Book: Блеф



Блеф

Рис Уильки ЛИ

БЛЕФ

Поддельный роман

Неувядаемому имени Уильяма-Сиднея Портера (О'Генри) в память дней, недель, месяцев и лет совместной несвободы — иначе срочного тюремного заключения — почтительно посвящает автор.

San-Francisco, 1818, Sutter-Street.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Летом двадцать второго года мне пришлось быть в Довиле.

Самое дорогое и нелепое место на земле. Там становятся неощутимыми ценности и целесообразности. В этот уголок заносит людей с пустыми от скуки глазами и перенасыщенными чековыми книжками.

В Довиле они полируют кровь. Встречаются равные. На шуршащем песке огромные питоны меняют кожу. По-видимому, их это оживляет. В казино, ломая тоской и зевотой челюсти, питоны встречаются в получасовых стычках. Медлительное курортное мышление; ощущение первичного вкуса какой-то мельчайшей осязаемой частицы — миллиона франков. Унылый росчерк на уголке чека: три миллиона. Карту. Это вы сказали: карту? Унылые руки тянутся к кусочкам картона. Зевота. Рот закрыт картами. Проигрыш. Не всё ли равно чей! Поверьте, ни банкомёт, ни партнёр этого не ощутили. Так развлекаются самые богатые, самые грустные люди на земле.

Им тяжело. Вот один безнадёжно богатый человек. Ну, он сшил 10 костюмов, 20 костюмов, больше не придумать случаев, когда их можно надеть. 20 пар обуви, носки, галстухи, шляпы. Яхта. Хорошо, — по яхте на каждый океан. Даже на ледовитые. Загородный дом. Пять автомобилей. Дальше идёт мучительство фантазии и скука. И он знает, что он прежде всего богатый человек, и для других он очень богатый человек, что о нём прежде всего так и думают, и думают о нём прежде всего так. В результате — в глазах полынь.

Я сижу в парке и читаю письмо из России. От Бориса Наседкина из Кундравинской станицы. Интересное письмо: «…Два года назад я заведывал Отделом искусств, а до того был базарным смотрителем. Голодали мы здорово. На наше счастье поставили у вокзала статую Карла Маркса, а так как каррарского мрамора у нас нет, то Маркса поставили простенького, соснового. Мы в Отделе сразу сообразили, что с Марксом можно жить, и взяли его под охрану. Дожди всякие, непогода. Маркс съёжился, потрескался. Мы в исполком: так и так, вверенный нам Маркс грозит саморазрушением, пожалуйте олифу на предмет консервации предмета искусства и революционного энтузиазма. Сами знаем, что в городе олифы нет, ну и дают нам бидон постного масла. Раз шесть пришлось охранять старика. Подкормились!»

Всё письмо в таком роде. Дьявольски беззаботное. Мне становится сразу не по себе, здесь, в Довильском парке. Люди с полынью на лицах отвратительны, как зубная боль. Ах, письма, письма!

— Я знаю этого человека, — вдруг сказал кто-то подле меня.

Я поворачиваю голову: рядом, на скамье сидит незнакомец и вертит в руках конверт от письма Бориса Наседкина. Я поджимаю губы и выжидательно поглядываю на соседа.

Он слегка сдвигает канотье на затылок и мягко улыбается. И я сразу вижу настоящего человека. Мне становится бесконечно отраден его не совсем безукоризненный костюм, растопыренные книгами карманы, йодные пятна на местах бритвенных порезов. Ясно, ему всюду удобно и хорошо.

— Ну, вот, — говорит он таким тоном, точно и на самом деле: «ну, вот». Конечно, мы немедленно здороваемся. — Моё имя Ли. Рис Уильки Ли. Я знаю мистера Бориса. Я заметил его невыразимый почерк и не удержался, чтобы…

Потом он рассказывает, как был в девятнадцатом году в Сибири, работал в Вильсоновской комиссии, отвозил чехов на родину и сейчас болтается в Европе, пока не выйдут все доллары, за которыми надо будет ехать на родину. В Сибири встретил Бориса и т. д.

Итак, я пишу предисловие к книге мбего случайного знакомца. В этом не кроется какое-либо открытие новых литературных форм, неизведанных творческих пампасов, это только предупреждение: сейчас в литературную дверь войдёт забавный человек, познакомьтесь, честное слово забавный человек этот Рис Уильки Ли…

Мы сидели на веранде и пили кофе; мой американец весьма терпимо путешествовал по русскому языку — разговор не был обременителен, человек прыгал, как кузнечик, по своему прошлому и кончил тем, что объявил о своём желании написать роман.

Я взглянул на его проседь и почувствовал досаду. Ужасно неприятен человек, потерпевший, как видно, жестокую неудачу в своих прошлых начинаниях и теперь намеревающийся попробовать себя в литературе. Но мистер Ли чистосердечно спрашивает меня, как собственно делаются романы, — может, не стоит и приниматься, кроме того, он не выбрал ещё, писать ли роман или заняться приготовлениями пуговиц из человеческих отбросов?..

Я вздохнул свободнее. Передо мной сидел старый ребёнок. Во всяком случае это не был опасный случай графомании.

Через восемь чашек кофе он начал развивать передо мной проект постройки пуговичных фабрик при воинских казармах. Гигантский размах мысли мистера Ли добирался уже до концессий… При этом по лицу было видно, что он думает совершенно о другом. Мне стало ясно одно: мистер Ли ничему не верит и никогда не верил и его жизнь скрашена единственно неверием. Он выдумщик, переставляющий понятия и вещи и находящий в том высшее удовлетворение.

Мы расстались в тот же вечер и больше не встречались. И вдруг передо мной его книга. Ли остался верен себе. Выдумщик не дал жить художнику. Перед нами звонкий безудержный фельетон, и, чего нельзя не заметить, вещица с перцем.

Алексей Толстой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Синдикат Холостяков

1. Натюрморт из декларации, кафе и русского эмигранта

Декларация:

Как жаль, что полисмены не умеют смотреть на жизнь глазами художников, а художники — глазами полисменов.

Но, в то же время, если бы так было, значительные события, которым посвящена эта книга и это доброкачественное начало, утратили бы весь смысл.

Наши симпатии обращены к нашей декларации, наши спины к палящим лучам солнца, наши каблуки вязнут в асфальте, густом и тягучем, как жевательная резина.

И в удушающей жаре пробковый шлем постового полисмена раскаляется как бессемеровская груша, в ушах гудит, в глазах встают картины, достойные кисти Марка Шагала.

Одинокий полисменовский ум, притуплённый высокой температурой, не в состоянии уловить пафоса и количества красной и белой краски, полосатой матрасной краски, годной для украшения улицы национальными флагами, о чём позаботился муниципалитет по случаю предвыборной кампании.

И в этой пестроте художнику — необозримое поле для действий, для высокого анализа. Художнику достаточно нескольких полос — белых и красных, прямых или скошенных, чтобы дать синтез спокойного неба с дисциплинированными рядами звёзд над национальными цветами, ночной покой мягкой полосатой перины или крутую упругость полосатого тента, протянутого над столиками кафе, расположенными прямо на тротуаре.

И ножки мраморных столиков, словно копыта буйволов на водопойной тропе, вязнут в размякшем асфальте…

Но довольно деклараций, довольно медлительности, довольно метафор, троп, архитектоник, амфибрахиев, калориметров и прочих принадлежностей несложного повествовательного ремесла. Солнце, линчёванное на подходящей высоте, ручается за дальнейшую лапидарность.

Кафе.

Под натянутым тентом паллиативная прохлада и невысокие цены. Негр бесшумно шмыгает среди беспиджачной массы посетителей. Плоскость подноса с кружками напитков в его руках виртуозно склоняется под самыми непостижимыми углами.

Негр бегает, разнося на подносе посуду, кексы и сдачу.

Иван Филиппович Сметанин, — был такой, а теперь, в условиях американской действительности и репортёрских заметок, им подписываемых, Джон Ковбоев, — закатав рукава сорочки до обильно смокших подмышек и роясь соломинкой в кусочках льда, плавающего в кофе, усиленно сочиняет очередную небылицу от «собственного корреспондента» из Москвы.

Знает, что редактор мистер Кудри, загнав консервы на сократовский лоб, перечитывая ковбоевскую сенсацию, вынет блокнот с заголовком: «Советские утки» и будет сверять стряпню:

1. Взрыв Кремля — печаталось 4 раза (тема использована).

2. Восстание в Москве — 8 раз (можно ещё 1 раз).

3. Восстание в Петрограде — печаталось 2 раза (?).

4. Восстание всероссийское — 6 раз (не имеет успеха).

Проверит — и пошлёт секретарю.

Напротив кафе — редакция. По фасаду вывеска с электрическими буквами «Нью-Таймс». Стрелка автоматических часов придирается к 12-ти… Ковбоев заторопился… В двенадцать у Кудри антракт интимного свойства, в 12.20 — интимный приём, — Реджи Хоммсворд, он — Ковбоев — и мисс, вернее мадемуазель, Ирена, стенографистка (глазки, пальчики, ножки… аф-ф!). Ковбоев даже перекусил соломинку и перечеркнул абзац, где было обстоятельно изложено, как Волга, выйдя из берегов, затопила Курскую губернию, население в панике, вспыхнуло восста… Тьфу!

Спустил рукава. Достал сигару, длинную, как Пенсильванская железная дорога, и чёрную, как душа Пирпонта Моргана. Раскурил, подвёл под небритый подбородок ладони, которым бы позавидовал Максим Горький, и, водрузив эту несложную композицию из лица, сигары и ладоней при помощи локтей на столик, начал с задумчивостью, достойной Конфуция, пялить жёлтые круглые глаза на редакционные часы, ожидая призывного момента — 12.20.

12.18 — он расплатился.

12.18.30 — обменялся с полисменом замечанием о погоде и слабости уличного движения.

12.19 — сел в лифт и 12.20 — нажимал ручку двери, по-тургеневски трепыхнул сердцем и жёлтыми глазами въехал в полураскрытый смеющийся рот мадемуазель Ирены.

2. Буря в ложке воды, или шанже-во-пляс

Ковбоев галантно стукнул каблуками, поклонился и задом закрыл дверь; вслед за этим сокрушающе потряс три протянутые ему ладони.

Мистер Кудри в этот момент выключал телефон до 12.40, чтоб никакие силы мирские не прорывались в его кабинет…

— Кудри! — завопил Ковбоев, — не могу! Честное слово, не могу!! Лучше определите меня посыльным или пошлите корреспондентом в Аляску, но я не буду больше московским корреспондентом… То ли ваше проклятое солнце, то ли бубенцы валдайские…

— Что такое?.. б-ю-б-е-нци, Вал-дасски? — не понял Кудри широких русских слов, въехавших в речь Ковбоева…

— Бубенцы? Гм! А, это такой русский джаз-банд, помещающийся над лошадью…

— Джаз-банд? — Реджинальд Хоммсворд, сидевший на краю редакторского стола между телефоном и портретом Лафоллета, бросил рассматривать свои ногти…

— Идея, Самуил! — повернулся он к Кудри, — Джон, давайте — изложите!

— Что? — выпучил совиные круги на друга Ковбоев…

— Как что? Да эти русские джаз-банды! Световая реклама!.. Начало в полночь!.. Вход — доллар! Битковые сборы. Мы вскружим голову всему Орлеану!

— Это… вы думаете… для мьюзик-холля?.. — заикаясь выдавил русский.

— О, да!

— О, да! — кивнул трубкой понятливый Кудри.

Ковбоев вздохнул, взял блокнот, кое-как нарисовал лошадиную морду, страшно смахивающую на Рокфеллера, приделал дугу и привесил бубенчик.

— Вот!..

Кудри и Хоммсворд посмотрели на листок. Ирена, облокотясь на плечо Ковбоева, тоже склонила свою курчавую головку.

Бедняк даже дышать перестал при этом прикосновении.

— Всё? — поднял брови Хоммсворд.

— Всё? — кашлянул дымом редактор.

— Всё… — подтвердил московский корреспондент.

— Charming! — мечтательно вздохнула стенографистка.

— Так, — исчерпал тему Реджинальд и вытер платком лысину.

На часах 12.24.

Кудри вытер свою лысину, выпил содовой и поднял ладонь, призывая внимание окружающих. Вынул блокнот.

— Слушайте! Газета «Нью-Таймс», Новый Орлеан. Тираж 70 00. Дефицит ежедневно 85 долларов — 2560 в месяц — 30000 в год. Волей акционеров — Хоммсворда, Ковбоева и Кудри — мне, Кудри, поручено редактирование. Я потерял всякую надежду поднять тираж и избегнуть дефицита, газету спасёт только сенсация!…

— Я потерял всякую надежду изобрести сенсацию, — промямлил Ковбоев. — Для газеты нужны деньги, нужно поработать год-два с дефицитом, чтоб привить её читателям.

— Я потерял всякую надежду на биржевую удачу. У меня кроме акций «Нью-Таймса» осталось 14 тысяч… Это только полгода, — упомянул о своей потере Хоммсворд.

Мелодичный смех Ирены покрыл эти меланхолические реплики.

Мужчины уставили на неё глаза.

— Ха-ха-ха! — заливалась она, — мистер Кудри, вы ведь знаете стенографию. Отсюда и выход.

— Как так? — прошёлся платком по лысине Кудри.

— Невооружённым глазом можно установить, что перед нами — проблема закрытия газеты! Могу ли я говорить и рассчитывать на внимание, так как я до некоторой степени член семьи нашего «Нью-Таймса»? — с внезапной строгостью спросила стенографистка.

Мужчины отвесили вдумчиво-кокетливые поклоны.

— Так слушайте мой план. Мы все переутомились на однообразной работе. У нас развилась односторонность, а в такую жару мы не сдвинемся с места, если ничего нового не внесём в наши привычки.

— Короче! — желчно вставил Кудри…

— Нам нужны деньги, нам нужны сенсанции, нам нужен тираж и… стенографистка. Каждому из нас надоело своё дело… мы поменяемся ролями — только! Всё дело в свежести… Мистер Ковбоев — редактор. Реджи Хоммсворд — информация, вы, Кудри, — ответственный стенографист при редакторе, а я… буду играть на бирже вместо Реджи против Генри Пильмса.

— Вы!? — раздались три изумлённых голоса.

— Да, я, — поправила причёску Ирена.

— Гм!.. — крякнул Кудри и обвёл глазами комнату. Пощупал карандаши, рассыпанные по столу, и ещё раз крякнул.

— Я, собственно… — глядя на редакторское кресло, вставил словечко Ковбоев…

— Согласен! — беря блокнот и отзывая Ирену к окну, вздохнул Хоммсворд.

— Кудри… Я, того, могу принять дела хоть сейчас, — потупясь и краснея, обратился к тому русский.

Кудри невозмутимо встал и повесил трубку телефона, тем самым соединяя внешний мир с редакторским кабинетом.

Звонок немедленно затрещал.

— Алло! Кого? Редактора? Сию минуту! Мистер Ковбоев, вас спрашивают…



3. Американский буржуазный быт

Генри Пильмс — американец, потому что страстно играет на бирже. Генри Пильмс — не американец, потому что в его челюстях ни единого золотого зуба. Генри — любит спорт и не любит консервированного искусства, т. е. граммофона и кинематографа. Генри — читает в подлиннике Мопассана и в то же время член Армии Спасения. Генри — унаследовал от отца белокурые волосы и полтора миллиона долларов… Как человек, стоящий полтора миллиона долларов, Генри завёл обычай по утрам, умываясь, вести разговор со слугой, всегда один и тот же.

— Сколько мне сейчас лет, Джошуа? — спрашивает он.

— Двадцать шесть, сэр, — невозмутимо отвечает лакей.

— Как вы думаете, Джошуа, скольких лет я умру?

— Полагаю, сэр, что в шестьдесят лет это будет вполне своевременно.

— Так! А буду ли я президентом?

— Я с удовольствием подам свой голос за вас, сэр, — подавая Генри полотенце, отвечает Джошуа.

4. Как примерный сын с похвальным терпеньем 32 года ждал смерти папаши

Так. Ещё об одном герое. Ирландце. Говоря о таковом, нужен известный декорум. Обычно не меньше Дублина. Ограничимся тем, что есть на самом деле.

Пакки О'Пакки, тридцатидвухлетний меланхолик, вернувшись с одного городского участка, где он оставил папашу на глубине 8 футов под землёю, обнаружил то, что он вообще давно предполагал, а именно: фирма «Пакки О'Пакки Старший. Лимерик. — Рыболовные крючки» — его собственность, которая могла навек пришить его к Ирландии.

Подавленный такими соображениями, Пакки завалился спать.

Через двадцать часов, открыв глаза, он был уже наполнен массой посторонних идей. Всё объяснялось просто… Пакки денег зарабатывать не умел и не хотел. Он был только хорошо образован. С шестнадцати лет он начал получать от отца десять шиллингов в неделю на расходы. Шестнадцать лет такого режима закрыли все горизонты для Пакки и сделали из него меланхолика.

Пакки решил действовать. Прямо с постели он подбежал к телефону и позвонил нотариусу, прося его быть через 40 минут. Одеваясь и за завтраком он выказал необыкновенную прыть. Дожевывая последний кусок, Пакки получил доклад о приходе нотариуса.

Через три с половиной часа Пакки О'Пакки переехал в гостиницу, увозя из своего дома, кроме костюмов и несессера, несколько книг да карточку кузины Анжелики, в которую был влюблён с четырнадцати лет.

А по прошествии 8 дней с момента, когда глава фирмы «Пакки О'Пакки, рыболовные крючки» успокоился за кладбищенской оградой, Пакки О'Пакки (Младший, с карточкой кузины Анжелики) — в конторе нотариуса расписался в переводе всего своего владения, состоящего из фабрики, дома и наличных сумм, оставленных папашей, в портативный капитал в 41000 фунтов стерлингов. С первым пароходом, а это было в марте 1924 года, Пакки О'Пакки Младший и, собственно говоря, не младший, а просто единственный, выехал в Америку.

5. Звуковые эффекты и инженер Луиджи Фамли-Дука

— Бряк!!

— Шлёп!

— Дзык!

Поочерёдно, персонально — инженер Луиджи Фамли-Дука, его портфель и трубка чертежей слетели с восьмиступенчатой лестницы на плитки вестибюльного пола.

— Молодец, Себастьен! — раздался голос полковника, и стеклянная дверь наверху величественно захлопнулась.

Дука ощупал свои телеса, сокрушённо покачал головой при виде раскоканного пенсне, подобрал свой многострадальный портфель и чертежи и сочно, обстоятельно, в популярных и общедоступных выражениях, выругался по адресу полковника Д'Ивронь, столь категорически положившего конец его посещениям…

— Гм! Жаль!..

Ведь это последнее военное министерство в Европе, куда обратился неудачливый изобретатель… И везде-то Луиджи Дука, совавшегося со своими проектами сверхмощных аэропланов, под тем или иным соусом выпроваживали вон. Но так, таким манером, как это сделал инженер-инспектор Французской Воздушной Академии, с ним не обращались ещё нигде.

Впрочем, для итальянца оставалось в Европе ещё одно военное учреждение, но разве он сунется к этим кровожадным московитам? Хо-хо!.. Лучше он дёрнет через океан и постарается отыскать там несколько тысчонок любопытных долларов на своё изобретение.

Он любовно расправил помятые чертежи и направился к выходу, сутулясь и неуверенно шагая, удивлённо воткнув в улицу свои близорукие глаза.

6. Введение в биржевой фольклор

Ирена и Реджи Хоммсворд за столиком в большом колонном зале биржи. Реджи монотонным голосом посвящает хорошенькую француженку в закулисные приёмы биржевой борьбы. Для новичка она слушает в высшей степени рассеянно… У неё правильный подход: чего ради внимать советам Реджи, советам неумелого игрока. Можно только знакомиться с техническими повадками.

Из гранёного бокала Ирена тянет через соломинку лимонад и кидает в толпу галдящих биржевиков острые взгляды из-под широчайшей шляпы.

— Техасские нефтяные… Никогда не покупайте этой дряни, мисс Ирена! — учит Реджи, — то же самое «Уимблейская медь» и «Фор-Стар-Стиль-Корпорешен». Этих коварных акций лучше не троньте!.. Видите, вон тот рыжий джентельмен и с ним двое невысоких таких, запомните — лидеры понижателей… Дикие люди! Умеют делать панику с чем угодно… «Уимблейская медь» в среду утром стоила 81.50… вечером 92.50, в четверг утром 96… А вечером ехала по три с половиной доллара!! Работа тех молодцов!

— Хорошо… «Уимблейская медь»!.. — вяло роняет Ирена и делает глазки рыжему.

Реджи бунчит дальше.

— Следите за доской… Вон той, чёрной… На ней выписываются каждые десять минут котировки и всегда обыкновенно плутуют с хлопком и табаком… Котировщик на жалованьи у «Флоридского Фосфо-Синдиката», решившего съесть «Нью-Орлеан энд Гаванна Компани».

— Кто это в сером, вон тот, со стэком, у нотариального стола?.. — быстро спрашивает Реджи его ученица…

— Ага. Этот… это мой злейший противник Генри Пильмс; специальность — спорт и операции с любыми техасскими акциями, будь то шерсть, нефть или конопля, что угодно, но только Техас… И понижатель и повышатель. Мои четыре выступления против него стоили мне девяносто тысяч… Он вполне честный, но чрезвычайно стремительный игрок.

— Сходите, Реджи, узнайте, что там за сделку он совершает, — толкнула в плечо Хоммсворда Ирена.

Она заметила, как мужчины обменялись искренним рукопожатием.

Через минуту Пильмс вылетел из зала, а Реджи докладывал:

— Видите на доске… 100000 техасских цыновок по 7.15 сотня — в предложении… Вот стирают… Их купил Пильмс. Он сейчас уехал на 40 минут познакомиться с ходом теннисного матча… Уверяет, что через час продаст по 7.80.

— Подождите, Хоммсворд! — просит красавица.

Генри примчался вновь, на доске против цыновок появилась цифра 7.80 за сотню и через двадцать минут уже была стёрта…

Генри помахал шляпой Хоммсворду и на секунду задержал взгляд на Ирене…

7. Сердечная заумь мистера Пильмса

В понедельник Пильмс приехал на биржу с биноклем и, спрятавшись за колонной, тщательно рассмотрел Ирену… Когда она ушла, Генри отнял онемевшую руку с биноклем от глаз и прошёл с опущенной головой мимо нотариального столика, провожаемый удивлёнными взглядами. Весь день он валялся на кушетке и мрачно курил; он даже пропустил состязания в поло Нью-Орлеан — Чикаго, хотя и состоял членом жюри.

Желая закончить томительный день, Генри в семь часов велел спустить шторы и подать умыться…

Невозмутимый Джошуа держал одеколон и полотенце.

Барин долго сопел и фыркал под краном…

— Сколько мне лет, Джошуа? — тихим голосом спросил Генри слугу.

— Двадцать шесть, сэр! — привычно последовал ответ.

— Ага…

Пауза.

— А… ей? — поворачивая полный тоски взор к Джошуа, неожидано изменил программу разговора Пильмс.

* * *

Вечером Джошуа, столкнувшись с горничной Мод, поделился с ней своими соображениями:

— У вас, Мод, наверное будет скоро барыня или мы с барином уедем путешествовать. Налицо все признаки!..

8. В Нью-Орлеане думают о семечках

— Кудри! — выбиваясь из объёмистого редакторского кресла, начал Ковбоев, — сядьте на моё место и работайте… я должен поехать по крайней мере часа на четыре на заседание Русской Эмигрантской Ассоциации… Попытаюсь продать им страницу «Нью-Таймса». Этим мы привлечём тысяч сорок подписчиков… Страницу на русском языке… Идея!

Кудри вычисляюще посмотрел на потолок.

— М-м-м. Пожалуй…

Ковбоев сделал озабоченное лицо…

— А! Только ведь наша русская публика интересуется больше всего великосветской жизнью после… «московских корреспонденций»… Они не очень-то любят американские нефтяные панамы и взломы несгораемых шкафов… Тут нужно… Тут нужно, понимаете, шикарные интервью, таинственнейшие мемуары и всё такое… Да!.. Придёт Хоммсворд — скажите ему, пусть объедет все отели и со всех гастролирующих «имён» возьмёт интервью… Пусть поболтает о погоде и таком прочем, а их политические взгляды мы уж составим сами.

И, очевидно, в целях создания чисто русского настроения, Ковбоев засвистал, выходя из кабинета:

Ехал на ярмарку ухарь-купец…

и с неподдельной тоской подумал о семечках.

9. Как надо брать интервью

Реджи в гоночном автомобиле, как и подобает репортёру, подкатил к подъезду «Атлантик-отеля».

Через минуту в конторе гостиницы он пробегал глазами списки приезжих:

…м-р Р.Д.Майорис с женой…

…Самуил Каганович…

…Генерал Джойс…

…Свендруп Иенсен, фабрикант…

…Пакки О'Пакки, лорд Лимерик…

О!

Лорд!

Реджи вытер платком лысину и обмахиваясь побежал к лифту…

В своём номере Пакки лежал на диване и дымил сигарой… Он был разочарован… Как однако здесь скучно. Расписался лордом, но на управляющего это не произвело почти никакого впечатления. (Лорд и без слуги? Очень дешёвый лорд, и только порядка ради поместить его в бельэтаже!..).

Пакки всё ещё не знал, что предпринять… Бывали минуты, когда он подумывал о женитьбе, но эти минуты бывали ещё при жизни отца, со временем Пакки разучился об этом думать, а теперь ещё не возвратился к своим мыслям. Скрытое желание у него, впрочем, мелькало. Так, он, например, помышлял об экспедиции в Техас, где бы непременно занялся скотоводством или нашёл бы нефтяные источники, пока же — он второй день лежал на диване и курил.

Стук.

— Угу! — откликнулся ирландец.

Вошёл бой и с поклоном протянул визитную карточку.

Пакки повернул в руках кусочек картона.

Реджинальд Вильбур Хоммсворд. «Нью-Таймс-Эдишен-Трест».

Гм! Интересно…

— Проси, — кивнул бою обрадованный Пакки.

Через минуту лысина Реджи в поклоне мелькнула перед глазами ирландца.

— Имею честь видеть лорда Лимерик?

Пакки поклонился, пряча покрасневшее лицо.

— Прошу не отказать в даче интервью для нашей газеты. Наши читатели с восторгом отметят ценные соображения по современным вопросам такого уважаемого лица, как лорд Лимерик… — сыпал расторопный Реджи.

Пакки растерялся…

— Но ведь я… приезжий… Я… право…

— О, милорд! Наших читателей утомила сухая телеграфная жвачка о жизни старушки Европы… Ваши взгляды о происходящих сейчас в Старом Свете событиях, безусловно внесут свежую струю в обсуждение животрепещущих вопросов, которые ведутся на страницах «Нью-Таймса»… Разрешите приступить.

Пакки задумался. Реджи развязно приготовил автоматическую ручку.

— Ну, хорошо… Значит…

Реджи перебил вопросом:

— Прежде всего рынок… Состояние, вероятно, хаотическое?.. Бешеная конкуренция.

— Да-а… Такое, знаете… хаотическое… — выдохнул Пакки и покрутил шеей.

— Удивительно метко! Хаотическое. Так! Биржи, очевидно, подавлены заправилами тяжёлой индустрии?

Бог тому свидетель, что Пакки не мог бы отличить тяжёлой индустрии от индустрии какого-либо иного веса.

— Биржи? Биржи, вы говорите?.. Ну, конечно, подавлены… Акции всякие… Покупают и продают… И всё это подавлено… Сильно… так. Ужас.

— Восхитительно. Сильно. Образно.

Реджи прыгал карандашом по блокноту, а Пакки тяжело вздыхал…

— Виноват, ещё вопрос экономического характера… Как это отражается на средней промышленности? Я полагаю, происходит свёртывание производства?

Пакки покрутил пальцами и обрадованно закивал головой.

— Гм… Кхе… Нет… то есть — да. На днях закрыта фабрика рыболовных принадлежностей…

— Одну минуту. Вы говорите, — забормотал Реджи, склонясь к строчкам, — кризис рыболовства… в связи с недостатком предметов добывания… острое время для рыбаков в Норвегии… требование отмены тр`хмильной береговой зоны… Так. Записано…

Глубокое страдание отразилось на круглой физиономии «лорда» Лимерик.

Пакки втянул в лёгкие воздух, но Реджи перебил его:

— Как идут переговоры мистера Макдональда с Советами? Наблюдаются трения?

— Да. Наблюдаются. Послушайте, вы…

— …и убийство Матеотти всё ещё продолжает волновать умы?

— Продолжает!.. Мистер Хоммсворд!

— Секунду! Так!.. К вашим услугам!

— Вы… хорошо знаете фирму… «Нью-Таймс-Эдишен-Трест»?

— О, да! Я совладелец и акционер…

— Но почему вы… занимаетесь репортажем?!

— Аккордная система изучения дела!.. Хозяин должен перебывать всем по очереди в своём деле! Я уже был наборщиком, корректором и так далее, — вдохновенно врал Реджи, — и даже, знаете, недели две нарочно буду торговать газетами… У нас в Америке труд очень демократизирован!

— Гм! Это мне нравится… Один конфиденциальный вопрос: у вас есть выездные корреспонденты, например… в Техас?

— О, да! Уйма!

— А доходы газеты?

— Весьма приличны — 12–17 %!..

— Достаточно!

— Разрешите откланяться?!

— Нет… Постойте… мистер Хоммсворд… Вы на меня не очень сердитесь… но уничтожьте немедленно интервью со мной!.. Это будет мне громадным одолжением… и вам… тоже… лучше!

— Но почему, милорд?! — изумился Реджи.

— Не милорд, а мистер О'Пакки… — скромно поправил ирландец. — Дело в том, что я не лорд… И вообще нет никакого лорда Лимерик…

— Но это… мистификация!!!

— Успокойтесь! Сядьте! Я — свободный и обеспеченный человек. Я почти не жил… в жизни меня привлекает только приключение… Я хочу в Техас… Хоть кем! Хоть погонщиком скота, хоть корреспондентом… Да, лучше, конечно, корреспондентом!

— Брачной газеты, мистер Пакки! — съязвил Реджи.

— О'Пакки, — ещё скромнее поправил Пакки интервьюера, — нет, зачем же — брачной… Вашей, например.

— Смелость! Кто-то вас пошлёт, да и вообще возьмёт на службу… Ваша опытность в этом деле, где она?!

— Там же, где и ваша, сэр! Недурно интервьюировать ирландских лордов!.. Ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха!..

Реджи покраснел.

— Хороший удар, О'Пакки! Вы — славный парень! Пай у вас есть?..

— Найдётся!

— Дело в шляпе.

— Техас?

— Техас, и что там вам будет угодно… Сколько тряхнёте на стол?

— Сколько вложено?

— Нас — трое… Всего 150 тысяч… Моих — сто.

— Удвоимся!

— То есть?

— Вкладываю полтораста!

— Гип-гип! Едем!

— Едем.

10. Блондинка, говорящая о большом количестве долларов

Ирена сидела на столе у редактора и, дразня сентиментального Ковбоева острыми носками лакированных туфлей, деловито излагала ему свои мысли.

— Реджи оказался дураком. Столько лет провести на бирже, столько просадить денег, играя против Пильмса, изучить его привычки и не составить до сих пор плана решительной атаки… Я моментально сопоставила все за и против… Клянусь, что через месяц Пильмса можно доканать; вернейшее дело.

Сидевший напротив Кудри вынул пальцы из жилетных пройм, потрогал зачем-то нос и, качнув в зубах трубку, спросил:

— Способ и средства?

Ирена, опершись ладонью о край стола, изогнулась в его сторону.

— Способ-то есть!.. Но, вот, средства… Реджи оставил четырнадцать тысяч… Я прикинула и вижу, что надо, по крайней мере, сто-полтораста наличными… Дело наиверное! Да! Ещё кроме денег нужна расторопная газета с большими шрифтами и редактором вроде вас, — кокетливо бросила она, глядя на залившегося счастливым румянцем Ковбоева. — Я вижу, что газета есть, — констатировала девушка, смеясь.

— А деньги? — напомнил Кудри, перестав интересоваться своим носом.

— Деньги! Да-а! — жалобно ответила его предшественница на стенографистском посту… — Надо что-то предпринять, — сделать какой-нибудь заём… С четырнадцатью тысячами тоже возможен трюк, но в слабом размере, мы не доконаем Пильмса и выиграем очень мало, тысяч двести, не больше… Затем для исполнения плана нужен крайне непосредственный человек, немножко с авантюрной жилкой, вроде вас, Кудри! — весело бросила она.

Кудри спокойно показал на лысину и пыхнул трубкой: нет, он, Самуил Кудри, не пригоден на авантюрные предприятия.

— Вам тоже нельзя! — взглянула на Ковбоева Ирена: — вы русский, а мой партнёр должен быть агитатором… Вас примут за русского большевика и засадят… Кто угодно, но только не русский!..



— Так в чём же, в сущности, дело? Я готов! — опьяненный вдрызг видом улыбающейся девушки, заторопился Ковбоев.

— А вот: мы…

Затрещал телефон.

— Алло! Кто? Реджи? Да!..

Небольшая пауза, во время которой склонённое к телефонной трубке лицо Ковбоева быстро багровеет.

— Да-а?!! Можно! — Ковбоев с треском повесил трубку.

— Реджи ведёт ком-па-ни-о-на!!! — выпалил Ковбоев, — он звонил с нижнего этажа, они поднимаются на лифте. Вот, понимаете, новость!!!

Ирена пересела в кресло.

— Надеюсь, это деньги? — строго спросила она.

— …и надеюсь, нужный вам человек! — добавил Кудри, вытряхнув о каблук погасшую трубку.

На матовом стекле двери редакторского кабинета возникли два мужских силуэта.

11. Два осла и прочее…

— Две тысячи фиолетовых чертей!.. Десять миллионов греческих сороконожек!!! Клянусь бородой Муссолини, я не испытывал такой идиотской жары!..

Всадник ещё раз нетерпеливо постучал каблуками по бокам философски настроенного осла, на котором он восседал; вторая животина плелась позади, нагруженная каким-то несложным багажом.

— И когда я доберусь до этих, проклятых ещё при Навуходоносоре, промыслов!.. — закинул он проклятие по адресу нефтяных фонтанов «Техас-Ойль-Компани», до которых ему оставалось плестись ещё миль пятнадцать по выжженной оголтелым солнцем степи…

И он ещё раз побарабанил пятками по рёбрам терпеливого осла.

Начнём сверху. Тропический шлем. Под шлемом черноволосая голова, значит усы и всё такое чёрного цвета; шея в расстёгнутом воротничке № 38. Костюм как костюм; на поясе новёшенький автоматический пистолет… Гетры, ботинки… В костюме проделаны карманы, по которым скитаются блокноты, пачки денег, письма, газеты.

В одной из последних объявление: «Техас-Ойль-Компани». Нужен инженер, знающий хорошо Европу и 3–4 европейских языка. Предложение телеграфно».

Раз-раз. Две телеграммы туда и обратно. «Выезжайте».

Два осла приобретены после долгих рассуждений. Три дня пути по убийственной жаре. Первый осёл не понимает выпавшей на его ослиную долю чести вести такой талант, как Луиджи Фамли-Дука, второй осёл даже не вздрогнет от счастья, если его посвятить в то, что на его спине покоятся, кроме низменных продуктов питания, — изумительные чертежи Луиджи Дука, до сих пор, к сожалению, из состояния планиметрического не претворённые в стереометрическое.

Ослы бредут, погрузившись в свои ослиные думы, а Дука, обливаясь потом и клянясь фраком Александра Македонского, скоблит глазами горизонт, отыскивая конуса нефтяных вышек.

Европа и её окрестности вычеркнуты навсегда с карьерного поприща итальянского инженера.

12. Глава, занятая под подачу телеграммы

Телеграфное окошечко. Некто в колоссальном сомбреро, клетчатой рубахе с оранжевым платком вокруг шеи, с двумя кольтами на поясу, долго роется в карманах шнурованных мексиканских панталон, достаёт золотой и присоединяет его к кусочку бумаги. Телеграфист просматривает текст.

«Ипси-Таун. Прибыл и поступил в охрану промыслов «Техас-Ойля». Ждите сообщений послезавтра. Привет. О'Пакки».

Адрес: мисс Ирене Ла-Варрен, Нью-Орлеан, 10, улица генерала Ли.

Получив квитанцию, О'Пакки выходит на крыльцо конторы и счастливо улыбается, устремив взор в подкованное звёздами небо.

13. Глава с просьбой привыкнуть к биржевым махинациям

Котировщик у чёрной доски выводит мелком: «Уимблейская медь» — 76.40. Предложение — мисс Ла-Варрен.

Рыжий понижатель и его коллеги громко хохочут при виде этой цены.

— Хо-хо! Виданое ли дело, чтобы «Уимблей-Коппер» поднял так высоко голову!..

— Пятьдесят — красная цена!

— Что ты! — тычет рыжий кулаком своего собеседника, — пятьдесят! Пятьдесят возможно лишь в том случае, если мисс добавит парочку лучезарных взглядов к каждой акции!

— Хо-хо-хо! — хохочут тяжёлые биржевики.

— Мисс Ла-Варрен… Алло!

Ирена поворачивает голову.

— «Уимблей-Коппер»?

— Да, мисс!

— Сколько?

— Но…

— Вы не согласны?

— Согласны, но…

— Сорок пять! — заявляет рыжий.

— 76.40, — обрезает француженка.

— Мисс, пятьдесят долларов — это пятьдесят долларов!!!

— Достаточно! Мы не договоримся.

— Очень жаль…

— Пятьдесят два, мисс! — окликает ещё рыжий…

Она гневно поворачивается спиной.

— «Уимблей-Коппер» проданы! — неожиданно кричит котировщик и стирает с доски предложение Ирены.

Генри Пильмс, провожаемый взглядами рыжего и его компании, выражающими самое неподдельное изумление, направляется к столику красавицы, где выписывает трясущимися руками чек и, заливаясь крутым румянцем, передаёт его Ирене, встретив кокетливую улыбку и смеющиеся глаза…

Ирена ещё раз перечитывает телеграмму О'Пакки.

«Сегодня 18-ое. Раз, два, три… Так! Среда-четверг!.. О, да, вполне достаточно!»

Она встаёт и чувствует на себе провожающий взгляд, идёт к доске спроса и предложений.

Через минуту на доске анонс:

«Беру «Техас-Ойль-Компани» на 28-ое. Ирена Ла-Варрен».

И, не обернувшись в зал, она выходит.

Рыжий подскакивает и удивлённо бормочет:

— Сумасшедшая! Что ж, спрашивается, она не купила сегодня же!

— Да-да, действительно! — вторит ему компаньон. — Припомните: 10-го — 285, 12-го — 302, а теперь, когда выяснилась продукция нового фонтана, они уж по 335!!! Не понимаю! Она дьявольски переплатит!

Генри протискивается сквозь кучку дельцов, секунду щурит глаза на доску и немедленно выписывает заявку.

«Беру «Техас-Ойль-Компани» с 18-го по 25-ое. Пильмс».

И, дав распоряжение маклеру, уезжает домой.

14. Тайна редакционных кулис

Ковбоев вот уже полчаса как не спускает своих совиных жёлтых глаз с говорящей Ирены… Кудри занят трубкой, Реджи рассматривает ногти…

— …ко времени вступления О'Пакки мы имели 14 тысяч, да его полтораста, сто шестьдесят четыре. На «Уимблейской меди» я заработала девять — стало 173. Мистер Ковбоев получил от группы эмигрантов за страницу «Новойе Времья» восемнадцать тысяч — 191.

— Сто девяносто одна! — блаженно и восхищённо кивает головой Реджи: он отвык от таких сумм.

— Дальше. О'Пакки взял с собой сорок наличными, я купила «Техас-Ойль» по 302.50 — четыреста штук — сто двадцать одна, остаток 30 тысяч. 25-го я через подставное лицо продам «Техас-Ойль» Пильмсу, я думаю, удастся устроить по 380–400… А то, что будет 28-го, увидим!

— Угу! — мрачно соглашается Кудри.

— Сегодня у нас 21-ое… завтра надо ждать новых известий от О'Пакки…

Позвонил бой…

— Телеграмма мистеру Ковбоеву! — и, щёлкнув каблуками, вышел.

Ковбоев распечатал пакет.

— «Ипси Таун. Приготовления сделаны. Расход пока пятнадцать. Будет стоить пятьдесят. Жду перевода на 24-ое — двадцать тысяч. В номере на 26-ое давайте сведения пакета номер первый. Ко второму пакету дошлю сведения телеграфом. Конец будет двадцать девятого, тридцатого выезжаю. О'Пакки».

— Вот! — сказал Ковбоев, закрывая книжку редакционного шифра, — теперь надо действовать.

— Как бы его там не арестовали, — забеспокоился Реджи, питающий к ирландцу особенную симпатию.

— Ничего, не попадётся! — успокаивающе заметил Кудри.

— Изумительно точный план, мадемуазель! — восхищённо воскликнул Ковбоев и в то же время делает замечание, что 12 ч. 40 м. — и частная беседа редактора «Нью-Таймса» считается законченной.

15. Возгласы: даю, беру

— Ну, кто ещё желает продать? — выкликнул маклер уже в полном изнеможении.

— Я!

— Сколько?

— Двенадцать штук!

— Давайте и двенадцать! Мистер Пильмс, — двенадцать штук?

— Ладно! — говорит Генри и выписывает чек.

— Ну, кто ещё? — хрипит прилежный биржевик.

— Мало даёте!

— 370 мало?! 370 долларов вам мало за «Техас-Ойль-Компани»?! — кричит маклер, посильно выражая негодование.

— Сколько у вас? — побелевшими губами спрашивает Пильмс.

— Сто десять штук.

— 375!

— Мало!

— 377!!!

— …восемьдесят!

— Беру! — и Пильмс прыгающими цифрами выписывает чековую сумму.

Раздаётся звонок, через десять минут конец биржевого дня.

— Набавьте! — хрипло приказывает Генри маклеру.

— Беру!!! «Техас-Ойль» — триста восемьдесят два!! — надрывается тот.

— Триста восемьдесят пять!

— Триста девяносто! — выкрикивает Генри.

— Продам по четыреста, — негромко заявляет кто-то.

— Сколько?

— Четыреста штук.

— Беру! — и Генри выписывает чек на сто шестьдесят тысяч.

День почти кончен, в портфеле у Генри около четырёх тысяч акций «Техас-Ойля». На календаре 25 апреля 1924 года.

16. Тайна редакционных кулис. Вторая серия

— Метранпаж! Где метранпаж? — орёт Ковбоев в наборном отделении.

— Здесь, сэр!

— Что это за страница! Это — бледная немочь, а не страница!!! Выкиньте эти шрифты! Самыми большими буквами!!! Выбросьте передовицу, но переверстайте всю полосу! И чтоб всё кричало. Каждый заголовок должен орать! Поняли?!

— Но у нас мало времени, сэр!

— Триста долларов премии всей смене!

— Есть, сэр!

— Уф! Замучился! — жаловался Ковбоев дремлющему в корректорской Кудри, — но, ничего, сделают!

— Я готовлю материалы на послезавтра, это будет окончательная бомба.

— Ну, как?

— Слушайте. Заголовки: «Забастовка в Ипси-Тауне в полном разгаре. Рабочие угрожают сжечь промысла, если выступят штрейкбрехеры или полиция. Управление бежало с промыслов». А дальше: «Во всём видна рука Коминтерна, в распоряжении нашего корреспондента имеются коммунистические прокламации, в изобилии распространённые по округу». — Вы помните, Ковбоев, те самые прокламации, которые вы тискали ночью, перед отъездом О'Пакки? И уж последний удар — дюймовым шрифтом: «Рабочие выпустили запасную нефть, взорвали нефтепровод, испортили силовую станцию»…

— Не слишком ли? — изумился Ковбоев.

— Что вы! В полдень экстренное добавление, и там про начало пожаров промыслов и перестрелку с полицией…

— Телеграмма, сэр! — и бой протянул Ковбоеву бланк.

— Кудри, это от него! Ну-ка. «Ипси-Таун. Всё идёт великолепно… Рабочие довольны отдыхом и моими субсидиями. Инсценировка бунта идёт блестяще. Угроза сжечь промыслы держит полицию в отдалении. Образован стачечный комитет… О'П».

— Хватит дня на три! А там уже дело в шляпе.

Вошли Ирена и Реджинальд.

— Добрый вечер! Как дела? Поедемте ужинать.

— Что вы, что вы? — отстранился Ковбоев, — у меня завтра решительные бои…

— Мы выручили сто шестьдесят, было тридцать. О'Пакки переведено двадцать, у нас наличными сто семьдесят тысяч, — рапортует Реджи.

— У меня, — подчёркивает Ирена, — действительно сто семьдесят тысяч… Пильмс закупил четыре тысячи акций «Техас-Ойля». У него в кассе не свыше тридцати тысяч, он всадил все свои денежки… Завтра «Техас» будет стоить сто. Да и то утром, к вечеру не больше 70-ти. Послезавтра мы частным образом пустим новые слухи и предположение Пильмса на 28-ое о продаже «Техас-Ойля» позволит нам рассчитаться с ним по… да-да, максимум по сорок, какое по сорок! 25 — уже будет довольно! Ах, — вздохнула француженка, — какие у Пильмса красивые глаза и руки! Мне даже жаль его.

Ковбоев как-то косо поглядел на неё и, неуклюже крякнув, вышел к метранпажу.

— Вот, любуйтесь, — сказал он, вернувшись и протягивая пробный оттиск первой страницы «Нью-Таймса» на 25 апреля.

И заголовки действительно «орали» о грандиозной стачке на промыслах «Техас-Ойля», угрожающей обществу полной разрухой и пожарами…

17. Использование толпы в 800 человек

Надо же было так некстати угодить!

Луиджи Дука сидит на ступеньках убогой гостиницы, в которой его заставили остановиться его четвероногие спутники, и сумрачно вздыхает:

— Ну, и дыра… Главное, что за дичь была ехать напрямки! — Правда, он обладатель двух великолепных ослов, но можно было лучше воспользоваться кружной железной дорогой.

Но не в этом дело. Вчера же вечером, как только стряхнул с себя жёлтую пыль и уже хотел нанять провожатого на промысла, Дука был ошарашен неприятнейшей новостью: на промыслах беспорядки, директор и управление сбежали с территории нефтяных полей и сидят в городе, а когда Дука разыскал директора и заявил: вот, мол, я, выписанный вами инженер, директор замахал руками, давая понять, что никакой службы в дальнейшем не предвидится, что рабочими овладели коминтерновские бредни и потому «Техас-Ойль-Компани» разорена вдрызг. На веские доводы итальянца об его затратах на переезд и потере времени директор поворчал, но оказался джентльменом, первым за последние три года встреченным незадачливым Дука, вынул чековую книжку и, посопев носом, вручил инженеру документик в 200 долларов. Директор при этом так выразительно пожал плечами и, пожимая руку Дука, так меланхолически глядел в угол, что тому при всём нежелании стали ясны горестные обстоятельства, благодаря которым с разнесчастным «Техас-Ойлем» его ничего более не связывало. «Техас-Ойль» страдает сам по себе, вы страдайте сами по себе. Дука с горя решил напиться, но оказалось, что это невозможно в Ипси-Таун: во всём Техасе от Боуай до Президио, и от Камерона до Дэллема нельзя было найти ни одного легального глотка алкоголя. Даже если встать на перемычку округа Том-Грин и посмотреть на Новую Мексику, и на Оклахому, и на Индейскую территорию, и на Луизиану — всё равно — сухой вид этих штатов заставит повернуть глаза и ноги к Мексике — благословенной в спиртуозном отношении — туда! скорей! — через Рио-Гранде в Чигуагуа или Коагуилу — куда ближе вам будет из Ипси-Тауна.

Луиджи печальным взором скользит по темнеющему небосклону, встаёт и сумрачно шагает в центр города в ресторан «Гордость Техаса» — единственное место, где можно получить макароны с сыром.

За столиками из всех снующих золотых и нормальных челюстей слышатся будоражащие нервы граждан Ипси-Тауна слова:

— …Стачка! Коминтерн… с забастовщиками ничего нельзя поделать! Вот уж четвёртый день! Говорят, всё оборудование разрушено!.. А пожары будут! Будут непременно!

Дука в полнейшей апатии тычет вилкой по тарелке, где свились в страстных узлах скользкие холодеющие макароны, пьёт похожее на нефть пиво и делает мысленные попрёки своей судьбе…

О'Пакки, отправив очередной и последний отчёт Ковбоеву, с телеграфа зашёл под манящую вывеску «Гордости Техаса», где желал скоротать несколько часов, остающихся ему до поезда.

Невыразимое удовольствие почивало на нём; его дремавшие при папашиных еженедельных выдачах инстинкты заядлого авантюриста разрешились теперь колоссальным достижением… Правда, помогли весьма существенно шестьдесят тысяч долларов, но результат! Промысла остановились для того, чтобы мирно возобновить работу к 1-му числу. Ха-ха! Но зато какая паника закачена на Нью-Орлеанской бирже! Невиданная паника! Вчера, 27-го, «Техас-Ойль» стоил 14 долларов за акцию утром и 8 к вечеру!!! А 25-го ещё шёл по 400! Здорово!

Пакки, полузакрыв глаза и позабыв об испускающем горячий аромат полусыром бифштексе, ворочает в памяти свои переговоры с рабочими промыслов.

— Хо-хо!

Ночью, при свете потайных фонарей, О'Пакки (форма охранника на промыслах) у опрокинутой бочки выплачивает утроенное жалованье забастовщикам… Как просто! Он обещал эти выплаты столько времени, сколько они продержатся, — ясно, что никто из начальства и из властей не могли проникнуть на участок промыслов, где была готовая на всякие разрушения толпа в 800 человек. О'Пакки уговорил закрыть фонтан, забивший недавно, и его задвинули крышкой… Завтра он не придёт выплачивать установленный гонорар, — рабочие проклянут неведомого провокатора и пойдут на перемирие, а через 3–5 дней акции «Техас-Ойль-Компани» будут популярнее Чарли Чаплина.

Когда человек, занятый сильно своими мыслями, стряхнёт их с себя, то в следующий момент он становится необычайно проницательным; потом, разумеется, гаснет…

Так и тут: бросив вспоминать о беспокойной ночи, проведённой в разбрасывании «коминтерновских» прокламаций, и вознамерившись деловито приступить к бифштексу, О'Пакки бегло окинул ресторанную публику и выудил за соседним столиком унылую фигуру Луиджи Дука, задумавшегося над макаронами.

Сентиментальное воображение, вообще отличающее ирландцев, услужливо набросало в его уме непривлекательную картину передряг, которые протащил и продолжал тащить на своих узких плечах незнакомец, сидящий за соседним столиком. Так как удача тянет на общительность и вызывает филантропические побуждения, то О'Пакки возымел желание войти в разговор с соседом. Минуту спустя они сидели друг против друга.

— Какой муссон занёс вас сюда, дружище? — ласково спросил О'Пакки итальянца.

Дука, горестно усмехнувшись, посмотрел на своего внезапного знакомого.

— Было бы правильнее сказать — Муссолини, а не муссон, — мягко поправил он.

О'Пакки расхохотался и заказал портер.

Короче, Дука и О'Пакки из ресторана наскоро погнали в гостиницу, где находились ослы и багаж инженера, захватили драгоценные чертежи и, оставив в подарок длинноухую пару хозяину, направились на вокзал.

* * *

Приказом О'Пакки Луиджи Фамли-Дука был утверждён инженером для поручений при редакции «Нью-Таймс».


18. Битва русских с кабардинцами, о которой здесь ничего не написано

25 апреля 1924 года мисс Ирена Ла-Варрен за 2 минуты до закрытия биржи внесла в обеспечение своей заявки на покупку «Техас-Ойля» — сто тысяч долларов. Генри Пильмс выставил предложение — 4100 штук и также внёс залог.

26 апреля вышел номер «Нью-Таймса»… 26-го к полудню появилось экстренное прибавление.

27-го все газеты Нью-Орлеана были полны перепечаток из «Нью-Таймса», со ссылкой на источник! Ого! Сам «Нью-Таймс» блестел грозными заголовками и глушил биржевиков сенсациями об Ипси-Таунской стачке.

28-го номер вышел с совершенно чёрной от громадных шрифтов страницей, — другие газеты постыдно угощали своих читателей вчерашними новостями. Строчка: «От собственного корреспондента в Ипси-Тауне» дала такой передовой газете, как «Нью-Таймс», в два дня сорок тысяч новых подписчиков.

В этот день Ирена сидела за столом покупок и ждала 12-ти часов для утверждения сделки… В десять часов котировка «Техас-Ойля» была 7.30! К половине одиннадцатого — 6.10; в одиннадцать 5.20! В половине 12-го на доске значилось уже 4 доллара! Четыре доллара за акцию, стоившую шестьдесят часов назад в 100 раз дороже! Четыре доллара! В двенадцать Ирена подписала чек на 12710 долларов за 4100 штук акций Генри Пильмса, проданных по 3.10!!!

Она проверила пакет акций и не двинулась с места. В полдень вышло прибавление «Нью-Таймса" с сообщением о том, что новых сведений из Ипси-Тауна, к сожалению, не поступает. Перед закрытием биржи Ирена купила ещё 21000 штук «Техас-Ойля» по 2.50 — всю наличность, имеющуюся в Нью-Орлеане. Старые биржевики решили, что она сумасшедшая; Пильмс даже не показался на биржу, он знал, что был разорён. От почти 2-х миллионов у него оставалась теперь сотня тысяч. Он жалел красавицу, попавшую под этот разгром.

Утром 29-го «Нью-Таймс» вышел опять без корреспонденции из Ипси-Тауна, но зато его конкурент «Южный Геральд» наворотил на страницах кучу сенсаций о возникших пожарах и о вооружённых столкновениях. Их корреспондент ещё был в пути, а читатели ждали… «Южный Геральд» даже острил по адресу «Нью-Таймса», говоря, что корреспондент «Нью-Таймса» сбежал из опасного города.

«Техасские» — катились на бирже после этих телеграмм по 60 центов, но их не было ни в продаже, ни в покупке.

Только и разговоров было о крахах этих дней и о сумасшедшей француженке, которая утром приехала, сделала заявку на продажу 12 мая «Техас-Ойля»! — Ха-ха-ха! — «Техас-Ойля»! Да будет ли существовать к 12 мая «Техас-Ойль»! На бирже хохотали, и фельетонист «Южного Геральда» даже написал бойкий рассказ о предложении на бирже партии «свежего воздуха»!

Записав ещё покупку «Уимблейской меди» на то же число, Ирена, провожаемая возгласами биржевых остряков, неспешно направилась к своему автомобилю, гордо подняв хорошенькую головку.

19. Тайна редакционных кулис. Третья серия

«По имеющимся в распоряжении редакции основаниям рисовать истинное положение Ипси-Таунской стачки, можем оставить наших читателей в уверенности, что конфликт, разгоревшийся на промыслах «Техас-Ойль-Компани», ликвидирован».

Такая осторожная заметочка вылезла на страницах «Нью-Таймса» в то время, как «Южный Геральд» сообщил новые, ужасающие подробности беспорядков.

Поздно вечером Ковбоев отошёл от телеграфного аппарата и несколько раз в глубоком волнении прочитал телеграмму от правления «Техас-Ойля», заверенную властями.

Короткий приказ в типографию — и утром, когда газетчики неистово орали:

— «Южный Геральд»! Перестрелка в Ипси-Тауне!!! Арестовано семь агентов Коминтерна!

«Нью-Таймс» — в окружении ряда ядовитейших фельетонов насчёт пылкого воображения редактора «Южного Геральда» — давал «Правительственное сообщение».

«Ипси-Таун, 29-4-24. Забастовка рабочих на промыслах ликвидирована. Рабочие были спровоцированы злонамеренными лицами, очевидно коммунистами, неизвестно куда скрывшимися. На промыслах всё в порядке. Никаких разрушений не произошло. Работы протекают нормально».

И подпись губернатора штата.

«Геральд» был уничтожен…

О'Пакки вместе с сомбреро и шнурованными панталонами сбросил с себя мексиканские замашки, отдающие ирландской благопристойностью, и снова занял кресло на частной редакторской беседе между 12.20 и 12.40 дня.

20. Бирже забили гол

Двенадцатое мая 1924 года оказалось страшно любопытным днём на бирже Нью-Орлеана.

Ещё бы! Предыдущие дни оказались решающими для акций «Техас-Ойля». После правительственной телеграммы акции, вчера лежавшие во прахе, мгновенно котировались по 280 долларов! Цена росла с каждым часом — к двенадцатому мая они стоили как никогда со дня их выпуска.

— Беру «Техас-Ойль»! — орал маклер у доски, — четыреста десять! Тысячу штук! Четыреста десять!

Вся биржа с нетерпением ждала, когда появится Ирена. У доски с её записями о продаже Техасских и о покупке Уимблейских торчала толпа… Уимблейские начали тотчас же расти в цене. В Орлеан даже прибыл член правления «Уимблей-Коппер».

— Дикое счастье! — изумлялся рыжий понижатель.

— Тут дело нечисто! — раздавалось в толпе.

— Невиданное дело!..

Все бросились из зала под колоннаду входа, когда услышали четырёхрядный гудок автомобиля Ирены.

Миниатюрная француженка с насмешливым и торжествующим видом прошла свозь строй бесцеремонно пяливших на неё глаза биржевиков.

Рыжий понижатель, почему-то доброжелательно настроенный к Ирене с момента её появления на бирже, поскольку это не касалось деловых отношений, был заряжен энтузиазмом более других.

— Гип-гип!!! Ура! — заорал он в честь ловкой девушки, подкидывая к потолку шляпу, и десятки панам, кепок, стэтсонов завертелись в воздухе.

Ирена с очаровательной улыбкой отвечала на эти приветствия. Она заняла маленький столик, немедленно окружённый плотным кольцом биржевиков.

— Алло! «Техас-Ойль»! Давайте скорей!

— Курс? — деловито сжав брови, спросила красавица.

— 410!..

— Даю 411! — заявил представитель «Стан-дарт-Ойля».

— 411.70! — немедленно раздалась прибавка.

— Сколько у вас акций? — раздался среди общего ажиотажа голос.

— Двадцать пять тысяч штук!

— 412!

— 412.50! — раздался бас «Стандарт-Ойля».

— Беру десять тысяч по 416! — крикнул местный железнодорожный король.

— Четыреста двадцать! — побагровел «Стан-дарт-Ойль», — беру всё!

Дельцы разом смолкли. Железнодорожный король вытер платком лоб, перекусил сигару и, махнув рукой, отошёл от стола.

— Гип-гип! — заорал рыжий, как бы подтверждая совершение сделки.

«Стандарт-Ойль» пододвинул стул и вынул доверенности и чековую книжку. Почтительная тишина на две минуты (случай, небывалый на американской бирже) воцарилась в зале.

— Прекрасно! — раздалось контральто Ирены и к потолку снова взвились шляпы. Трое фотографов беспрестанно щёлкали аппаратами.

* * *

— Вы берёте «Уимблей-Коппер», мисс?

— Да, беру! — не поднимая головы, отвечает Ирена, пишущая что-то в блокноте.

— Я с предложением!

Ирена видит тонкие руки, охватившие край столика, серый клетчатый костюм и, переведя глаза выше, встречает спокойное лицо Генри Пильмса.

Лёгкий румянец вспыхнул на её лице. Пильмс закусывает губу.

— Здравствуйте… победительница! — роняет он.

— Здравствуйте! — Ирена протянула руку, он просто пожал.

— Сколько штук? — деловитым тоном обращается Ирена.

— Около двух тысяч!

— Цена?

— Курсовая… Восемьдесят два!

— Сделано! — Ирена размашисто подписывает чек.

— Алло! Даю «Уимблей-Коппер»! — протиснулся член правления общества.

— Мне достаточно, — холодно смотрит на него покупательница.

— Довольно странно! — роняет член правления.

— Ничего тут нет странного, мистер! — яростно вскрикивает на него Пильмс. — Пожалуйста, не рассуждайте…

Тот пятится…

Ирена встаёт и быстрыми шагами идёт к выходу. Вдруг останавливается и осматривает зал и, заметив Генри, провожающего её взглядом, манит его к себе.

— Будем знакомы, мистер Пильмс! — вторично протягивает ему руку Ирена.

— Я необыкновенно рад этому, мисс Ла-Варрен! — восклицает Генри.

— Дружеский вопрос, мистер Пильмс!

— Пожалуйста.

— Сколько у вас осталось теперь… после битвы со мной?..

— Я уверен, что это не коварство, мисс, — немного более двухсот тысяч…

— Вы намереваетесь продолжать играть?

— О, да! Я ещё скрещу оружие с вами!

— Ого! Я бы вам посоветовала укрепиться у дела!..

Разговаривая, они подошли к автомобилю.

— Смотря у какого.

— Там, где и я. Вы обещаете подумать?

— Обещаю!

— Купите пай в «Нью-Таймс-Эдишен-Тресте»…

21. Лейт-мотив, найденный в бутылке

Ковбоев приналёг и заготовил материал на три номера вперёд. Телеграммы и хроника не страшная штука, можно втиснуть живо.

«Нью-Таймс-Эдишен-Трест» празднует выпуск тысячного номера своей газеты. По напыщенному заявлению Ковбоева настал момент, когда надо оглянуться на пройденный путь и заглянуть в глаза неизвестному будущему.

Каждый член «Нью-Таймс-Эдишен-Треста» получил собственноручную повестку от мистера Ковбоева:

1. Обед со взаимными приветствиями.

2. Выпивка.

3. Доклады общего характера.

4. Выпивка.

5. Доклады индивидуального характера.

6. Выпивка.

Пятнадцатого мая в 6 часов вечера началось это необыкновенное торжество.

За овальным столом в зале главной конторы восседает шумная расфранченная компания.

Между почтенными лысинами Самуила Кудри и Реджинальда Хоммсворда виднеется прелестная белокурая головка Ирены Ла-Варрен. Джон Ковбоев таращит свои жёлтые глаза на Пакки О'Пакки; новички — Луиджи Фамли-Дука и Генри Пильмс — сидят рядом. Несколько минут общество слушает радиопередатчик, исполняющий торжественные мотивы. Движением руки Кудри выключает аппарат, откупоривает шампанское и среди общей тишины наполняет бокалы. Шестеро мужчин встают и, глядя на Ирену, пьют по возглашённому Кудри тосту:

— Королеве нашего треста первый бокал и вечное внимание!

Генри пьёт, не сводя глаз со смущённой девушки; выпив, ломает ножку бокала и бросает его на пол. Все следуют его примеру.

Обед начался.

22. Оргглава

— Предлагаю произвести полную реорганизацию треста! — неожиданно заявляет Ирена.

— В чём будет состоят реорганизация? — спрашивает покорным тоном Ковбоев.

— Я попрошу разрешения предварительно предложить обществу финансовую отчётность, затем летучую анкету присутствующих!

— Это будет великолепно!

— Браво!

Ирена пригласила Хоммсворда прочесть отчёт.

Реджи достаёт бумагу, скатанную трубочкой и перевязанную розовой ленточкой. Улыбки и смех не смущают Хоммсворда:

— «История расцвета треста «Нью-Таймс-Эдишен"».

Повальный хохот. Реджи успевает хватить рюмочку.

— Внимание… «Десятое марта… Состав треста: четыре человека, — имущество: газета стоимостью полтораста тысяч, семьдесят тысяч подписчиков… Касса — пятнадцать тысяч… Реорганизация управления»…

— Обратите внимание! — многозначительно вставляет Ковбоев.

— Тише! — буркает Кудри.

— «Двадцать второе марта, — продолжает Реджи, — вступление О'Пакки, передача всего финансового аппарата в руки мисс Ла-Варрен, наличность — 366 тысяч долларов»…

— Это с газетой! — не унимается Ковбоев.

— Да, это с газетой, — объявляет Реджи, — без газеты наличность — двести шесть тысяч…

— Из которых сорок сейчас же выброшены обратно клубу русских эмигрантов, чтоб не связывать газету обязательством с этой публикой, — скороговоркой просыпал Ковбоев.

— …чтоб не связывать газету с этой публикой… — повторяет Реджи, — таким образом, на двадцать пятое марта — наличность 166000…

Реджи сморкается.

— Опуская мелкие подробности, возьму сразу данные на сегодняшнее число. Во-первых, газета с 180000 подписчиков, затем наличный капитал в 10950000 долларов и семь участников…

— Гип-гип! — заорал Ковбоев.

— Тише, сэр! — оборвал его Самуил Кудри, — нельзя так спешить.

— По просьбе мисс Ла-Варрен, опубликовываю данные о денежном пае каждого участника: Кудри, Ковбоев по 25 тысяч, Хоммсворд 100, (пятнадцать тысяч назад получены), О'Пакки — полтораста тысяч, пай синьора Дука, внесённый мистером О'Пакки, 50 тысяч и, наконец, мистер Генри Пильмс — двести тысяч; следовательно, паевой капитал состоит из 550 тысяч долларов. Это всё.

— А мисс Ла-Варрен?

— Мисс Ла-Варрен, стенографистка треста, переведена десятого марта на отдел финансовых операций, представлена своей работой по составлению плана, давшего 10400000 долларов. По товарищескому соглашению, каждый член треста может распоряжаться 50 % доставленных им тресту сумм, не говоря уже об остальных 50 %, где он также является участником…

— Так! — задумчиво роняет Генри.

— Джентльмены! — обратилась Ирена, — в силу создавшихся обстоятельств я имею гегемонию в нашем тресте. Мне не нравится то обстоятельство, что может родиться мысль, будто я проявлю деспотическое отношение к общим капиталам, — этого быть не должно… Так как я поглощена сейчас претворением в жизнь одной идеи, то прошу внимательно отнестись к моему предложению о реформации нашего треста и проведению летучей анкеты. Вы согласны?

Она обвела глазами присутствующих. Каждая из шести мужских голов утвердительно упала нэ жилет.

— Мистер Самуил Кудри! — начала Ирена, — краткие сведения!

— Гмкх! Сорок два года. Американец. Доктор медицины по образованию. Лёгкая подагра… Партия Лафолетта.

— Достаточно… Вы!

— Реджинальд Вильбур Хоммсворд. Сорокалетний холостяк, так же, как и Кудри. Американец. Люблю сигары и души Шарко. Специальность — торговля зерном; теперь, как и Кудри, секретарь редакции. Родился в Солт-Лейк-Сити…

— Мистер О'Пакки!

— Ирландец. Тридцать два. Родился на фабрике рыболовных крючков в Лимерике. Холост.

— Специальность?

— Родился на фабрике рыболовных крючков.

— Благодарю вас… Мистер Ковбоев!

— Иван Сметанин, русский. Ныне Джон Ковбоев, правильно Джон Каубойз, но Ковбоев лучше… Студент-математик и бывший эс-эр. Теперь сменовеховец, — новая секта, но это не важно. Холостяк. Редактор «Нью-Таймса». Тридцать пять годов копчу небо… Могу заверить, что русская водка — наилучший напиток…

— Мерси… Мистер Пильмс… Пожалуйста!

— Генри Пильмс… Двадцать шесть лет. Спортсмен. Бывший миллионер. Абсолютно свободный человек.

— Теперь не откажите вы, синьор Дука.

— О, мадонна! С удовольствием. Луиджи-Мария-Фамли-Дука. Родился в Неаполе целых тридцать три года назад и до сих пор не женился… Инженер… Две европейских академии… изобретатель-конструктор… Авиатор. Инженер для поручений при тресте.

— Мерси… Теперь угодно обо мне? — и Ирена, очаровательно покраснев, сообщила компаньонам:

— Парижанка… Студентка Сорбонны, кончить не удалось, материальные затруднения… знаю три языка. Отец — офицер зуавов, убит на Марне. Матери нет. Возраст… двадцать два года, здесь деловая компания…

— Гхкм!

— Мм!

— Угу!

— Very well!

— Divina!

— Рекорд на бирже! В таком возрасте! — вскричал Генри.

Ирена смеясь выпила свой бокал.

— Ещё один вопрос, джентльмены! Обладает ли кто-либо из вас каким-нибудь крупным, ну, скажем, свыше пятидесяти тысяч, капиталом на стороне?

— Нет! — шесть раз прозвучало вокруг стола, и особенно искренно это заявил Фамли-Дука.

— Итак, моё резюме. Организация полноправного товарищества между нами, синдиката семи холостяков — людей общего кармана и общей совести, на капитале в 11 миллионов при газете, с полным уничтожением внесённых паёв.

Ирена следит за произведённым её словами эффектом.

— Как вы сказали? — спрашивает Кудри.

— Я говорю — полное уничтожение паевого капитала и учреждение полного товарищества. Вы согласны?

Кудри с полминуты смотрел на Ирену, затем вздохнул и утвердительно уронил голову.

Поспешно кивнул головой и Реджи Хоммсворд, Ковбоев и О'Пакки шумно чокнулись в знак своей солидарности. Фамли-Дука покраснел, как рак, и залепетал:

— Я… право… никакого капитала не вложил… Тут почти… филантропия… я… не могу!

— Вы верите в ваши изобретения? — строго спросила Ирена.

— О, да!!! — горячо воскликнул итальянец.

— Это ваш пай. Вы согласны?

— Да. — И Фамли-Дука дрожащей рукой налил себе стакан.

Глаза Ирены встретили серьёзный взгляд Генри Пильмса. Юнец, бывший две недели назад самостоятельным миллионером, сделался положительно игрушкой в руках этой девушки. В минуту предложения об образовании синдиката всё его существо выражало протест. Он чувствовал, что может натворить глупостей, вскочить из-за стола и, трахнув дверью, выйти окончательно из этой безумной и авантюрной компании.

Ирена видела по выражению его лица, по горькой складке у губ, что Генри скажет сейчас «нет» с полным сознанием произносимого слова. В одно мгновение в её головке мелькнула жгучая мысль и, поймав самую себя на каком-то новом ощущении, Ирена, чуть склонив голову набок, шевельнула губами, как бы произнося:

— Ну!..

Он уловил это слово, беззвучно порхнувшее с её губ, кивнул головой и чуть слышно промолвил:

— Я… тоже… согласен! — и выдернул салфетку из-за ворота.

Синдикат был образован.

О'Пакки, выпивший сегодня больше, чем за всю свою полную воздержания жизнь, схватив обеими руками вазу из-под крюшона, зычно прокричал:

— Предлагаю записками избрать директора и секретаря, и немедленно!

— Браво! — похвалили его предложение.

В напряжённой тишине было написано семь записок; после недолгих препирательств Луиджи Дука был вынужден прочесть результаты голосования.

Шесть голосов на должность директора получила Ирена Ла-Варрен. Один голос имел Самуил Кудри. В секретари пятью голосами прошёл Ковбоев и два голоса получил О'Пакки.

После того, как прокричали гип-гип и принесли поздравления, директор синдиката подняла руку и, обращаясь к Ковбоеву, приказала:

— Джон, немедленно составьте протокол настоящего собрания и соберите подписи организаторов синдиката.

23. В когтях азарта

В комнате пятеро.

Самуил Кудри близоруко щурится на яркий свет стоячей лампы, мешающий ему читать газету. Он сегодня устал, очень устал.

Строчки газетных столбцов, кривясь, убегают вбок, и выпученные глаза Кудри ретиво гоняются за ускользающими буквами.

За столом Реджи, О'Пакки, Генри Пильмс и Дука играют в покер.

— Покупаю две, — говорит Генри.

— Ого! К масти или к покеру? — спрашивает Кудри.

— Что выйдет.

— Куплю одну, — заявляет итальянец и в ту же секунду: — а, ч-чорт!..

— Нет коронки? Жаль, жаль… — сочувственно вздыхает Кудри.

— Без замечаний, старик! — обрывает его Реджи.

— Масть! — объявляет Пильмс, собирая ставки.

— Рискованно докупаетесь! — удивляется ирландец.

— Я бы охотно бросил, джентльмены, — говорит Реджи: — поздно и надоело.

— Э-э, нет! — О'Пакки торопливо схватывает колоду и тасует карту, — я лишь во вкус вошёл, а вы — бросать!

— Я вас вздую, Пакки! — улыбаясь, грозит Генри.

— Посмотрим! — Пакки быстро раздаёт по пяти карт и с вызовом смотрит на партнёров.

— Посмотрим?! — вопросительно тянет Генри. — Вот что, Пакки, я даже не буду смотреть карт и ставлю тройной обер.

— В тёмную?! — восклицает Дука, сидящий за Пильмсом по руке, — разрешите ответить двойным лимитом!

— Пожалуйста, — отвечает Хоммсворд, которому приходится принимать ставку.

— Вы, значит, не покупаете? — обращается О'Пакки к Генри.

— Нет.

Вмешивается Кудри:

— Генри, зачем самоубийство?!

— Это выигрыш, Самуил.

— Это, Генри, в лучшем случае — блеф!

— Это не блеф, это — «Техас-Ойль-Компани»!

Кудри, не сморгнув, принимает намёк. Генри пускает ему в лицо клуб дыма и весьма дружелюбно хохочет. Кудри успокаивается.

— Ну, все прикупили? — спрашивает Генри партнёра, отворачиваясь от Кудри.

— Да, я купил две, — отвечает Дука.

— Я тоже две..

— Я остался при своих, — сухо говорит О'Пакки. — Итак, я принимаю двойной лимит Хоммсворда. Сверху — лимит.

— Спасибо. Итак, я принимаю ваши три лимита. Мой тройной обер — дальше.

— Взгляните карты! — кипятится Дука.

Генри широко улыбается.

— Зачем я буду расставаться с «Техас-Ойлем»! Ведь это так похоже. Мои карты надёжны, подобно акциям «Техас-Ойля» 25 марта!

Дука собирает морщины на лбу.

— Простите, Пильмс, но у меня такие карты, что я не могу не набавить. — И он пододвигает к центру добавочную ставку.

— И я! — Хоммсворд пересмотрел свои карты и решительно набавляет.

О'Пакки делается мрачнее тучи. Он смотрит на улыбающегося Пильмса.

— Я уравниваю, потому что вы блефуете.

— В таком случае — я навинчиваю ещё один лимит!

Кудри тронул Генри за рукав.

— Простите, Генри, до сих пор я считал, что ваш единственный недостаток — ваша молодость, который всё же с каждым днём постепенно проходит, но теперь… вы представляете плачевный пример глупости и упрямства…

— Пасс! — Дука яростно бросает карты на стол. — Я не могу играть с фаталистами! У меня — покер на шестёрках, — и я бросаю перед заведомым блефом!!

— Ваш блеф закрыт, — обращается Хоммсворд к Генри.

— Стоп! Я ещё не опоздал набавить! — восклицает О'Пакки, — хотите — вот это всё!!!

О'Пакки локтем сдвигает на середину стола все свои фишки.

— Уравнял! — спокойно отвечает Генри.

Дука с надеждой смотрит на Хоммсворда. Тот думает, на лбу у него вздувается и ширится жила, и вдруг, выпустив струю воздуха, он пасует.

— Не могу! У Пакки без сомнения больше.

Он открыл покер на восьмёрках.

Дука и Кудри тихо ахнули.

— Разрешите открыть? — сухо осведомляется О'Пакки.

— О, да, пожалуйста.

Ирландец веером разложил карты. Хоммсворд всплеснул руками.

— Погиб! Погиб!! — закричал он, указавая на Генри, — ведь вы понимаете — ройяль-флеш в червах и от короля. Тут уже нужно пять одинаковых!

— Пять одинаковых? — вежливо переспрашивает Генри и берётся, наконец, за карты.

Тишина.

Автор добр. Генри открывает пять тузов и берёт ставки.

24. Невозможно скучная речь Кудри

Ах, для чего, для чего написана предыдущая глава!

Какой тематический умысел позволил Генри выиграть в тёмную и, вдобавок, в самой высшей комбинации? Что это? Желание во имя старых серьёзных традиций дать облик героя? Благосклонность к нему стихий? Сюжетный ход с последующим отголоском?

Ах, до чего может быть лукав и всесилен автор!

Ужасно!

Кудри бросает газету.

— Так. Игра кончена. Давайте поболтаем.

— Хорошо, уж так и быть, доставим удовольствие этому старому подагрику, — сказал Реджи.

Кудри направил круглые очки на Хоммсворда и пожевал губами.

— Так, так, молодёжь! — нарочито обиженно промолвил Кудри.

— Эх, молодость! (Реджинальд Вильбур Хоммсворд крякает и выпрямляет грудь.) Хорошо!

— Я хочу сделать темой нашей болтовни молодость и рождение идей.

— В зависимости одно от другого? — спросил Генри.

— Я не мыслю иначе! Пусть сейчас мы переживаем время, когда зрелый возраст идёт впереди молодости в области развития идей, — пусть! Но я всё-таки берусь судить и признавать в идее не её академизм, а её темперамент, потому что лишь через него можно определить истинную любовь к жизни. Мы появляемся здесь лишь для того, чтоб жить и любить жизнь.

— Кудри! — горестно воскликнул Реджи.

— Вот вам, джентльмены, сорокалетний вопль! Вы слышите, как исторгает Реджи стон своей души, тот самый Реджи, который минуту тому назад выпячивал самодовольно свою рёберную клетку! — и Кудри продолжал: — Мы члены, по собственному названию, Синдиката Холостяков. В чём идея нашего существования — мы не знаем. В чём смысл нашей работы — тоже не определено. И заметьте, у каждого из нас имеется глубокое желание оправдать своё существование. Вокруг нас масса энергии утекает зря по руслу вздорных идей. Много усилий тратится на то, чтобы пройти известный путь и проделать известную работу за счёт всеобъемлющей и в то же время крайне несерьёзной фантастики. Надо поставить перед собой задачу отучить людей производить дутые ценности. Надо отучить потенциальные силы человечества утекать по заброшенному руслу! Если вода течёт через мельницу, то она должна и колеса вертеть! Что нам толку из того, что нам засоряют мозги «Пищей богов» и «Путешествиями на луну», что нам толку из этого, раз это не порождает никакого нового импульса? Надо отучить идеи убегать с доброкачественного пути эмпиризма и заставить поэтический вздор давать воду на общечеловеческую мельницу!

— И это задача синдиката? — спросил Луиджи Дука.

— Да, отчасти. Среди нас есть молодёжь, не зачумленная условностью современной культуры, сама имеющая право и силы на поставку поэтического вздора; но помните, друзья, лучше всего итти путём парадокса, заниматься перешивкой старых вещей — иными словами, итти путём доказательства от обратного, и вам обеспечен новый успех. Короче — задача синдиката создать сенсацию, для чего имеются три данных: современное положение буржуазной культуры, газета «Нью-Таймс» и приличный капитал. Вот отправные точки, на основании которых можно замечательно озонировать застоявшуюся современность! В три молодые головы, в головы Пильмса, О'Пакки и Дука, я вколачиваю свои слова: «Дайте сенсацию и погладьте человечество против шерсти!»

Кудри замолчал и тщательно раскурил сигару.

— Ну, а теперь идите спать. Я скоро буду выть от приступа подагры, в своих комнатах вам будет приятнее провести эти минуты.

Компаньоны начали прощаться.

— Я решительно не понимаю, в чём дело, Пильмс, — обратился к Генри ирландец, — пробрал нас Кудри или так, просто, заполнил несколько минут желчными сентенциями?

— Мне кажется, тут скрывается настоящее дело, Пакки, и я намерен хорошенько подумать, — отвечал Генри, отворяя дверь своей комнаты.

25. Тень Шекспира бродит по концу этой части

(Комната Генри. Прямо дверь. Направо кровать. Посередине стол, Генри и телефон. Горит одна настольная лампа в 50 свечей.) ГЕНРИ (застёгивая пижаму). Да. Мне кажется, что тут скрывается настоящее дело, и я намерен хорошенько подумать.

ГЕНРИ (сидит, глядя на лампу в 50 свечей, и думает). Как неприятен всякий пот, выступающий из размышлений!

ГЕНРИ (встаёт, прохаживается и освежает голову одеколоном). Хорошо! Я говорю: хорошо. Хорошо, старый хитрый Кудри, газетная лисица и типографский волк! Хорошо, Реджинальд Хоммсворд — дрянной биржевик! Хорошо, мистер О'Пакки, хорошо, синьор Дука!.. Хорошо, господин Ковбоев, уважаемый редактор и не менее уважаемый секретарь! Хорошо, Ирена. Вы говорите: сенсация. Это значит — вы говорите: деньги. Но я думаю о том и о другом. Благодарю вас за синдикат и за гостеприимство. Вы думали, я не способен на блеф? А покер? Если вы не пасуете, получайте пять тузов! Блефа нет… потому что… потому что…

(Глаза Генри округляются, по лбу струятся капли влаги, дыхание становится прерывистым… Так он стоит, производя страшное впечатление).

Часа через два Генри схватывает телефонную трубку — в комнате Дука хрипит и надрывается звонок, и в ухо итальянца начинают падать искомканные слова:

— Дука! Говорю я, Пильмс. Идея… Тащите ко мне в комнату чертежи ваших аэропланов!.. Разбудите О'Пакки! Скорее! Живо! Изумительная идея!..

А сам Генри, зажегши свет во всех лампах, разложил на столах географические карты и наклонился над ними, бормоча:

— Необитаемый остров! Год жизни за необитаемый остров!!!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Марсианское предприятие

1. Темнота на два голоса

— Ты не спишь, Годар?

— Нет! Проклятые паразиты не дают мне покоя!

— Да… Тут все койки набиты клопами… Прямо нестерпимо! До чего ими тут воняет!

— Мне эти скоты забираются в бороду… Страшно щекотно!

— Ты знаешь, о чём я думаю, Пулю?

— О чём?

— Да вот, чтобы эта мерзкая посудина, на которой нас везут, случайно напоролась на мину!

— Откуда же ты возьмёшь мину?!

— Мало ли их болтается по морям после войны… Вот, может, и на наше счастье…

— Верно… Всё-таки лучше каторги.

— Поневоле захочешь налететь на мину, когда просмотришь книжку Лондра о нашей достохвальной системе исправления преступников.

— Хорошо, хоть нас везут в Новую Каледонию; говорят, там сноснее Кайенны!

— Как бы… фу, опять клоп! Главное, в этих кандалах нельзя шевельнуться лишний раз! Гонишься за клопом и молотишь себя по зубам железом!

— Проклятые свиньи! Разбойники! Мародёры!

— Мне одного жаль, Пулю, что нам за наши двенадцать лет каторги, полученные в приговоре, не удалось как следует довести дело до конца! Мы, может быть, и подняли бы оккупационный корпус в Дюссельдорфе!

— Ого! Мы бы показали этому мяснику — генералу Дегутту, что означает компартия!

— Я удивляюсь, как нас не израсходовали.

— Было бы лучше для нас! Ты веришь в какую-нибудь возможность побега?

— Как знать?.. Но всё-таки мало вероятия.

— Я вот лежу и думаю, как бы это удрать и отомстить как следует… Когда же мы свернём шеи этим проклятым буржуа!

— Я не могу забыть того молодого парня на нашем процессе, как его… Антуан…

— Антуан Дюшен?

— О! Его, его! За какую ерунду бедняге дали три года крепости.

— Я что-то не припоминаю, Годар.

— Разве ты забыл, что ему в вину поставили оскорбление господина министра — президента Пуанкаре!.. Как он поднял на смех эту ловкую тварь! Тот говорил речь перед оккупационными отрядами, где-то под Кёльном, кучка шовинистов устроила Пуанкаре овацию… Влез на трибуну и сержант Дюшен… «Браво, — закричал он. — Браво! Руриссимо! Mills saluts par nom du cochon a monsieur Poincare-la-Guerre! Ah, brigand! Voleur du charbon! Bravo!! Ruhrissimo! Voleurissimo!!» Дюшена стащили за полы шинели и дали три года крепости.

— Недаром прокурор на второй день процесса щеголял ленточкой Почётного Легиона.

— О, уж об этом Пуанкаре позаботится всегда!

— Посадить бы его на неделю в этот же трюм, в котором они маринуют жертв своего правосудия!

— Ты слишком много жалуешься для коммуниста, Годар!

— Я не жалуюсь, а привожу в порядок свою ненависть!

— Ну, не многого ты этим добьёшься.

— Придётся думать на месте, когда приедем на каторгу.

— Что же, ты морским берегам будешь проповедывать высокие идеи?

Годар скрипит зубами и ворочается на своей койке.

— Тьфу! — плюётся он и отчаянно громыхает цепями, — пусть это дураки расписывают коммунистов как мучеников времён Нерона… Чорта-с-два! Я вовсе не проникнут духом подвижничества!..

— Не брюзжи, Франсуа! — из темноты увещевает его Пулю.

— Хорошо тебе. Ты почти пожилой человек, а у меня под Реймсом самая распрекрасная во всей Франции девчонка. Мы с Сюзеттой ещё в прошлом году собирались в мэрию, да вот….

— Не беспокойся. В этом бычьем стойле — парламенте — найдутся ребята, которые умеют говорить через головы этого стада. Поверь мне — и Доррио и Кашен погрохочут с трибуны…

— А я утверждаю, что самое радикальное это — бежать!

— С тобой никто и не спорит! Говорю — об этом на месте… А теперь давай-ка попытаемся уснуть, не то мы своей болтовнёй привлечем внимание тюремщика. Разве ты не слышишь, как скрипят доски под его тяжёлыми сапожищами…

— Хорошо. Спи спокойно, Пулю!

Чернильная тьма в клетушке-каюте, стоны и лёгкое позвякивание цепей…

2. Густопсовая императрица

В салоне трансатлантического парохода «Ма-жестик» среди кадушек с тропическими растениями, погрузив тела в покой шэзлонгов, трое собеседников:

ДАМА. Я сегодня опять имела телеграмму от Кирилла!

ТОЛСТЫЙ МУЖЧИНА. Что изволит сообщать его величество?

ДАМА. Вот я прочту сейчас… (доставая телеграмму): «Сегодня гулял. Прекрасная погода. Выиграл пари — ведро шампанского. Был у обедни. Кики».

ТОНКИЙ МУЖЧИНА. Его величество неизменно впереди всех.

ТОЛСТЫЙ. Это чрезвычайно знаменательно!

ДАМА. Благодарю вас, господа! Вы всегда отзывчивы и внимательны!

ОБА. О, государыня!.. Мы!.. Гхм!.. Ррр!!!

ДАМА (меняя тон). Как вы думаете, удастся мне устроить новый заём в Америке?

ТОЛСТЫЙ. Голову на отсечение!

ТОНКИЙ. Я уверен, что американские толстосумы не пожалеют денег на восстановление Российской империи.

ДАМА. О, да, да… Но эти практические янки наверное потребуют известных гарантий.

ТОНКИЙ. Но, ваше величество… Ведь вы же можете подписать две-три концессии — и дело в шля… гм! дело сделано.

ДАМА. Идеально, господин Кошкодавов… Но что им предложить, что они больше всего любят?

ТОЛСТЫЙ. Ваше величество! Давайте им нефть, уголь, лес, железные дороги…

ДАМА. Браво, браво!.. Все такие скучные вещи!.. Я ни за что бы не отдала золотые прииски, а нефть, фи!.. Как это им может нравиться такая грязная дрянь!.. Разумеется, я отдам нефть. У нас в России ведь есть какая-то такая река… Баку, что ли?.. Но это не важно… Можно дать и уголь…

ТОНКИЙ. Дайте им один Донецкий бассейн — и достаточно.

ДАМА. Всего только один бассейн? О, какие пустяки!.. Разумеется, дам!.. Благодарю вас, господин Кошкодавов!

ТОЛСТЫЙ. Какой широкий, воистину самодержавный, размах!

ДАМА (вставая). Спокойной ночи, господа… Я счастлива видеть, что лишь в опоре на широкие слои населения можно найти выход из затруднений, создавшихся вокруг престола!.. Такие услуги не забываются вашими государями… Ещё раз — спокойной ночи, господин Пузявич.

Оба мужчины вопросительными знаками согнули спины.

— Пузявич, пошли, пройдёмся по палубе!

— Пойдём, Кошкодавов!

Уперлись у борта, глядя на пенящуюся воду.

— Ты что это бормочешь, Варсонофий? — спрашивает Пузявич.

— Да вот подбираю… посозвучнее… граф Кошкодавов… нет!.. князь Кошкодавов… О! Типично по-русски. Князь Кошкодавов… Ведь и Романовы были прежде Кошкины.

— Ты это к чему!? — изумляется толстяк.

— Да как же! Разве ты не слышал, что сказала императрица? Она так и отчеканила: «такие услуги не забываются»!..

— Дурак!.. Слушает эту бабищу! Императрица!.. Много их теперь!.. Надо об единой неделимой России думать, а не заниматься болтовнёй в шэзлонгах с гастролирующими величествами. Глупости ты делаешь, Кошкодавов!

— Молчи, Казимир! Для восстановления России нужны средства и средства… Вот супруга императора Кирилла и ездит с экономическим… э-э… проектом для возвращения прародительского престола.

— Потерянный путь, Кошкодавов. Я гораздо трезвее смотрю на вещи. То, что раньше находилось в границах Российской империи, никогда больше Российской империей называться не будет. Но опять-таки надо учесть тот факт, что два миллиона эмигрантов должны где-то преклонить свою голову… Я давно мечтаю найти подходящую свободную территорию, где бы удалось вновь основать Российскую империю… Подданных, на первых порах, хватит.

— Да где вы найдёте свободное место? В Африке, что ли, в Сахаре? Или около полюса где-нибудь?

— Уж найдём. Вот Лига Наций поговаривает о том, чтобы нас отправить в Патагонию… Поговорят о Патагонии, а там, глядишь, и отведут где-нибудь в Канаде кусочек землицы.

— Эх, Пузявич! Много у тебя рвения, совсем как раньше с думской трибуны — дробишь языком, что твой Пуришкевич, прожектёрствуешь, а сам ни с места! При таких замыслах нетрудно и на Луну попытаться залететь! Вот оттуда и мозолить глаза большевичью!

— Что ты городишь, Кошкодавов? Да ведь на луне-то воздуха нет!

— Я-то знаю, не маленький! А выходит, что ты и о Луне думал.

— Коли так припрёт нашего брата эмигранта, так и не о том задумаешь!

— Вот не подозревал, чтобы у моего компаньона были такие высокие идеи…

— Это у меня в голове давно колом сидит, Кошкодавов!

Пузявич страстно плюнул в океан и замолчал на минуту.

— Да, лишь я убедился, что советская граница крепче бетона, я так и завертел мозгами на эту тему.

— Зелёное это дело, Казимир! Брось!

— Да как бросить?! Ведь это значит заново основать государство Российское! Найти для него новую территорию!.. Да-с! Это не птичьим удобрением торговать, чем мы сейчас занимаемся!! Плохой ты товарищ стал, Кошкодавов, ненадёжный! Творог!

Кошкодавов обиженно засопел носом. Пузявич сразу заметно смутился, даже было беззаботно запел, но тут ему чем-то залепило гортань, он достал платок, намереваясь высморкаться, но, увидев, что на палубе нет посторонних, сунул платок обратно и обошёлся пальцами.

Варсонофий покровительственно взглянул на него и с внезапной строгостью спросил:

— Гм!.. А у нас ведь кажется титула герцога не было в обиходе?

— Были… привозные… Лейхтенбергские там… ну, и вообще… а что?

— Да так, примериваю… (Вполголоса.) Герцог Кошкодавов, нет, Кошкобергский!.. Лучше — князь!.. Князь Кошкодавов!

3. Хау-даз-хи-дует лорд Стьюпид

Вытесняя 165000 кубических сантиметров воздуха, задевая любую дверную притолку ниже шести футов и 5 дюймов своими рыжими волосами, никогда не улыбающийся лорд Бриджмент Уинстон Стьюпид имел право и средства для себя одного занимать особняк, площадью в 10000 квадратных метров в центральной части Лондона.

Жизненное призвание лорда сложилось из целого ряда определяющих таковое факторов: лорд обладал значительными по своим размерам и доходности угольными копями, несварением желудка и сверхъестественным даром угадывать, с точностью до одного месяца, лошадиный возраст, не заглядывая при этом коню в зубы.

Вся эта куча определяющих лорда признаков способствовала тому, чтоб доходы с копей лорд стремился постоянно куда-нибудь направить, большею частью это шло на удовлетворение других двух черточек лорда. Лечение капризного органа, заставляющего недоумевать лордовы кишки, поглощало известную часть доходов, близкую к трети оных, а изыскания метрического характера относительно каждой встречной лошади (ибо лорд любил доказывать свою правоту с документами в руках) тоже вгоняли ему, что называется, в копеечку.

Дожить до 28 годов под влиянием такой удручающей нормального человека обстановки и не сделаться жертвой внезапного прилива непобедимой скуки было бы невозможно. Действительно, на лорда точно обрушилась гора. Историк достославного рода лордов Стьюпидов безусловно расскажет её в таком виде:

«Во время розыгрыша Дерби лорд Бриджмент сопровождал в коляске герцогиню Девоншайрскую… Кроме этих двух названных особ в коляске были посланник Швеции и итальянский атташе. Возник разговор о замечательной способности лорда относительно лошадиного возраста. К случаю, коляску опережало запряжённое четвёркой ландо принца Уэлльского. Лорд, точно декламируя, бросал определения: «первая правая — пять лет четыре месяца, левая — шесть лет два месяца, задняя правая…» — тут лорд умолк и громко зевнул. Герцогиня была страшно шокирована. На робкий вопрос итальянского атташе о задних лошадях лорд устало отвернулся».

Этот почти трагический случай послужил поворотным пунктом в жизни лорда. Оставив свою страсть с лошадиными годами, лорд убедился, что в жизни у него ничего-то нет, кроме доходов и нерадивого желудка. В конце концов всё имеет свою реакцию, и вот мы видим, что лорд Бриджмент изволил внезапно заметить, что на свете имеются вещи, именуемые хотя бы Европой, Америкой и т. д. Подобная новость даже вызвала на его землистом лице гримасу, которую очень близкие лорду люди безусловно бы нашли возможным счесть за лучезарную улыбку. Всё пришло в относительное оживление. Камердинер изумился, услышав о чемоданах, а дворецкий послушно и бесстрастно сказал «так точно, милорд», когда лорд через восемь дней, внезапно вернувшись из европейской поездки, сказал: «Европа — это дутое предприятие, нигде нет порядочных бифштексов».

Так закончилось знакомство лорда со Старым Светом.

Совершенно случайно, бродя по своим многочисленным покоям, лорд увидел на стене фотографию прелестного морского судна. Он недоумевающе посмотрел на эту штучку и, ощутив внезапное беспокойство, позвонил дворецкого.

— Что это? — ткнул он костлявым пальцем в фотографию.

— Это ваша паровая яхта, милорд! — невозмутимо отвечал великолепный слуга.

Лорд ещё раз посмотрел на изображение корабля.

— Гм.

И, поворачиваясь на каблуках, добавил, должно быть по старой привычке, правда, показывая на фотографию:

— Запрягите… Я еду… в Америку…

4. Астрономия, уложенная в чек с далеко не астрономической цифрой

Ковбоев и Кудри, перебивая друг друга, сыплют град слов на голову утонувшего в кресле лохматого седого человечка.

— Вы только учтите, дорогой профессор… Мировая сенсация!

— Нет, нет, не могу! — отмахивается профессор.

— Слушайте, мистер Каммарион, мы, газетчики, не можем упустить такой замечательный случай. Сигналы с Марса бывают не каждый день. Это ведь не какая-нибудь мексиканская революция или ограбление кассира!

— Но, честное слово, уверяю вас, что никаких сигналов не было видно, — отмахивается профессор.

— Послушайте, профессор, так нельзя! Видите телеграмму, — и Ковбоев в сотый раз разворачивает листок: — наш сотрудник, астроном-любитель наблюдал Марс во время великого противостояния на Аконгагуа и уверяет, что видел сильнейшую вспышку на Марсе.

— Ах, господа!.. Я сорок лет просидел за телескопом и не думаю, чтоб в эту ночь у меня глаза заволокло туманом.

— Но, профессор, ведь вы же сами говорили, что небо то и дело покрывалось облаками… И то, что не могли случайно заметить вы, увидел наш сотрудник.

— Ни один астроном мира не сообщал ничего подобного.

— Да, но случай!..

— Мы не можем бросать своим именем в угоду случаю!

— Ах, дорогой профессор, всего лишь небольшую статью, двести строк и… знаете… двадцать пять долларов строка! Помилуйте, ваше имя!!

Феликс Каммарион не слишком твёрдо, но всё же отрицательно качает головой.

— Это почти шантаж моих собратий, — вяло парирует он. — Вы говорите… двадцать пять долларов?

— Да, да!! Или по сорок долларов за сто строк!

— Нет, дело не в этом… можно и двести строк, но судите сами… непроверенный случай…

— А, профессор, ну какая же может быть тут проверка, судите вы сами!! — всплескивает руками Ковбоев.

— Нам хотелось бы иметь в статье небольшие вычисления, — осторожно вводит Кудри, — допустим, что световая вспышка была не обыкновенная сигнализация, а сопровождалась бы отправкой на Землю какого-нибудь тела, снаряда, допустим.

— Ха-ха-ха, — засмеялся седовласый астроном, — и неужели вы верите подобным штукам?..

— Как сказать, — косит глада на сторону Кудри, — мы такая же публика. Публика любит такие блюда, что ж поделать… Надо питаться из того горшка, около которого работаешь.

— Но ведь это для очень маленьких детей.

— Профессор, вы отчаянный скептик!.. Но, конечно, редакция располагает возможностью предложить вам за труды по вычислениям гонорар в пятьдесят долларов за строчку, если вы в вашей статье благоволите указать, в какой срок, конечно гипотетически, может достигнуть снаряд Земли, если вспышка произошла, как сообщает сотрудник, в 2 ч. 42 м. ночи?

— Ах, друзья, — улыбается профессор, — я никак не думал, что публика так жадна!.. Хорошо, я проделаю эти пустяковые расчёты. У меня будет ощущение писания юмористического рассказа… Ха-ха-ха!..

— Вы большой комик, профессор… Разрешите выписать аванс… — Ковбоев вытащил большую, как гладильная доска, чековую книжку.

— Вот!

Профессор двумя пальцами взял чек и сладострастно повертел им в воздухе.

— Хорошо, хорошо, друзья!.. Я к утру пришлю вам эту статью!

— О!

Две руки в отчаянном рукопожатии парализовали слабую руку учёного.

— Слушайте, Кудри, — игриво ткнул в бок приятеля Ковбоев, — это ведь не шутка… Подпись не какого-нибудь громодела, а самого, понимаешь, самого профессора Феликса Каммариона!!!

— Да, это будет номер!

5. О чём кричали мальчишки-газетчики

На утро профессор прислал аккуратный пакет, а к вечеру толпы горластых газетчиков ринулись по нью-орлеанским улицам, размахивая листами «Нью-Таймса».

— Сигналы с Марса!!

— Полёт марсиан!!

— Неизвестный снаряд в пути вторые сутки!!!

— Приблизительный день прилёта!

— Сигналы!!!

— …на-а-лы… ар-са-а!..

На первой странице портрет и статья профессора. Да, да, конечно, утверждать окончательно трудно, но есть возможность думать, что усиленное мерцание планеты в таких-то широтах и долготах можно рассматривать как световой сигнал… Допуская, дальше, полёт какого-нибудь снаряда, как следствие выстрела, могущего служить причиной светового явления, можно сделать кое-какие расчёты. Не увлекаясь числами, взятыми с потолка, — писал профессор, — а учитывая те-то и те-то довлеющие факторы, можно указать, что снаряд пробудет в пути столько-то времени и, следовательно, прибудет на нашу планету около 8 часов утра 16 сентября сего 1924 года. Подпись: «Феликс Каммарион».

В постскриптуме (двести долларов строчка) профессор даже указывал, что ничего нет удивительного, что снаряд упадёт в Соединённые Штаты, где-нибудь между Сен-Луи и Нью-Орлеаном…

6. Глава, выдержанная в МОПР'овских тонах

— Вот полгода прогнули спины, а просвета никакого не видать, — мрачно говорит Годар, затянувшись дрянным табаком и сплёвывая.

— Ну, уж ты чересчур мрачно смотришь на вещи, — увещевает его Пулю, — хорошо хоть, что нас перевели из Каледонии сюда, на Маркизские острова.

— А что тут, не один, будто, чорт? Там каторжный труд и тут каторжный труд… Совершенно отрезаны от мира… Тут и пароходы-то редко ходят.

— Ишь, что захотел. Пароходы! Должен радоваться, что полицейские баркасы часто заходят… Вон вчера какой опять пришёл, — у пристани стоит.

— Ну, вот, стоит! А мы что моргаем, — взять и удрать на нём!

— Шутка — удрать! Да куда? На запад нельзя — там кишмя кишит островами. Уж если попробовать, на восток — в Чили.

— Не рассуждай пока, Годар! Баркас-то ещё у пристани, а мы под конвоем.

— Пфе! Сегодня же ночью мы будем в открытом океане!

— Очень трудно и опасно.

— Да уж лучше заработать пулю в голову, чем ждать какого-то освобождения!

— Не так горько! Ведь о нас всё ж таки заботятся… Вон из России шлют, из МОПР'а…

— МОПР! Когда все посылки тщательно просматриваются и тщательно уменьшаются администрацией.

— Важен факт сочувствия, а это уж одно должно ободрять, Годар. Ты очень горяч и раздражён!

— Ладно! Однако, ты намереваешься испытать сегодня ночью судьбу и удрать на полицейском баркасе?

— Что ж, рискнём!

— Эй, вы! Поворачивайтесь!!! — раздался окрик надзирателя, и оба коммуниста, покорно взяв мотыки, начали взметывать почву.

7. Плыви, мой челн!

Гул прибоя. Волны шурша ворочаются по песку. Две тени крадутся, прячась за каждый выступ… За шумом волн не слышно даже громкого голоса…

— Сегодня страшная непогода, Годар! Надо было бы отложить на завтра нашу попытку!

— Не велика важность, если и утонем. Вдобавок, разве это порядочный ветер! Какой это ветер?

— Вздор! Тише! Видишь, часовой торчит у баркаса.

— Ну-ка, давай сюда полотенце! — азартно говорит Пулю.

— Возьми!

Минута — и товарищи крутят руки назад зазевавшемуся полицейскому.

— Ткни его носом в песок, чтоб не орал! Так! Ну, а теперь помоги толкать баркас!

— Уф! Как он врылся в песок.

— Не забудь положить ружьё часового, да сними с него патронташи.

Пыхтят, толкают, наконец, постепенно сталкивают судно в зыбь.

— Ты умеешь заводить мотор?

— А как же! Ведь я был на фронте шофёром!

— Пускай!

— Внимание! Держи руль!

Пулю ухватывает штурвал, Годар склоняется над маховиком.

— Тук-тук-тук!

Зафыркала машина. Баркас ринулся во тьму — навстречу неспокойным волнам.

8. Много шуму из ничего

Вечерний выпуск «Нью-Таймса» от 15 сентября осторожно повторил в небольшой, но достаточно видной заметке, что вот, согласно исчислений профессора Каммариона, завтра в 8 часов утра мог бы произойти на землю прилёт марсиан, но, кажется, ничего подобного не произойдёт, так как ни один астроном мира не заметил никакого снаряда в межпланетном пространстве. Орлеанцы уделяли заметке время длиной в одну сигару, и этого было достаточно, чтоб на утро 16 сентября все были слегка встревожены и, нет-нет, и взглядывали на небо.

Означенные для прилёта восемь часов прошли…

В городе началась обычная сутолока, там и сям раздавались иронические замечания о современных учёных. Орлеанцы окончательно разочаровались.

На всей этой истории великолепно заработал издатель Герберта Уэллса, выпустивший три издания «Войны миров». Можно клятвенно утверждать, что к девяти часам утра эта книжка не занимала ни одной головы. Время, положенное на известное впечатление и ожидание, прошло, и даже янки были готовы ждать от прибывающих марсиан опоздания не свыше как на четверть часа, ибо иначе немыслимы какие-либо иные отношения между деловыми людьми и планетами.

Около половины двенадцатого в редакционный кабинет Ковбоева влетел растерянный профессор Каммарион и, потрясши в воздухе номером «Южного Геральда», бессильно рухнул в кресло… Ковбоев и Кудри кинулись к профессору.

— Позор! Скандал! Я навсегда скомпрометирован! Прочтите! — И Каммарион ткнул в нос Ковбоева газетой.

Ковбоев осторожно взял лист в руки и сделал вид, что читает статью, содержание которой он уже отлично знал.

«Южный Геральд» помещал статью одного европейского астронома, ярого врага Каммариона, полную ядовитейшей иронии в адрес коллеги.

«Разумеется, — писал он, — нельзя отрицать, что долгое сиденье под телескопом и злоупотребление сенсационной и фантастической литературой, а также и возраст, в котором самые выдержанные и зрелые люди начинают сдавать в сторону ребячливости, позволили уважаемому профессору Каммариону размечтаться на страницах «Нью-Таймса». У нас, в Европе, подобные функции принадлежат гг. писателям, но чтоб порядочный астроном мог дать свою подпись под такой статьёй, это не укладывается ни в какие рамки и может быть объяснено или научной безграмотностью или соответствующим вознаграждением от издательства падкой на дутые сенсации газеты, каковую из себя представляет «Нью-Таймс"».

— Вы видите! Вы видите, что вы наделали. О!.. Горе мне!.. Воспользоваться моими стеснёнными обстоятельствами и за доллары купить мой позор! О!.. — хрипел Каммарион, поминутно падая в обморок.

— Успокойтесь, успокойтесь, профессор!.. — суетился Кудри, — ради бога, успокойтесь, но они ещё могут прилететь, эти самые марсиане!

— Кому вы это говорите! — вскипел профессор. — Со мной обращаются, как с маленьким ребёнком. Вы думаете, я позволю себя дурачить! Они прилетят!.. Я пойду в суд, я буду жаловаться! Позор! Него…

На столе неистово захрустел телефон. Ковбоев включил громкоговоритель.

— Алло! Ковбоев? — послышался прерывистый голос Пильмса, — скорее за город… шесть километров к западу… Колоссальный аппарат сделал спуск. Безусловно — марсиане!.. Еду на гоночном авто… Жду.

Каммарион выпучил глаза и смотрел в рупор…

— Едемте, профессор, — хлопнул его по плечу Ковбоев, успевший отдать ряд приказаний и шлепком выводя профессора из транса, в который того бросило сообщение Пильмса.

А через 20 минут тысячи мальчишек махали экстренным выпуском «Нью-Таймса».

— Прилёт марсиан!

— Аэроплан!

— Шесть километров к западу!!!

— Сотрудник «Нью-Таймса» уже на месте!!!

— Прилёт марсиан!!! Марсиане!!!

9. Читатель! не будь доверчив, как нью-орлеанец

Среди табачного поля огромный поблескивающий аппарат. Низко пронёсся над землёй, спланировал, смолк и стоит, не подавая признаков жизни…

Через десять минут два гоночных автомобиля показались на шоссе, каждую минуту возникали на шоссе клубочки пыли, указывающие на прибытие всё новых и новых машин…

Через кочки вспаханного поля, ломая стебли табака, неслись, стремясь обогнать друг друга, две передовые машины. За ними неуклюжей кавалькадой мчались другие.

Из первой подъехавшей к аппарату машины выскочил Генри Пильмс и гаркнул своему противнику:

— «Нью-Таймс» — первый!.. Всюду!.. Всегда!

Из второго авто вылез сухопарый рыжий джентльмен и критически взглянул на таинственный аппарат. Генри тем временем сделал несколько фотографических снимков.

— Алло! Эй! Как вас там! Выходите!

Сквозь толстое окно кабины мелькнуло бородатое лицо, и внутри аппарата что-то захрустело.

Генри отскочил, рыжий джентльмен стоял как вкопанный и только вдел в глаз монокль.

Тем временем вокруг аппарата сбилось порядочное кольцо автомобилей, и место спуска было окружено галдящей суетливой толпой:

— Страшно походит на аэроплан!

— Да это и есть аэроплан!

— Но какая необычайная конструкция!.. Он длинён уж очень!

— Нет винтов!!!

— Это металлический аппарат!

— Он на червячных полозьях!

— Ничем не пахнет.

— А вы не боитесь марсиан?

— Да это не марсиане.

— Бросьте! Но почему-то их не видно!

— Ой, внутри шум!

— А-а-а!!

Толпа с криками отхлынула прочь. Только некоторые отчаянные фотографы, пятясь, наводили свои камеры. Непосредственно у аппарата стояли Пильмс и рыжий.

В кабине поднялись жалюзи, и в просвете показались два коричневых голых человека со шлемами на головах, вроде респираторов.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что они не голые, а затянуты в какую-то шерстяную прочную, похожую на войлок, ткань. Кое-где на этой оригинальной одежде виднелись крошечные застёжки.

Пять секунд гробового молчания. Один из марсиан осторожно снял шлем, открыв бородатое бледное лицо, и осторожно вдохнул воздух. Мгновенно лицо его прояснилось, показалась даже улыбка, и он помог своему соседу освободиться от его шлема. Перед толпой оказался другой бородач в очках.

— Люди!.. — пронеслось в толпе.

Слышалось хрустенье подоспевшего киноаппарата.

Прибывшие с любопытством осматривали толпу, всё ещё стоя на пороге кабины. Наконец, человек в очках поднял руку. И этот, оказывается, не только международный, а и межпланетный знак парламентёрства был мгновенно понят. Воцарилась тишина. Даже кино-оператор бросил ручку.

— Реол! — произнёс человек в очках, указывая пальцем на небо.

Его товарищ протянул руку внутрь кабины и, достав кусок бумаги, походившей на шёлк, развернул карту с двумя полушариями. Люди тотчас узнали этот изрезанный зелёными водянистыми бороздами рисунок.

— Марс! — завизжал стоящий на автомобильном сиденьи профессор Каммарион, падая в обстоятельный обморок.

— Марс! Марс!.. — понеслось в толпе.

— Реол! — ещё раз сказал гость из другого мира, тыча пальцем на карту.

Новое поднятие руки. Новая тишина.

В руках марсиан металлическая дощечка и палочка. Один держит, другой, в очках, постукивает.

Короткий удар, дробный удар, два коротких, опять дробный, два дробных, два коротких…

— Телеграф! Морз! Какой язык? Тук-тук-тук! — стучало по дощечке.

Множество внимательно прислушивалось. Две минуты прошли в выстукивании.

— Непонятно!!

Марсианин остановился и сказал:

— Реол.

И добавил выстукиванием:

— Сигнализация.

— Сигнализация!! — раздалось с десяток голосов, — это по-английски.

— Нет по-французски!!

— И так, и так!

Опять знак руки.

— Тук-тук-тук!

«Мы люди Реола!» на французском, английском, итальянском, немецком и испанском языках выстукал марсианин, и пёстрая многоязычная американская толпа дала пять переводов.

— Мы слышали ваши сигналы. Их много. Много разных сигналов. Мы поняли сигналы.

Десятки голов кивали в знак понимания. Ободрённые успехом, марсиане продолжали выстукивать.

— Мы имеем аппарат ещё высоко. Его не видно. Мы не умеем объяснить, мы должны вернуться к нему через три дня. Мы просим учёных сюда в аппарат. Нас двое.

Кудри и Ковбоев ведут растерянного Каммариона под руки к аппарату. Толпа, узнав учёного, орёт:

— Гип-гип! Ура — Каммарион! Гип-гип!

Неуклюже подсаживают старца в кабину, за ним, на безмолвно признаваемых правах, лезут Ковбоев и Генри.

Высокий рыжий субъект лезет в карман сюртука и, вынув из бумажника карточку, суёт её в руки марсианина. Тот неловко вертит кусочек картона, на котором оттиснуто: Лорд Бриджмент Уинстон Т.Стьюпид.

Лорд тянет руку для рукопожатия; марсианин, недоумевая, смотрит на эту костлявую ладонь. Лорд дьявольски смущён. Однако марсианин помогает ему влезть.

Через минуту Ковбоев показывается в дверях кабины и поднимает руку.

— Граждане Нью-Орлеана! Я редактор «Нью-Таймса»!! Прибывшие гости с Марса вступили в разговор с уважаемым профессором Каммарионом. Сейчас с авто подадут в кабину телеграфный аппарат, и сведения будут направляться в типографию непосредственно… Генри Пильмс, которого вы все отлично знаете, заботится о снимках. Газета будет выходить каждый час с отчётами профессора Каммариона. Кинооператор через полтора часа будет демонстрировать фильм в «Парамоунт-Паласе».

Гром аплодисментов прервал речь Ковбоева.

Надо отдать справедливость американцам.

Для чего глазеть и тратить время, когда есть газета и снимки? Информация в опытных и солидных руках. И сотни автомобилей запрыгали через поле на шоссе, утягиваясь в город.

Редкая тактичность: немедленно был призван хозяин табачной плантации для возмещения убытков, но тут вмешался Кудри и объявил, что редакция «Нью-Таймса» в состоянии взять на себя ответственность за испорченное поле, ведь первый, — Кудри упёр на это слово, — первый проехал по полю сотрудник «Нью-Таймса». Не виноват же хозяин, что сотрудники «Нью-Таймса» везде первые.

10. Ещё раз: читатель! не будь доверчив, как нью-орлеанец

Через час, как обещал Ковбоев, номера «Нью-Таймса» двухсоттысячной массой ринулись на улицы Нью-Орлеана. Далее четырёх кварталов от редакции не мог проникнуть ни один газетчик — всё издание расплылось в колоссальной толпе. «Южный Геральд» должен был умереть от зависти.

Сообщений немного. Несколько строк самым жирным шрифтом:

«Марсиане прибыли, как следует понять, на большом аппарате, внутри которого находился прибывший под Нью-Орлеан аэроплан. Аппарат находится, судя по объяснениям, на высоте трёх марсианских часов, приблизительно на границе атмосферы. Необходимые пояснения. Аппарат невидим, потому что, вероятно, обладает некоторой отражательной поверхностью и вообще пока в познаниях марсиан нет достаточного количества специальных земных слов, чтоб они могли объяснить принцип устройства аппарата, хотя и выказывают героические усилия. На Марсе, именуемом, по-ихнему, кстати сказать, единственному, языку, Реолом, имеются радиоустановки, столь чувствительные, что улавливают все земные передачи, которые марсианским учёным удалось расшифровать, несмотря на большое количество земных наречий».

Заметка Каммариона кончалась обещанием дать в следующем номере новые описания.

Тут в дело издания вмешался Реджинальд Хоммсворд. Этот практический человек сразу же, с первого отчётного номера, выступил с обращением к публике:

— Дайте ваши объявления в отчётные номера «Нью-Таймса»! Следующий номер полмиллиона экземпляров!! Между заметок о марсианах — двадцать долларов строка. Под фотографиями с марсиан — двадцать пять долларов. В рамке с марсианской фотографией над подписью к этой самой фотографии — сорок долларов. Давайте ваши объявления в «Нью-Таймс»!

Через час успех первого номера и редкая сообразительность Хоммсворда уже позволила видеть полумиллионную лавину сырых газетных листов в продаже.

Выловим то из относящегося к марсианам, что попадалось взору среди лавины объявлений:

«Марсиан — двое. Оба мужчины. На Марсе имеются также и женщины. Один из них был любезен и разделся. Прекрасно сложенный человек. Доктор, приглашённый мистером Ковбоевым, был изумлён. Другой близорук, носит оригинальные очки и более слаб на вид. Оба учёные. Это первый пробный прилёт. Намереваются установить правильное сообщение. В развитии культуры на Марсе нет особенной аналогии, хотя всё очень близко. Они спрашивают, что такое деньги, никак не могут понять их экономического значения. У них, очевидно, высоко поставлена техника и сильно развиты во всём математические навыки. Можно сделать комплимент г. Герберту Уэллсу за его некоторую проницательность: марсиане, как более культурные люди, имеют основой счёта 12, а не десять, дюжина у них первое двузначное число. Сутки у них делятся на 12 часов по 144 минуты, так что три марсианских часа являются — шестью земными и 360 земных минут оказываются 432 марсианскими минутами, хотя и обозначаются знаком, соответственным третьей сотне, вернее, третьему гроссу. Из-за частого перевода с сотен на гроссы и незнания условных обозначений приходится отказаться временно от разбора ряда математических формул и записей, предложенных нашему вниманию».

В третьем номере (тираж 1200000, два специальных поезда в окрестности) сообщалось:

«Марсиане спрашивают, что такое война, Антанта, СССР, Коминтерн и другие слова, улавливаемые так часто их приёмниками. Из чувства чисто воспитательного, а отчасти и из стыда за человечество, мы отговорились, что это предметы насущных потребностей, пищевые продукты, в большом ходу находящиеся в обращении. Гости, по-видимому, удовлетворены… Разговариваем перестукиванием, потому что произношение знаков марсиане не могут усвоить, да и нет времени. Через шестьдесят пять земных часов они обязаны вернуться на ожидающий их на высоте сотен километров аппарат для возвращения на свою планету».

Четвёртый номер — два миллиона тиража и пять поездов в различных направлениях. Вышло также повторное сводное издание для снабжения иногородних читателей. Контора «Нью-Таймса» разрывалась от посетителей, пришлось вызвать полицию для установления порядка.

Нью-Орлеан, казалось, кипел в одной точке, и эта точка была редакция «Нью-Таймса».

«Марсиане не едят мяса. Марсиане питаются исключительно растительной пищей, у них запасы каких-то салатов».

Моментально один расторопный ресторатор-француз выставил колоссальный плакат у двери с предложением: «салата а-ля-Марс» и кормил валом валивших любопытных гастрономов каким-то репным месивом, сдирая дикую цену.

К вечеру на улицах появились выкрики: «Южный Геральд»! «Южный Геральд»!!» — Ни одного номера этой газеты не было продано, а в десятом выпуске «Нью-Таймса» петитом, точно о столкновении экипажей шла речь, сообщалось о самоубийстве радактора «Южного Геральда».

«Нью-Таймс» выходил всю ночь. Издательство оказалось на высоте, обнаружив непостижимые запасы бумаги и редкую гибкость типографской части работы. В ночь на семнадцатое сентября Кудри уже успел купить восемь контор в городе, где принималась подписка и объявления. У железнодорожного треста было арендовано триста паровозов и две тысячи вагонов для развозки газеты.

Нью-Орлеан был вулканом, и кратер его был в редакции «Нью-Таймса».

11. Трафаретное заседание сената

Мистер Куллидж в изнеможении лежал на кушетке. Около него суетились супруга и доктор.

— Ах, доктор, — хватала за рукав жреца науки почтенная дама, — я положительно не представляю, что с ним!

— Успокойтесь, миссис. Ради бога успокойтесь. Нервный припадок и только. Я сейчас помо…

Мистер Куллидж вскочил как встрепанный с кушетки и потряс кулаками.

— Чорт знает что такое!! Тысяча чертей и статуя Свободы!! — изрыгнул он, поразив и супругу и врача: — Я ещё не выбран в президенты как следует, а уж на меня взвалили миллион забот! Секретаря!! Где секретарь?!! Вы что стоите?!! Зовите секретаря!

Жена и доктор, пятясь, направились к двери. Вошёл испуганный секретарь.

— Что там ещё за дьявольщина??. Какие такие марсиане? Кто дал им право нарушать установленную квоту для иммигрантов?! Там адский переполох в этом Орлеане. Созвать сенат!! — орал Куллидж. — Поворачивайтесь, олух!!

Мистер Куллидж достаточно солиден, чтоб так волноваться, а тут ещё явное нарушение закона о въезде в Америку. Вдруг у них ещё с собой спиртные напитки? Арестовать! Что смотрит полиция??

Через час Куллидж всходил на трибуну.

— Говорят, — мрачным тоном начал он, — что вчера утром в Нью-Орлеан прилетели будто бы жители Марса… Я вчера был нездоров и узнал об этом лишь сегодня. Прошу высказаться господ сенаторов, кто знает что-либо об этой чертовщине.

Куллидж отпил воды и уселся. Целый ряд сенаторов записался на речи. Зал вытянул шеи, когда первый оратор стал на трибуну.

— Да, в Нью-Орлеан действительно прилетели жители Марса… Величайшее событие… замечательное событие!.. Сотни учёных кинулись в Орлеан… Марсиане пробудут трое суток; утром девятнадцатого сентября они улетят… Более точными сведениями располагает газета «Нью-Таймс».

Второй сенатор вынул скомканный номер газеты…

— Вот мне удалось получить от знакомого авиатора номерок «Нью-Таймса»… Ммм. Ряд выдержек: «Одежда марсиан — эластичный покров из мягкой шерсти на металлических пуговицах. Кра-сиво и просто… Покупайте подтяжки «Дипломат»!..» Ах, виноват, это объявление в тексте!.. «На аппарате ряд измерительных приборов, близких по своей конструкции к земным образцам. Оптика и точные инструменты. Джон Парсон! Нью-Орлеан!» Тьфу, опять объявление! Тут на каждом шагу… «Аппарат сконструирован на совершенно особом принципе, корпус оригинальный, аллюминиевый сплав, с бронзовым отливом… Рельсы. Цветные металлы… Западный металлургический трест…» Положительно невозможно читать газету — одни объявления!..

Когда газета была прочитана с благополучным под конец лавированием среди коммерческих анонсов, начали с трибуны сыпаться проекты и деловые замечания.

— Надо их оштрафовать за незаконный въезд, — пробурчал Куллидж: — они срывают квоту!

— Помилуйте! Такой исключительный случай!

— Закон не может итти на уступки! Вы знаете, господа, что такое американский закон!

— Без намёков!! — рявкнул кто-то сзади.

— Тише!! — зазвонил в колокольчик председатель.

— На Марс надо послать представителей…

— От «Стандарт-Ойля»! — выпрыгнула реплика.

— От Синдиката Железных Дорог!

— Нет! Надо послать от Дженерель-Электрик-Компани! Надо проверить их установки!!

— От Трансатлантического пароходства!!!

— От правительства!! Надо делегатов от правительства!!!

— Надо взять концессии!!!

— Стандарт-Ойль!! Стандарт-Ойль!!

— От синдиката по торговле шерстью!!

— Кредиты!! Есть ли на Марсе банки?

— Доллары берут и на Марсе!!

— Кр-р-редиты!! Правительственные кр-ре-диты!!

— Стандарт-рт-Ойль!!!

— Посла! Непременно назначить посла!!

— Невозможно!! — завизжал Куллидж.

— Невозможно! — басом отрубил Юз. — Вдруг у них вроде Советов. Государственный департамент не может принимать опрометчивого решения. Посол не будет послан!

— Тогда интервенцию!!

— Требуем признать Марс!!

— Де-юре!

— Нет, только де-факто!

— Де-юр-рр-р-ре!

— Стандар-р-рт-Ойль!!!

— Нет!!!

— Де-юр-р-ре!!

— Стандарт-Ойль… самостоятельно…

— Де-факто!

— …юре…

— Посла… посла!.. осла… а-а!..

12. Доллары и различные телеграммы

Хоммсворд и Ирена заняты исчислениями.

— Марсиане живут вот уже 59 часов… Выпущено 55 номеров газеты с общим количеством…

— 112 миллионов экземпляров, — подсказывает Ирена.

— Так, по отчётам наших контор объявлений принято на 19 миллионов с тысячами… Сейчас подсчитаю расходы. — Хоммсворд наклоняется над бумагами.

— Телеграмма! — объявляет бой.

— Вторая!

— Третья!!

— Тише, тише!! Не все сразу!

— Кудри! Кудри-и! — кричит Ирена в кабинет, — рано спать! Идите сюда, телеграммы.

Толстый Самуил сползает с дивана и глядит бессмысленными глазами.

— Вот, — смеясь подаёт ему телеграммы девушка.

Кудри воздвигает очки на нос и, почесываясь, распечатывает телеграммы.

— Тьфу! — плюётся он, — стоило беспокоить… Наш корреспондент сообщает, что супруга этого нового русского императора Кирилла прибыла в Вашингтон… Кому-то это нужно сейчас, путешествие этой дуры… Те-те-те! — поднял он палец, — вот это поинтереснее. Знаете, от кого?

— Ну?

— От председателя сената!

— О!

— Ммм… важные постановления… «Впредь на влёт в Соединённые Штаты выбирать визу… Снабдить марсиан каталогами лучших фирм!.. Объявить, что векселя солидных марсианских предприятий к учёту принимаются… Предложить марсианам признать вашингтонское соглашение…» Ха-ха-ха!!!

— Ха-ха-ха!! — залились Ирена и Хоммсворд.

— Ха-ха-ха!! Ха-ха-ха!!!

— Ой… Ха-ха-ха!..

Кудри снимает очки и вытирает слёзы.

— Хорошо, что хоть не делегируют на Марс полдюжины капитанов Армии Спасения.

— Ну, давайте третью телеграмму.

— Сейчас!.. Ммм… Э-э, да эта менее всех интересна.

— Что такое?

— Губернатор извещает о наложении на все доходы издательства 10 % налога с валовой суммы, в виду необыкновенного развития дела в связи с прилётом марсиан.

— Чорт с ним! Заплатим!

— Всё равно, вот я сейчас свёл итог, приблизительный, правда… Чистой прибыли за шестьдесят часов — четырнадцать миллионов, налог, дьявол его возьми, возьмёт около трёх; ничего, останется достаточно… Вот это, я понимаю, предприятие. Марсианское предприятие Синдиката Холостяков! Здорово!

13. 54 секунды лошадиного бега

Лорд Бриджмент Уинстон Т.Стьюпид, как только попал в кабину аппарата марсиан, одним единственным поворотом головы ознакомился с помещением и, усевшись на какой-то ящик, застыл. Лорд выказал себя редким образчиком скромности. В продолжение двадцати часов он безмолвно высидел на месте, ни словом ни движением не перебивая разговоров профессора Каммариона. Изредка в аппарат совался какой-нибудь репортёр, щёлкал камерой и улетучивался. Наконец, и гости и хозяева угомонились и улеглись спать на часик-другой, а лорд Бриджмент, как сфинкс, глядел перед собой, не меняя даже положения головы, упёртой подбородком в ладони, покоящиеся на набалдашнике палки.

Был уже яркий день, когда даже лорда Стьюпида вывел из его каталепсического состояния греющейся ящерицы ужасный шум, раздавшийся снаружи… Повернув взор к окну, увидел торжественную процессию с флагами и оркестрами, приближавшуюся к аппарату. Смерив глазами расстояние, отделявшее демонстрантов от места спуска, лорд Бриджмент исчислил его в 54 секунды лошадиного бега и счёл необходимым открыть рот.

— Разрешите мне переговорить с жителями Марса!

Генри вежливо взял в руки палочку, намереваясь выстукать слова рыжего лорда.

Марсиане внимательно склонили головы.

— Предлагаю учредить акционерное общество на паритетных началах… Общество межпланетных сообщений… «Эрз-Марс-Тревеллинг-Ляйн»… Вношу капитал в три миллиона фунтов!

Марсиане переглянулись, полопотали между собой, постукали, Генри ответно постукал, затем лорд Стьюпид получил ответ:

— Жители Марса, не понимая денег, просят сообщить им, какими предприятиями располагает лорд для осуществления возможности перелётов… Какие производства…

Лорд живо перечислил: копи, два сталелитейных завода, ещё кое-что…

Новые перестукивания.

— Марсиане приглашают лорда Стьюпида отправиться на Марс и заверяют, что ни с кем больше в подобное соглашение не войдут.

Грохот соединённых оркестров под окнами кабины заключил это первое небывалое деловое соглашение между Землёй и Марсом. Лорд пожал руку Генри, церемонно раскланялся с остальными и вышел из кабины под взрыв приветствий, безусловно к нему не относящихся.

И когда бородатые марсиане показались на пороге и шумные изъявления американской вежливости погасли, от толпы демонстрантов отделился журавлеобразный джентльмен и, кашлянув, скрипучим голосом произнёс:

— От имени Американской Академии Наук, Совета Народных Университетов, Общества Автомобилей Форда, Синдиката Сахарозаводчиков, Союза Воскресных…

14. Глава, посвящённая памяти Горбунова и Аверченко

Казимир Пузявич сидел в кафе, когда мимо дверей пробежал газетчик, выкликая:

— Марсиане! Прилёт марсиан!

Пузявич сунул монету мальчишке, развернул газету и похолодел.

— Какой ужас! Марсиане!..

Вспомнил читанные страхи, сфабрикованные Уэллсом, и дробно постучал зубами о край недопитого стакана.

Шатаясь, вышел на бульвар весь под впечатлением необыкновенного известия, а уж мимо летит другой мальчишка.

— Второй выпуск! Разговоры с марсианами!

— Разговоры?

Через пять минут Пузявича нельзя было узнать… С восторженным лицом он сорвался со скамейки и, покликав авто, помчался к приятелю.

Кубик лифта заполз на 14-й этаж и выплюнул Пузявича к двери, на которой кусочек картона ставил в известность, что здесь живёт (буквы английские) — Арчибальд В.Кошкодавов.

— Идея!.. — повис на шее Кошкодавова Пузявич, — ты понимаешь, Варсонофий, идеальная идея!..

— Да какая?! Каждые два дня ты врываешься точно таким же образом и извергаешь возгласы и объятия!.. Через месяц от моей шеи ничего не останется!..

— Варсонофий! Так не говорят в минуты, когда Российская империя может быть восстановлена.

— Может — быть или может быть?

— Может быть! Без чёрточки!

— Ладно. В чём дело?

— Марсиане прилетели!..

— Марсиане?

— Да, марсиане. Вот, на, прочитай!

Кошкодавов просмотрел газеты.

— Что из этого? Изумительное событие и только.

— Только! Назад они летят? Летят! С собой кого-нибудь пригласят? Пригласят! Земля у них есть? Есть!

— У них не земля, — поджав губы, поправил Кошкодавов, — у них «марс»!

— Как так?

— Осёл! «Земля» — это на Земле. А на Марсе земли нет!

— А на чём же они там ходят, как не на земле?

— Нет, уж извини, на «марсе» каком-нибудь.

— Гм. — Пузявич задумался.

— То-то и есть! — резонно сказал Кошкодавов и поглядел на свои ладони, вопреки законам природы украшенные волосами, чем, надо сказать, Кошкодавов гордился.

— Так это стало быть… почва!

— Ну, почва — это другой разговор, — милостиво согласился Кошкодавов, — ну, суди сам, — какая у них там «земля»!

— Так, вот, согласен! Надо там, на Марсе, попросить кусочек этой самой почвы и, того… учредить Российскую империю…

— А как с перевозкой? Да и согласятся ли? В экую даль лететь!

— Это от хорошей жизни не полетишь. А наш брат эмигрант, ясно, хоть месяцу на рога готов… Потом же, место у них там хорошее, живи хоть до ста годов.

— Чем же хорошее? Воды, говорят, много!

— Дурак! Вот и прекрасно! Купайся — не хочу! Опять же рыбалка! Сиди себе и забрасывай удочку…

— А на неё — голавль!..

— Ну-у, голавль! Оборвёт ещё! Леща хорошо ловить. Берёт тихо-тихо. А ты его — раз!

— Не люблю леща. У нас, в Самарской губернии, — сазан, о! Одно удовольствие!.. Только на заре клевать обожает!

— Для такой рыбы и встать не лень! А ты как, водить любишь или сразу?

— Смотря, какой червяк… Вот на навозного червя долго канителиться не приходится.

— Лучше на выползка…

15. Люди тонут. Ничего смешного

— Годар!!! Ты слышишь меня!!!

— Слышу!!

— Не выпускай колеса!!! Я сейчас раскупорю ящик с сухарями!!!

— Обвяжи меня плащом! Я продрог!

— Сейчас!!!

Перекрикивая вой шторма, Пулю и Годар ведут подобные разговоры на баркасе, который сделался игрушкой, как принято говорить, взбесившегося океана.

— Куда хоть нас несёт?! Компас вертится, как этуаль из Фоли-Бержер!

— К чорту на рога! И даже не обмотанные ватой!

— Что тебе больше нравится: каторга или эта пляска!!!

— Водка, которую мы выдули!!! Нет ли ещё?!

— Я искал… Это был единственный бидон.

— Я бы дал десять франков, если бы они у меня были, за то, чтоб узнать, в каком пункте океана мы потонем!

— Ручаюсь, что тебе не понравится солёная вода!

— Сейчас что: день или ночь?!

— Дьявол его знает!!! Всё перемешалось!

— По-моему — сегодня вторник!

— Если ты переберёшь все дни недели, наверняка угадаешь!!! Я готов ручаться, что пока ещё сентябрь.

— Пожалуй, между пятнадцатым и двадцать пятым числом!!!

— Что-нибудь вроде!!!

— А ведь эта посудина крепкая штука!

— Что ж мы будем делать, когда стихнет?! У нас ни капли газолину!

— Отвинчивай понемногу мотор и выбрасывай части за борт!!! Всё-таки лишняя тяжесть!!!

— Нет уж, спасибо! Так болтает, что можно голову проломить!!!

— Что это за грохот впереди?!

— Просто шторм сильнее!!!

— Нет, Пулю, это какая-то земля!!!

— Вот и хорошо! Остановка значит!

— Чорта остановка! На дно камушком!!!

— Годар!!!

— Пулю!!!

— Мы налетели на камни!!!

— Прыгай за борт!!!

— Я давно в воде!!!

— Сюда! Сюда, Пулю!..

— Года-ар!..

— Плыви сюда-а-а!..

— Держи-и!..

— Года-а-а-р!..

— Я-а-а!.. Сюда-а-а!!!

16. Ковбоев — бревно и невежа

Под вечер восемнадцатого сентября в кабинет Ковбоева проник толстый низенький человечек.

Иван Филиппович только что закончил текущий отчёт о марсианах и, полагая, что, как водится, вошёл посыльный, чтоб передать материал секретарю, не глядя протянул рукопись.

Обнаружив через несколько мгновений, что рукопись продолжает пребывать в его руке, Ковбоев поднял глаза, похожие на два недозрелых апельсина, и вытаращил их при виде неизвестного, склонившегося в почтительном поклоне.

— Пузявич! — сказал вошедший.

— Что-о?! — по-английски по привычке вопросил Ковбоев.

— Пузявич. Это моя фамилия. Я русский поляк.

— А-а-а! Так вы русский, — машинально на родном языке протянул Ковбоев.

— Как?! Вы разве тоже русский?! — изумлённо всплеснул руками Пузявич.

— Да. Имею эту глупость, — нахмурился, досадуя на себя, Ковбоев и продолжал: — Вам что, работы? Вы — эмигрант?

— Да, я эмигрант… Собственно…

— К сожалению-с, ничем…

— Нет, мне не надо работы…

— Вы от благотворительного комитета? От Лиги православия? От Совета русской армии? Откуда вы, чорт возьми!?

Пузявич напыжился.

— Я — эмиссар её величества, императрицы всероссийской.

— Не припомню, кто сейчас у нас императрица!.. Всероссийская, вы говорите?

— Да, всероссийская, — нетвёрдо вымолвил Пузявич.

Ковбоев переставил с места на место пресс-папье и потрогал карандаши.

— Ну, как у вас, там… в Петербурге, скажем?..

Пузявич остолбенел.

— В Петербурге?! Да ведь там — красные.

— Ах, виноват, — Ковбоев посмотрел в окно. — Хорошо, поди, сейчас в Ливадии, — мечтательно уронил он.

— В Ливадии же большевики!!! Что вы!!

— Ну?.. — разговор становился трудным. — Всероссийская, вы говорите?

— Ну, да же! Императрица и всё такое!

— Замечательно… Курите? Нет, я свои… Ммм!

— Так я, собственно…

— Зачем? — строго спросил Ковбоев.

— Вы, слышно, летите на Марс…

— Ну, лечу…

— Так вот… императрица… испросила у сената Соединённых Штатов… право посылки на Марс двух эмиссаров.

— Для какой цели? — изумился Ковбоев.

— Гм! Для… э-э… приискания некоторого участка… — Пузявич запнулся, хотел сказать — земли, но продолжал: — участка марсианской почвы и там при помощи туземцев положить начало новой Российской империи.

— Вы это серьёзно?

— Да, да! Второй эмиссар — господин Кошкодавов. Ходят слухи, — понизил голос Пузявич, — что он представлен к титулу герцога марсийского. Всё, конечно, зависит от исхода нашей миссии… Но, всё же, он — в явном фаворе!

— У вас какие документы?

— Виза государственного департамента Соединённых Штатов!

— Хорошо! Вы совершенно готовы?

— Как же, как же! Даже уже молебны отслужены! Святому Николаю, защитнику плавающих и путешествующих.

— Так… Значит, два филадельфийских профессора никуда не полетят. Придётся отложить до следующего раза. Завтра — в десять утра — отлёт, — наставительно добавляет Ковбоев и протягивает руку, заканчивая аудиенцию, — простите — фамилии?

— Пузявич и Кошкодавов! Казимир Пузявич и Варсонофий Кошкодавов. Ещё раз — он определённо в фаворе.

17. Пулю очнулся. Годар тоже

Пулю очнулся на горячем песке. Ослепительное солнце отправляло свои обязанности на голубеющем своде небес. В пяти саженях от ног Пулю на отлогий берег лениво набегали волны.

— Здорово!.. совсем Робинзон!

Пулю поднялся и первым делом начал осматривать берег: лёгкая тревога набежала на его сердце. Где же Годар? Где этот славный молодой ворчун?

Пулю вспоминает…

Да, он слышал, как тот кричал: «Сюда, Пулю!!! Плыви сюда, Пулю!

И вот Пулю рванулся по волнам на крик Годара… Потом… а чорт знает, что было потом!

Пулю, спотыкаясь, бредёт по песку, закрывая глаза ладонью от слепящего солнца…

Там, впереди, что-то темнеется! Что это?

Пулю бежит, падает и снова бежит…

— Годар!! Годар!! Очнись!! — трясёт он безжизненное тело товарища.

В конце концов Годар тоже приходит в себя.

— Пулю?!

— Годар!.. Ну и напугал же ты меня!! Я думал, что мне придётся тебя засыпать песочком.

— Ах, Пулю! Ведь мы живы и глядим на солнце!.. Смотри-ка, ведь это самое настоящее солнце!..

— Самое. Ну, давай, вставай… Надо поискать воды… Ведь мы, может быть, на каком-нибудь необи…

Пулю подавился словом и уставил глаза на горизонт и молча протянул руку. Годар привстал и воскликнул:

— Постройка! Какой-то сарай!.. Пошли!.. Там люди!

— А вдруг — полиция?

— Пустое! Да из чего же видно, что мы каторжники? Мы просто потерпевшие крушение.

— Эх, была не была!

Приятели поплелись к зданию, поддерживая друг друга.

Подошли. На открытом ровном месте огромный сарай и ничего более…

— Эй, кто там!.. Выходи!..

Молчание.

— Э, Годар, да тут и не заперто!

Вошли.

— Да это мастерская! Смотри, сколько инструментов и материалов!..

— Что же это может быть? Посмотрим, нет ли ещё построек.

Приятели забыли про голод и жажду и выбежали из строения…

— Ты, Годар, иди в эту сторону, а я пойду сюда… Не теряй из виду оврага…

Через полчаса они встретились.

— Пулю! Ты шёл по берегу?

— Ну, понятно. И ты тоже? Значит мы обошли кругом этот островок?..

— Выходит!

— Я не видал ни одной постройки, кроме этого сарая…

— Это не сарай, Пулю, я догадываюсь…

— Что ж это?

— Это — ангар. Аэропланный ангар. Тут что-то очень странно! Одно ясно — строители и их машина — отсутствуют…

— Пойдём туда, я хочу есть… Там несомненно найдётся что-нибудь.

— Пойдём!

Озираясь, пошли к сараю. Вдруг Годар остановился.

— Стоп, Пулю! Не надо делать никакого беспорядка! Никакой видимости нашего присутствия! Запасы трогать очень осторожно! Мы будем следить из кустарников!

— Хорошо! Только трудно спрятаться на таком островке! Он не свыше шести километров в окружности!

— Честное слово, странная штука!

— Так вот, — полная осторожность и внимание, Пулю!

— Хорошо, дружище!

Осторожно вошли в ангар, и желудок, как надёжный компас, немедленно провёл их в кладовую, на их счастье достаточно укомплектованную.

— Везёт нам, старина!

— Ура-а… — и Пулю запрыгал от радости, — ты знаешь, что я нашёл!

— Что? Географическую карту?!

— Дурак! Табак, конечно!

18. Мистер Пальбур, заслуживающий памятника в 21 фут и 4 дюйма

Разве люди не находчивы? А американцы в особенности?

Хозяин табачного поля, где остановился аппарат марсиан, мистер Пальбур, имел весьма деликатный разговор с мистером Кудри. Кудри настаивал.

— Убытки за испорченное поле должен взять на себя «Нью-Таймс». Поверьте, сэр, что издательству это доставит только удовольствие…

Но мистер Пальбур отклонял великодушные попытки Самуила Кудри.

— Помилуйте!.. Такие пустяки!.. И вдобавок такая честь!.. Подумайте: марсиане! Первый визит — и на усадьбу Джонатана Пальбура. Я непременно представлюсь гостям!

Марсиане приняли Пальбура, очевидно, за большого начальника, так как право собственности мистера Пальбура на участок земли, избранный ими для спуска, уяснялось ими с трудом. Мистер Пальбур даже прислал гостям ящик шампанского, в котором эти пришельцы с другой планеты немедленно нашли массу прекрасных достоинств. Весь день мистер Пальбур провёл в отчаянных хлопотах… Его автомобиль носился там и сям по плантации. Результаты этой кипучей деятельности стали немедленно понятны любопытным орлеанцам и просто туристам: мистер Пальбур заботливо огородил место спуска обширной изгородью из колючей проволоки. Правда, мистер Пальбур не оказался эгоистом до мозга костей и ничуть не покушался использовать каким бы то ни было способом свои права на марсиан. Мистер Пальбур просто проделал четыре входа за колючую проволоку, причём каждый желающий воспользоваться возможностью проникнуть, не изорвав штаны и не подвергаясь штрафу, через один из упомянутых входов, встречался любезным кассиром. Кассир ставил в известность, что вход на табачную плантацию мистера Пальбура для гулянья (о, отнюдь мистер Пальбур не торговал марсианами! Разумеется, вышедший на прогулку гражданин мог иметь марсиан как приятный сюрприз), так вот, вход на гулянье стоил десять долларов. Можно уверить, что мистер Пальбур особенно хорошо заработал на этом мероприятии в день отлёта межпланетных путешественников. Он даже успел за ночь выстроить досчатый амфитеатр с платой за место в двадцать долларов. Случай безусловно исключительный, и стоило бросить подобную сумму. С фотографов и кинооператоров Пальбур брал положительно дикую цену, так как объяснял, что «гулянья» представляют весьма занимательный материал для заснятия.

Настал этот исключительный момент.

На специальной трибуне, воздвигнутой любезным мистером Пальбуром, — отлетающие.

Очкастый марсианин с жаром говорит речь.

Никто ни дьявола не понимает, но в каждую паузу считает священным долгом прочистить лёгкие при помощи «гип-гип»! Затем речь говорит губернатор, ряд профессоров вызывают зевоту и нетерпеливые жесты даже у марсиан.

Наконец, ораторы сошли на нет, оркестры ликвидировали свои репертуары, и началось явное прощанье. Жители Марса через десять минут должны были сделать отлёт.

Лорд Бриджмент на минуту появляется на трибуне и считает долгом заявить:

— Мной основано акционерное общество «Эрз-Марс-Трэвеллинг-Ляйн». Все справки и сведения у моего уполномоченного — мистера Реджинальда Хоммсворда.

Лорд слегка приподнял цилиндр и в одиночестве направился к аппарату.

Низко кланяясь, под шумные овации возник на пороге кабины профессор Каммарион. Старикан сиял от восторга!.. Ещё бы!.. Профессор, шансы которого висели на волоске, оказался прав. Каммарион потряс седыми прядями и исчез.

Марсиане нетерпеливо приглашают своих спутников торопиться… Под недоумевающие взгляды присутствующих два человечка, один толстый, другой тонкий, обнажив головы и, покрестясь, кланяются на все четыре стороны. Затем, развернув трёхцветную тряпицу, важным шагом отправились к аппарату, затянув зычными голосами:

— Боже, царя-а храни-и!.. Сильный…

Новые овации — и нью-орлеанские любимцы прощаются с публикой. Это Ковбоев, Пильмс и Ирена Ла-Варрен… Ковбоев летит ознакомиться с издательским делом, Пильмс — для репортажа, Ирена — изучить женский вопрос на дружественной планете.

Долгое несмолкаемое «ура».

С лёгким воем аппарат вздрагивает, червячные полозья, слегка взрыв землю, внезапно подтягиваются к телу аэроплана — и машина, уже отделившись от земли, начинает набирать высоту.

Мистер Пальбур протяжным вздохом провожает отлетающие на миллионы миль доходы…

19. Возвращение Каммариона с кофточкой Ирены

Вечером Нью-Орлеан был ошеломлён самой неожиданной вещью.

Вернулся профессор Феликс Каммарион.

Улетев утром на аппарате марсиан, достопочтенный профессор вернулся с пассажирским поездом.

Весьма естественно, что после трёх дней исключительного возбуждения, перенесённого Нью-Орлеаном, напряжённые нервы граждан этого почтенного города искали отдохновения.

Немудрено, что огромный «Симфония-Холл», концертный зал, вмещающий до 3-х тысяч человек, был битком набит. Внимание американцев с марсиан быстро соскользнуло на Рахманинова, трое суток безрезультатно дожидавшегося публики, что, однако, не особенно раздосадовало желчного композитора.

Уже прозвучали звонки, звуковая окрошка, особенность готовящихся оркестрантов, начала стихать, как вдруг произошла маленькая заминка.

В ложу губернатора вошёл секретарь, наклонился к уху этого важного человека и, пошептав что-то, поселил изумление на строгих, спокойных чертах губернатора.

Из публики видели, как губернатор поспешно отошёл в глубь ложи, сопровождаемый секретарём, оркестранты любопытно повытягивали шеи, а когда губернатор появился у барьера ложи, очевидно, намереваясь что-то сказать, ему даже не пришлось делать никакого знака рукой, ибо в зале моментально наступила предупредительная тишина.

— Господа, я должен сообщить известие неожиданного характера… Возвратился профессор Каммарион. Вот он здесь, в моей ложе.

К барьеру подошёл профессор с крайне растерянным лицом. В зале, видимо, смешались, не зная, как реагировать на его появление… Неловкость почувствовал даже сам профессор.

Однако возникший было ропот быстро смолк. Все понимали, что профессор несомненно что-нибудь скажет.

— Странный случай, господа, — извиняющимся голосом начал Каммарион и страшно волнуясь. — Припадок!.. Конечно, неудивительный в мои годы!.. Я и сейчас ещё чувствую слабость и головокружение… Я приехал поездом с поста 204-й мили… Вот мои спутники любезно оставили мне такую бумагу. — Профессор развернул лист бумаги и неуверенно подал губернатору. Тот важно посмотрел и поднял руку.

— «Мы, нижеподписавшиеся, удостоверяем. Наш спутник, уважаемый профессор Феликс Каммарион, через двадцать минут после отлёта впал в глубокий обморок, попытки привести его в чувство не удались… Не желая подвергать нашего спутника опасности, в виду невозможности подать ему врачебную помощь, мы предпринимаем спуск, чтобы оставить профессора на родной планете.

Задержка невозможна, марсиане гг. Луфадук и Паопак могут опоздать на межпланетный аппарат. Да поможет профессору небо и тем самым освободит нашу совесть от возможности стыда за оставление в беде товарища. Генри Пильмс, Ирена Ла-Варрен, Джон Ковбоев, Лорд Б.У.Т.Стьюпид, К.Пузявич, Арч. В.Кошкодавов и подписи двух марсиан гг. Луфадук и Паопак, изображённые по их просьбе азбукой Морзе», — прочёл губернатор.

— Они были любезны опуститься посреди поля недалеко от линии железной дороги. Около меня на палке был прикреплён флаг, — кофточка мисс Ла-Варрен! — растроганно произнёс Каммарион, — благодаря ему меня скоро и увидели с поста 204-ой мили!

Каммарион вынул из кармана скомканную кофточку и в волнении вытер глаза. В зале тотчас метнулись аплодисменты, и минута напряжения прошла.

Злые языки говорят, что за этот трогательный жест с кофточкой профессору немилосердно влетело от его супруги, женщины фундаментального сложения и каменного характера.

20. Ле карт уверт. Это не фантастический роман

Пильмс хлопает марсианина по плечу и с интересом смотрит на какой-то моторный указатель.

— Ну, как, Луиджи, скоро прилетим на остров?

— Я думаю, Генри, часа через четыре, почти перед заходом солнца.

— Здорово подпоили мы наших спутников, вот уже часа три храпят!

— Пусть спят… на «Марсе» проснутся!

— Мне дьявольски наскучил этот лорд, — заявляет другой «марсианин» Пакки О'Пакки, вдобавок ещё, как ирландец, особенно недружелюбно относящийся к английскому аристократу.

— Ну, что мы будем делать с этими русскими идиотами! — патетически воздевает руки Ковбоев, вращая своими совиными глазами.

— Придётся положиться на фантазию Луиджи, он ведь хозяин-то на Марсе.

— Они наверное сразу пожелают иметь доступ к «правительству» — бог мой, это будет, пожалуй, первый и единственный случай из практики русской эмиграции, когда не удастся добиться внимания правительства.

— Заведём для них телеграфную «переписку» и порадуем согласием на предоставление им участков.

— Да, но им будет очень казаться странным пребывание на островке среди океана.

— Гм! Придётся объяснить такую массу воды каким-нибудь шлюзованием, приливами… Каммариона мы благополучно высадили, быстро же на него подействовало усыпляющее. Очень уж он приналёг перед отлётом на шампанское!..

— Да, что касается этой рыжей обезьяны, так он ничем лишним интересоваться не будет… — заметил О'Пакки, указывая на спящего лорда Стьюпида.

— Он хоть о чём-нибудь расспрашивал?

— Ещё бы! За две минуты до отлёта лорд поинтересовался, есть ли на аппарате уборная.

— Похвальная любознательность! Ха-ха-ха!..

— Генри! — послышался из-за перегородки голос Ирены.

— Иду, иду. — Пильмс поспешно вышел в главную кабину.

Трое мужчин весело переглянулись.

— Мисс Ла-Варрен спрашивает, где мы летим, — просовывает голову в будку управления Генри.

Дука внимательно рассматривает приборы.

— Высота девять километров, две тысячи триста миль от Орлеана… Если упадём, то в Тихий океан!

Голова Генри скрылась.

— Удивительно смело вы сконструировали аппарат, Дука! — удивляется Ковбоев, — и так скоро — три месяца!

— О! — горделиво тянет итальянец — ведь я уже четыре года как ношу в голове эту модель. Я во сне мог себе представить этот аппарат до последнего винта… Конечно, если б не миллион, предоставленный нашим синдикатом, мы бы не успели так скоро устроить!

— Да-а. Но всё-таки хорошо, что эта идея с Марсом пришла Пильмсу в голову не слишком поздно!

— Всё мог испортить Каммарион!

— Как он ворвался в редакцию, ужас! Я думал, с ним будет удар после статьи «Геральда»… Ну, теперь мы доканали эту газетку!

— Сколько, всё ж, это встало? Дикую цифру!

— О, расчётами занят Хоммсворд! Он говорил перед отъездом, что мы более чем удвоили наш капитал!

— Это самое дорогое артистическое выступление, когда-либо бывшее.

— Зам-мечательная авантюра! — восклицает О'Пакки.

Дука посмеивается, ни на минуту не отвлекаясь, однако, от механизмов. Лёгкая дрожь аппарата, его детища, сообщается ему. Какая это была горячка, его постройка! Одна перевозка рабочих!.. Молчание каждого — пять тысяч долларов! Это было безумие, — но дивное безумие — утверждать, что аэроплан с места без всякой выверки полетит так, как надо, — и Дука оказался прав.

Биение мотора — биение его собственного сердца.

Рядом в кабине Генри и Ирена болтают, позабыв, что они висят на высоте девяти километров над океанской бездной…

Тремя захлебнувшимися в храпе глотками дают знать о своём присутствии люди, занятые поисками нового отечества, и человек, мечтающий энергию жирных соверенов растянуть на перелёт в десятки миллионов километров.

21. Полная иллюзия прилёта на Марс

Ирена, Генри и Ковбоев устраиваются поудобнее на сиденьях и койках и единогласно притворяются спящими. О'Пакки подымает жалюзи, и в окна кабины забираются догорающие краски заката. Аппарат летит уже совсем низко.

Для О'Пакки опять пришло время исполнять необременительные обязанности марсианина; однако прощай, милая человеческая речь!

Взяв за плечи лорда Стьюпида, О'Пакки начинает бороться с ослабевшими объятиями снотворного средства, которым был угощён лорд. Англичанин медленно пробуждается, делает попытку потянуться, но замечает Ирену (помилуйте — дама!), хотя и спящую, на полужесте обрывает своё намерение.

Оставив лорда стряхивающим со своей рыжей головы последние крошки сна, О'Пакки принимается за Пузявича и Кошкодавова… Пузявич бессмысленно всматривается; на его лице выползает припоминающее выражение.

О'Пакки уже направился к Ковбоеву, как услышал совершенно непонятные ему, даже как жителю земли, а не то что как марсианину:

— Послушьте, мил человек! Кваску нельзя ли у вас попросить! — протянул Кошкодавов.

— Дур-рак! — сочно уронил Пузявич.

Ковбоев чуть не погубил дело и только за счёт громадного напряжения не рассмеялся над словами Кошкодавова.

О'Пакки, повернувшись к русским эмигрантам, сделал любезное лицо, искренно решив, что они беседуют между собой, и начал трясти Ковбоева. Тот не замедлил «проснуться».

Когда был разбужен Пильмс и Ирена, началось перестукивание.

— Вы всю дорогу… — О'Пакки показал, как люди спят, Пильмс постукал, О'Пакки с удовлетворением кивнул… — спали!

— Всю дорогу?!

— Да-да! Это не так много, около десяти часов по-марсиански.

— Как так, ведь на Землю вы летели несколько суток?! — изумляется вдруг Стьюпид.

— Ха-ха! на Земле — несколько суток, а в пути несколько часов, — недоверчиво качает головой Пузявич.

После долгих перестукиваний Генри даёт очень специальный ответ, подкрепляя ссылками на Каммариона. Все удовлетворены.

— Это и лучше… А то такая масса беспокойства в пути, — делает замечание Ирена, бесцеремонно занявшаяся туалетом.

— Где же большой аппарат? — вежливо осведомляется Ковбоев и получил ответ, что аппарат находится в «зоне приёми». Никем это точно не было понято, но также найдено достаточно удовлетворительным.

— Наш путь?

— Реол-Рула, место стоянки аппарата, до приезда делегации.

— Мы летим, кажется, над морем, — заметил, выглянув, Пузявич: — на горизонте какие-то участки почвы.

Дука что-то воскликнул из рулевой будки. О'Пакки постучал.

— Через несколько минут — спуск! Реол-Рула!

Вскоре раздались какие-то завывания, и аэроплан с лёгким вздрагиванием начал готовиться к посадке: опустились червячные полозья, и, похрустев немного по песку, аэроплан остановился…

В ту же минуту Пулю ткнул Годара в бок и сказал, указывая на выходящих аэронавтов:

— О, старина! Я говорил, что это ангар и надо только подождать птичку!

— Нет, это я сказал, что это ангар!

— Ах, Годар, всё это не важно!.. Факт тот, что кто-то прилетел, я насчитал восемь человек.

— Из них одна женщина! — прошептал Годар.

— Тем лучше, что есть женщина!.. Однако, внимание!.. Давай лучше заберёмся подальше в кусты, пока совсем не смеркнется.

— В жизни не видал таких аэропланов, — бормочет Годар, уползая в кустарник вслед за Пулю.

22. Глава с беспокойствами

Лорд Бриджмент чопорно предложил Ирене руку и направился с нею на берег. Пузявич, вырезав в ближайших кустах пару удилищ, занялся их оснасткой, а Варсонофия послал копать червей.

— Иди, иди, пока не смерклось! Завтра на рассвете и засядем. Благодари меня — лесок и крючков захватил, чорта тут достанешь!

Кошкодавов отворачивал большие камни, тыкал палочкой в неостывшем ещё песке, дёргал траву и собирал случайных улиток и червяков в фуражку.

О'Пакки и Дука с помощью Генри и Ковбоева заводят аппарат в ангар…

— Бог мой! — восклицает Генри. — Надо незамедлительно убрать эту чертовщину.

Генри с ужасом схватывает какой-то слесарный инструмент и демонстрирует приятелям.

— Смотрите: на нём фабричное клеймо! «Стиль-Манюфакчуринг. Буффало»! Как всё раскидано!..

— Скорее в кладовую!..

Поспешно уволакивают принадлежности за дверку, тащат ящики с гвоздями, винтами, прячут режущие глаза фабричными клеймами «далёкой» Земли инструменты и различные упаковки.

— Ах, какая оплошность чуть было не сделана, — говорят сконфуженные «марсиане», — а ведь сам аппарат был тщательно осмотрен!

Наконец всё убрано и заперто… В ангаре лежат лояльного вида куски металла и проволоки.

Всё-таки надо утром ещё раз и как следует посмотреть, вдруг что-нибудь…

— Генри, Генри! — раздаётся за дверьми ангара.

— Что случилось?!

— Откройте, откройте скорей!

У входа взволнованная Ирена.

— Все здесь? — спрашивает она, считая глазами присутствующих.

— Все.

— На острове не оставалось рабочих?

— Нет!

— Мы пропали. Русские сидят на берегу, лорд Бриджмент любуется сумерками, вы работаете здесь, а я — когда шла сюда, видела, как в кустах мелькнули две фигуры!! На острове есть посторонние!!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Короли и валеты

1. Герметические люди

В нашей повествовательной колоде масса фигур — до сих пор выявлен ряд королей и валетов, но на всю эту компанию приходится всего лишь одна дама, и эта дама, без сомнения, Ирена Ла-Варрен.

Было бы невероятной ошибкой предполагать, что полное нагнетение событий перенесено на островок в Тихом Океане. Это явно непочтительно по отношению к славному городу Нью-Орлеану, столь долго принимавшему живейшее участие в водовороте отмечаемых событий. Позволительно считать, что у читателя и у автора достаточно развито чувство патриотизма места, и, поскольку Нью-Орлеан имеет право быть таковым местом, то сохраним к нему и впредь до оглавления эту необременительную эмоцию.

Конечно, если открыть топографическую карту Луизианы, то можно закинуть в кредит читательских симпатий озеро Пеншантрен, залив Будро, берега Миссиссипи и всякие жёлтые лихорадки, ютящиеся вокруг уважаемого Нью-Орлеана. Но сюжетная необходимость требует парапета загородной плотины, пейзажа, описание которого можно уложить в двести печатных знаков, и двух собеседников.

— Вы должны быть немы как рыба, Джошуа! — говорит плотный рыжий мистер своему компаньону.

— Слушайте, Пайк, не выражайтесь, как заговорщик рокамболевской эпохи, а то вы сведёте к нулю всю предложенную вам роль.

Мистер Пайк, в котором с трудом можно было узнать одного из понижателей Нью-Орлеанской биржи (потому что не была дотоле названа его фамилия), сумрачно смотрит на Джошуа, небезызвестного камердинера мистера Генри Пильмса.

— Вам известен маршрут? — спрашивает мистер Пайк.

— Да.

— Вам известно, какой я суммой располагаю?

— До цента.

— И что не одна собака не должна быть посвящена в истинную суть дела?

— Кроме нас двоих.

— Ваши ответы достойны включения в катехизис. Хотите сигару?

— Благодарю.

— Это крупная игра!

— Это — серьёзный блеф.

— Хороший вечер.

— Ваше замечание справедливо.

Калибры Иогансена, изготовляемые на заводе Генри Форда в Понгкипси, штата Нью-Йорк, слипаются при совмещении их плоскостей с силой, равной тридцати трём атмосферам. Это не реклама. Это обозначает, что тайна, приложенная к мистеру Пайку и досточтимому Джошуа, во всяком случае в этой главе не может быть отделена от них, если даже и попытаться приложить усилия, превышающие указанные атмосферы.

Тем более, что наступившее молчание благодаря десятицентовым сигарам, зажатым в уголках губ, не позволяет тратить времени на ожидание продолжения разговора, который (как тут угадать?) сможет оказаться неинтересным.

2. Повествование подыскивает собственный акцент

Варсонофий Кошкодавов с глубоким вниманием следит за приготовлениями Луиджи Дука у аппарата.

— Разве господин Луфадук куда-нибудь собирается! — спрашивает он у Генри, как заведывающего разговорами с марсианами.

— О, да! Он получил из своего управления распоряжение явиться для каких-то отчётов: у них, очевидно, строгая дисциплина. Как видите, он моментально собрался, — поясняет Пильмс.

— А господин Паопак? Неужели он тоже улетит?

— Нет, нет. Ему надо привести в порядок мастерскую. Луфадук обещал прилететь часа через два.

Варсонофий удовлетворённый отходит… Пузявич уничтожающе смотрит на своего приятеля.

— Невежа! — цедит он, — не можешь с должным достоинством держать себя. Тоже — гость! Прилетел и ничего в башке кроме рыбалки не держит!.. Всё мне, всё мне!

Казимир галантно приблизился к Генри.

— Я попрошу вас, уважаемый мистер Пильмс, выстукать нашим дорогим хозяевам, что мы, русские эмигранты, от имени возрождаемой Российской империи приносим широкое русское спасибо за радушное гостеприимство. Русский народ не ударит лицом в грязь и наше «добро пожаловать» под звон сорока сороков для каждого марсианина!

Ковбоев отворачивается и глотает приступ смеха.

Наконец, Луиджи забирается в аппарат и затворяет дверцу.

Ирена приветливо машет ему рукой.

По уговору, Ковбоев должен состоять при русских. Лучшее, что можно сделать, — это усадить их рыбачить. Пусть сидят, глазеют на поплавки, пока заросли не будут как следует исследованы и не будет устранена неизвестная опасность в связи с нахождением на острове посторонних. Ирена более чем любезно приглашает на прогулку лорда Бриджмента.

Чопорный англичанин с покорными вздохами подбирает ракушки, привлекающие внимание хорошенькой француженки.

О'Пакки и Генри уходят в мастерскую.

— Мне искренно начинает надоедать эта история, — жалуется О'Пакки, — моё внимание не может так долго находиться на одной вещи. Правда, когда я был за отцовской спиной и имел в кармане пару шиллингов, я был гораздо нетребовательнее. Но теперь, познав на протяжении полугода изысканнейшее беспокойство, — я раб охвативших меня запросов. Нельзя так быстро опреснять интерес к жизни! Там, где мне нужна была раньше рюмка, я должен достигать эффекта уже бутылкой… Я чувствую, что ко мне приставили диез, и я должен издать очень мажорный звук… И поэтому я разнесчастный человек на свете. Спущенный за это время жирок обязует найти применение освободившимся мускулам. Короче, Генри, не доллары и работа определяют моё бытие, не авантюра даёт мне законченное удовлетворение, а то, что я, сын Эрина, должен внять его арфе, призывающей не к мелодичному звяканью рыболовных крючков и не к скрипу автоматического пера на уголке чека, а к треску баррикады или…

Пакки замолчал и возбуждённо вздохнул.

— Или? — вопрошал Генри.

— Да что там: или! Ведь занесён же я в жизненные списки мужчиной, чорт возьми!!! Неужели икры какой-нибудь молочницы или случайное прикосновение груди трамвайной кондукторши не являются определяющим фактором моего бытия? Нет, извините! Я чувствую, что я должен или итти на траву, выражаясь деликатно, или вразумительно и тщательно долбить кого-нибудь кулаком.

Генри вздрогнул и невольно взглянул в сторону Ирены. Хорошенький и многообещающий аккумулятор представлял из себя этот флегматичный тридцатидвухлетний ирландец.

— Бывает! — лояльно подтвердил Пильмс.

— Бывает, — извиняющимся тоном промолвил О'Пакки.

Генри скривил губы в тонкой усмешке и ещё раз взглянул в сторону Ирены.

— Пакки, — сказал он, протягивая руку ирландцу, — хотите пойти на одно серьёзное, лирическое, так сказать, дело? С вашей стороны лишь небольшое количество скромности и молчания. С моей… Ирена Ла-Варрен.

Пакки вспыхнул.

— Я не совсем понимаю, как это с вашей стороны и… наш директор.

— Пакки милый. Я в сущности мало пригоден на роль купидона, но бывают такие неотложные, буквально марсианские обстоятельства, когда в мысли забредают воспоминания об ипситаунской стачке… И вот, — медленно и кокетливо расставляя слова, продолжал Генри, — мне дана счастливая возможность установить, что вершительница ипситуанской комбинации имеет к своему партнёру воистину ньютоновское тяготение. Тут отлетают в сторону директорский пост Синдиката Холостяков, великий гаарсианский перелёт и многое другое.

— Вы шутите, Генри!.. А я сейчас не могу принимать шуток в этой плоскости.

— Если я шутя открываю по пяти тузов в тёмную, то вы представляете себе, как полновесны мои шутки. Но в данном случае глубочайшая серьёзность. Мне необходима только, повторяю, ваша герметическая скромность.

О'Пакки пожимает руку Пильмса.

— Ну, а теперь мы сыграем блеф на блеф! — победным голосом отрубил Генри.

3. Парламентёрские дрязги на Марсе

Дука, не набрав высоты, сделал на аэроплане десять-двенадцать кругов над островком.

Заметил, в одном месте кусты пришли в сильное движение и только… Вообще — никого.

На всякий случай пролетел ещё раз над зарослями и скинул на землю привязанный к камню пакет. Беленький квадратик быстро и достаточно заметно соскользнул вниз.

Сделав это, Дука направился к горизонту и вскоре скрылся из виду.

Через двадцать минут Годар уже распечатывал пакет.

Чётким почерком на шести языках было составлено:

«Парламентёрское обращение».

«Просьба к находящимся на острове незнакомцам — дать о себе письменные сведения. Положите пакет ночью в ста шагах от ангара на песке. В силу некоторых причин не давайте знать о своём присутствии. Если вы не враждебны и, даже, если находитесь в стеснённых обстоятельствах, то, в случае лояльности ваших действий, можете рассчитывать на всемерную помощь и вознаграждение».

— Я боюсь! — решительно сказал Пулю, — тут может быть ловушка. Они хотят от нас избавиться.

— Вздор! — оборвал Годар, — среди них женщина, и, вдобавок, она, я думаю, француженка…

— Из чего ты это заключил? — взглянул на него Пулю.

— Смотри: текст письма писан разными лицами: пять текстов явно мужская рука… А французский текст — писала женщина.

— Гм! — и Пулю погладил щетину на подбородке.

А Годар, положив на колени плоский камень, уже покрывал неровными строками клочок бумаги…

Ночью, из кустов, жадными глазами следили открытое пространство между ангаром и кустами. На отсвете океана возник женский силуэт, неспешно продвинулся к условленному месту и нагнулся к земле.

— О, Пулю! Видал? Ну, какая же это ловушка? — радосто залопотал Годар. — Давай теперь спать спокойно!

И, потуже затянув пояса (ну, какая же это для взрослого пища — два-три краба?), беглецы, прикрывшись синим пологом ночи, захрапели.

Тесно в кружке Ирена, Луиджи, Ковбоев и Генри.

На бумагу — жёлтый кругляшек света потайного фонаря.

«Мы — французы. Нас — двое. По совести — мы в отчаянном положении и наши помыслы — две жестянки консервов…»

4. Короли в тревоге

— Не нравятся мне подобные соседи! — ворчит Генри, — одно беспокойство с ними! Наткнутся на наших, с позволения сказать, гостей, будет дикий скандал!

— И так уж эти господа начинают волноваться. Вот я полетал за горизонтом, так задавили меня вопросами о «марсианском правительстве»! Извините меня, мистер Ковбоев, — поворачивается Луиджи к последнему, — но ваши соотечественники м-р Кошкодавов и м-р Пузявич непроходимые идиоты.

— Ага! Вот это лишний раз делает честь американскому сенату! Там предпочли отправить на Марс вместо филадельфийских профессоров этих джентльменов, ну и приходится с ними возиться. Конечно, я не сомневаюсь, что высокий американский сенат руководился и высокими принципами. Как можно допускать на Марс профессоров в чрезмерном количестве!!! Ведь они вернутся и будут делать еретические доклады! Помилуйте, да ведь жизнь-то на Марсе решительно не предусматривается библией!.. Если на дарвинизм объявлен крестовый поход, то по части Марса придётся окончательно развести руками!

— Джентльмены, всё-таки, что же мы будем делать с моими соотечественниками? — возвращает Ирена мужчин к существу вопроса.

— Прятать их надо, — предлагает Ковбоев.

— Боюсь, мы попадёмся под шантаж, — замечает Генри, — они могут…

— Замолчите! — резко обрывает Ирена, — я вижу, вы, мужчины, можете договориться до нелепостей; я пойду к французам и выясню, кто они такие; безусловно они мне ничего не сделают… А что касается остального, так это мне придётся, я вижу, тоже придумать самой!

Ирена круто отворачивается и отходит… Ковбоев делает жест типа — «видели, господа?» Луиджи смущённо теребит волосы на свой «марсианской» куртке.

5. Земная жизнь

Эмалированная дощечка у парадной двери гласит:

Реджинальд Вильбур Хоммсворд Временное Земное Представительство Треста Эрз-Марс-Тревеллинг-Ляйн ЭМТЛ.

Рыжий вплотную придвинул лицо к дощечке и пробурчал:

— Ишь ты! Пять строк текста и ни одной запятой! Надо постучаться в этого представителя.

Мистер Пайк бросает прочь десятицентовый окурок и покупает две двадцатипятицентовые Виргинии.

— Алло, Хоммсворд! — говорит он входя, — через три дня после отлёта марсиан у вас уже есть автоматическая ручка и эмалированная вывеска. Скажите, вы будете котироваться на бирже? Мой старый опытный нос просит меня спросить, сколько процентов уголовщины приносят ваши акции, и не могу ли я попытаться истратить тысяч тридцать в бумажки под названием Эрз-Марс-Жевательная-Резина?

Хоммсворд взвешивает на руке пресс-папье и задумчиво смотрит на выпуклости лба мистера Пайка.

— Сядьте, Пайк, я раздумал.

— Что вы раздумали?!

— Покрыть моё пресс-папье лишними царапинами. Я не меньше двадцати раз в день кидаю это незамысловатое украшение моего письменного стола в своего собеседника. Тяжёлая вещь марсианское представительство!

Пайк сочувственно кивает головой.

— Всё это хорошо, Хоммсворд; я уже слышу свист вашего снаряда в воздухе, треск моего черепа и гром ступенек, но я располагаю всего лишь четырьмя минутами и…

— Я согласен, Пайк!

— На что вы согласны?!!

— Купить вас со всеми потрохами. Я давно считаю, Пайк, что вам вредно заниматься кустарным промыслом на бирже. Так как у нас скоро будут большие дела, то надо вам предоставить возможность постоянно курить двадцатипятицентовые сигары.

Пайк крякнул.

— Да, мне уже сообщили, — устало продолжал Реджи, — что у входа вы переменили ваши курительные привычки. Это слишком серьёзная иллюстрация, чтобы ею пренебрегать. А насчёт тридцати тысяч вы бросьте, акции не будут выпускаться.

— Об этом надо спросить лорда Стьюпида, он на Марсе многое может передумать.

— Я освобождаю вас от размышлений.

— Хорошо. Я подожду лорда.

— Я освобождаю вас и от ожиданий! Хотите прочные двести долларов в неделю?

Пайк весьма непочтительно хохочет.

— Нет, увольте! Я предпочитаю до приезда лорда зарабатывать по пятнадцати тысяч единовременно.

— Пайк, а что если я сделаю параболу при помощи пресс-папье?

— Нет, не стоит. Вот что, Хоммсворд! — Пайк предусмотрительно берётся за дверную ручку, — будь я шантажистом, я сейчас сделал бы из вас минимум пятьдесят тысяч. Но я уже продешевил. Я, увы, стою лишь пятнадцать тысяч, и то от антрепренера, а не от себя. Прощайте!

6. Колода тасуется

Диафрагма. Утро. Из ангара выходит Ирена. На ней светлый свитер. В руках объёмистый пакет. Решительными торопливыми шагами она направляется к заросли.

Ирена прошла сотни две шагов и остановилась, беспомощно озираясь. В ту же минуту она услышала шаги — и перед нею выросла мужская фигура.

Годар почтительно поклонился.

— Доброе утро… мадам! — нерешительно промолвил он.

— Мадемуазель! — слегка покраснев и улыбнувшись, поправила Ирена. — Доброе утро! Вот! — спохватилась она через секунду, занявшись рассматриванием незнакомца, — вот вам пища. Вы ведь голодны!

Ирена обеими руками протянула пакет. Годар, без излишней торопливости, взял свёрток под мышку.

— Я сразу решил, что вы француженка, — потому что французский текст письма написан женской рукой… Это очень приятно!

— Где ваш товарищ, мосье?..

— …Годар… — подхватил, поклонившись, беглый каторжник.

— Он здесь! Марсель!

Пулю вылез из кустов и довольно угрюмо поклонился.

— Вот это мой товарищ по несчастью — Марсель Пулю, — представил Годар своего мрачного компаньона, а это, без сомнения, хозяйка острова, мадемуазель… Я бы охотно представил, но… — Годар комически развёл руками.

— Я представлюсь сама: Ирена Ла-Варрен, директор треста, которому принадлежит островок.

— Директор треста?! Простите, мадемуазель, но было бы любопытно узнать, в какой стране этот трест и в каких он отношениях с Раймондом Пуанкаре?

— Трест — чисто американское предприятие!.. Я удивлена вопросом, касающимся этого мясника Пуанкаре…

— Мясника?! О! Совершенно правильно! Разрешите представиться: беглые политические каторжники. Удрали с Маркизских островов, чтобы не знать, в какой точке земного шара мы находимся, какой у вас день и число и не иметь понятия — любезности какого океана мы обязаны, что нас выкинуло на песок.

— Вы… коммунисты? — почти опасливо спросила Ирена.

— О, да! — прямо взглянув на неё, ответил Годар. — И автоматически — ваш классовый враг, поскольку вы возглавляете какой-то трест и, следовательно, предприятие чисто эксплоататорское.

— Нет, нет! — умоляюще подняла руки Ирена, — наш трест совсем не то, что вы думаете. Ах зачем вы коммунисты!

— Разве это так ужасно, мадемуазель, выражаясь банально, сделать попытку снять оковы? Разве преступно иметь желание преобразовать общество так, чтобы оно было застраховано от необходимости изредка устраивать Марнские гекатомбы? Разве…

— У меня отец убит на Марне! — горестно воскликнула Ирена и, сев на песок, напряжённо заплакала.

Годар поспешно сунул свёрток Пулю и, подсев на корточки около девушки, с грубоватой нежностью шершавой ладонью провёл по её белокурым волосам.

Ирена, всхлипывая, взглянула на Франсуа, добрыми глазами смотревшего на неё, и сквозь неулегающуюся обиду, внезапную пустоту, постепенно довела до сознания мысль, простую и молодую, мысль, заитожившую нервное напряжение последних дней и начало разговора, разговора в самых майн-ридовских условиях, мысль, заставившую в улыбке развести вздрагивающие губы, обжигаемые солёной влагой слёз.

И ещё раз подумала, вставая, опираясь на плечо Годара: «Он очень красивый малый».

Было тепло и радостно обмениваться дальнейшими фразами.

7. Ковбоев говорит: пасс!

Ковбоев, переминаясь с ноги на ногу, встрёпанный и взволнованный, ждал Ирену. Его брючный карман довольно странно топырился, и, по настоянию заметившей его приготовления Ирены, он извлёк оттуда, страшно смутившись, огромный автоматический пистолет.

Ковбоев отчаянно хлопал глазами, пока Ирена стыдила его. Её колкие слова сделали Ковбоева похожим на цветок из гербария, так он погнулся и покривился под ударами её слов.

— Вот что, рыцарь! Надо сегодня выбрать момент и созвать на заседание членов синдиката. Я столковалась с этими… безработными. Амплуа марсиан им очень улыбается. Минимум, т. е. я хочу сказать полное отсутствие, человеческой речи, а следовательно и внезапных расспросов их весьма устраивает…

Потом, вдруг круто уставившись на Ковбоева, Ирена спросила:

— Мистер Ковбоев, ведь вы, кажется, социалист? — И под утвердительный кивок, сопровождённый неопределённым жестом пальцев, Ирена продолжала: — так вот, не сможете ли вы, с самой лучезарной объективностью, проформулировать цели, преследуемые коммунистами?

Ковбоева взяла оторопь.

— Вы это вдруг с чего?! — воскликнул он.

— Просто мне, как директору синдиката, захотелось уяснить некоторые стороны моего компаньона, вернее его журналистские качества.

— Начну огулом… Цели, — Ковбоев, приступая к крамольному разговору, понизил голос, — надо сказать весьма порядочные… Но не приходится закрывать глаза на их утопичность…

— Я не об этом вас спрашиваю! — отрезала Ирена.

Ковбоев пожал плечами.

— Приходится удивляться, мадемуазель, что меня подозревают в консерватизме. Ну, хорошо. В этом доля истины, — лучше быть консерватором, нежели согласиться со способом насаждения коммунистических идей… Ведь нельзя же, учась молоть мясо на мясорубке, предварительно отвертеть себе несколько пальцев.

— Пожалуйста, без кустарно-художественных сравнений! Если святейшие патеры не гнушались ради весьма прозрачных расчётов возглашать «цель опра…..»

— Эх!.. — оборвал Ковооев, — сказал бы я вам, мадемуазель, по-русски! Сам знаю! Сам понимаю! Все-то цели коммунистов, средства их и приёмы — нечем крыть!

И, подавленный собственными словами, Ковбоев сочно сплюнул и в волнении раскурил трубку.

8. Большой водный перегон

Пароход прошёл Мексиканский залив, проскользнул Юкатанским проливом — далее Караибское море, залив Колумбус, порт Эспиноуль, теснина Панамского канала, десяток пересадок, тысяча скоростей, миллион хлопот, и вот кончены последние формальности — миноносец Соединённых Штатов «Т98» рвёт якоря на рейде Панамы, котлы содрогаются под невозможным давлением, винты пенят волны Тихого океана, рулевой держит окаменелый штурвал и миля за милей отлетают за корму клочья воды и пены.

Скорость и пушки, пушки и скорость несёт капитан Ллерингтон к экватору. И ещё несёт капитан невозмутимую суровость, секретный приказ, секретный пакет, распечатать который он может только…

Капитан Ллерингтон вгрызается в трубочный черенок, с жёстким одобрением смотрит на отвесный сноп чёрного дыма, ноги ощущают лёгкую вибрацию и клокот корпуса миноносца — десять, двадцать, тридцать часов, и цель, и скорость, и пушки сольются воедино в строках приказа.

Капитан на мостике: как недосягаемый король великого государства, он — всё: право и воля, власть и закон, но это не настоящий король, не король нашего повествования, это лишь скромный слуга, скромный валет, так же как и два его штатских пассажира, измученные темпом и морской болезнью.

А солнце над головой становится всё прямее и прямее, и ближе становятся Галапагосские острова и необходимая развязка.

9. Сила привычек

Когда американцу-туристу показывают Реймский собор, он задаёт вопрос, сколько он стоит; когда англичанину вообще ничего не показывают и даже ни о чём не спрашивают, то он считает себя обязанным упомянуть, что в Англии самый большой флот в мире. Если сомневающихся в этом достаточное количество, допустим, население какого-нибудь Китая, то производится предупредительная демонстрация оного флота.

Это следует отнести всецело к национальным привычкам и чёрточкам. Лорд же Стьюпид представлял из себя законченную индивидуальность.

Выражаясь крайне специально, лорд постепенно приучил своих спутников к построению своих фраз. То, что он ангар, например, называл стойлом, никого не коробило. Гуляя с Иреной, шёл всегда справа, галантно предоставляя ей возможность идти по «бровке».

— Оставьте эту старую подкову, мисс! — восклицал он, когда Ирена бросилась ловить неуклюже убегавшего крабба.

Что касается «оставленной» им земли, то лорд один единственный раз поинтересовался узнать, где и что поделывает эта старая лошадь.

В тот же вечер лорду любезно указали на мерцавший на небосводе Марс, тактично представив его на амплуа «Земли».

Лорд, сдержанно кивая головой, в этическом молчании прикидывал на глазок возникающее перед его деловым взором пространство.

Пузявич, внимательно разглядев покинутую им планету, счёл себя вынужденным поинтересоваться: далеко ли до Земли?

В виду того, что профессор Каммарион не был взят в путешествие и поставка верных, исчерпывающих сведений собственными силами, не тревожа лишний раз и без того исключительно внимательных марсиан, была затруднена, то Пузявич охотно удовлетворился заявлением Генри о том, что:

— До Земли ровно столько же, сколько и досюда в настоящий момент.

Этот чистосердечный ответ, очевидно, был принят в общую схему мыслей лорда Стьюпида.

Кошкодавов, улучив минуту, поделился с Пузявичем возникшими в нём некоторыми принципиальными соображениями касаемо вопросов теологического характера.

— Друг мой! Рассей мою смуту!

— Что с тобой, Варсонофий? — обеспокоился Пузявич.

— Ну что ты делаешь, когда во мне полная революция!

— Брось, брат! Как можно!

— Слушай! Видишь? — и Кошкодавов указал пальцем на блестящую точку в сияющем небе.

— Вижу. Земля! — горделиво заявил Пузявич.

— Ну-ка, попробуй прочесть «Отче наш».

— Зачем?!

— Да ты попробуй!

— Ну, изволь… «От…»

— Постой. Да ты на неё, на Землю гляди в это время.

— Ладно! — Пузявич повернулся в требуемом направлении.

— «Отче наш, иже еси на небеси!» Гм!

— То-то и есть! — назидающе-торжествующе подхватил Кошкодавов, — то тебе земли на Марсе захотелось, то тебе «небеси» на Земле подавай.

— Варсонофий!

— Беда, брат, сущая! Сам не знаю, как и молиться! Можно сказать, молитва не к адресату сразу посылается!

— Так выходит, с Марса и помолиться нельзя?

— Да как уж ты скажешь: — «горе имеем сердца-а». Тык! А сердцами в Землю упёрлись. Вот тебе и помыслы!

— Жить нельзя тут! — резко заметил Пузявич.

Оба крепко задумались.

— Эх! Нашёл выход! — воскликнул Кошкодавов.

— А ну?

— Надо к Земле стать… задом! Во! И в-вали молись с Марса! Прямо на небеси! Вроде как бы этажом только выше! Всё едино: далеко!

Пузявич вздохнул, как засорившийся инжектор, и с благоговейным жаром повернул к многогрешной Земле упитанный зад…

Разговор членов синдиката в двух словах:

— Нам нужны «марсианские» делегаты? — вопрошает Ирена, — нужны? Вот эти потерпевшие крушение и будут марсианскими делегатами! Всю инициативу я беру на себя. Я сказала. Я — директор!

10. Первый договор с Марсом. Вещь серьёзная

Надобность в «марсианах» скоро выявилась. Лорд Бриджмент, поддавшись лёгкому раздражению, вызванному исключительным желудочным саботажем, возымел желание вплотную, как говорят на митингах, заняться делами, побудившими его приехать на «Марс». Предупредительность марсианина Луфадука (в просторечии Луиджи Фамли-Дука) разгладила морщины недовольства на лордовой физиономии и демонстративный интерес Генри, как представителя земной прессы, к деловым переговорам двух планет наполнил лорда лёгким самодовольством, даже заставив распластать на тонких губах суррогат улыбки.

Из тщательной стенограммы, составленной Генри, можно сделать выборки, проливающие свет на план замечательного соглашения, приводящего к учреждению компании межпланетных сообщений, под именем «Эрз-Марс-Тревеллинг-Ляйн» или сокращенно — «ЭМТЛ». Прежде всего, по предложению Генри, в декларативную формулу соглашения была включена изменённая декларация конституции штата Нью-Йорк.

«Будучи проникнуты благодарностью к божественной благости, дозволившей нам избрать рамки нашего соглашения, мы, народ Реола (Марса) и поименованные представители Земли (Генеола), установляем настоящий договор.»

Достойны всемерного удивления пункты соглашения, где лорд Стьюпид весьма тактично провёл в жизнь соблюдение интересов, воистину, земных. Зная лорда Стьюпида за отъявленного флегму, приходится с искренним удивлением касаться таких положений, как-то:

…§ 12. В виду отсутствия на Марсе (Реоле) денежной системы, выручка от операций компании эквивалентируется в расчётах с Марсом из принятия ста долларов равными одному килограмму хлебных семян, неизвестных на Марсе и интересующих жителей Марса, склонных в большинстве к вегетарианству.

Прим.: Зерно понимается франко Марс.

…§ 14. Право выборки патентов и монопольная постройка аппаратов на земле переходит к г. Стьюпиду, причём в его распоряжение предоставляются марсианские конструктора.

…§ 15. Обмен учёными силами — бесплатно.

…§ 19. В виде компенсации за предоставление своих предприятий для оборудования аппаратов г. Стьюпид получает монопольное право эксплоатации радиоактивных месторождений Марса.

Прим: Гарантируется г. Стьюпиду право на добычу до 2-х кило радиевых солей в год.

…§ 23. Учреждение настоящего общества обуславливается непременною сдачей в аренду на 999 лет эмигрантам российского происхождения участка, удобного для поселения, разм. в 1000000 кв. километров.

Прим. I. Переселенцам гарантируется предоставление рабочей силы из расчёта 2 килограмма пшеницы или хлебных семян за 24 по земному счету рабочего дня.

Прим. II. Переселенцам гарантируется неприкосновенность их политического устройства…

Пузявич, узнав об этом, прослезился и поднёс Луфадуку трёхцветную розетку, а Кошкодавов с необыкновенной серьёзностью поцеловал лорда Стьюпида.

— Вашей твёрдости не забудет русская нация.

По парафировании договора Луфадук намеревается вылететь за правительственными делегатами, а соглашение между ним и лордом Стьюпидом немедленно передано по телеграфу.

Лорд Стьюпид с довольной физиономией пожал руку (жест, наконец, привитый на Марсе) марсианина, причём оное довольное выражение можно объяснить лёгким движением кишечника, крайне нерасторопной части организма лорда Стьюпида.

11. Философия лопнувших сейфов

К вечеру шестого дня пребывания на острове Ковбоев, справедливо предполагая, что Ирена может заскучать на неблещущем особыми внешними данными островке, не говоря уже о простом отсутствии мест развлечений, решил её чем-нибудь позабавить, кроме собирания ракушек с долговязым лордом.

— Пойдёмте, полюбуемся ихтиозаврами. — На недоумевающе-вопросительный взор Ирены Ковбоев показал ей в сторону эмигрантов, с высокого камня забросивших удочки в море.

Пузявич вскочил и галантно пододвинул плосикй камень, предлагая подошедшей Ирене сесть. Солодея, как всегда, в обществе хорошенькой француженки, Пузявич расторопно нёс всевозможный вздор застольно-гостино-пикникового характера на смеси английского с французским. В этом отношении надо отдать справедливость тому же Кошкодавову, весьма порядочно знавшему оба языка и употреблявшего их обыкновенно в розницу.

Варсонофий сидел, мрачно подпершись руками и прострационно глядя на поплавок.

— А-а! Господи! Ковбоев!.. — воскликнул он, обернувшись. — Есть ещё хоть русская душа, на лоно которой можно горечь излить!

Ковбоев поморщился. Излитие кошкодавовой горечи его мало устраивало. Ирена с любопытством взглянула на рыбака.

— Вы что думаете, Ковбоев, легко это всё? Нет! Это вот где! (Сокрушительный удар кулаком в рёберную клетку.) Я чистокровный русский дворянин! Я не какой-нибудь там Пузявич (благо сей последний отошёл с Иреной); пусть он тоже дворянин, да что в этом. Полячок! Сплошной мешок, набитый самолюбием! Он и хорохорится-то неправдоподобно. Разве так говорят истинно русские: «ещё русска не сгинела!»? Это вместо пороха-то в пороховницах? Нет, нет! Вот возьмите, — что есть такое эмигранчество? Вы скажете: два миллиона душ? Э-э, нет! Миллион — явно недостойных. Несть судии могущего козлищ отсортировать! А мы терпи, выноси всё на своих плечах! Непокорства много, бунтовщичества! — Кошкодавов уронил иерейскую слезу. — Взять, с позволения сказать, Николая Николаевича! Без малого — бомбист! Его величество, императора Кирилла, обозвал слюнтяем! Слюнтяем!.. А! Не зря, видно, его на Кавказ в своё время ссылали, вот и Кирилл Владимирович на него свою немилость простёр, — доведётся ему где-нибудь в Висбадене доживать, а чтоб по части престола — и не моги! Вот перелетим сюда мы, достойные, так вы думаете, на том и кончится? Ой, батюшки, ещё какая фильтрация-то пойдёт! Вы думаете, монархия это — статус-кво? Чорта-с-два! Эвольвента кривой и та правильнее! Кто полетит: ясно, возьмут от банковских правленцев списки заграничных вкладчиков в дореволюционное время и их, как кадровых людей, в первую очередь! Потом — имеющих ордена, о! это великая штука — орден! Вдохновение! Порыв! Иному за семьдесят — ленту через плечо, ого! Землю роет! Да-cl Там же следует корпус жандармов! Ну, как без них в новом месте? Невозможно. Ведь неизвестно, что человек в голове-то провозит! Обо всём подумай, умом пораскинь. Я бы сам… Ой! Извините! Клюёт… Эк, ведь я заболтался!.. Казимир! Каз-зимир!.. Друг сердечный, Ковбоев, сделайте милость, пошлите его, да скажите, чтоб крючочек новый принёс.

12. Разжёванный буржуй

Одним из краеугольных камней англо-саксонского темперамента является ощущение жизни через культ home'а.

В это идеально-собирательное понятие втиснуто всё: обеспеченность, домашний очаг, длиннозубая супруга, каминная решётка, тёплая уборная, геморрой, разведение кроликов и внешняя политика… Этот портативный багаж англо-саксы переволокли в Америку, и там понятие home'а вылилось в виде чековой книжки, из которой можно выписать и супругу желаемой масти, и герань на окна, и отчёты о действиях государственного департамента, в общем весь комплекс американского мещанского счастья. Падкие на масштабы американцы утвердили понятие home'а в беспредельных национальных рамках.

Ирена без труда сделала подобное заключение из методической речи Генри.

Якобы увлекаясь рыбной ловлей, при помощи галантно предложенных Пузявичем удочек, Ирена и Генри удалились на достаточно приличное расстояние.

Беспокойные движения Генри, унылые взоры и разнообразные горловые эффекты и спазмы, а также исключительность их положения вообще привели к тому, что Генри выдавил из себя объёмистую речь на тему «Уют и нас двое», имевшую прямым намерением расшатать принципиальные устои Синдиката Холостяков.

Генри был тщательно побрит, закат был на своём месте, слова пригнаны как части фордовского автомобиля, и всё же, несмотря на то, что пожатие пильмсовой руки в местах патетического характера (с вами!., и т. д.) доставляло Ирене явное удовольствие и даже на щеках её гастролировал, несколько отступающий от повседневного, румянец — ей было скучно.

Скучно, безмерно скучно!

Все эти тщательно обеспеченные дни, яхты, загородные поездки, возможность примкнуть к кругам Белого Дома показались ей такими унылыми, как русскому продовольственная карточка в девятнадцатом году.

И пусть лирика в ложных тонах затопила их прижавшиеся друг к другу фигуры, пусть тщательно подобранный в смысле реквизита и бутафории пейзаж сгонял мысли как стадо баранов к одной точке, всё ж таки белокурая головка Ирены не достигла широкого плеча Генри. Она увидела бритый, слегка вздрагивавший подбородок Генри в просящей близости от своего лица, спокойно заглянула в его глаза, в своей серой влаге нёсшие небоскрёбное самодовольство, почему-то подумала о фейерверке и огнях Мулен-Руж, в её памяти, щекотнув приятно, мелькнула бородатая, весёлая физиономия Годара, и она твёрдо сняла руку Генри со своей, встала и поправила волосы.

13. Сюжетный смерч с теоретическим объяснением

Не нужно никогда путать роман с опереткой.

Насколько известно, побудительные причины развития опереточного действия (зачастую вопреки здравому смыслу) лежат вне авторской компетенции.

Тут выступают, что называется, факторы довлеющего характера: снисходительность публики, нежелание затягивать время и утомлять исполнителей. Роман категорически опускает эти требования. Книгу всегда можно положить корешком кверху или заложить пальцем (трюк, который себе не позволит с партитурой самый утомлённый телодвижениями дирижёр), мерилом добросовестности или заинтересованности автора являются печатные листы, фактор, коим надлежит пользоваться с наивозможной тактичностью.

Под свежим впечатлением этих положений предлагается снисходительно поверить, что, как и политический межеумок Ковбоев, так и правдоподобно (правда, персонально к Годару) расположенная Ирена сделались жертвой злокозненной агитации французских коммунистов, — беглых каторжников и вообще бунтовщиков.

Ирена не предупредила Ковбоева, что она, вынужденная обстоятельствами, не столь логического, сколь специального характера, выболтала своим землякам истинную окраску дела, затеянного синдикатом… Она не знала, что после её ухода Пулю дико хохотал над Годаром, сидевшим на песке, как ушибленный крабб.

— Э! Какова штучка, брат? Ха-ха-ха… Это она называет предприятием! Да ведь это же сущее…

— Замолчи! — обрывает Годар, — вот придёт, я выложу свои взгляды.

— Ты что: согласишься? Согласишься быть каким-то марсианином? Тебе, я вижу, нравится полумиллионный гонорар.

— У тебя несомненные признаки старости, Пулю! Ты глупеешь, — раздражённо ответил Годар. — Ты думаешь, если мы вообще выберемся отсюда, привезя миллион долларов в нашу партийную кассу, это будет уж так плохо? А что касается этих буржуев, так пусть они грызутся между собой…

В достаточно плотных сумерках прозвучали крамольные слова, тёплой росой проползли по щекам слёзы осмысляющего вещи Ковбоева, безвольное рукопожатие Иреной крепкой и широкой руки Годара уплотнили возникшую симпатию, — в общем произошло событие, разрушившее паразитическое существование Синдиката Холостяков.

Не стоит заниматься тщательным исследованием переживаний Ирены и Козбоева до, во время и после речи Годара, — достаточно того, что отмечено самое достижение таковой.

В своей основе Ирена никогда не была буржуазкой, было бы опрометчиво утверждать, что она стала ярой социалисткой и т. д. Здесь, хвала судьбе, — роман, а не оперетка, и потому можно принять только чисто логические положения. Восторженная, энергичная и отчасти влюблённая девушка повела себя абсолютно без предрассудков, а этого вполне достаточно.

Несмотря на свои тридцать пять лет, Ковбоев с чисто славянской доступностью поддался стремительной политической эволюции и не вызвал особого удивления французов, когда вместе с Иреной и её капиталами принёс обещание отдать свои силы, а равно и средства (не говоря уже об утилизации ряда возможностей, возникающих благодаря марсианскому предприятию), на служение идеям, дотоле ему чуждым и непонятным.

Годар совершенно не постеснялся в выражениях, когда в своей речи он назвал «Нью-Таймс-Эдишен-Трест» Синдикатом Мошенников. Это окончательно и наповал сразило Ирену и Ковбоева. Тогда Годар исключительно безжалостно обрушился на них.

Пулю же только крякал от удовольствия и в уме намечал эту главу вместо резолюции.

Ибо это возможно, раз роман — это роман, а не оперетка, и в жизни всё оказывается на своих местах прочнее тогда, когда полисмены смотрят на вещи глазами художников, а художники глазами полисменов.

14. Недоговорённости сбиваются в стадо

Хлопотливые обязанности повествователя на этот раз радикально отвлекли его от стереотипного правила во что бы то ни стало наметить героя. Даже больше — имеющиеся персонажи выражают своим поведением недопустимое падение романической дисциплины. Правда, это подчеркивает глубокую индивидуальность некоторых из них, но зачем же вынуждать роман прибегать к подобным отступлениям? Вот эта-то хозяйственная необходимость невольно грозит оставить интригу без героя.

Кстати, об интригах…

До сих пор остаётся непонятным, почему Генри делал О'Пакки какие-то двусмысленные предложения и намёки относительно Ирены. Возможно, это попытка сыграть на обманутом воображении ирландца. Возможно, желание уколоть того ипситаунской проделкой…

Затем Генри пытается снабдить роман любовным заплетением. Это ему не удаётся и главным образом потому, что в этом случае Генри действует не искренно, он просто мечтал усложнить развязку своего мщения.

Всё это необыкновенно грустно. Повествователь никак не думал, что Генри окажется таким мрачным интриганом. Генри снабжён хорошим обликом, беспечностью, выгодным и преимущественным возрастом. В награду за биржевое поражение, он выигрывает в карты и… немедленно проговаривается о тайных намерениях в своей комнате… В разгар марсианской авантюры была надежда на его исправление, он был безнадёжно лоялен…

И вдруг на острове — такое странное поведение.

Генри недопустимо начал блефовать. Взять хотя бы его предложение включить в текст соглашения с «ЭМТЛ» — выдержки из конституции штата Нью-Йорк… О, иезуит! О, предатель! Он мечтает обвинить своих компаньонов в оскорблении конституции, устроить суд, захлопнуть за ними тяжёлые двери тюрьмы Синг-Синг!..

Тяжело, но — Генри Пильмс, 26 лет, член Синдиката Холостяков и «Нью-Таймс-Эдишен-Треста», — за свои тягчайшие проступки объявляется вне романа.

Тем более, что усугубляющим против него обстоятельством является миноносец С.-А. С.Ш. «Т98», совершенно непредусмотренный на 90° долготы к западу от Гринвича и держащий курс на Галапагосские острова. Что поделать, не приходится закрывать глаза на возможные действия капитана Ллерингтона, имеющего пассажирами мистера Пайка и Джошуа, вручивших ему секретный пакет с надписью:

«Вскрыть при высадке на берег при маршруте шифр 1209-АС или при встрече с аэропланом».

15. В душу Дука вложили дискуссию

Предвидя возможность различных экстраординарных и торжественных случаев на «Далёком Марсе», жители Земли предусмотрительно захватили образчики благ земных, а именно довольно удачную коллекцию вин.

Солнце опускалось к горизонту, на справедливо заслуженный отдых… Горбилась к горизонту гладь океана.

— Благодать! — воскликнул Кошкодавов, — ты проникнись, Казимир! Благодать!

— И-и! — выразительно закатил глаза Пузявич, снимая жилетку.

— Вот и тебя разморило, — кивает головой Кошкодавов, почёсывая волосатую грудь, — шутка ли в самом деле, сколько мы выдули бутылок!

— Да-а, такие случаи редко бывают. Пузявич не охоч на разговоры. Выпито — и дело с концом. Песок мягкий-мягкий. Тёплый такой.

— Вот, — одиноко философствует Кошкодавов, шевеля пальцами ног, — можно сказать — у тихой пристани…

В застилаемых винными парами мыслях Кошкодавова мелькала возможность самой потрясающей карьеры, он уже видел себя всесильным министром Кирилловского двора, скажем — внутренним или путейским — не важно, летающим на мощных аэропланах…

Вдруг он опасливо посмотрел на Пузявича, храпящего рядом на песке. А что, если…

— Нет, нет! Я тоже не последняя спица в колесе.

Кошкодавов даже отёр волосатыми ладонями внезапно выступившую испарину.

— Нет, нет! Конечно, нет! Пузявич же мой лучший друг. Он никогда не подставит мне ножку!

И, натянув пиджак на голову, Варсонофий, спина к спине, придвинулся к вздрагивающему от приступов икоты Пузявичу.

Море смеялось. По Горькому.

День, действительно, был полон впечатлений.

С утра марсианин Луфадук получил телеграмму от «правительства» с предложением прилететь за делегатами. С собой Луфадук пригласил Ирену, интересовавшуюся женским вопросом на Марсе. Аппарат немедленно отправился в полёт и вскоре скрылся за горизонтом.

Дука принялся занимать Ирену разговорами, знакомя её с различными деталями устройства аэроплана.

— Придётся часа четыре пробыть в полёте, а то мы вернёмся подозрительно рано! Я с наслаждением занимаюсь своей машиной.

— А как поживают наши новые товарищи? — поинтересовалась девушка.

— Они заняты переодеванием, подождите несколько минуточек.

Годар и Пулю ночью были тихонько проведены в ангар и спрятаны в кабине аппарата. Теперь «за ними» и летел аэроплан.

Ирена не вытерпела.

— Ну, что вы там долго возитесь!

— Сию минуту, мадемуазель! — пробаритонил из-за перегородки Годар.

Немного погодя они уже обменивались рукопожатиями. Новые «марсиане» забавно выглядели в плотно облегающих тело шерстяных костюмах.

Ирену слегка взбудоражили широкие плечи и сильно развитая грудь Годара. Она была женщина и, вдобавок, француженка.

— У вас очень кстати ваши бороды, господа! — заметил Дука. — Это, — он весело рассмеялся, — типичная особенность марсиан.

— И французских каторжников, — мрачно проговорил Пулю.

— Ну, бросайте всякое воспоминание об этом времяпрепровождении.

Годар нашёл уместным отвести излишние разговоры и направил итальянца к теме: аппарат и его конструктор.

— О, Мадонна! Четыре года носить в голове этот замысел…

Слова поползли из словоохотливого итальянца, как макароны из машины. Он вознаграждал себя за вынужденную молчаливость на острове.

— Вы понимаете, — хватал он за рукав то Годара, то Пулю, — что может означать такой аппарат в военном деле? Целый переворот!

— А в руках какого правительства вы желали бы видеть ваше изобретение? — осторожно справился Годар. — Вы его передадите, без сомнения, вашей родине?

— Нет. Не Италии. Италии нет! Есть Бенито Муссолини! Нет Италии — нет родины! Моя родина — весь свет!

— Ваша родина, — медленно проговорил Пулю, — класс буржуа, и вы и ваш аппарат до последнего винта принадлежите ему.

— Никогда! — сверкнул глазами Луиджи, — никогда, слышите вы! Я теперь обеспеченный человек, мне не перед кем пресмыкаться. Я хозяин своего изобретения!

— Хорошо, — перебил Годар, — в вашем творчестве вы нашли ваш путь, вы уяснили смысл своего пребывания на свете, а вот, что вы думаете о цели?

— Цели?..

— Да, да! Цели! В социальном смысле, разумеется.

Дука потупился.

— Когда я учился, я обладал весьма пустым кошельком и желудком, я имел цель — свою специальность.

— И вот вы у вашей цели. Вы обрели смысл и потеряли цель. Что ж это?

— Точка! Достижение… и всё!

— Ожидание конца. Где же «смысл»? Знаете, товарищ Дука, — Годар положил ему руку на плечо, — вы далеки от всякой точки. Вы, вы ничего не осмыслили… Смысл становится ясным, когда под него подведена некоторая перманентная цель и не какое-нибудь там коллекционирование марок, а нечто более обширное, — где ваши единоличные побуждения вольются в широкий коллективный поток. Сила определяет смысл вещей, а класс является носителем идей, есть — цель. Подумайте об этом.

И Годар спокойно отвернулся к Ирене.

— Теперь, мадемуазель, вы нас посвятите в права и обязанности, равно как и в способ поведения уважающих себя марсиан.

Больше всех на острове волновались, конечно, Пузявич и Кошкодавов. Они церемонно представлялись новым марсианам и с тревогой узнали, что «правительство Марса» согласно предоставить переселенцам с Земли просимый участок для поселения. Ковбоев и Стьюпид сделались жертвами их неорганизованного энтузиазма.

Так как делегаты г. Фрагодар и г. Марпуль должны были получить дополнительные инструкции от правительства, то заключение договора откладывалось до следующего дня, по какому случаю Кошкодавов и Пузявич решили кутнуть, закончив попойку мирным спаньем на песочке.

По намеченному плану О'Пакки и Дука должны были держаться почтительно по отношению «правительственных делегатов», причём Ирена не преминула про себя заметить, что у Дука это выходит правдоподобнее, чтоб не сказать больше.

16. Друзья боятся вырыть социальные пропасти

Договор подписали через день.

Ещё раз приходится удивляться традиционности, даже в обстановке чужой планеты, переговоров, соглашений и актов дипломатического характера. Обе стороны в чопорнейших выражениях выдвигали свои предложения, вежливо отклоняли одни и с удовлетворением принимали другие.

На столе беспрерывно стучал аппарат телеграфа, служивший для связи уполномоченных с правительством.

После обширных совещаний принятые пункты решили узаконить на бумаге.

Лорд Стьюпид получил великолепный документ на чистейшем марсианским языке, документ, исполненный телеграфными знаками и переведённый по-английски.

После подписей, рукопожатий и обмена приветствиями лорд Стьюпид даже изволил улыбнуться, когда весёлая Ирена подала шампанское.

Генри совершенно умаялся за перестукиванием, способом общения, явно угнетавшим обе стороны, вдобавок ему приходилось вести и стенографический отчёт, записи кружевного вида, в которых ни черта не понимала даже Ирена, бывшая по специальности стенографисткой.

Пузявич и Кошкодавов тоже получили документы с приложением подробной карты предоставляемого под Российскую империю участка. С трепетом они проставили свои подписи, предъявив свои полномочные грамоты.

Гг. уполномоченным правительства были немедленно приколоты трёхцветные розетки ордена «Возрождения России» первой степени. Кресты будут присланы с первой оказией, — пояснили эмигранты недоумевающим марсианам.

На следующий день марсиане улетели для ратификации договоров и пробыли в отсутствии дня два, хотя и послали телеграфное извещение, что договор ратифицирован.

Ещё с утра того дня, когда улетели марсиане, Кошкодавов начал выказывать признаки беспокойства, предпринимал короткие прогулки, мычал, хватал за рукав Ковбоева и, наконец, свалил гнетущее его бремя.

Ковбоев был смущён столь необычайным вниманием и немного взволновался, когда заметил у Кошкодавова бумажный пакет, в котором что-то позвякивало.

— Видите ли, господин Ковбоев, — мямлил Кошкодавов, — я решительно затруднён, хотя это сущие предрассудки, вдобавок ясно выраженная воля императрицы… Но всё ж таки, он мой друг… и вообще!..

— Резонно! — отметил Ковбоев, бодрясь.

— Ну, так вот… Это, конечно, большая честь, но вместе с тем ложное положение! Фальшивое! Небо и Земля! Небо и Марс! — поправился он и про себя подумал: «надо привыкать к новым поговоркам». — Да-да. Воля императрицы, долг!..

Ковбоев выказывал похвальное терпение.

— Всё же он мне останется другом… Казимир, — ты! Я ему буду говорить: Казя и ты! Я, конечно, учту социальную глубину и разницу… Это ко многому обязывает!..

Ковбоев осторожно коснулся свёртка, который держал Кошкодавов.

— Что там такое? Брякает…

— Ах, да! — спохватился Кошкодавов, — цепь и орден Андрея Первозванного для Казимира Пузявича — светлейшего князя Межпланетского! — со вздохом окончил он.

— Князя Межпланетского?!! — округлил глаза Ковбоев.

— Да! — печально вздохнул Варсонофий, — отныне Казимир — светлейший князь! Императрица явно благоволит к нему. Он всегда носился с планами реставрации — вот и добился. Она это ему приготовила сюрпризом, а я терзался. «В тот момент, — говорила она, — когда подпишется договор с марсианским правительством, вы возложите на господина Пузявича орден и поздравите его от имени российского престола светлейшим князем». Ей легко, а у меня сердце в клочья!

— Что ж, действуйте! — толкнул его в спину Ковбоев, — Пузявич где-то тут поблизости гуляет. Давайте я его покличу!

И хоть Кошкодавов в ужасе и вцепился ему в рукав, Ковбоев всё же заорал:

— Пузявич! Пузявич!! Идите сюда, вас тут Кошкодавов ищет!

Услышав крики, Пузявич обомлел и оперся на руку Генри, которому он изливал свою душу.

— Ну! Зовёт! Я вижу, надо действовать. Я и так задержал передачу ордена. Императрица велела передать тотчас по подписании договора.

Он потрогал топырившийся карман.

— Вот! Своими руками утвержу великую разницу между собой и приятелем. — Пузявич сокрушённо покачал головой и тяжело вздохнул. — Что поделать, надо итти. Я всегда говорил: — Варсонофий — фаворит. Он будет вертеть империей! Такой титул — герцог Марсианский. Он давно мечтал стать герцогом, вот и дождался!!! В случае чего, вы за него держитесь, мистер Пильмс, я утверждаю, он — фаворит!

И, сокрушённо качая головой, Пузявич поплёлся на крики Ковбоева делать своего друга Варсонофия — герцогом Марсианским.

17. Весьма почтенное прожектёрство российских сановников

Уполномоченные возвратились, привезя полученную на имя лорда Стьюпида через центральную станцию телеграмму от Хоммсворда. Последний сообщал, что в финансовых кругах Америки сильно заинтересовались возможностью принять участие в Обществе межпланетных сообщений. Стьюпид загадочно улыбался и чувствовал себя героем.

Вместе с тем, гг. Фрагодар и Марпуль заявили, что они должны отлететь в ближайшем будущем на Землю, где будут представлять интересы Марса в «ЭМТЛ». Что касается лорда Стьюпида, то его, как главу правления, правительство Марса приглашает остаться пока здесь. За ним через десять дней будет прислан аппарат. Лорд охотно согласился.

Был проведён торжественный банкет по случаю утверждения договора и новый церемонный обмен приветствиями.

Стьюпид заделовил. Обществу надлежало возможно скорее стать на ноги, почему и торопились заключить соглашение с русскими.

Герцог Марсианский и светлейший князь Межпланетский важно приступили к выполнению возложенной на них миссии.

Совещания продолжались четыре дня. За это время Ковбоев, Генри и Ирена несколько раз посетили резиденцию правительства и собрали материалы для отчёта на Земле.

Лорд Стьюпид набросал план работ. Исполнительная роль на Земле передавалась доверенному Хоммсворду, марсианам Фрагодару и Марпулю выдавался открытый лист на действия в предприятиях лорда Стьюпида. Инженер от Марса был г. Луфадук.

На первых порах представители русской эмиграции заключали договор на переброску с Земли 800000 русских. Лорд Стьюпид предлагал внести в различные банки по 100 долларов с каждого человека, желающего переотправиться. Небольшая оговорка: каждый имел право на 30 кило багажа, причём среди такового был обязан представить на Марс килограмм хлебных семян. Лорд Стьюпид хитроумно разрешил проблему расчёта с марсианами.

Отныне Кошкодавов и Пузявич держались с лордом Стьюпидом немножко свысока.

— Я думаю, князь, — обращался Кошкодавов к Пузявичу — что мы, как представители владетельной марсианской аристократии, должны дать понять этой выскочке Стьюпиду, с кем он имеет дело!

— Да, герцог, но… эта выскочка делает большие дела, и мы почти в полной от него зависимости!

— Жаль, что нельзя заключить сепаратного условия с марсианами. На первых порах недопустимы никакие бестактности. Мы можем, выражаясь вульгарно, остаться на бобах!

— Что значит: выражаясь вульгарно? Вы как будто избегаете широких русских образных и колоритных выражений, герцог. По-моему, ничего не может так очаровательно звучать на этих берегах, как крепкая, ядрёная, русская речь. «Вни-из по матушке, по Волге-е!..» — во всё горло завопил Пузявич.

— Вы страшный весельчак, князь! — утомлённо улыбаясь, протянул Кошкодавов. — В вас много бодрости для будущих работ.

— Да! Эти работы!.. Сколько сил надо отдать на служение будущему правопорядку! Вы знаете, князь, я готовлю императору всеподданнейшую записку.

— Что это ты там затеваешь, Казимир? — внезапно срываясь с тона и с некоторой ревностью в голосе сказал Кошкодавов.

— Великолепное мероприятие! Вообрази, Варсонофий, за нами могут потянуться всякие неблагонамеренные элементы… Надо устроить контроль, взаимную поруку и так далее. В общем развить… э-э… профилактический метод! Многим абсолютно воспретить въезд.

— Гениально! Между нами: мне страшно не нравится этот Ковбоев… Кажется, он — бывший эс-эр!..

— Вообще у него какое-то… левое выражение на физиономии. Мрачный такой, сущий бомбист!

— А как ты думаешь насчёт марсиан?

— По-моему, это страшно покладистые парни. Мы непременно заведём теснейшие отношения, — учредим смешанные школы.

— Изумительно! Марсиане заговорят прежде всего на богатом образном русском языке!

— Будут писать на русском языке!! И не телеграфными чёрточками, а чин-чином: с твёрдым знаком и с буквой ять!

— О, да, Варсонофий! С твёрдым знаком и с буквой ять! — роняя на песок слезу умиления, воскликнул Пузявич.

18. Взрывчатые выводы инженера Дука

Луиджи Фамли-Дука. Как часто, как часто этот талантливый изобретатель оставался в тени и забвении! Не он ли выполнил всю чёрную работу, не он ли автор изумительных иллюзий?

Настало время и ему действовать решительно. В своей пилотской кабине он никем и ничем не стеснён, поэтому у него есть возможность распечатать и просмотреть письмо Генри Пильмса, адресованное в Нью-Орлеан мистеру Пайку. Чем более Луиджи углублялся в чтение, тем резче залегала на его переносице гневная складка…

Луиджи берётся за рулевое колесо, он уже намеревается повернуть обратно, но передумывает, и это и ещё другое обстоятельство останавливает его намерение. Луиджи смотрит сквозь толстое стекло, вделанное в пол кабины…

…Капитан Ллерингтон 4 секунды назад получил извещение о замеченном на горизонте аэроплане.

Через пять секунд капитан Ллерингтон уже знал содержание секретного пакета.

Оно гласило:

«На берег — десант. По аэроплану — огонь».

Громовой голос капитана осаживает ход миноносца, срывает чехлы с зенитных пушек, команда прицела, первые два выстрела холостые, как чудно сработалась команда миноносца и орудийная прислуга. На миноносце «Т98» живут на секунды. В промежутках между двумя выстрелами капитан Ллерингтон успевает подумать — какую пользу он приносит своей нации, встретив таинственного врага.

Джошуа и мистер Пайк выскакивают на палубу и видят, как аэроплан делает поворот назад, затем снова меняет направление.

Но это был не страх инженера Дука. Он просто раздумал возвращаться на остров требовать отчёта от Генри по поводу его письма. И вот, поворачиваясь-то, он и заметил два клубочка разрывов холостых предупредительных ракет. Луиджи знает, что незачем отвлекать внимание находящихся в главной кабине — тут дела достаточно и на одного, и действительно, в поле зрения бинокля капитана Ллерингтона проскальзывает какой-то предмет, отлипший от корпуса аэроплана. Капитан Ллерингтон кривит рот командой, но уже поздно, уже так поздно!

Бомба, внезапная и для капитана и для повествователя, падает на нос миноносца. Клочья железа путаются с клочьями письма, так равнодушно и спокойно действует инженер Луиджи Фамли-Дука, человек, у которого нет отечества, человек, у которого нет цели.

Берегитесь: Генри Пильм — человек, объявленный вне романа!

19. Кудри как отец, Ирена как дочь, с попутным развитием сюжета

— Кудри! Славный мой Кудри!

Ирена висит на шее у толстого Самуила.

— Деточка моя! Директор мой хороший!

Старик доволен. Ирена возвратилась — и это всё. Он тщательно протирает очки и устремляет ласковый взор на Ирену.

— Ну, как, — улыбается он, — на «Марсе»?

— Ха-ха-ха, — залилась она, — как по нотам. Эти идиоты действительно твёрдо уверены, что они были на Марсе. Хорошо, что мы высадили Каммариона, он бы всю музыку мог испортить!

— Да, кстати, он теперь — академик!

— Ха-ха-ха!.. Вот что значит влияние прессы!

— Между нами: его, говорят, поколачивает жена за вашу кофточку!

— Ха-ха-ха!.. Что ещё нового?

— Да что у нас! Вот Юз уехал в Европу собирать денежки, а так, вообще, шум только из-за выборов президента — ждут Куллиджа.

— Неинтересно…

— Ну, а вы что расскажете?

— Вот, по порядку! Было решено вылететь в среду, это по нашему счёту, там мы, на «Марсе», считали как-то по-особенному. В общем фантазировали как пифии. Остаться решили О'Пакки, как представитель от Марса, Генри — переводчик.

— Вот о них расскажите что-нибудь.

— Пакки что-то загрустил, у него страшно подавленный вид… Чудаки, эти ирландцы! Вот Генри… Тут совсем весело, Кудри!

— Что? Подрался с Ковбоевым?..

— Хуже. Сделал мне предложение. Дышал на меня всяко. Потом ходил только с русскими.

— Что значит: потом?

— Что значит? Отказала.

— Чем же он не угодил? — лукаво спрашивает Кудри.

— Да как сказать… Красив? Да! Молод? Да!.. Всё на месте… Он, Кудри, буржуй…

— Буржуй?!!

— Вот именно! Слова имеют побочные понятия, не только тесный смысл… Так вот, Генри, я полагаю, буржуй. Но довольно о нём.

Кудри нейтрально пожал плечами.

— Лорда оставили, князя Межпланетского — оставили…

— Кто это — князь Межпланетский?

— Ха-ха-ха! Да тот русский, толстяк — Пузявич. Они оба получили по титулу; другой — герцог Марсианский. И цепи на шеи!.. Очень забавно выглядят!

— Где же другой?

— Прилетел с нами. На острове осталось только четверо… Этот герцог уже выехал в Нью-Йорк. У него страшно озабоченный вид! Да! У нас там нашлись новые компаньоны.

Подробный рассказ о французах.

— Я, как видите, всё замечательно уладила.

Ирена кокетливо взглянула на Кудри.

— На этот раз для приличия мы опустились в Мексике. Сначала нас хотели расстрелять, потом конфисковать аппарат, кончили тем, что отвезли к президенту. Очень воинственный субъект. К американцам благоволит, сдал концессии на днях и очень доволен. Обед подали замечательный. Дука улетел обратно на остров… Ковбоев остался с исполняющими обязанности марсиан в гостях у Мексиканской республики, русский герцог уехал и я тоже с ближайшим пароходом — сюда.

Ирена находит необходимым ещё раз обнять Кудри.

— Кстати, Дука! Он был чем-то раздосадован. Отговорился тем, что Генри дал ему письмо для Хоммсворда, а он его затерял.

— Ну что там, пустяки.

— Конечно! Приветы какие-нибудь — на словах просил — вот и ладно. Как вообще Реджи?

— Цветёт, молодеет; он сегодня вечером вернётся из Вашингтона. У него не то дядя умер, не то его выбрали в сенаторы, в общем что-то страшно весёлое…

20. Сиятельное интервью и… вообще

В окружении жадно подхватывающих слова и жесты репортёров и сосредоточенно настроенных фотографов, развалившись в шезлонг, дымя благовонной сигарой, его светлость, герцог Марсианский милостиво даёт интервью бойким служителям прессы. В одной руке сигара, другая покоится на подушечке маникюрши.

Десяток тщательных проборов склонился над блокнотами.

— Флора и фауна? Хорошо!

И окутав сановную голову голубоватым дымом, Кошкодавов изрекает благоговейно подхватываемые слова:

— Флора… Оч-чень похожие на деревья, растения… Трава, цветы… Всё оч-чень свежо выглядит. Много пауков… Полное отсутствие диких зверей. Зато: — из-зумительно много рыбы. Мой друг, светлейший князь Межпланетский, — страстный спортсмэн. Рыбалка — его больное место… Однажды, в Самарской губернии, он вывел четырёхфунтового сазана… Зам-мечательно вкусная рыба. На Марсе в этом отношении неповторяемые условия. Мы первые забросили наши удочки.

— Пардон, ваша светлость, какой фирмы рыболовные снаряды? — осведомляется репортёр.

— Фирмы!? Ах, да! Кажется «Орлеан-Фишинг-Сосайэти»… Мы пионеры! Князь и я — пионеры рыбной ловли на Марсе!

— Ваша светлость, — докладывает слуга, — его преосвященство архиепископ Нью-Йоркский просит его принять.

— К сожалению, я занят, — хмурит брови Кошкодавов, — с представителями прессы и… вообще!..

Слуга уходит.

— Пожалуйста, мадемуазель, — предоставляет маникюрше другую руку герцог Марсианский.

— Марсиане оч-чень любезные… марсиане! Мой друг, светлейший князь, с удовольствием остался среди них… Что? Да, можно думать, что князь Межпланетский будет играть на Марсе крупную роль… Что слышно в сферах?.. Я полагаю, — важно цедит Кошкодавов, — что пожалование ордена Андрея Первозванного является весьма знаменательным прецедентом к тому… Безусловно, князь пользуется большим влиянием… Его благородный жест, когда он скомкал обращение Николая Николаевича ко всем российским патриотам, обратил на себя внимание своей смелостью в придворных кругах… Вообще его изумительная проницательность… Он давно восклицал: хоть на луну! Пламенный, поэтический порыв!

— Ваша светлость, — робко шепчет вновь появившийся слуга, — владыка настойчиво просит его принять во главе депутации от вновь образованного «Общества ревнителей православия на Марсе!»

— Я сказал: я занят, — холодно роняет Кошкодавов, — можете сказать владыке, что я всё устрою! Я к вашим услугам, господа, — повернулся он к журналистам.

— Первые 800000 очередей на отлёт на Марс записаны за гражданами Российской империи… У нас будет введён профилактический метод. Никаких злонамеренных элементов!.. Лига Наций пытается разрешить кризис русской эмиграции. Теперь её заботы придётся перенести на приспешников Николая Николаевича, пусть переезжают в Патагонию или… вообще!

— Как ваша светлость реагирует на перелёт?

— Очень странное состояние!.. Вне атмосферных слоев одолевает непостижимая сонливость!.. Это, впрочем, присуще только жителям Земли… Ясно, что пилоты будут исключительно марсиане.

— Женский вопрос?

— О, не сведущ!.. Этим интересовалась мадемуазель Ла-Варрен, кстати, препикантная особа! — игриво бросил его светлость.

Журналисты торопливо записали.

— Минуточку, ваша светлость, — отвлекла Кошкодавова маникюрша.

— В чём дело, мадемуазель?

— Волосы стричь?

— Волосы? Какие волосы?

— Я говорю о волосах на ваших ладонях… Такой редкий случай… Я потому и спросила, — робко лепечет маникюрша.

— Ах, что вы, мадемуазель! Нет, не стоит! Это выглядит так породисто, так оригинально… и вообще! Нет, не стоит!..

21. Смерть обезоруживает коварство

Генри яростно ходит из угла в угол опустевшего ангара. Настало его время действовать. Теперь на его стороне ещё больше козырей — он заодно разоблачает коммунистов. Пусть только ступят на американскую почву.

Скорее, скорее надо вербовать союзников и выпутываться самому из марсианского предприятия.

Генри останавливается и озирается.

Стьюпид нагнулся над бумагами, и, что совершенно с ним не вяжется, усиленно работает. Лёгкий румянец выполз на щёки лорда.

О'Пакки готовит обед.

Генри задумался. А! Мистер Пузявич наверное за своим любимым занятием на берегу. Начнём с него. Скоро должен возвратиться Дука. Надо торопиться.

Взволнованно кусая ногти, подпрыгивающими от возбуждения шагами, Генри поспешил к морю, где светлейший князь Межпланетский сосредоточил всё своё высокое внимание на поплавках.

Без всяких предисловий Генри подсел к нему.

«Американский мужик», — подумал обиженно Пузявич.

Генри странно посмотрел на Пузявича, потом взял бесцеремоннейшим образом болтающийся на груди Андреевский орден и просто сказал:

— Вам придётся лишиться этой штучки, мистер Пузявич!

Пузявич надулся как клоп, не в шутку обидевшись.

— Что вам даёт право говорить так, сэр? — визгливо вскричал он, вырывая орден из рук Пильмса.

— Успокойтесь! — зловеще сказал Генри. — Ведь, кажется, вы должны были получить этот орден на Марсе по случаю заключения договора?

— Да! — высокомерно бросил Пузявич.

— Ну, вот! Дело за небольшим. Мы не на Марсе.

Пузявич округлил глаза.

— М-мы н-не н-на Марсе?! Т-так где ж же м-мы?!!

— На Земле. На самом настоящем эрдкугеле. И это обыкновеннейший островок. И ваши удочки спущены в Тихий океан, — убийственно-спокойно бросал слова Генри и, фамильярно хлопнув светлейшего князя Межпланетского по коленке, добавил: — Так-то, мистер Пузявич!

— Не может быть! Вы шутите, мистер Пильмс!

— Как вам угодно! Вы жертва мистификации и только, а не князь Межпланетский!

Пузявич отчаянно замотал головой.

— Нет, нет! Нет! Нет! — визжал он.

— Дело ваше. Предлагаю вам поверить возможно скорее.

Генри равнодушно встал и растянул лицо деланной зевотой. Вдруг он поспешно закрыл рот и, глядя на океан, толкнул Пузявича в плечо.

— Доказательства кстати, мистер Пузявич! Посмотрите.

Пузявич взглянул по направлению руки Пильмса и обомлел.

Вдали шёл самый обыкновенный пароход.

— Видите? — язвительно промолвил Генри.

…Пути любого карася можно считать неисповедимыми. В данном случае какая-то морская рыбина заинтересовалась предлагаемой ей свыше приманкой. В мгновение ока завороженный зрелищем парохода Пузявич улетел со скалы вслед за стремительно уводимой лесой.

Через минуту Генри вытаскивал его за ноги.

— Что же вы так неосторожны!.. — и замолчал.

Многодумная голова князя Межпланетского была изумительно раскрошена о подводный камень.

Генри пулей влетел в ангар, где О'Пакки как раз расставлял на столе закуску.

— Господа! — крикнул он Стьюпиду и О'Пакки, — ужасное несчастье! Мистер Пузявич упал со скалы и разбил себе голову!

— Да что выговорите?! — воскликнул О'Пакки, поражённый. — Вы его спасли, Генри?!

— Он убился насмерть!

— Пойдёмте, пойдёмте скорее! Идёмте, милорд!

Тут только О'Пакки сообразил о своей непоправимой глупости. Лорд Стьюпид, разинув рот, во все глаза уставился на внезапно заговорившего марсианина.

— Ну что вы стоите! — И О'Пакки тряхнул лорда за рукав.

— В-вы — человек?!! — изумился лорд.

Генри схватился руками за голову и выбежал вон.

— Да, человек!! — дерзко вскрикнул О'Пакки, видя, что всё потеряно. — Разрешите представиться: Пакки О'Пакки из Лимерика!

Лорд гордо выпрямился.

— Мерзкая ирландская обезьяна! — процедил он.

Вполне достаточно.

Пакки, всегда спокойный, флегматичный Пакки — рассвирепел.

— Ах, вот как? Что ты сказал?! — шагнул он к лорду.

— Я сказал: мерзкая ирландская обе… Когда у шестерёнки часового завода срывается курок, пружина менее быстро развёртывается; О'Пакки откинул корпус назад, повернулся на носках и стремительно вогнал кулак под желудок лорду Стьюпиду, предоставив возможность лордовой душе ускользнуть через широко открытый рот.

22. Глава заключительная, а потому наполненная всяческими отговорками

Читатель — оригинальнейшее существо. Где его альфа и омега — неизвестно. На последних страницах в нём происходит непередаваемый кризис. В нём борются два желания: одно ждёт под занавес флер-д'оранжа и прочих приятностей, другое рисует мрачную картину расположенных поленницей трупов героев. В таких условиях создается безвыходная для автора обстановка — не разбежаться с идеологической и тематической увязкой.

Соглашательство — наиболее распространённый вид обслуживания заинтересованных сторон. Не даром сказано: «блаженни кротцыи»! Вот и сейчас встаёт блестящая возможность обоюдного шантажа между автором и читателем.

Создав обстановку, явно ни к чему не обязывающую, можно вместо эпилога и т. п. подливки под надоевшую тему подвести систему тезисов, явно компромиссного характера.

— Так вот: Ирена, Годар, Пулю и полевевший Ковбоев собираются в Европу, в их руках полные доверенности на заводы Стьюпида! Это данные.

В конце концов мы ничего не слышали о том, чтоб с октября 1924 года ими были предприняты какие-нибудь шаги в этом направлении, это их дело и дело их совести.

Мимоходом, не создавая из этого сплетни (ибо Годар, едучи на каторгу, упоминал имя некоей Сюзетты), отметим, что Годар и Ирена попустительством других, нам известных, — говорят друг другу — ты. Но Годар — вообще коммунист, а она уверовавшая в него женщина.

О'Пакки, своей неуравновешенностью способный свести с ума кого угодно, проделал это сам, как мрачно сообщил возвратившийся с острова Дука. Он, уничтожив свой аппарат, тоже собирается в Европу.

Синдикат вообще распался. Хоммсворд сделался сенатором (а не наследником после умершего дядюшки, каковая версия циркулировала). Кудри замучился с подагрой и всё кричит: «ай-ай!» Бедный!

Генри на острове. Что, как и почему, знает больше всех Дука, но делает из этого большущий секрет. Ему неудобно, что он прочёл письмо Генри, адресованное Пайку. О Генри он упорно отмалчивается.

Большая часть капитала Синдиката Холостяков, согласно версии, в настоящее время находится в распоряжении Французской Компартии. Отсюда справедливое негодование мистера Куллиджа, президента Соединённых Штатов, на американцев, ездящих в Европу с большими деньгами.

— Гораздо рациональнее тратить американские деньги в Америке, — так, кажется, сказал он.

Это, однако, не мешает мистеру П.Моргану одалживать деньги Польше и делать тому подобные дохлые дела. Хотя они богаче, им виднее.

Нельзя обижаться на урождённых европейцев, которые сколачивают в Америке деньжата и невежливо уезжают домой. Такие уж они европейцы. Нет никакого родительского чувства. К тому же неблагодарность — колоритнейшее свойство жителей земли.

Трезвые читатели имеют привычку требовать от всякого авторского начинания элементов общественности, поэтому не окажется ли в их глазах подобный труд излишним подражанием заслуженным фантазёрам или обыкновенной револьверной повестью?.. Что поделать. Авторство — вообще трудная вещь, и, кроме того, роман это всегда роман, а не оперетка.

1927

home | my bookshelf | | Блеф |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу