешь, — ты господин наших дел». — «Да облагодетельствует вас Аллах! — ответил царь. — А теперь я вас осведомлю, почему я вас выбрал, чтобы оказать вам еще больший почет. Вы знаете, какое уважение мой отец оказывал жителям своего царства и какие он взял с них обеты для меня; и они подтвердили, что не станут нарушать обет мне и перечить моему приказанию, а вы видели, что было вчера, когда они все собрались вокруг меня и хотели меня убить. Я хочу сделать с ними одно дело. Я увидел, что было из-за них вчера, и решил, что не удержит их от подобного этому ничто, кроме наказания. Мне неизбежно придется поручить вам тайком убить тех, кого я вам укажу, чтобы отвратить зло и беду от моей страны убиением вельмож и начальников из числа ее жителей. А способ к этому вот какой: я сяду завтра на этот престол, в этой комнате, и пусть они входят ко мне, один за одним, и велю им входить в одну дверь и выходить в другую дверь. А вы, все десять, стойте передо мной и внимайте моему знаку, и всякий раз, как кто-нибудь войдет, хватайте его, входите с ним в эту комнату, убивайте его и прячьте его тело». — «Внимание твоим словам и повиновение твоему приказу!» — сказали рабы. И тогда царь оказал им милость, и отпустил их, и проспал ночь, а наутро он позвал их и приказал поставить престол, и затем он надел царственные одежды и, взяв в руку книгу суда, приказал открыть двери. И двери открыли, и царь поставил тех десятерых рабов перед собой, и глашатай возгласил: Всякий, у кого есть тяжба, пусть является на ковер царя!» И пришли везири, военачальники и царедворцы, и всякий встал сообразно своей степени. И затем царь велел людям входить одному за одним, и везирь Шимас вошел первый, как подобает великому везирю, и он пошел и остановился перед царем, и не успел он опомниться, как десять рабов окружили его и схватили и, уведя в ту комнату, убили. И затем рабы принялись за остальных везирей, а потом за ученых, а потом за праведников и стали убивать одного за одним, пока не покончили со всеми. А потом царь призвал палачей и велел им положить меч на тех, кто остался из людей доблестных и ярых, и палачи не оставили в живых никого, в ком видели мужество, и оставили только низких людей и людское отребье, и затем их прогнали, и все они пошли к своим домочадцам. И после этого царь остался наедине с наслаждениями, и отдал свою душу страстям, и стал угнетать, притеснять и обижать так, что опередил злых людей, бывших прежде него. А в земле этого царя были рудники с золотом, серебром, яхонтами и драгоценными камнями. И все цари соседних земель завидовали, что у него такое царство, и ожидали для него беды. И один из царей сказал себе: «Я получу то, что желаю, и возьму царство из рук этого глупого юноши, вследствие того, что он убил вельмож своего царства, самых доблестных и храбрых людей, бывших в его земле. Сейчас самое время воспользоваться случаем и вырвать то, что у него в руках, ибо он мал и нет у него знания войны. Он не имеет верного мнения, и не осталось у него никого, кто бы направил и поддержал его. Сегодня я открою к нему двери зла, а именно: напишу ему письмо, проявлю презренье и выбраню его за то, что случилось, и Посмотрю, каков будет его ответ». И этот царь написал ему письмо такого содержания: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! А затем: дошло до меня то, что ты сделал с твоими везирями, учеными и властителями и в какую беду ты себя ввергнул, так что не осталось у тебя мощи и силы, чтобы защититься от тех, кто на тебя нападает, ибо ты перешел меру и внес в царство порчу. Аллах дал мне над тобой победу и позволил мне тебя одолеть. Выслушай же мои слова и послушайся моего приказания. Построй для меня неприступный дворец посреди моря, а если не можешь сделать этого, уходи из твоей страны и спасай твою душу. Я посылаю к тебе из дальней Индии двенадцать отрядов, в каждом отряде двенадцать тысяч бойцов, и они войдут в твою страну, разграбят твои богатства, убьют твоих мужчин и уведут в плен твой гарем. И начальником над ними я сделаю Бади, моего везиря, и прикажу ему, чтобы он неотступно осаждал твою землю, пока не возьмет ее. Я приказал слуге, к тебе посылаемому, не оставаться у тебя больше трех дней, и если ты исполнишь мой приказ, то спасешься, а если нет — я пошлю к тебе тех, о ком сказал». И затем он запечатал письмо и отдал его гонцу, и тот шел, пока не достиг города того царя, и, войдя к царю, отдал ему письмо, и когда царь прочитал письмо, его спина ослабла, грудь у него стеснилась, и дело стало для него смутным, и убедился он в своей гибели и не находил никого, чтобы спросить совета или позвать на помощь, и никого, кто бы поддержал его. И он поднялся и вошел к своей жене, изменившись в лице. И жена его спросила: «Что с тобой, о царь?» И царь сказал: «Я не царь сегодня, а раб царя». И затем он развернул письмо и прочитал его своей жене. И, узнав его содержание, она принялась плакать и рыдать и разорвала на себе одежды. «Есть ли у тебя какойнибудь план, или хитрость в этом трудном деле?» — спросил ее царь. И она сказала: «Какая же может быть у женщин хитрость в войнах? Нет у женщин силы, и нет у них мнения. Сила, мнение и хитрость только у мужчин в делах, подобных этому». И когда услышал от нее царь эти слова, его охватило величайшее раскаяние, печаль и огорчение о том, что он допустил крайность со своими приближенными и вельможами своего царства...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать четвертая ночь Когда же настала девятьсот двадцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь услышал от своей жены эти слова, его охватило раскаяние и печаль из-за того, что он допустил крайность, убив своих везирей и знатных подданных, и ему захотелось умереть раньше, чем исполнится это ужасное известие. И затем он сказал своим женам: «Мне выпало от вас то же, что выпало рябчику от черепах». И жены его спросили: «А как это было?» И царь сказал: «Говорят, что на одном острове были черепахи и были на этом острове деревья, плоды и реки. И случилось, что однажды рябчик пролетал мимо этого острова, и поразила его жара и усталость. И когда это его измучило, он опустился на том острове, где были черепахи, и, увидев черепах, решил искать у них приюта и остановился подле них. А эти черепахи паслись на краю острова и затем возвращались обратно. И, вернувшись после поисков добычи на свое место, они увидели там рябчика. И он им понравился, и Аллах украсил его в их глазах; и черепахи прославили творца, и полюбили рябчика сильной любовью, и обрадовались ему. И затем они сказали друг другу: «Нет сомнения, что это одна из прекраснейших птиц». И все они стали ласкать рябчика и искали его близости. И когда рябчик увидел их крайнюю любовь, он почувствовал к ним склонность и подружился с ними, и он летал куда хотел и к вечеру возвращался к ним на ночлег, а когда наступало утро, снова улетал куда хотел. И это стало у него обычаем, и он провел так некоторое время, и черепахи почувствовали, что его отлучки повергают их в тоску, и поняли, что они видят его только ночью, а наутро он поспешно улетает, не дав им опомниться, несмотря на их сильную любовь к нему. И черепахи сказали друг другу: «Мы полюбили этого рябчика, и он стал нашим другом, и у нас нет сил с ним разлучаться. Какую же нам придумать хитрость, чтобы он оставался с нами постоянно — ведь когда он улетает, то исчезает от нас на весь день, и мы видим его только ночью?» И одна черепаха дала другим совет и сказала: «Будьте покойны, о сестрицы, я сделаю так, что он не будет нас покидать ни на мгновение ока». И другие черепахи сказали ей: «Если ты это сделаешь, мы все станем тебе рабами». И когда рябчик вернулся с прогулки и сел среди черепах, та хитрая черепаха подошла к нему, пожелала ему блага и, поздравив его с благополучием, сказала: «О господин, знай, что Аллах наделил тебя нашей любовью, а также вложил тебе в сердце любовь к нам, и ты стал нам в этом пустынном месте другом. А самое лучшее время для любящих, когда они вместе, и величайшее бедствие — в разлуке и отдалении. Ты же оставляешь нас на восходе зари и возвращаешься к нам только на закате, и охватывает нас великая тоска, Это очень тяготит нас, и мы в великом волнении по этой причине». «Да, — молвил рябчик, — у меня к вам большая любовь и великое влечение, еще больше чем у вас ко мне, и расставаться с вами мне не легко, но нет в моих руках против этого хитрости, ибо я — птица с крыльями, и невозможно мне оставаться с вами вечно, так как это не по моему естеству — птица с крыльями остается да месте лишь ночью, чтобы спать, а когда наступает утро, она улетает и парит в тех местах, где ей нравится». — «Ты прав, — отвечала ему черепаха, — но обладателю крыльев в большинстве случаев нет покоя, ибо ему не достается из благ и четверти того, что ему выпадает из затруднений, а предел желаний любой твари — это благоденствие и отдых. Аллах создал между тобой и нами любовь и дружбу, и мы боимся, что тебя поймает ктонибудь из твоих врагов, и ты погибнешь, и мы будем лишены вида твоего лица». И рябчик в ответ ей сказал: «Ты права, но какой у тебя план и какова хитрость в моем деле?» И черепаха молвила: «Мой план таков, чтобы ты выщипал свои крылья, которые ускоряют твой полет, и сидел бы подле нас, отдыхая, и ел бы нашу пищу и пил наш напиток, в этой обширной местности, где много деревьев и спелых плодов. И мы будем пребывать с тобой в этом плодородном месте, и каждый из нас будет наслаждаться друг другом». И рябчик склонился к словам черепахи и пожелал для себя отдыха. Он выщипал себе перья, одно за одним, как сказала черепаха и слова которой он одобрил, и пребывал подле них, живя с ними, и удовлетворился малой усладой и проходящей радостью. И когда так было, вдруг проходила мимо них ласка, и она заметила глазом рябчика и, всмотревшись в него, увидела, что у него обрезаны крылья и он не может подняться. И, увидев его в таком состоянии, ласка обрадовалась сильной радостью и сказала про себя: «У этого рябчика жирное мясо и мало перьев». А затем ласка подошла к рябчику и схватила его. И рябчик закричал и стал просить помощи от черепах, но черепахи не помогли ему, а напротив, удалились и втянулись под щиток, увидев, что ласка крепко держит рябчика. И когда они увидели, что ласка его мучает, их задушил плач. И рябчик спросил их: «Есть ли у вас что-нибудь, кроме плача?» И черепахи сказали: «Брат наш, нет у нас ни сил, ни возможности, ни хитрости в деле с лаской». И тут рябчик опечалился, и пресек надежду на свою жизнь и сказал им: «Нет да вас греха, грех лишь на мне, раз я вас послушался и выщипал свои крылья, на которых я летаю, я заслуживаю гибели за свое повиновение вам и ни в чем вас не упрекаю». И я теперь тоже не упрекаю вас, о женщины, а напротив, упрекаю свою душу и хочу проучить ее за то, что она не вспомнила, что вы — причина греха, который случился с отцом нашим Адамом, и из-за которого он вышел из рая, и забыла, что вы — корень всякого зла. И я послушался вас, по своему неразумению, ошибочности своего суждения и дурной предусмотрительности, и убил своих везирей и судей своего царства, которые были мне искренними советчиками во всех делах, и в них была моя слава и сила во всяком деле, меня заботившем. Теперь я не найду взамен им никого и не вижу, кто станет на их место, и ввергнут я в гибель великую...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать пятая ночь Когда же настала девятьсот двадцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь упрекал себя и говорил: «Это я послушался вас, по своему неразумению, и убил моих везирей, и не найду я взамен им никого, кто станет на их место, и если Аллах не пошлет мне кого-нибудь, кто обладает здравым суждением и кто укажет мне, в чем мое спасение, я буду ввергнут в гибель великую». И затем он поднялся и вошел в опочивальню, после того как оплакал везирей и мудрецов, и сказал: «О, если бы эти львы были со мной теперь хотя бы на один час, чтобы я мог попросить у них прощения, и взглянуть на них и посоветоваться с ними в моем деле и в том, что случилось со мной после них!» И он был погружен в море забот весь день, и не ел, и не пил, а когда опустилась ночь, он поднялся, переменил платье и, надев одежды скверные, перерядился и пошел бродить по городу, надеясь, что, может быть, он услышит от кого-нибудь слово, которое его успокоит. И когда он ходил по улицам, он вдруг увидел двух мальчиков, которые в уединении сидели возле стены. И они были одинаковы по возрасту — жизни каждого прошло двенадцать лет. И царь услышал, что они говорят между собой, и подошел к ним, чтобы услышать их слова и понять их, и услышал, что один из них говорит другому: «Послушай, о брат мой, что рассказывал мой отец вчера вечером о том, что произошло с его посевом, который высох незрелым из-за отсутствия дождя и по причине великой беды, случившейся в этом городе». И другой бросил: «А ты знаешь, в чем причина этой беды?» — «Нет, — отвечал первый, — и если ты ее знаешь — скажи мне». И второй мальчик в ответ сказал: «Да, я знаю это и расскажу тебе. Зная, что один из друзей моего отца говорил, что наш царь убил своих везирей и вельмож своего царства не за грех, ими совершенный, но из-за любви своей к женщинам и склонности к ним, и что везири удерживали его от этого, но он не воздержался и велел их убить из покорности своим женам, и он убил также Шимаса, моего отца, своего везиря и везиря его отца раньше него, а это был его советник. Но скоро ты увидишь, что сделает с ним Аллах за тот грех, который он совершил с ними, и он отомстит ему за них». — «А что же такое Аллах с ним сделает после их гибели?» — спросил другой мальчик, и сын везиря сказал: «Знай, что царь дальней Индии проявил пренебрежение к нашему царю и послал ему письмо, в котором бранит его и требует, чтобы он построил для него дворец посреди моря, а если наш царь этого не сделает, он пошлет к нему двенадцать отрядов (а в каждом отряде будет двенадцать тысяч бойцов) и сделает предводителем этих войск Бади, своего везиря, и захватит царство, убьет людей и уведет в плен его самого с его гаремом. И когда пришел посол царя дальней Индии с этим письмом, наш царь отсрочил ответ на три дня, и знай, о брат мой, что тот царь — непокорный притеснитель и обладает силой и великой мощью, и в царстве его много людей, и если наш царь не придумает, как защититься от него, его постигнет гибель. А после гибели нашего царя царь Индии отнимет у нас пропитание, убьет наших мужчин и уведет в плен наших женщин». И когда царь услышал слова мальчика, его волнение усилилось, и он подошел к детям, говоря в душе. «Поистине, этот мальчик — мудрец, так как он рассказал о вещи, о которой не узнал от меня, ибо письмо, пришедшее от царя дальней Индии, у меня, и тайна — во мне, и никто, кроме меня, не осведомлен об этом деле. Как же узнал о нем этот мальчик? Но я прибегну к его защите и поговорю с ним и буду просить Аллаха, чтобы наше спасение было от него». И затем царь ласково подошел к мальчику и сказал ему: «О любимое дитя, что это ты говорил про нашего царя, будто он совершил великое злодейство, убив своих везирей и вельмож своего царства? Действительно, он сделал зло себе и своим подданным, и ты был прав в том, что сказал. Но осведоми меня, о мальчик, откуда ты узнал, что царь дальней Индии написал нашему царю письмо и выбранил его в нем и сказал те тяжелые слова, о которых ты упомянул». — «Я узнал, — сказал мальчик, — из слов древних, что не скрыто от Аллаха ничто скрытое, а в людях, потомках Адама, есть духовная способность, которая открывает им скрытые тайны». — «Твоя правда, о дитя мое, — сказал царь, — но есть ли для нашего царя хитрость или план, которыми бы он оттолкнул от себя и своего царства все великие бедствия?» — «Да, — сказал в ответ мальчик. — Если царь пошлет за мной и спросит меня, что ему делать, чтобы отразить от себя врага и спастись от его козней, я расскажу ему о том, в чем будет его спасение, по могуществу Аллаха великого», — «А кто осведомит царя, чтобы он послал за тобой и позвал тебя?» — спросил царь. И мальчик в ответ сказал: «Я слыхал про него, что он ищет людей опытных, со здравым суждением. Если он пошлет за мной, я пойду к нему и скажу ему нечто, в чем будет для него польза и защита от бедствий. Но если он будет медлить в этом трудном деле и отвлечется увеселениями со своими женами, и я сам осведомлю его, в чем его спасение, и пойду к нему по своей охоте, он прикажет убить меня, как тех везирей. И то, что я буду знать, окажется причиной моей гибели, и люди станут меня презирать и сочтут малым мой разум, и окажусь я в числе тех, о ком сказал сказавший: «У кого учености больше, чем разума, тот ученый погибнет по своему неразумению». И царь, услышав слова мальчика, убедился в его мудрости и стали ему ясны его достоинства, и он уверился, что спасение его и его подданных придет через руки этого мальчика. И он снова заговорил с мальчиком и сказал ему: «Откуда ты и где твой дом?» И мальчик ответил: «Эта стена ведет к нашему дому». И царь хорошенько запомнил это место, а затем он простился с мальчиком и вернулся в свой дворец, радостный. И, расположившись у себя в доме, он надел свои одежды и приказал подать кушанья и напитки и не допустил к себе женщин, и потом он поел, и попил, благодаря великого Аллаха, и попросил у него спасения, помощи, прощения и отпущения вины за то, что он сделал с учеными своего царства и вельможами и раскаялся перед Аллахом искренним раскаянием, и наложил на себя обязательство поста и многих молитв с обетными приношениями. И затем он позвал одного из своих приближенных слуг и, описав ему место, где был мальчик, велел ему отправиться туда и ласково привести его. И этот раб пошел к мальчику и сказал ему: «Царь зовет тебя ради блага, которое придет к тебе от него, и он задаст тебе вопрос, а потом ты вернешься, во благе, в твое жилище». И мальчик в ответ спросил: «А какова нужда царя, из-за которой он меня зовет?» И слуга ответил: «Нужда моего владыки, из-за которой он зовет тебя, — Это вопрос и ответ». — «Тысячу раз внимание и тысячу раз повиновение приказу царя», — сказал мальчик. И потом он пошел со слугой и пришел к царю, и, представ перед ним, он пал ниц перед Аллахом и пожелал царю блага, после того как приветствовал его. И царь возвратил ему приветствие и велел ему сесть, и мальчик сел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать шестая ночь Когда же настала девятьсот двадцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда мальчик пришел к царю и приветствовал его, царь велел ему сесть. И мальчик сел, и тогда царь спросил его: «Знаешь ли ты, кто с тобой разговаривал вчера?» — «Да», — ответил мальчик. И царь спросил: «Где же он?» И мальчик в ответ сказал: «Это тот, кто говорит со мной сейчас». — «Ты сказал правду, о любимый!» — воскликнул царь. И затем он велел поставить кресло рядом со своим креслом, и посадил на него мальчика, и приказал подать еду и питье. И потом между ними завязался разговор, и царь сказал мальчику: «Ты, о везирь650, сказал мне вчера некий слова и упомянул, что у тебя есть хитрость, которой ты отразишь козни царя Индии. Что же за хитрость и каков план, чтобы отразить от нас его зло? Расскажи мне, и я сделаю тебя первым в царстве и изберу тебя своим везирем, и буду следовать твоему мнению во всем, что ты мне посоветуешь, и награжу тебя роскошной наградой». — «Твоя награда у тебя, о царь, а совет и план — у твоих жен, которые посоветовали тебе убить моего отца Шимаса вместе с остальными везирями», — ответил мальчик. И когда царь услышал от него это, он смутился и вздохнул и спросил: «О любимое дитя, а разве Шимас — твой отец, как ты сказал?» — «Шимас действительно мой отец, и я вправду его сын», — сказал мальчик в ответ. И тут царь опечалился, и его глаза прослезились, и он попросил у Аллаха прощения и сказал: «О мальчик, я сделал это по неразумению, из-за злого замысла женщин (а козни их велики), но я тебя прошу меня простить и поставлю тебя на место твоего отца, с саном более высоким, чем его сан, а когда пройдет эта напасть, нисходящая на нас, я надену тебе золотой воротник и посажу тебя на лучшего коня и велю глашатаю кричать перед тобой и говорить: «Этот великий юноша сидит на втором престоле после царя». А что касается того, что ты сказал про женщин, то я задумал им отомстить и назначу место на то время, какое захочет Аллах великий. Расскажи же мне, каков твой план, чтобы успокоилось мое сердце». И мальчик в ответ ему сказал: «Дай мне обещание, что ты не станешь прекословить мне в том, что я тебе скажу, и я буду безопасен от того, чего боюсь». И царь молвил: «Вот обет Аллаха между мной и тобой: я не отступлюсь от того, что ты мне сказал, и ты мой первый советник. Что ты мне ни прикажешь — я сделаю, и свидетельством тому то, что я тебе говорю, — Аллах великий». И тогда расправилась грудь мальчика, и расширилось перед ним поле разговора, и он сказал: «О царь, вот мой план и хитрость: дождись времени, когда придет к тебе гонец, требуя ответа после отсрочки, которую ты ему назначил. И когда он предстанет перед тобой и потребует ответа, отведи его от себя и отложи ответ на какой-нибудь другой день. И гонец станет перед тобой оправдываться тем, что царь назначил ему определенные дни, и убеждать тебя изменить решение, а ты отстрани его и отложи ответ до другого дня, но дня не назначай. И гонец уйдет от тебя сердитый, и выйдет на середину города, и начнет открыто говорить среди людей, и скажет: «О житель города, я — гонец царя дальней Индии, а он — обладатель великой ярости и решимости, которая размягчит железо. Он прислал меня с письмом к царю этого города и определил мне дни для возвращения и сказал: «Если ты не явишься после дней, которые я тебе назначил, постигнет тебя мое отмщение». И вот я пришел к царю этого города и, отдал ему письмо, и, прочитав его, царь велел мне ждать три дня, и сказал, что потом даст мне ответ, и я согласился на это из кротости и чтобы его уважить, и три дня прошли, и я пришел требовать от него ответа, но он отложил ответ до другого дня, а у меня нет терпения. И вот я иду к моему господину, царю дальней Индии, и я расскажу ему, что со мной случилось, и вы, о люди, свидетели между мной и им». И когда до тебя дойдут его слова, пошли за ним и вели его привести к себе, и заговори с ним мягко, и скажи ему: «О гонец, спешащий к гибели своей души, что побудило тебя корить нас среди наших подданных? Ты заслужил от нас быстрой гибели, но древние сказали: «Прощение — одно из свойств благородных». И знай, что отсрочка ответа тебе не из-за нашей слабости, но от многочисленности наших занятий и недостатка досуга, чтобы написать письмо вашему царю». И затем потребуй письмо и прочти его второй раз, а окончив читать, громко засмейся и скажи гонцу: «Есть ли у тебя еще письмо, кроме этого? Мы напишем ответ и на него». И гонец тебе скажет: «Нет у меня письма, кроме этого письма». А ты повтори ему вопрос второй раз и третий раз, и когда он скажет тебе: «Нет у меня другого письма совершенно», — скажи ему: «Поистине, ваш царь лишен ума, раз он употребил в этом письме слова, которыми он хочет возбудить нашу душу, чтобы мы отправились к нему с войском, напали на его страну и отняли его царство. Но мы не взыщем с него на этот раз за его непристойность в этом письме, ибо он малоумен и слаб рассудком. Нашему могуществу подобает, чтобы мы сначала его предупредили и предостерегли от повторения такого вздора, а если он подвергнет себя опасности и вернется к этому, он будет достоин немедленной гибели. Я думаю, что царь, приславший тебя, — глупый дурак, который не размышляет об исходе дел, и нет у него везиря, разумного и со зрелым суждением, у которого он бы спросил совета. Будь он разумен, он бы посоветовался с везирем, прежде чем посылать нам эти смешные слова. Но у меня есть для него ответ, такой же, как его письмо, и даже больше того — я дам его письмо кому-нибудь из мальчиков в школе, чтобы он на него ответил». А потом пошли за мной и потребуй меня, и когда я явлюсь к тебе, позволь мне прочитать его письмо и дать на него ответ». И тут расправилась грудь царя, и он одобрил мнение мальчика, и ему понравилась эта хитрость. Он оказал ему милость и пожаловал ему степень его отца и отпустил его, радостный, и когда прошли три дня, на которые он дал отсрочку гонцу, гонец пришел и вошел к царю и потребовал ответа, но царь отложил его до другого дня. И гонец не дошел до конца ковра и произнес слова неподобающие, такие, как говорил мальчик. А затем он вышел на рынок и сказал: «О жители этого города, я посол царя дальней Индии к вашему царю и пришел к нему с посланием, а он затягивает ответ на него. Уже прошел срок, который назначил мне наш царь, и не осталось у вашего царя оправдания; вы будете в этом свидетелями». И когда до царя дошло сведение об этих словах, он послал за гонцом и, приказав привести его к себе, сказал: «О гонец, спешащий к гибели своей души, разве ты не приносишь письмо от царя к царю и между ними есть тайна? Как же ты выходишь к людям и разглашаешь тайны царей простому народу? Ты заслужил от нас мести, но мы стерпим это, чтобы ты мог вернуть ответ этому глупому царю. Наиболее подходит, чтобы дал ему ответ за нас самый маленький из детей в школе». И он велел позвать того мальчика, и мальчик явился, и когда он вошел к царю (а гонец был тут же), он пал ниц перед Аллахом и пожелал царю вечной славы и жизни, и царь бросил ему письмо и сказал: «Прочитай это письмо и напиши на него скорей ответ». И мальчик взял письмо, и прочитал его, и улыбнулся, смеясь, и сказал царю: «Разве ты послал за мной для ответа на это письмо?» — «Да», — молвил царь. И мальчик ответил великим вниманием и повиновением и, вынув чернильницу и бумагу, написал...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать седьмая ночь Когда же настала девятьсот двадцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда мальчик взял письмо и прочитал его, он тотчас же вынул чернильницу и бумагу и написал: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого! Мир с теми, кто получил безопасность и милость милосердого! А затем: я осведомляю тебя, о называемый великим царем лишь по имени, а не по делам, что до нас дошло твое письмо, и мы прочитали его и поняли, какие в нем бредни и диковинный вздор, и убедились мы в твоей глупости и преступлении перед нами. Ты протянул руки к тому, над чем ты не властен. И если бы нас не взяло сожаление к созданиям Аллаха и подданным, мы бы не отступились от тебя. Что же касается твоего посла, то он вышел на рынок и распространил известия из твоего письма среди избранных и простых и заслуживает от нас мести, но мы пощадили его, из милости к нему, так как ему простительно, и оставили мы отмщение ему не из уважения к тебе. А насчет того, что ты говоришь в своем письме об убиении мною моих везирей, ученых и вельмож моего царства, то это правда, но это прямо шло по причине, случившейся у меня, и я не убил ни одного такого ученого, чтобы не было у меня из его же породы тысячи людей, еще ученее и понятливее и разумнее, и нет у меня ребенка, который не был бы наполнен науками, и вместо каждого из убитых у меня есть столько достойных людей, вроде него, что мне не сосчитать. А каждый из моих воинов стоит отряда твоих войск. Что же касается денег, то у меня завод золота и серебра, а касательно металлов, — они для меня все равно что куски камней. А жители моего царства — я не могу описать тебе их красоту, прелесть и богатство! Как же ты дерзнул против нас и сказал нам: «Построй мне дворец посреди моря». Поистине, это дело удивительное, и, может быть, оно возникло из-за слабости твоего ума, ибо если бы у тебя был ум, ты осведомился бы о том, каковы будут удары волн и порывы ветра, пока я буду строить тебе дворец. Что же касается твоего утверждения, что ты победишь меня, то упаси Аллах от этого! Как может посягнуть на нас подобный тебе и овладеть нашим царством? Нет, поистине, великий Аллах даст мне над тобой победу, так как ты перешел меру и пошел против меня без права. Знай же, что ты заслуживаешь наказания от Аллаха и от меня, но я боюсь Аллаха в деле с тобой и твоими подданными и выеду против тебя только после увещания. Если ты боишься Аллаха, то поспеши мне прислать харадж651 за этот год, иначе я не откажусь выехать против тебя, и со мной будет тысяча тысяч и еще сто тысяч бойцов — все великаны на слонах, — и я построю их вокруг нашего везиря и прикажу ему стоять и осаждать тебя три года, подобно тем трем дням, которые ты предоставил твоему послу. И я овладею твоим царством, и не убью в нем никого, кроме тебя, и не уведу в плен никого, кроме твоих женщин». И затем мальчик нарисовал на письме свой портрет и написал возле него: «Этот ответ писал самый маленький из детей в школе». И потом он запечатал письмо и вручил его царю, а царь отдал его гонцу, и гонец взял письмо, поцеловал царю руки и вышел от него, благодаря Аллаха великого и царя за кротость. И он ушел, дивясь тому, что видел из остроты ума этого мальчика. И когда он дошел до своего царя (а он пришел к нему на третий день после трех дней, ему назначенных), царь в это время созывал диван вследствие запоздания гонца против назначенного ему срока. И, войдя, гонец пал перед царем ниц и отдал ему письмо, и царь взял его и спросил гонца о причине промедления и об обстоятельствах царя Вирд-хана. И гонец рассказал ему, как было дело и вообще обо всем, что он видел глазом и слышал ухом. И это ошеломило ум царя, и он сказал гонцу: «Горе тебе! Что это за рассказы ты мне рассказываешь о царе, подобном этому?» И гонец ответил: «О великий царь, вот я перед тобою, вскрой письмо и прочитай его, и тебе станет ясно, что правда и что ложь». И царь вскрыл письмо, и прочитал его, и увидел в нем портрет мальчика, который писал письмо. И тогда он убедился в прекращении своей власти и смутился, не зная, каково будет его дело. А потом он обернулся к своим везирям и вельможам своего царства и рассказал им, что случилось, и прочитал им письмо, и это устрашило их и испугало великим испугом, и они стали успокаивать царя внешне, словами языка, а сердца их разрывались от биения. И потом Бади, великий везирь, сказал: «Знай, о царь, в том, что говорят везири, мои братья, нет никакого проку. Мое мнение, что тебе следует написать этому царю письмо и извиниться в нем и сказать: «Я люблю тебя и любил твоего отца, прежде тебя, и мы послали к тебе гонца с этим письмом только ради испытания, чтобы посмотреть, каковы твои намерения, и сколь велика твоя доблесть, и каково у тебя знание, и действие, и разрешение скрытых загадок и какие заложены в тебе совершенства. Мы просим Аллаха великого, чтобы он сделал для тебя благословенным твое царство, укрепил бы крепости твоего города и увеличил бы твою власть, чтобы ты мог охранять себя, и совершенны были бы дела твоих подданных». И пошло это письмо с другим гонцом. И царь сказал: «Клянусь великим Аллахом, поистине, Это великое дело! Как может быть он великим царем, готовым к войне, после того как он убил ученых своего царства и обладателей верного мнения и предводителей своего войска, и как может его царство процветать после этого, чтобы исходила из него столь великая сила? И еще удивительнее, что малыши в школах пишут там за царя ответы, подобные этому. А я, по моей дурной жадности, зажег этот огонь против себя и против жителей своего царства и не знаю, что бы потушило этот огонь, если бы не совет моего везиря». И затем он собрал ценный подарок и многочисленных слуг и челядь и написал письмо такого содержания: «Во имя Аллаха милостивого, милосердого! А затем: о славный царь Вирд-хан, сын славного брата моего Джиллиада (да помилует его Аллах и да продлит он твой век!), пришел к нам ответ на наше письмо, а мы прочитали его и поняли, что в нем заключается, и увидели мы в нем то, что нас обрадовало, и в этом предел наших просьб о тебе Аллаху. Мы просим его, чтобы он возвысил твой сан и укрепил устои твоего царства и дал бы тебе победу над врагами, которые хотят для тебя зла. И знай, о царь, что твой отец был мне братом, и между ним и мною были обеты и клятвы в течение всей его жизни, и он видел от нас одно лишь благо, и мы также видели от него одно благо. А когда он скончался и ты сел на престол его царства, охватила нас крайняя радость и веселье, но когда стало нам известно, что ты сделал со своими везирями и вельможами своего царства, мы испугались, что весть об этом достигнет какого-нибудь царя, кроме нас, и он пожелает захватить тебя, и подумали, что ты пренебрегаешь своими делами и охраной своих крепостей и не заботишься о делах своего царства. И мы написали тебе письмо, которым хотели предупредить тебя, и когда увидели, что ты прислал нам такой ответ, наше сердце успокоилось за тебя, да дозволит тебе Аллах насладиться твоим царством и да окажет он тебе помощь в твоих делах! Мир тебе!» И он собрал для Вирд-хана подарок и отослал его к нему с сотней витязей...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот двадцать восьмая ночь Когда же настала девятьсот двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь дальней Индии собрал подарок для царя Вирд-хана и отослал его ему с сотней витязей. И они шли до тех пор, пока не пришли к царю Вирд-хану, и приветствовали его, и отдали ему письмо. И Вард-хан прочитал его и понял его смысл, а затем он поместил начальника сотни витязей в подобающем ему месте и оказал ему уважение и принял от него подарок. И весть о подарке распространилась среди людей, и царь сильно обрадовался, И он послал за мальчиком, сыном Шимаса, и когда его привели, оказал ему уважение и послал за начальником сотни витязей, а потом он потребовал письмо, которое тот привез от своего царя, и дал его мальчику, и мальчик вскрыл письмо и прочитал его, и царь обрадовался большой радостью. И он начал упрекать начальника сотни витязей, а тот целовал его руки и извинялся перед ним, желая ему долгого века и вечного благоденствия, и царь поблагодарил его за это, и оказал ему великое уважение, и одарил его, и одарил всех, кто был с ним, как им подобало, и собрал подарки, и велел мальчику написать ответ. И мальчик написал ответ, и отлично составил обращение, будучи краток в словах о примирении, и упомянул о вежестве посла и витязей, которые были с ним. И, завершив письмо, он показал его царю, и царь сказал; «Прочитай его, о дорогое дитя, чтобы мы знали, что в нем написано», И тогда мальчик прочитал письмо в присутствии сотни витязей, и царю и всем, кто присутствовал, понравилась стройность изложения и смысл написанного, а потом царь запечатал письмо и вручил его начальнику сотни витязей и отпустил его, послав с ним отряд войск, чтобы довести его до границ своей земли. Вот что было с царем и мальчиком. Что же касается начальника сотни, то его ум был ошеломлен тем, что он видел из поступков мальчика и его знаний, и он поблагодарил Аллаха великого за быстрое окончание дела и принятие мира. И он шел, пока не дошел до царя дальней Индии, и поднес ему подарки и редкости, и доставил ему дары, и подал ему письмо, и рассказал о том, что видел. И царь обрадовался сильной радостью, и поблагодарил Аллаха великого, и оказал уважение начальнику сотни витязей, и поблагодарил его за его усердие в делах, и возвысил его степень, и стал он с этого времени жить в безопасности, уверенности и спокойствии и крайнем веселии. Вот что было с царем дальней Индии. Что касается царя Вирд-хана, то он шествовал прямо, следуя Аллаху, и сошел с дурной дороги, и раскаялся перед Аллахом искренним раскаянием в том, что было, и оставил женщин совсем, и весь обратился к исправлению дел своего царства, и смотрел на подданных, боясь Аллаха. И он сделал сына Шимаса своим везирем, вместо его отца, и своим первым советником в царстве и хранителем своих тайн и приказал украсить свой город на семь дней, а также и прочие города, и обрадовались этому подданные, и прошел их страх и испуг. И возрадовались они справедливости и правосудию и взмолились, желая блага царю и везирю, который сложил с царя и с них эту заботу. А потом царь спросил везиря: «Каково твое мнение относительно укрепления царства, исправления дел подданных и возвращения их к тому, чтобы, как прежде, у них были начальники и управители?» И везирь в ответ ему сказал: «О царь, славный саном, по моему мнению, следует тебе, прежде всех вещей, начать с удаления из твоего сердца непослушания и оставить забавы, насилия и увлечение женщинами, которому ты предавался, ибо если ты вернешься к корню непослушания, второе заблуждение будет сильнее, чем первое». — «А в чем корень непослушания, который мне следует вырвать?» — спросил царь. И везирь, малый по годам, большой по разуму, сказал ему в ответ: «О великий царь, знай, что корень непослушания — увлечение страстью к женщинам и склонностью к ним и согласие с их мнением и замыслами, ибо любовь к ним изменяет чистый разум и портит здравые свойства, и свидетельствуют о моих словах явные доказательства. Если бы ты поразмыслил о них и проследил бы их действие внимательным взором, ты нашел бы себе советчика в своей душе и избавился бы совершенно от нужды в моих словах. Не занимай же своего сердца мыслью о женщинах и вырви из ума их образ, так как Аллах великий повелел не учащать общения с ними через своего пророка Мусу, и один из царей, из мудрецов, говорил своему сыну: «О дитя мое, когда ты утвердишься во власти после меня, не учащай общения с женщинами, чтобы твое сердце не заблудилось и не испортилось твое суждение. Вкратце — частое общение с женщинами ведет к любви к ним, а любовь к ним ведет к порче суждения, и доказательство этому в том, что случилось с господином нашим Сулейманом сыном Дауда (мир с ними обоими!), которого Аллах выделил знанием, мудростью и великой властью и не дал никому из царей предшествовавших того, что дал он Сулейману, и были женщины причиной согрешения его отца. Подобное этому многочисленно, о царь, и я упомянул тебе о Сулеймане лишь для того, чтобы ты знал, что никому не дано владеть тем, чем он владел, и повиновались ему все цари земли. И знай, о царь, что любовь к женщинам — корень всякого зла, ибо ни у одной из них нет верного суждения, и надлежит мужчине ограничивать общение с ними мерой необходимости и не склоняться к ним полной склонностью — это ввергнет его в порчу и погибель. И если ты послушаешь мои слова, о царь, в порядке будут все твои дела, а если пренебрежешь ими, то будешь раскаиваться, но не принесет раскаяние тебе пользы». И царь сказал ему в ответ: «Я оставил крайнюю склонность к женщинам, которой предавался...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи, Девятьсот двадцать девятая ночь Когда же настала девятьсот двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Вирд-хан сказал своему везирю: «Я оставил склонность к женщинам, которой предавался, и отвернулся от увлечения ими совсем. Но что же мне делать с ними в возмездие за то, что сделали они, — ведь убийство Шимаса, твоего отца, было из-за их козней, и не было это моим желанием, и не знаю я, как случилось с моим разумом, что я согласился на его убиение». И затем царь стал охать и кричать, восклицая: «Увы мне, я потерял моего везиря, и верность его суждения, и прекрасную его предусмотрительность и потерял подобных ему везирей и вельмож царства с их прекрасными мнениями, разумными и правильными!» И везирь в ответ ему сказал: «Знай, о царь, что вина не на одних женщинах, ибо они подобны хорошему товару, к которому склоняются желания смотрящих: кто хочет и покупает — тому продают, а кто не покупает, того никто не заставляет купить, и вина — на том, кто купил, в особенности если он знал о вреде этого товара. Я предостерегал тебя, и мой отец, раньше меня, тоже тебя предостерегал, но ты не принял от него совета». — «Я признал за собой вину, как ты и говоришь, о везирь, и нет у меня оправдания, кроме божественного предопределения», — сказал царь. И везирь молвил: «Знай, о царь, что Аллах великий сотворил для пас возможность и дал нам желание и свободную волю, и если мы желаем, то делаем, а если не желаем, то не делаем. И Аллах не повелел нам совершать дурное, чтобы не пристал к нам грех. Нам следует рассчитывать, какой поступок будет правильным, ибо Аллах великий повелевает нам одно лишь благое, при всех обстоятельствах, и удерживает нас от злого, а мы, по своей воле, делаем то, что делаем, правильно ли это, или ошибочно». «Ты прав, — сказал царь, — и моя ошибка произошла из-за меня, вследствие моей склонности к страстям. Я предостерегал себя от этого многократно, и многократно предостерегал меня твой отец Шимас, но моя душа осилила разум. Знаешь ли ты какой-нибудь способ удержать меня от совершения этой ошибки, чтобы мой разум был победителем над страстями души?» — «Да, — отвечал везирь, — я вижу нечто, что удержит тебя от совершения этой ошибки. Ты должен совлечь с себя одеяние глупости и облечься в одеяние справедливости, не быть послушным своим страстям, повиноваться твоему владыке и вернуться к поведению справедливого царя, твоего отца. Делай то, что тебе подобает, соблюдая права Аллаха великого и права твоих подданных, охраняй твою веру, и твой народ, и собственное твое поведение и берегись убивать твоих подданных. Думай о последствиях своих дел и откажись от обид, притеснений, преступлений и разврата; будь справедлив, правосуден, смиренен и исполняй веления Аллаха великого, и всегда заботься о созданиях его, над которыми он сделал тебя своим преемником, и неизменно поступай так, как должно по их молитвам за тебя, ибо если это постоянно будет так, твое время станет безоблачным, и Аллах, по своей милости, простит тебя и сделает уважаемым всеми, кто тебя видит, и сгинут твои враги, и обратит Аллах великий их войска в бегство, и станешь ты Аллаху приятен и среди сотворенных им уважаем и любим». «Ты оживил мою душу и озарил мое сердце твоим нежным слоем и снял пелену с моего взора после слепоты, — сказал царь, — и я намерен сделать все то, что сказал, с помощью Аллаха великого. Я оставлю прежние преступления и страсти и выведу свою душу из тесноты на простор и из страха к безопасности, и надлежит тебе радоваться этому и веселиться, ибо я стал тебе сыном, при больших моих годах, а ты стал мне возлюбленным отцом, несмотря на малые твои годы, и стало для меня обязательно не жалеть усердия в том, что ты мне приказываешь. Я благодарен за милость Аллаха великого и за твою милость, ибо Аллах великий дал мне через тебя благоденствие, и прекрасное указание, я здравое суждение, которое устранит мою заботу и горе. Я достиг благополучия подданных через твои руки, по благороднейшему твоему знанию и благой предусмотрительности; ты теперь управитель в моем царстве, и я выше тебя лишь тем, что сижу на престоле. Все, что ты делаешь, — для меня обязательно, и нет противника твоим словам, хотя ты и молод годами, ибо ты стар по разуму и много знаешь. Я благодарю Аллаха, который послал тебя мне, и ты вывел меня на путь прямой, после губительных поворотов». «О счастливый царь, — сказал везирь, — знай, что нет у меня перед тобой заслуги в том, что я не жалею для тебя советов, ибо мои слова и действия — лишь часть того, что для меня обязательно, так как я взращен твоей милостью, и не только я один, но и мой отец, прежде меня, был залит твоими обильными милостями. Мы все признаем твои благодеяния и милости, и как можем мы этого не признать? А ты, о царь, — наш пастух и судья и воюешь за нас с нашими врагами; тебе поручено охранять нас, и ты наш сторож и не жалеешь трудов для нашей безопасности. И если бы мы пожертвовали душою, повинуясь тебе, мы не совершили бы того, что обязаны сделать в благодарность тебе, и мы умоляем Аллаха великого, который поставил тебя над нами и сделал тебя нашим судьей, и просим его, чтобы он одарил тебя долгой жизнью и послал тебе успех во всех твоих делах, не испытывая тебя бедствиями в твое время, привел бы тебя к исполнению желаний и сделал бы тебя почитаемым до часа твоей смерти. Пусть он прострет твои руки с милостью, чтобы ты вел за собой всех знающих и покорил всех строптивых, и пусть приведет в твое царство всех ученых и доблестных и удалит из него всех невежд и тросов. Да удалит Аллах от твоих подданных дороговизну и беду и да посеет между ними дружбу и любовь! Пусть даст он тебе в сей жизни успех, а в последней жизни — праведность, по милости своей и великодушию и по скрытой своей благости, аминь! Он ведь властен во всякой вещи, и нет для него дела трудного, и к нему — возвращение и конечный исход!» И когда царь услышал от своего везиря это пожелание, его охватила крайняя радость, и он склонился к нему полной склонностью и сказал: «Знай, о везирь, что ты стал мне вместо брата, сына и отца, и не разделит меня с тобой ничто, кроме смерти. Всем, чем владеет моя рука, ты можешь распоряжаться, и если не будет у меня потомства, ты воссядешь на мой престол вместо меня, ибо ты достойней всех жителей моего царства, и я вручу тебе мою власть в присутствии вельмож царства и сделаю тебя наследником после меня, если захочет Аллах великий...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до девятисот тридцати Когда же настала ночь, дополняющая до девятисот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Вирд-хан говорил сыну Шимаса, везирю: «Я сделаю тебя моим преемником и назначу тебя наследником после меня, и засвидетельствуют это вельможи моего царства с помощью Аллаха великого». И затем он призвал своего писца, и когда тот предстал перед ним, приказал ему написать всем вельможам царства, чтобы они явились к нему, и во всеуслышание провозгласил об этом в городе для тех, кто был там из избранных и простых, и повелел собраться везирям, военачальникам, царедворцам и всем обладателям слуг для присутствия у царя, а также ученым и мудрецам. И царь устроил великий диван и трапезу, равной которой никто не устраивал, и пригласил всех людей, избранных и простых, и все собрались для веселья, и ели, и пили в течение месяца. А после этого царь одел всех своих приближенных и бедняков в царстве и дал ученым обильные подарки, и затем он выбрал нескольких ученых и мудрецов, с ведома сына Шимаса, и, приказав им войти к себе, велел ему отобрать из них семерых и сделать их везирями, подвластными его слову, а самому быть их начальником. И тогда мальчик, сын Шимаса, выбрал из них старших по годам, совершеннейших по разуму, изобильнейших знаниями и быстрее всех запоминающих и увидел, что людей с такими свойствами шесть человек. И он привел их к царю, и тот облачил их в одежды везирей и обратился к ним, говоря: «Вы будете моими везирями, в повиновении у сына Шимаса, и от того, что вам скажет или прикажет этот мой везирь, ибн Шимас, не отступайте никогда. Хотя он моложе вас годами, он старше вас по разуму». И затем царь усадил их на украшенные скамеечки, как обычно для везирей, и назначил им выдачи и деньги на расходы, а потом он велел им выбрать среди вельмож царства, собравшихся у него на пиру, тех, кто годится для службы в царстве среди воинов, чтобы назначить из них начальников тысяч, начальников сотен и начальников десятков, и определил им оклады и назначил выдачи, обычные для вельмож, и все это сделали в самое скорое время. И царь приказал также пожаловать остальным присутствующим обильные награды и отпустить каждого в свою землю со славой и почетом, и велел своим наместникам быть справедливыми к подданным, и приказал им иметь попечение о бедных и богатых, повелев способствовать им из казны сообразно их степеням, и везири пожелали ему вечной славы и долгого века. И затем царь велел украсить город на три дня, в благодарность Аллаху великому за поддержку, которую он ему оказал. И вот каковы были дела царя и его везиря ибн Шимаса в устроении государства и назначении эмиров и должностных лиц. Что же касается женщин-любимиц, из наложниц и других, которые были причиной убиения везирей и порчи государства из-за своих хитростей и обманов, то когда все, кто пришел в диван из городов и селений, отправились к своим местам и дела их выправились, царь приказал везирю, малому по годам, большому по разуму, то есть сыну Шимаса, призвать прочих везирей, и они все явились к царю, и тот уединился с ними и сказал: «Знайте, о везири, что я уклонялся от прямого пути, был погружен в невежество, отвращался от добрых советов, нарушал обещания и клятвы и прекословил советчикам, и причиной всего этого была забава с этими женщинами, и их обманы, и ложный блеск их слов, и ложь, и мое согласие на это. Я думал, что их слова — искренний совет, так как они были нежны и мягки, а оказалось, что это яд убийственный. Теперь же я утвердился в мнении, что они хотели для меня лишь смерти и гибели, и заслужили они наказание и возмездие от меня по справедливости, чтобы я сделал их назиданием для поучающихся. Но каков будет правильный план, чтобы их погубить?» И везирь, сын Шимаса, ответил: «О царь, великий саном, я говорил тебе раньше, что вина падает не на одних только женщин, — ее разделяют с ними и мужчины, которые их слушаются. Но женщины при всех обстоятельствах заслуживают возмездия по двум причинам: во-первых, для исполнения твоего слова, ибо ты есть величайший царь, а во-вторых, потому, что они осмелились идти против тебя и обманули тебя и вмешались в то, что их не касается и о чем им не годится говорить. Они более всех достойны гибели, но довольно с них того, что их теперь поражает. Поставь же их от сей поры на место слуг, и тебе принадлежит власть в этом и во всем другом». И некоторые из везирей посоветовали царю то же самое, что говорил ибн Шимас, а один везирь выступил к царю, пал перед ним ниц и сказал: «Да продлит Аллах дни царя! Если необходимо сделать с ними дело, которое их погубит, сделай так, как я тебе скажу». — «А что ты мне скажешь?» — спросил царь. И везирь сказал: «Самое правильное вот что: прикажи одной из твоих любимиц, чтобы она взяла женщин, которые тебя обманули, и отвела их в комнату, где произошло убийство везирей и мудрецов, и заточила их там, и прикажи давать им немного пищи и питья — лишь в такой мере, чтобы поддерживать их тело, и совершенно не позволять им выходить из этого места. И пусть тех, кто помрут сами по себе, оставляют среди них, как есть, пока все женщины не умрут до последней. Вот ничтожнейшее воздаяние им, ибо они были причиной этой великой смуты, — нет, корнем всех бедствий и смут, которые были во все времена. И оправдались в них слова сказавшего: «Кто выроет своему брату колодец, сам в него упадет, хотя бы долго длилось его благополучие» И царь принял мнение этого везиря и сделал так, как он говорил. Он послал за четырьмя жестокосердым» наложницами и отдал им тех женщин, приказав отвести их к месту убиения и заточить там, и назначил им немного плохой пищи и немного скверного питья. И было дело их таково, что они печалились великой печалью и клялись в том, что из-за них случилось, и горевали великой горестью, и наделил их Аллах, в воздаяние, позором в здешней жизни и уготовал им пытки в последней жизни, и они оставались в том темном месте с зловонным запахом. И каждый день несколько из них умирало, пока они не погибли до последней. И весть об этом событии разнеслась по всем странам и землям, и вот чем кончилось дело царя, его везирей и подданных. Хвала Аллаху, который губит народы и оживляет истлевшие кости, и достоин он прославления, и возвеличения, и восхваления во веки веков! СКАЗКА ОБ АБУ-КИРЕ И АБУ-СИРЕ Рассказывают также, что жили в городе Искандарии два человека, и один из них был красильщик по имени Абу-Кир, а другой — цирюльник по имени Абу-Сир. Они были друг другу соседями на рынке, и лавка цирюльника была рядом с лавкой красильщика. А красильщик был плут и лгун, человек очень злой, как будто висок его был высечен из твердой скалы или сделан из порога еврейской молельни. Он не стыдился сделать с людьми позорное дело, и было у него в обычае, когда кто-нибудь давал ему ткань, чтобы выкрасить ее, требовать сначала плату и намекать, что он купит на нее снадобий для окраски. И заказчик давал ему плату вперед, и Абу-Кир брал ее и тратил на еду и питье, а затем он продавал эту ткань, которую взял, после того как уходил ее владелец, и тратил плату за нее на еду, питье и прочее, и он ел лишь прекраснейшие из роскошнейших кушаний и пил лишь самое лучшее из того, что прогоняет ум. А когда приходил к нему владелец ткани, он говорил: «Завтра приходи ко мне до восхода солнца и найдешь свою вещь выкрашенной». И владелец вещи уходил и говорил про себя: «День от дня близко!» А затем он приходил на другой день, по условию, а Абу-Кир говорил ему: «Приходи завтра! Я вчера не работал, так как у меня были гости и я заботился о том, что им было нужно, пока они не ушли. А завтра, до восхода солнца, приходи и бери твою ткань выкрашенной». И заказчик уходил и приходил на третий день, и Абу-Кир говорил: «Вчера мне было простительно, потому что моя жена ночью и весь день рожала, а я исполнял все дела, но завтра уж непременно приходи, бери твою вещь выкрашенной». И заказчик приходил, по условию, и Абу-Кир являлся к нему оттуда, где был, с другой хитростью и клялся ему...». И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать первая ночь Когда же настала девятьсот тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что красильщик, всякий раз как к нему приходил владелец вещи, являлся оттуда, где был, с какой-нибудь хитростью и клялся ему. И он все время обещал и клялся, когда заказчик приходил, пока тот не начинал тревожиться и не говорил: «Сколько раз ты будешь мне говорить «завтра»? Давай мою вещь, я не хочу ее красить». И Абу-Кир говорил: «Клянусь Аллахом, о брат мой, мне перед тобой стыдно, но я расскажу тебе правду, и Аллах пусть обидит всех, кто обижает людей». — «Расскажи мне, что случилось», — говорил заказчик. И Абу-Кир отвечал: «Твою вещь я выкрасил в краску, которой нет подобной, и развесил ее на веревке, и ее украли, и я не знаю, кто ее украл». И если владелец вещи был из людей добрых, он говорил: «Аллах возместит мне», а если был из людей злых, то начинал поносить и позорить Абу-Кира, но не получал с него ничего, хотя бы даже пожаловался судье. И Абу-Кир не переставал делать такие дела, пока молва о нем не распространилась среди людей. И люди стали предостерегать друг друга от Абу-Кира, и о нем складывали поговорки, и все отказались от него. И с ним попадался только тот, кто не знал об его обстоятельствах, и несмотря на это, Абу-Кира непременно каждый день поносили и позорили твари Аллаха великого, и получился по этой причине у него застой в делах. И он стал приходить в лавку своего соседа, цирюльника Абу-Сира, и сидел внутри ее, напротив красильни, смотря на ее дверь, и если видел, что кто-нибудь, кто не знает об его обстоятельствах, стоит у дверей красильни с вещью, которую хочет покрасить, то выходил из лавки цирюльника и говорил: «Что тебе нужно, о такой-то?» И пришедший говорил: «Возьми выкраси мне эту вещь»! И АбуКир спрашивал: «В какой цвет ты хочешь? (а он, при этих порочных качествах, умел красить во все цвета, но никогда не поступал ни с кем по правде, и несчастье одолевало его), — и затем брал вещь у заказчика и говорил: «Давай плату вперед, а завтра приходи, бери твою вещь». И заказчик давал ему вознаграждение и уходил; и когда обладатель вещи отправлялся своей дорогой, Абу-Кир брал эту вещь, шел на рынок, продавал ее и покупал на вырученные деньги мясо, зелень, табак, плоды и то, что ему было нужно. А если он видел, что у лавки стоит один из тех, кто давал ему свою вещь для окраски, он появлялся и не показывался ему. И он провел таким образом несколько лет, и случилось, что в один из дней он взял вещь у человека жестокосердого и продал ее и истратил ее стоимость. И владелец ее стал каждый день к нему приходить, но не находил его в лавке, так как, когда Абу-Кир видел кого-нибудь, чьи вещи у него были, он убегал от него в лавку цирюльника Абу-Сира. И когда этот жестокосердый человек не нашел АбуКира в его лавке и это его обессилило, он отправился к кади и пришел к Абу-Киру с посланцем от него, и забил гвоздями дверь лавки в присутствии множества мусульман, и запечатал ее, так как не увидел в ней ничего, кроме разбитых корыт, и не нашел там чего-нибудь, что могло бы заменить ему его вещь. Затем посланец от кади взял ключ и сказал соседям: «Передайте ему, пусть принесет вещь этого человека и придет взять ключ от своей лавки». А потом тот человек и посланец ушли своей дорогой. И Абу-Сир сказал Абу-Киру: «Что с тобой за несчастье? Всякого, кто приносит тебе вещь, ты ее лишаешь, Куда девалась вещь этого жестокосердого человека?» — «О сосед, ее у меня украли», — ответил Абу-Кир. И Абу — Сир молвил: «Чудеса! Вещи всех, кто тебе их дает, крадет у тебя вор! Разве ты — место сбора всех воров? Но, однако, я думаю, что ты лжешь. Расскажи мне твою историю». — «О сосед, — сказал Абу-Кир, — никто у меня ничего не крал». — «А что же ты делаешь с чужим имуществом?» — спросил Абу-Сир. И Абу-Кир молвил: «Всякую вещь, которую мне дают, я продаю и трачу ее стоимость». — «Дозволено ли это тебе Аллахом?» — сказал АбуСир. И Абу-Кир ответил: «Я делаю это только из бедности, так как мое ремесло неприбыльное, и я бедняк, и у меня ничего нет». И затем он начал говорить о неприбыльности дела и малости средств, и Абу-Сир тоже стал говорить о неприбыльности своего ремесла и сказал: «Я мастер, которому нет равного в этом городе, но у меня никто не бреется, так как я человек бедный. Мне опротивело это ремесло, о брат мой». И Абу-Кир, красильщик, сказал ему: «Мне тоже опротивело мое ремесло из-за неприбыльности, но что же нас заставляет, о брат мой, оставаться в этом городе? Мы с тобой уедем отсюда и посмотрим на чужие страны. Наше ремесло у нас в руках, и на него есть спрос во всех странах, и если мы уедем, мы понюхаем другого воздуху и отдохнем от этой большой заботы». И Абу-Кир до тех пор разукрашивал путешествие Абу-Сиру, пока он не захотел уехать, и затем они сговорились, что поедут...» Девятьсот тридцать вторая ночь И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Когда же настала девятьсот тридцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Кир до тех пор разукрашивал путешествие Абу-Сиру, пока тот не захотел уехать, и затем они сговорились, что поедут. И Абу-Кир обрадовался, что Абу-Сир хочет ехать, и произнес такие слова поэта: «Покинь свою родину, ища возвышения, И трогайся в путь, — в пути полезных есть пять вещей: заботы, рассеяние и заработок на жизнь, И званье, и вежество, и общество славного. А скажут когда: «В пути заботы и горести. Разлука с любимыми и бедствия грозные», — То знай: смерть для юноши все лучше, чем жизнь его В обители низости, доносов и зависти». И когда они решили ехать, Абу-Кир сказал Абу-Сиру: «О сосед, мы стали братьями, и нет между нами различия, и нам следует прочесть фатиху и сговориться о том, что работающий будет зарабатывать и кормить неработающего, а все, что останется, мы будем класть в сундук, и когда вернемся в Искандарию, разделим это по правде и справедливости». И Абу-Сир сказал: «Это так и будет». И прочитал фатиху о том, что работающий будет зарабатывать и кормить безработного. А затем Абу-Сир запер свою лавку и отдал ключи ее хозяину, а Абу-Кир оставил ключ у посланца кади, и лавка его была запертой и запечатанной, и оба взяли свои пожитки и отправились путешествовать. Они сели на корабль в соленом море и уехали в этот же день, и досталась им на долю помощь, и, к довершению счастья цирюльника, среди всех, кто был на корабле, не было ни одного брадобрея, а было на нем сто двадцать человек, кроме капитана и матросов. И когда распустили паруса на корабле, цирюльник встал и сказал красильщику: «О брат мой, это — море, на котором мы должны есть и пить, а у нас только немного пищи. Может быть, кто-нибудь мне скажет: «Пойди сюда, цирюльник, побрей меня». И я побрею его за лепешку, или за полушку серебра, или за глоток воды, и мы с тобой будем этим пользоваться». И красильщик сказал: «Это не плохо!» — положил голову на доски и заснул. А цирюльник поднялся и, взяв свои принадлежности и чашку, накинул себе на плечо тряпку вместо полотенца, так как он был человек бедный, и стал ходить между путниками. И кто-то сказал ему: «Пойди сюда, о мастер, побрей меня»; и Абу-Сир побрил его, и когда он побрил этого человека, тот дал ему полушку серебра, и цирюльник сказал: «О брат мой, не нужна мне эта серебряная полушка! Если бы ты дал мне лепешку, она была бы для меня благословеннее в этом море, так как у меня есть товарищ, а пищи у нас мало». И человек дал ему лепешку и кусок сыру и наполнил ему его чашку пресной водой, и Абу Сир взял это и, придя к Абу Киру, сказал ему: «Бери эту лепешку и ешь ее с сыром и пей то, что в чашке». И Абу-Кир забрал у него это и стал есть и пить. А потом Абу Сир, цирюльник, взял свои принадлежности, положил тряпку на плечо и с чашкой в руке стал ходить по кораблю, среди путников. И он побрил человека за пару лепешек и другого — за кусок сыру, и на него появился спрос, и всякого, кто ему говорил: «Побрей меня, мастер», он заставлял дать ему пару лепешек и полушку серебра, — а на корабле не было цирюльника, кроме него. И не настал еще закат, как он собрал тридцать лепешек и тридцать серебряных полушек652. И оказался у него сыр, и маслины, и молоки в уксусе, и когда он просил что-нибудь, ему давали, так что у него стало всего много. И Абу-Сир побрил капитана и пожаловался ему на недостаток припасов в пути, и капитан сказал ему: «Добро пожаловать! Приводи твоего товарища каждый вечер, и ужинайте у меня. Не обременяйте себя заботой, пока будете ехать с нами». И Абу-Сир вернулся к красильщику и увидел, что тот все спит, и разбудил его, и Абу-Кир, проснувшись, увидел подле себя много хлеба, сыра и маслин, и молоки в уксусе и спросил: «Откуда у тебя это?» И цирюльник ответил: «От щедрот Аллаха великого», И Абу-Кир хотел начать есть, но Абу-Сир сказал ему: «Не ешь, о брат мой, и оставь это, оно пригодится нам в другое время. Знай, что я брил капитана и пожаловался ему на недостаток припасов, и он сказал: «Простор тебе! Приводи твоего товарища каждый вечер, и ужинайте у меня! И первый наш ужин у капитана — сегодня вечером», — «У меня кружится голова от моря, и я не могу встать с мезга, — сказал Абу-Кир. — Дай мне поужинать этими вещами и иди к капитану один». — «В этом нет беды», — сказал Абу-Сир. И затем он сел и стал смотреть, как Абу-Кир ест, и увидел, что он отламывает куски, как отламывают камни от гор, и глотает их, точно слон, который несколько дней не ел, и пихает в рот кусок, прежде чем проглотит предыдущий, и таращит глаза на то, что перед ним, точно гуль, и пыхтит, словно голодный бык над соломой и бобами. И вдруг пришел матрос и сказал: «О мастер, капитан говорит тебе: «Веди своего товарища и приходи ужинать»; и Абу-Сир спросил Абу-Кира: «Ты пойдешь с нами?» И тот ответил: «Я не могу идти!» И цирюльник пошел один и увидел, что капитан сидит, а перед ним скатерть, на которой двадцать блюд или больше, и он и его люди ждут цирюльника с его товарищем. И когда капитан увидел Абу-Сира, он спросил: «Где твой товарищ?» И Абу-Сир ответил: «О господин, у него кружится голова от моря». — «Не беда, — сказал капитан, — его головокружение пройдет. Иди сюда, ужинай с нами, я тебя ждал». И потом капитан освободил блюдо с кебабом и стал откладывать на него от каждого кушанья, так что оказалось довольно на десятерых. И когда цирюльник поужинал, капитан сказал ему: «Возьми это блюдо с собой для твоего товарища». И Абу-Сир взял блюдо, и принес его Абу-Киру, и увидел, что тот перемалывает клыками еду, стоящую перед ним, точно верблюд, и отправляет один кусок вслед другому с поспешностью. «Разве я не говорил тебе: не ешь! — сказал Абу-Сир. — Благо капитана изобильно: посмотри, что он тебе послал, когда я рассказал ему, что у тебя кружится голова». — «Давай», — сказал Абу-Кир; и Абу-Сир подал ему блюдо, и красильщик взял его и начал жадно есть то, что на нем было, и все другое, словно пес, оскаливший зубы, или сокрушающий лев, или рухх, который бросился на голубя, или человек, едва не умерший с голоду, который увидел еду и начал есть. И Абу-Сир оставил его, и ушел к капитану, и выпил там кофе, а потом он вернулся к Абу-Киру и увидел, что тот съел все, что было на блюде, и отбросил его пустым...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать третья ночь Когда же настала девятьсот тритридцать третья ночь, она сказала: Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Сир, вернувшись к Абу-Киру, увидел, что тот съел то, что было на блюде, и отбросил его пустым. И тогда он взял блюдо и передал его одному из слуг капитана, и вернулся к Абу-Киру, и проспал до утра. А когда наступил следующий день, Абу-Сир начал брить, и всякий раз как ему что-нибудь доставалось, он отдавал это Абу-Киру, и Абу-Кир ел и пил, садясь и вставая только для того, чтобы удовлетворить нужду. И каждый вечер Абу-Сир приносил от капитана полное блюдо, и они провели таким образом двадцать дней, пока корабль не стал на якорь в гавани одного города. И тогда они вышли с корабля, и вошли в этот город, и взяли себе комнату в одном хане, и Абу-Сир постлал в ней циновки, и купил все, что им было нужно, и, принеся мясо, сварил его. А Абу-Кир спал с тех пор, как вошел в комнату в хане, и не проснулся, пока Абу-Сир не разбудил его и не положил перед ним скатерть. И, проснувшись, Абу-Кир поел и потом сказал АбуСиру: «Не взыщи с меня, у меня кружится голова». И опять заснул. И он провел таким образом сорок дней, и каждый день цирюльник брал свои принадлежности и ходил по городу и работал, получая прибыль, а возвратившись, он находил Абу-Кира спящим и будил его. И Абу-Кир просыпался, и с жадностью принимался за еду, и ел так, как ест тот, кто никогда не насытится и не удовлетворится, а потом снова засыпал. И он провел таким образом еще сорок дней, и всякий раз, как Абу-Сир говорил ему: «Сядь отдохни и выйди прогуляться в город — в нем есть всякие развлечения и блеск и красота, и нет ему подобного среди городов», АбуКир, красильщик, говорил ему: «Не взыщи, у меня кружится голова». И Абу-Сир, цирюльник, не хотел смущать АбуКира и заставлять его слушать обидные слова. Но на сорок первый день цирюльник заболел и не смог выйти, и он нанял привратника хана, и привратник сделал то, что им было нужно, принес им поесть и попить, и АбуКир так же ел и спал. И цирюльник нанимал привратника хана для исполнения своих нужд четыре дня, а после этого болезнь его так усилилась» что весь мир исчез для него от жестокой болезни. Что же касается Абу-Кира, то его сжигал голод, и он поднялся и стал шарить в одежде Абу-Сира и, увидев, что у него есть немного денег, взял их, и запер Абу-Сира в комнате, и ушел, не уведомив никого, а привратник был на рынке и не видел, как он выходил. Абу-Кир пошел на рынок, и оделся в прекрасные одежды, и стал ходить по городу и смотреть, и увидел, что это город, подобного которому не найти среди городов, но все одежды в нем белые и синие — не иные. И он пришел к одному красильщику и увидел, что все, что есть у него в лавке, — синее, и тогда он вынул носовой платок и сказал: «Эй, мастер, возьми этот носовой платок, выкраси его и получи плату». — «Плата за окраску этого двадцать дирхемов», — сказал красильщик. И Абу-Кир молвил: «Мы красим это в нашей стране за два дирхема». — «Иди крась его в своей стране, — сказал красильщик, — а я не буду его красить меньше чем за двадцать дирхемов. Мы не сбавим эту цену ни насколько». — «А в какой цвет ты хочешь его выкрасить?» — спросил его Абу-Кир. «Я выкрашу его в синий», — сказал красильщик. «Я хочу, чтобы ты его выкрасил в красный цвет», — сказал Абу-Кир. «Я не знаю красной краски», — сказал красильщик. «В зеленый», — сказал Абу-Кир. «Я не знаю зеленой краски», — ответил красильщик. «В желтый», — сказал Абу-Кир. «Я не знаю желтой краски», — ответил красильщик. И Абу-Кир стал перечислять краски, краску за краской, и красильщик сказал ему: «Нас в нашей стране сорок мастеров, и их не бывает ни одним больше, ни одним меньше, и когда кто-нибудь из нас умирает, мы обучаем его сына, а если он не оставил потомства, нас оказывается одним меньше; если же у кого двое сыновей, мы обучаем одного из них, а когда он умрет, обучаем его брата. Наше ремесло твердо установлено, и мы умеем красить не иначе, как в синий цвет». И Абу-Кир, красильщик, сказал ему: «Знай, что я красильщик и умею красить во все цвета. Я хочу, чтобы ты взял меня служить за поденную плату, и я научу тебя красить во все цвета, чтобы ты мог похваляться во всяком цехе красильщиков». — «Мы никогда не допускаем чужестранца войти в наше ремесло», — сказал красильщик. «А если я открою себе красильню один?» — спросил АбуКир. «Это никогда не будет возможно», — ответил красильщик. И Абу-Кир оставил его и отправился к другому, и тот сказал ему то же, что и первый, и Абу-Кир ходил от красильщика к красильщику, пока не обошел сорок мастеров, но они не принимали его ни в поденщики, ни в мастера. И Абу Кир отправился к старшине красильщика и рассказал ему об этом, и тот сказал: «Мы не пускаем чужестранца войти в наше ремесло». И Абу-Кира охватил великий гнев, и он пошел жаловаться царю этого города и сказал ему: «О царь времени, я чужестранец, и по ремеслу я красильщик, и случилось у меня с красильщиками то-то и то-то, а я крашу в красный цвет разных оттенков — в цвет розы и грудной ягоды, и в зеленый цвет разных оттенков — в травянистый, фисташковый, оливковый и в цвет крыла попугая, и в черный цвет разных оттенков — в угольный и в цвет сурьмы, и в желтый цвет разных оттенков — в апельсинный и в лимонный». И он стал называть царю все цвета, а затем сказал: «О царь времени, все красильщики в твоем городе не умеют красить ни в один из этих цветов и знают только синюю краску, и они не приняли меня и не позволили мне быть у них ни мастером, ни поденщиком». И царь ответил: «Ты в этом прав, но я открою тебе красильню и дам капитал, и тебе от них ничего не будет, а всякого, кто станет тебе препятствовать, я повешу на дверях его лавки». И затем он отдал приказ строителям и сказал им: «Ступайте с этим мастером и пройдите с ним по городу, и если какое место ему понравится, выгоните оттуда его хозяина, все равно будет это лавка, хан или что-нибудь другое, и постройте ему красильню так, как он хочет, и что он вам ни прикажет — делайте, не прекословя ему в том, что он скажет». И потом царь одел Абу-Кира в красивую одежду, и дал ему тысячу динаров, и сказал: «Трать их на себя, пока не закончится постройка». Он дал ему также двух невольников, чтобы прислуживать ему, и коня с разукрашенной сбруей, и Абу-Кир надел одежду, сел на коня и стал как эмир. И царь отвел ему дом и велел устлать его коврами, и его устлали...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать четвертая ночь Когда же настала девятьсот тридцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь отвел АбуКиру дом и велел устлать его коврами, и дом устлали, и он поселился в нем. А на следующий день он выехал и поехал по городу, предшествуемый строителями, и осматривал его, пока ему не понравилось одно место, и тогда он сказал: «Это место хорошее». И хозяина выгнали оттуда, и привели к царю, и тот дал ему плату за его помещение больше того, что его бы удовлетворило, и постройка началась. И Абу-Кир говорил строителям: «Стройте так-то и такто и делайте так-то и так-то!» И ему построили красильню, которой нет равной. И затем он явился к царю и рассказал ему, что постройка красильни закончилась и нужны только деньги на краску, чтобы пустить ее в ход. И царь сказал ему: «Возьми эти четыре тысячи динаров и сделай их капиталом и покажи мне плод работы твоей красильни. И Абу-Кир взял деньги, и пошел на рынок, и увидел, что индиго много и что оно ничего не стоит. Он купил все, что ему было нужно из принадлежностей для крашения, а потом царь послал ему пятьсот отрезов ткани, и Абу-Кир начал их красить, и выкрасил их в различные цвета, и развесил перед дверями красильни, и люди, проходя мимо нее, видели удивительную вещь, которой в жизни не видели. И народ толпился около дверей красильни, и все смотрели, и спрашивали Абу-Кира, и говорили ему: «О мастер, как называются эти цвета?» И Абу-Кир говорил: «Это красный, а это желтый, а это зеленый». И перечислял им названия цветов; и люди стали приносить ему ткани и говорили: «Выкраси нам это так или так и возьми то, что спросишь». И когда Абу-Кир кончил красить ткани царя, он взял их и пошел в диван. И царь, увидав такую окраску, обрадовался и оказал Абу-Киру великие милости, и все военные стали приходить к нему с тканями и говорили: «Выкраси ее нам так-то», и Абу-Кир красил им по их желанию, и на него сыпалось золото и серебро, и молва о нем распространилась, и его красильню назвали «Красильней султана», и добро шло к нему из всех дверей. И ни один из всех красильщиков не мог с ним заговорить, и они только приходили, целовали ему руки и извинялись перед ним за то, как они с ним поступили, и предлагали ему себя и говорили: «Сделай нас твоими слугами»; но Абу-Кир не соглашался принять никого из них. И появились у него рабы и невольницы, и он собрал большие деньги. И вот то, что было с Абу-Киром. Что же касается Абу-Сира, то, когда Абу-Кир запер его в комнате, взяв сначала у него деньги, и ушел, и покинул его больным, исчезнувшим из мира, Абу-Сир остался брошенный в этой комнате за запертой дверью и пролежал там три дня. И привратник хана обратил внимание на дверь этой комнаты и увидел, что она заперта, и он не увидал никого из тех двоих до заката солнца и не узнал о них вестей. И тогда он сказал про себя: «Может быть, они уехали и не отдали платы за комнату, или умерли, или что еще там с ними?» И подошел к дверям комнаты и увидел, что она заперта, и услыхал стоны цирюльника. Он увидел ключ в деревянном замке и открыл дверь, и вошел, и, увидав стонавшего цирюльника, сказал ему: «С тобой не будет беды! Где твой товарищ?» — «Клянусь Аллахом, — ответил Абу-Сир, — я очнулся от болезни только сегодня и стал звать, но никто не дал мне ответа. Ради Аллаха, о брат мой, посмотри в мешке у меня под головой и возьми из него пять полушек. Купи мне на них чего-нибудь для пропитания, я до крайности голоден», И привратник протянул руку, и взял мешок, и увидел, что он пустой, и сказал цирюльнику: «Мешок пустой, в нем ничего нет». И Абу-Сир, цирюльник, понял, что Абу-Кир взял то, что там было, и убежал. «Не видел ли ты моего товарища?» — спросил он привратника. И тот сказал: «Я уже три дня его не вижу и думал, что ты с ним уехал». — «Мы не уехали, — сказал цирюльник, — но он позарился на мои гроши и взял их и убежал, увидев, что я болен». И потом он стал плакать и рыдать, и привратник хана сказал ему: «Не беда, он найдет свое дело у Аллаха». И привратник хана пошел и, сварив похлебку, налил Абу-Сиру тарелку, и дал ему, и он ухаживал за ним два месяца и содержал его из своего кошелька, пока Абу-Сир не пропотел и Аллах не вылечил его от болезни, которая была у него. И потом Абу Сир встал на ноги и сказал привратнику хана: «Если Аллах великий даст мне возможность, я вознагражу тебя за то благо, которое ты мне сделал, но вознаграждает только Аллах от своей милости». — «Хвала Аллаху за здоровье, — сказал привратник хана. — Я сделал это с тобой, только стремясь угодить Аллаху великодушному». И затем цирюльник вышел из хана и прошел по рынкам, и судьбы привели его на рынок, в котором была красильня Абу Кира. И он увидел ткани, выкрашенные в разные цвета и повешенные в дверях красильни, и людей, которые толпились и глядели на них, и спросил человека из жителей города: «Что это за место и почему, я вижу, люди толпятся?» И спрошенный ответил ему: «Это красильня султана, которую он открыл для одного чужеземца по имени Абу Кир. И всякий раз, как он выкрасит одежду, мы собираемся и смотрим на ее окраску, так как в нашей стране нет красильщиков, которые умеют красить в такие цвета. А у него случилось с красильщиками в нашем городе то, что случилось». И этот человек рассказал Абу-Сиру о том, что случилось у Абу-Кира с красильщиками, и как он пожаловался на них султану, а тот поддержал его, и построил ему эту красильню, и дал ему столько-то и столько-то денег. И рассказал обо всем, что произошло. И Абу-Сир обрадовался и подумал: «Хвала Аллаху, который помог ему, и он стал мастером! Этому человеку простительно: может быть, его отвлекало от тебя ремесло, и он про тебя забыл. Но ты сделал ему милость и оказал ему уважение, когда он был без работы, и когда он увидит тебя, он тебе обрадуется и окажет тебе уважение за то, что ты оказал ему уважение». И он подошел к дверям красильни и увидел Абу-Кира, который сидел на высоком сиденье, над выступом, в дверях красильни, в платье из царских одежд, и перед ним стояли четыре раба и четыре белых невольника, одетые в роскошные одежды, и Абу-Сир увидел, что рабочие — десять рабов — стоят и работают, так как Абу Кир, купив их, научил их красильному делу. А сам он сидел среди подушек, словно величайший везирь или славнейший царь, и ничего не делал своей рукой, а только говорил: «Сделайте то-то и то-то». И Абу-Сир остановился перед ним, думая, что когда Абу Кир его увидит, он обрадуется, и приветствует его, и окажет ему уважение, и обойдется с ним ласково; но когда глаза встретились с глазами, Абу-Кир сказал: «О сквер вый, сколько раз я тебе говорил: не стой в дверях этой мастерской! Разве ты хочешь опозорить меня среди людей, о разбойник? Хватайте его!» И рабы подбежали к Абу-Сиру и схватили его, и АбуКир встал прямо и, взяв палку, сказал: «Повалите его!» — и когда цирюльника повалили, побил его по спине сотней ударов; а затем Абу Сира перевернули, и он побил его сотней ударов по животу и сказал: «О скверный, о обманщик! Если я увижу, после сегодняшнего дня, что ты стоишь у дверей этой красильни, я сейчас же отошлю тебя к царю, и он передаст тебя вали, чтобы тот скинул тебе голову. Иди, да не благословит тебя Аллах!» И Абу-Сир ушел от него с разбитым сердцем из-за побоев и унижений, которые достались ему и присутствующие спросили Абу-Кира, красильщика: «Что сделал этот человек?» И Абу-Кир сказал: «Это разбойник, который крадет чужие ткани...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать пятая ночь Когда же настала девятьсот тридцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня о счастливый царь, что Абу-Кир побил Абу-Сира и прогнал его и сказал людям: «Это разбойник, который крадет чужие ткани. Сколько раз он воровал у меня ткани и я говорил в душе: «Аллах простит ему! Это человек бедный». И не хотел его расстраивать, и отдавал людям деньги за их ткани, и мягко удерживал его, но он не воздерживался; и если он вернется еще раз после этого раза, я пошлю его к царю, и он его убьет и избавит людей от его вреда». И люди стали бранить Абу-Кира после его ухода. Вот что было с Абу-Киром. Что же касается Абу-Сира, то он вернулся в хан и сел, раздумывая о том, что сделал с ним Абу-Кир, и сидел до тех пор, пока на нем не остыли побои. А затем он вышел и прошел по рынкам города, и ему пришло в голову сходить в хаммам. И он спросил одного из жителей города: «О брат мой, где дорога в хаммам?» И тот человек спросил его: «А что такое хаммам?» — «Место, где люди моются и снимают с себя грязь, и это одно из лучших благ здешней жизни», — ответил Абу-Сир. И тот человек молвил: «Вот перед тобой море». — «Мне нужен хаммам», — сказал Абу-Сир. И тот человек сказал: «Мы не знаем, какой бывает хаммам, и мы все ходим к морю. Даже царь, когда хочет помыться, идет к морю». И когда Абу-Сир понял, что в этом городе нет хаммама и люди не знают, что такое хаммам и каков он, он пошел в диван царя и, войдя к нему, поцеловал перед ним землю, пожелал ему блага и сказал: «Я человек уз чужой страны, и по ремеслу я банщик. Я вступил в твой город и хотел пойти в хаммам, но не увидел в нем ни одного хаммама. И как может город такого прекрасного вида быть без хаммама, когда хаммам — одно из лучших благ в мире?» — «А что такое будет хаммам?» — спросил царь. И Абу-Сир стал описывать ему качества хаммама и сказал: «Твой город станет совершенным только тогда, когда будет в нем хаммам». — «Добро пожаловать!» — воскликнул царь, и одел Абу-Сира в одежду, которой нет подобия, и дал ему копя и двух рабов, а затем он пожаловал ему четырех невольниц и двух белых невольников и приготовил ему дом, устланный коврами. Он оказал ему уважение большее, чем красильщику, и послал с ним строителей и сказал им: «В том месте, где ему понравится, выстройте ему хаммам». И Абу-Сир взял их и пошел с ними на середину города, и когда ему понравилось одно место, он указал на него строителям, и те начали постройку. И Абу-Сир указал им, какое это должно быть здание, пока они не построили ему хаммам, которому нет равного, а затем Абу-Сир велел разрисовать этот дом, и его разрисовали удивительными рисунками, так что он стал отрадой для смотрящих. И после этого Абу-Сир пошел к царю и рассказал ему об окончании постройки хаммама и его разрисовки и сказал: «Там не хватает только ковров». И царь дал ему десять тысяч динаров, и Абу-Сир взял их, и устлал хаммам коврами, и развесил в нем полотенца на веревках, а всякий, кто проходил мимо дверей хаммама, изумлялся, и мысли его смущались при виде рисунков на стенах. И люди толпились около этого дома, подобного которому они не видели в жизни, и глядели на него и говорили: «Что это такое?» И Абу-Сир отвечал: «Это хаммам». И люди удивлялись. А затем Абу-Сир нагрел воду и пустил хаммам в ход. Он сделал фонтан в водоеме, который похитил умы всех жителей города, видевших его, и попросил у царя десять невольников, не достигших зрелости, и царь дал ему десять невольников, подобных лунам, и Абу-Сир стал разминать им тело и говорил им: «Делайте с посетителями то же самое». А потом он разжег курения и послал глашатая, который кричал в городе и говорил: «Эй, твари Аллаха, идите в хаммам, он называется «Хаммам султана». И к Абу-Сиру стал приходить народ, и он приказал невольникам мыть людям тело, и люди спускались в водоем и выходили оттуда, а по выходе они садились под портиком, и невольники разминали их, как их научил Абу-Сир. И люди входили в хаммам и исполняли там то, что им было нужно, а затем выходили, не платя, и так продолжалось три дня, а на четвертый день Абу-Сир пригласил царя в хаммам, и царь сел на коня вместе с вельможами правления, и они отправились в хаммам. И царь разделся и вошел, и Абу-Сир вошел тоже и начал тереть царя мочалкой, и он удалял с его тела катышки грязи, точно фитили, и показывал их царю, и царь радовался, и от прикосновения его руки к телу слышался звук из-за его мягкости и чистоты. А вымыв царю тело, Абу-Сир прибавил к воде купальни розовой воды, и царь спустился в купальню и вышел оттуда, и его тело увлажнилось, и у него появилась бодрость, которой он всю жизнь не чувствовал, и потом АбуСир посадил его под портиком, и невольники начали разминать его, и курильницы распространяли запах алоэ. И царь сказал: «О мастер, это и есть хаммам?» И АбуСир отвечал: «Да». И царь воскликнул: «Клянусь жизнью моей головы, мой город стал городом только с этим хаммамом! Какую плату ты берешь с человека?» — спросил он потом. И Абу-Сир сказал: «Сколько ты прикажешь мне дать, столько я и возьму». И царь приказал дать ему тысячу динаров и сказал: «Со всякого, кто у тебя вымоется, бери тысячу динаров». — «Прости, о царь времени, — сказал Абу-Сир. — Люди не все одинаковы, напротив — среди них есть богатые и есть бедные, и если бы я брал с каждого тысячу динаров, хаммам перестал бы работать. Ведь бедный не может заплатить тысячу динаров». — «А как же ты сделаешь с платой?» — спросил царь. И Абу-Сир сказал: «Я назначу плату по великодушию, и каждый даст мне сколько может и сколько пожалует его душа. Мы будем брать с каждого человека по его состоянию, и если дело будет таково, народ станет ходить к нам, и кто богат, тот даст мне сообразно своему сану, а кто беден, тот даст столько, сколько пожалует его душа, и если останется дело так, хаммам будет действовать, и будет он в великом почете. Что же касается тысячи динаров, то это — дар царя, и не всякий может дать столько». И вельможи царства подтвердили его слова и сказали: «Вот это истина, о царь времени! Разве ты считаешь, что все люди подобны тебе, о славный царь?» И царь сказал: «Поистине, ваши слова правильны, но этот человек — чужестранец и бедняк, и нам обязательно надо оказать ему уважение. Ведь он сделал у нас в городе этот хаммам, равного которому мы в жизни не видели, и наш город украсился и приобрел значительность только из-за него. Если мы окажем ему уважение увеличением платы, то это немного». — «Если ты хочешь оказать ему уважение, — сказали вельможи, — то оказывай ему уважение из твоих денег (а уважение от царя бедному — малая плата за хаммам), для того чтобы молились за тебя подданные. Что же касается тысячи динаров, то мы — вельможи твоего царства, но наша душа не соглашается их дать. Как же согласится на это душа бедняков?» — «О вельможи моего царства, — сказал царь, — каждый из вас пусть даст ему в этот раз сто динаров, невольника, невольницу и раба». — «Хорошо, мы дадим ему все это, — сказали вельможи, — но после сегодняшнего дня всякий входящий пусть дает ему лишь то, что пожалует его душа». — «В этом нет беды», — сказал царь. И вельможи дали Абу-Сиру каждый сто динаров, невольницу, невольника и раба, и было число вельмож, которые мылись с царем в этот день, четыреста душ...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать шестая ночь Когда же настала девятьсот тридцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что число вельмож, которые мылись с Царем в этот день, было четыреста душ. А количество того, что они дали из динаров, оказалось сорок тысяч, и невольников — четыреста, и рабов — четыреста, и невольниц — четыреста (достаточно с тебя такого дара!), а царь дал АбуСиру десять тысяч динаров, десять невольников, десять невольниц и десять рабов. И Абу-Сир выступил вперед, и поцеловал перед царем землю, и сказал: «О счастливый царь, обладатель здравого суждения! Какое место вместит меня с этими невольниками, невольницами и рабами?» И царь молвил: «Я приказал это своим вельможам только для того, чтобы мы собрали тебе большое количество денег. Ты ведь, может быть, вспомнишь свою страну и семью и соскучишься по ней и захочешь поехать на родину, и окажется, что ты взял из нашей с граны основательное количество денег, которое поможет тебе жить в твоей стране». — «О царь времени, да возвеличит тебя Аллах! — сказал Абу-Сир. — Эти многочисленные невольники, невольницы и рабы — по сану царям, и если бы ты велел дать мне наличные деньги, они быт бы лучше, чем это войско, потому что люди едят и пьют и одеваются, и сколько бы мне ни досталось денег, их не хватит на содержание этих рабов». И царь засмеялся и воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты сказал правду, — их оказалось целое войско, и у тебя нет возможности содержать их! Не продашь ли ты мне каждого из них за сто динаров?» — «Я продал их тебе за эту цену», — сказал Абу-Сир. И царь послал за казначеем, чтобы тог принес ему денег, и когда казначей принес их, царь отдал Абу-Сиру деньги за всех полностью и до конца, а затем после этого он пожаловал рабов их владельцам и сказал: «Всякий, кто узнает своего раба, невольника и невольницу, пусть берет их. Они — подарок вам от меня». И вельможи исполнили приказание царя, и всякий из них взял то, что ему принадлежало, и Абу-Сир сказал: «Да избавит тебя Аллах от зла, о царь времени, как ты избавил меня от этих гулей, которых может насытить только Аллах!» И царь засмеялся его словам и признал, что он прав, а затем он взял вельмож своего царства и ушел из бани во дворец. И Абу-Сир провел эту ночь, считая золото, складывая его в мешки и запечатывая. И у него было двадцать рабов, и двадцать невольников, и четыре невольницы для услуг. А когда наступило утро, он открыл хаммам и послал глашатая кричать: «Всякий, кто войдет в хаммам и помоется, пусть даст то, что пожалует его душа и чего требует его великодушие!» И Абу-Сир сел около сундука, и на него налетели посетители, и всякий, кто входил, клал в сундук то, что было для него нетрудно положить, и не наступил еще вечер, как сундук наполнился добром Аллаха великого. А затем царица пожелала войти в хаммам, и когда это дошло до Абу-Сира, он разделил ради нее день на две части и назначил от зари до полудня время мужчин, а от полудня до заката — время женщин. А когда царица пришла, он поставил за сундуком невольницу. И он обучил четырех невольниц банному делу, так что они стали искусными банщицами, и когда царица вошла в хаммам, это ей понравилось, и ее грудь расправилась, и она положила тысячу динаров. И слава АбуСира распространилась в городе, и всякому, кто входил, он оказывал уважение — все равно, был это богатый или бедный, и благо стало входить к нему из всех дверей. И он свел знакомство с приближенными царя, и появились у него друзья и товарищи, и царь приходил к нему один день в неделю и давал ему тысячу динаров, а остальные дни недели были для вельмож и бедняков, и Абу-Сир старался уважать людей и обращался с ними очень ласково. И случилось в один из дней, что капитан царя вошел к нему в хаммам, и Абу-Сир разделся, и вошел с ним, и стал его растирать, и обошелся с ним особенно ласково. И когда капитан вышел из хаммама, Абу-Сир приготовил ему питье и кофе, а когда он пожелал дать ему что-нибудь, Абу-Сир поклялся, что не возьмет с него ничего, и капитан был ему признателен, так как видел его крайнюю ласку и милость, и чувствовал смущение, не зная, что подарить этому банщику за его почет. Вот что было с Абу-Сиром. Что же касается Абу-Кира, то он услышал, что все люди бредят хаммамом и всякий из них говорит: «Этот хаммам — благо земной жизни, без сомнения. Если захочет Аллах, о такой-то, мы пойдем с тобой завтра в этот прекрасный хаммам!» И Абу Кир сказал про себя: «Обязательно пойду, как другие люди, и посмотрю на этот хаммам, который похитил ум у людей». И потом он оделся в самую роскошную, какая у него была, одежду, сел верхом на мула и, взяв с собой четырех рабов и четырех невольников, которые шли сзади него и впереди него, отправился в хаммам. И он спешился в воротах хаммама, и, оказавшись у ворот, почувствовал запах алоэ, и увидел, что люди входят и выходят и все скамейки полны больших и малых. И он вошел в проход, и Абу-Сир увидал его и поднялся к нему, радуясь. И красильщик сказал: «Разве таков обычай честных людей? Я открыл себе красильню и стал мастером города, и познакомился с царем, и живу в счастье и величии, а ты ко мне не приходишь, не спрашиваешь обо мне и не говоришь: «Где мой товарищ?» Я обессилел, разыскивая тебя и посылая рабов и невольников искать тебя по ханам и другим местам, но они не знают к тебе дороги, и никто им о тебе не рассказывает». И Абу-Сир сказал ему: «Разве я не приходил к тебе? Но ты ведь объявил меня вором, побил и опозорил среди людей». И Абу-Кир огорчился и сказал: «Что это за слова? Разве это тебя я побил?» И Абу-Кир стал клясться тысячью клятвами, что он его не узнал, и сказал: «Кто-то похожий на тебя приходил и воровал каждый день чужие ткани, и я подумал, что этот человек — ты». И он стал горевать, ударяя рукой об руку, и восклицал: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Мы тебя обидели! Но почему ты не дал мне себя узнать и не сказал мне: «Я такой-то»? Это тебе должно быть стыдно, что ты не дал мне себя узнать, тем более что у меня голова кружится от множества дел». — «Да простит тебя Аллах, о мой товарищ! — сказал Абу-Сир. — Это была вещь, предопределенная в неведомом, и исправление дела — от Аллаха. Входи, снимай одежду, мойся и наслаждайся». — «Заклинаю тебя Аллахом, извини меня, о брат мой», — сказал Абу-Кир. И АбуСир молвил: «Аллах пусть снимет с тебя ответственность и простит тебя! Это было предопределено мне от века». — «А откуда у тебя это величие?» — спросил Абу-Кир. И Абу-Сир ответил: «Тот, кто помог тебе, помог и мне. Я отправился к царю и рассказал ему, что такое хаммам, и он велел его для меня построить». — «Как ты знакомый царя, так и я тоже его знакомый», — сказал Абу-Кир...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать седьмая ночь Когда же настала девятьсот тридцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Кир с Абу-Сиром упрекали друг друга, и Абу-Кир сказал: «Как ты знакомый царя, так и я тоже его знакомый, — и если захочет великий Аллах, я сделаю так, что он тебя полюбит и окажет тебе еще большее уважение ради меня. Он не знает, что ты мой товарищ, и я осведомлю его о том, что ты мой товарищ, и поручу тебя его заботам». — «Меня не надо поручать, — ответил Абу-Сир. — Аллах, смягчающий сердца, существует, и царь со всеми вельможами полюбил меня и дал мне то-то и то-то». И он рассказал Абу-Киру свою историю и затем сказал: «Сними с себя одежду за сундуком и входи в хаммам, и я войду с тобой, чтобы растереть тебя мочалкой». И Абу-Кир снял то, что на нем было, и вошел в хаммам, и Абу-Сир вошел с ним, и натер его, и намыл, и одел, и занимался им, пока тот не вышел. И когда он вышел, Абу-Сир принес ему обед и напитки, и все люди удивлялись великому уважению его к Абу-Киру. И после этого Абу-Кир хотел дать ему что-нибудь, но Абу Сир поклялся, что не возьмет с него ничего, и сказал: «Стыдись такого дела — ты ведь мой товарищ, и между нами пет различия». И затем Абу-Кир сказал Абу-Сиру: «О товарищ, клянусь Аллахом, этот хаммам великолепен, но твоя работа в нем неполная». — «А в чем же ее недостаток?» — спросил Абу-Сир. И Абу-Кир сказал: «В лекарстве, то есть в тесте из мышьяка и извести, которое с легкостью удаляет волосы. Сделай такое лекарство, и когда царь придет, предложи его ему и научи его, как удалять им волосы. Он полюбит тебя сильной любовью и окажет тебе уважение». — «Ты прав, — сказал Абу-Сир. — Если захочет Аллах, я это сделаю». И Абу-Кир вышел, и, сев на мула, отправился к царю, и вошел к нему, и сказал: «Я тебе искренний советчик, о царь времени». — «А каков твой совет?» — спросил царь. И Абу-Кир сказал: «До меня дошел один слух, а именно, что ты построил хаммам». — «Да, — ответил царь, — ко мне пришел один человек, чужеземец, и я открыл для него хаммам, как открыл для тебя красильню. Это хаммам великолепный, и он украсил мой город». И царь стал рассказывать Абу-Киру о прелестях хаммама, и Абу-Кир спросил его: «А ты туда ходил?» — «Да», — отвечал царь. И Абу-Кир воскликнул: «Хвала Аллаху, который спас тебя от того негодяя, врага веры, то есть банщика!» — «А что с ним такое?» — спросил царь. И Абу-Кир молвил: «Знай, о царь времени, если ты войдешь в хаммам после сегодняшнего дня, ты погибнешь». — «Почему?» — спросил царь. «Банщик, — ответил Абу-Кир, — твой враг и враг веры. Он побудил тебя устроить этот хаммам только потому, что хотел дать тебе в нем яду. Он приготовил для тебя что-то, и когда ты войдешь в хаммам, он принесет это тебе я скажет: «Вот лекарство, — всякий, кто помажет им себя внизу, с легкостью сбросит оттуда волосы. А это вовсе не лекарство, но великая болезнь и убийственный яд. Этому негодяю обещал султан христиан, если он тебя убьет, освободить его жену и детей из плена, так как его жена и дети в плену у султана христиан. Я был с ним вместе в плену, в их землях, но я открыл красильню и стал им красить ткани в разные цвета, и люди смягчили ко мне сердце царя, и царь спросил: «Чего ты требуешь?» И я потребовал от него освобождения, и он меня освободил, и я пришел в этот город. И я увидел этого человека в хаммаме и спросил его я сказал: «Как произошло твое освобождение и освобождение твоей жены и детей?» И он ответил: «Я, и моя жена, и мои дети все еще в тепу. Царь христиан собрал диван, и я присутствовал там вместе со всеми, кто присутствовал, и стоял среди прочих людей. И я услышал, как они рассказывали царю разные истории и вспомнили о царе этого города, и царь христиан вздохнул и сказал: «Не победил меня никто в мире, кроме царя такого-то города. Всякому, кто ухитрится его убить, я дам все, что он пожелает». И я подошел к царю и спросил его: «Если я ухитрюсь его убить, освободишь ты меня, мою жену и моих детей?» И царь христиан сказал: «Да, да, я освобожу вас и дам тебе все, что ты пожелаешь. И мы с ним сговорились об этом. Он послал меня на корабле в этот город, и я пошел к здешнему царю, и царь построил для меня этот хаммам, и мне остается только убить его. И тогда я пойду к царю христиан, выкуплю мою жену и детей и попрошу у него чего-нибудь». И я спросил его: «Какую хитрость ты придумал, чтобы убить его?» И он сказал: «Это хитрость легкая, легче не бывает. Он придет ко мне, в этот хаммам, а я сделаю для него снадобье с ядом, и когда он придет, я скажу ему: «Возьми это лекарство и помажь им себе внизу, от него падают волосы». И он возьмет лекарство и помажет им себя внизу, и яд будет в нем играть один день и одну ночь, пока не распространится до сердца, и тогда он погибнет, и конец». И когда я услышал эти слова, я испугался за тебя, так как твоя милость» лежит на мне, и вот я рассказал тебе об этом». И когда царь услышал эти слова, он разгневался сильным гневом и сказал: «О красильщик, скрывай эту тайну!» А затем он пожелал войти в хаммам, чтобы пресечь сомнение уверенностью. И когда царь вошел в хаммам, Абу-Сир оголился, по своему обычаю, и занялся царем и натер его, а после этого он сказал: «О царь времени, я приготовил лекарство, чтобы удалить нижние волосы». И царь сказал: «Принеси его мне». И Абу-Сир принес ему лекарство, и царь почувствовал, что у него противный запах, и уверился в том, что это яд. И он рассердился и закричал приближенным: «Держите его!» И приближенные схватили Абу-Сира, а царь вышел, исполненный гневом, и никто не знал, почему он разгневался. И гнев царя был так силен, что он никому ничего не сказал и никто не осмелился его спросить. И потом он оделся, и пошел в диван, и призвал к себе Абу-Сира, связанного по рукам, и потребовал капитана, и тот явился. И когда капитан явился, царь сказал ему: «Возьми этого негодяя и положи его в мешок, положи ему туда два кинтара негашеной извести и завяжи мешок с Абу-Сиром и известью, а потом положи мешок в лодку и подъезжай к моему дворцу. Ты увидишь, что я сижу у окна, и скажешь мне: «Бросить мне его?» И я скажу: «Бросай!» И когда я тебе это скажу, брось мешок в воду, чтобы известь стала гашеной, и тогда Абу-Сир умрет, утонувший и сожженный». И капитан сказал: «Внимание и повиновение!» А затем он увел Абу-Сира от царя на остров, находившийся против царского дворца, и сказал ему: «О такой-то, я один раз пришел к тебе в хаммам, и ты оказал мне уважение и сделал все, что было обязательно. Я очень у тебя наслаждался, и ты поклялся, что не возьмешь с меня платы, и я полюбил тебя сильной любовью. Расскажи мне, что у тебя произошло с царем и что ты ему сделал дурного, что он на тебя так рассердился и приказал мне, чтобы ты умер этой скверной смертью?» — «Клянусь Аллахом, — сказал Абу-Сир, — я ничего не сделал, и мне не ведомо, какой я совершил с ним грех, чтобы заслужить это...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать восьмая ночь Когда же настала девятьсот тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что капитан спросил Абу-Сира о причине гнева на него царя, и Абу-Сир сказал: «Клянусь Аллахом, о брат мой, я ничего ему не сделал дурного, чтобы заслужить это». И капитан молвил: «Ты занимаешь у царя великое место, которого никто не достиг прежде тебя, а всякий, кто счастлив, внушает зависть. Может быть, кто-нибудь тебе позавидовал за такое счастье и закинул о тебе царю какие-нибудь слова, и царь разгневался на тебя таким гневом. Но добро тебе пожаловать, и с тобой не будет дурного. Как ты оказал мне уважение, хотя между нами не было знакомства, так и я освобожу тебя; но когда я тебя освобожу, ты останешься со мной на этом острове, пока не придет из города корабль в сторону твоей земли, и я отошлю тебя на таем». И Абу-Сир поцеловал капитану руку и поблагодарил его за это; и затем капитан принес известку, положил ее в мешок и положил туда большой камень размером с человека, и сказал: «Полагаюсь на Аллаха!» И потом капитан дал Абу-Сиру сеть и сказал ему: «Закинь эту сеть в море, может ты поймаешь скольконибудь рыбы. Поставка рыбы для кухни царя лежит каждый день на мне, а меня отвлекла от ловли беда, которая тебя поразила. Я боюсь, что придут слуги повара, требуя рыбы, и не найдут ее, и если ты что-нибудь поймаешь, они найдут это. А я пойду и устрою хитрость под окнами дворца и сделаю вид, что я бросил тебя». И Абу-Сир сказал: «Я буду ловить, а ты иди, и Аллах тебе поможет». И капитан положил мешок в лодку и ехал, пока не приехал ко дворцу. И он увидел, что царь сидит у окна, и сказал: «О царь времени, бросать мне его?» И царь сказал: «Бросай!» И сделал рукой знак, и вдруг что-то сверкнуло и упало в море. И оказалось, что то, что упало в море, это перстень царя. А он был заколдованный, и когда царь на когонибудь гневался и хотел его убить, он указывал на него правой рукой, на которой был перстень, из перстня вылетала молния и поражала того, на кого указал царь, и голова его падала с плеч. И войска повиновались царю, и он покорял великанов только благодаря этому перстню. И когда перстень упал с его пальца, царь скрыл это дело и не мог сказать: «Мой перстень упал в море», — так как боялся, что войска восстанут против него и убьют его, и промолчал. Вот что было с царем. Что же касается Абу-Сира, то после ухода капитана он взял сеть и закинул ее в море, и потянул сеть, и сеть поднялась полная рыбы, и затем он кинул ее второй раз, и она снова поднялась полная рыбы, и Абу-Сир все время бросал сеть, а она поднималась полная рыбы, пока перед ним не оказалась большая куча рыбы. И тогда он сказал про себя: «Клянусь Аллахом, я уже долгое время не ел рыбы!» И выбрал большую жирную рыбу и подумал: «Когда придет капитан, я скажу, чтобы он изжарил мне эту рыбу, и пообедаю». И он стал резать рыбу ножом, который у него был, и нож зацепился за что-то в жабрах рыбы, и Абу-Сир увидал, что там находится перстень царя, — потому что эта рыба проглотила перстень, и потом судьба пригнала ее к этому острову, и она попала в сеть. И Абу-Сир взял перстень и надел его на мизинец, не зная, какие у него свойства. И вдруг двое молодцов из слуг повара пришли, чтобы потребовать рыбы, и, подойдя к Абу-Сиру, сказали: «О человек, куда ушел капитан?» И Абу-Сир сказал: «Не знаю». И сделал знак правой рукой, и вдруг головы слуг упали с плеч, когда Абу-Сир указал на них и сказал: «Не знаю». И Абу-Сир удивился этому и стал говорить: «Смотри-ка! Кто это убил их?» И это показалось ему тяжким, и он задумался. И вдруг подошел капитан и увидел большую кучу рыбы и двух убитых, и увидал на пальце Абу-Сира перстень. «О брат мой, — сказал он ему, — не двигай рукой, на которой перстень. Если ты двинешь ею, ты убьешь меня!» И Абу-Сир удивился его словам: «Не двигай рукой, на которой перстень. Если ты двинешь ею, ты убьешь меня!» И когда капитан дошел до него и спросил: «Кто убил этих двух слуг?» — Абу-Сир сказал: «Клянусь Аллахом, о брат мой, я не знаю». — «Ты сказал правду, — ответил капитан, — но расскажи мне про этот перстень, как он к тебе попал?» — «Я увидел его в жабрах этой рыбы», — отвечал Абу-Сир. И капитан молвил: «Ты сказал правду. Я видел его, как он падал, сверкая, из дворца царя, пока не упал в море, когда царь указал на тебя и сказал мне: «Бросай его!» Когда он сделал мне знак, я бросил мешок, а перстень свалился у него с пальца и упал в море, и эта рыба проглотила его, и Аллах пригнал его к тебе, и ты ее поймал, — так что это твоя доля. Но знаешь ли ты свойства этого перстня?» — «Я не знаю у него никакого свойства», — сказал Абу-Сир. И капитан молвил: «Знай, что войска нашего царя повинуются ему, только боясь этого перстня, так как он заколдован. И когда царь разгневается на кого-нибудь и захочет убить, то указывает на него пальцем, и голова падает с плеч. Молния вылетает из этого перстня, и лучи ее достигают прогневавшего, и он тотчас же умирает». И Абу-Сир, услышав эти слова, обрадовался сильной радостью и сказал капитану: «Вороти меня в город». И капитан сказал: «Я ворочу тебя, ибо я больше не боюсь для тебя зла от царя, потому что, если ты укажешь на него рукой и задумаешь его убить, его голова упадет перед тобой, и если бы ты даже захотел бить царя и всех его воинов, ты бы убил их без помехи». И затем он сел в лодку и отправился с Абу-Сиром в город...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот тридцать девятая ночь Когда же настала девятьсот тридцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что капитан посадил Абу-Сира в лодку и отправился с ним в город. И когда доехал до города, поднялся в царский дворец, и вошел в диван, и увидел, что царь сидит, и воины перед ним, и царь в великом огорчении из-за перстня, но не может рассказать никому из воинов о пропаже перстня. И когда царь увидел Абу-Сира, он сказал ему: «Разве мы не бросили тебя в море? Как ты сделал, что вышел из него?» И Абу-Сир сказал: «О царь времени, когда ты велел меня бросить в море, твой капитан взял меня и поехал со мной на остров, и спросил о причине твоего гнева на меня, и сказал: «Что ты сделал с царем, что он велел тебя умертвить?» И я ответил: «Клянусь Аллахом, мне не известно, чтобы я сделал с ним что-нибудь скверное». И капитан сказал: «Ты имеешь великое место у царя. Может быть, кто-нибудь тебе позавидовал и забросил о тебе царю какие-нибудь слова, так что царь на тебя рассердился. Но я приходил в твой хаммам, и ты оказал мне уважение, и за твое уважение ко мне в хаммаме я тебя освобожу и пошлю в твою страну». И затем он положил в лодку вместо меня камень и бросил его в море, но когда ты указал ему насчет меня пальцем, перстень упал с твоей руки в море, и его проглотила рыба. А я был на острове и ловил рыбу, и эта рыба попалась среди прочей рыбы, и я взял ее и хотел изжарить, и когда я вскрыл ей брюхо, я увидел в нем перстень, и взял его, и надел на палец. И ко мне пришли двое слуг из кухни и потребовали рыбу, и я показал на них пальцем, не зная особенности перстня, и их головы упали; а затем пришел капитан и узнал перстень, который был у меня на пальце, и рассказал мне, что он заколдованный, и я принес его тебе, так как ты оказал мне благодеяние и почтил меня крайним почетом. Добро, которое ты мне сделал, у меня не пропало. Вот твой перстень — возьми его, и если я сделал с тобой что-нибудь, требующее убиения, скажи мне, в чем мой грех, и убей меня, и будешь свободен от ответственности за мою кровь». И затем он снял перстень с пальца и подал его царю. И когда царь увидел, какое благодеяние оказал ему АбуСир, он взял от него перстень и надел его на палец, и душа вернулась к нему. И он поднялся на ноги, и обнял Абу-Сира, и сказал: «О человек, ты принадлежишь к избранным сынам дозволенного! Не взыщи же с меня и прости мне то, что я тебе сделал. Если бы кто-нибудь, кроме тебя, овладел эти и перстнем, он бы мне его не отдал». — «О царь времени, — сказал Абу-Сир, — если ты хочешь, чтобы я тебя простил, скажи мне, в чем мой грех, который вызвал твой гнев на меня, так что ты приказал меня убить?» И царь воскликнул: «Клянусь Аллахом, я твердо установил, что ты невиновен, и нет на тебе никакого греха, раз ты сделал мне это благодеяние, но только красильщик сказал мне то-то и то-то». И он рассказал ему, что говорил красильщик, и АбуСир молвил: «Клянусь Аллахом, о царь времени, я не знаю царя христиан и в жизни не ездил в христианские земли! Мне не приходило на ум убивать тебя, но этот красильщик был моим товарищем и соседом в городе Искандарии, и жизнь там стала нам тесна, и мы выехали оттуда из-за скудости пропитания и прочли друг другу фатиху о том, что работающий будет кормить безработного, и случилось у меня с красильщиком то-то и то-то». И он рассказал царю все, что случилось у него с АбуКиром, красильщиком: как тот взял его деньги и покинул его больным в его комнате в хане, и как привратник хана тратился на него, когда он был болен, пока не исцелил его Аллах, и как затем он поднялся и стал ходить по городу со своими принадлежностями, как обычно, и по дороге увидел красильню, около которой была лавка, и, посмотрев в двери красильни, увидел Абу-Кира, который сидел там на скамье, и вошел к нему, чтобы его приветствовать, и достались ему от него побои и оскорбления, и Абу-Кир сказал про него, что он разбойник, и побил его мучительным боем. И вот Абу-Сир рассказал царю обо всем, что с ним случилось, с начала до конца, и затем сказал: «О царь времени, это он сказал мне: «Сделай лекарство и поднеси его царю. Хаммам совершенен во всем, но только в нем отсутствует это лекарство». И знай, о царь времени, что это лекарство не вредит. Мы его делаем в наших странах, и оно обязательно бывает в хаммаме, но я забыл о нем, и когда пришел красильщик и я оказал ему почет, он напомнил мне об этом и сказал: «Сделай лекарство». Пошли, о царь времени, за привратником такого-то хана и рабочими красильни и спроси их всех о том, что я тебе рассказал». И царь послал за привратником хана и за рабочими красильни и, когда они все пришли, спросил их, и они рассказали о случившемся, и тогда царь послал за красильщиком и сказал: «Приведите его босым, с непокрытой головой и с связанными руками». А красильщик сидел в своем доме, радуясь убиению Абу-Сира. И не успел он опомниться, как приближенные царя бросились на него и удары посыпались ему на затылок, а затем ему скрутили руки и его привели к царю. И он увидел, что Абу-Сир сидит рядом с царем, а привратники хана и рабочие красильни стоят перед ним. И привратник хана спросил его: «Не это ли твой товарищ, у которого ты украл деньги и которого ты оставил у меня в комнате больным и сделал с ним то-то и то-то?» А рабочие красильни спросили: «Разве этот не тот, кого ты велел нам схватить и мы его побили?» И царю стала ясна мерзость Абу-Кира и то, что он заслуживает большего, чем пытки Мункара и Накира653, я потому он сказал: «Возьмите его и проведите по городу и рынку...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до девятисот сорока Когда же настала ночь, дополняющая до девятисот сорока, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царь услышал слова привратника хана и рабочих красильни, он убедился в скверности АбуКира и воздвиг против него несчастия и сказал своим приближенным: «Возьмите его и проведите по городу, а потом положите в мешок и бросьте в море!» — «О царь времени, — сказал Абу-Сир, — уступи мне его! Я простил ему все, что он мне сделал». — «Если ты его простил за себя, то я не могу его простить за себя, — ответил царь, и затем он закричал и сказал: «Возьмите его!» И АбуКира взяли и провели по городу, а потом посадили в мешок, и положили туда известку, и бросили мешок в море, и Абу-Кир умер, потопленный, сожженный. «О Абу-Сир, — сказал тогда царь, — попроси у меня чего-нибудь — и получишь!» И Абу-Сир сказал: «Я прошу тебя отослать меня в мою землю, — у меня не осталось желания жить здесь». И царь дал ему много денег сверх прежних наград и даров, а затем он пожаловал ему корабль, нагруженный всяким добром, а матросами были невольники, и царь подарил их ему тоже, после того как предложил ему сделать его везирем, но Абу-Сир не согласился. А затем он простился с царем и поехал, и все на корабле было его собственностью, даже матросы стали его невольниками, и ехал он не переставая, пока не достиг земли Искандарии. И они стали на якорь подле Искандарии и вышли на сушу, и один из невольников Абу-Сира увидел мешок у самого берега и сказал: «О господин мой, у берега моря большой тяжелый мешок, и сверху он завязан, и я не знаю, что в нем». И Абу-Сир подошел, и развязал мешок, и увидел там Абу-Кира, которого море пригнало в сторону Искандарии, и он вынул его, и закопал поблизости от Искандарии, и сделал ему могилу, и назначил деньги на ее содержание, и на дверях гробницы он написал такие стихи: «Узнается муж среди всех людей по делам его. И дела свободных возвышенны, как порода их. Не кори других — укоряем будешь, — нередко ведь Что скажет муж, о нем же будет сказано. Говорить слова избегай дурные и мерзкие, Коль ведешь ты речи шутливые или важные, — Ведь берем мы пса благородных качеств домой к себе, А суровый лев на цепи сидит, — неразумен он. На поверхность моря выносит труп теченье волн, А жемчужины в глубине таятся песков морских. Воробей ведь станет соперничать с сильным ястребом Лишь по глупости и по малости его разума. На страницах неба и воздуха написано: «Кто свершил благое, получит тот то же самое». Не пытайся сахар добыть себе из аронника — Ведь по вкусу вещь однородной будет с источником». И затем Абу-Сир прожил некоторое время, и взял его Аллах к себе, и его похоронили по соседству с могилой его товарища Абу-Кира, и поэтому было названо это место Абу-Кир и Абу-Сир, а теперь оно известно как Абу-Кир. И вот то, что дошло до нас из их истории. Да будет же хвала сущему вечно, по воле которого сменяются ночи и дни! СКАЗКА О ОБД-АЛЛАХЕ ЗЕМНОМ И АБД-АЛЛАХЕ МОРСКОМ Рассказывают также, что был один человек, рыбак, по имени Абд-Аллах. И была у него большая семья, с девятью детьми и их матерью, а он был очень беден и не владел ничем, кроме сети. И каждый день он ходил к морю, чтобы ловить рыбу, и когда он ловил немного, то продавал улов и расходовал деньги на своих детей, сообразно с тем, чем наделил его Аллах, а если ловил много, то варил хорошее кушанье и покупал плоды и до тех пор их тратил, пока у него не оставалось ничего. И он говорил про себя: «Надел на завтра придет завтра». И когда его жена родила, детей стало десятеро, а у этого человека в тот день не было совершенно ничего. И его жена сказала ему: «О господин, присмотри мне что-нибудь, чем напитаться». И рыбак сказал ей: «Вот я пойду, с благословения великого Аллаха, к морю, в сегодняшний день на счастье этого нового младенца, чтобы нам посмотреть, какое его счастье». И жена молвила: «Положись на Аллаха!» И рыбак взял сеть и отправился к морю, а затем он закинул сеть, на счастье этого маленького ребенка, и сказал: «О боже, сделай его надел легким, нетрудным, обильным, нескудным!» И подождал некоторое время, а затем он вытянул ее, и сеть поднялась, полная хлама, песку, камешков и травы. И рыбак не увидел в ней ни одной рыбы — ни много, ни мало. И он бросил сеть второй раз, и подождал некоторое время, и вытащил ее, но не увидел в ней ничего. И тогда он бросил ее в третий раз, и четвертый, и пятый, но рыбы в сети не поднялось. И рыбак перешел на другое место и стал просить себе надела у Аллаха великого, и он был в таких обстоятельствах до конца дня, но не поймал ни рыбешки. И он удивился про себя и сказал: «Разве Аллах сотворил этого новорожденного без надела? Этого никогда не бывает, ибо тог, кто прорезал углы рта, взял на себя его надел. Аллах великий щедр и наделяет». И затем он поднял сеть и вернулся с разбитой душой, и сердце его было занято его семьей: он ведь оставил их всех без еды, а жена его вдобавок только что родила. И он шел и говорил про себя: «Как сделать, и что я скажу детям сегодня вечером?» И дошел до пекарни булочника. Он увидел около нее лавку (а было время дороговизны, и в те дни у людей находилось для пропитания лишь немногое), и люди предлагали хлебопеку деньги, но он не обращал внимания ни на кого из-за сильной давки. И рыбак остановился, смотря и вдыхая запах горя чего хлеба, и душе его стало хотеться хлеба от голода, и хлебопек увидел рыбака, и закричал ему, и сказал: «Пойди сюда, о рыбак!» И рыбак подошел к нему, и хлебопек спросил: «Ты хочешь хлеба?» И рыбак промолчав, и хлебник молвил: «Говори, не стыдись, Аллах щедр, и если с тобой нет денег, то я дам тебе и подожду, пока к тебе не придет благо». — «Клянусь Аллахом, о мастер, нет со мной денег, — ответил рыбак, — но дай мне хлеба достаточно для моей семьи, и я заложу у тебя эту сеть до завтра». И хлебопек сказал ему: «О бедняга, эта сеть — твоя лавка и врата твоего надела. Если ты ее заложишь, чем ты будешь ловить? Скажи мне, какого количества тебе хватит». — «На десять полушек серебра», — ответил рыбак. И хлебопек дал ему хлеба на десять полушек, и затем он дал ему десять полушек серебра и сказал: «Возьми эти десять полушек и свари себе на них кушанье, и будет за тобой двадцать серебряных полушек, а завтра дай мне на них рыбы. А если тебе ничего не достанется, приходи, бери хлеб и десять полушек, и я буду ждать, пока придет к тебе благо...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок первая ночь Когда же настала девятьсот сорок первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что хлебопек сказал рыбаку: «Возьми то, что тебе нужно, я буду ждать, когда придет к тебе благо, а потом отдай мне на то, что мне с тебя следует, рыбы». — «Да вознаградит тебя Аллах великий и да воздаст тебе за меня всяким благом!» — сказал рыбак. И затем он взял хлеб и десять серебряных полушек и пошел, радостный. И он купил то, что пришлось, и вошел к своей жене и увидел, что она сидит и успокаивает детей, которые плачут от голода, и говорит им: «Сейчас ваш отец принесет вам поесть». И рыбак вошел к ним и положил хлеб, и все начали есть, и рыбак рассказал своей жене о том, что с ним случилось, и жена его воскликнула: «Аллах щедр!» А на следующий день рыбак взял свою сеть и вышел из дому, говоря: «Прошу тебя, о господи, надели меня сегодня тем, что обелит мое лицо перед хлебопеком». И, дойдя до моря, он стал закидывать свою сеть и вытягивать ее, но в ней не было рыбы, и он делал так до конца дня, но не выловил ничего, и пошел обратно в великой заботе. А дорога к его дому шла мимо пекарни хлебопека, и рыбак говорил про себя: «Откуда мне пройти к дому? Но я ускорю шаги, чтобы меня не увидел хлебопек». И, дойдя до пекарни, он увидел лавку и ускорил шаг, стыдясь хлебопека, чтобы тот его не увидел, и вдруг хлебопек поднял на него глаза и закричал: «О рыбак, пойди сюда, возьми твой хлеб и деньги — ты забыл!» — «Нет, клянусь Аллахом, я не забыл, — отвечал рыбак, — мне только очень стыдно. Я сегодня не поймал рыбы». — «Не стыдись, — отвечал хлебопек, — разве я не сказал тебе: «Не спеши, пока не придет к тебе благо». И он дал ему хлеб и десять полушек, и рыбак пошел к своей жене и рассказал ей об этом деле, и она сказала: «Аллах щедр! Если захочет Аллах великий, к тебе придет благо, и ты сполна отдашь то, что ему следует». И так продолжалось сорок дней, и рыбак каждый день был у моря от восхода до заката, и каждый день возвращался без рыбы и брал деньги на расходы и хлеб у хлебопека, и тот не напоминал ему о рыбе ни в один день из дней и не пренебрегал им, как другими людьми, а напротив, давал ему десять полушек и хлеб. И всякий раз, как рыбак говорил: «О брат мой, сведи со мной счеты», — хлебопек отвечал ему: «Ступай, не время теперь сводить счеты! Когда придет к тебе благо, мы с тобой сосчитаемся». И рыбак желал ему счастья и уходил, благодаря его. А на сорок первый день он сказал своей жене: «Мне хочется разорвать эту сеть и отдохнуть от такой жизни». И жена его спросила: «Почему?» И рыбак сказал: «Мой надел в море как будто прервался. До каких пор будет такое положение? Клянусь Аллахом, я растаял от стыда перед хлебопеком. Я больше не пойду к морю, чтобы не проходить мимо его пекарни, у меня нет другой дороги, как мимо его пекарни, и всякий раз, когда я прохожу, он зовет меня и дает мне хлеб и десять полушек. До каких же пор я буду у него одолжаться?» И жена рыбака сказала: «Хвала Аллаху великому, который смягчил к тебе его сердце, и он дает тебе пищу. Что тебе в этом противного?» — «Ему следует с меня большое количество денег, и он обязательно потребует должное», — сказал рыбак. И жена спросила: «Разве он обидел тебя словами?» — «Нет, и он не соглашается свести со мной счет и говорит: «Когда придет к тебе благо». И его жена сказала: «Когда он с тебя потребует, скажи ему: «Когда придет благо, на которое мы с тобой надеемся». — «Когда придет благо, на которое мы надеемся?» — спросил рыбак. И жена его сказала: «Аллах щедр!» И рыбак молвил: «Твоя правда!» И затем он взял сеть и отправился к морю, говоря: «О господи, пошли мне хотя бы одну рыбу, чтобы я подарил ее хлебопеку. И закинул свою сеть в море, и стал тащить, и почувствовал, что она тяжелая. И он до тех пор возился с сетью, пока сильно не устал, и, вытащив сеть, он увидел в ней мертвого осла, раздувшегося и скверно пахнущего. И его душе стало противно. И он высвободил осла из сети и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Я обессилел, говоря этой женщине, что не осталось мне надела в море и чтобы позволила она мне бросить это ремесло, но она отвечает: «Аллах щедр, к тебе придет благо!» Разве этот мертвый осел и есть благо?» И его охватила великая забота, и он отправился в другое место, чтобы уйти от запаха осла, и, взяв сеть, закинул ее, и подождал над ней некоторое время, а затем потянул и почувствовал, что она тяжелая. И он до тех пор возился с сетью, пока на его руках не выступила кровь, а вытащив сеть, он увидел в ней человеческое существо. И рыбак подумал, что это ифрит из ифритов господина нашего Сулеймана, которых он заточал в медные кувшины и бросал в море. И когда один кувшин разбился от множества лет, этот ифрит вышел из него и поднялся в сети. И рыбак побежал от него и стал говорить: «Пощады, пощады, о ифрит Сулеймана!» И человек закричал ему из сети и сказал: «Пойди сюда, о рыбак, не убегай от меня, — я потомок Адама, как и ты. Освободи же меня, чтобы получить за меня награду». И когда рыбак услышал эти слова, его сердце успокоилось, и он подошел к человеку и сказал: «Разве ты не ифрит из джиннов?» — «Нет, — отвечал он, — я человек и верю в Аллаха и его посланника». — «Кто бросил тебя в море?» — спросил рыбак. И человек сказал: «Я из детей моря. Я гулял, и ты бросил на меня сеть. Мы люди, повинующиеся законам Аллаха, и заботимся о тварях Аллаха великого, и если бы я не боялся и не страшился оказаться среди ослушников, я бы порвал твою сеть, но я согласился на то, что судил мне Аллах. А ты, если освободишь меня, станешь моим владыкой, и я стану твоим пленником. Не хочешь ли ты освободить меня, стремясь к лику великого Аллаха, и заключить со мной соглашение? Ты будешь моим другом, и я буду приходить к тебе каждый день в это место, и ты будешь приходить ко мне и приносить мне подарок из плодов земли — у вас ведь есть виноград, смоквы, арбузы, персики, гранаты и другое, и все, что ты мне принесешь, будет от тебя принято. А у нас есть кораллы, жемчуга, топазы, изумруды, яхонты и другие драгоценные камни. И я наполню тебе корзину, в которой ты принесешь мне плоды, дорогими металлами из драгоценностей моря. Что ты скажешь, о брат мой, на такие слова?» — «Фатиха пусть будет между мной и тобой при этих словах», — сказал рыбак. И каждый из них прочел фатиху, и рыбак освободил человека из сети, а потом спросил его: «Как твое имя?» И человек сказал: «Мое имя Абд-Аллах морской, и когда ты придешь в это место и не увидишь меня, позови и скажи: «Где ты, о Абд-Аллах, о морской?» И я сейчас же окажусь возле тебя...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок вторая ночь Когда же настала девятьсот сорок вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах морской сказал рыбаку: «Когда ты придешь в это место и не увидишь меня, позови и скажи: «Где ты, о АбдАллах, о морской?» И я сейчас же окажусь подле тебя. А ты — как твое имя?» — «Мое имя Абд-Аллах» — ответил рыбак. И человек сказал: «Ты — Абд-Аллах земной, а я — Абд-Аллах морской. Постой здесь, я пойду и принесу тебе подарок». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал рыбак. И Абд-Аллах морской ушел в море. И Абд-Аллах земной стал раскаиваться, что освободил его из сети, и сказал про себя: «Откуда я знаю, что он ко мне вернется? Он только посмеялся надо мной, а я его освободил. Если бы я оставил его в сети, я бы его показывал людям в городе и брал за это деньги от всех людей и входил бы с ним в дома знатных». И он стал горевать о том, что выпустил Абд-Аллаха морского, и говорить себе: «Ушла твоя добыча у тебя из рук!» И когда он печалился, что выпустил его из рук, АбдАллах морской вдруг вернулся к нему с полными руками жемчуга, кораллов, изумрудов, яхонтов и драгоценных камней и сказал: «Бери, брат мой, и не взыщи с меня — у меня нет корзины, чтобы ее тебе наполнить». И тут Абд-Аллах земной обрадовался и взял от него драгоценности, и Абд-Аллах морской сказал: «Каждый день приходи в это место до восхода солнца». И затем он простился с ним и вошел в море. Что же касается рыбака, то он пошел в город, радостный, и шел, пока не достиг хлебопека, и тогда он сказал ему: «О брат мой, пришло к нам благо, сведи со мной счет». — «Не нужно сводить счета, — ответил хлебопек, — если у тебя что-нибудь есть, дай мне, а если у тебя нет ничего, бери свой хлеб и деньги и ступай, а потом придет к тебе благо». — «О друг мой, — сказал рыбак, — благо пришло ко мне от щедрот Аллаха. Тебе следует с меня великое множество, но возьми вот это». И он захватил пригоршню жемчуга, кораллов, яхонтов и драгоценных камней (а в этой пригоршне была половина того, что у него было) и отдал их хлебнику и сказал: «Дай мне немного мелочи, чтобы тратить сегодня, пока я не продам эти драгоценности». И хлебопек отдал ему все деньги, которые имел под рукой, и весь хлеб, что был у него в корзине. И он обрадовался этим драгоценностям и сказал рыбаку: «Я твой раб и слуга». И понес весь хлеб, который у него был, на голове, и дошел за рыбаком до его дома, и отдал хлеб его жене и детям. А потом он пошел на рынок и принес мясо, зелень и плоды всех сортов, и он бросил свою пекарню, и весь день оказывал услуги АбдАллаху земному и исполнял его дела. И рыбак сказал ему: «О брат мой, ты утомил себя». И хлебопек ответил: «Это для меня обязательно, так как я стал твоим слугой, и твои благодеяния меня затопили». — «Это ты был моим благодетелем при стеснении и дороговизне», — сказал рыбак. И хлебник провел с ним эту ночь за прекрасной едой. А потом хлебопек стал другом рыбака, и тот рассказал своей жене о случае с Абд-Аллахом морским, и жена его обрадовалась и молвила: «Скрывай свою тайну, чтобы не схватили тебя судьи». — «Если я скрою свою тайну от всех людей, то я не скрою ее от хлебопека», — ответил рыбак. И на другой день утром (ас вечера он наполнил корзину плодами всевозможных сортов) он взял корзину до восхода солнца, и отправился к морю, и поставил ее на краю берега, и сказал: «Где ты, о Абд-Аллах, о морской?» И вдруг тот ответил ему: «Пред тобой», — и вышел к нему. И рыбак предложил ему плоды, и Абд-Аллах морской взял их, и ушел с ними, и погрузился в море на некоторое время, а затем он вышел, неся корзину, полную всевозможных металлов и драгоценностей. И Абд-Аллах земной поднял ее на голову и ушел, и когда он дошел до пекарни хлебопека, тот сказал ему: «О господин мой, я спек сорок пышек и отослал их тебе домой, а теперь я пеку особый хлеб654, и когда он будет готов, я доставлю его на дом и пойду принесу тебе зелень и мясо». И рыбак захватил из корзины три пригоршни и отдал их ему, а потом он отправился домой и поставил корзину, и, взяв из каждого рода камней один дорогой камень, пошел на рынок драгоценных камней, и остановился у лавки старосты рынка, и сказал: «Купи у меня эти драгоценности». — «Покажи мне их», — сказал староста. И рыбак показал, и староста спросил: «Есть ли у тебя еще камни, кроме этого?» — «У меня их полная корзина», — отвечал рыбак. И староста рынка спросил его: «Где твой дом?» И рыбак ответил: «На такой-то улице». И тогда староста отнял у него камни и сказал своим слугам: «Схватите его! Это тот разбойник, который украл вещи царицы, жены султана». И он велел им побить рыбака, и его побили и связали, а староста и все люди с рынка драгоценных камней вышли и стали говорить: «Мы поймали разбойника». И некоторые из них говорили: «Не украл вещей такого-то никто, кроме этого негодяя». А другие говорили. «Не украл всего, что в доме такого-то, никто, кроме него!» И одни говорили так, а другие говорили этак, и при всем этом рыбак молчал, и не давал никому ответа, и ни к кому не обращал речи, пока его не поставили перед царем. И тогда староста сказал: «О царь времени, когда украли ожерелье царицы, ты послал известить нас и потребовал поимки обидчика, и я старался больше всех людей и поймал тебе обидчика. Вот он перед тобой, а вот драгоценности, которые мы вырвали у него из рук». И царь сказал евнуху: «Возьми эти драгоценности и покажи их царице и спроси ее: «Не твои ли это вещи, которые у тебя пропали?» И евнух взял камни и вошел к царице, и, увидев их, царица удивилась и послала сказать царю: «Я нашла свое ожерелье у себя, а это не мои вещи, но эти камни лучше, чем камни в моем ожерелье. Не обижай же этого человека...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок третья ночь Когда же настала девятьсот сорок третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена царя послала сказать ему: «Это не мои вещи, но эти камни лучше, чем камни в моем ожерелье. Не обижай же этого человека, и если он их продает, купи у него для твоей дочери, Умм-ас-Сууд, — мы сделаем ей из них ожерелье». И когда евнух вернулся и рассказал царю о том, что сказала царица, царь проклял старосту ювелиров и его людей проклятием Ада и Самуда655, и те сказали: «О царь времени, мы знали, что этот человек — бедный рыбак, и сочли это для него слишком многим и подумали, что он украл камни». — «О мерзавцы, — сказал царь, — разве вы считаете слишком многим благоденствие правоверного? Почему же вы его не спросили? Может быть, Аллах великий наделил его, когда он не ожидал? Как же вы объявляете его разбойником и позорите его среди людей! Уходите, да не благословит вас Аллах!» И ювелиры вышли испуганные. Вот то, что было с ними. Что же касается царя, то он сказал: «О человек, да благословит Аллах для тебя то, чем он тебя наделил. Ты в безопасности! Но скажи мне правду, откуда у тебя эти драгоценности? Я — царь, но у меня не найдется им подобных». — «О царь времени, — сказал Абд-Аллах, — у меня их полная корзина. И дело обстоит так-то и так-то». И он рассказал ему о своей дружбе с Абд-Аллахом морским и сказал: «У нас с ним заключено соглашение: я каждый день наполняю ему корзину плодами, а он наполняет ее такими камнями». И царь сказал ему: «О человек, это твоя доля, но для денег нужен сан. Я защищу тебя от господства людей в эти дни, но, может быть, я буду низложен или умру, и власть получит другой, и тогда он убьет тебя из любви к здешней жизни и из жадности. Я хочу женить тебя на моей дочери и сделать тебя моим везирем и завещать тебе власть после себя, чтобы никто не хотел обидеть тебя после моей смерти». И затем царь сказал: «Возьмите этого человека и отведите его в баню». И рыбака взяли, и вымыли ему тело, и надели на него одежду из одежд царей, и потом его привели к царю, и тот сделал его своим везирем. А затем он послал скороходов, музыкантов и жен всех вельмож в дом рыбака, и они одели его жену, вместе с детьми, в одежды царских жен и посадили ее в носилки, и жены всех вельмож, солдаты, скороходы и музыканты пошли перед ней и привели ее к дому царя, а маленький ребенок был у нее на руках. И ее больших детей ввели к царю, и тот принял их с почетом, и взял к себе на колени, и посадил рядом с собой, и их было девять детей мужеского пола, а царь был лишен мужеского потомства и получил только ту дочь, которую он назвал Умм-ас-Сууд. Что же касается царицы, то она приняла жену АбдАллаха земного с почетом и оказала ей милость и сделала ее у себя везиршей. И потом царь велел написать запись Абд-Аллаха земного со своей дочерью. И Абд-Аллах назначил за нее в приданое все драгоценные камни и металлы, которые у него были, и отворили ворота радости, и царь велел кричать об украшении города по случаю свадьбы его дочери. А на следующий день, после того как рыбак вошел к дочери царя и уничтожил ее девственность, царь выглянул в окно и увидел, что Абд-Аллах несет на голове корзину, полную плодов. «Что это у тебя, о мой зять, и куда ты идешь?» — спросил он. И рыбак ответил: «К моему другу Абд-Аллаху морскому». — «О мой зять, — сказал царь, — не время сейчас идти к твоему другу». — «Я боюсь, что, если я нарушу условие, он сочтет меня лжецом и скажет мне: «Земная жизнь отвлекла тебя от меня», — ответил рыбак. И царь сказал: «Ты прав, иди к твоему другу, да поможет тебе Аллах!» И рыбак пошел по городу, направляясь к своему другу, и люди уже его знали, и он слышал, как они говорят: «Вот царский зять идет менять плоды на камни». А те, кто его не знал и не узнавал его, кричали: «Эй, человек, почем ритль? Пойди сюда, продай мне!» И рыбак говорил: «Подожди, пока я вернусь к тебе», — и никого не огорчал. И он шел, и встретился с Абд-Аллахом морским, и отдал ему плоды, и обменял их на драгоценные камни, и продолжал делать так, и каждый день он проходил мимо пекарни хлебопека и видел, что она заперта. И так прошло десять дней и когда рыбак не увидел хлебопека и нашел его пекарню запертой, он сказал про себя: «Это удивительная вещь! Посмотри-ка! Куда девался хлебопек?» И он спросил его соседа и сказал ему: «О брат мой, где твой сосед и что сделал с ним Аллах?» И сосед хлебопека ответил: «О господин мой, он болен и не выходит из дома». — «А где его дом?» — спросил рыбак. И сосед хлебопека ответил: «На такой-то улице». И рыбак отправился туда и спросил про хлебопека, и когда он постучал в ворота, хлебопек выглянул в окошко и увидел своего друга рыбака, на голове которого была полная корзина. И он спустился к нему и отпер ворота, и рыбак вошел, и бросился к хлебопеку, и обнял его, и заплакал, и сказал: «Как ты поживаешь, о друг мой? Я каждый день хожу мимо пекарни и вижу ее запертой. Я спросил твоего соседа, и он сказал мне, что ты болен, и тогда я спросил, где твой дом, чтобы проведать тебя». — «Да воздаст тебе за меня Аллах всяким благом! — воскликнул хлебопек. — У меня нет болезни, но до меня дошло, будто царь схватил тебя потому, что какие-то люди на тебя налгали и сказали, что ты разбойник, и я испугался, и запер пекарню, и спрятался». «Твоя правда», — сказал рыбак. И затем он рассказал хлебопеку о своем деле и о том, что у него случилось с царем и со старостой рынка драгоценностей, и сказал: «Царь женил меня на своей дочери и сделал меня своим везирем. Возьми то, что есть в этой корзине, это твоя доля, и не бойся», — сказал он потом и вышел от хлебопека, прогнав от него страх. И он отправился к царю с пустой корзиной, и царь сказал ему: «О мой зять, ты как будто не встретился сегодня с твоим товарищем Абд-Аллахом морским?» — «Я ходил к нему, — ответил рыбак, — и то, что он мне дал, я отдал моему другу хлебопеку, так как я обязан ему благодеяниями». — «А кто этот хлебопек?» — спросил царь. И рыбак сказал: «Это человек, оказавший мне милость, и у меня с ним случилось в дни бедности то-то и то-то, и он ни один день не пренебрегал мной и не сокрушал мне сердце». — «А как его зовут?» — спросил царь. И рыбак сказал: «Его зовут Абд-Аллах хлебопек, а меня зовут Абд-Аллах земной, а моего друга зовут АбдАллах морской». И тогда царь воскликнул: «Меня тоже зовут Абд-Аллах656, а рабы Аллаха — все братья! Пошли же за твоим другом хлебопеком и давай его сюда — мы сделаем его везирем левой стороны». И рыбак послал за хлебопеком, и когда тот явился к царю, царь одел его в одежду везиря и сделал его везирем левой стороны, а Абд-Аллаха земного сделал везирем правой стороны...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок четвертая ночь Когда же настала девятьсот сорок четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь сделал Абд-Аллаха земного, своего зятя, везирем правой стороны, а Абд-Аллаха хлебопека — везирем левой стороны. И Абд-Аллах провел в таком положении целый год, и он каждый день брал корзину, полную плодов, и приносил ее обратно полной драгоценных камней и металлов. А когда плоды в садах кончались, он брал изюм, миндаль, грецкие и лесные орехи, смоквы и другое, и все, что он носил Абд-Аллаху морскому, тот принимал от него и возвращал корзину, наполненной драгоценными камнями, как обычно. И случилось в один день из дней, что рыбак взял корзину, полную сухих плодов, по своему обычаю, и АбдАллах морской принял ее от него, и Абд-Аллах земной сел на берегу, а Абд-Аллах морской сел в воде, около берега, и они начали разговаривать и обменивались словами, пока речь не дошла до упоминания о могилах. И морской сказал: «О брат мой, говорят, что пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!) похоронен у вас на суше. Знаешь ли ты, где его могила?» — «Да», — отвечал рыбак. «В каком же она месте?» — спросил Абд-Аллах морской. И рыбак ответил: «В городе, который называется ат-Тайиба657». — «Посещают ли его люди, обитатели суши?» — спросил морской. И когда рыбак сказал: «Да», — он воскликнул: «На здоровье вам, о обитатели суши, посещение этого пророка, благородного и милосердого, посещающие которого заслужили его заступничество! А ты посещал ли его, о мой брат?» — «Нет, — ответил рыбак, — я был болен и не имел денег, чтобы истратить столько в дороге, и я разбогател только тогда, когда узнал тебя, и ты пожаловал мне это благо. Но теперь мне обязательно посетить его и совершить паломничество к священному дому Аллаха. Меня удерживала от этого только любовь к тебе — я не могу с тобой расстаться ни на один день». — «Разве ты ставишь любовь ко мне впереди посещения могилы Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), который заступится за тебя в день смотра перед Аллахом и спасет тебя от огня, и ты войдешь в рай благодаря его заступничеству, и разве из любви к земной жизни ты пренебрежешь посещением могилы твоего пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!)», — спрашивал морской. И рыбак молвил: «Нет, клянусь Аллахом, посещение его стоит у меня впереди всех вещей, по я хочу получить от тебя разрешения посетить его в этом году». — «Я дал тебе разрешение его посетить, — сказал морской. — И когда ты встанешь над его могилой, передай ему от меня привет. У меня есть для него залог: войди со мной в море, и я сведу тебя в мой город, и введу ко мне в дом, и угощу тебя, и дам тебе этот залог, чтобы ты положил его на могилу пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!) И ты скажи ему: «О посланник Аллаха, Абд-Аллах морской передает тебе привет. Он подарил тебе этот 1Юдарок, и он надеется на твое заступничество от огня». — «О брат мой, — сказал Абд-Аллах земной, — ты сотворен в воде, и твое обиталище — вода, и она не вредит тебе. Но если ты выйдешь из воды на сушу, будет ли тебе вред?» — «Да, — отвечал морской, — мое тело высохнет, и подуют на меня дуновения суши, и я умру». — «А я, — сказал Абд-Аллах, — сотворен на суше, и обиталище мое — суша. И когда я войду в море, вода войдет в мои внутренности и задушит меня, и я умру». — «Не бойся этого, — сказал морской, — я принесу тебе масло, которым ты намажешь себе тело, и вода не повредит тебе, хотя бы ты провел остаток твоей жизни, кружа по морю, и спал и вставал бы в море, — тебе не будет никакого вреда». — «Если дело обстоит так, тогда не беда, — сказал рыбак. — Подавай сюда жир, я его испробую». — «Будет так», — сказал морской и, взяв корзину, ушел в море и скрылся ненадолго, а затем он вернулся, неся жир, похожий на жир коровы, и цвет его был желтый, как цвет золота, а запах приятный. «Что это такое, о брат мой?» — спросил его АбдАллах земной, и морской сказал: «Это жир из печени одного вида рыб, которые называются дандан658, и это самые большие рыбы по размерам, и они — самые жестокие наши враги. И телом эта рыба больше, чем животные суши, которые существуют у вас, и если бы она увидела верблюда или слона, она бы, наверно, его проглотила». — «О брат мой, — спросил рыбак, — а что же ест эта злосчастная рыба?» И морской ответил: «Она ест животных моря. Разве ты не слышал, что говорят в поговорке: «Они как рыбы в море — сильные едят слабых». И рыбак сказал: «Твоя правда. А много у вас в море этих данданов?» — «У нас их столько» что исчислит их лишь один Аллах великий», — сказал морской. И Абд-Аллах земной молвил: «Боюсь, что когда я спущусь с тобой на дно, мне повстречается рыба такого вида и съест меня». — «Не бойся! — ответил АбдАллах морской. — Когда дандан тебя увидит, он узнает, что ты сын Адама, и испугается тебя и убежит. Он никого так не боится в море, как сынов Адама, ибо, если он съест сына Адама, он умрет в ют же час и минуту. Жир сына Адама — смертоносный яд для этих рыб, и мы собираем жир их печени только благодаря сынам Адама. Когда ктонибудь из них падает в море и тонет, его облик меняется, и мясо его иногда распадается на куски, и дандан съедает его, так как думает, что это одно из морских животных, и умирает. И мы находим его мертвым, и берем жир его печени, и смазываем им наше тело, и ходим по морю. В каком бы месте ни был сын Адама, и будь там сто, или двести, или тысяча, или больше рыб дандан, они, услышав крик сына Адама, сейчас же умирают...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок пятая ночь Когда же настала девятьсот сорок пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах морской говорил АбдАллаху земному: «И если тысяча рыб этого вида или больше услышат один крик сына Адама, они сейчас же умирают, и ни одна из них не может сдвинуться с места». — «Я полагаюсь на Аллаха!» — воскликнул Абд-Аллах земной. И затем он снял бывшую на нем одежду и, выкопав на берегу моря яму, зарыл свое платье, а потом он намазал себе тело, от, темени до ступней, этим жиром и вошел в воду и нырнул. И он открыл глаза, и вода ему не повредила, и он принялся ходить направо и налево и стал, когда хотел, подниматься, а когда хотел, спускаться до дна, и он видел, что вода моря осеняет его как шатер и не вредит ему. «Что ты видишь, о брат мой?» — спросил его Абд-Аллах морской. И он ответил; «Я вижу благо, о брат мой, и ты был прав в том, что сказал, — вода мне не вредит». — «Следуй за мной», — сказал Абд-Аллах морской. И рыбак последовал за ним, и они ходили с места на место, и рыбак видел перед собой, и справа и слева, горы воды и смотрел на них и на всевозможных рыб, которые играли в море, одни — большие, другие — маленькие, и среди них были рыбы, похожие на буйволов, и рыбы, похожие на коров, и еще рыбы, похожие на собак, и рыбы, похожие на людей, и все рыбы, к которым они подходили, убегали при виде Абд-Аллаха земного. И он спросил морского: «О брат мой, почему это я вижу, что все рыбы, к которым мы подходим, убегают от нас?» И морской сказал: «Это из страха перед тобой, ибо все, что сотворил Аллах великий, боится сына Адама». И Абд-Аллах земной продолжал смотреть на чудеса моря, пока они не достигли высокой горы, и Абд-Аллах земной пошел по склону этой горы, и не успел он опомниться, как услышал великий крик. И он обернулся и увидел что-то черное, спускавшееся на него с этой горы (а оно было величиной с верблюда или больше) и кричавшее, и он спросил морского: «Что это такое, о брат мой?» И морской сказал. «Это дандан. Он спускается, преследуя меня, и хочет меня съесть. Крикни на него, о брат мой, прежде чем он не дошел до нас, а то он меня утащит и съест». И Абд-Аллах земной крикнул, и вдруг дандан упал мертвый. И когда рыбак увидел, что рыба мертва, он вое кликнул: «Слава Аллаху! Хвала ему за то, что я не ударил дандана мечом или ножом. Как это, при всей величине этой твари, она не вынесла моего крика и умерла?» — «Не удивляйся, — сказал Абд-Аллах морской, — клянусь Аллахом, о брат мой, если бы этих рыб была тысяча или две тысячи, они не вынесли бы одного крика сына Адама». И потом они подошли к одному городу и увидели, что все жители его — девушки, и нет среди них мужчин. «О брат мой, что это за город и что это за девушки?» — спросил Абд-Аллах земной. И морской молвил: «Это город девушек, ибо его жители — девушки моря». — «А есть ли среди них мужчины?» — спросил рыбак. И когда морской ответил: «Нет», — он спросил: «А как же они беременеют и рожают без мужчин?» — «Царь моря, — ответил Абд — Аллах морской, — сгоняет их в этот город, и они не беременеют и не рожают. Всякую морскую девушку, на которую царь разгневается, он отсылает в этот город, и она не может из него выйти, а если она выйдет из него, всякое морское животное, которое ее увидит, съест ее. А что касается других городов, то там есть и мужчины и девушки». — «А разве есть в море города, кроме этого города?» — спросил рыбак. «Много», — ответил Абд-Аллах морской. «А есть ли над вами султан?» — спросил рыбак. И морской сказал: «Да». И тогда рыбак молвил: «О брат мой, я видел в море много чудес». — «А какие ты видел в море чудеса? — воскликнул Абд-Аллах морской. — Разве ты не слышал, что говорит поговорка: «Чудеса моря многочисленнее чудес суши». И рыбак сказал ему: «Твоя правда». И затем он начал разглядывать этих девушек и увидел, что у них лица подобны лунам, и волосы, как волосы женщин, но у них руки и ноги на животе и у них хвосты, как у рыб. А Абд-Аллах морской показал ему жителей этого города и вышел с ним и шел впереди него до другого города, и рыбак увидел, что этот город наполнен людьми — женщинами и мужчинами, — и облик их подобен облику девушек, и у них хвосты, но только у них нет ни продажи, ни покупки, как у людей суши, и они не одеты, а наоборот, все голые, с непокрытой срамотой. «О брат мой, — сказал рыбак, — я вижу, что эти женщины и мужчины — с непокрытой срамотой». И морской молвил: «Это потому, что у людей моря нет материи». — «О брат мой, а что же они делают, когда женятся?» — спросил рыбак. И Абд-Аллах морской молвил: «Они не женятся, а тот, кому понравится какая-нибудь женщина, удовлетворяет с ней свое желание». — «Это дело недозволенное, — сказал рыбак. — Почему же они не сватаются, не вносят приданого, не устраивают свадьбы и не женятся так, как угодно Аллаху и его посланнику?» И Абд-Аллах морской сказал: «Мы не все одной веры. Среди нас есть мусульмане-единобожники, и есть среди нас христиане, евреи и другие, и женятся среди нас больше всего мусульмане». — «Вы голые и нет у вас продажи и покупки. Каково же приданое ваших жен — вы им даете драгоценные камни и металлы?» — спросил рыбак. И Абд-Аллах морской ответил: «Драгоценности — это камни, которые у нас не ценятся, и тем, кто хочет жениться, назначают определенное количество разной рыбы, которую он должен поймать, — числом в тысячу, две тысячи, или больше, или меньше, смотря по тому, какое будет соглашение между женихом и отцом жены. И когда жених доставит требуемое, собираются родные обеих сторон, и они едят праздничное угощение и вводят мужа к жене, и потом он ловит рыбу и кормит жену, а когда он обессилеет, жена ловит рыбу и кормит мужа». — «А если кто-нибудь сотворит с кем-нибудь блуд, каково бывает дело?» — спросил рыбак. И Абд-Аллах морской ответил: «Когда это бывает установлено, женщину изгоняют в город девушек, а если она понесла после блуда, ее оставляют, пока она не родит, и если она родит девочку, их изгоняют вместе, и девочку называют: блудница, дочь блудницы, и она остается девушкой, пока не умрет. А если новорожденный — мальчик, его берут к царю, султану моря, и он его убивает». И Абд-Аллах земной удивился этому, и потом АбдАллах морской повел его в другой город, а после этого — в другой, и так далее, и он не переставал ему показывать, пока не показал восемьдесят городов, и рыбак видел, что жители одного города не похожи на жителей других городов. «О брат мой, — спросил он, — остались ли в море еще города?» И морской воскликнул: «А что ты видел из городов моря и его диковин?» — «Клянусь пророком, великодушным, кротким и милосердым, если бы я тысячу лет показывал тебе каждый день тысячу городов и в каждом городе показывал тебе тысячу диковин, я бы не показал тебе и одного кирата из двадцати четырех киратов городов моря и его чудес. Я показал тебе только наши страны и нашу землю — ничего больше». — «О брат мой, — сказал рыбак, — если дело обстоит так, довольно с меня того, что я видел. Мне опротивело есть рыбу, а я провел вместе с тобой восемьдесят дней, и ты кормишь меня по утрам и по вечерам только сырой рыбой — не жареной и не вареной». — «А что такое — вареная или жареная?» — спросил Абд-Аллах морской. И Абд-Аллах земной сказал: «Мы рыбу жарим на огне или варим ее, и готовим разнообразно, и делаем из нее много блюд». — «А откуда придет к нам огонь? — спросил морской. — Мы не знаем ни жареного, ни вареного, ни чего-либо другого». — «Мы жарим рыбу на оливковом или на кунжутном масле», — сказал земной. И морской молвил: «А откуда у нас быть оливковому и кунжутному маслу? Мы здесь в море не знаем ничего из того, что ты сказал». — «Твоя правда, — сказал земной, — но ты показал мне, о брат мой, много городов и не показал мне своего города». — «Что касается моего города, — сказал морской, — то мы прошли мимо его, и он близко от берега, откуда мы пришли. Я оставил мой город и пришел с тобой сюда, так как хотел показать тебе другие города моря». — «Достаточно того, что я посмотрел, — сказал рыбак, — и я хочу, чтобы ты мне показал твой город». — «Будет так», — сказал морской. И затем он вернулся с рыбаком к своему городу и, дойдя до него, сказал: «Вот мой город». И рыбак увидел, что это город маленький в сравнении с городами, которые он уже видел. И он вошел в город вместе с Абд-Аллахом морским и шел, пока не достиг одной пещеры, и морской сказал ему: «Вот мой дом, и все дома в этом городе — такие же пещеры в горах — большие или маленькие — и все города в море такого же вида. Всякий, кто хочет сделать себе дом, идет к царю и говорит ему: «Я хочу устроить дом в таком-то месте». И царь посылает с ним отряд рыб, называемых клевальщиками, и назначает в уплату им определенное количество рыбы (а у них клювы, которыми они крошат твердые камни), и они подходят к горе, которую выбрал хозяин дома, и выдалбливают в ней дом, а хозяин дома ловит им рыб и кормит их, пока пещера не будет готова, и тогда они уходят, а хозяин дома поселяется в ней. И все обитатели моря в таких же обстоятельствах, — они заключают друг с другом сделки и служат друг другу только за рыбу, и все они — рыбы. Входи», — сказал он потом рыбаку. И когда тот вошел, Абд-Аллах морской крикнул: «Эй, дочка!» И вдруг вошла его дочка, и у нее было круглое лицо, точно луна, и длинные волосы, и тяжелые бедра, и насурьмленные глаза, и тонкий стан, но она была голая и с хвостом. И, увидев со своим отцом Абд-Аллаха земного, она спросила: «О батюшка, что за куцый, которого ты привел к нам?» И морской ответил: «О дочка, это мой друг — земной, от которого я приносил тебе земные плоды. Подойди поздоровайся с ним». И девушка подошла и приветствовала Абд-Аллаха земного ясным языком и проникающими словами, и ее отец сказал ей: «Подай пищу нашему гостю, с приходом которого опустилась на нас благодать». И девушка принесла ему две большие рыбы, каждая из которых была как ягненок, и морской сказал рыбаку: «Ешь». И он стал есть через силу, от голода, так как ему опротивело есть рыбу, а у них не было ничего, кроме рыбы. И едва прошло немного времени, как пришла жена Абд-Аллаха морского, а она была красива обликом, и с ней было двое мальчиков, и у каждого мальчика был в руках малек рыбы, которого он грыз, как человек грызет огурец. И, увидев со своим мужем Абд-Аллаха земного, жена морского спросила: «А что это за куцый?» И мальчики со своей сестрой и их мать подошли, и стали смотреть на зад Абд-Аллаха земного, и говорить: «Да, клянемся Аллахом, он куцый!» — и начали смеяться над ним. «О брат мой, — сказал Абд-Аллах земной, — разве ты привел меня для того, чтобы сделать меня потехой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок шестая ночь Когда же настала девятьсот сорок шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах земной сказал Абд-Аллаху морскому: «О брат мой, разве ты привел меня для того, чтобы сделать меня потехой для твоих детей и жены?» И Абд-Аллах морской молвил: «Прости, о брат мой, среди нас не найти тех, у кого нет хвоста, и если окажется ктонибудь без хвоста, его берет султан, чтобы над ним посмеяться. И не взыщи, о брат мой, с этих маленьких детей и женщины — у них недостает разума». И затем Абд-Аллах морской крикнул на своих домочадцев и сказал им: «Замолчите!» И они испугались и замолчали. А морской стал уговаривать земного, и когда они разговаривали, вдруг пришли десять человек, большие, сильные и толстые, и сказали: «О Абд-Аллах, до царя дошло, что у тебя есть куцый из куцых земли». — «Да, — сказал Абд-Аллах морской, — вот этот человек. Это мой друг, и он пришел ко мне в гости, и я хочу возвратить его на землю». — «Мы можем уйти только с ним», — сказали пришедшие, — и если ты хочешь разговаривать, то поднимись, возьми его и приведи к царю и то, что ты говоришь нам, скажи царю». — «О брат мой, — сказал Абд-Аллах морской, — оправдание ясно, и мы не можем прекословить царю. Но пойдем со мной к царю, и я постараюсь освободить тебя от него, если захочет Аллах. Не бойся — когда он увидит тебя, он узнает, что ты из детей земли, а узнав, что ты земной, он обязательно окажет тебе уважение и вернет тебя на землю». — «Решение — твое решение, — сказал Абд-Аллах земной, — и я полагаюсь на Аллаха и пойду с тобой». И Абд-Аллах морской взял рыбака и шел с ним, пока не дошел до царя, и, увидев его, царь засмеялся и сказал: «Добро пожаловать куцему!» И все, кто был вокруг царя, смеялись и говорили: «Да, клянемся Аллахом, он куцый». И Абд-Аллах морской подошел к царю, и рассказал ему об обстоятельствах рыбака, и сказал: «Это один из детей земли, мой друг. И он не будет жить среди нас, так как любит есть рыбу только жареной или вареной, и я хочу, чтобы ты позволил мне возвратить его на землю». — «Если дело обстоит так, — сказал царь, — и он не будет жить у нас, то я разрешаю тебе возвратить его на землю поело угощения. Подайте ему угощение», — приказал потом царь. И ему подали рыбу всех форм и цветов, и Абд-Аллах земной поел, исполняя приказание царя. «Пожелай что-нибудь от меня», — сказал затем царь. И Абд-Аллах земной сказал: «Я желаю, чтобы ты дал мне драгоценных камней». И царь молвил: «Отведите его в дом драгоценных камней и дайте ему выбрать, что ему нужно». И друг рыбака взял его в дом драгоценных камней, и он отобрал сколько хотел. А затем они с Абд-Аллахом морским вернулись в свой город и, вынув кошелек, Абд-Аллах сказал: «Возьми это как залог и доставь на могилу пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!)» И рыбак взял кошелек, не зная, что в нем находится. И затем морской вышел с ним, чтобы доставить его на землю, и рыбак услышал по дороге пение и увидел торжество и разложенную трапезу, и люди ели и пели в великой радости. Абд-Аллах земной спросил Абд-Аллаха морского: «Чего это люди в такой великой радости, разве у них свадьба?» — «У них не свадьба, — отвечал морской, — но у них кто-то умер». — «А разве когда у вас кто-нибудь умирает, вы радуетесь, поете и едите?» — спросил Абд-Аллах земной, и морской сказал; «Да. А вы, о люди земли, что вы в этом случае делаете?» — «Когда у нас кто-нибудь умирает, — ответил земной, — мы печалимся о нем и плачем, я женщины бьют себя по лицу и разрывают на себе одежды от печали по тем, кто умер». И Абд-Аллах морской вытаращил на Абд-Аллаха земного глаза и сказал: «Давай сюда залог». И рыбак отдал ему, и тогда морской вывел его на землю и сказал: «Я разрываю дружбу с тобою и привязанность к тебе, и после этого дня ты меня не увидишь, и я тебя не увижу». — «Почему эти слова?» — спросил Абд-Аллах земной, и морской сказал: «Разве вы, о люди земли, не залог Аллаха?» — «Да», — ответил земной. И морской сказал; «Не легко же вам, когда Аллах берет свой залог, и вы плачете о нем, и как же я дам тебе залог пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!), если вы, когда приходит к вам новорожденный, радуетесь ему, хотя Аллах великий вкладывает в него душу, как залог, а когда он берет ее, — как это может быть для вас тяжело и почему вы плачете и печалитесь? Нет нам в товариществе с вами нужды». И затем он оставил его и ушел в море, и Абд-Аллах земной надел свои вещи, взял камни и отправился к царю. И тот встретил его, истосковавшийся, и обрадовался ему, и сказал: «Каково тебе, о мой зять, и почему тебя не было со мной все это время?» И рыбак рассказал ему свою историю и то, какие он видел чудеса в море. И царь удивился этому, а потом Абд-Аллах земной рассказал, что ему говорил Абд-Аллах морской. И царь сказал: «Ты ошибся, сказав ему об этом». И затем рыбак продолжал некоторое время ходить на берег и кричать Абд-Аллаха морского, но тот не отвечал и не приходил к нему. И тогда Абд-Аллах земной потерял надежду его увидеть и он пребывал с царем, своим тестем, и с домашними в наирадостнейшем положении, совершая прекрасные поступки, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний и они все не умерли. Хвала живому, который не умирает, господину видимого и невидимого царства! Он властен во всякой вещи, с рабами своими милостив и всеведущ. СКАЗКА ОБ АБУ-ЛЬ-ХАСАНЕ ИЗ ОМАНА Рассказывают также, что халиф Харунар-Рашид однажды ночью сильно мучился бессонницей. Он позвал Масрура и, когда тот явился, сказал ему: «Приведи ко мне скорее Джафара!» И Масрур пошел и привел его, и когда Джафар остановился перед халифом, тот сказал: «О Джафар, на меня напала сегодня ночью бессонница и прогнала от меня сон, и я не знаю, как избавиться от нее». — «О повелитель правоверных, — сказал Джафар, — мудрецы говорят: «Взгляд в зеркало, посещение бани и слушание пения прекращают заботы и размышления». — «Джафар, — сказал халиф, — я все это делал, но ничто не помогает, и я клянусь моими пречистыми дедами, если ты не найдешь способ прогнать от меня бессонницу, я отрублю тебе голову». — «О повелитель правоверных, — сказал Джафар, — сделаешь ли ты то, что я тебе посоветую?» — «А что ты мне посоветуешь?» — спросил халиф. И Джафар сказал: «Сядем в лодку и спустимся на ней по реке Тигру, вместе с течением воды, до местности, называемой Карн-ас-Сарат, — может быть, мы услышим то, чего не слыхали, или увидим то, чего не видали, ибо сказано: «Рассеется забота от одного из трех дел: пусть увидит человек то, чего не видал, или услышит то, чего не слыхал, или вступит на землю, на которую не вступал». — «Может быть, это будет причиной прекращения твоей тревоги, о повелитель правоверных». И тогда ар-Рашид встал со своего места и пошел вместе с Джафаром, его братом альФадлом, Исхаком собутыльником, Абу-Новасом и Абу-Дулафом659 и Масруром меченосцем...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок шестая ночь Когда же настала девятьсот сорок седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф встал со своего места и пошел вместе с Джафаром и остальными людьми. И они вошли в комнату одежд, и все оделись в платья купцов, и, направившись к Тигру, сели в лодку, украшенную золотом, и спустились по течению реки, пока не достигли того места, куда направлялись. И они услышали голос девушки, певшей под лютню и произносившей такие стихи: «Сказал я ему, когда появились вина, А соловей уж пел в ветвях деревьев; «Доколе медлить будешь ты в веселье? Очнись — ведь жизнь нам лишь взаймы дается!; Бери вино от друга дорогого, В чьем взоре томность лишь и сокрушение. Я на щеках его посеял розы, И меж кудрей они гранат взрастили. Считаешь ты на нем места ударов золой холодной: но ланиты — пламя, Хулитель говорит: «Его забудь ты!» Как оправдаться, раз пушок доносит?» И халиф, услышав этот голос, воскликнул: «О Джафар, как прекрасен этот голос!» И Джафар отвечал: «О владыка наш, не касалось моего слуха ничего приятнее и лучше этого пения, но только, о господин мой, слушать из-за стены, значит слушать наполовину, каково же будет слушать из-за занавески?» — «Пойдем, о Джафар, — сказал халиф. — Явимся, непрошеные, к хозяину этого дома, и, может быть, мы увидим певицу воочию». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал Джафар. И они вылезли из лодки и попросили позволения войти, и вдруг к ним вышел юноша, красивый на вид, с нежными словами и красноречивым языком, и сказал: «Приют и уют, о господа, оказывающие мне милость! Входите, ширина вам и простор!» И они вошли (а юноша шел перед ними) и увидели дом, выходящий на четыре стороны, и потолки в нем были позолоченные, а стены были разрисованы лазурью. В доме был портик, под которым стояла красивая скамья, а на ней сидели сто невольниц, подобных лунам. И юноша закричал на них, и они сошли с сидений, а затем хозяин дома обернулся к Джафару и сказал: «О господин, я не отличаю среди вас высокого от высшего. Во имя Аллаха! Пусть пожалует тот из вас, кто всех выше, на почетное место, а товарищи его пусть садятся, каждый по чину». И все сели на свое место, а Масрур стоял перед ними, прислуживая, и хозяин дома сказал: «О гости, с вашего позволения — не принести ли вам чего-нибудь съестного?» И ему ответили: «Хорошо!» И тогда он велел невольницам принести еду, и пришли четыре невольницы с перетянутым станом, неся перед собой стол, на котором были диковинные кушанья из того, что ходит, летает и плавает в морях, — ката, перепелки, цыплята и голуби, и по краям скатерти были написаны подходящие к месту стихи. И пришедшие поели вдоволь и вымыли руки, и юноша сказал: «О господа мои, если у вас есть нужда, скажите нам о ней, чтобы мы почтили себя ее исполнением». И пришедшие ответили: «Хорошо! Мы пришли в твое жилище только из-за голоса, который услыхали за стеной твоего дома, и хотим услышать его и узнать его обладательницу, и, если ты решишь пожаловать нам это, это будет от твоих благородных качеств, а потом мы вернемся туда, откуда пришли». — «Добро вам пожаловать!» — сказал юноша. А затем он обернулся к одной черной невольнице и сказал ей: «Приведи твою госпожу такую-то». И невольница ушла, и пришла, неся скамеечку, и поставила ее, и ушла вторично, и вернулась с девушкой, подобной луне в ее полноте, и девушка села на скамеечку, а затем черная невольница подала ей атласный чехол, и девушка вынула из него лютню, украшенную драгоценными камнями и яхонтами, а колки ее были из золота...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок восьмая ночь Когда же настала девятьсот сорок восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка, когда пришла, села на скамеечку и вынула лютню из чехла, и вдруг оказалось, что она украшена драгоценными камнями и яхонтами, а колки ее — из золота. И девушка подтянула струны лютни, и она была такова, как сказал о ней и о лютне ее поэт: Она обняла ее, как нежная мать дитя, На лоне своем, и ярко блещут колки ее. Коль правою шевельнет рукой, чтоб настраивать, Сейчас же другой рукой поправит колки она. И затем она прижала лютню к груди и склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком, и прошлась по ее струнам, которые жалостно вскрикнули, как кричит ребенок, зовя мать. А потом она ударила по струнам и произнесла такие стихи: «О, вернет пусть время любимого для укоров мне! Мой друг, ты чашу вкруг пусти и пей вино, Что с кровью сердца мужа лишь смешается, И тотчас полон радости, восторга он. Ветерок берется нести его вместе с чашею, Но видал ли ты луну полную, что звезду несет? Как часто ночью я с луной беседую, Над Тигром ночи сумрак озаряющей, И склоняется месяц к западу, как будто бы Протянул он меч позолоченный над гладью вод». А окончив свои стихи, девушка заплакала сильным плачем, и все, кто был в доме, закричали, плача, так что едва не погибли, и не было среди них никого, кто бы не исчез из мира, не разорвал бы своих одежд и не бил бы себя по лицу из-за красоты ее пения. И ар-Рашид сказал: «Поистине, пение этой девушки указывает на то, что она влюбленная-разлученная». И ее господин ответил: «Она потеряла мать и отца». И ар-Рашид воскликнул: «Это не плач того, кто потерял отца и мать, это тоска того, кто лишился любимого». И ар-Рашид пришел в восторг и сказал Исхаку: «Клянусь Аллахом, я не видел ей подобной!» И Исхак молвил: «О господин мой, я дивлюсь на нее крайним удивлением и не владею своей душой от восторга». А ар-Рашид при всем этом смотрел на хозяина дома и вглядывался в его прелести и изящество его черт. И он увидел у него на лице следы желтизны, и обратился к нему, и сказал: «О юноша!» И юноша ответил: «Я здесь, о господин». И ар-Рашид спросил его: «Знаешь ли ты, кто мы?» — «Нет», — отвечал юноша. И Джафар сказал: «Хочешь ли ты, чтобы мы сказали тебе, как имя каждого из нас?» — «Да», — отвечал юноша. И Джафар молвил: «Это повелитель правоверных и сын дяди господина посланных», — и назвал ему имена остальных пришедших. А после этого ар-Рашид сказал: «Хочу, чтобы ты рассказал мне про желтизну, которая у тебя на лице, приобретенная ли она, или коренная, со времени рождения?» — «О повелитель правоверных, — сказал юноша, — мой рассказ удивителен, и дело мое диковинно, и если бы написать его иглами в уголках глаза, он бы был назиданием для поучающихся». «Осведоми меня о нем, — сказал халиф. — Может быть, твое исцеление придет через мои руки». — «О повелитель правоверных, предоставь мне твой слух и освободи для меня твое внимание», — молвил юноша. И ар-Рашид воскликнул: «Подавай твой рассказ, — ты внушил мне желание его послушать!» И тогда юноша сказал: «Знай, о повелитель правоверных, что я человек из купцов, торгующих в море, и род мой из города Омана. Мой отец был купцом с большими деньгами, и было у него тридцать кораблей, которые работали в море, и плата за них каждый год составляла тридцать тысяч динаров. А он был человек благородный и научил меня письму и всему, что нужно человеку. И когда пришла к нему кончина, он позвал меня и заповедал мне то, что обычно, и затем Аллах великий взял его к своему милосердию (да оставит Аллах в живых повелителя правоверных!). А у моего отца были товарищи, которые торговали на его деньги и ездили по морю. И в какой-то день случилось, что я сидел в моем жилище, вместе с несколькими купцами, и вдруг вошел ко мне один из моих слуг и сказал: «О господин, у ворот человек, который просит позволения войти к тебе». И я позволил ему, и он вошел, неся на голове что-то закрытое, и поставил это передо мной и открыл, и вдруг оказалось, что это плоды, поспевшие не вовремя, и редкости и диковинки, которых нет в нашей стране. И я поблагодарил его за это и дал ему сто динаров, и он ушел благодаря. А потом я разделял принесенное среди всех, кто был со мной из друзей, и спросил купцов: «Откуда это?» — «Из Басры», — сказали они и стали хвалить плоды и описывать красоту Басры, и все они сошлись на том, что среди городов нет города прекраснее Багдада и его обитателей. И они начали описывать Багдад и прекрасный нрав его жителей, и его хороший воздух, и красивое расположение, и моей душе захотелось туда, и мечты мои привязались к тому, чтобы его увидеть. И я продал свои земли и владения, и продал корабли за сто тысяч динаров, и продал рабов и невольниц, и когда я собрал все свои деньги, их оказалось тысяча тысяч динаров, кроме драгоценных камней и металлов. И я нанял корабль, и погрузил на него деньги и все свое имущество, и плыл на нем дни и ночи, пока не прибыл в Басру. И я провел там некоторое время, а потом нанял корабль и сложил на него свои деньги, и мы плыли вниз по реке немного дней и достигли Багдада. И я спросил, где живут купцы и какое место лучше всего для жизни, и мне сказали: «Квартал аль-Карх660». И я пришел туда, и нанял дом на улице, называемой Шафранная, и перенес все свои деньги в этот дом, и провел там некоторое время. А затем в какой-то день я отправился на прогулку, имея с собой немного денег (а был день пятницы), и пришел в соборную мечеть, называемую мечеть аль-Мансура661, в которой совершается соборная молитва. И когда мы кончили молиться, я вышел с людьми и пошел в место, называемое Карн-ас-Сарат. И я увидел в этой местности высокий красивый дом с балконом, выходящим на берег, и на балконе было окно. И я подошел, среди других людей, к этому помещению и увидел сидящего старика, одетого в красивые одежды, от которого распространялся приятный запах. И старик распустил свою бороду, и она разделялась у него на груди на две пряди, подобные серебряным тростям, и вокруг него стояли четыре невольницы и пять слуг. И я спросил одного человека: «Как зовут этого старика и какое его ремесло?» И он сказал: «Это — Тахир ибн аль-Ала, и он содержатель девушек. Всякий, кто к нему входит, ест, пьет и смотрит на красавиц». «Клянусь Аллахом, — воскликнул я, — я уж давно хожу и ищу чтонибудь подобное!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот сорок девятая ночь Когда же настала девятьсот сорок девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша воскликнул: «Клянусь Аллахом, я уже давно хожу и ищу что-нибудь подобное!» И я подошел к старику, о повелитель правоверных, — говорил он, — и приветствовал его, и сказал: «О господин мой, у меня есть до тебя нужда». — «Что у тебя за нужда?» — спросил он. И я сказал: «Я хочу быть твоим гостем сегодня вечером». — «С любовью и охотой!» — ответил старик. А потом он сказал: «О дитя мое, у меня много девушек, и среди них есть такие, чья ночь по десять динаров, а есть такие, чья ночь по сорок динаров, а есть и такие, чья ночь стоит больше. Выбирай которую хочешь». — «Я выбираю ту, чья ночь по десять динаров», — сказал я. И затем я отвесил старику триста динаров за месяц, и он передал меня слуге, и этот слуга взял меня, и отвел в баню, находящуюся в доме, и хорошо мне прислуживал. А когда я вышел из бани, он привел меня в какую-то комнату и постучал в дверь. И к нему вышла девушка, и он сказал ей: «Бери твоего гостя». И девушка встретила меня пожеланием уюта и простора, смеясь и радуясь, и ввела меня в удивительную комнату, украшенную золотом, и я всмотрелся в эту девушку и увидел, что она подобна луне в ночь ее полноты, и ей прислуживали две невольницы, подобные звездам. И она посадила меня, и села со мной рядом, и сделала девушкам знак, и они принесли столик со всевозможным мясом — курицами, перепелками, ката и голубями, и мы ели, пока не насытились, и я в жизни не видел кушаний слаще этих. И когда мы поели, столик был убран, и принесли столик с напитками, цветами, сладостями и плодами, и я провел с этой девушкой месяц в таких обстоятельствах. А когда месяц кончился, я сходил в баню и пришел к старику и сказал ему: «О господин мой, я хочу ту, чья ночь по двадцать динаров». — «Вешай золото», — сказал он. И я пошел, и принес золото, и отвесил старику шестьсот динаров за месяц, и он позвал слугу и сказал: «Возьми своего господина». И слуга взял меня и отвел в баню, а когда я вышел, он привел меня к дверям какой-то комнаты и постучался, и из комнаты вышла девушка: «Возьми своего гостя», — сказал он ей. И она встретила меня наилучшей встречей, и вдруг я вижу — вокруг нее четыре невольницы. И она приказала принести еду, и принесли столик со всевозможными кушаньями, и я стал есть, а когда я покончил с едой и столик убрали, девушка взяла лютню и пропела такие стихи: «О мускуса дуновенье из вавилонских стран, Любовью моей молю — послания мои доставь! Я знал в этих странах раньше милых жилища все — и Возвышенней средь жилищ других они истинно! И та в них живет, любовь к кому всех влюбившихся Пленила, но пользы нет для них от нее совсем». И я провел у нее месяц, а затем пришел к старику и сказал: «Хочу ту, что за сорок динаров!» И старик сказал: «Вешай золото!» И я отвесил ему за месяц тысячу двести динаров и провел с девушкой месяц, точно день, столь прекрасной я нашел ее внешность и ее общество. И затем я опять пришел к старику. А дело было уже под вечер, и я услышал большой шум и громкие голоса и спросил его: «В чем дело?» И старик сказал: «Сегодняшняя ночь у нас самая знаменитая из ночей, и все люди развлекаются в эту ночь, глядя друг на друга. Не хочешь ли ты подняться на крышу и посмотреть на людей?» И я сказал: «Хорошо!» И поднялся на крышу и увидел красивую занавеску, а за занавеской — великолепное помещение, в котором стояла скамья, и на ней были прекрасные ковры, и там сидела красивая девушка, которая ошеломляла смотревших своей красотой, прелестью, стройностью и соразмерностью. И рядом с ней сидел юноша, положив руку ей на шею, и целовал ее, и она целовала его. И, увидев их, о повелитель правоверных, я не мог владеть своей душой и не знал, где я, — так ослепил меня прекрасный облик этой девушки. И когда я спустился вниз, я спросил девушку, у которой я был, и описал ей облик той девушки, и она сказала: «А что тебе до нее?» И я воскликнул: «Клянусь Аллахом, она взяла у меня ум!» И девушка улыбнулась и сказала: «О Абу-ль-Хасан, у тебя есть до нее желание?» — «Да, клянусь Аллахом, она овладела моим сердцем и умом!» — воскликнул я, и девушка молвила: «Это дочь Тахира ибн аль-Ала, и она наша госпожа, а мы все — ее невольницы. Знаешь ли ты, о Абу-ль-Хасан, сколько стоит ее ночь и день?» — «Нет», — ответил я. И девушка сказала: «Пятьсот динаров, и по ней вздыхают сердца царей». — «Клянусь Аллахом, — воскликнул я, — я изведу все свои деньги на эту девушку!» И я провел всю ночь, борясь со страстью, а наутро я пошел в баню и надел самые роскошные одежды из одежд царей и, придя к отцу девушки, сказал ему: «О господин, я хочу ту, чья ночь по пятьсот динаров». — «Вешай золото!» — сказал старик. И я отвесил ему пятнадцать тысяч динаров за месяц, и он взял их и сказал слуге: «Отведя его к твоей госпоже такой-то!» И слуга взял меня и привел в помещение, наряднее которого не видел мой глаз на лице земли. И я увидел, что девушка сидит там, и когда я увидел ее, она ошеломила мой ум своей красотой, о повелитель правоверных, и была она подобна луне в четырнадцатую ночь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до девятисот пятидесяти Когда же наступила ночь, дополняющая до девятисот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша рассказал повелителю правоверных о качествах той девушки и продолжал: «И она была подобна луне в четырнадцатую ночь — красивая, прелестная, стройная и соразмерная; ее слова позорили звуки лютни, и как будто ее имели в виду слова поэта: И если б она явилась вдруг многобожникам, Ее бы сочли они за бога, не идола, А если бы в море вдруг соленое плюнула, То стала б вода морская от слюны сладкою. А если монаху на востоке явилась бы, Оставил бы он восток, пошел бы на запад он. Или слова другого; Взглянул на нее я раз, и впали в смущение Тончайшие мысли от чудесных красот ее. Внушила ей мысль ее, что я ее полюбил, И мысль эта отразилась вмиг на щеках ее И я приветствовал девушку, и она сказала» «Приют и уют, добро тебе пожаловать!» И взяла меня за руку, о повелитель правоверных, и посадила с собой рядом, и от крайней тоски я заплакал, боясь разлуки, и пролил слезы из глаз, и произнес такое двустишье: «Люблю я разлуки ночи — я им не радуюсь, Но, может быть, им вослед придет единенье. Дней близости не люблю я очень — ведь знаю я, Что будет исходом всех вещей прекращенье». И девушка стала развлекать меня ласковыми речами, а я утопал в море страсти и боялся, хоть был вблизи, мучений разлуки из-за крайней любви и тоски. И я вспомнил горечь разлуки и отдаления и произнес такое двустишье: «В час сближенья с нею подумал я о разлуке с ней, И из глаз моих заструились слезы-дракона кровь. И глаза я стал вытирать о шею красавицы — Ведь сдерживает камфара обычно кровь». И девушка приказала принести кушанья, и пришли четыре невольницы, высокогрудые девы, и поставили перед нами кушанья, плоды, сладости, цветы и вино, подходящие для царей. И мы поели, о повелитель правоверных, и сидели за вином, и вокруг нас были цветы, в помещении, подходящем только для царя. А затем, о повелитель правоверных, невольница принесла ей парчовый чехол, и она взяла его, и вынула из него лютню, и, положив лютню на колени, прошлась по струнам, и струны жалобно позвали, как ребенок зовет мать, а девушка произнесла такое двустишье: «Вино пей всегда из рук газели изнеженной — По нежности свойств они друг другу подобны. Поистине, пьющему усладу дает вино Тогда лишь, когда блестят ланиты у кравчих». И я пробыл у нее, о повелитель правоверных, в таких обстоятельствах некоторое время, пока не вышли все мои деньги, и я подумал, сидя с нею, о разлуке, и слезы полились у меня по щекам, как потоки, и я перестал отличать ночь от дня. «Почему ты плачешь?» — спросила девушка. И я сказал ей: «О госпожа, с тех пор как я к тебе пришел, твой отец берет с меня каждый вечер пятьсот динаров, и у меня не осталось нисколько денег, а правду сказал поэт, когда сказал: Коль беден ты, на родине ты чужак, С деньгами ж — всем родной на чужбине». «Знай, — сказала девушка, — что у моего отца в обычае, когда у него находится купец и он разорится, держать его как гостя три дня, а потом его выгоняют, и он никогда к нам не возвращается. Но скрывай свою тайну и таи свое дело, а я устрою хитрость, чтобы быть с тобой, до каких пор захочет Аллах, — в моем сердце великая любовь к тебе. Знай, что все деньги отца под моей рукой, и он не знает их количества. Я буду давать тебе каждый день мешок с пятью сотнями динаров, а ты будешь отдавать его моему отцу и скажешь: «Я не стану тебе давать деньги иначе как день за днем». И всякий раз, как ты отдашь ему деньги, он будет давать их мне, а я буду давать их тебе, и мы будем продолжать так, до каких пор захочет Аллах». И я поблагодарил девушку за это и поцеловал ей руку, и я провел у нее, о повелитель правоверных, таким образом целый год. И в какой-то день случилось, что она побила свою невольницу болезненным боем, и невольница сказала ей: «Клянусь Аллахом, я сделаю больно твоему сердцу, как ты сделала больно мне». И эта невольница пошла к ее отцу и осведомила его о нашем деле с начала до конца. И Тахир ибн аль-Ала, услышав слова невольницы, тотчас же поднялся и вошел ко мне, когда я сидел с его дочерью, и сказал: «О такой-то!» — «К твоим услугам!» — ответил я. И он сказал: «У нас такой обычай: когда с нами купец и он разорился, мы держим его как гостя три дня, а ты у нас уже год ешь, пьешь и делаешь, что хочешь». И он обернулся к своим слугам и сказал: «Снимите с него одежду!» И они сделали это и дали мне скверную одежду ценой в пять дирхемов, и дали мне десять дирхемов, и старик сказал: «Уходи! Я не буду тебя ни бить, ни ругать, ступай своей дорогой, но если ты останешься в этом доме, за твою кровь не будет дано платы». И я вышел, о повелитель правоверных, не зная, куда идти, и опустилась в мое сердце вся забота в мире, и охватило меня беспокойство. И я сказал себе: «Как это я приехал морем с тысячей тысяч динаров, часть которых — цена тридцати кораблей, и все это остается в доме зловредного старика, и после этого я выхожу от него голый, с разбитым сердцем. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» И я провел в Багдаде три дня, не вкушая ни еды, ни питья, а на четвертый день я увидел корабль, направлявшийся в Басру, и сошел на этот корабль, и нанял место у его хозяина, и доехал до Басры. И я пришел на рынок, сильно голодный, и меня увидел один зеленщик, и подошел ко мне, и обнял меня, так как он был моим другом и другом моего отца. Он спросил меня о моем положении, и я рассказал ему обо всем, что со мной случилось, и зеленщик сказал: «Клянусь Аллахом, это не дела разумного! После того, что с тобой случилось, что же ты задумал делать?» — «Не знаю, что делать», — сказал я. И зеленщик спросил: «Хочешь ли ты сидеть у меня и записывать мой расход и доход? Тебе будет каждый день два дирхема, сверх еды и питья». И я согласился на это и провел у него, о повелитель правоверных, целый год, продавая и покупая, пока у меня не оказалось сто динаров, и тогда я нанял комнату на берегу реки, надеясь, что, может быть, придет корабль с товаром, и я куплю на мои динары товару и отправлюсь с ним в Багдад. И случилось в какой-то день, что пришли корабли, и все купцы пошли покупать, и я пошел с ними. И вдруг два человека вышли из трюма корабля и, поставив себе две скамеечки, сели. И купцы подошли к ним, чтобы покупать, и прибывшие сказали своим слугам: «Подайте ковер». И ковер принесли. И один из слуг принес суму, и, вынув из нее мешок, раскрыл его, и опорожнил на ковер, и вдруг я увидел, что ковер похищает взоры, — так много было на нем драгоценных камней, жемчуга, коралла, яхонтов и карнеола всевозможных цветов...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят первая ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша, рассказав халифу о происшествии с купцами и с мешком и о том, какие в нем были драгоценности всевозможных сортов, продолжал: «О повелитель правоверных, потом один из двух людей, сидевших на скамеечках, обратился к купцам и сказал: «О собрание купцов, я буду продавать только в сегодняшний день, так как я утомлен». И люди стали набавлять цену, пока ее размер не дошел до четырехсот динаров. И тогда владелец мешка (а у меня с ним было старинное знакомство) сказал мне: «Почему ты ничего не говоришь и не набавляешь цены, как другие купцы?» — «Клянусь Аллахом, о господин мой, — сказал я, — у меня не осталось ничего в мире, кроме сотни динаров». И мне сделалось его стыдно, и мои глаза прослезились, и владелец мешка посмотрел на меня — а ему было тяжело видеть мое положение — и сказал купцам: «Засвидетельствуйте, что я продал все, что было в мешке из разных драгоценностей и металлов этому человеку за сто динаров, хотя я знаю, что это стоит столько-то и столькото тысяч динаров, и это подарок ему от меня». И он дал мне суму, и мешок, и ковер со всеми бывшими на нем драгоценностями, и я поблагодарил его за это. И все купцы, что присутствовали, стали его восхвалять, а затем я забрал драгоценности, и пошел на рынок камней, и сел покупать и продавать. А среди этих дорогих металлов был кружок с заклинаниями — изделие мастеров, весом в полритля, и он был красный, очень красный, и на нем были строчки, точно следы муравьев, с обеих сторон, и я не знал, какая от него польза. И я продавал и покупал целый год, а затем я взял кружок с заклинаниями и сказал: «Это лежит у меня долгое время, и я не знаю, какая от него польза». И я отдал его посреднику, и тот походил с ним, и вернулся, и сказал: «Ни один купец не дал мне за него ничего, кроме десяти дирхемов». И я сказал: «Я не продам его за такую цену». И посредник бросил мне кружок в лицо и ушел. И я предложил его для продажи в другой день, и цена за него дошла до пятнадцати дирхемов, и я взял его у посредника, рассерженный, и бросил где-то у себя. И когда я сидел однажды, вдруг подошел ко мне человек и, поздоровавшись со мной, сказал: «С твоего разрешения, нельзя ли мне порыться в твоих товарах?» И я сказал: «Хорошо». А я, о повелитель правоверных, был гневен из-за того, что завалялся этот кружок с заклинаниями, и человек порылся в товарах и не взял из них ничего, кроме кружка с заклинаниями. И когда он увидел его, о повелитель правоверных, он поцеловал себе руку и воскликнул: «Хвала Аллаху!» И затем он спросил: «О господин, продаешь ли ты его?» И мой гнев усилился, и я сказал: «Да!» И человек спросил: «Какая его цена?» — «А сколько ты дашь?» — спросил я. И он ответил: «Двадцать динаров». И я заподозрил, что он надо мной издевается, и сказал: «Уходи своей дорогой». И человек сказал мне: «За пятьдесят динаров». И я не ответил ему, и тогда он сказал: «За тысячу динаров!» И при всем этом, о повелитель правоверных, я молчал и не отвечал ему, а он смеялся над моим молчанием и говорил: «Почему ты мне не отвечаешь?» — «Ступай своей дорогой», — сказал я ему и хотел начать с ним ссору, а он прибавлял тысячу за тысячей, но я не отвечал ему. И наконец он сказал: «Продашь ли ты этот кружок за двадцать тысяч динаров?» А я все думал, что он издевается надо мной, и люди собрались вокруг нас, и все говорили мне: «Продавай, а если он не купит, мы все пойдем против него, побьем его и выгоним из города». И я спросил его: «Ты покупаешь или смеешься?» И человек ответил: «А ты продаешь или смеешься?» И я сказал: «Продаю!» И тогда человек молвил: «Он стоит тридцать тысяч динаров, возьми их и заверши продажу». И я сказал присутствующим: «Засвидетельствуйте это, но только с условием, что ты мне расскажешь, какая от него прибыль и в чем его польза». — «Заверши продажу, — сказал человек, — и я расскажу тебе о его прибыли и пользе». И тогда я сказал: «Я продал тебе!» И человек воскликнул: «Аллах в том, что я говорю, поручитель!» И вынул золото, и вручил его мне, и, взяв ладанку, положил ее в карман. И затем он спросил: «Ты удовлетворен?» И когда я ответил: «Да», — он сказал: «Засвидетельствуйте, что он завершил продажу и взял деньги — тридцать тысяч динаров». И затем он обратился ко мне и молвил: «О бедняга, клянусь Аллахом, если бы ты отложил продажу, мы бы прибавили тебе до ста тысяч динаров, нет — до тысячи тысяч динаров». И когда я услышал, о повелитель правоверных, эти слова, кровь убежала от моего лица, и его покрыла с того дня желтизна, которую ты видишь. И затем я сказал ему: «Расскажи мне, в чем причина этого и какая польза от этого кружка». И человек сказал: «Знай, что у царя Индии есть дочка, лучше которой не видано, но у нее падучая болезнь. Царь вызывал обладателей перьев, людей науки и волхвов, но они не сняли с нее этого, и я сказал ему (а я присутствовал в собрании): «О царь, я знаю человека по имени Сад-Аллах-аль-Бабили, — нет на лице земли никого более сведущего в этих делах. Если ты решишь послать меня к нему, сделай это». — «Ступай к нему», — сказал царь. И я сказал ему: «Вели принести мне кусок карнеола». И царь принес мне большой кусок карнеола, сто тысяч динаров и подарок, и я взял это и отправился в страны вавилонские. Я стал спрашивать об этом старце, и мне указали к нему дорогу, и я дал ему сто тысяч динаров и подарок, и он принял это от меня, а потом он взял кусок карнеола и позвал гранильщика, и гот сделал из него ладанку. И старец провел семь месяцев, наблюдая звезды, пока не выбрал время, чтобы сделать надпись. И тогда он написал на кружке талисманы, которые ты видишь, и после этого я вернулся к царю...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят вторая ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша говорил повелителю правоверных: «И тот человек сказал: «И я взял эту ладанку и принес ее к царю, и когда царь повесил ее на свою дочку, она сейчас же выздоровела, а она была привязана на четырех цепях, и всякую ночь у нее ночевала невольница, которую к утру зарезали. А когда на царевну положили эту ладанку, она тотчас же выздоровела, и царь сильно обрадовался этому, и наградил меня, и роздал большие деньги на милостыню, а потом он вставил ладанку в ожерелье царевны. И случилось, что в какой-то день она поехала на лодке со своими невольницами прогуляться по морю, и одна из невольниц протянула к ней руку, играя с нею, и ожерелье разорвалось и упало в море, и с того времени вернулся к царевне злой дух, и охватила царя печаль. И он дал мне большие деньги и сказал: «Ступай к старцу, чтобы он сделал ей ладанку вместо той». И я отправился к нему, но оказалось, что он умер. И когда я вернулся к царю и рассказал ему об этом, он послал меня с десятью человеками, и мы ходим по разным странам в надежде, что, может быть, найдем ей лекарство, и вот Аллах помог мне напасть на эту ладанку у тебя». И он взял у меня ладанку, о повелитель правоверных, и ушел, и было это причиной желтизны, которая на моем лице. И потом я отправился в Багдад, взяв с собою все свои деньги, и поселился в том доме, где я жил раньше. И когда наступило утро, я надел свои одежды и пришел к дому Тахира ибн аль-Ала, надеясь, что, может быть, увижу ту, кого люблю, ибо любовь к ней непрестанно усиливалась в моем сердце. И когда я дошел до его дома, я увидел, что оконная решетка обвалилась, и спросил одного юношу и сказал ему: «Что сделал Аллах со старцем?» И юноша ответил: «О брат мой, к нему пришел в каком-то году один купец, которого звали Абу-ль-Хасан, оманец, и провел с его дочерью некоторое время, а затем, когда его деньги кончились, старец выгнал его, сокрушенного сердцем, а девушка любила его сильной любовью. И когда юноша расстался с нею, она заболела сильной болезнью, так что дошла до смерти, и ее отец узнал об этом, и послал за юношей во все стороны, и поручился, что даст всякому, кто его приведет, сто тысяч динаров, но никто не увидал его и не напал на его след. А она до сей поры близка к смерти». — «А каковы обстоятельства ее отца?» — спросил я. И юноша сказал: «Он продал своих невольниц — так велико было то, что его постигло». — «Хочешь, я укажу тебе Абу-ль-Хасана из Омана?» — сказал я. И юноша воскликнул: «Ради Аллаха, о брат мой, укажи мне его!» И я сказал: «Пойди к ее отцу и скажи ему: «С тебя подарок за благую весть — Абу-ль-Хасан из Омана стоит у ворот». И этот человек убежал, мчась, точно мул, сорвавшийся с жернова, и скрылся на некоторое время, а затем он пришел вместе со старцем, и тот, увидав меня, вернулся домой и дал тому человеку сто тысяч динаров, и он взял их и ушел, желая мне блага. А старец подошел ко мне и обнял меня, и заплакал, и спросил: «О господин мой, где ты был во время этой отлучки? Погибла моя дочь из-за разлуки с тобой! Войди со мной в дом». И когда я вошел, старец пал ниц, благодаря Аллаха великого, и сказал: «Хвала Аллаху, который свел нас с тобой». И затем он вошел к своей дочери и сказал ей: «Исцелил тебя Аллах от этой болезни». — «О батюшка, — сказала она, — я выздоровлю от моей болезни, только когда увижу лицо Абу-ль-Хасана». И ее отец молвил: «Когда ты поешь немного и сходишь в баню, я сведу вас». И девушка, услышав его слова, воскликнула: «Правда ли то, что ты говоришь?» — «Клянусь Аллахом великим, то, что я сказал, правда», — молвил старик. И его дочь воскликнула: «Клянусь Аллахом, если я увижу его лицо, мне не нужно еды». — «Приведи твоего господина», — сказал тогда старец своему слуге, и я вошел. И когда девушка взглянула на меня, о повелитель правоверных, она упала, покрытая беспамятством, а очнувшись, она произнесла такой стих: «Аллах разлученных сводит, хоть и не думали И были уверены, что больше не встретятся». А затем она села прямо и сказала: «Клянусь Аллахом, о господин мой, не думала я, что увижу твое лицо, если это не будет сон». И она обняла меня, и заплакала, и сказала: «О Абу-ль-Хасан, теперь я буду есть и пить!» — И принесли еду и питье. И я провел у них, о повелитель правоверных, некоторое время, и девушка вновь стала такой же красивой, как прежде, и тогда ее отец позвал кади и свидетелей, и записал ее запись со мной, и устроил великолепный пир, и она — моя жена до сей поры». И затем юноша удалился от халифа, и вернулся к нему с мальчиком, дивно прекрасным, со станом стройным и тонким, и сказал ему: «Поцелуй землю меж рук повелителя правоверных». И мальчик поцеловал землю меж рук халифа, и халиф изумился его красоте и восславил его создателя. И затем ар-Рашид ушел, вместе со своими людьми, и сказал: «О Джафар, это не что иное, как удивительная вещь! Я не видел и не слышал ничего диковиннее». И когда ар-Рашид сел во дворце халифата, он сказал: «О Масрур». И Масрур ответил: «Здесь, о господин!» И ар-Рашид молвил: «Сложи под этот портик харадж Басры и харадж Багдада и харадж Хорасана». И Масрур собрал харадж, и оказалось, что это великие деньги, счесть количество которых может только Аллах. «О Джафар», — сказал затем халиф. И Джафар молвил: «Здесь!» И халиф сказал: «Приведи ко мне Абу-ль-Хасана». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал Джафар и привел его. И юноша, явившись, поцеловал землю меж рук халифа, и он боялся, что тот его потребовал из-за ошибки, случившейся с ним, когда халиф был в его жилище. «О оманец», — сказал ар-Рашид. «Я здесь, о повелитель правоверных! Да сделает Аллах над тобой вечными свои милости!» — молвил Абу-ль-Хасан. И ар-Рашид сказал: «Приподними эту занавеску!» А халиф приказал сложить деньги из тех трех областей и опустить на них занавеску. И когда оманец поднял занавеску перед портиком, его ум был ошеломлен обилием денег. «О Абу-ль-Хасан, — спросил халиф, — какие деньги больше — эти или те, которые тебя миновали за кружок с заклинаниями?» — «Нет, эти, о повелитель правоверных, больше во много раз», — сказал оманец, и ар-Рашид молвил: «Засвидетельствуйте, о присутствующие, что я подарил эти деньги юноше». И оманец поцеловал землю меж рук ар-Рашида, и устыдился, и заплакал от сильной радости, и когда он заплакал, слезы потекли из его глаз по щекам, и кровь возвратилась на свое место, и стало его лицо, как луна в ночь ее полноты. И халиф воскликнул: «Нет бога, кроме Аллаха! Хвала тому, кто изменяет одно положение на другое, а сам вечен и не изменяется!» И затем он велел принести зеркало и показал оманцу его лицо. И, увидев свое лицо, оманец пал ниц, благодаря Аллаха великого. А потом халиф приказал отнести к нему эти деньги и попросил оманца не порывать с ним близости для застольной беседы, и оманец посещал его, пока халиф не был взят к милости Аллаха великого. Да будет же хвала тому, кто не умирает, властителю видимого и невидимого царства! РАССКАЗ О ИБРАХИМЕ И ДЖАМИЛЕ Рассказывают также, о счастливый царь, что у аль-Хасыба, правителя Египта, рос сын, лучше которого не бывало, и от страха за него аль-Хасыб позволял ему выходить только на пятничную молитву. И он проезжал, после окончания пятничной молитвы, мимо одного старого человека, у которого было много книг. И, сойдя со своего коня, мальчик сел подле старца, и стал ворочать книги и разглядывать их, и увидел в одной из них изображение женщины, лучше которой не было видано на лице земли и которое только лишь не говорило. И эта женщина похитила разум мальчика и ошеломила его ум, и он сказал старцу: «О старец, продай мне это изображение!» И старец поцеловал перед ним землю и сказал: «О господин мой — бесплатно». И юноша дал ему сто динаров и взял книгу, в которой бло это изображение. И он стал смотреть на него, и плакал ночью и днем, и отказался от еды, питья и сна, и говорил в душе: «О, если бы я спросил книжника про творца этого изображения — кто он такой? Он, может быть, рассказал мне, и если бы обладательница этого облика была в живых, я бы добрался до нее. А если это простая картинка, я бы оставил увлечение ею и не мучил бы себя вещью, у которой нет истинной сущности...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят третья ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша говорил в душе: «Если бы я спросил книжника, кто творец этого изображения, он, может быть, мне рассказал, и если это простая картинка, я бы оставил увлечение ею и не мучил бы себя вещью, у которой нет истинной сущности». И когда настал день пятницы, юноша прошел мимо книжника, и тот поднялся перед ним на ноги, и юноша сказал: «О дядюшка, расскажи мне, кто сделал это изображение?» И книжник ответил: «О господин мой, его сделал человек из жителей Багдада по имени Абу-льКасим ас-Сандалани, живущий в квартале, называемом аль-Карх, и я не знаю, чье это изображение». И юноша ушел от него и не осведомил о своем положении никого из жителей царства, и не совершил пятничную молитву и вернулся домой, а потом он взял мешок и наполнил его драгоценными камнями и золотом (а цена камней была тридцать тысяч динаров) и, дождавшись утра, вышел, не уведомляя никого. И он настиг караван, и увидел одного бедуина, и сказал ему: «О дядюшка, сколько между мной и Багдадом?» И бедуин ответил: «О дитя мое, где ты, а где Багдад? Между тобой и Багдадом два месяца пути». — «О дядюшка, — сказал мальчик, — если ты доставишь меня в Багдад, я дам тебе сто динаров и коня, который подо мной, и ему цена тысяча динаров». — «Аллах в том, что мы говорим, поручитель! — воскликнул бедуин, — и ты остановишься этой ночью только у меня!» И юноша согласился с его словами и переночевал у него, а когда заблистала заря, бедуин взял его и быстро поехал с ним по ближней дороге, желая получить коня, которого обещал ему юноша. И они шли до тех пор, пока не достигли стен Багдада. «Хвала Аллаху за благополучие, о господин мой, вот Багдад», — сказал бедуин. И юноша обрадовался сильной радостью, и, сойдя с коня, отдал его бедуину, вместе с сотней динаров, а затем он взял мешок и пошел, спрашивая, где квартал аль-Карх и где место купцов. И судьба привела его к улице, где было десять домиков — пять напротив пяти, и в начале улицы были ворота с двумя створами и с серебряным кольцом, а в воротах стояли две мраморные скамьи, устланные наилучшими коврами, и на одной из них сидел человек, почтенный и прекрасный видом и одетый в роскошные одежды, и перед ним стояли пять невольников, подобные луне. И когда юноша увидел это, он узнал приметы, о которых упоминал ему книжник, и приветствовал этого человека, и тот возвратил ему приветствие и сказал: «Добро пожаловать!» И посадил его, и стал спрашивать, каковы его обстоятельства. И юноша сказал: «Я человек иноземный и хочу, чтобы ты по своей милости присмотрел мне на этой улице дом, и я бы жил в нем». И человек закричал и сказал: «Эй, Газала!» И к нему вышла невольница и сказала: «Я здесь, о господин!» И человек молвил: «Возьми с собой несколько слуг и ступай в такой-то дом. Почистите его и устелите коврами и поставьте туда все, что нужно из посуды и прочего для этого юноши, красивого видом». И девушка вышла и сделала так, как ей приказал этот человек, а старец взял юношу и показал ему дом, и юноша сказал: «О господин, какова плата за этот дом?» — «О ясноликий, — ответил старец, — я не возьму с тебя платы, пока ты будешь в нем». И юноша поблагодарил его за это. А затем старец позвал другую невольницу, и вышла девушка, и старец сказал ей: «Подай шахматы». И девушка принесла их, и старец сказал юноше: «Сыграешь ты со мной?» — «Хорошо», — сказал юноша. И старик сыграл с ним несколько раз, и юноша его обыгрывал. «Ты отличился, о юноша, — сказал старец, — и твои свойства совершенны. Клянусь Аллахом, нет в Багдаде того, кто меня обыгрывает, а ты меня обыграл». А затем, после того как приготовили дом и положили в нем ковры и все, что нужно, старец отдал юноше ключи и сказал: «О господин, не войдешь ли ты в мой дом и не поешь ля моего хлеба? Ты окажешь нам почет». И юноша согласился на это и пошел со старцем, и когда они достигли дома, юноша увидел красивый и прекрасный дом, украшенный золотом, и там были всякие изображения, и были в этом доме разные ковры и вещи, для описания которых слаб язык. И старец пожелал юноше долгой жизни и велел принести еду, и принесли столик, сделанный в Сана йеменской, и поставили его, и потом принесли кушанье — дико» винные блюда, роскошнее и слаще которых не найти. И юноша ел, пока не насытился, и затем он вымыл руки и стал разглядывать дом и ковры, а потом он обернулся, ища мешок, который был с ним, и не увидел его и ввскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» Я съел кусочек, стоящий дирхем или два дирхема, и пропал у меня мешок, в котором было тридцать тысяч динаров! Но я прошу помощи у Аллаха». И потом он умолк и не мог говорить...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят четвертая ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда юноша увидал, что мешок пропал, его охватила великая забота, и он умолк и не мог говорить. И старец придвинул шахматы и спросил юношу: «Сыграешь ли ты со мной?» И тот сказал: «Да». И стал играть, и старец обыграл его. «Ты отличился», — сказал юноша и бросил играть и встал, и старец спросил его: «Что с тобой, о юноша?» И юноша оказал: «Я хочу мешок». И тогда старец поднялся, и вынул мешок, и сказал: «Вот он, о господин мой! Не вернешься ли ты к игре со мной?» — «Хорошо», — сказал юноша. И старец стал с ним играть, и юноша обыграл его, и тогда этот человек воскликнул: «Когда твои мысли были заняты мешком, я тебя обыграл, но когда я принес его тебе, ты обыграл меня. О дитя мое, — сказал он ему потом, — расскажи мне, из какой ты страны». — «Из Египта», — ответил юноша. И старец спросил: «А какова причина твоего прибытия в Багдад?» И юноша вынул изображение и сказал: «Знай, о дядюшка, что я сын аль-Хасыба, правителя Египта, и я увидел это изображение у одного книжника, и оно похитило мой разум. И я спросил, кто его сделал, и мне сказали: «Его сделал человек в квартале аль-Карх по имени Абу-ль-Касим ас-Сандалани на улице, называемой улица Шафрана». И я взял с собой немного денег и пришел один, и никто не знает о моем состоянии. И я хочу, чтобы, в довершение твоей милости, ты указал мне на него, и я бы спросил его, почему он нарисовал этот образ и чей это образ. И чего бы он ни захотел от меня, я ему дам». — «Клянусь Аллахом, о сын мой, — сказал старец, — это я Абу-ль-Касим ас-Сандалани. И это удивительное дело, как судьбы привели тебя ко мне!» И юноша, услышав слова Абу-ль-Касима, поднялся, и обнял его, и поцеловал ему голову и руки, и воскликнул: «Заклинаю тебя Аллахом, расскажи мне, чей это образ!» И старец ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И затем он поднялся, и, открыв чулан, вынул оттуда множество книг, в которых он нарисовал этот образ, и сказал: «Знай, о дитя мое, что обладательница этого образа — дочь моего дяди. Она находится в Басре, и се отец — правитель Басры, по имени Абу-ль-Лейс, а ее зовут Джамила, и нет на лице земли прекраснее ее. Но она не охоча до мужчин и не может слышать упоминания о мужчине в своих покоях. Я пошел к моему дяде, чтобы он женил меня на ней, и не пожалел для него денег, но он не согласился на это. И когда его дочь об этом узнала, она разгневалась и послала мне разные слова и, между прочим, сказала: «Если у тебя есть разум, не оставайся в этом городе, а иначе ты погибнешь, и грех будет на твоей же шее». Она — жестокосердая из жестокосердых. И я вышел из Басры с разбитым сердцем, и сделал это изображение в книгах, и рассеял их по разным странам, надеясь, что, может быть, изображение попадет в руки юноши, прекрасного лицом, как ты, и он ухитрится проникнуть к ней, и, может быть, она его полюбит. А я возьму с него обещание, что, когда он ею овладеет, он покажет мне ее — хотя бы на один взгляд издали». И когда Ибрахим ибн аль-Хасыб услышал слова старца, он опустил на некоторое время голову, размышляя, и ас-Сандалани сказал ему: «О дитя мое, я не видел в Багдаде никого лучше тебя и думаю, что, когда девушка тебя увидит, она тебя полюбит. Можешь ли ты, когда ты встретишься с нею и захватишь ее, показать ее мне хотя бы на один взгляд издали?» — «Да», — сказал юноша. И Абуль-Касим молвил: «Если дело обстоит так, оставайся у меня, пока не уедешь». — «Я не могу оставаться на месте, — сказал юноша, — в моем сердце от любви к ней великий огонь». — «Потерпи, — сказал ас-Сандалани. — Я снаряжу тебе в три дня корабль, и ты поедешь на нем в Басру». И юноша подождал, пока Абу-ль-Касим снарядил ему корабль, и положил на него все, что было нужно из еды, питья и прочего. И через три дня он сказал юноше: «Снаряжайся в путь, я приготовил тебе корабль, в котором все, что тебе нужно, и корабль принадлежит мне, а матросы — мои слуги, и на корабле всего столько, что тебе хватит, пока ты не вернешься. И я приказал матросам прислуживать тебе, пока ты благополучно не воротишься». И юноша поднялся, и пошел на корабль, и, простившись с Абу-ль-Касимом, ехал, пока не достиг Басры. И тогда он вынул сто динаров для матросов, но они сказали ему: «Мы получили плату от нашего господина». — «Возьмите это в награду, и я не скажу ему», — сказал юноша. И матросы взяли у него деньги и пожелали ему блага. А затем юноша вступил в Басру и спросил, где место жительства купцов, и ему сказали: «В хане, называемом хан Хамдана». И юноша шел, пока не дошел до рынка, в котором был этот хан, и все глаза повернулись, смотря на него из-за его великой красоты и прелести. И юноша вошел в хан с одним из матросов и спросил, где привратник, и когда ему указали, где он, юноша увидел, что это — старый, почтенный старик. И Ибрахим приветствовал его, и привратник возвратил ему приветствие, и юноша спросил: «О дядюшка, есть ли у тебя красивая комната?» — «Да», — ответил привратник и, взяв юношу и матроса, отпер для них красивую комнату, украшенную золотом, и сказал: «О юноша, эта комната подойдет для тебя». И юноша вынул два динара и сказал: «Возьми их в уплату за ключ». И привратник взял их и пожелал ему блага, и юноша приказал матросу идти на корабль и вошел в комнату. И привратник хана остался у него, и стал ему прислуживать, и сказал: «О господин мой, досталась нам из-за тебя радость». И юноша дал ему динар и сказал: «Принеси нам на этот динар хлеба, мяса, сладостей я вина». И привратник взял динар, сходил на рынок и вернулся, и он купил все это на десять дирхемов и отдал юноше остаток. «Трать это на себя», — сказал юноша. И привратник хана обрадовался сильной радостью, а затем юноша съел из того, что он потребовал, одну лепешку и немного приправы и сказал привратнику хана: «Возьми это для тех, кто у тебя в доме». И привратник взял припасы, и ушел к своим домочадцам, и сказал им: «Я не думаю, чтобы кто-нибудь на лице земли был великодушнее этого юноши, который поселился у нас сегодня, или приятнее его. Если он у нас останется, к нам придет богатство». И затем привратник хана вошел к Ибрахиму, и увидел, что он плачет, и сел, и принялся растирать ему ноги, и поцеловал их, и сказал: «О господин мой, почему ты плачешь, да не заставит тебя Аллах плакать?» — «О дядюшка, — сказал Ибрахим, — я хочу выпить с тобой сегодня вечером». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал привратник. И тогда Ибрахим вынул пять динаров и сказал: «Купи нам на это плодов и вина». А затем он дал привратнику еще пять динаров и сказал: «Купи нам на это сухих плодов и цветов и пять жирных кур и принеси мне лютню». И привратник вышел, и купил то, что он приказал, и сказал своей жене: «Приготовь кушанье и процеди нам вино, и пусть то, что ты сделаешь, будет отлично, так как этот юноша покрыл нас благодеяниями». И жена привратника сделала то, что он ей велел, хорошо до предела желаний, и привратник взял кушанье и пошел к Ибрахиму, сыну султана...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят пятая ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что привратник, когда его жена приготовила кушанье и вино, взял его и вошел к сыну султана, и они стали есть, пить и веселиться. И юноша заплакал и произнес такие два стиха: «О друг мой, когда бы жизнь я отдал в усердии, И деньги, и весь наш мир, со всем, что найдешь в нем, Блаженства сады, и рай со всей его прелестью за близости час — ее купило бы сердце». И затем он вскрикнул великим криком и упал, покрытый беспамятством, и привратник хана вздохнул, и когда юноша очнулся, привратник хана спросил его: «О господин мой, отчего ты плачешь и кто та, на кого ты указываешь этими стихами? Она будет только прахом под твоими ногами». И юноша встал и, вынув узел с лучшими женскими платьями, сказал привратнику: «Возьми это для твоего гарема». И привратник взял от него узел и отдал его своей жене, и она пришла с ним, и вошла к юноше, и вдруг видит — он плачет. И она сказала ему: «Ты растерзал нам печень! Осведоми нас, какую красавицу ты хочешь, и она будет у тебя только невольницей». — «О тетушка, — сказал Ибрахим, — знай, что я сын аль-Хасыба, повелителя Египта, и я привязался к Джамиле, дочери аль-Лейса, начальника». И жена привратника хана воскликнула: «Аллах, Аллах, о брат мой, оставь эти слова, чтобы не услыхал нас никто и мы бы не погибли! Нет на лице земли более жестокосердой, чем она, и никто не может назвать при ней имени мужчины, ибо у нее нет охоты до мужчин. О дитя мое, обратись от нее к другой». И Ибрахим, услышав его слова, заплакал сильным плачем, и привратник хана сказал ему: «Нет у меня ничего, кроме моей души, и я подвергну ее опасности из любви к тебе и придумаю для тебя дело, в котором будет достижение желаемого». И потом привратник с женой вышли от него, и когда наступило утро, Ибрахим сходил в баню и надел одежду из платьев царей, и вдруг привратник хана со своей женой пришли к нему и сказали: «О господин, знай, что здесь есть один человек, портной, горбатый, и он — портной госпожи Джамилы. Пойди к нему и расскажи ему о своем состоянии, — может быть, он укажет тебе на то, в чем будет достижение твоих желаний». И юноша поднялся и отправился в лавку горбатого портного, и, войдя к нему, он увидел у него десять невольников, подобных лунам, и приветствовал их, и они возвратили ему приветствие, и обрадовались ему, и посадили его, смущенные его прелестями и красотой. И когда горбун увидел Ибрахима, его разум был ошеломлен красотой его облика, и юноша сказал ему: «Хочу, чтобы ты зашил мне карман». И портной подошел и, взяв шелковую нитку, зашил карман (а юноша порвал карман нарочно). И когда портной зашил его, Ибрахим вынул пять динаров, отдал их портному я ушел в свое помещение. И портной сказал себе: «Что я сделал этому юноше, чтобы он дал мне эти пять динаров?» И он провел ночь, раздумывая о его красоте и щедрости. А когда наступило утро, Ибрахим направился в лавку горбатого портного и, войдя к нему, приветствовал его, и портной возвратил ему приветствие, и оказал ему уважение, и воскликнул: «Добро пожаловать!» И юноша сел и сказал горбуну: «О дядюшка, зашей мне карман — он еще раз распоролся». И портной ответил: «О дитя мое, на голове и на глазах», и подошел, и зашил карман. И Ибрахим дал ему десять динаров, и горбун взял их, и он был ошеломлен его красотой и щедростью. «Клянусь Аллахом, о юноша, — сказал он, — этому твоему поступку должна быть причина; и дело тут не в том, чтобы зашить карман. Расскажи же мне истину о твоем деле, и если ты влюбился в кого-нибудь из этих мальчиков, то, клянусь Аллахом, среди них нет ни одного лучше, чем ты. Все они — прах под твоими ногами, и вот они, твои рабы, перед тобой. А если это не так, то расскажи мне». — «О дядюшка, — сказал Ибрахим, — здесь не место разговаривать, ибо мой рассказ удивителен и мое дело диковинно». — «Если дело обстоит так, — сказал портной, — пойдем со мной в уединенное место». И затем портной встал, и, взяв Ибрахима за руку, вошел с ним в комнату внутри лавки, и сказал ему: «О юноша, рассказывай!» И Ибрахим рассказал ему о своем деле. «О юноша, — сказал он, — побойся Аллаха, думая о себе! Та, о которой ты упомянул, — жестокосердая, и у нее нет охоты до мужчин, береги же, о брат мой, свой язык, а иначе ты себя погубишь». И когда юноша услышал эти слова, он заплакал горьким плачем и, схватившись за подол портного, воскликнул; «Защити меня, о дядюшка, я погибаю! Я оставил свое царство и царство своего отца и деда и пошел по странам одиноким чужеземцем, и нет мне терпения без нее». И портной, увидев, что постигло юношу, пожалел его и сказал: «О дитя мое, нет у меня ничего, кроме моей души, и я подвергну ее опасности из любви к тебе, так как ты поранил мое сердце. Завтра я придумаю для тебя дело, от которого твое сердце успокоится». И Ибрахим поблагодарил его и ушел в хан. Он рассказал привратнику хана о том, что сказал ему горбун, и привратник молвил: «Он совершил с тобой благо». И когда наступило утро, юноша надел свою самую роскошную одежду, и, взяв с собой мешок с динарами, пришел к горбуну, и поздоровался с ним, и сел, и сказал: «О дядюшка, исполни обещание». — «Поднимайся сейчас же, — сказал портной, — возьми три жирных курицы, три унции сахара и два маленьких кувшина, наполни их вином и захвати кубок и положи все это в мешок. Садись после утренней молитвы в лодку с одним гребцом и скажи ему: «Я хочу, чтобы ты отвез меня под Басру». И если он тебе скажет: «Я не могу проехать больше, чем фарсах», — скажи ему: «Решение принадлежит тебе». И когда он проедет это расстояние, соблазняй его деньгами, пока он не доставит тебя до места, и когда ты достигнешь его, то первый сад, который ты увидишь, будет сад госпожи Джамилы. И когда ты увидишь его, подойди к воротам — ты увидишь две высокие ступеньки, покрытые ковром из парчи, и на них будет сидеть человек, горбатый, как я. Пожалуйся ему на свое положение и попроси его о помощи — быть может, он над тобой сжалится и приведет к тому, что ты увидишь ее, хотя бы один раз издали. Нет у меня в руках хитрости, кроме этой, и если он над тобой не сжалится, погибну и я и ты. Вот какой есть у меня план, и власть принадлежит Аллаху великому». — «Прибегаю к помощи Аллаха, что захочет Аллах, то и будет, и нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!» — воскликнул юноша и вышел от горбатого портного и пошел в свое помещение. Он взял то, что приказал ему портной, и положил в маленький мешок, а затем, наутро, он пришел к берегу Тигра и вдруг увидел человека, гребца, который спал. И он разбудил его, и дал ему десять динаров, я сказал: «Свези меня под Басру». И гребец молвил: «О господин мой, с условием, что я не проеду больше одного фарсаха, если я проеду на пядь дальше, погибну и я и ты». — «Решение принадлежит тебе», — оказал Ибрахим. И гребец взял его и поплыл с ним вниз, и, приблизившись к саду, он сказал: «О дитя мое, отсюда я не могу плыть дальше, и если я перейду этот предел, погибну и я и ты». И Ибрахим вынул другие десять динаров и сказал: «Возьми эти деньги, чтобы помочь ими себе в своем положении». И гребец устыдился и сказал: «Вручаю наше дело Аллаху великому...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят шестая ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда юноша дал гребцу другие десять динаров, тот взял их и сказал: «Вручаю наше дело Аллаху великому!» И поплыл с ним вниз. И когда он достиг сада, юноша встал на ноги от радости и, прыгнув из лодки прыжком, величиной с бросок копья, бросился на берег, а гребец поплыл обратно, убегая. И юноша пошел вперед и увидел сад и все, как описал ему горбун. Он увидел, что ворота его открыты и в проходе стоит ложе из слоновой кости, на котором сидит горбатый человек приятного вида, в одежде, украшенной золотом, и в руке у него серебряная позолоченная дубинка. И юноша торопливо подошел к нему и, склонившись к его рукам, поцеловал их, и горбун спросил его: «Кто ты, откуда ты пришел и кто доставил тебя сюда, о дитя мое?» (А этот человек, увидав Ибрахима ибн аль-Хасыба, был ослеплен его красотой.) И Ибрахим сказал ему: «О дядюшка, я — глупый ребенок из чужой страны», — и заплакал. И горбин пожалел его, и, посадив его на ложе, вытер ему слезы, и сказал: «С тобой не будет беды! Если ты задолжал, Аллах покроет твой долг, если ты боишься — Аллах успокоит твой страх». — «О дядюшка, — сказал Ибрахим, — нет у меня страха и нет за мной долга, со мной много денег во славу Аллаха и с его помощью». — «О дитя мое, — сказал горбун, — в чем твоя нужда, из-за которой ты подверг опасности свою душу и свою красоту и пришел в место, где гибель?» И юноша рассказал ему свою историю и изложил ему свое дело, и когда горбун услышал его слова, он опустил на некоторое время голову к земле и спросил: «Тот, кто указал тебе на меня, горбатый портной?» — «Да», — отвечал Ибрахим. И горбун сказал: «Это мой брат, и он человек благословенный. О дитя мое, — сказал он потом, — если бы любовь к тебе не сошла в мое сердце и я бы тебя не пожалел, ты бы погиб — и ты, и мой брат, и привратник хана, и его жена. Знай, — продолжал он, — что этому саду нет на лице земли подобного, и он называется Садом Жемчужины. В него не входил никто за время моей жизни, кроме султана, меня самого и его владелицы Джамилы, и я провел в нем двадцать лет и не видел, чтобы кто-нибудь приходил в это место. Каждые сорок дней госпожа приезжает сюда на лодке и выходит среди своих невольниц в шелковом покрывале, концы которого десять невольниц несут на золотых крючках, пока она не войдет, так что я никогда не видел ее облика. У меня есть только одна душа, и я подвергну ее опасности ради тебя». И юноша поцеловал ему руку, и горбун сказал: «Посиди у меня, пока я не придумаю для тебя чего-нибудь». И затем он взял юношу за руку и ввел его в сад, и когда Ибрахим увидел этот сад, он подумал, что это рай, и он увидел, что деревья в нем оплетаются, и пальмы высоки, и воды обильны, и птицы перекликаются в нем на разные голоса. А затем горбун подошел с ним к домику с куполом и сказал ему: «Вот где сидит госпожа Джамила». И юноша посмотрел на домик и увидел, что это удивительное место увеселения, и в нем всякие изображения, нарисованные золотом и лазурью, и еще есть в нем четыре двери, к которым подымаются по пяти ступенькам. И посреди домика — водоем, к которому спускаются по золотым ступенькам, и эти ступеньки украшены дорогими металлами, а посреди водоема — золотой фонтан с фигурками, большими и маленькими, и вода выходит изо рта этих фигурок, и она шумит, издавая разные звуки, и слушающему кажется, что он в раю. И около домика водяное колесо с серебряными горшками, и оно покрыто парчой, и слева от него окно с серебряной решеткой, выходящей на зеленый луг, где резвятся всякие звери, газели, зайцы, а справа — окно, выходящее на площадку, где всевозможные птицы, и все они щебечут на разные голоса, ошеломляющие того, кто их слышит. И когда юноша увидел это, его охватил восторг, и он сел в воротах сада, а садовник сел с ним рядом и сказал: «Как ты находишь мой сад?» — «Это рай на земле», — сказал юноша. И садовник засмеялся, и затем он встал, и скрылся на некоторое время, и вернулся, неся поднос, на котором были жирные куры, прекрасная снедь и сахарные сласти. Он поставил поднос перед юношей и сказал: «Ешь, пока не насытишься». «И я ел, — говорил Ибрахим, — пока не наелся вдоволь, и когда садовник увидел, что я поел, он обрадовался и сказал: «Клянусь Аллахом, таковы дела царей и царских сыновей! О Ибрахим, — сказал он потом, — что у тебя в этом мешке?» И я развязал перед ним мешок, и садовник сказал; «Носи его с собой, он будет тебе полезен, когда явится госпожа Джамила, когда она приедет, я не смогу принести тебе чего-нибудь поесть». И он встал, и взял меня за руку, и привел в одно место, напротив домика Джамилы, и сделал там беседку среди деревьев, и сказал: «Залезай сюда. Когда она приедет, ты увидишь ее, а она тебя не увидит, и это самая большая хитрость, какая у меня есть, а полагаться следует на Аллаха. Когда она начнет петь, пой под ее пенье, а когда она уйдет, возвращайся благополучно туда, откуда пришел, если захочет Аллах». И юноша поблагодарил садовника и хотел поцеловать ему руку, но садовник не дал ему. А затем юноша положил мешок в беседку, которую садовник ему сделал, и садовник сказал: «О Ибрахим, гуляй в саду и ешь в нем плоды, срок прихода твоей госпожи — завтра». И Ибрахим стал гулять в саду и есть в нем плоды, и он провел ночь у садовника, а когда наступило утро, и засияло светом, и заблистало, Ибрахим совершил утреннюю молитву, и вдруг садовник пришел к нему с пожелтевшим лицом и сказал: «Вставай, о дитя мое, и лезь в беседку — невольницы пришли, чтобы убирать это место, и она придет после них...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят седьмая ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что садовник, войдя в сад к Ибрахиму ибн альХасыбу, сказал: «Вставай, о дитя мое, и лезь в беседку — невольницы пришли убирать это место, и она придет после них. Берегись плюнуть, высморкаться или чихнуть, — мы тогда погибнем, и я и ты». И юноша встал и залез в беседку, а садовник ушел, говоря: «Да наделит тебя Аллах благополучием, о дитя мое». И когда юноша сидел, вдруг пришли пять невольниц, подобных которым никто не видел, и вошли в домик, и, сняв с себя одежду, вымыли и опрыскали его розовой водой, и потом они зажгли куренья из алоэ и амбры и разостлали парчу. А после них пришли пятьдесят невольниц с музыкальными инструментами, и Джамила шла посреди них, под красным парчовым навесом, и невольницы приподнимали полы навеса золотыми крючками, пока она не вошла в домик, и юноша не увидел даже ее облика и одежды. «Клянусь Аллахом, — сказал он про себя, — пропал весь мой труд! Но я непременно подожду и увижу, каково будет дело». И невольницы принесли еду и питье и поели, а потом они вымыли руки и поставили Джамиле скамеечку, и она села на нее, а все невольницы ударили в музыкальные инструменты и запели волнующими голосами, которым нет подобных. И затем выступила старуха управительница и стала хлопать в ладоши и плясать, и невольницы оттащили ее, и вдруг занавеска приподнялась, и вышла Джамила, смеясь. И Ибрахим увидел ее, и на ней были украшения и одежды, и на голове ее был венец, украшенный жемчугом и драгоценными камнями, и на шее — жемчужное ожерелье, а ее стан охватывал пояс из топазовых прутьев, и шнурки на нем были из яхонта и жемчуга. И невольницы встали и поцеловали перед ней землю, а она все смеялась». «И когда я увидел ее, — говорил Ибрахим ибн альХасыб, — я исчез из мира, и мой ум был ошеломлен, и мысли у меня смешались, так меня ослепила ее красота, которой не было на лице земли подобия. И я упал, покрытый беспамятством, а потом очнулся с плачущими глазами и произнес такие два стиха: «Я вижу тебя, и не отвожу я взора, Чтоб веки лик твой от меня не скрыли, И если бы я направил к тебе все взоры, Не мог бы объять красот я твоих глазами». И старуха сказала невольницам: «Пусть десять из вас встанут, попляшут и споют». И Ибрахим, увидев их, сказал про себя: «Я желал бы, чтобы поплясала госпожа Джамила». И когда окончилась пляска десяти невольниц, они подошли к Джамиле, окружили ее и сказали: «О госпожа, мы хотим, чтобы ты поплясала в этом месте и довершила бы этим нашу радость, так как мы не видели дня, приятнее этого». И Ибрахим ибн аль-Хасыб сказал про себя: «Нет сомнения — открылись врата неба, и внял Аллах моей молитве!» А невольницы целовали ноги Джамилы и говорили ей: «Клянемся Аллахом, мы не видели, чтобы твоя грудь расправилась так, как в сегодняшний день». И спи до тех пор соблазняли ее, пока она не сняла верхнюю одежду и не осталась в рубахе из золотой ткани, расшитой всевозможными драгоценными камнями, и она показала соски, подобные гранатам, и открыла лицо, подобное луне в ночь полнолуния». И Ибрахим увидел движения, каких не видал всю свою жизнь, и Джамила показала в своей пляске диковинный способ и удивительные новшества, так что заставила нас забыть о пляске пузырьков в чаше и напомнила о том, что тюрбаны на головах покосились662. И она была такова, как сказал о ней поэт: Как хочешь, сотворена она, соразмерная, По форме красы самой — не меньше и не длинней. И, кажется, создана она из жемчужины, И каждый из ее членов равен луне красой. Или как сказал другой: Плясунья! Подобен иве гнущейся стан ее, Движенья ее мой дух едва не уносят прочь. Не сможет стоять нога, лишь только плясать начнет Она, словно под ногой ее — пыл души моей. «И когда я смотрел на нее, — говорил Ибрахим, — ее взгляд вдруг упал на меня, и она меня увидела, и когда она на меня взглянула, ее лицо изменилось, и она сказала невольницам: «Пойте, пока я не приду к вам», — а затем направилась к ножу, величиной в пол-локтя, и, взяв его, пошла в мою сторону. И потом она воскликнула: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» И когда она подошла ко мне, я исчез из мира, И, увидев меня и столкнувшись со мной лицом к лицу, Джамила выронила из руки нож и воскликнула: «Хвала тому, кто вращает сердца!» И затем она сказала: «О юноша, успокой свою душу! Ты в безопасности от того, чего боишься». И я начал плакать, а она вытирала мне слезы рукой и говорила: «О юноша, расскажи мне, кто ты и что привело тебя в это место». И я поцеловал ей руку и схватился за ее подол, и она сказала: «Нет над тобой беды! Клянусь Аллахом, мой глаз не наполнится памятью о ком-нибудь, кроме тебя. Скажи мне, кто ты». «И я рассказал ей свою историю от начала до конца, — говорил Ибрахим, — и она удивилась и сказала: «О господин мой, заклинаю тебя Аллахом, скажи мне, не Ибрахим ли ты, сын аль-Хасыба?» И он ответил: «Да». И она припала ко мне и сказала: «О господин мой, это ты сделал меня не охочей до мужчин. Когда я услышала, что в Каире находится мальчик, красивей которого нет на всей земле, я полюбила тебя по описанию, и к моему сердцу привязалась любовь к тебе из-за того, что до меня дошло о твоей ослепительной красоте, и я стала с тобой такова, как сказал поэт: В любви перегнало ухо взоры очей моих — Ведь ухо скорее глаз полюбит порою. Да будет же хвала Аллаху, который показал мне твое лицо! Клянусь Аллахом, если бы это был кто-нибудь другой, я распяла бы садовника, и привратника хана, и портного, и всех, кто с ними связан». И затем она сказала мне: «Как бы мне ухитриться, чтобы ты что-нибудь поел без ведома невольниц?» И я сказал ей: «Со мною то, что мы будем есть и пить». И я развязал перед ней мешок, я она взяла курицу и стала класть куски мне в рот, и я тоже клал ей куски в рот, и когда я увидел, что она это делает, мне показалось, что это сон. И затем я поставил вино, и мы стали пить, и при всем этом она была подле меня, а невольницы пели. И мы делали так с утра до полудня, а затем она поднялась и сказала: «Поднимайся теперь и приготовь себе корабль и жди меня в таком-то месте, пока я к тебе не приду. У меня истощилось терпение переносить разлуку с тобой». — «О госпожа, — ответил я ей, — у меня есть корабль, и он — моя собственность, и матросы наняты мной, и они меня ожидают». — «Это и есть то, чего я хочу», — сказала Джамила. И затем она пошла к невольницам...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот пятьдесят восьмая ночь Когда же настала девятьсот пятьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что госпожа Джамила пошла к невольницам и сказала им: «Поднимайтесь, мы пойдем во дворец». И они спросили: «Как же мы уйдем сейчас — ведь у нас обычай проводить здесь три дня?» — «Я чувствую на душе великую тяжесть, как будто я больна, и боюсь, что это будет для меня тягостно», — отвечала Джамила. И невольницы сказали: «Слушаем и повинуемся!» И надели свои одежды, а потом они пошли к берегу и сели в лодку. И садовник подошел к Ибрахиму (а он не знал о том, что с ним случилось) и сказал: «О Ибрахим, нет тебе удачи в том, чтобы насладиться ее видом. Она обычно остается здесь три дня, и я боюсь, что она тебя увидела». — «Она меня не видела, и я не видел ее — она не выходила из домика», — сказал Ибрахим. «Твоя правда, о дитя мое, — сказал садовник. — Если бы она тебя увидела, мы бы, наверное, погибли. Но побудь у меня, пока она не придет на следующей неделе, ты ее увидишь и насмотришься на нее досыта». — «О господин мой, — сказал Ибрахим, — у меня есть деньги, и я за них боюсь. Со мной люди, и я боюсь, что они найдут мое отсутствие слишком долгим». — «О дитя мое, — сказал садовник, — мне тяжело с тобой расстаться!» И он обнял его и простился с ним, и Ибрахим отправился в хан, в котором он стоял, и встретился с привратником хана, и взял свои деньги. И привратник хана спросил его: «Добрые вести, если хочет того Аллах?» И Ибрахим ответил ему: «Я не нашел пути к тому, что мне нужно, и хочу возвратиться к моим родным». И привратник хана заплакал, и простился с ним, и понес его вещи, и довел его до корабля, и потом Ибрахим направился к тому месту, о котором ему говорила Джамила, и стал ее там ждать. И когда спустилась ночь, девушка вдруг подошла к нему в облике мужественного человека с круглой бородой, и ее стан был перехвачен поясом, и в одной руке у нее был лук и стрела, а в другой — обнаженный меч. «Ты ли сын аль-Хасыба, правителя Египта?» — спросила она. И Ибрахим ответил: «Это я». И она воскликнула: «Какой же ты негодяй, что пришел портить царских дочерей! Иди поговори с султаном!» «И я упал, покрытый беспамятством, — говорил Ибрахим, — а матросы — те умерли в своей коже от страха. И когда девушка увидела, что меня постигло, она сняла с себя эту бороду, бросила меч и развязала пояс, и я увидел, что это госпожа Джамила, и сказал ей: «Клянусь Аллахом, ты разрубила мне сердце!» И затем я сказал матросам: «Ускорьте ход корабля!» И они распустили паруса и ускорили ход, и прошло лишь немного дней, и мы достигли Багдада. И вдруг я увидел, что у берега стоит корабль. И когда матросы, которые были там, увидели нас, они закричали матросам, бывшим с нами: «О такой-то и такой-то, поздравляем вас с благополучием!» И они направили свой корабль к нашему кораблю, и мы посмотрели и вдруг видим — в нем Абу-ль-Касим ас-Сандалани! И, увидев нас, он воскликнул: «Это то, чего я хотел. Идите под охраной Аллаха, а я хочу отправиться по одному делу». А перед ним стояла свечка, и он сказал мни: «Хвала Аллаху за благополучие! Исполнил ли ты свое дело?» И я ответил «Да». И ас-Сандалани приблизил к нам свечку, и когда Джамила увидела его, ее состояние изменилось, и цвет ее лица пожелтел, а ас-Сандалани, увидев ее, воскликнул: «Идите в безопасности, хранимые Аллахом, а я пойду в Басру по делу сутана. Но подарок следует тому, кто пришел». И он велел принести коробку с халвой и бросил ее на корабль (а в халве был бандж), и Ибрахим сказал: «О прохлада моего глаза, поешь этого!» И Джамила заплакала и спросила: «О Ибрахим, знаешь ли, кто это?» — «Да, это такой-то», — сказал я. И Джамила молвила: «Это сын моего дяди, и он раньше сватал меня у моего отца, но я не согласилась на него, и он отправляется в Басру и, может быть, осведомит моего отца о нас». — «О госпожа, — ответил я, — он не достигнет Басры, пока мы не достигнем Мосула. И мы не знали, что скрыто для нас в неведомом». И я съел немного халвы, и не успела она опуститься мне во внутренности, как я ударился головой об землю. А когда наступило время рассвета, я чихнул, и бандж выпал у меня из ноздрей, и я открыл глаза и увидел, что я голый и брошен в пустынном месте. И я стал бить себя по лицу и сказал в душе: «Поистине, это хитрость, которую сделал со мной ас-Сандалани» И я не знал, куда пойду, и на мне были одни подштанники. И я встал, и прошел немного, и вдруг вижу, подходит вали и с ним несколько человек с мечами и дубинками. И я испугался и, увидев разрушенную баню, спрятался в ней, и я наткнулся на что-то ногой и положил на это руку, и она выпачкалась в крови. И я вытер руку о подштанники, не зная, что это такое, а затем протянул руку второй раз, и она попала на убитого, и его голова оказалась у меня в руке. И я бросил ее и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» А затем я вошел в одну из комнаток бани, и вдруг вали остановился у дверей бани и сказал: «Войдите в то место И затем я вскрикнул единым криком и упал без памяти, и сердце палача смягчилось ко мне, и он сказал: «Клянусь Аллахом, это не лицо того, кто убил!» — «Отрубите ему голову», — сказал вали. И меня посадили на ковер крови и завязали мне глаза повязкой, и палач взял меня, и спросил у вали разрешения, и хотел отрубить мне голову. И я закричал: «Увы мне на чужбине!» И вдруг приблизились всадники, и кто-то сказал: «Оставьте его! Убери руку, о палач!» И была этому удивительная причина и диковинное дело. А именно, аль-Хасыб, правитель Египта, послал своего придворного к халифу Харуну ар-Рашиду с подарками и редкостями и послал с ним письмо, в котором говорил: «Мой сын вот уже год, как исчез, и я слышал, что он в Багдаде, и хотел бы милости от преемника Аллаха, чтобы он расследовал, что с ним, и постарался бы его разыскать и отослал бы его ко мне с этим придворным». И когда халиф прочитал письмо, он приказал валя узнать истину об этом деле, и вали с халифом не переставали расспрашивать об Ибрахиме, пока им не сказали, что он в Басре. И когда халифу рассказали об этом, он написал письмо и отдал его египетскому придворному и велел ему отправиться в Басру, взяв с собой отряд из приближенных везиря, и от усердия в поисках сына своего господина придворный выехал тотчас же и нашел юношу на коврике крови, у вали. И когда вали увидел придворного и узнал его, он сошел для него с коня, и придворный спросил: «Что это за юноша и каково его дело?» И вали рассказал ему, что случилось, и придворный сказал (а он не знал, что это сын султана): «Лицо этого юноши — лицо того, кто не убивает». И он велел развязать его узы, и вали развязал его, и тогда придворный сказал: «Приведи его ко мне!» И вали подвел Ибрахима к придворному, а красота Ибрахима пропала из-за тех ужасов, которые он перенес. «Расскажи мне о твоем деле, о юноша, и о том, что у тебя произошло с этой убитой», — сказал придворный. И когда Ибрахим посмотрел на этого придворного, он узнал его и воскликнул: «Горе тебе! Или ты меня не узнаешь? Разве я не Ибрахим, сын твоего господина? Может быть, ты пришел, разыскивая меня?» И придворный внимательно посмотрел на Ибрахима и узнал его, как нельзя лучше, и, узнав юношу, он припал к его ногам, и когда вали увидел, что произошло с придворным, у него пожелтел цвет лица. «Горе тебе, о жестокосердый, — сказал придворный, — неужели ты хотел убить сына моего господина аль-Хасыба, правителя Египта?» И вали поцеловал подол придворного и сказал: «О владыка, откуда мне было знать? Мы увидели его в таком виде и увидели рядом с ним убитую девушку». — «Горе тебе, ты не годишься для того, чтобы быть вали, — сказал придворный. — Этому мальчику пятнадцать лет жизни, и он не убил даже воробья, так как же он убьет человека? Но дал ли ты ему срок и спрашивал ли ты его об его обстоятельствах?» И затем придворный и вали сказали: «Ищите убийцу девушки!» И люди вошли в баню еще раз, и увидели ее убийцу, и, схватив его, привели его к вали. И вали взял его, и отправился с ним во дворец халифата, и сообщил халифу о том, что случилось, и арРашид приказал убить убийцу девушки, а затем он велел привести Ибн аль-Хасыба. И когда юноша предстал перед ним, ар-Рашид улыбнулся ему в лицо и сказал: «Расскажи мне о твоем деле и о том, что с тобой случилось». И Ибрахим рассказал ему свою историю, с начала до конца, и она показалась халифу значительной, и он позвал Масрура, меченосца, и сказал: «Ступай сию же минуту, ворвись в дом Абу-ль-Касима ас-Сандалани и приведи его вместе с девушкой». И Масрур сейчас же отправился и, ворвавшись в дом, увидел, что девушка связана своими волосами и находится в гибельном состоянии. И Масрур развязал ее и привел вместе с ас-Сандалани к халифу, и, увидев девушку, ар-Рашид удивился ее красоте, — а затем он обернулся к ас-Сандалани и сказал: «Возьмите его, отруби ему руки, которыми он бил эту девушку, и распните его и отдайте его деньги и владения Ибрахиму». И это сделали, и когда это было так, вдруг Абу-льЛейс, правитель Басры, отец госпожи Джамилы, явился, взывая к халифу о помощи против Ибрахима, сына альХасыба, правителя Египта, и жалуясь, что он взял его дочь. И ар-Рашид сказал ему: «Он был причиной ее освобождения от пыток и убиения». И халиф велел привести Ибн аль-Хасыба, и когда тот пришел, сказал Абу-ль-Лейсу: «Разве не согласен ты, чтобы этот юноша, сын султана Египта, был мужем твоей дочери?» — «Внимание и повиновение Аллаху и тебе, о повелитель правоверных!» — сказал Абу-ль-Лейс. И халиф призвал судью и свидетелей и выдал девушку замуж за Ибрахима ибн аль-Хасыба. Он подарил ему все деньги ас-Сандалани, снарядил и отправил в его страну. И Ибрахим жил с Джамилой в совершеннейшей радости и полнейшем счастье, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Да будет же хвала живому, который не умирает! РАССКАЗ ОБ АБУ-ЛЬ-ХАСАНЕ ИЗ ХАРАСАНА Рассказывают также, о счастливый царь, что аль-Мутадид биллах663 был возвышен помыслами и благороден душой, и было у него в Багдаде шестьсот везирей, и ничто из дел людских не было от него скрыто. И пошел он однажды с Ибн Хамдуном664, чтобы посмотреть на подданных и послушать, что есть нового в делах людей, и их стал палить зной и жара. А они дошли до маленького переулка на площади и, войдя в этот переулок, увидели в конце его красивый дом, высоко построенный и возглашавший о своем обладателе языком хвалы. И они присели у ворот отдохнуть, и из дому вышли двое слуг, подобных луне в четырнадцатую ночь, и один из них сказал своему товарищу: «Если бы какой-нибудь гость попросил сегодня разрешения войти! Мой господин не ест иначе, как с гостями, а мы дождались до этого времени и никого не видим». И халиф удивился их словам и сказал: «Вот доказательство щедрости владельца этого дома! Мы непременно войдем в его дом и посмотрим на его благородство, и это будет причиной милости, которая придет к нему от нас». И затем он сказал слуге: «Попроси у своего господина позволения войти нескольким чужеземцам (а халиф в то время, если он хотел посмотреть на подданных, переодевался в одеяние купцов)». И слуга вошел к своему господину и рассказал ему, я хозяин дома обрадовался и вышел к гостям сам, и оказалось, что он прекрасен лицом и красив обликом, и на нем нисабурская рубашка и расшитый золотом плащ, и он пропитан духами, и на руке его — перстень с яхонтами. И, увидев пришедших, он сказал им: «Приют и уют господам, оказывающим нам крайнюю милость своим приходом!» И, войдя в этот дом, они увидели, что он заставляет забыть близких и родину и подобен кусочку райских садов...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до девятисот шестидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до девятисот шестидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда халиф и те, кто был с ним, вошли в дом, они увидели, что он заставляет забыть близких и родину и подобен кусочку райских садов, и внутри его был сад со всевозможными деревьями, и он ошеломлял взоры, и все помещения в нем были устланы роскошными коврами. И вошедшие сели, и альМутадид стал рассматривать дом и ковры. «И я посмотрел на халифа, — говорил Ибн Хамдун, — и увидел, что его лицо переменилось (а я различал на его лице выражение милости или гнева), и, увидев это, я сказал себе: «Посмотри-ка! Что это с ним, что он рассердился». И принесли золотой таз, и мы вымыли руки, и затем принесли шелковую скатерть и столик из бамбука, и когда с блюда подняли крышки, мы увидели кушанья, подобные весенним цветам в самое лучшее время, купами и отдельно. И хозяин дома сказал: «Во имя Аллаха, господа! Клянусь Аллахом, меня измучил голод! Сделайте милость, поешьте этих кушаний, как подобает людям с благородными свойствами». И хозяин дома стал разнимать кур и класть их перед нами, и он смеялся, произносил стихи, рассказывал и говорил тонкие вещи, подходящие для этого места. И мы поели и попили, — говорил Ибн Хамдун, — и потом нас перевели в другое помещение, ошеломляющее тех, кто смотрит, в котором веяли прекрасные запахи, и принесли скатерть с только что сорванными плодами и сладостями, внушающими желания, и усилилась наша радость, и прошла наша печаль. Но при всем этом халиф не переставал хмуриться и не улыбался, видя то, что радовало душу, хотя он обычно любил развлекаться и веселиться, прогоняя заботы, и я знал, что он не завистник и не обидчик. И я говорил про себя: «Узнать бы, в чем причина его хмурости и того, что не проходит его недовольство!» А затем принесли поднос для питья, собирающий вокруг себя влюбленных, и принесли процеженное вино в золотых, хрустальных и серебряных чашах, и хозяин дома ударил бамбуковой палочкой в дверь какой-то комнаты, и вдруг эта дверь отворилась, и из нее вышли три невольницы — высокогрудые девы, с лицами, подобными солнцу в четвертый час дня, и одна из них была лютнистка, другая била в цимбалы, а третья была плясунья. И затем нам принесли сухие и свежие плоды и между нами и тремя невольницами опустили парчовую занавеску с шелковыми кистями, и кольца ее были из золота. Но халиф не обращал на все это внимания, а хозяин дома Не знал, кто находится у него. И халиф спросил хозяина дома: «Благородный ли ты?» И тот отвечал: «Нет, господин мой, я человек из детей купцов и зовусь среди людей Абу-ль-Хасаном ибн Ахмедом хорасанцем». — «Знаешь ли ты меня, о человек?» — спросил халиф. И Абу-ль-Хасан ответил: «Клянусь Аллахом, о господин мой, не было у меня знакомства ни с одним из ваших благородных достоинств». И Ибн Хамдун сказал ему: «О человек, это повелитель правоверных аль-Мутадад биллах, внук аль-Мутаваккиля-ала-Ллаха665». И тогда этот человек поднялся, и поцеловал землю меж рук халифа, дрожа от страха, и сказал: «О повелитель правоверных, заклинаю тебя твоими пречистыми дедами, если ты увидел во мне неумение или малое вежество в твоем присутствии, прости меня». — «Что касается уважения, которое ты нам оказал, то больше этого не бывает, — сказал халиф, — но кое что я здесь заподозрил, и если ты расскажешь мне об этом правду и она утвердится в моем уме, ты спасешься, если же ты не осведомишь меня об истине, я поймаю тебя с явными доказательствами и буду пытать тебя такой пыткой, какой не пытал никого». — «Прибегаю к Аллаху от того, чтобы сказать ложное! — воскликнул Абу-ль-Хасан. — В чем твое подозрение, о повелитель правоверных?» — «С тех пор как я вошел в этот дом, — ответил халиф, — я смотрю на его красоту и убранство — посуду, ковры и украшения, вплоть до твоей одежды, и на всем этом — имя моего деда аль-Мутаваккиля-ала-Ллаха». — «Да, — ответил Абуль-Хасан. — Знай, о повелитель правоверных (да поддержит тебя Аллах!), что истина — твоя нижняя одежда, а правда — твой плащ, и никто не может говорить неправду в твоем присутствии». И халиф велел ему сесть, и когда он сел, сказал ему: «Рассказывай!» И хозяин дома молвил: «Знай, о повелитель правоверных (да укрепит тебя Аллах своей поддержкой и да окружит тебя своими милостивыми детьми!), что не было в Багдаде никого богаче меня и моего отца... Но освободи для меня твой ум, слух и взор, чтобы я рассказал тебе о причине того, из-за чего ты меня заподозрил». «Начинай твой рассказ», — сказал халиф. И Абу-льХасан молвил: «Знай, о повелитель правоверных, что мой отец торговал на рынке менял, москательщиков и продавцов материи, и на каждом рынке у него была лавка, поверенный и товары всех родов, и у него была комнатка внутри лавки на рынке менял, чтобы быть в ней наедине, а лавку он предназначил для купли и продажи. И у него было денег больше, чем можно сосчитать и превыше счисления, и не было у него ребенка, кроме меня, и он любил меня и заботился обо мне. И когда пришла к нему смерть, он позвал меня и поручил мне заботиться о моей матери и бояться Аллаха великого, а потом он умер (да помилует его Аллах великий и да сохранит он повелителя правоверных!), а я предался наслаждениям и стал есть и пить и завел себе друзей и приятелей. И моя мать удерживала меня от этого и укоряла меня, но я не слушал ее слов, пока не ушли все деньги. И я продал свои владения, и не осталось у меня ничего, кроме дома, в котором я жил. А это был красивый дом, о повелитель правоверных, и я сказал матери: «Хочу продать дом!» И она молвила: «О дитя мое, если ты его продашь, ты опозоришься и не найдешь себе места, где бы приютиться». — «Дом стоит пять тысяч динаров, — сказал я. — Я куплю из денег за него дом в тысячу динаров и буду торговать на остальное». — «Не продашь ли ты дом мне за это количество?» — спросила моя мать. И я сказал: «Хорошо». И она подошла к опускной двери и, открыв ее, вынула фарфоровый сосуд, в котором было пять тысяч динаров, и мне показалось, что весь дом — золотой. «О дитя мое, — сказала она, — не думай, что эти деньги — деньги твоего отца! Клянусь Аллахом, о дитя мое, они из денег моего отца, и я их припрятала до часа нужды. Во время твоего отца я была избавлена от надобности в этих деньгах». И я взял у нее деньги, о повелитель правоверных, и вернулся по-прежнему к еде, питью и дружбе, и эти пять тысяч динаров вышли, и я не принимал от моей матери ни слов, ни советов. И потом я сказал ей: «Хочу продать дом!» И она молвила: «О дитя мое, я удержала тебя от продажи его, так как знала, что он тебе нужен, как же ты хочешь продать его второй раз?» — «Не затягивай со мной разговоров, неизбежно его продать!» — сказал я. И моя мать молвила: «Продай мне его за пятнадцать тысяч динаров, с условием, что я сама возьмусь за твои дела». И я продал ей дом за эту цену, с условием, что она сама возьмется за мои дела, и она позвала поверенных моего отца и дала каждому из них тысячу динаров, а остальные деньги оставила у себя и сделки приказала заключать с нею. И часть денег она дала мне, чтобы я на них торговал, и сказала: «Сиди в лавке твоего отца». — И я сделал так, как сказала мне мать, о повелитель правоверных, и пошел в комнату, что была на рынке менял, и мои друзья приходили ко мне и покупали у меня, а я продавал им, и моя прибыль была хороша, и мои деньги умножились. И когда моя мать увидела меня в таких прекрасных обстоятельствах, она показала мне то, что у нее было припрятано из драгоценных камней, металлов, жемчуга и золота. И вернулись ко мне мои владения, которые пропали из-за мотовства, и стало у меня много денег, как и раньше. И я провел таким образом некоторое время, и пришли ко мне поверенные моего отца, и я дал им товаров и потом выстроил себе вторую комнатку внутри лавки. И когда я однажды сидел в ней, по обычаю, о повелитель правоверных, вдруг подошла ко мне девушка, лучше которой не видели глаза, и спросила: «Это ли комната Абу-ль-Хасана Али ибн Ахмеда хоросанца?» И я ответил: «Это я». И мой разум был ошеломлен ее крайней прелестью, о повелитель правоверных. И девушка села и сказала мне: «Скажи мальчику — пусть он отвесит мне триста динаров». И я приказал отвесить ей это количество, и мальчик отвесил деньги, и девушка взяла их и ушла, а мой разум был смущен. И мальчик спросил меня: «Знаешь ли ты ее?» И я ответил: «Нет, клянусь Аллахом!» И тогда он спросил: «Почему же ты сказал мне: «Отвесь ей!» — «Клянусь Аллахом, — сказал я, — я не знал, что говорю, так как меня ослепила ее красота и прелесть». И мальчик поднялся и последовал за дедушкой, без моего ведома, но потом вернулся, плача, и на его лице был след удара. «Что с тобой?» — спросил я: И он сказал мне: «Я последовал за девушкой, чтобы посмотреть, куда она пойдет, и она почуяла меня, и вернулась, и ударила меня этим ударом, так что едва не погубила и не выбила мне глаз». И я провел месяц, не видя девушки, и она не пришла, и я потерял от любви к ней разум, о повелитель правоверных, а когда наступил конец месяца, она вдруг пришла и поздоровалась со мной, и я едва не улетел от радости. И она спросила, что со мной было, и сказала: «Может быть, ты говорил в душе: «Что делает эта хитрая? Как это она взяла у меня деньги и ушла?» — «Клянусь Аллахом, о госпожа, — сказал я ей, — мои деньги и душа — в твоей власти». И она открыла лицо и присела отдохнуть, и украшения и одежды переливались на ее лице и груди. «Отвесь мне триста динаров», — сказала она потом. И я молвил: «Слушаю и повинуюсь!» И я отвесил ей динары, и она взяла их и ушла. И я сказал мальчику: «Пойди за ней следом!» И он последовал за девушкой и вернулся ко мне ошеломленный. И прошло некоторое время, и девушка не приходила, и когда я сидел в какой-то день, она вдруг пришла ко мне и поговорила со мной немного, а потом сказала: «Отвесь мне пятьсот динаров — они мне понадобились...» И я хотел ей сказать: «За что я буду тебе давать деньги?» — но крайняя страсть помешала мне говорить, и всякий раз, как я ее видел, о повелитель правоверных, у меня дрожали поджилки и желтел цвет лица, и я забывал то, что хотел сказать, и был таким, как сказал поэт: И только красавицу увижу внезапно я, Сейчас же смущаюсь и едва отвечаю. И я отвесил ей пятьсот динаров, и она взяла их и ушла, и я встал и шел за ней следом сам, пока она не дошла до рынка драгоценных камней. И она остановилась возле одного человека, и взяла у него ожерелье, и, обернувшись, увидела меня и сказала: «Отвесь мне пятьсот динаров». И когда владелец ожерелья увидел меня, он поднялся и оказал мне уважение. И я сказал ему: «Отдай ей ожерелье, и цена его будет за мной!» И торговец сказал: «Слушаю и повинуюсь!» А девушка взяла ожерелье и ушла...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят первая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-ль-Хасан хоросанец говорил: «И я сказал: «Отдай ей ожерелье, и цена его будет за мной!» И девушка взяла ожерелье и ушла. И я следовал за ней, пока она не дошла до Тигра, и тогда она села в лодку, и я указал рукой на землю, как бы целуя ее перед ней, и она уехала, смеясь. А я остался и стоял, смотря на нее, пока она не вошла в какой-то дворец, и я всмотрелся в него и вдруг вижу, что это дворец халифа аль-Мутаваккиля! И я вернулся, о повелитель правоверных, и опустилась мне на сердце вся забота мира, — ведь девушка взяла у меня три тысячи динаров! И я говорил про себя: «Она взяла мои деньги и похитила мой разум, и, может быть, моя душа погибнет от любви к ней». И я вернулся домой и рассказал моей матери обо всем, что со мной случилось, и она сказала: «О дитя мое, берегись попадаться ей после этого — ты погибнешь». И когда я пошел в лавку, ко мне пришел поверенный с рынка москательщиков — а это был престарелый старец — и сказал мне: «О господин, почему это, я вижу, твое состояние изменилось, и видны на тебе следы грусти? Расскажи мне о твоем деле». И я рассказал ему обо всем, что у меня случилось с девушкой, и поверенный сказал: «О дитя мое, эта девушка — из невольниц дворца повелителя правоверных, и она любимица халифа. Считай же, что деньги ушли ради Аллаха великого, и не занимай ею своей души, а когда она к тебе придет, остерегайся, чтобы она тебе не повредила, и осведоми меня об этом, а я придумаю что-нибудь, чтобы не постигла тебя гибель». И затем он оставил меня и ушел, а в моем сердце было пламя огня. И когда пришел конец месяца, девушка вдруг явилась ко мне, и я обрадовался ей до крайней степени, и она молвила: «Что побудило тебя за мной следовать?» — «Меня побудила к этому крайняя любовь, которая в моем сердце», — сказал я и заплакал перед нею, и она тоже заплакала из жалости ко мне и воскликнула: «Клянусь Аллахом, в твоем сердце нет любви, больше которой в моем сердце! Но что же мне делать? Клянусь Аллахом, нет мне пути ни к чему, кроме как видеться с тобой один раз каждый месяц!» И затем она дала мне бумажку и сказала: «Снеси ее к такому-то, торговцу тем-то — он мой поверенный — и получи с него столько, сколько тут написано». А я воскликнул: «Нет мне нужды в деньгах, и мои деньги и душа — выкуп за тебя!» — «Я придумаю для тебя дело, в котором будет твое сближение со мной, хотя бы был в этом для меня труд», — сказала девушка. И затем она простилась со мной и ушла, а я пришел к старику москательщику и рассказал ему о том, что случилось. И он пришел со мной к дворцу аль-Мутаваккиля, и я увидел, что это то самое помещение, в которое вошла девушка, и старик москательщик растерялся, не зная, какую устроить хитрость. И он посмотрел по сторонам и увидел портного, напротив окна дворца, выходившего на берег, и подле него были работники. «С помощью этого человека ты достигнешь того, чего хочешь, — сказал москательщик. — Распори карман, подойди к портному и скажи, чтобы он тебе его зашил, и когда он зашьет его, дай ему десять динаров». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал я и отправился к этому портному, захватив с собой два отреза румской парчи, и сказал ему: «Скрои из этих отрезов четыре одежды — две фарджии и две нефарджии». И когда он кончил кроить одежды и шить их, я дал ему плату, гораздо большую, чем обычно, и он протянул мне руку с этими одеждами, и я сказал: «Возьми их для себя и для тех, кто у тебя находится». И я стал сидеть у портного, затягивая пребывание с ним, и скроил у него другие одежды и сказал: «Повесь их перед твоей лавкой, чтобы кто-нибудь их увидел и купил». И портной сделал это, и всякому, кто выходил из дворца халифа и кому нравились какие-нибудь одежды, я дарил их, даже привратнику. И в один день из дней портной сказал мне: «Я хочу, о дитя мое, чтобы ты рассказал мне правду. Ты скроил у меня сто драгоценных одежд (а каждая одежда стоила больших денег) и подарил большую часть их людям, а это не дело купца, так как купец рассчитывает каждый дирхем. Каков же размер твоих основных денег, раз ты делаешь такие подарки, и какова твоя нажива каждый год? Расскажи мне истину, чтобы я помог тебе в том, что ты хочешь, заклинаю тебя Аллахом, — сказал он потом, — не влюблен ли ты?» — «Да», — ответил я. И он спросил: «В кого?» И я сказал: «В невольницу из невольниц дворца халифа». — «Да обезобразит их Аллах! — воскликнул портной. — Сколько они еще будут соблазнять людей!» И затем он спросил: «Знаешь ли ты ее имя?» И когда я ответил: «Нет», — портной сказал: «Опиши ее мне». И я описал ему ту девушку, и он воскликнул: «О горе, это лютнистка халифа аль-Мутаваккиля и его любимица! Но у нее есть невольник. Сведи с ним дружбу, и, может быть, он будет причиной того, что ты достигнешь девушки». И когда мы разговаривали, вдруг этот невольник подошел, выйдя из ворот халифа, и он был подобен луне в четырнадцатую ночь. А передо мной лежали одежды, которые сшил для меня портной (они были парчовые, разных цветов), и невольник стал смотреть на них и разглядывать их, а затем он подошел ко мне, и я поднялся и приветствовал его, и он спросил: «Кто ты?» — «Человек из купцов», — ответил я. И невольник спросил: «Продаешь ли ты эти одежды?» — «Да», — ответил я. И он взял пять из них и спросил: «Почем эти пять?» — «Это подарок тебе от меня, чтобы заключить дружбу между мной и тобой», — ответил я, и невольник обрадовался. А затем я пошел домой и взял для него платье, украшенное драгоценными камнями и яхонтами, ценой в три тысячи динаров, и отнес его к нему, и он принял от меня платье, и потом взял меня и привел в комнату внутри дворца, и спросил: «Как ты зовешься среди купцов?» — «Я один из них», — ответил я. И невольник молвил: «Твое дело внушило мне сомнение». — «Почему?» — спросил я. И он сказал: «Ты подарил мне много вещей и покорил этим мое сердце, и я уверен, что ты Абу-ль-Хасан хорасанец, меняла». И я заплакал, о повелитель правоверных, и невольник спросил: «О чем ты плачешь? Клянусь Аллахом, та, из-за которой ты плачешь, больше и сильнее влюблена в тебя, чем ты влюблен в нее, и среди всех невольниц во дворце стало известно ее дело с тобой. Что же ты хочешь?» — спросил он меня потом. И я сказал: «Я хочу, чтобы ты помог мне в моей беде», — и невольник условился со мной на завтра. И я отправился домой, а на следующее утро я пошел к невольнику и вошел в его комнату, и невольник пришел и сказал: «Знай, что, когда она вчера кончила службу у Халифа и пришла в свою комнату, я рассказал ей всю твою историю, и она решила с тобой сблизиться. Посиди у меня до конца дня». И я остался сидеть у невольника, и когда наступила ночь, он вдруг пришел и принес рубашку, сотканную из золота, и платье из платьев халифа и надел их на меня, и окурил меня благовониями, и я стал похож на халифа. А затем он привел меня в помещение, где были комнаты в два ряда, по обе стороны, и сказал: «Это собственные комнаты невольниц, и когда ты будешь проходить мимо них, клади у каждой двери один боб — у халифа обычай делать так каждый вечер...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят вторая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что невольник говорил Абу-ль-Хасану: «И когда ты будешь проходить мимо них, клади у каждой двери один боб — у халифа обычай делать это, — пока не дойдешь до второго прохода, что будет от тебя с правой руки. Ты увидишь там комнату, дверь которой с мраморным порогом, и когда ты дойдешь до нее, пощупай порог рукой, а если хочешь — считай двери, их будет столько-то, и войди в дверь, у которой такие-то и такие-то приметы, — твоя подруга увидит тебя и возьмет к себе. А что касается твоего выхода, то Аллах облегчит его для меня, хотя бы мне пришлось вынести тебя в сундуке». И затем он оставил меня и вернулся, а я пошел, считая двери, и клал у каждой двери боб, и когда я дошел до средних комнат, я услышал великий шум и увидел блеск свечей, и этот свет двигался в мою сторону, пока не приблизился ко мне. И я посмотрел, что это, и вдруг вижу — халиф, и вокруг него невольницы, а у невольниц свечи. И я услышал, как одна из них говорила своей подруге: «О сестрица, разве у нас два халифа? Ведь халиф уже проходил мимо моей комнаты, и я почувствовала запах его духов и благовоний, и он положил боб у моей комнаты, по обычаю, а сейчас я вижу свет свечей халифа, и вон он сам идет». — «Поистине, это удивительное дело, — сказала другая невольница, — так как перерядиться в одежду халифа не осмелится никто». И потом свет приблизился ко мне, и у меня задрожали все члены, и вдруг евнух закричал невольницам: «Сюда!» И они свернули к одной из комнат и вошли, а потом вышли и шли до тех пор, пока не дошли до комнаты моей подруги. И я услышал, как халиф спросил: «Эта комната чья?» И ему сказали: «Эта комната Шеджерет-аддурр». И халиф молвил: «Позовите ее!» И девушку позвали, и она вышла и поцеловала ноги халифа, и тот спросил ее: «Будешь ты пить сегодня вечером?» — «Не будь это ради твоего присутствия и взгляда на твое лицо, я бы не стала пить, потому что не склонна пить сегодня вечером», — ответила девушка. И халиф сказал евнуху: «Скажи казначею, чтобы он дал ей такое-то ожерелье». И затем он велел всем входить в ее комнату, и перед ним внесли свечи, и халиф вошел в комнату моей подруги, и вдруг я увидел, впереди других, невольницу, сияние лица которой затмевало свет свечи, бывшей у нее в руке. И она подошла ко мне и сказала: «Кто это?» И схватила меня, и увела в одну из комнат, и спросила: «Кто ты?» И я поцеловал перед ней землю и сказал: «Заклинаю тебя Аллахом, о госпожа, сохрани мою кровь от пролития, пожалей меня и приблизься к Аллаху спасением моей души!» И я заплакал, боясь смерти, и невольница сказала: «Нет сомненья, что ты вор!» И я воскликнул: «Нет, клянусь Аллахом, я не вор. Разве ты видишь на мне признаки воров?» — «Расскажи мне правду, — сказала она, — и я оставлю тебя в безопасности». — «Я влюбленный, глупый дурак, — сказал я. — Любовь и моя глупость побудили меня к тому, что ты видишь, и я попал в эту западню». — «Стой здесь, пока я не приду к тебе», — сказала она и, выйдя, принесла мне одежду невольницы из своих невольниц, и надела на меня эту одежду в той же комнате, и сказала: «Выходи за мной!» И я вышел за ней и дошел до ее комнаты, и она сказала: «Входи сюда». И когда я вошел в комнату, она подвела меня к ложу, где были великолепные ковры, и сказала: «Садись, с тобой не будет беды. Ты не Абу-ль-Хасан хорасанец, меняла?» — «Да», — сказал я. И девушка воскликнула: «Аллах да сохранит твою кровь от пролития, если ты говоришь правду и не вор! А иначе ты погибнешь, тем более что ты в облике халифа и в его одежде и пропитан его благовониями. Если же ты Абу-ль-Хасан Али хорасанец, меняла, то ты в безопасности и с тобой не будет беды, так как ты друг Шеджерет-ад-Дурр, а она — моя сестра. Она никогда не перестает говорить о тебе и рассказывать нам, как она взяла у тебя деньги, а ты к ней не переменился, и как ты пришел следом за нею на берег и указал рукой на землю из уважения к ней, и в ее сердце из-за тебя огонь больше, чем в твоем сердце из-за нее. Но как ты пробрался сюда, — по приказанию ее или без ее приказания, подвергая опасности свою душу, и чего ты хочешь от встречи с нею?» — «Клянусь Аллахом, госпожа, — сказал я, — я сам подверг свою душу опасности, а моя цель при встрече с нею — только смотреть на нее и слышать ее речь». — «Ты отлично сказал», — воскликнула невольница. И я молвил: «О госпожа, Аллах свидетель в том, что я говорю. Моя душа не подсказала мне о ней ничего греховного». — «За такое намерение пусть спасет тебя Аллах! Жалость к тебе запала в мое сердце!» — воскликнула невольница. И затем она сказала своей рабыне: «О такая-то, пойди к Шеджерет-ад-Дурр и скажи ей: «Твоя сестра желает тебе мира и зовет тебя. Пожалуй же к ней сегодня ночью, как обычно, — у нее стеснена грудь». И невольница пошла, и вернулась, и сказала: «Она говорит: «Да позволит Аллах насладиться твоей долгой жизнью и да сделает меня твоим выкупом! Клянусь Аллахом, если бы ты позвала меня не для этого, я бы не задержалась, но у халифа головная боль и это меня удерживает, — а ты ведь знаешь, каково мое место у него». И девушка сказала невольнице: «Возвращайся к ней и скажи: «Ты обязательно должна прийти к ней сегодня из-за тайны, которая есть между вами». И невольница пошла и через некоторое время пришла с девушкой, лицо которой сияло как луна. И ее сестра встретила ее, и обняла, и сказала: «О Абу-ль-Хасан, выходи к ней и поцелуй ей руки!» А я был в чуланчике, внутри комнаты, и вышел к ней, о повелитель правоверных, и, увидев меня, она бросилась ко мне, и прижала меня к груди, и сказала: «Как ты оказался в одежде халифа с его украшениями и благовониями?» И затем она молвила: «Расскажи мне, что с тобой случилось». И я рассказал ей, что со мной случилось и что мне пришлось вынести, — и страх, и другое, и девушка молвила: «Тяжело для меня то, что ты из-за меня перенес, и хвала Аллаху, который сделал исходом всего этого благополучие, и в завершение благополучия ты вошел в мое жилище и в жилище моей сестры». И потом она увела меня в свою комнату и сказала сестре: «Я обещала ему, что не буду с ним сближаться запретно, и так же, как он подверг свою душу опасности и прошел через все эти ужасы, я буду ему землею, чтобы он попирал меня ногами, и прахом для его сандалий...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят третья ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала своей сестре: «Я обещала ему, что не буду сближаться с ним запретно, и так же, как он подверг свою душу опасности и прошел через все эти ужасы, я буду ему землею, чтобы он попирал меня ногами, и прахом для его сандалий». И ее сестра сказала ей: «Ради этого намерения да спасет его великий Аллах». И Шеджерет-ад-Дурр молвила: «Ты увидишь, что я сделаю, чтобы соединиться с ним законно. Я обязательно пожертвую своей душой, чтобы ухитриться для этого». И когда мы разговаривали, вдруг раздался великий шум, и мы обернулись и увидели, что пришел халиф и направляется к ее комнате, — так сильно он ее любил. И девушка взяла меня, о повелитель правоверных, и посадила в погреб, и закрыла его надо мной, а потом она вышла навстречу халифу и встретила его. И когда халиф сед, она встала перед ним и начала ему прислуживать и велела принести вино. А халиф любил невольницу по имени Банджа (а это мать аль-Мутазза биллаха666), и эта невольница порвала с ним, и он порвал с ней, и она гордая своей прелестью и красотой, не мирилась с ним, а аль-Мутаваккиль, гордый властью халифа и царя, не мирился с нею и не сломил себя перед нею, хотя в его сердце горело из-за нее огненное пламя, и старался отвлечься от нее подобными ей из невольниц, и заходил в их комнаты. А он любил пение Шеджерет-адДурр и велел ей петь, и девушка взяла лютню и, натянув струны, пропала такие стихи: «Дивлюсь, как старался рок нас прежде поссорить с ней, — Когда же все кончилось меж нами, — спокоен рок, Я бросил тебя — сказали: «Страсти не знает ое!» Тебя посетил — сказали: «Нету в нем стойкости!» Любовь к ней, усиль же с каждой ночью ты страсть мою. Забвение дня — с тобою встречусь в день сбора я. Ведь кожа ее — как шелк, а речи из уст ее Так мягки — не вздор они и не назидание, И очи ее — сказал Аллах: «Пусть будут!» И созданы Они, и с сердцами то, что вина, творят они». И, услышав ее, халиф пришел в великий восторг, и я тоже возликовал в погребе, о повелитель правоверных, и если бы не милость Аллаха великого, я бы вскрикнул, и мы бы опозорились. И затем девушка произнесла еще такие стихи: «Его обнимаю я, и все же душа по нем Тоскует, а есть ли что, что ближе объятий? Целую его уста я, чтобы прошел мой жар, Но только сильнее от любви я страдаю. И, кажется, сердца боль тогда исцелится лишь, Когда ты увидишь, что слились наши души». И халиф пришел в восторг и воскликнул: «Пожелай от меня, о Шеджерет-ад-Дурр». И девушка сказала: «Я желаю от тебя освобождения, о повелитель правоверных, так как за него будет небесная награда». — «Ты свободна, ради великого Аллаха», — сказал халиф. И девушка поцеловала землю меж его рук, и халиф молвил: «Возьми лютню и скажи нам что-нибудь о моей невольнице, любовь к которой привязалась ко мне. Все люди ищут моей милости, а я ищу ее милости». И девушка взяла лютню и произнесла такие два стиха: «Владычица красоты, что всю мою набожность Взяла, — как бы ни было, я должен владеть тобой. Возьму ли покорностью тебя — это путь любви! Иль, может, величием моим — это власти путь!» И халиф пришел в восторг и сказал: «Возьми лютню и спой стихи, в которых будет рассказ о моем деле с тремя невольницами, которые овладели моей уздой и лишили меня сна, — это ты, и та невольница, что со мной рассталась, и другая — ее не назову, — которой нет подобной». И девушка взяла лютню и, начав петь, произнесла такие стихи: «Три красавицы овладели ныне уздой моей И в душе моей место лучшее захватили. Хоть послушен я никому не буду во всей земле, Их я слушаюсь, а они всегда непокорны. И значит это только то, что власть любви (А в ней их сила) — моей превыше власти». И халиф до крайности удивился соответствию этих стихов с его обстоятельствами, и восторг склонил его к примирению с невольницей, порвавшей с ним. И он вышел и направился к ее комнате, и одна из невольниц опередила его и осведомила ту девушку о приходе халифа, и она вышла к нему навстречу и поцеловала землю меж его рук, а затем поцеловала его ноги, и халиф помирился с ней, и она помирилась с ним, и вот каково было их дело. Что же касается Шеджерет-ад-Дурр, то она пришла ко мне, радостная, и сказала: «Я стала свободной из-за твоего благословенного прихода, и, может быть, Аллах мне поможет, и я что-нибудь придумаю, чтобы соединиться с тобой законно». И я воскликнул: «Хвала Аллаху!» И когда мы разговаривали, вдруг вошел к нам ее евнух, и мы рассказали ему, что с нами случилось, и он воскликнул: «Хвала Аллаху, который сделал исход этого благим! Просим Аллаха, чтобы он завершил это дело твоим благополучным выходом!» И мы так разговаривали, и вдруг пришла та девушка, ее сестра (а имя ее было Фатир), и Шеджерет-ад-Дурр сказала ей: «О сестрица, как нам сделать, чтобы вывести его из дворца целым? Аллах великий послал мне освобождение, и я стала свободной по благодати его прихода». — «Нет у меня хитрости, чтобы его вывести, иначе как одеть его в женскую одежду», — сказала Фатир. И затем она принесла платье из платьев женщин и надела его на меня, и я вышел, о повелитель правоверных, в ту же минуту. И когда я дошел до середины дворца, я вдруг увидел, что повелитель правоверных сидит и евнухи стоят перед ним. И халиф посмотрел на меня, и заподозрил меня сильнейшим подозрением, и сказал своим слугам: «Скорей приведите мне эту уходящую невольницу!» И меня привели и подняли мне покрывало, и, увидев меня, халиф меня узнал и стал меня расспрашивать, и я рассказал ему все дело, не скрыв от него ничего. И, услышав мой рассказ, халиф подумал о моем деле и затем в тот же час и минуту поднялся, вошел в комнату Шеджерет-ад-Дурр и сказал: «Как это ты избираешь вместо меня какого-то сына купца?» И она поцеловала перед ним землю и рассказала ему, по правде, всю историю, с начала до конца. И халиф, услышав ее слова, пожалел ее, и его сердце смягчилось к ней, и он простил ее изза любви и ее обстоятельств и ушел. И евнух девушки вошел к ней и сказал: «Успокойся душою! Когда твой друг предстал меж рук халифа, тот спросил его, и он рассказал ему то же, что рассказала ты, буква в букву. И халиф, придя обратно, призвал меня к себе и спросил: «Что побудило тебя посягнуть на дом халифата?» И я сказал ему: «О повелитель правоверных, меня побудила к этому моя глупость и любовь и надежда на твое прощение и великодушие». И потом я заплакал и поцеловал перед халифом землю, и он сказал: «Я простил вас обоих». И затем он велел мне сесть, и я сел, а халиф призвал судью Ахмеда ибн Абу-Дауда667 и женил меня на этой девушке и велел перенести все, что у нее было, ко мне, и девушку ввели ко мне в ее комнате. А через три дня я вышел и перенес все эти вещи ко мне в дом, и все, что ты видишь у меня в доме, о повелитель правоверных, и что кажется тебе подозрительным — все это из ее приданого». И в один из дней моя жена сказала: «Знай, что альМутаваккиль — человек великодушный, но я боюсь, что он о нас вспомнит или что-нибудь упомянет при нем о нас кто-нибудь из завистников, и хочу сделать что-то, в чем будет спасение от этого». — «А что это?» — спросил я. И она сказала: «Я хочу попросить у него позволения совершить паломничество и отказаться от пения». — «Прекрасный план ты указываешь!» — воскликнул я. И когда мы разговаривали, вдруг пришел ко мне посол от халифа, требуя Шеджерет-ад-Дурр, так как халиф любил ее пение. И моя жена пошла и служила ему, и халиф сказал ей: «Не покидай нас». И она молвила: «Слушаю и повинуюсь!» И случилось, что она ушла к нему в какой то день (а он прислал за ней по обычаю), но не успел я опомниться, как она уже пришла от него в разорванной одежде и с плачущими глазами, и я испугался и воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» — и подумал, что халиф велел нас схватить. «Разве аль Мутаваккиль на нас разгневался?» — спросил я. И моя жена сказала: «А где аль Мутаваккиль? Власть аль-Мутаваккиля кончилась, и образ его стерт». — «Расскажи мне истину об этом деле», — сказал я, и моя жена молвила: «Он сидел за занавеской и пил, и с ним был аль-фатх ибн Хакан и Садака ибн Садака, и бросился на него его сын аль-Мунтасир с толпой турок668 и убил его, и сменилась радость злом, и прекрасное счастье стонами и воплями. И я убежала вместе с невольницей, и Аллах спас нас». И я тотчас же вышел, о повелитель правоверных, и спустился в Басру, и пришла ко мне после этого весть, что началась война между аль-Мунтасирэм и аль-Мустаином, его противником669, и я испугался и перевез мою жену и все мое имущество в Басру. Вот мой рассказ, о повелитель правоверных, и я не прибавил к нему ни буквы и не убавил ни буквы, и все, что ты видишь в моем доме, о повелитель правоверных, и на чем стоит имя твоего деда аль-Мутаваккиля — от милостей его к нам, так как основа нашего благоденствия — от твоих благороднейших предков, и вы — люди милости и рудник щедрости». И халиф обрадовался этому сильной радостью и удивился рассказу Абу-ль-Хасана. «А затем, — говорил Абу-ль-Хасан, — я вывел к халифу ту женщину и моих детей от нее, и они поцеловали землю меж его рук, и он удивился их красоте. Он велел подать чернильницу и написал, что снимает харадж с наших владений на двадцать лет». И халиф обрадовался, и он взял Абу-ль-Хасана к себе в сотрапезники, и наконец разлучил их рок, и они поселились в могилах после дворцов. Хвала же владыке всепрощающему! СКАЗКА О КАМАР-АЗ-ЗАМАНЕ И ЖЕНЕ ЮВЕЛИРА Рассказывают также, о счастливый царь, что был в древние времена один купец, по имени Абд-ар-Рахман. И наделил его Аллах дочерью и сыном, и дочь он назвал Каукаб-ас-Сабах из-за ее красоты и прелести, а сына он назвал Камар-аз-Заман из-за его великой красоты. И когда он увидел, какой одарил их Аллах красотой, прелестью, блеском и соразмерностью, он побоялся для них зла от глаз смотрящих и языков завистников, и козней коварных, и ухищрений развратников и скрывал их от людей в одном доме четырнадцать лет, так что никто их не видел, кроме их родителей и невольницы, которая им служила. А их отец читал Коран, как ниспослал его Аллах, и мать их тоже читала Коран. И мать стала обучать свою дочь, а отец обучал сына, пока дети не запомнили Коран и не научились письму, счету, наукам и вежеству от отца и матери, так что не нуждались в учителе. И когда мальчик достиг возраста мужей, жена купца сказала: «До каких пор ты будешь скрывать твоего сына Камар-аз-Замана от людей? Что он — девочка или мальчик?» — «Мальчик», — ответил ей купец. И она молвила: «Раз он мальчик, почему ты не возьмешь его с собой на рынок и не посадишь его в лавке, чтобы он знал людей, и люди знали его, и им стало бы известно, что он твой сын. Научи его покупать и продавать, может быть, с тобой что-нибудь случится, и люди будут знать, что он твой сын, когда он наложит руку на твое наследство. Если же ты умрешь теперь и он скажет людям: «Я сын купца Абд-ар-Рахмана», — ему не поверят и скажут: «Мы тебя не видели и не знаем, что у него есть сын». И твое имущество возьмут власти, а твой сын будет лишен всего. И дочку я тоже хочу показать людям, — может быть, ктонибудь, ей равный, посватается к ней, и мы выдадим ее замуж и порадуемся на нее». — «Это от страха людского глаза», — сказал купец...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят четвертая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда жена купца сказала ему эти слова, он ответил ей: «Это от страха людского глаза, так как я люблю моих детей, а любящий сильно ревнив, и отличился тот, кто сказал: Ревную тебя к себе самому, и к взорам Моим, и к тебе, и к бегу часов, и к месту. Когда б тебя вложил я в мои очи, Вовек мне близость бы не надоела. И если б каждый день мы были вместе, До воскресенья дня, — мне было б мало». И жена его сказала ему: «Положись на Аллаха! Не будет беды с тем, кого хранит Аллах! Возьми его с собой сегодня в лавку». И она одела мальчика в платье из роскошнейших одежд, и он стал искушением для взирающих и огорчением для сердец влюбленных. И отец взял его с собой и отправился с ним на рынок. И всякий, кто видел мальчика, пленялся им, и подходил к нему, и целовал ему руку, и приветствовал его. А его отец ругал людей за то, что они шли за ним следом, чтобы поглядеть на его сына. И некоторые люди говорили: «Это» солнце взошло и засияло на рынке». А другие говорили: «Место восхода луны — в такой-то стороне». Другие же говорили: «Появился серп луны праздника над рабами Аллаха670». И все они намекали на мальчика словами и желали ему блага, и его отца охватил стыд из-за слов людей, но он не мог никому из них запретить говорить и стал ругать мать Камар-аз-Замана и проклинать ее, так как это она была причиной выхода мальчика. И отец Камар-аз-Замана обернулся и увидел, что люди толпятся за ним и перед ним, когда он идет. И наконец они дошли до лавки, и Абд-ар-Рахман отпер лавку, и сел, и посадил перед собой своего сына. И, посмотрев на людей, он увидел, что они запрудили дорогу, и всякий, кто проходил мимо, вперед или назад, останавливался перед лавкой, и смотрел на это красивое лицо, и не мог от него оторваться. И все люди, мужчины и женщины, были согласны в этом и произносили слова сказавшего: «Ты создал красоты, чтоб нас испытать, И нам ты сказал: «О рабы, меня бойтесь!» Прекрасен ты сам и прекрасное любишь — Твоим ли рабам да в меня не влюбиться?» И когда купец Абд-ар-Рахман увидел, что люди толпятся вокруг его сына, и мужчины и женщины стоят рядами, уставившись на мальчика, он смутился до крайности и впал в недоумение, не зная, что делать. И не успел он опомниться, как подошел к нему, со стороны рынка, дервиш из странников, на котором было облачение праведных рабов Аллаха, и приблизился к мальчику и начал произносить стихи и проливать обильные слезы. И, увидев, что Камар-аз-Заман сидит, подобный ветви ивы, растущей на куче шафрана, он пролил слезы из глаз и произнес такие два стиха: «Увидел я трость на куче камня. Как месяц она, когда он блещет. «Как имя?» — спросил. Он молвил: «Лу-лу». Я крикнул: «Мне! Мне!» Он молвил: «Нет! Нет671!» И затем дервиш стал не спеша подходить, поглаживая рукой свои седины. И толпа расступилась из почтения к нему, и когда он увидел мальчика, его ум и взор были ошеломлены, и к нему подошли слова сказавшего: И вот красавец этот где то раз стоял, В лице его светился месяц праздника, И вдруг к нему почтенный подошел старик — Походкою неспешной он нарочно шел, На нем следы виднелись строгой жизни. Прошел ночей и дней он испытанья, запретное узнал и то, что можно. И женщин и мужчин любил он страстно, И тонким сделался, как зубочистка Костями стал он, что покрыты кожей. В искусстве этом был он истым персом, И старец юношей ему казался, В любви же к женщинам он был узритом, Но в отраслях обеих был он сведущ. И Зейнаб или Зейд — не различал он. Любил красавиц он, любил их страстно, Рыдал в кочевье, плакал над следами, Сочтешь его, охваченного страстью, Ты веткой, что качается от ветра. Ведь твердость свойственна одним лишь скалам. В искусстве страсти опытен был старец, Внимателен и зорок в этом деле. И трудное и легкое прошел он, С оленем и с газелью обнимался. Любя седых и безбородых равно. И дервиш подошел к мальчику и подал ему стебель базилика. И отец мальчика положил руку в карман и, вынув несколько дирхемов, сказал: «Возьми свою долю, о дервиш, и уходи своей дорогой». И дервиш взял у него дирхемы, и сел на скамью в лавке, перед мальчиком, и начал смотреть на него и плакать, испуская непрерывные вздохи, и слезы его были точно полноводные ручьи, и люди смотрели на него и порицали его, и одни говорили: «Все дервиши развратники». А другие говорили: «У этого дервиша от любви к мальчику в сердце пожар». Что же касается до его отца, то, когда он увидел эти обстоятельства, он встал и сказал: «Выходи, о дитя мое, мы запрем лавку и уйдем домой. Не подобает нам в сегодняшний день покупать и продавать. Аллах великий пусть воздаст твоей матери за то, что она с нами сделала. Это она была причиной всего этого. О дервиш, — сказал он потом, — выходи, я запру лавку». И дервиш вышел, и купец запер лавку, и взял своего сына, и пошел. И дервиш следовал за ним, вместе с людьми, пока они не дошли до дому, и мальчик вошел в дом, и купец обернулся к дервишу и спросил его: «Что ты хочешь, о дервиш, и почему это, я вижу, ты плачешь?» — «О господин, — сказал дервиш, — я хочу быть «твоим гостем сегодня вечером. Ведь гость — гость великого Аллаха». — «Добро пожаловать гостю Аллаха, — сказал купец, — входи, о дервиш...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят пятая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда дервиш сказал купцу, отцу Камар-аз-Замана: «Я гость Аллаха», купец ответил ему: «Добро пожаловать гостю Аллаха! Входи, о дервиш». А про себя купец сказал: «Если этот дервиш влюбился в мальчика и потребует от него мерзости, я обязательно убью его сегодня ночью и скрою его могилу, а если в нем нет разврата, то пусть гость съест свою долю». И потом он ввел дервиша и Камар-аз-Замана в одну комнату и сказал потихоньку Камар-аз-Заману: «О дитя мое, садись рядом с дервишем и подразни его и поиграй с ним, после того как я от вас выйду. И если он потребует от тебя дурного, я буду смотреть на вас из окна, которое выходит в эту комнату, и спущусь к нему и убью его». И когда дервиш остался с мальчиком один в комнате и тот сел рядом с дервишем, дервиш стал смотреть на него, и вздыхать, и плакать. И когда мальчик заговаривал с ним, он отвечал ему мягко, а сам дрожал и оглядывался на мальчика, вздыхая и плача. И пришло время ужина, и дервиш стал есть, и глаза его были устремлены на мальчика и не переставали плакать. И когда прошла четверть ночи, и кончилась беседа, и пришло время спать, отец мальчика сказал: «О дитя мое, постарайся сам служить твоему дяде дервишу и не перечь ему», — и хотел выйти. Но дервиш сказал ему: «О господин мой, возьми своего сына с собой или спи с нами». — «Нет, — сказал купец, — вот мой сын — он будет спать с тобой. Может быть, твоя душа чего-нибудь захочет, и тогда мой сын исполнит твою нужду и будет тебе служить». И он вышел, и оставил их, и сел в другой комнате, где было окно, выходившее в комнату тех двоих, и вот что было с купцом. Что же касается мальчика, то он подошел к дервишу и стал его распалять и предлагать ему себя. И дервиш рассердился и сказал: «Что это такое за слова, о дитя мое! Прибегаю к Аллаху от сатаны, битого камнями! О боже мой, это осуждается и неугодно тебе! Удались от меня, о дитя мое!» И дервиш поднялся со своего места и сел далеко от мальчика, но тот последовал за ним, и бросился ему на грудь и сказал: «Почему, о дервиш, ты лишаешь себя услады близости со мной, когда мое сердце тебя любит?» И гнев дервиша усилился, и он воскликнул: «Если ты не отступишься от меня, я позову твоего отца и расскажу ему о твоем деле». — «Мой отец, — сказал мальчик, — знает, что я такой, и невозможно, чтобы он помешал мне. Залечи же мое сердце! Почему ты от меня отказываешься? Разве я тебе не нравлюсь?» — «Клянусь Аллахом, о дитя мое, — сказал дервиш, — я не сделаю этого, даже если буду изранен острыми мечами!» И он произнес слова поэта: «Мое сердце прекрасных любит, и женщин И мужчин, и не буду я в этом медлить. Нет, и в полдень увижу их и под утро, Сыном Лота, иль блудником я не буду». И он заплакал и сказал мальчику: «Встань, открой мне дверь, и я уйду своей дорогой. Не буду я больше спать в этом месте!» И он поднялся на ноги, но мальчик уцепился за него и стал говорить: «Посмотри, как сияет мое лицо, как красны мои щеки и мягки мои члены и нежны мои губы». И потом он обнажил ногу, приводящую в смущение вино и кравчего, и посмотрел на дервиша взором, обессиливающим волшебников и колдунов, и был он редкостно красив и мягок в своей изнеженности, как сказал о нем кто-то из сказавших: Мне не забыть, как он поднялся, обнажив Нарочно ногу, блестящую, как жемчуг. Не дивитесь же, что настал уж день воскресенья — в В день воскресенья обнажатся ноги672. И потом юноша показал ему свою грудь и сказал: «Посмотри на мои соски — они прекраснее сосков девушки, а моя слюна слаще растительного сахара. Брось благочестие и воздержание и избавь рас от богомольности и набожности! Воспользуйся моей близостью и насладись моей красотой. Не бойся ничего совершенно — ты в безопасности от дурного. Оставь равнодушие — скверное это свойство?» И он стал ему показывать и открывать то, что было скрыто из его прелестей, и ослаблять поводья его ума своими движениями, а дервиш отворачивал лицо и говорил: «Прибегаю к Аллаху! Стыдись, о дитя мое! Это дело запретное, и я не сделаю его даже во сне!» И мальчик стал настаивать, и дервиш вырвался от него и, обратившись к кыбле, начал молиться; и мальчик, увидев, что он молится, оставил его. И дервиш совершил молитву в два раката и произнес возглас приветствия, и тогда мальчик хотел подойти к нему, но дервиш начал молиться второй раз и совершил молитву в два раката, и сделал это в третий раз, и в четвертый, и в пятый. И мальчик сказал ему: «Что это за молитва! Разве ты хочешь взлететь к облакам? Ты погубил нам веселье, простояв всю ночь в михрабе». И затем мальчик бросился к дервишу и начал целовать его меж глаз, и дервиш сказал ему: «О дитя мое, прогони от себя шайтана и соблюдай повиновение всемилостивому!» Но мальчик воскликнул: «Если ты не сделаешь того, что я хочу, я позову отца и скажу ему: дервиш хочет со мной сделать мерзость, — и он войдет к тебе и побьет тебя так, что сломает кости под твоим мясом». А отец его при всем этом смотрел глазами и слушал ушами, и он уверился в том, что в дервише нет разврата, и сказал себе: «Если бы этот дервиш был развращен, он бы не стал терпеть всей этой тяготы». А мальчик все пробовал соблазнять дервиша, и всякий раз, как тот хотел начать молитву, прерывал ее, так что дервиш рассердился на мальчика до крайности и стал с ним груб и побил его. И мальчик заплакал, и его отец вошел к нему, и вытер ему слезы, и, успокоив его, сказал дервишу: «О, брат мой, раз ты такой, чего же ты плакал и горевал, когда увидел моего сына? Есть ли для этого какая-нибудь причина?» — «Да», — сказал дервиш. И купец молвил: «Когда я увидел, что ты плачешь при виде мальчика, я подумал о тебе дурное и велел мальчику так делать, чтобы испытать тебя, и задумал, если я увижу, что ты требуешь от него мерзости, войти к тебе и убить тебя. Но когда я увидел, как ты поступил, я узнал, что ты до крайности праведен. Но, ради Аллаха, расскажи мне о причине твоего плача». И дервиш вздохнул и сказал: «О господин мой, не береди успокоившиеся раны». И купец воскликнул: «Обязательно расскажи мне!» И тогда дервиш молвил: «Знай, что я дервиш, блуждающий по землям и странам, чтобы извлечь назидание из творений создателя ночи и дня. И случилось мне войти в город Басру в день пятницы, на заре дня...» И Шахразаду застало утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят шестая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что дервиш говорил купцу: «Знай, что я дервиш странствующий, и случилось мне войти в город Басру в день пятницы, на заре дня. И я увидел, что лавки отперты, и в них всякие товары, снедь и напитки, но они пусты, и нет в них мужчины, женщины, девочки или мальчика, и нет на площадях и рынках ни собак, ни кошек, и не слышно там шума и не видно человека, и удивился, и сказал: «Посмотреть бы, куда девались люди этого города с их кошками и собаками и что сделал с ними Аллах». А я был голоден и взял горячего хлеба из пекарни хлебопека, и, войдя в лавку масленика, намазал хлеб топленым маслом и медом, и поел. А потом я вошел в лавку с напитками и попил, чего хотел. И я увидел, что кофейня открыта, и вошел туда, и увидел кофейники на огне, полные кофе, но и там никого не было. И я напился вдоволь и сказал: «Поистине, это удивительная вещь! Похоже, что к жителям этого города пришла смерть, и они все сейчас умерли, или они испугались чего-нибудь, что их постигло, и вбежали и не могли запереть своих лавок». И когда я размышлял об этом деле, вдруг послышались звуки музыки, и я испугался, и сидел некоторое время, спрятавшись, и смотрел через отверстия и щели. И я увидел невольниц, подобных луне, которые шли по рынку пара за парой, без покрывал, а наоборот, с открытыми лицами, и было их сорок пар — восемьдесят невольниц. И я увидел девушку, ехавшую на коне, который не мог передвигать ноги — так много было на нем и на девушке золота, и серебра, и драгоценных камней. И эта девушка была с открытым лицом, без покрывала, и она была украшена самыми роскошными украшениями и одета в роскошнейшие одежды. На шее у нее были бусы из драгоценных камней, а на груди золотые ожерелья, и на ее руках были запястья, сияющие, как звезды, а на ногах — золотые браслеты, украшенные дорогими металлами. И невольницы окружали ее, а перед нею шла девушка, перевязанная великолепным мечом с изумрудной рукояткой и золотыми подвесками, украшенными драгоценностями. И когда эта девушка достигла той части улицы, что была против меня, она натянула узду коня и сказала: «О девушки, я услышала какой-то шум внутри этой лавки. Обыщите ее, чтобы в ней не сидел кто-нибудь спрятанный, кто хочет посмотреть на нас, когда мы с открытыми лицами». И невольницы обыскали лавку, стоявшую перед кофейной, где я спрятался, и я испугался и увидел, что невольницы вывели какого-то человека и сказали девушке: «О госпожа, мы увидели там человека, и вот он перед тобой». И девушка сказала невольнице, у которой был меч: «Скинь ему голову». И невольница подошла к этому человеку, и отрубила ему голову, и оставила его валяться на земле, и они ушли. И я испугался, увидев это обстоятельство, но любовь к девушке привязалась к моему сердцу. А через некоторое время появились люди, и всякий, у кого была лавка, вошел в нее. И люди стали ходить по рынкам и собрались вокруг убитого, смотря на него. И я потихоньку вышел из своего укрытия, и никто меня не заметил, и любовь к девушке овладела моим сердцем. И я стал потихоньку распытывать, кто она, но никто не рассказал мне про нее. И после этого я вышел из Басры, и в сердце моем из-за любви к девушке была печаль. И когда я увидел этого твоего сына, я увидел, что он больше всех людей похож на ту девушку, и он взволновал во мне огонь любви и разжег в моем сердце пламя страсти. И вот причина моего плача». И потом дервиш заплакал сильным плачем, больше которого нет, и сказал: «О господин мой, ради Аллаха, открой мне дверь, чтобы я ушел своей дорогой». И купец открыл ему дверь, и он ушел. Вот что было с ним. Что же касается Камар-аз-Замана, то, когда он услышал слова дервиша, ему ум заняла любовь к этой девушке, и овладела им страсть, и взволновалась в нем любовь и увлечение. И когда наступило утро, он сказал своему отцу: «Все дети купцов путешествуют по странам, чтобы достичь желаемого, и нет среди них никого, кому бы отец не собрал товаров и кто бы не отправился с ними путешествовать и не получил бы прибыли. Почему, о батюшка, ты не соберешь мне товаров, чтобы я поехал путешествовать и посмотрел, каково мое счастье?» — «О дитя мое, — ответил ему отец, — у купцов мало денег, и они посылают своих детей в путешествие ради прибыли и дохода, чтобы добыть мирские блага. Что же касается меня, то у меня много денег, и нет во мне жадности, так как же я отправлю тебя на чужбину? Я не могу расстаться с тобою ни на минуту, тем более что ты бесподобен по красоте, прелести и совершенству, и я боюсь за тебя». — «О батюшка, — сказал Камар-азЗаман, — невозможно, чтобы ты не собрал мне товаров и я бы не поехал с ними в путешествие — иначе я обману тебя и убегу хотя бы без денег и без товаров. И если ты хочешь успокоить мое сердце, то собери мне товаров, и я попутешествую и посмотрю на чужие страны. И когда отец мальчика увидел, что тот привязался и мысли о путешествии, он рассказал об этом своей жене и сказал ей: «Твой сын хочет, чтобы я собрал ему товаров, и он отправился бы с ними в чужие страны, на чужбину, хотя на чужбине — горе». И жена ответила ему: «Какой тебе будет от этого вред? Таков обычай детей купцов, и все они похваляются путешествиями и прибылью». — «Большинство купцов, — молвил ее муж, — бедняки, и они ищут преумножения денег, а что до меня, то у меня денег много». — «Увеличение добра не вредит, — отвечала его жена, — и если ты не согласишься на это, я соберу ему товаров из своих денег». — «Я боюсь для него чужбины, — сказал купец, — так как чужбина — Злая горесть». И жена его возразила: «Нет беды на чужбине, если там есть прибыль, а иначе наш сын уйдет, и мы будет его искать, и не найдем, и опозоримся перед людьми». И купец внял словам жены и собрал своему сыну товаров на девяносто тысяч динаров. И мать дала сыну кошель, в котором было сорок драгоценных камней, и наименьшая цена каждого из них была пятьсот динаров. «О дитя мое, — сказала она, — береги эти драгоценные камни, — они помогут тебе». И Камар-аз-Заман взял все это и поехал в Басру...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят седьмая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман взял все это и поехал в Басру. Драгоценные камни он положил в кожаный пояс и обвязал его вокруг стана. И он ехал до тех пор, пока между ним и Басрой не остался один переход. И напали на него кочевники, и раздели его, и убили его людей и слуг. И Камар-азЗаман лег между убитыми и вымазал себя кровью, и кочевники подумали, что он убит, и оставили его, и никто к нему не приблизился. И они взяли его деньги и ушли. И когда кочевники ушли своей дорогой, Камар-аз-Заман поднялся среди убитых и пошел, и он не владел ничем, кроме драгоценных камней, которые были у него в поясе. И Камар-аз-Заман шел до тех пор, пока не вошел в Басру. И случилось, что день его прихода была пятница, и город был пуст, как рассказывал дервиш. И Камар-аз-Заман увидел, что рынки пусты и лавки отперты, но полны товаров. И он поел, и попил, и стал все рассматривать. И когда это было так, он вдруг услышал, что играет музыка, и спрятался в одной лавке, и пришли девушки. Камар-аз-Заман посмотрел на них, и вдруг увидел женщину, ехавшую на коне, и его охватила любовь и страсть, и овладело им такое увлечение и любовное безумие, что он еле устоял на ногах. А через некоторое время появились люди, и рынки наполнились. И Камар-аз-Заман направился на рынок к одному торговцу драгоценными камнями. Он вынул один из тех сорока камней, который стоил тысячу динаров, и продал его этому человеку, и вернулся в свое помещение и провел там ночь. А когда наступило утро, он переменил одежду и сходил в баню и вышел, подобный полной луне. И он продал четыре камня за четыре тысячи динаров, и стал гулять по улицам Басры, одетый в самую роскошную одежду, и отправился на рынок. И увидел он на рынке одного цирюльника, и, подойдя к нему, побрил у него голову, и завязал с ним дружбу, и сказал: «О батюшка, я из чужих стран, вчера я вошел в этот город, и увидел, что он пуст, и нет в нем никого — ни человека, ни джинна. И я увидел девушек, и среди них молодую женщину, ехавшую на коне, со свитой». И он рассказал цирюльнику о том, что видел, и цирюльник сказал: «О дитя мое, рассказывал ли ты еще кому-нибудь об этом?» — «Нет», — отвечал Камар-аз-Заман. И цирюльник сказал: «О дитя мое, берегись говорить такие слова кому-нибудь, кроме меня, — люди не скрывают слов и тайн, а ты — маленький мальчик, и я боюсь, что твои слова станут переходить от одних к другим и достигнут тех, о ком они сказаны, и тебя убьют. Знай, о дитя мое, что то, что ты видел, не видел никто, и это неизвестно никому вне этого города, а что касается жителей Басры, то они умирают от этой горести. Каждую пятницу, на рассвете дня, они запирают собак и кошек и не дают им ходить по рынку. И все жители города входят в мечети и запирают за собой двери, и никто не может пройти по рынку и выглянуть из окна. И ни один человек не знает, в чем причина этой беды. Но сегодня ночью, о дитя мое, я спрошу мою жену о причине этого — она повитуха и вхожа в дом знатных и знает, что происходит в городе, — и, если захочет Аллах великий, ты придешь ко мне завтра, и я тебе расскажу, что она мне скажет». И Камар-аз-Заман вынул пригоршню золота и сказал: «О батюшка, возьми это золото и отдай своей жене — она стала моей матерью». И потом он вынул вторую пригоршню и сказал: «Возьми это себе». И цирюльник молвил: «О дитя мое, посиди на месте, а я пойду к моей жене и спрошу ее и вернусь к тебе с правдивым рассказом». И он оставил его в лавке, и пошел к своей жене, и рассказал ей об этом юноше, и сказал: «Я хочу, чтобы ты рассказала мне истину о делах этого города, а я расскажу тому юноше-купцу — он очень хочет знать, почему люди и животные не допускаются на рынок по утрам в день пятницы. Я думаю, что он влюблен, а он щедр и великодушен, и когда мы ему расскажем, нам достанется от него великое благо». И жена цирюльника отвечала: «Ступай приведи его и скажи: «Иди поговори с твоей матерью — моей женой! Она передает тебе привет и говорит: «Нужда исполнена!» И цирюльник пошел на рынок и увидел, что Камар-азЗаман сидит и ждет его. Он рассказал ему обо всем и сказал: «О дитя мое, пойдем к твоей матери — моей жене. Она говорит тебе, что нужда исполнена». И потом он взял его и шел с ним, пока не вошел к своей жене. И она сказала юноше: «Добро пожаловать!» И усадила его, и Камар-аз-Заман вынул сто динаров, и отдал их ей, и сказал: «О матушка, расскажи мне про эту женщину, кто она такая». — «О дитя мое, — ответила жена цирюльника, — знай, что к султану Басры прибыл драгоценный камень от царя Индии, и он захотел его просверлить. Он позвал всех ювелиров и сказал им: «Я хочу, чтобы вы просверлили мне этот камень. Тому, кто его просверлит, я позволю пожелать от меня, и что бы он ни пожелал, я ему дам, а если он сломает камень — я скину с него голову». И ювелиры испугались и сказали: «О царь времени, драгоценный камень быстро погибает, и редко случается, чтобы кто-нибудь просверлил его и не разбил. Не обременяй же нас тем, что нам не под силу. Наши руки не могут просверлить этого камня, но наш шейх опытнее нас». — «А кто ваш шейх?» — спросил царь. И ему сказали: «Мастер Убейд, он опытнее нас в этом ремесле. У него много денег и хорошее звание. Пошли за ним, приведи его к себе и прикажи ему просверлить тебе этот камень». И царь послал за Убейдом и велел ему просверлить камень, заключив с ним упомянутое условие. И Убейд взял камень и просверлил его так, как хотелось царю. И царь сказал: «Пожелай от меня, о мастер». Но Убейд молвил: «О царь времени, дай мне отсрочку до завтра». А причиной этого было то, что он хотел посоветоваться со своей женой, которой была та самая женщина, что ты видел в пышном шествии. И он любил ее сильной любовью, и от великой своей любви к ней ничего не делал, не посоветовавшись с нею, и поэтому просил дать ему отсрочку, пока он не посоветуется. И когда Убейд пришел к своей жене, он сказал: «Я просверлил царю драгоценный камень, и он обещал мне исполнить любое мое желание, и я отсрочил его назвать ему, пока не посоветуюсь с тобой. Чего же ты хочешь, чтобы я пожелал?» И жена его сказала: «У нас денег столько, что их не пожрут огни. Если ты меня любишь, пожелай от царя вот что. Пусть на улицах Басры кричат, чтобы жители города входили в мечети в день пятницы, за два часа до молитвы, и чтобы не оставалось в городе ни большого, ни малого, который бы не был в мечети или в доме, и пусть их запирают за воротами мечетей и домов, но лавки в городе оставляют открытыми, а я с моими невольницами буду проезжать по городу, и пусть никто не смотрит на меня из окна или из-за оконной решетки. И всякого, на кого я наткнусь, я убью». И ювелир пошел к царю и пожелал от него это желание, и царь даровал ему то, что он пожелал, и велел кричать среди жителей Басры...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят восьмая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь даровал ювелиру то, что он пожелал, люди сказали: «Мы боимся для товаров вреда от кошек и собак». И царь велел запирать их на время, пока люди не выйдут после соборной молитвы. И эта женщина стала выезжать каждую пятницу на улицы Басры, за два часа до молитвы. И никто не мог пройти по рынку и выглянуть из окна или из оконной решетки. И вот в чем причина всего этого. Я осведомила тебя о девушке, но желаешь ли ты, о дитя мое, узнать о ее деле, или ты желаешь сблизиться с нею?» — «О матушка, — сказал Камар-аз-Заман, — я хочу с ней сблизиться». — «Расскажи мне, что у тебя есть из роскошных сокровищ», — сказала жена цирюльника. И Камар-аз-Заман молвил: «У меня есть дорогие камни четырех видов: одни — ценой в пятьсот динаров каждый, другие — по семьсот динаров, третьи — по восемьсот динаров и четвертые — по тысяче динаров». — «А согласна ли твоя душа отдать четыре из них?» — спросила жена цирюльника. «Моя душа согласна отдать все», — ответил Камар-аз-Заман. И она молвила: «О дитя мое, я тебя не прогоняю, но поднимайся и вынь один камень ценой в пятьсот динаров. Спроси, где лавка мастера Убейда, шейха ювелиров, и пойди к нему — ты увидишь, что он сидит в своей лавке, одетый в роскошные одежды, и у него работают мастера. Пожелай ему мира, сядь возле лавки, вынь камень и скажи: «О мастер, возьми этот камень и оправь его для меня золотом в перстень, но не делай его большим, а сделай величиной с мискаль, не больше, и сработай его как следует». А потом дай ему двадцать динаров, и дай каждому из работников по динару, и посиди у него немного, и поговори с ним. Когда подойдет к тебе нищий, дай ему динар и проявляй щедрость, чтобы ювелира охватила любовь к тебе. А потом пойди к себе и проспи ночь, а наутро возьми с собой сто динаров и отдай их твоему отцу — он бедный». — «Пусть будет так», — сказал Камар-аз-Заман. И, выйдя от нее, он пошел на постоялый двор и взял камень ценой в пятьсот динаров, а потом направился на рынок драгоценных камней и спросил, где лавка мастера Убейда, шейха ювелиров. И ему показали его лавку, и, подойдя к ней, Камар-аз-Заман увидел, что шейх ювелиров — человек почтенный, и на нем роскошная одежда, и у него работают четыре мастера. «Мир с вами», — сказал ему Камар-аз-Заман. И Убейд возвратил ему приветствие, и сказал: «Добро пожаловать!» — и посадил его. И Камар-аз-Заман сел и, вынув камень, сказал: «О, мастер, я хочу, чтобы ты оправил мне этот камень золотом в перстень, но сделай его величиной в мискаль, не больше, и оправь его хорошей оправой». И он вынул двадцать динаров и сказал: «Возьми это за шлифовку, а плата за работу останется за мной». И он дал каждому мастеру по динару, и мастера полюбили его, и мастер Убейд тоже его полюбил. И Камар-аз-Заман сидел и беседовал с ним, и всякому нищему он давал динар, и все удивлялись его щедрости. А у мастера Убейда были в доме инструменты, — такие же, что и в лавке. И у него был обычай, когда он хотел сделать что-нибудь диковинное, работать дома, чтобы мастера не научились его диковинной работе. А та женщина, его жена, сидела перед ним, и когда она была перед ювелиром и он смотрел на нее, он мог делать всякие диковинные вещи, которые годились только для царей. И он сидел и делал этот перстень у себя дома с удивительным искусством. И когда его жена увидела камень, она сказала: «Что ты хочешь сделать с этим камнем?» — «Я хочу оправить его золотом в перстень, — сказал ювелир. — Ему цена пятьсот динаров». — «Для кого?» — спросила она. «Для одного юноши-купца, прекрасного обликом, — ответил Убейд. — Его глаза ранят, и его щеки горят огнем, у него рот, как печать Сулеймана, щеки, как анемоны, и губы красные, как коралл, а шея у него, как шея газели, и он белый, напоенный румянцем, изящный, тонкий и щедрый, и он сделал то-то и то-то». И ювелир так описывал жене красоту и прелесть Камар-аз-Замана, так описывал ей его щедрость и совершенства, и столько говорил ей об его красотах и благородном нраве, что влюбил ее в него (а нет большего сводника, чем тот, кто описывает своей жене человека и говорит об его красоте и прелести и крайней щедрости на деньги). И когда жену ювелира переполнила страсть, она сказала: «А есть в нем какие-нибудь из моих красот». И ювелир ответил: «Все твои красоты. Они все в нем, и он сходен с тобой по облику, и, может быть, его возраст таков же, как твой возраст. И если бы я не боялся не уважить тебя, я бы сказал, что он лучше тебя в тысячу раз». И жена ювелира промолчала, но в ее сердце запылал огонь любви к юноше. А ювелир не переставал разговаривать с нею, перечисляя его красоты, пока не кончил делать перстень. И потом он подал его своей жене, и та надела его, и он пришелся по размеру ее пальца. И тогда она сказала: «О господин мой, мое сердце полюбило этот перстень, и хочу, чтобы он был мой, я не сниму его с пальца». — «Потерпи, — сказал ей ювелир. — Его владелец щедр, и я постараюсь купить у него этот перстень. Если он мне продаст, я принесу его тебе. А если у него есть другой камень, я куплю его для тебя и оправлю как этот...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот шестьдесят девятая ночь Когда же настала девятьсот шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ювелир сказал своей жене: «Потерпи — его владелец щедр, и я постараюсь купить этот перстень у него, и если он мне его продаст, принесу его тебе. А если у него есть другой камень, я куплю его и оправлю для тебя, как этот». Вот что было с ювелиром и его женой. Что же касается Камар-аз-Замана, то он переночевал у себя, а наутро взял сто динаров и, придя к старухе, жене цирюльника, сказал ей: «Возьми эти сто динаров». И она молвила: «Отдай их твоему отцу». И когда Камар-аз-Заман отдал деньги цирюльнику, она спросила: «Сделал ли ты, как я тебе сказала?» — «Да», — отвечал юноша. И она молвила: «Вставай теперь и отправляйся к шейху ювелиров. Когда он даст тебе перстень, надень его на конец пальца, потом быстро сними и скажи: «О мастер, ты ошибся — перстень вышел узкий!» И он спросит тебя: «О купец, сломать ли мне его и сделать пошире». И ты скажи: «Не нужно его ломать и делать второй раз. Возьми его и отдай невольнице из твоих невольниц». А потом вынь другой камень, цена которого будет семьсот динаров, и скажи: «Возьми этот камень и оправь его для меня, он лучше, чем тот». И дай ему тридцать динаров, а каждому мастеру дай по два динара и скажи ювелиру: «Эти динары — за чеканку, а плата за работу остается за мной». И потом возвратись в свое жилище и переночуй там, а утром приходи и принеси с собой двести динаров, и я довершу для тебя остальную хитрость». И Камар-аз-Заман отправился к ювелиру, и тот приветствовал его и посадил возле лавки. И Камар-аз-Заман спросил его: «Исполнил ли ты заказ». — «Да», — ответил ювелир и подал ему перстень. И Камар-аз-Заман взял его и надел на конец пальца, а затем быстро снял и сказал: «Ошибся, о мастер!» И он бросил ему перстень и воскликнул: «Он тесен для моего пальца!» И ювелир спросил: «О купец, расширить мне его?» — «Нет, — отвечал Камараз-Заман, — но возьми его в подарок и надень его комунибудь из своих невольниц. Цена ему пустяковая, так как он стоит пятьсот динаров, и не нужно его оправлять второй раз». И затем он вынул другой камень, ценой в семьсот динаров, и сказал: «Оправь этот». И дал ювелиру тридцать динаров, а каждому мастеру дал два динара, и ювелир сказал: «О господин, когда мы оправим перстень, мы возьмем за него плату». Но Камар-аз-Заман молвил: «Это за чеканку, а плата остается». И он оставил ювелира и ушел, и ювелир оторопел от великой щедрости Камар-аз-Замана, и мастера тоже. А потом ювелир отправился к своей жене и сказал ей: «О такая-то, мои глаза не видели никого щедрее этого юноши, а ты — твое счастье хорошее, так как он отдал мне перстень даром и сказал: «Отдай его комунибудь из твоих невольниц». И он рассказал жене всю историю и затем сказал: «Я думаю, этот юноша не из сыновей купцов — он из сыновей царей или султанов». И всякий раз, как ювелир хвалил Камар-аз-Замана, в его жене усиливалась любовь к нему, и страсть, и увлечение. И она надела перстень, а ювелир сделал Камар-азЗаману второй, немного шире, чем первый. И когда он кончил работу, его жена надела этот перстень и держала на пальце дальше первого и сказала: «О господин мой, посмотри, как красивы эти два перстня на моем пальце. Я хочу, чтобы оба перстня были мои». — «Потерпи, — сказал ювелир, — может быть, я куплю для тебя и второй». И затем он проспал ночь, а утром взял перстень и отправился в лавку. Вот то, что было с ним. Что же касается Камар-аз-Замана, то он пошел утром к старухе, жене цирюльника, и дал ей двести динаров. И старуха сказала: «Отправляйся к ювелиру, и когда он отдаст тебе перстень, надень его на палец, но затем быстро сними его и скажи: «Ты ошибся, о мастер, перстень вышел широкий. Когда мастеру, такому, как ты, приносит работу подобный мне, тот должен снять мерку. Если бы ты снял мерку с моего пальца, ты не ошибся». А потом вынь другой камень, цена которому тысяча динаров, и скажи ювелиру: «Возьми этот и оправь его, а тот перстень отдай невольнице из своих невольниц». И дай ему сорок динаров, а каждому мастеру дай по три динара и скажи: «Это за чеканку, а что до платы за работу, то она остается за мной». И посмотри, что он скажет. А потом приходи и принеси с собой триста динаров — отдай их твоему отцу, чтобы он помогал ими себе в жизни, он ведь человек бедный по состоянию». — «Слушаю и повинуюсь!» — отвечал Камар-аз-Заман. И потом он отправился к ювелиру, и тот сказал ему: «Добро пожаловать!» И посадил его, и дал ему перстень. И Камар-аз-Заман надел перстень на палец, и быстро снял его, я сказал: «Надлежит такому мастеру, как ты, когда приносит ему подобный мне работу, снимать мерку. Если бы ты снял мерку с моего пальца, ты бы не ошибся. Но возьми перстень и отдай кому-нибудь из своих невольниц». И затем он вынул камень ценой в тысячу динаров и сказал: «Возьми этот камень и оправь его для меня в перстень по мерке моего пальца». И ювелир воскликнул: «Ты прав, и истина с тобой!» И он снял мерку, и Камар-аз-Заман вынул сорок динаров и сказал ему: «Возьми это за чеканку, а плата за работу останется за мной». — «О господин, — сказал ювелир, — сколько раз мы брали с тебя плату! Твои милости к нам велики!» И Камар-аз-Заман ответил: «Не беда!» И он побеседовал с ним некоторое время, и всякий раз, как мимо проходил нищий, он подавал ему динар, а потом он оставил ювелира и ушел. Вот то, что было с ним. Что же касается ювелира, то он отправился домой и сказал своей жене: «Как щедр этот юноша-купец! Я не видел никого щедрее и красивее и нежнее речами». И он стал говорить своей жене о красотах и щедрости Камар-аз-Замана, далеко заходя в похвалах ему. И жена его сказала: «О необходительный! Если ты знаешь в нем эти качества и он дал тебе два драгоценных перстня, тебе следует его пригласив и сделать ему угощение и подружиться с ним. Когда он увидит от тебя дружбу и придет в наше жилище, ты, может быть, получишь от него большее благо. А если ты не согласен сделать ему угощение, то пригласи его, и я сделаю ему угощение от себя». — «Разве ты считаешь, что я скупой, что говоришь такие слова?» — воскликнул ювелир. И жена его сказала: «Ты не скупой, но необходительный. Пригласи его сегодня вечером и не приходи без него, а если он будет отказываться, заклинай его разводом и настаивай». — «На голове и на глазах!» — сказал ювелир. И потом он оправил перстень и лег спать, а наутро, в третий день, отправился в лавку и сел там. Вот что было с ним. Что же касается Камар-аз-Замана, то он взял триста динаров, отправился к старухе и отдал их ее мужу. И она сказала ему: «Может быть, ювелир тебя пригласит сегодня, и если он тебя пригласит и ты будешь у него ночевать, то, что бы с тобой ни случилось, расскажи мне утром и принеси с собой четыреста динаров и отдай их твоему отцу». И Камар-аз-Заман сказал: «Слушаю и повинуюсь!» (а всякий раз, как у него кончались деньги, он продавал часть камней) — и отправился к ювелиру, и тот поднялся к нему, и заключил его в объятия, и пожелал ему мира, и завязал с ним дружбу. И он вынул перстень, и Камар-аз-Заман увидел, что перстень — по его мерке, и сказал: «Да благословит тебя Аллах, о господин из мастеров! Оправа подходит, но камень не такой, как я хочу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до девятисот семидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до девятисот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман сказал ювелиру: «Оправа подходит, но камень не такой, как я хочу, у меня есть лучшие. Возьми этот и отдай его кому-нибудь из своих невольниц». И он вынул другой камень и сто динаров и сказал: «Возьми твою плату и не взыщи с нас, — мы тебя утомили». И ювелир сказал ему: «О купец, то, из-за чего мы утомлялись, ты нам отдал, и ты пожаловал нам многое. К моему сердцу привязалась любовь к тебе, и я не могу с тобой расстаться. Заклинаю тебя Аллахом, будь моим гостем сегодня вечером и залечи мое сердце». — «Это недурно, — сказал Камар-аз-Заман, — но я обязательно должен отправиться в хан, чтобы предупредить моих слуг и сказать им, что я не ночую в хане, чтобы они меня не ждали». — «А ты стоишь в каком хане?» — спросил ювелир. И Камар-аз-Заман сказал: «В таком-то хане». И ювелир воскликнул: «Я к тебе туда приду!» — «Это недурно», — сказал Камар-аз-Заман. И ювелир отправился в этот хан перед закатом, боясь гнева своей жены, если он придет домой без гостя, и взял Камар-аз-Замана и привел его к себе в дом. И они сели в комнате, которой нет подобной, а женщина увидела Камар-аз-Замана, когда он входил в дом, и пленилась им. И Камар-аз-Заман с ювелиром разговаривали, пока не принесли ужин, и они поели и попили, а потом им принесли кофе и напитки. И ювелир не переставал развлекать Камар-аз-Замана беседой до ночной молитвы. И они совершили обязательную молитву, и потом вошла к ним невольница, неся две чашки с питьем, и когда они выпили, их одолел сон, и они заснули. И тогда пришла та женщина и, увидев, что они спят, стала смотреть в лицо Камар-аз-Замана, и его красота ошеломила ей ум. И она воскликнула: «Как может спать тот, кто любит красавиц!» И потом она повернула его навзничь и села ему на грудь, и от сильной ярости в страсти к нему она осыпала его щеки градом поцелуев, так что они оставили след на его щеках, и усилился румянец Камар-аз-Замана, и его щеки заблестели. И женщина припала к его губам и стала их сосать, и она до тех пор сосала ему губы, пока кровь не выступила у нее на губах. И при всем этом огонь в ней не погасал, и ее жажда не утолялась. И она не переставала его целовать, и обнимать, сплетать ноги с ногами, пока не засияло чело утра и не заблистала сияющая заря, и потом она положила в карман Камар-аз-Замана четыре бабки673, и оставила его, и ушла. А после этого она послала свою невольницу с чем-то вроде нюхательного табака, и невольница вложила его им в ноздри, но они чихнули и пришли в себя, и невольница сказала им: «Знайте, господа мои, что молитва обязательна. Поднимайтесь же на утреннюю молитву!» И она принесла им таз и кувшин, и Камар-аз-Заман сказал: «О мастер, время пришло, и мы перешли предел сна». И ювелир сказал купцу: «О друг мой, сон в этой комнате тяжелый. Всякий раз, как я в ней сплю, со мной случается такое дело». — «Твоя правда», — сказал Камар-азЗаман. И потом он принялся за омовенье, и когда вода коснулась его лица, у него начали гореть щеки и губы. «Чудеса! — молвил он. — Если воздух в комнате был тяжелый и мы погрузились в сон, то почему у меня горят щеки и губы. О мастер, — сказал он потом, — щеки и губы у меня горят». И ювелир ответил: «Я думаю, что это от укусов комаров». — «Чудеса! — сказал Камар-аз-Заман. — А с тобой случается в этой комнате подобное?» — «Нет, — ответил ювелир, — но когда у меня бывает гость, такой, как ты, он утром жалуется на укусы комаров, и это бывает только, если гость, как ты, безбородый, а если он бородатый, то комары к нему не слетаются, и от комаров спасает меня только моя борода. Комары как будто не любят людей с бородами». — «Твоя правда», — сказал Камар-аз-Заман. А потом невольница принесла им завтрак, и они поели и вышли. И Камар-аз-Заман отправился к старухе, и, увидав что, она сказала: «Я вижу следы счастья у тебя на лице. Расскажи мне, что ты видел». — «Я ничего не видел, — сказал Камар-аз-Заман, — я только поужинал с хозяином дома в комнате, и мы совершили вечернюю молитву, а потом легли спать и проснулись только утром». И старуха засмеялась и сказала: «Что это за следы у тебя на щеках и губах?» — «Комары в той комнате сделали со мной такие дела», — сказал Камар-аз-Заман. И старуха сказала: «Твоя правда! А случилось ли с хозяином дома то же самое, что случилось с тобой?» — «Нет, — сказал Камар-аз-Заман, — но он мне рассказывал, что комары в этой комнате не вредят людям с бородой и летают только над безбородыми, и всякий раз, как у него бывает гость безбородый, он жалуется утром на укусы комара, а если он бородатый, с ним ничего такого не случается». — «Твоя правда, — отвечала старуха. — А заметил ли ты что-нибудь, кроме этого?» — «Я нашел у себя в кармане четыре бабки», — сказал Камар-аз-Заман. «Покажи их мне», — попросила старуха. И Камар-аз-Заман дал ей бабки, и она взяла их и сказала смеясь: «Это твоя возлюбленная положила их тебе в карман». — «Как так?» — удивился Камар-аз-Заман. И старуха сказала: «Она говорит тебе знаками: «Если бы ты был влюблен, ты не спал бы, ибо тот, кто любит, не спит, а ты еще маленький, и тебе подходит играть в бабки. Что же побудило тебя Влюбляться в красавиц?» И она пришла к тебе ночью, и увидела, что ты спишь, и изранила тебе щеки поцелуями, и положила тебе этот знак. Но только ей не будет достаточно этого — напротив, она обязательно пришлет к тебе своего мужа, и он пригласит тебя сегодня вечером, и когда ты пойдешь с ним, не засыпай скоро. Захвати с собой пятьсот динаров и иди, а мне расскажи о том, что случится, и я доведу для тебя эту хитрость до конца». И Камар-аз-Заман сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И пошел в хан. Вот то, что было с ним. Что же касается жены ювелира, то она спросила своего мужа: «Ушел гость?» И он сказал: «Да, но только, о такая-то, комары беспокоили его сегодня ночью, и они искололи ему щеки и губы, и мне было перед ним стыдно». — «И такой уж обычай у комаров в нашей комнате, они любят только безбородых, — ответила его жена. — Но пригласи его на следующий вечер». И ювелир отправился к Камар-аз-Заману в хан, где он жил, и пригласил его, и привел в ту комнату, и они поели, и попили, и совершили вечернюю молитву. И тогда вошла невольница и дала каждому из них чашку...» И Шахразаду застигло утро, я она прекратила дозволенные речи. Девятьсот семьдесят первая ночь Когда же настала девятьсот семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что невольница вошла к ним и дала каждому из них чашку, и они выпили и заснули. И тогда пришла молодая женщина и сказала Камар-аз-Заману: «О негодяй, как ты спишь и утверждаешь, что ты влюбленный, ведь влюбленные не спят». И она села ему на грудь и не переставала осыпать его поцелуями, и кусать, и сосать ему губы, и играть с ним до утра. А потом она положила ему в карман нож. Под утро она послала свою невольницу, и та разбудила обоях, и щеки Камар-аз-Замана словно пылали огнем от сильного румянца, и губы у него были как коралл из-за сосанья и поцелуев. И ювелир спросил его: «Может быть, тебя беспокоили комары?» И Камар-аз-Заман отвечал: «Нет». Теперь, узнав в чем загадка, он перестал жаловаться, — а посмотрев у себя в кармане, он нашел нож, — и промолчал. И Камар-азЗаман позавтракал, и выпил кофе, и вышел от ювелира, и отправился в хан. И, взяв пятьсот динаров, пошел к старухе, и рассказал ей о том, что видел, и сказал: «Я заснул против воли и утром не увидел ничего, кроме ножа у себя в кармане». — «Да защитит тебя от нее Аллах в следующую ночь! — воскликнула старуха. — Она говорит тебе: «Если ты заснешь еще раз, я тебя зарежу!» Ты будешь приглашен к ним на следующую ночь, и если ты заснешь, она тебя зарежет». — «А что же мне делать?» — спросил Камар-аз-Заман. И старуха сказала: «Расскажи мне, что ты ешь и пьешь перед сном». И Камар-аз-Заман сказал: «Мы ужинаем, как обычно ужинают, а потом, после ужина к нам приходит невольница и подает каждому из нас чашку. И когда я выпиваю свою чашку, я засыпаю и просыпаюсь только утром». — «Беда в этой чашке, — сказала старуха. — Возьми ее у невольницы, но не пей, пока ее не выпьет хозяин и не заснет. Когда невольница даст тебе чашку, скажи ей: «Дай мне напиться воды». И она уйдет, чтобы принести тебе кувшин, а ты вылей из чашки за подушку и представься спящим. А когда невольница вернется с кувшином, она подумает, что ты заснул, после того как выпил чашку, и уйдет от тебя, и через некоторое время тебе все станет ясно. Но берегись ослушаться моего приказания». — «Слушаю и повинуюсь!» — ответил Камараз-Заман и отправился в хан. Вот то, что было с ним. Что же касается жены ювелира, то она сказала своему мужу: «Гостя угощают три вечера. Пригласи же в третий раз». И ювелир отправился к Камараз-Заману, и пригласил его, и привел опять в ту комнату. И когда они поужинали и совершили вечернюю молитву, вдруг вошла та невольница и дала каждому из них чашку. И хозяин выпил и заснул, а что касается Камар-аз-Замана, то он не выпил, и невольница сказала ему: «Разве ты не будешь пить, о господин?» И он сказал ей: «Я чувствую жажду, подай кувшин». И невольница ушла, чтобы принести кувшин, и Камар-аз-Заман опрокинул чашку за подушку и лег. И когда невольница возвратилась, она увидела, что он спит, и рассказала об этом своей госпоже. «Когда он выпил чашку, он заснул», — сказала она. И молодая женщина подумала: «Смерть для него лучше, чем жизнь». И потом она взяла острый нож и вошла к нему, говоря: «Вот уж третий раз, как ты не замечаешь знака, о дурень! Теперь я распорю тебе живот». И Камар-аз-Заман, увидев, что она подходит к нему с ножом в руке, открыл глаза и поднялся, смеясь, и женщина сказала ему: «Ты понял этот знак не по своей догадливости, а по указанию хитрого. Расскажи мне, откуда у тебя это знание?» — «От одной старухи, и у меня с ней случилось то-то и то-то», — отвечал Камар-аз-Заман и рассказал ей в чем дело. И женщина молвила: «Завтра уйди от нас и пойди к старухе и спроси ее: «Остались ли у тебя еще хитрости, сверх этого?» Если она тебе скажет: «Есть», скажи ей: «Старайся, чтобы я получил доступ к ней открыто». А если она скажет: «Нет у меня больше ничего, это последнее», — выкинь ее из головы. А завтра вечером к тебе придет мой муж и пригласит тебя; приходи с ним и расскажи мне все, и я буду знать остальной план». — «Это недурно», — сказал Камар-аз-Заман. И он провел с ней остаток ночи, прижимаясь и обнимаясь, и они употребляли, в согласии, буквы понижения, сближая связь со связующим, а муж ее был точно тенвин, отброшенный при сочетании674. И они делали это до утра, и потом женщина сказала: «Мне не хватит с тобой ни ночи, пи дня, ни месяца, ни года, и я хочу провести с тобой остаток жизни. Но потерпи, пока я не сделаю с моим мужем хитростей, которые смутят разных людей, и мы достигаем таким образом нашей цели. Я зароню в него сомнение, так что он разведется со мной, и я выйду за тебя замуж и поеду с тобой в твою страну. И я перенесу к тебе все его деньги и сокровища и ухитрюсь разрушить его жилище и стереть его следы. Но только ты слушайся моих слов и повинуйся мне в том, что я тебе скажу, и не будь непослушен». — «Слушаю и повинуюсь! — сказал Камараз-Заман. — Нет во мне непослушания». И женщина молвила: «Ступай в хан, и если мой муж придет и пригласит тебя, скажи ему: «О брат мой, сын Адама тягостен, когда учащаются его посещения, они надоедают и щедрому и скупому. Как это я хожу к тебе каждый вечер, и мы с тобой спим в одной комнате, — ведь если ты не сердишься на меня, то, может быть, твоя жена на меня сердита, так как я не пускаю тебя к ней. Если ты желаешь общения со мной, то найми мне дом, рядом с твоим домом, и иногда ты будешь бодрствовать со мной до часа сна, и иногда я стану бодрствовать с тобой до часа сна, и потом я буду уходить в свое жилище, а ты пойдешь в гарем. Это лучше, чем каждую ночь не пускать тебя в гарем». И после этого он придет ко мне и спросит у меня совета, и я ему посоветую выселить нашего соседа. Дом, в котором он живет, — наш дом, и этот сосед живет по найму. И когда ты придешь в этот дом, Аллах облегчит нам остальное. Ступай теперь и сделай так, как я тебе велела», — сказала она потом. И Камар-аз-Заман ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И жена ювелира ушла, а он представился спящим. И через некоторое время пришла невольница и разбудила обоих, и ювелир, очнувшись, спросил: «О купец, может быть, комары беспокоили тебя?» — «Нет», — сказал Камар-аз-Заман. И ювелир молвил: «Должно быть, ты к ним привык». И затем они позавтракали, и выпили кофе, и ушли по своим делам, и Камар-аз-Заман отправился к старухе и рассказал ей о том, что случилось...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот семьдесят вторая ночь Когда же настала девятьсот семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман, отправившись к старухе, рассказал ей о том, что случилось, и сказал: «Она говорила мне то-то и то-то, а я говорил ей то-то и то-то. Есть ли у тебя что-нибудь больше, чем этот план, чтобы привести меня к сближению с ней открыто?» — «О дитя мое, — сказала старуха, — мой план дошел досюда, и здесь истощились мои хитрости». И Камар-аз-Заман оставил ее и отправился в хан. И наступило утро, а под вечер ювелир отправился к Камар-азЗаману и пригласил его, и Камар-аз-Заман сказал: «Мне невозможно идти с тобой». — «Почему это, — спросил ювелир, — я полюбил тебя и не могу больше с тобой расстаться? Заклинаю тебя Аллахом, пойдем со мной». — «Если ты хочешь долго быть со мной вместе и продлить дружбу между мной и тобой, найми мне дом рядом с твоим домом, — сказал Камар-аз-Заман, — и если захочешь, ты будешь бодрствовать у меня, и я буду бодрствовать у тебя, и перед сном каждый из нас уйдет в свой дом и будет спать у себя». — «У меня есть дом рядом с моим домом, — сказал ювелир, — и он моя собственность. Пойдем ко мне сегодня вечером, а завтра я освобожу его для тебя». И Камар-аз-Заман пошел, и они поужинали и совершили вечернюю молитву, и муж женщины выпил чашку, где было снадобье, и заснул, а в чашке Камар-аз-Замана не было примеси, и он выпил ее и не заснул. И жена ювелира пришла к нему и просидела, беседуя с ним, до утра, и ее муж валялся, точно мертвый, а потом он очнулся, как обычно, от сна и послал за своим жильцом и сказал ему: «О человек, освободи мне мой дом — он мне понадобился». — «На голове и на глазах!» — ответил жилец, освободил дом, и Камар-аз-Заман поселился в нем и перенес в него все свои пожитки. И в этот вечер ювелир провел время у Камар-аз-Замана, а потом он ушел домой. На следующий день его жена послала за искусным строителем и, призвав его, соблазнила его деньгами, и он сделал ей из ее дома подземный ход, который вел в дом Камар-аз-Замана, и устроил опускную дверь под землей. И не успел Камар-аз-Заман опомниться, как женщина вошла к нему, неся с собой два мешка денег. «Откуда ты пришла?» — спросил он. И она показала ему подземный ход и сказала: «Возьми эти два мешка его денег», — и села. И она забавлялась и играла с ним до утра, а потом сказала: «Подожди, я схожу к нему и разбужу его, чтобы он ушел в свою лавку, а потом приду к тебе». И Камар-аз-Заман сел и стал ее ждать. А она пошла к своему мужу и разбудила его, и он встал, омылся, помолился и ушел в лавку. И после его ухода она взяла четыре мешка, и пришла к Камар-аз-Заману подземным ходом, и сказала: «Возьми эти деньги». И посидела у него, а затем каждый из них ушел своей дорогой, и женщина пошла к себе домой, а Камараз-Заман отправился на рынок. И когда, ко времени заката, он вернулся к себе домой, он увидел у себя десять мешков, и драгоценные камни, и другие вещи. А потом ювелир пришел к Камар-аз-Заману, в его дом, и увел его к себе, в ту комнату, и они вместе провели вечер. И невольница, по обычаю, вошла к ним и дала им напиться, и ее господин заснул, а с Камар-аз-Заманом ничего не случилось, так как его чашка была безвредная, без примеси. И женщина пришла к нему и сидела, играя с ним, а невольница носила вещи в дом Камар-аз-Замана через подземный ход, и они были в таком положении до утра. А затем невольница разбудила своего господина и напоила обоих кофе, и каждый из них ушел своей дорогой. И на третий день женщина показала Камар-аз-Заману нож, принадлежащий ее мужу (а он был его работы и был сделан его рукой, и ювелир истратил на него пятьсот динаров, так что нельзя было найти ему равного по красоте работы, и люди так часто просили у ювелира этот нож, что он положил его в сундук, и его душа не соглашалась продать его никому), и сказала Камар-аз-Заману: «Возьми этот нож, положи его за пояс и пойди к моему мужу. Сядь с ним рядом, вынь нож из-за пояса и скажи: «О мастер, взгляни на этот нож, — я купил его сегодня. Расскажи мне, проиграл я на нем или выиграл». И мой муж узнает нож, но ему будет стыдно сказать тебе: «Это мой нож!» И если он тебя спросит, где ты его купил и за сколько ты его получил, скажи ему: «Я увидел двух левантинцев, которые дрались, и один из них спросил другого: «Где ты был?» И тот сказал: «Я был у моей подружки; всякий раз, как я с ней встречаюсь, она дает мне денег, а сегодня она мне сказала: «Сейчас у меня руки коротки для денег, но возьми этот нож — это нож моего мужа». И я взял у нее нож и хочу его продать». И нож мне понравился, и когда я услышал, что он говорит это, я спросил его: «Ты продашь его мне?» И он сказал: «Покупай». И я взял у него нож за триста динаров. Узнать бы, дешево это или дорого!» И посмотри, что он тебе скажет. А потом поговори с ним немного и уйди от него и приходи скорей ко мне — ты увидишь, что я сижу у входа в подземный ход и жду тебя, — И отдай мне нож». «Слушаю и повинуюсь!» — сказал Камар-аз-Заман, и потом он взял нож, и, положив его за пояс, пошел в лавку ювелира, и приветствовал его. И ювелир сказал ему: «Добро пожаловать!» И посадил его, и он увидел у него за поясом нож, и удивился, и сказал про себя: «Это мой нож, но кто же передал его этому купцу?» И он стал размышлять и говорил про себя: «Узнать бы, мой это нож или похожий на него!» И вдруг Камар-аз-Заман вынул нож и сказал: «О мастер, возьми этот нож, взгляни на него». И когда ювелир взял нож у него из рук, он узнал его, как нельзя лучше, но постыдился сказать: «Это мой нож...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот семьдесят третья ночь Когда же настала девятьсот семьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ювелир, взяв нож у Камар-азЗамана, узнал его, но постыдился сказать: «Это мой нож». И спросил: «Где ты его купил?» И Камар-аз-Заман рассказал ему то, что его научила рассказать женщина, и ювелир сказал: «Такой нож за эти деньги — дешев, так как он стоит пятьсот динаров». И огонь загорелся у него в сердце, и руки его запутались и не могли делать его работу. И Камар-аз-Заман стал с ним разговаривать, но ювелир был погружен в море размышлений, и всякий раз, как юноша говорил ему пятьдесят слов, он отвечал одно слово, и сердце его было в мучении, а тело его было в волнении, и ум его смутился, и он стал таким, как сказал поэт: Не знаю я, что сказать, когда говорят со мной, — Они говорят и видят — мысль моя далеко. И в море я погружен раздумья бездонное, Мужчины от женщины не в силах я отличить. И Камар-аз-Заман увидел, что состояние ювелира переменилось, и сказал ему: «Ты, может быть, сейчас занят». И поднялся, и быстро отправился домой, и он увидел, что женщина стоит у входа в подземный ход и ждет его. И, увидев его, она спросила: «Сделал ты так, как я тебе велела?» И Камар-аз-Заман сказал: «Да». — «Что он тебе говорил?» — спросила она. И Камар-аз-Заман ответил: «Он сказал, что за такую цену нож дешев, потому что он стоит пятьсот динаров, но его состояние изменилось, и я ушел от него и не знаю, что с ним было после этого». — «Дай нож, — сказала она, — тебе от него ничего не будет». И взяла нож, и положила его на место, и села. Вот то, что было с ней. Что же касается ювелира, то после ухода от него Камар-аз-Замана в его сердце запылал огонь, и увеличилось его беспокойство, и он сказал про себя: «Непременно схожу и проверю, где нож, и обрежу со мнение уверенностью». И он пошел, и пришел домой, и вошел к своей жене, пыхтя, точно дракон, и жена его спросила: «Что с тобой, о господин мой?» — «Где мой нож?» — воскликнул ювелир. И жена его ответила: «В сундуке». А затем она стала бить себя рукой в грудь и сказала: «О моя забота! Может быть, ты с кем-нибудь поссорился и пришел искать нож, чтобы ударить его им». — «Подай нож, покажи мне его!» — сказал ювелир. И жена его воскликнула: «Раньше поклянись мне, что ты никого им не ударишь!» И ювелир поклялся ей, и она открыла сундук и вынула нож, и ее муж принялся его вертеть, говоря: «Поистине, это вещь удиви тельная!» И затем он сказал ей: «Возьми его и положи на место». И жена его молвила: «Расскажи мне, в чем причина этого». И ювелир сказал: «Я увидел у нашего друга нож такой же, как этот». И рассказал ей всю историю. А потом он сказал: «Но когда я увидел нож в сундуке, я обрезал сомнение уверенностью». — «Ты, может быть, по думал обо мне дурное и решил, что я — подруга этого левантинца и отдала ему нож?» — сказала она. И ювелир молвил: «Да, я усомнился в этом деле, но когда я увидел нож, сомнение ушло из моего сердца». — «О человек, — сказала его жена, — не осталось в тебе добра». И ювелир принялся извиняться перед ней и наконец умилостивил ее, и потом он вышел и пошел в свою лавку. А на следующий день женщина дала Камар-аз-Заману часы своего мужа (а он сделал их своей рукой, и ни у кого не было им подобных) и сказала ему: «Пойди к нему в лавку, сядь подле него и скажи: «Того, кого я видел вчера, я видел и сегодня, и у него в руках были часы. И он сказал мне: «Не купишь ли эти часы?» И я спросил: «Откуда у тебя эти часы?» И он сказал: «Я был у моей подружки, и она мне их дала». И я купил их за пятьдесят восемь динаров. Скажи мне, дешевы они за эту цену или дороги». И посмотри, что он тебе скажет. А когда ты уйдешь от него, приходи скорей ко мне и отдай мне часы». И Камар-аз-Заман пошел к ювелиру и сделал так, как сказала ему женщина, и ювелир, увидев часы, сказал: «Они стоят семьсот динаров». И в него вошло подозрение. А юноша оставил его и, придя к женщине, отдал ей часы, и вдруг ее муж вошел, пыхтя, и спросил: «Где мои часы?» — «Вот они здесь», — сказала она. И ювелир воскликнул: «Подай их сюда!» И когда женщина принесла ему часы, он вскричал: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» — «О человек, — сказала она, — ты не без новостей! Расскажи мне, какие у тебя новости». — «Что я скажу! — воскликнул ювелир. — Я не знаю, что думать в этих обстоятельствах!» И затем он произнес такие стихи: «Всемилостивым клянусь, смущен я, сомнения нет, Печали, не знаю, как меня окружили вдруг! Я буду терпеть, пока узнает терпение, Что вытерпеть горшее, чем мирра, я в силах был. Ничто ведь не горько так, как мирра, но вытерпеть Могу более жгучее, чем угли горячие. А в том, что хочу я, власть не мне ведь принадлежит, И тем, кто имеет власть, приказано мне терпеть». «О женщина, — сказал он потом, — я видел у купца, нашего друга, сначала мой нож (а я узнал его потому, что его работа — изобретение моего ума, и подобного ему не найти), и он рассказал мне вещи, огорчающие сердце. И я пришел сюда и увидел нож здесь. А второй раз я увидел у него часы, и работа их — тоже изобретение моего ума, и не найдется подобных им в Басре. И наш друг опять рассказал мне вещи, огорчающие сердце, и я смутился в уме и не понимаю больше, что происходит». — «По твоим словам выходит, — сказала женщина, — что я — подруга этого купца и его милая и отдаю ему твои вещи, и ты допустил, что я тебя обманываю, и пришел меня спросить. И если бы ты не увидел ножа и часов у меня, ты бы уверился в моем обмане. Но только, о человек, раз ты предположил обо мне такие предположения, я не буду есть с тобой одну пищу и пить одну воду после этого, так как ты мне отвратителен отвращением запрещающим». И ювелир принялся ее уговаривать, и наконец умилостивил ее, и вышел, и стал раскаиваться в том, что обратился к ним с такими словами, и потом он пошел в лавку и сел там...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот семьдесят четвертая ночь Когда же настала девятьсот семьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ювелир, выйдя от своей жены, стал раскаиваться в этих словах, и потом он ушел в лавку и сидел в лавке с Камар-аз-Заманом, и его охватило сильное волнение и задумчивость, больше которой нет, и он и верил и не верил. А под вечер он пришел домой один и не привел с собой Камар-аз-Замана. Женщина спросила его: «Где купец?» — «У себя», — сказал он. И женщина молвила: «Разве остыла твоя дружба с ним?» — «Клянусь Аллахом, — ответил ювелир, — он стал мне противен после тото, что из-за него случилось». И жена его сказала ему: «Пойди приведи его ради меня». И ювелир поднялся, и пришел в дом Камар-аз-Замана, и увидел свои вещи, разложенные там, и узнал их, и огонь загорелся в его сердце, и он начал вздыхать. «Почему это ты, я вижу, задумчив?» — спросил его Камар-аз-Заман. И ювелир постыдился сказать ему: «Мои вещи у тебя, кто к тебе их принес?» Он только сказал: «Меня охватило беспокойство, но пойдем ко мне домой, мы там развлечемся». — «Оставь меня в моем доме, — сказал Камар-аз-Заман, — я не пойду к тебе». И ювелир стал заклинать его и увел его к себе, а потом они поужинали и бодрствовали весь вечер. И Камар-аз-Заман разговаривал с ювелиром, но тот был погружен в море дум, и когда юноша-купец говорил сто слов, ювелир отвечал ему одним словом. И невольница вошла к ним, по обычаю, с двумя чашками, и когда они выпили, купец заснул, а юноша не заснул, так как в его чашке не было примеси. И женщина вошла к Камар-аз-Заману и сказала ему: «Как ты находишь этого рогатого, который опьянел в своей простоте и не знает козней женщин. Я обязательно его обману, чтобы он со мной развелся. Завтра я приму облик невольницы и пойду за тобой в лавку, и ты ему скажешь: «О мастер, я зашел сегодня в хан торговцев пленными и увидел эту невольницу и купил ее за тысячу динаров. Посмотри ее для меня, дешевая она за эту цену или дорогая». И потом открой ему мое лицо и грудь и дай ему посмотреть на меня, а затем возьми меня и вернись со мной в твое жилище, и я пройду домой через подземный ход и посмотрю, чем у нас с ним кончится дело». И они провели ночь в радости, веселье и застольной беседе, и играли, веселились и наслаждались до утра. А после этого женщина ушла в свое помещение и прислала невольницу, и та разбудила своего господина и Камараз-Замана, и они поднялись, и, совершив утреннюю молитву, позавтракали, и выпили кофе, и ювелир пошел к себе в лавку, а Камар-аз-Заман отправился домой. И вдруг женщина вышла к нему из подземного хода в облике невольницы (а она раньше была невольницей), и Камар-аз-Заман отправился в лавку ювелира, а женщина пошла за ним, и он шел, а она шла сзади, пока он не привел ее к лавке ювелира. И он пожелал ее мужу мира, и сел, и сказал: «О мастер, я ходил сегодня в хан торговцев пленными, чтобы поглядеть, и увидел эту невольницу в руках посредника. Она мне понравилась, и я ее купил за тысячу динаров. Я хочу, чтобы ты взглянул на нее и посмотрел, дешева она за эту цену или нет». И он открыл лицо женщины, и ювелир увидел, что это его жена (а она оделась в свои самые роскошные одежды и украсилась наилучшими украшениями, и насурьмила глаза, и выкрасила концы пальцев, так же, как украшалась перед ним в его доме), и узнал ее наилучшим образом по лицу, одежде и украшениям, так как он делал их своей рукой. И он увидел на ее пальце перстни, которые недавно сделал для Камар-аз-Замана. И для него стало со всех сторон ясно, что это его жена. «Как твое имя, о невольница?» — спросил он. И она отвечала: «Халима». (А имя его жены было тоже Халима, и она назвала ему это самое имя.) И ювелир удивился этому и спросил Камар-аз-Замана: «За сколько ты ее купил?» — «За тысячу динаров», — сказал Камар-аз-Заман. И ювелир молвил: «Ты получил ее даром, так как тысяча динаров это меньше, чем стоимость ее перстней, и ее одежда и украшения достались тебе даром». — «Да обрадует тебя Аллах благом, — сказал Камараз-Заман. — Раз она тебе понравилась, я отведу ее к себе домой». — «Делай как хочешь», — сказал ювелир. И Камар-аз-Заман взял ее и пошел домой, и она прошла через подземный ход и села в своем доме. Вот что было с ней. Что же касается ювелира, то в его сердце загорелся огонь, и он сказал про себя: «Пойду посмотрю, где моя жена. Если она дома, значит, эта невольница на нее похожа (славен тот, на кого нет похожего!), а если моей жены нет дома, значит, это она, без сомнения». И он вышел и бежал, пока не вошел в дом, и увидел, что его жена сидит в той самой одежде и украшениях, в которых он ее видел в лавке, и тогда он ударил рукой об руку и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» «О человек, — сказала его жена, — случилась с тобой бесноватость или что с тобой такое? Не таковы твои привычки! С тобой обязательно должно быть какое-нибудь дело». — «Если ты хочешь, чтобы я тебе рассказал, — ответил ювелир, — то не огорчайся». — «Говори», — сказала женщина. И ювелир молвил: «Торговец, наш друг, купил невольницу, стан которой подобен твоему стану, и ее рост такой же, как твой рост, и имя ее такое же, как твое имя, и одежда такая же, как твоя одежда. Она похожа на тебя во всех своих качествах, и на пальцах у нее перстни, подобные твоим перстням, и ее украшения такие же, как твои украшения. Когда он показал мне ее, я подумал, что это ты, и теперь я в смущении. О, если бы мы не видели этого купца и не дружили с ним, и он бы не приходил из своей страны, и мы бы его не знали! Он замутил мою жизнь после ясности и стал причиной суровости после верности и ввел сомнение в мое сердце». — «Посмотри мне в лицо, — сказала его жена. — Может быть, это я была с ним, и купец — мой друг, и я переоделась в одежду невольницы и сговорилась с ним, что он покажет меня тебе, чтобы обмануть тебя?» — «Что это за слова? — сказал ювелир. — Я не думаю, что ты можешь делать такие вещи!» А этот ювелир был несведущ в кознях женщин и в том, что они делают с мужчинами, и не знал таких слов поэта: Мечтой о красавицах встревожено сердце, Хоть юность вдали и час седин наступает. Мне тяжко от Лейлы, хотя близость с ней далека, И беды и горести стоят между нами. А если вы спросите о женах, то, истинно, Я в женских делах премудр и опытен буду. И если седа голова у мужа иль мало средств, Не будет тогда ему в любви их удела. И слов другого: Не слушайся женщин — вот покорность прекрасная! Несчастлив тот юноша, что женам узду вручил: Мешают они ему в достоинствах высшим стать, Хотя бы стремился он к науке лет тысячу. И слов другого: О женщины, — дьяволы, для нас сотворенные! К Аллаху прибегну я от дьявола козней. Кто страстью был к ним испытан, ею кто был сражен, Сгубил рассудительность и в жизни и в вере». И жена его сказала ему: «Я буду сидеть дома, а ты пойди к нему сейчас и постучи в ворота и ухитрись быстро войти к нему. И если ты войдешь и увидишь, что невольница у него, значит, эта невольница похожа на меня (славен тот, на кого нет похожего!), если же ты не увидишь у него невольницы, значит я — та невольница, которую ты с ним видел, и твоя дурная мысль обо мне подтвердится». — «Ты права», — сказал ювелир и оставил ее и вышел. А она встала и, спустившись в подземный ход, села у Камар-азЗамана, и рассказала ему об этом, и сказала: «Отопри скорей ворота и покажи меня ему». И когда они разговаривали, вдруг постучали в ворота, и Камар-аз-Заман спросил: «Кто у ворот?» И ювелир ответил: «Я, твой друг. Ты мне показывал на рынке невольницу, и я порадовался за тебя, но моя радость не была полной. Открой же ворота и покажи ее мне». — «В этом нет дурного», — сказал Камар-аз-Заман и отпер ворота. И ювелир увидел, что его жена сидит у Камар-аз-Замана. И она поднялась и поцеловала ему и Камар-аз-Заману руку, и ювелир посмотрел на нее и поговорил немного с юношей, и он увидел, что невольница ничем не отличается от его жены. «Аллах творит что хочет», — сказал он и вышел, и увеличилось в его сердце беспокойство, и он вернулся к себе домой и увидел, что его жена сидит дома, так как она прибежала раньше его через подземный ход...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Девятьсот семьдесят пятая ночь Когда же настала девятьсот семьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина пришла раньше своего мужа через подземный ход, когда он вышел из ворот, и села у себя в доме. И когда ее муж вошел к ней, она спросила его: «Что ты видел?» — «Я видел ее у ее господина, и она похожа на тебя», — сказал ювелир. И женщина молвила: «Отправляйся к себе в лавку, и довольно тебе подозревать. Ты больше не будешь подозревать меня?» — «Не буду, — сказал ювелир. — Не взыщи с меня за то, что от меня было». — «Да простит тебе Аллах!» — сказала его жена, и затем ювелир повернул ее направо и налево и ушел к себе в лавку. А его жена прошла по подземному ходу к Камар-аз-Заману, неся с собой четыре мешка, и сказала ему: «Собирайся к поспешному отъезду и приготовься грузить деньги безотлагательно, пока я сделаю для тебя какие у меня есть хитрости «. И Камар-аз-Заман вышел, и купил мулов, и погрузил тюки, и приготовил носилки, а потом он купил невольников и евнухов и вывел их всех из города. И когда все было готово, он пришел к женщине, и сказал: «Я закончил свои дела». — «И я тоже, — сказала она. — Я перенесла остатки его денег и все его сокровища к тебе и не оставила ему ни малого, ни многого, чем бы он мог пользоваться, и все это от любви к тебе, возлюбленный моего сердца. Я выкуплю тебя тысячу раз моим мужем. Но тебе следует пойти к нему и попрощаться с ним и сказать: «Я хочу уехать через три дня и пришел к тебе проститься. Сосчитай, сколько приходится с меня, чтобы я отдал тебе за дом, и ты освободишь меня от ответственности». И посмотри, что он скажет, и вернись ко мне, и расскажи — я уже обессилела, хитря с ним и стараясь его рассердить, чтобы он со мной развелся, но вижу только, что он за меня цепляется. Нам не осталось ничего другого как отправиться в твою страну». — «О, как прекрасно, если оправдаются грезы!» — сказал Камар-аз-Заман. И затем он пошел в лавку ювелира и, сев подле него, сказал: «О мастер, я уезжаю через три дня и пришел только с тобой проститься. Я хочу, чтобы ты сосчитал, сколько приходится тебе с меня за дом, — я отдам тебе плату, и ты освободишь меня от ответственности». — «Что это за слова? — сказал ювелир. — Твоя милость лежит на мне, и, клянусь Аллахом, я ничего не возьму с тебя в уплату за дом, и сошли на нас благословение. Но твой отъезд заставит нас тосковать по тебе, и если бы это не было для меня запретно, я бы, право, тебе воспрепятствовал и не пустил бы тебя к твоей семье и родным». И затем он простился с ним, и оба заплакали сильным плачем, сильнее которого нет, и ювелир тотчас же запер лавку и сказал про себя: «Мне следует проводить моего друга». И всякий раз как Камар-аз-Заман шел, чтобы сделать какое-нибудь дело, ювелир шел за ним. И, входя в дом Камар-аз-Замана, он видел там невольницу, которая стояла перед ними и прислуживала им, а возвратившись домой, он видел свою жену сидящей у себя. И ювелир не переставал видеть ее в своем доме, когда входил в него, и видеть ее в доме Камар-аз-Замана, когда входил туда, в течение трех дней. А потом Халима сказала Камар-аз-Заману: «Я перенесла уже все, что у него есть из сокровищ, денег и ковров, и у него осталась только невольница, которая приносила вам питье, я не могу с ней расстаться, так как она близка мне и дорога и хранит мои тайны, я хочу ее побить и рассердиться на нее. И когда мой муж придет, я ему скажу: «Я больше не согласна иметь эту невольницу и не буду жить с ней в одном доме. Возьми ее и продай». И он возьмет невольницу, чтобы продать ее, и купи ее ты, чтобы мы ее взяли с собой». И Камар-аз-Заман сказал: «Это недурно». И затем жена ювелира побила невольницу, и когда ее муж вошел к ней, он увидел, что невольница плачет, и спросил ее о причине плача, и она сказала: «Моя госпожа побила меня». И ювелир пошел к жене и спросил: «Что сделала эта проклятая невольница, что ты ее побила?» И его жена сказала: «О человек, я скажу тебе одно слово — я не могу больше видеть эту невольницу! Возьми ее и продай или разведись со мной». — «Я ее продам и не стану перечить твоему приказанию», — сказал ювелир. И затем он взял невольницу с собой, когда уходил в лавку, и прошел с ней мимо Камар-аз-Замана, а его жена, после его ухода с невольницей, быстро побежала по подземному ходу к Камараз-Заману, и он посадил ее в носилки, прежде чем старик ювелир дошел до него. И когда он к нему пришел, Камараз-Заман увидел у него невольницу и спросил: «Кто это такая?» И ювелир сказал: «Это моя невольница, которая поила нас напитком. Она ослушалась своей госпожи, и та рассердилась на нее и велела мне ее продать». — «Раз госпожа ее ненавидит, ей нельзя больше у нее жить, — сказал Камар-аз-Заман. — Но продай ее мне, чтобы я чувствовал в ней твой запах, и я сделаю ее служанкой для моей невольницы Халимы». — «Это недурно, — сказал ювелир, — возьми ее». — «За сколько?» — спросил Камар-аз-Заман. И ювелир ответил: «Я не возьму с тебя ничего, так как ты оказал нам милость». И Камар-аз-Заман принял от него невольницу и сказал женщине: «Поцелуй руку твоему господину». И она показалась ювелиру из носилок, и поцеловала его руку, и затем села в носилки, а ювелир смотрел на нее. И Камар-аз-Заман сказал ему: «Поручаю тебя Аллаху, о мастер Убейд, освободи меня от ответственности!» И ювелир молвил: «Да освободит тебя Аллах от ответственности и да доставит тебя благополучно к твоей семье!» И он простился с