Book: Наш Современник 2003 #06



Мозаика войны (Наш современник N6 2003)

 

 

МОЗАИКА ВОЙНЫ

 

Братья Гастелло... Всемирно известный Николай Францевич, свершивший 62 года тому назад свой беспримерный подвиг, и Виктор Францевич, павший смертью храбрых подо Ржевом...

Виктор Николаевич Гастелло, сын легендарного летчика, в публикуемом ниже материале рассказывает о своих отце и дяде.

Родился Виктор Николаевич в 1932 году в Ленинграде. В 1951 окончил Суворовское училище в городе Калинине (ныне Тверь), затем, в 1960 году, — академию имени Н. Е. Жуковского, после чего 13 лет служил в ЦНИИ-30 Министерства обороны. Там же защитил кандидатскую диссертацию. С 1973 по 1987 год работал старшим преподавателем на кафедре ВВС в Военно-политической академии имени В. И. Ленина. В 1987 году уволился из армии, в чине полковника ушел в запас, а позднее в отставку.

С 1963 года печатался в различных периодических изданиях. Издал несколько книг.

Член Союза писателей с 1988 года. Живет в Москве.

ДВА БРАТА

Гастелло — фамилия белорусская. Именно так значилась она в документах молодого батрака Франца, пришедшего в 1900 году в Москву на заработки из далекой западнобелорусской деревушки Пружаны. Здесь он нашел работу по душе — вагранщиком в мастерских Московско-Рязанской железной дороги. Рослый парень Франц встретил и девушку по сердцу — невысокую белошвейку — москвичку Настю, Анастасию Семеновну Кутузову. Оба на работе, одна семья, общий дом на всю жизнь. Анастасия подарила мужу двух сыновей — Николая и Виктора, дочь Нину. Николай был старше Виктора на 6 лет, Нина моложе Виктора всего на один год.

В 1924 году Франца Павловича перевели на работу в город Муром, туда переехала и семья. Молодой 17-летний Николай пошел трудиться на паровозоремонтный завод. Начал подсобником рядом с отцом в литейном цехе, потом слесарничал, затем одолел токарное дело и, наконец, стал мастером механического цеха. В 1925 году Николай вступил в комсомол, а через два года, когда ему исполнилось 20 лет, его приняли в партию. У своего соседа он научился играть на баяне и в местном клубе часто выступал в ансамбле “Синяя блуза”. Тогда же к нему пришла первая и удивительно чистая любовь. Он женился на Анне, которая была на пять лет старше его. С этого момента супружеская пара была неразлучна.

Младший брат Виктор стремился во всем походить на старшего брата. Николай беззаветно любил футбол и хоккей, хорошо играл на зеленом и ледяном поле. Виктор тоже преуспевал в спорте.

В 1930 году семья вернулась в Москву и временно поселилась в поселке Хлебниково у знакомых Скворцовых. Николай стал работать на Московском заводе имени 1 Мая.

Николай играл на баяне, Виктор увле­кался трубой и мандолиной. Дома они часто устраивали совместные концерты по заявкам домочадцев. Одно время Виктор серьезно подумывал, а не стать ли ему профессиональным музыкантом. Но пошел работать также на завод, играл в духовом заводском оркестре.

В 1932 году Николай по призыву пар­тии и комсомола поступил в 11-е Луган­ское летное училище, позднее названное Воро­ши­ловградским. Через полтора года он уже как летчик самолета ТБ-3 получает напра­в­ление в 82-ю эскадрилью Ростов­ской 21-й тяжелобомбардировочной авиа­бригады, расположенной в пригороде Рос­това-на-Дону. В 1937 году он — командир корабля, а в 1939-м становится командиром отряда тяжелых бомбардиров­щиков. За это время ему пришлось повоевать на Халхин-Голе, позднее принять участие в финской кампа­нии, освобождении Запад­ной Белоруссии. Осенью 1940 года брига­да, получившая дру­гое наименование — 1-й тяжело­бомбар­ди­ровочный полк, — пере­летает поближе к западным грани­цам, в город Великие Луки, а капитан Николай Гастелло — уже заместитель командира эскадрильи. В начале апреля 1941 года его переводят в должность командира эскадрильи в 207-й дальне­бомбардировочный авиаполк 42-й авиа­дивизии. Тогда же он переучивается и летает на новом скоростном бомбарди­ровщике ДБ-3ф, более известном в годы войны как Ил-4. Два полка, 207-й и 96-й, а также штаб дивизии располагались в авиагородке Боровское, находящемся всего в двух километрах от родины вели­кого русского поэта Александра Твар­дов­ского...

Недолго пришлось поработать на заводе Виктору. Вскоре его призывают в армию, и три года, до 1937-го, он служит погра­нич­ником на западной границе. Уходит в запас в звании сержанта. Снова поступает работать на завод и вскоре влюбляется в станочницу Аню, которую, чтобы отличать от Анны — жены старшего брата Нико­лая, — все зовут Нюрой. Виктор в 1938 году женится на Нюре, и через год у них родил­ся сынишка — Лева.

В тесноте, да не в обиде. Когда в пос­лед­ние годы Николай Францевич приезжал в Москву в отпуск с семьей, то я помню, как в одной 13-метровой ком­нате на 3-й Гражданской улице спать ложились сразу 9 человек! В комнате жили и родители с дочерью Ниной, и Виктор с женой Нюрой и маленьким Левой. Но все равно было радостно и весело. Николай с Виктором вновь устраивали музыкальные вечера, им ладно подпевали русские народные песни все остальные. Еще я помню наши любимые походы с дедом в Соколь­ники. Он был мастером на все руки и искусно вырезал мне из ивового прута дудочку, в которую я дудел, пока у меня ее не отбирали...

В то утро 22 июня 1941 года, в воскресенье, мы всей семьей собирались на экскурсию в Смоленск, находящийся всего километрах в пятидесяти от нашего городка Боровское. Я проснулся сам, меня никто не будил. Я вскочил и подбе­жал к матери, которая стояла как-то настороженно на кухне у окна, выхо­дя­щего на аэродром. Меня поразил ровный и мощный гул множества моторов.

Необъяснимая тревога вдруг охватила меня, и в это время один за другим начали взлетать самолеты. Что-то фатальное и неизбежное было в бесконечной веренице взлетающих самолетов. Мне стало жутко...

В беде люди тянутся друг к другу. И в это теплое июньское воскресенье все жители городка высыпали на улицу и постепенно собирались у столбов с репродукторами. Пока не было известно ничего определенного, но слово “война” все чаще тихо повторялось в толпе.

Но вот послышался шорох, потрескивание включения, и над городком зазвучали суровые и вместе с тем лишенные паники слова. “Весь наш народ теперь должен быть сплочен, един, как никогда, — зачитывал обращение правительства заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров, нарком иностранных дел В. М. Молотов. — Каждый из нас должен требовать от себя и других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриотизма, чтобы обеспечить победу над врагом... Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!..”

Страшное слово “война” входило в тот солнечный июньский воскресный день в каждую семью, в каждый дом. Больше всего меня поразило, что все женщины плакали, а многие, не сдерживаясь, рыдали в голос. В те неспо­койные годы летчики часто улетали в служебные, неведомые для близких командировки, которые потом оказывались сражениями в небе Испании, Китая или в Монголии на Халхин-Голе, участием в войне против белофиннов. Но жены, матери, родные мужественно переносили разлуку, хотя ни одна командировка не обходилась без жертв — ведь не возвращались домой на Родину по нескольку экипажей. Но такого общего и безграничного горя не ощущалось еще никогда...

Спустя некоторое время самолеты начали прилетать по одному, по два, реже — звеном, и необычно было видеть, как вместо выполнения привычной посадочной “коробочки” некоторые самолеты с ходу плюхались на аэродром или садились один за другим почти вплотную, не соблюдая безопасный интервал. До позднего вечера над аэродромом стояла бесконечная гудящая карусель — самолеты прилетали, подвешивали бомбы, заправлялись, снова выруливали на взлетную полосу, взлетали и, собравшись в тройки, уходили на запад...

 

В первый день войны, 22 июня, 207-й авиаполк не потерял ни одного самолета. Полк произвел точное бомбометание в районе приграничного поселка Лептуны, где скопились вражеские мотомехколонны. Соседний 96-й авиаполк летал на боевое задание в другой район, потерял 10 самолетов.

Отец появился дома поздно, мрачный и усталый, ужинал молча, на вопросы отвечал односложно.

Мать сквозь слезы все время твердила:

— Коля, Коля, что же будет? Что происходит, Коля?

Отец хмурился, молчал, смотрел куда-то в сторону, потом вдруг, сжав кулаки, тихо и убежденно сказал:

— Все будет как надо, они еще пожалеют, будем их бить, как поганых псов. — Потом строго посмотрел на меня: — Идет война, должен понимать, не болтай лишнего...

Сказано было очень сурово, так со мной отец никогда еще не разгова­ривал.

Второй день войны начался также с бесконечной вереницы боевых вылетов, но задействован был только полностью укомплектованный, хотя и понесший первые потери 96-й авиаполк. 207-й не летал: поступила команда поставить на все самолеты нижние люковые установки с пулеметами для обороны с нижней полусферы. Таким образом, к экипажу добавлялся еще один стрелок, но штатных членов экипажей не было, а потому за стрелковую турель сажали, так сказать, кто подвернется под руку: мотористов, радистов, механиков.

Утром на третий день войны произошел настоящий боевой эпизод. Неожиданно темный силуэт странного самолета появился из-за леса... Самолет на большой скорости и на предельно малой высоте скользил к аэродрому. Мы с матерью стояли у окна, и я невольно вскрикнул:

— Мама, посмотри, какой самолет...

— Наш, заходит на посадку...

Не успел я весьма квалифицированно возразить, что на посадку наши самолеты заходят медленно и они серебристые, как гул авиационных моторов перебила длинная пулеметная очередь, явственно и звонко пули зацокали по черепичным крышам жилых домов. Были видны черные кресты и зловещая фашистская свастика. Продолжая стрелять, самолет прошел над городком и скрылся за лесом.

Бросив есть и увернувшись от матери, не реагируя на ее крик: “Куда ты, останься дома!” — я выскочил на улицу... Немецкий самолет не заставил себя долго ждать: вскоре на бреющем полете он снова выскочил из-за леса и теперь точно над аэродромом возобновил стрельбу. В ответ слышались редкие слабые хлопки: как потом выяснилось, кое-кто пытался сразить немца из личного оружия. Но вдруг, перебивая ровную вражескую очередь, длинно заработал наш крупнокалиберный пулемет. Несколько секунд они почти синхронно стучали, выводя страшную и непривычную еще мелодию войны. В следующее мгновение немецкий самолет уже уходил от аэродрома, но вдруг у него за хвостом пыхнули один, второй, третий шары светлого дыма, теряющие вскоре свои очертания и размывающиеся в бледную туманную полосу. Но уже над лесом самолет зачадил, задымил, оставляя за собой черный зловещий шлейф. Так он и скрылся, заволакивая кромку леса черным нарастающим дымом. Тут до меня дошло, что немецкий самолет подбит нашим стрелком и наверняка упал где-то за лесом.

На большой скорости с аэродрома выскочила полуторка с вооруженными красноармейцами и помчалась куда-то в сторону железнодорожной станции на поиски сбитого самолета.

В маленьком гарнизоне тайна долго не держится. Стало известно, что немецкий “Юнкерс-88” сбил пулеметной очередью с турельной установки с земли командир эскадрильи капитан Гастелло. Нам оставалось только ждать прихода отца. А слухами земля полнилась, стало известно, что немецких летчиков захватили в плен и привезли на аэродром, но, к сожалению, лично мне увидеть их не удалось.

Подбитый “Юнкерс” произвел вынужденную посадку на колхозное поле за лесом. К вечеру, пыхтя и завывая мотором, трактор приволок его за хвост на край аэродрома. Мы, мальчишки, приняли самое горячее участие в сопровождении сбитого и обгоревшего немецкого самолета. Кстати, через несколько дней в газете “Правда” впервые появилась фотография вражеского “Юнкерса”, подбитого над нашим аэродромом.

Отец пришел домой поздно и, судя по всему, не собирался ничего расска­зывать...

— Коля, расскажи, — попросила мать, и глаза ее наполнились слезами.

— О чем? — отец устало поднял голову.

— Что произошло на аэродроме?

— Об этом! — отец сжал губы, у него на скулах заиграли желваки. — Наглец, огромный аэродром, а он в одиночку нахально прет, бьет из пулемета, все — кто куда, кто под фюзеляж, кто в траншеи, я находился около самолета и заскочил в кабину стрелка-радиста, пулемет был заряжен... При первом проходе не успел, при втором встретил. — Отец помолчал. — Ты знаешь, Аня, я бью, а мне навстречу огненные жгуты летят, такая злость навалилась, помню, что вслух ругался, он мне всю правую плоскость самолета изрешетил...

Мать снова заплакала....

— Не плачь, Аня, — жестко сказал отец, — сейчас нельзя плакать, надо их заставить плакать. — Он нахмурился. — Из-за этого гада целый день ремонтировали самолет...

24 июня 207-й авиаполк вылетел на боевое задание в полном составе. Он должен был бомбить мотомеханизированные войска противника, двигающиеся в восточном направлении. По плану высота бомбометания предусматривалась всего лишь 800 метров, боевой заряд — по 10 штук бомб ФАБ-100 на самолет. В месте бомбометания полк попал под плотный зенитный огонь, позднее навалилось несколько десятков истребителей. В результате наши точно отбомбились по целям, но потеряли 12 самолетов. Потери 96-го полка за два последующих дня возросли еще на 8 боевых машин.

Самолет командира эскадрильи капитана Гастелло был подбит, и тяжело ранен штурман. Один мотор был выведен из строя, повреждена бензосистема, бездействовал механизм шасси. Экипажу по радио предложили покинуть самолет. Но командир знал, что тяжелораненый штурман не может восполь­зоваться парашютом. А разве можно во имя спасения собственной жизни оставить боевого товарища?! В результате с огромным трудом самолет удалось дотянуть до аэродрома и совершить посадку.

Началась эвакуация семей. Открытые полуторки подъезжали к подъездам домов, и красноармейцы помогали погрузке семей, разрешалось брать только самое необходимое: пару узлов или пару чемоданов. Полуторки с семьями сбивались в колонну и траурной лентой вытягивались из городка. Нас пока к отъезду не приглашали.

25 июня самолеты 207-го авиаполка совершили очередной боевой вылет в составе пяти экипажей... Они произвели удачное бомбометание с высоты 1200 метров по мотомехвойскам в районе Януши, Рудники, что в 20 кило­метрах от Вильно. К сожалению, один экипаж был сбит.

В тот вечер отец пришел домой поздно и с порога сказал:

— Аня, собирайся, завтра утром эвакуация, очередь нашей эскадрильи.

— Коля, как же так, — плача, мать пыталась возразить, — Коля, без тебя не поеду.

— Аня, что ты говоришь, так надо, за меня не беспокойся.

Помню, отец помогал матери собирать вещи, а она равнодушно, с отсутст­вующим взглядом и каким-то безразличием укладывала их в чемодан. Меня поразило потемневшее, осунувшееся лицо отца, его усталые, слегка затормо­женные движения и сухой блеск воспаленных глаз. Закончив сборы, он сказал:

— Все, Аня, иду спать, рано утром полеты, прошу тебя, поезжай к моим в Москву, тогда я буду спокоен...

Он обнял меня, больно и резко прижал к металлическим пуговицам на гимнастерке, так мы стояли несколько мгновений... Так же резко он меня отпустил и, не оборачиваясь, пошел в другую комнату. Я смотрел ему вслед, не предполагая, что вижу отца последний раз в жизни.

Пятый день войны, 26 июня 1941 года, утром выдался по-летнему теплым, безоблачным и ясным. В квартире стояла напряженная тишина, непривычно молчал и аэродром. Похоже, все самолеты ушли на боевое задание. Мы перекусили, я прощально посмотрел на свой любимый детский велосипед, стоящий в прихожей; мы спустились вниз, волоча чемоданы. Ждать пришлось долго, несколько часов. Наконец появились полуторки. Возможно, ожидался воздушный налет, и потому нас очень торопили. Знакомый комендант охрипшим голосом кричал: “Быстрее, быстрее!.. поехали!..” Машины, собранные в колонну, покинули городок, и вскоре после нашего отъезда вдали послышались глухие взрывы: немцы начали бомбить аэродром. Женщины запричитали, послышались рыдания.

Поднимая пыль, колонна медленно двигалась на восток. Неожиданно над нами на малой высоте пролетел немецкий самолет, но почему-то стрелять или бомбить не стал. Мы ехали, не зная, что, возможно, именно в эти минуты отец уходил из жизни, оставаясь только в памяти и навсегда глухой болью в сердце. Похоже, мать что-то предчувствовала. Комкая насквозь промокший носовой платок, она безудержно рыдала, и слезы, перемешанные с дорожной пылью, накладывали на ее лицо неровный и серый печальный след.

В тот последний, пятый, день поднялось звено в составе двух самолетов. У Гастелло в экипаж входили штурман лейтенант Анатолий Бурденюк, стрелок-радист сержант Алексей Калинин и подсевший в последний момент в качестве нижнего люкового стрелка адъютант эскадрильи лейтенант Григорий Скоробогатый. Второй самолет пилотировал старший лейтенант Федор Воробьев, а штурманом с ним летел лейтенант Анатолий Рыбас. Через час с небольшим полета звено обнаружило большую вражескую моторизованную колонну и произвело бомбовый удар по целям, прикрытым мощными зенитными средствами. На аэродром базирования Боровское вернулся лишь один бомбардировщик, пилотируемый старшим лейтенантом Воробьевым. Он и Рыбас видели, как объятый пламенем самолет капитана Гастелло врезался во вражескую колонну мотопехоты. Мощный взрыв потряс скопление фашист­ской бронетехники, огненный смерч перекинулся и на другие танки противника...



6 июля 1941 года в сообщении Советского информбюро, переданном по радио, страна узнала о подвиге Николая Гастелло. 26 июля ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза...

Мы же колесили по стране и ничего не знали. Наша одиссея на грузовиках продолжалась несколько дней. Потом нас пересадили в железнодорожные теплушки. В конце июля мы с матерью приехали в Москву на 3-ю Граж­данскую улицу в Сокольниках, где жили родители отца. Волоча чемоданы, мы поднялись по скрипучей лестнице двухэтажного барака, и мать тихо постучала в дверь. Долго стояла какая-то гнетущая тишина, потом дверь открыла бабушка Анастасия Семеновна — мать отца, за ней с окаменевшим лицом стоял рослый дед — Франц Павлович. Бабушка, увидев мать, отшат­нулась и, глотая слезы, запричитала:

— Аня, Аня, несчастье-то какое... Аня...

Мать все поняла, вскинула голову и, медленно оседая, упала на пол. Так мы узнали о страшном горе...

 

 

Я убит подо Ржевом,

В безымянном болоте,

В пятой роте, на левом,

При жестоком налете.

 

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки, —

Точно в пропасть с обрыва —

И ни дна, ни покрышки...

 

Фронт горел, не стихая,

Как на теле рубец.

Я убит и не знаю,

Наш ли Ржев наконец?..

             Александр Твардовский

 

Завод, на котором работал Виктор Францевич Гастелло, перешел на выпуск оборонной продукции, на рабочих и сотрудников была наложена бронь. Виктор ходил в дирекцию, в комитет комсомола, просился на фронт. Ему отвечали: “В военное время и в тылу, как на фронте”.

И все же в сентябре 1941 года ему удалось уйти на фронт. Незадолго до этого Виктор выступил по радио с призывом к молодежи, ко всем комсомоль­цам Москвы. Словами, идущими от самого сердца, он сказал:

“Я, родной брат прославленного Героя, защитника Родины, считаю своим долгом взять в руки оружие и мстить за брата, за таких, как он, защитников нашей земли, и биться с врагом до полной победы.

Призываю вас, комсомольцы, всех молодых людей, кто может держать оружие в руках, следовать моему примеру, встать в боевые ряды Красной Армии на защиту нашей Отчизны и столицы Москвы. На священный бой, дорогие товарищи комсомольцы!”

С сентября 1941-гo и до февраля 1942 года Виктор Гастелло воевал в качестве сержанта в 673-м стрелковом полку 220-й стрелковой дивизии 3-й армии Калининского направления. Шла знаменитая Московская битва.

В газете “Правда” в начале 1942 года опубликована небольшая заметка, озаглавленная “Брат героя”:

“Среди бойцов части, которой командует товарищ Поленов, мужественно сражается сержант Гастелло, брат легендарного летчика, Героя Советского Союза... Недавно Гастелло был вручен партийный билет. Гастелло заверил парторганизацию, что он с честью оправдает звание коммуниста, беспощадно будет громить фашистских людоедов, отомстит им за смерть брата, за все злодеяния гитлеровских мерзавцев...”

В феврале ему присваивают звание младшего лейтенанта, награждают грамотой, и он командует стрелковым взводом. В марте в боях был ранен, лежал в полевом госпитале. Потом снова фронт, передовая линия. В апреле заканчивается Московская наступательная операция, приходит некоторое затишье, идут позиционные бои.

В первых числах июня Виктора направляют в Калинин на двухмесячные курсы командиров стрелковых батальонов, которые он и заканчивает в середине августа. По телеграмме его сразу вызывают в тот же 673-й стрелковый полк комбатом. Тогда одно из сообщений Совинформбюро с пометкой “В последний час” в августе 1942 года начиналось словами: “Наши войска на Западном и Калининском фронтах перешли в наступ­ление и прорвали оборону противника”. Начинались ожесточенные бои за Ржев.

Батальон Гастелло первым ворвался в деревню Дыбалово, где оставалось четыре уцелевших дома. Полк получил очередной приказ — взять аэродром на окраине Ржева. Комбат Виктор Гастелло первым поднимал батальон в атаку.

И вот они уже ворвались в очередной городской квартал и бежали среди руин дальше, чтобы захватить очередные развалины. Фонтаны артиллерий­ских разрывов вспыхивали среди цепи наступающих, а батальон продолжал упорно продвигаться вперед.

Вдруг черно-огненный столб преградил путь комбату... По инерции он пробежал еще несколько метров вперед, потом упал — будто наткнулся на невидимую преграду. Атака захлебнулась, бойцы залегли.

Когда к нему подползли и, отбрасывая камни, комья земли, потянули за руку, он не откликнулся...

— Комбат, комбат, отзовись, может, ты ранен, отзовись, комбат! Ну, хоть застонай...

Но молчал комбат. Комбат был мертв.

А бой за очередной квартал продолжался, комбат лежал и незримо при­сутст­вовал среди своих бойцов, и никто не мог помочь ему... оставалось выполнить последний долг. Под утро бойцы вынесли его из простреливаемых насквозь руин и на солдатской плащ-палатке принесли в крестьянскую избу.

Старая крестьянка, хозяйка дома, вытирая слезы концами длинного платка, накинутого на плечи, молча достала чистую простыню и постелила на стол. Бойцы бережно положили на нее комбата. Крестьянка подошла к столу и долго смотрела. Тень смерти еще не легла на лицо Виктора, и он был такой же, как и вчера, молодой и красивый, и казалось, что он только утром заснул после тяжелого боя.

— Господи, да будьте вы прокляты, фашисты поганые, и зачем ты ушел, сокол наш ненаглядный, — заплакала крестьянка навзрыд.

Запричитала в голос, громко, находя нужные слова, так, видимо, причи­тали о павших воинах русские женщины, начиная с Древней Руси. Причитали всегда — чего-чего, а уж войн и смертей хватало.

Комбата хоронили не в братской могиле, а отдельно, и какой-то масте­ровой солдат соорудил простенький деревянный памятник с красной звездочкой на вершине и табличкой у основания, на которой было выведено так же красной краской:

 

Командир батальона Гастелло Виктор Францевич

(2.5.1913—2.10.1942 гг.)

 

Несколько сухих выстрелов прощального салюта слились с перестуком длинной пуле­мет­ной очереди — недалеко за околицей дерев­ни проходила передняя линия фронта...

Похоронка пришла в Сокольники в Москве, на тихую улицу с деревянными домами-бара­ками. В почтовом извещении обычные, тра­диционные слова: “Погиб смертью храбрых в боях против немецко-фашистских захват­чиков”.

Мать Виктора как бы одеревенела в своем горе — с начала войны она теряла второго сына; жена комбата, упав на кровать, заби­лась в истерике, отец сжал до судороги в суставах натруженные рабочие руки и тихо зарыдал. Один лишь трехлетний сын комбата не пони­мал, что происходит, тянул мать за подол платья и твердил: “Ма-ма, ма-ма...”

 

Сегодня оба брата в граните. Каждый там, где встретил свою смерть и бессмертие. Николай — на развилке шоссе Минск—Радошковичи, где стоит высокая стела-обелиск в честь отважного боевого экипажа. Виктор спит вечным сном на окраине местечка Кокошкино — там создан мемориал погибшим солдатам Великой Отечественной войны.

*   *   *

И еще одна весточка с берегов великой русской реки — нам пишет Анатолий Денисович Баринов, инвалид войны 2-й группы, бывший помощник начальника отдела штаба 249-й Эстонской стрелковой дивизии, гвардии старший лейтенант, житель Сталинграда (для всех любящих Россию и, конечно же, для ветеранов-фронтовиков город-герой на Волге навсегда останется легендарным Сталинградом).

На ратных полях Великой Отечественной войны среди солдат и офицеров был обычай записывать и заучивать наизусть полюбившиеся стихотворные строчки как известных, так и самодеятельных поэтов. Во фронтовом блокноте Анатолия Баринова до сих пор хранится четверостишие, которое может послужить эпиграфом к его публикуемым ниже воспоминаниям:

 

Узбеки, русские, эстонцы и чуваши —

Одна семья, один великий дом.

Все города и все народы наши

Куют сейчас победу над врагом...

 

Co дня вступления в ряды Эстонского национального корпуса и боевого крещения помню и буду помнить всю оставшуюся жизнь братьев эстонцев-однополчан, с которыми в едином строю прошел по фронтовым дорогам войны.

 

ОТ  КАМНЯ  ДО КАМНЯ

За годы войны я много видел слез, но сам никогда не плакал. Но уже после войны мне суждено было пережить минуты, когда, казалось, сердце готово было разорваться.

Это произошло осенью 1995 года. Поезд остановился на уральской станции Чебаркуль. И когда я посмотрел в окно, то словно бы вернулся в ту далекую, но до боли близкую осень. Я вышел из вагона, побежал и, задыхаясь, упал на камень, обнимая его шершавые выступы. Да, это был он — тот самый огромный валун на крутом берегу, у которого мы подолгу простаивали перед отправкой на фронт частей нашего Эстонского национального корпуса, глядя в осенние, померкнувшие воды озера.

Замкнулся круг десятилетий. Четыре начальных года из них изо дня в день, из ночи в ночь рядом с жизнью шла смерть. Живые вернулись к своим памятным березкам, каштанам, кленам, а я вот — к камню. Он вдруг оказался для меня таким родным и дорогим хранителем моих дум, моих надежд, поверенных ему перед отправкой на фронт. Тогда я не знал, что за тысячи километров от него, на земле Эстонии, полуострове Сырве, около другого камня на несколько секунд в памяти вспыхнет, как пламя взрыва, вся моя жизнь. Вспыхнула, но не погасла навеки. Уж, видно, мне так на роду написано.

И вот я вернулся. Я сказал камню, как человеку: “Здравствуй!” — и поклонился. Он молчал, а меня буквально разрывало от нахлынувших воспоминаний: “Ты помнишь, мы часто приходили к тебе? Почему ты не спросишь, где мои друзья? Их многих нет в живых. Одни не дошли до родных мест и зарыты под Великими Луками, другие остались там, на Сырве, недалеко от того камня, твоего побратима...”

Он все понял, но не шелохнулся ни одним выступом. А ведь от такого горя, мучительного, безысходного, и камни бы должны содрогаться.

Тронулся поезд. Промелькнула площадка. Да, площадка, а не станция с корпусами новых домов, какой она проходила перед моими глазами. Я уже ничего не видел, кроме площадки тех далеких лет и людей в серых шинелях. Закрыл глаза, как от яркого солнца, увидев медсестру саперного батальона Валю Кикс. Она очень красивая. Черты смугловатого лица оттеняют искря­щиеся глаза, а волосы цвета прибрежного песка волнисто спадают с плеч. Улыбаясь, что-то говорит ей высокий, стройный, с немного скуластым лицом помощник начальника разведотдела штаба дивизии капитан Рудольф Казари. Нарастал стук колес экспресса, и, как тогда, я услышал протяжную эстонскую народную песню со словами к “коду-котас” — родной, отчий дом...

 

Мне часто вспоминается отчий дом,

И часто вижу сон о том,

Где отцовская крыша

Укрывала меня маленького.

 

И у меня тоже тогда заныло сердце при воспоминании об отчем крае на Волге. Я увидел степь и колыхающееся море колосьев пшеницы. В те минуты предельной любви к Родине каждый из нас не мог не думать: а что ждет меня в пучине фронта? И чем чаще стучали колеса вагона, тем быстрее мы приближались к томившей нас неизвестности... И все воспоминания перемешивались и сливались воедино с днями мирной жизни.

...По привычке что-то оставлять предметное от памятного события до сих пор храню в хрустальной вазочке почерневший бутон розы. Я вижу ее ярко-красной в букете. Его мне преподнесли в детском садике на встрече с ветеранами войны. Дети дарили букеты и низко кланялись. А при проводах ко мне подошла девочка лет шести-семи и, чуть-чуть заикаясь, спросила:

— А почему вас не убили?

Нагнувшись, взял ее маленькие ладошечки, посмотрел в светлые глазки.

— А твоего дедушку убили?

— И дедушку, и дядей, мама сказала, убили на войне.

Что ответить, как сказать? Не нашел слов. Вынул розу, а букет отдал девочке.

— Скажи маме, что это от дедушки, которого не убили на войне...

Шел со встречи, и вдруг так ярко вспыхнули в памяти те далекие годы второй половины 20-х. Я отрок, учащийся семилетки — школы колхозной молодежи. Ах, как тогда мы верили в коллективизм! В классе сидели не за партами, а вкруговую за одним столом, чтобы друг другу помогать. А в большую перемену ходили во всю ширь длинного коридора бывшего коммерческого училища обнявшись, как сплетенные, и пели, пели: “Смело мы в бой пойдем за власть Советов...”, “Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка...” И не было ни одного безголосого.

Вспомнил все потому, что была еще песня, неизвестно откуда к нам пришла, но в памяти жива до сих пор: “Полно, полно, мать родная, полно плакать обо мне, не всегда же, дорогая, убивают на войне”. Не было, да и не будет такой войны, с которой не вернулся хотя бы один воин.

Нет, мне уже нетрудно было воскресить в памяти все то, через что прошел. Но как неожиданно в породе засверкают звездочками крупицы золота, так в памяти вспыхивали самые яркие эпизоды того начала ратных дней и ночей.

...Ноябрь 1942 года. Освобожден Калинин. Наша часть — в числе заменяющих почти до предела поредевшие войска фронта. Задача: добить немцев, укрепившихся в окруженных городах. Путь на север. Холодно. Перед погрузкой в эшелон лейтенант из штабного отдела личного состава вручил каждому по “смертнику” — пластмассовому мундштуку-жетону с завинчивающейся крышечкой, который надлежало хранить в узеньком кармане-пистончике армейских галифе.

Ночь. Теплушка. Лежим вповалку на полу. Все ускоряющийся перестук колес. Не спится. Тревожно. Слышны выстрелы зениток. С потолка падают слабые лучики света от “летучей мыши”. Достал мундштучок, вынул узенькую полоску глянцевой бумаги и перечитал свою фамилию, имя, отчество, где родился, адрес. Как будто бы раньше этого не знал, словно кто-то другой вписан — не я. Лежащий рядом офицер сказал:

— Выбрось ты эту штуковину, легче будет.

— Почему?

— Да она тяжелее винтовки, всю душу оттянет. Знать, не слышал солдат­ского поверья: выбросишь — значит, о смерти думать не будешь, жив останешься.

— Глупость, предрассудки.

— Ну, как знаешь, я сказал, что слыхал.

Стало еще тревожнее. До этого не чувствовал этой граммовой “воинской ноши”. Как ни ворочался с боку на бок, закрыв глаза и стараясь заснуть, но мундштучок словно смотрел на меня, и на душе становилось мрачнее и тяжелее. Достал. Отвернул крышечку и снова вынул крохотный рулончик, развернул в полоску, сложил вдвое, и пальцы невольно разорвали пополам, потом еще раз, еще... Обрывки крепко зажал в ладони. Тихо открыл дверь, чтобы просунуть кулак. Разжал пальцы, и белые клочочки с моим “я” рванул с ладони обжигающий холодом ветер и унес в таинственную темноту...

Вспоенный и вскормленный на Волге, думал ли я, что боевое крещение мне придется принять у ее истока, в районе Селижарово, где разгружался наш эшелон? Не думал и о том, что по улицам воскресшего из пепла города-героя на Волге, о всемирной победе которого услышал в деревушке близ Андреаполя, будут ходить мои дети. И вот я уже вижу в руках дочери книгу “Чайка”. А перед глазами все та же деревушка: среди обугленных стен и остовов прокопченных избяных печей бойцы-эстонцы окружили русскую женщину, пристально вглядываясь в ее морщинистое, худое лицо, жадно ловят слова рассказа, как Лизу вели на расстрел. Свидетельница зверств фашистов, чудом сама уцелевшая, подвела нас к холму над заживо погребенными заложниками. Казалось, их стоны слышны были из-под земли, доходили до каждого без перевода. Это был предметный урок познания науки ненависти.

Картины событий в беспорядке проносятся в памяти. Я стараюсь сосредоточиться. Но нет, мне это не удается.

 

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте...

 

Когда эти слова тихо напевала моя младшая дочь, я смотрел на нее, и ком подступал к горлу. Она как будто бы догадывалась, о чем я думаю, и спрашивала: “Папа, у тебя были друзья на войне?”

Последний раз я видел капитана Казари за 12 часов до его гибели. Он в то время уже командовал лыжным батальоном. Я принес ему спецдонесение о боевой обстановке. Это было в 8 часов вечера. А утром Казари не стало. Мы, офицеры штаба дивизии, молча, с обнаженными головами отходили от его могилы. Мне никогда не забыть это предместье Великих Лук и высоту, которая называется Бобыли. И я говорил дочурке: “Тот, кто на войне видел смерть своих друзей, вечно будет помнить землю, где они зарыты”. Да, в памяти моей никогда не растают холмы мерзлой земли, под которыми лежат Николай Тропихин, Никола Варченко, Федор Ковальчук. Встреча с ними была очень короткой. Они разных национальностей, из разных частей, но их кровь, как и кровь Казари, слилась воедино в могильной земле навечно.

А зимняя дорога в видении сменяется голубой лентой. Да ведь это Луга! От нее рукой подать до Нарвы. И стук колес вагона перерастает в непрерывный гром. Так наша артиллерия выбивала немцев из Нарвы...

Город взяли. И взорванный мост, и разбитая ратуша, и исторический Иван-город с трещиной в стене, и разрушенные корпуса Кренгольмской мануфак­туры — все это пролетает в памяти. Но ясно проступает лицо солдата Николая Некрасова. Из Нарвы он ушел в Эстонский корпус. Вернулся... на пепелище родного дома. Под обгоревшей балкой нашел обрывок фотографии отца и матери. А живы ли они?! Слезы душили солдата, но он не плакал, а только сурово вглядывался вдаль, за Нарву. Его решимости не могла противостоять ни одна сила. Скорее — на Таллин. А там вплоть до моря гнать и гнать фашистов без передыха. Это была безмолвная клятва солдата.



Рядом с Некрасовым в тумане встают солдаты Нагель и Эльмар Тамп, сержанты братья Мялло, ефрейтор Киви. И действительно, какой был туман, когда осенним утром мы подошли к Чудскому озеру. И как знаменательно, почти к тому же самому месту, где более 700 лет назад дружины Александра Невского громили немецких псов-рыцарей. Казалось, что вода покрыта чем-то серым, вроде ватина. Как это мешало видеть противоположный берег! А ведь за ним — мать-река Эмайыги, белые мызы, родные березки и близкие сердцу люди. Огонь! И яркое пламя, подобное огромному лучищу солнца, озарило воды озера. Переправа на родную землю началась.

А перед глазами уже зеркальные воды Суур-Вяйна — пролива, отделяю­щего Моонзундские острова. Солнце золотисто-багровыми лучами заката играет на глади. В местечке Виртсу притаились “катюши” и амфибии. Залп, другой, третий...

Мы не прошли с ходу на берег острова Сааремаа. В тот день три силь­ней­ших взрыва сотрясли воздух. Дамба. Спешно перебрасывается саперный батальон на заделку воронок, чтобы выровнять дорогу наступающим войскам. С командного пункта я вижу среди идущих солдат и офицеров Валю Кикс. Вдруг взрыв, еще и еще... Начальник штаба армии генерал Головчинер охрипшим голосом по рации вызывает самолеты. Они уходят за пролив, где горизонт сливается с лесом. Немецкие пушки замолчали. С той стороны, навстречу потоку людей и машин, по дамбе двигаются подводы. Им все уступают дорогу. Везут раненых. Я не могу оторвать взгляда от безжизненного лица Вали Кикс.

...B 1945 году, в один из солнечных дней августа на берегу Балтийского моря в местечке Пирита я впервые увидел памятник “Русалка”. Он поставлен крейсеру того же названия, который в 1894 году, выйдя из Ревеля (Таллина) в Петербург, пропал бесследно со всем экипажем. Основание памятника вытесано из цельного камня в виде носа корабля, а на нем в полный рост возвышается русалка с поднятым над головой крестом. На гранитной плите, как бы лобовой части рубки крейсера, выбиты имена всех офицеров командного состава, а на бортах — имена нижних чинов и матросов. Как и в тот день, так и сейчас меня не покидает одна дума: вот такой бы монумент из белого-белого мрамора воздвигнуть и нашим прекрасным девушкам, погибшим на войне, выбить имя каждой золотыми буквами. Они это заслужили.

А колеса вагонов стучат и стучат на стыках... Вдруг от воспоминаний повеяло палящими лучами и всплесками морских волн. Сухумский берег усыпан телами отдыхающих. И я среди них вбираю в себя живительную силу солнца и воды. Лежу и думаю: когда я впервые увидел море? Холод пробежал по спине. Тогда берег тоже был усыпан телами... мертвыми. Я точно запомнил число и месяц. Это было в ночь с 12 на 13 октября 1944 года в приморском местечке Техумарди. Страшное зрелище предстало перед нами утром на берегу. Сравнить можно было только с картинами битв наших предков с иноземными захватчиками, когда сходились грудь с грудью и погибали в смертельной схватке. Наверное, и косточек не осталось бойцов противотанкового дивизиона, а подвиг их вечно будет жить в памяти народа как один из самых героических рукопашных боев, вошедших в историю Великой Отечественной войны. Отважные воины грудью преградили эсэсовцам путь из Курессаре на Сайму, не дали соединиться с Сырвенской группировкой противника. В этой схватке погибли полковник Г. Россе и майор М. Миллер.

Но кто из нас тогда мог подумать, что с той трагической ночи, когда воины противотанкового дивизиона в смертельной рукопашной схватке отбросят эсэсовцев к морю, пройдет 39 дней и ночей, прежде чем бойцы нашего корпуса выйдут на излучину Сырвенской косы? А я? Разве мог тогда думать, что мне еще придется пережить минуты и секунды, когда смерть от меня пройдет так близко, как никогда за всю войну.

Стоп. Снова придерживаю разбежавшуюся память. С трудом восстанав­ливаю относительную последовательность событий тех дней.

...18 ноября 1944 года. Артналет на немецкие укрепления. Низкие облака пронизывает пунктир снарядов “катюш”. У берега моря вода буквально кипит от взрывов. Первые пленные. Вечером мы снимаемся с НП и идем вслед за нашими пушками, ступая в глубокие колеи от колес, чтобы не завязнуть в грязи. Вдруг впереди вырастает огромный огненный столб, потом слева, справа. Забила немецкая корабельная артиллерия. Ложимся в грязь и уползаем с дороги. Я и мой товарищ по отделу, Анатолий Квашнин, скатываемся в траншею. Рядом что-то упало, и земля содрогнулась. Траншея осыпалась, на нас полетели затвердевшие комья земли. Я поднялся и в зареве отдаленного взрыва вижу, как в нашу сторону во весь рост идет человек. Он спрыгнул в траншею, закачался, но устоял. Ватник на нем был изодран в клочья. Приподнял чуть-чуть обе руки, и только тогда мы заметили, как капает кровь из набухших рукавов. На обеих руках у него измочалены кисти. Я быстро свернул цигарку, прикурил и вставил в его потрескавшиеся губы. Он жадно затянулся, и огонек осветил землистое лицо с воспаленными глазами. “Где санбат?” — спросил он так же спокойно, как затянулся махо­рочным дымом. Мы жгутами перетянули ему руки у локтей, помогли вылезти из траншеи, и он пошел, попыхивая самокруткой. Вот это человек! Какая сила воли! Перед такими и смерть отступает.

С рассветом обстрел прекратился. Мы выбрались из траншеи, прошли каких-нибудь 15—20 метров и остановились перед сучками, срубленными, как топором, с сосны, стоящей одиноко при дороге.

Это был след тяжелого снаряда. На месте, где он упал, грязь застыла кругами, похожими на замерзшие волны от брошенного в воду камня...

А солдаты корпуса идут вперед и вперед, сокрушая укрепления фашистов. И вот я подхожу к... камню, который меня спас и около которого я вспомнил, что есть еще такой камень там, на Урале, на берегу озера, откуда начался мой путь в пучину войны, где я часто думал о своей судьбе, о жизни человека и бессмертии Вселенной.

...Ночью горел одинокий дом. Огонь был хорошим ориентиром для наводки, но немецкие корабли молчали. Они заговорили, когда солнце было уже высоко, предвещая чудесный день. Взрывами снарядов первого залпа меня отбросило к стене уцелевшего от огня сарая и чем-то сверху ударило по голове. На какое-то время я потерял сознание. Очнувшись, пополз к берегу и наткнулся на этот камень. От взрывов все летело вверх: автомашины, деревья, лафеты и стволы пушек. Осколки резали землю, словно кто-то гигантским топором рубил ее со всего маху. Стоял сплошной гул и треск, все рушилось и валилось. Я лежал за камнем со стороны моря и в синеве горизонта видел вспышки залпов с кораблей. Закончилось так же внезапно, как и началось. Я старался обнять своего спасителя, ощупывая выбоины и острые выступы на противоположной стороне. Они были еще горячи от ударов осколков снарядов. Ни один из них не пробил броню, выкованную самой природой. И вдруг я слышу нарастающий гул голосов, выстрелы, крики: ура-а-а! Это наши ворвались на песчаную косу, немцев сбрасывают в море. Последняя пядь эстонской земли освобождена.   П О Б Е Д А!

Несколько раз повторяю про себя это слово. С ним столько связано воспоминаний. Оно было с нами в окопах, землянках под Великими Луками, Торопцом, на маршах под Невелем, Новосокольниками, Лугой, Нарвой, Тарту, Виртсу и памятных только нам местечках: Сапроново, Орехово, Демидово, Никиткино, Горовец. Это через них и сотни тысяч могильных холмов над погибшими в боях лежал путь к древней башне Таллина “Пик Германа”, над которой воины 354-го полка лейтенант Йоханнес Лумисте и ефрейтор Эльмар Нагельман вместе с русскими бойцами самоходно-артиллерийского полка полковника Сергея Чеснокова водрузили красный флаг...

Великая наша Победа вернула к мирной жизни тысячи деревень, сел и городов, разрушенных, сожженных и опаленных войной. С фронтов возвращались и воины. Навсегда врезалось в память то воскресное утро. От Москвы у каждого из нас был свой путь, но мы, ехавшие в вагоне солдаты и офицеры, решили пройтись по улицам столицы, прошагать по Красной площади, посмотреть Мавзолей и стены Кремля.

Вышли с вокзала, завернули за угол и остановились как по команде. Перед нами стояла небольшая приземистая церковь, возле нее — толпа. Вдруг мы услышали: “Пропустите, пропустите, воины идут!” По живому коридору мы прошли почти до алтаря, и женщина в пестрой косынке сунула мне в руку зажженную свечу.

Мы стояли молча, чуть склонив головы, а когда посмотрели друг на друга, увидели слезы. Да, мы плакали. Священник читал заупокойную молитву по всем убиенным и не вернувшимся с войны.

Не помню, как погасла свеча, как вышел из церкви с крепко зажатым в руке огарком. Короткий, кругленький, он напомнил мне ту свернутую в рулончик полоску глянцевой бумаги, что была в “смертнике”. Вынув мундштучок, я вставил в него огарок.

Теперь уже скоро свершится неизбежное. Заранее наказал положить мне его в карман брюк, а огарочек зажечь в изголовье — пусть догорит.

В памяти моей отчетливо запечатлелся и другой день. Я стою на берегу Волги. Ее я вижу впервые после войны. Там мой дом, к нему — дорога. Да ведь эта дорога всегда была со мной! Какой огненной полоской промелькнула она там, за камнем, на полуострове Сырве! Иду. И чем ближе, тем явственней слышу голос сержанта Нины Келамовой, звучащий тогда под Великими Луками в землянке в морозную, вьюжную новогоднюю ночь наступающего 43-го года:

 

Иду по знакомой дорожке,

Вдали голубое крыльцо,

Я вижу в знакомом окошке

Твое дорогое лицо...

 

Тогда я видел перед собой незабываемое, вечно дорогое лицо мамы. Она не дождалась меня... Сколько сынов за время войны остались без матерей! Но больше осталось матерей, которые никогда не увидят своих сыновей.

Мать русского, мать белоруса, мать эстонца, мать украинца, мать казаха, а боль одна — безысходная, неутешная. Я видел Долорес Ибаррури перед памят­ником своему сыну Рубену Руису, погибшему далеко от Испании, на подступах к русскому городу-герою. Сколько мужества и страдания в ее прекрасном лице. Руис умер со словами: “Но пасаран!” — “Они не пройдут!” — как умирали и Казари, Тропихин, Варченко, и Валя Кикс, Миллер, Россе, Ковальчук... Их кровь, как кровь миллионов павших защитников Союза Советских Социалистических Республик, сцементировала землю, о крепость которой разбились немецкие орды. Когда я гляжу на Мамаев курган, то вижу их перед величественным символом Матери-Родины. Они стоят, как стояли на фронте, в едином несгибаемом строю.

 

Из книги “Музыка как судьба” (продолжение) (Наш современник N6 2003)

георгий Свиридов

 

*   *   *

Жизнь наполнена сплошным, глубочайшим мраком. Этот мрак — бесконеч­ность, от нерождения до смерти . Короткая, ослепительная вспышка света — жизнь человека. Видя окружающий мрак, густой и непроницаемый, или “пылаю­щую бездну” (Тютчев) (что в сущности одно и то же — неразличаемый хаос), человек (одаренный художественным даром, талантом видеть, слышать и чувствовать) нет, не то...

Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому — Великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен.

Долго ли продолжается такое свечение? Постоянен ли подобный свет мира? На это можно твердо сказать — нет. Такая вспышка, конечно, не есть постоянный, ровный свет. Да и есть ли такой? Может ли он быть вообще, длительный, ровный свет, наверное, есть.

Эпохи, в которые расцветало искусство, наиболее великое: например, Греческая трагедия, Шекспир, были очень короткие. Русское возрождение XIX века было ступенчатым движением с перерывами.

*   *   *

Кино — эрзац искусства, смесь, паразитарный тип искусства .

*   *   *

Функция души — не рационального, то, чем человек менее всего может управлять. Такая простота часто произносится с эпитетом божественная, необъяснимая, удивительная, вдохновенная, вызывающая восхищение. Только такая простота ценна в искусстве. Вымышленная простота, т. е. нарочитый примитивизм, — такая же манерность, как и нарочитая сложность. Ценна простота только вдохновенная, простота — как откровение, озарение. Подобную простоту нельзя сконструировать, она — результат вдохновения, озарения, откровения. Ее трудно анализировать и ей нельзя научить. Подобная божественная простота Глинки, Моцарта, Шопена обычно соединена с душевной глубиной, каковую также нельзя измыслить.

В наше время появляется очень много измышленного искусства.

“Будет поэзия без поэзии, где все будет заключаться в делании, будет мануфактур-поэзия”.

Гете36

Серьезная тема!!

*   *   *

Скоморохи и скоморошество

 

Стравинский начал служить “русскому” богатому искусству главным образом за границей (сначала русской буржуазии, потом эмигрантству, потом американо-еврейским дельцам и меценатам). А под конец писал “Библейские” (якобы!) сочинения по заказу государства Израиль. Все это не отнимает у него таланта, напротив — его большой талант дорого им и продавался.

Шостакович называл подобный тип художника “гениальные холуи” (сам от него слышал), и с этим определением трудно не согласиться. Современный тип скомороха почти начисто отрицает преданность Государству, как это было при “Железном занавесе”. Но “продажность” буржуазного типа, напротив, назы­вается “свободное творчество”. Нет слов — регламентация во втором случае много меньше. Речь идет уже не о проповеди идей, с которыми иногда художник может быть не согласен, мягче говоря, не увлечен ими. Речь идет о том, чтобы служить развлечению, забаве, прихоти богатой и, даже иной раз, изысканной публики. Это льстит самолюбию художника, который из лакейского состояния (когда его презирают и выносят на тарелке деньги в виде, например, премии) повышен в ранг гения, “законодателя вкусов”. Но, по существу, остается “холуем”, ибо служит прихоти, удовольствию, забаве богатых, а не истине. Возникает вопрос: “А в чем истина?” Не в комфорте ли? Не в хорошей ли жизни? Ведь именно это написано на знаменах. Но тут уже ответить не трудно.

*   *   *

О понимании смысла творчества

 

Противопоставление: с одной стороны, тип художника, в сущности, в народном его понимании — не обособленного от народной жизни, а являющегося как бы частью ее самой (ср. “Художество” Чехова). Он — поет народ , поет народную жизнь, исходя из внутренней необходимости, он является как бы божественным голосом самой этой жизни (“божья дудка”). О многообразии народной жизни — это его функция, — он явление подлинно органическое, необходимое для народной жизни, ее важная составная часть, возвышающая общество. Он присущ именно данному обществу, естественно рожден им и непредставим в другом месте.

С другой стороны — художник-профессионал, если можно так выразиться, — “обособленное ремесло”, как бы эмансипированное в обществе, выделенное в отдельный клан, в отдельную социальную группу.

Если первый тип художника мыслим только как явление национальное, обязательно существующее внутри нации и несущее в себе дух, которым живет нация, то второй тип — явление наднациональное, космополитическое или, как теперь выражаются, глобальное. Это как бы “свободное” искусство. Недаром консерватории — эти учебные заведения, возникшие в Германии около 150 лет назад (в них, между прочим, не учился, кажется, ни один великий композитор, кроме Грига, во всяком случае, ни один германский композитор), давали своим выпускникам звание “свободного художника”. То есть человека, получившего некую сумму знаний и умений в области искусства.

*   *   *

Романс и Песня — наиболее распространенные, наиболее любимые виды музыки. Они проникают в самое сердце человека и живут в нем не только как воспоминания, ощущения; они живут в сердце сами , живые, можно вспомнить мелодию, запеть ее самому и т. д. В музыкальной среде полупрезрительно называются дилетанты , а на самом деле большие таланты и подлинные мастера, создавшие изумительные образцы искусства, которые живут до сих пор в сердцах тысяч и тысяч людей. “Однозвучно гремит колокольчик”, “Вот мчится тройка почтовая”, “Соловей мой, соловей”, “Не шей ты мне, матушка, красный сарафан”.

Бытовые приметы, воспетые в этой музыке, например: красный сарафан, ямщицкая тройка, домик-крошечка и т. д., давно уже ушли из жизни, а музыка все живет, волнует сердца!

Почему? Попытаться ответить! Что главное в музыке и стихах.

*   *   *

О скоморохах

 

...…во времена Бородина фактически зародилось профессиональное музы­кальное образование — были открыты консерватории в Петербурге и Москве.

И в Европе профессиональное музыкальное образование началось в XIX веке. Первая консерватория (Лейпцигская) была основана Ф. Мендельсоном-Бартольди. Выпускники этой первой консерватории разъехались по различным странам Европы, откуда они были взяты для обучения в Лейпциге, и постарались организовать в своих странах подобные же учебные заведения.

Таким образом, два талантливых молодых музыканта из бессарабского местечка, братья Антон и Николай Рубинштейны (крещеные евреи), после окончания Лейпцигской консерватории сумели, пользуясь поддержкой при дворе, добиться права на организацию музыкальных учебных заведений в Петербурге и Москве, положив тем самым начало профессиональному музыкальному образо­ванию в России. Все это, конечно, было ценным, но вопрос оказался не так-то прост! И не только в России, но и, например, в Германии. Общеизвестно, что как-то так получилось, вокруг консерватории и вокруг Мендельсона сплотился воинствующий музыкальный академизм (Сальери). Величайшие музыканты: Шуман, Лист, Вагнер — находились в резкой оппозиции к этому учебному заведению, а оно, в свою очередь, поносило их имена.

Надо сказать, что Антон Рубинштейн — сам очень талантливый и очень само­уверенный композитор, начал свою деятельность в России, как в дикой, варварской, музыкально необразованной стране.

Подобный взгляд мог, естественно, у него сложиться потому, что он Россию не знал и не имел желания узнать. Он чувствовал себя единственным проводником европейского музыкального образования и винить его за это особенно не приходилось. Это придавало ему вес в собственных глазах и при дворе его точка зрения разделялась полностью.

Но не так смотрело на дело высокообразованное русское общество, среди которого были представители русской родовитой аристократии. Некоторые из них были, к тому же, одарены необыкновенными музыкальными способностями. Я имею в виду: Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова, Стасова, Балакирева. Такая точка зрения на музыкальную Россию казалась им неспра­ведливой и глубоко оскорбительной для их национального достоинства. Точка зрения консерватории и группы молодых, национально мыслящих русских музыкантов, которых презрительно называли “Кучкой”, вкладывая в это выра­жение обидный смысл (а Стасов в своей полемической статье назвал их “Могучей кучкой”), разошлась решительным образом во взглядах на пути музыкальной России. Отзвуком этой титанической борьбы за становление русской нацио­нальной музыкальной школы и явились, созданные Бородиным, типы музыкаль­ных скоморохов Скулы и Ерошки.

*   *   *

Путь “левизны”, путь разрушения исчерпан Русской музыкой до конца, как он исчерпан Русской культурой. Здесь нет уже ничего принципиально нового (можно насаждать это взамен старой музыки), можно только продолжать разрушение, громоздить руину на руину. Вслед за разрушением архитектуры идет разрушение театра, музыки, живописи и т. д.

Денисов выводит всю музыку теперешнюю по-прежнему из экспрессионизма “Воццека” А. Берга, из австро-еврейского “лере” — ту ее часть, которую он считает ценной. Денисов — честный человек, его честность напоминает мне честность Шигалева из “Бесов”, который говорил: “...предупреждаю, что другого пути нет” .

*   *   *

Где же путь вперед? Очевидно — народное сознание , но не толпы, а именно народное, т. е. выборка лучшего, духовного. Гоголь, Пушкин, Достоевский, Блок, Горький. Из музыкантов только Мусоргский возвышался до откровения и может быть поставлен в один ряд с великими Русскими писателями по глубине и огромности задач и гениальности (силе) воплощения. Впрочем, он менее всего музыкант , вернее, музыка для него была средством поведать свои мысли по поводу очень серьезных вещей. Например, Россия, ее народ, властители (светские и духовные). Музыкантам он чужд, непонятен по существу, ибо все их воспитание отчуждает от него. Например, Шостакович мне говорил (давно еще): “Не понимаю, как он (Мусоргский) мог писать такие слабые сочинения, как фортепианные пьесы (“Гурзуф” и т. д.) рядом с “Борисом Годуновым”. Странный композитор”. “Борис Годунов” в подлиннике — это и есть то, что надо играть . Как с Рублевым — в конце концов вернутся к первоисточнику и он будет оценен по достоинству.

*   *   *

Русский дурак — отдал Алмазную гору веры и красоты за консервную банку цивилизации (причем — пустую!). Смиренно , совершенно безропотно, как перед Страшным судом.

*   *   *

10 июля 1978 года

 

Вспыхнувший интерес к жизни Ал Блока37. Спекулятивные мерзости А. Штейна и других. К сожалению, и “Блоковед” Орлов сочинил “повесть” о жизни поэта, пересказав своими суконными словами многое такое, что стало источником и первопричиной бессмертных стихов38. Какая глупость, какая пошлость и бездарность. Это делает человек, хорошо знающий биографию и произведения Блока, его записные книжки, статьи, дневники, в которых много сказано о подобном обывательском интересе к частной жизни художника, в сущности не подлежащей рассмотрению, всегда бесстыдному. Интерес обывателя к частной жизни знаменитого человека может быть объяснен, в первую очередь, обезьяньим чувством любопытства, но зачем потакает этому писатель? То же и книга Катаева о своих знакомых знаменитых и менее знаменитых знакомых39.

Во всем этом интересе есть что-то антипоэтическое, низкое, желание сделать гения “своим”, себе подобным. Это заметил еще А. С. Пушкин, когда писал об интересе общества к частной жизни лорда Байрона40. Теперь это стало повальным бедствием.

Люди, занимающиеся этим литературно (т. е. пишущие подобные произве­дения) — “Роман без вранья”41 или “Гамаюн” о Блоке, или книга Катаева, более претенциозная, но, в сущности, обывательская, — не заслуживают уважения и, даже наоборот, как-то вызывают у меня презрительное чувство.

*   *   *

Люблю Моцарта и все, что связано с ним: Шуберта, молодого Шумана, Шопена, Русский романс доглинкинской эпохи и самого Глинку больше люблю в романсе и симфонической миниатюре (“Вальс-Фантазия”, “Хота”, “Князь Холмский”), чем в опере, где он менее самостоятелен, что ни говори. Люблю все, что связано с Моцартом духовно, от века: Пушкина, Петефи, Есенина, Лорку.

*   *   *

Вспоминаю: возвращался однажды в Ленинград из Москвы. В “Стреле” оказался в одном купе с Нейгаузом. Он был немного навеселе, но в меру. Знал меня он мало (вспоминал “Трио”, хвалил). Было это году в пятидесятом или около того. Разговаривали о пианистах. Я спросил его мнение о тогдашних виртуозах. Как сейчас помню, было это в проходе у окна. Он, глядя на меня в упор, с улыбкой сказал: “Это же — торгаши”. Слова эти помню точно. Между прочим, речь шла и о его учениках. Хвалил же одного Рихтера.

Он под конец жизни совершенно разрушился как личность. Хвалил все, что угодно, вступил в деловой альянс с откровенными негодяями, позволяя спекулировать своим именем. Думая (о, наивность!), что он заставляет служить их себе; он сам стал слугой грязнейших людей.

*   *   *

Тридцатые годы — неоднородные. Начало их — 31—32—33-й годы — голод по России. В литературе и искусстве торжество крайних экстремистских движений. С одной стороны — ЛЕФ, с другой РАПП и РАПМ. Гнусные негодяи и тут и там. Травля и уничтожение Русской культуры. Разрушение церквей, уничтожение ценностей, уже никогда не восполнимых. Отмена ЛЕФа и РАППа, Горький, недолгая попытка поднять значение и роль творческой интеллигенции. Литература: Шолохов, Леонов, А. Толстой. Появление талантливых поэтов: Прокофьев, Корнилов, Васильев, Смеляков. Романтизм (поэтический). Кино “Чапаев” — лучшая советская картина, так и осталась лучшей, имевшая настоящий всенарод­ный резонанс и успех. Стали выставляться Нестеров, Петров-Водкин, Рылов. Появление Корина. Рахманинова разрешили играть, а раньше он был под государственным запретом. С. Прокофьева перестали называть “фашистом”. В эти годы появилось его, может быть, лучшее сочинение — балет “Ромео и Джульетта”, прекрасное произведение. Интерес к Русскому (внимание к нему), возврат к классическим тенденциям. Но Есенин по-прежнему был запрещен, Булгаков, Платонов — не существовали.

После смерти Горького наступило совсем другое время. Фанерный, фальшивый Маяковский был объявлен “величайшим” поэтом, на первый план вышло иное. Привилегированные учебные заведения — Институт Философии и Литературы (говорили, что это возрождение Пушкинского Лицея), студенты состояли, в значительной степени, из определенных лиц. Господствовал дух Утесова, Дунаевского, Хенкина и других в более “интеллигентной” разновидности. Ленинград был (а теперь стал еще более) поражен этим духом. Руководство Ленинградского Союза Композиторов: председатель — Фингерт, ответственный секретарь — Иохельсон, 2-й секретарь — Кессельман, организационный секретарь — Круц. То же было всюду. Слова: Россия, Русский, Русские не существовали. Впервые я услышал это слово в названии пьесы Симонова “Русские люди” уже во время войны, когда потребовалась (и обильно!) кровь.

*   *   *

Важная запись

 

В истории (во времени, в жизни) бывают короткие вспышки патетического, подъема сил нации, выплеска, порыва стихийного, но подготовленного глухими годами безвременья, нравственной духоты. С начала века такими были первые годы 1901—1905. Впрочем, подъем начался с 1895—96 годов, с Ходынки. Горький “На дне”, и тут же сорняк декадентства, уход в тень Чехова.

Далее — грандиозные события Революции и Гражданской войны, 1917—1919 годы. Короткий период — 1934­—1936 годы до смерти Горького, и тут же падение. Однако 1934—1935 годы дали возвращение многих писателей в литературу, ошельмованных ЛЕФом и РАППом и другими троцкистскими организациями, возвращение М. Нестерова, Петрова-Водкина, Палеха и других, но не всех (Булгаков, Платонов). Появление новых талантов в поэзии: П. Васильев, Корнилов, Смеляков (русских!).

В музыке появилось, несомненно, более очеловеченное искусство, что бы там ни говорилось. Прокофьев (которого я никогда особенно не любил, а тогда в особенности — он казался мне изжитым, устарелым) дал “Ромео и Джульетту” — яркую вещь, хорошие куски музыки в “Александре Невском” (вокальные, например, песня). Правда, все же это музыка — иллюстративная, бутафорская, изображающая чисто внешние, частные события, без духовной, внутренней силы. Стиль модерн — бессильный создать глубокий человеческий характер, заменивший характер типом , маской, куклой ( типажем в кино), заменивший психологию — динамикой, размышление — действием.

Пятая симфония Шостаковича, несомненно, музыкально наиболее сильная вещь этого периода, несмотря на условности языка (в сущности, музыкальный “воляпюк”).

Периодом духовного подъема была и война со всеми ее ужасами. Она дала прекрасные образцы творчества, из которых на первое место я ставлю “Василия Теркина” — гениальную поэму, воплотившую дух нации в роковой момент истории. Прекрасны также многие песни Войны (их десятки), которые можно слушать и теперь. И я уверен, их можно будет слушать и в будущем.

Замечательны 7-я и 8-я симфонии Шостаковича — музыкальные памятники эпохи. Им созданы 5—6—7—8-я симфонии, квинтет, Трио (два лучших квартета: I—II), 2-я соната для фортепиано — бессмертные, гениальные произведения. Он слышал это время.

Но война перекроила мир и родила ряд новых идей.

С великим трудом пробивающееся, многолетне попранное, русское нацио­нальное сознание (заблудившаяся душа!) ищет выхода и найдет его, в этом я убежден. Хотелось бы думать, что будет так!

(Поэма Блока “Двенадцать” — откровение, еще не познанное до конца.)

С другой стороны, в огромную часть мира пришел Новый и страшный хозяин, владеющий горами золота и атомной бомбой. Ему стали многие служить, в том числе и художники.

*   *   *

О критике натурализма и формализма

 

Манифест о том, чтобы “сбросить Пушкина, Достоевского, Толстого и прочих с корабля Современности”, — это совсем не “звонкая фраза”, не пустые слова, не безобидная декларация, не пустая угроза. Новое искусство обладает чертами “несовместимости” с классикой. Оно несет идеи абсолютно противоположные. Оно хочет царить само по себе, и не только из-за удовлетворения честолюбия тех, кто творит подобные “произведения”.

Классика же, являясь “враждебной” этому искусству по существу, либо подле­жит упразднению, либо переделке, “исправлению”, т. е. изуродованию, вытравли­ванию подлинного смысла, лежащего в ее глубинах. Примеров этому более чем достаточно в истории Русского театра, Русской музыки и т. д. Совре­менные борцы с Классикой стали, конечно, много опытнее, верно, учли опыт прошлого. Бороться с Русской культурой сейчас, активно прокламируя такую борьбу, — сложнее.

После Октября подобная борьба велась под лозунгом “борьбы против самодер­жавия”, с которым механически объединялась почти вся Русская культура, включая ее высочайшие художественные образцы в области духовной жизни, искусства и литературы. Сколько ценностей погибло — несть им числа. [Сейчас эти люди стали более изощренны.] Духовное оскудение народной жизни стало ужасающим. Образовавшаяся пустота (после искоренения религии) народной души открыта для зла, и оно заполняет эту душу неуклонно и посте­пенно, до дна.

*   *   *

Революция, как и все великое , допускает множество толкований. Одни видят в ней добро и начало новой жизни, другие — зло, гибель, мрак и смерть. Для иных она оказалась средством захватить теплые места, а захватив их, они стали толковать революцию уже с позиций своей новой жизни и охраны своих привилегий. Вся дальнейшая жизнь, несомненно, связана с Революцией, но во всех ее сложностях (жизни!), невзгодах смешно обвинять Революцию. Это все равно, что винить стихию. Каждое поколение отвечает за себя, несмотря на всю преемственность жизни.

Ныне многие толкуют Революцию с позиций личного удобства, личных дел, личной жизни, своей судьбы. Революция, как великое событие, даже имеющее всемирное значение, все же меньше, чем собственно — Россия. Революция — только факт, хотя и великий в ее судьбе. Этот факт очень значителен, он связан с изменением веры; я могу сравнить его с Крещением Руси, принятием Христианской веры. Революция же — выражение атеизма. Правда, Блок в конце своей поэмы дает Христа, идущего впереди, но революционеры его не видят и даже не подозревают о нем. Увидят ли его будущие люди и примут ли? Однако путь атеизма — довольно-таки ясен многим и многим. А многим — и неясно, что суть многого именно в этом .

*   *   *

(Важное)

Хоровое искусство

 

…...Революция освободила инициативу масс, инициативу народов, в том числе и Русского, но, увы, эта инициатива оказывается направленной против своей же культуры, против своего национального гения. Создается впечатление, что существует мысль — уничтожить самую память о Русском и вывести новую породу Русского человека (а может быть, она уже выведена!), раболепствующего перед Западом с его бездушной сытостью и свободой, понимаемой как произвольное отправление естественных потребностей.

Далеко я зашел в своих мыслях о хоровом деле. Но факт налицо, хоры погибают. Необходима реформа образования, смена руководства хоров, контроль за ними. Самая печальная мысль такая: в сущности, это вообще не нужно, ибо нужно только мюзик-холльное искусство, мюзик-холльная поэзия (она, впрочем, уже есть), такая же музыка (тоже ее полно), мюзик-холльное хоровое искусство — камерные хоры. Это, последнее, мелко и не совсем так.

Я печально смотрю на будущее. Борьба с национальной Русской культурой ведется жестокая и вряд ли ее остатки смогут уцелеть под двойным напором: Сионизма и М.

*   *   *

Государством Евреев стали Соединенные Штаты после, как там открыли Золото. Лихорадка.

Так же было в Испании в XVI веке. Но католицизм не дал им там укорениться. Америка — религиозно слабая, — всецело подпала под их власть.

*   *   *

Когда говорят о сплошной темноте и невежестве Русского крестьянина, то все уже верят в то, что это факт, так оно и было на самом деле. Ну а, например, церковь, которая была почти в каждом селе? Само здание ее было образцом красоты, а колокольный звон, его торжественность, слияние с красотой приро­ды, росписи и картины в церкви, горящие свечи, запах ладана и благовоний, одежда священника, изумительная музыка, которую не только слышали, но и пели сами прихожане (т. е. они же и артисты) и, наконец, чтение Евангелия, величайшей из книг, полной любви и мудрости.

Дальше: резная крестьянская изба, наличники, крыльцо, окна, деревянный орнамент. Посуда, полотенца и кружева, одежда (в особенности праздничная женская), народные песни (неисчислимое их количество, одна лучше другой), танцы, игры, хороводы. Резные коромысла, дуги, сбруя, прялки — всего не перечислишь! Да! Гончарная работа, целое искусство: макитры, миски, свис­тульки, кувшины, горшки; деревянная игрушка... А словесное творчество: пословицы, сказки, поговорки, загадки... Загадки приучают смолоду человека к сознанию того, что мир имеет тайну.

Нет! Жизнь русского крестьянина была совсем не такой, какой ее изображают теперь.

*   *   *

Моцарт и Сальери

 

Любопытно, что Пушкин сделал трактирного скрипача — слепым. Это — тонкая, гениальная деталь! Он играет не по нотам, а по слуху. Музыку Моцарта он берет, что называется, из “воздуха” — который как бы пронизан, пропитан ею.

Если сказать просто: дар мелодии , вот тот божественный дар, которым наделен Моцарт и который отсутствует у “жрецов” искусства вроде Сальери, владеющих тайнами и ухищрениями мастерства, умением, формой, контра­пунктом, фугой, оркестром, но лишенных дара вдохновенного мелодизма, который дается свыше, от природы, от рождения.

У Твардовского... о словах: “Им не сойти с бумаги!” 42 Ноты Моцарта именно сошли с бумаги — они парят в пространстве, их слышит слепой скрипач.

Булгарин, Греч, Сенковский, Каченовский.

Важнейшая мысль Пушкина: Сальери — итальянец, чужой коренному национальному духу, иностранный специалист.

*   *   *

О зависти Сальери к Моцарту

 

Ее причина. Чаще говорят, что в профессиональной зависти меньшего таланта к более крупному. Это не совсем верно. Дело совсем в ином. Не завидует же Сальери Гайдну, великому композитору, напротив, упивается “дивным восторгом”   43, слушая его музыку, и наслаждается ею, как гурман, как избранный — (вот в чем дело!), не разделяя своего восторга с толпой низких слушателей.

Не завидует же он Великому Глюку, новатору, направившему музыку по новому, дотоле неизвестному пути, и Сальери бросает свою дорогу и идет за ним, смело, убежденно и без колебаний. Не завидует он и грандиозному успеху Пуччини, кумиру Парижа.

(Его возмущение вызывает слепой скрипач.)

Народность Моцарта — вот с чем он не может помириться. Народность Моцарта, вот что вызывает его негодование и злобу. Музыка для избранных, ставшая и музыкой народной.

Вот что вызывает гнев и преступление Сальери. Чужой — народу, среди которого он живет, безнациональный гений, становящийся злодеем для того, чтобы утвердить себя силой, устраняя связующее звено между искусством и коренным народом.

Стремление утвердить себя (свое творчество) силой, не останавливаясь перед злодейством, это мы видим на каждом шагу и особенно много этого в наши дни, когда художественное творчество стало важной частью общественного сознания.

Борьба с Моцартом, это борьба с национальным гением. Шопен, Есенин, Лорка, Петефи.

Это не значит, что Моцарт все это осознает. В противовес Сальери он мало рационалистичен в истоках творчества, поет как птица, вдохновение занимает громадное место, божественный дар вдохновенной мелодии, чему никогда нельзя никак научиться, что дается от природы, от Бога . Вот на него-то и сетует несчастный Сальери в первых словах пьесы.

*   *   *

Духовное, душевное содержание музыки нельзя заменить умозрительным движением звуковой материи, нельзя заменить никакой игрой фантазии, ибо без внутреннего душевного движения игра фантазии превращается в сухую комбинаторику.

Современное искусство, приходится это повторить, больно бездушием, бездуховностью, неважно, простое оно или сложное, примитивное или замыс­ловатое, наши Денисов, Щедрин и Пахмутова одинаково бездуховны.

Их роднит — пустота души.

*   *   *

Условия жизни в нашем социалистическом, планируемом государстве, обладающем неслыханными возможностями, дают возможность, используя их, принести немалую пользу искусству, двигать его вперед. Важно только двинуть его в правильном направлении. Но и движение в неправильном направлении тоже может принести пользу, станет ясно (через некоторое время), что мы идем не туда, уперлись в тупик.

Грандиозная свобода эксперимента, масштабная по-нашему, по-русски, по-большевистски. Режиссер Покровский — “освободить оперу от ораториаль­ности”, т. е. от духовного начала. Надо сказать, что многоопытный режиссер во многом здесь преуспел. Особенно мешала ему русская опера, как раз до краев наполненная этим ораториальным, хоровым, народным началом, народной духовностью.

Его идеал музыкального театра — это “мюзикл” американского типа, скверный драматический театр с прикладной, неважно какой музыкой. Скверный, потому что актеры в опере учились и должны прежде всего петь.

Он идет в своей работе не от “литературы” как искусства слова и уж совсем не от музыки, к которой он глух, как стена, а от сюжета, от фабулы, от прими­тива, от интриги, действия, от занимательности , а не от содержания, выражен­ного в слове от автора, в диалоге.

*   *   *

“Зойкина квартира”

 

“Зойкина квартира” в сборнике “Современная драматургия” среди убогих, кошмарных пьес, наглых, ничтожных, лживых критических статей и подхалимских театральных анекдотов, среди грязи и человеческих отбросов — крупный золотой самородок: “Булгаков”. И это — первое издание произведения великого русского писателя! Как нехорошо, как стыдно нам должно быть всем ! Но, Боже мой, какое падение вкуса, падение требовательности.

Булгаков, Нестеров и Корин — три великих русских художника ощутили, в чем пафос современных им событий, минуя национальные, сословно-социаль­ные проблемы и всякие иные, они увидели самую суть, корень вещей, духовный смысл происходящего, определяющий все строение новой жизни, строение общества.

Дьявольское овладело людьми настолько, что сам дьявол удивлен этим и благодарит людей за исповедание веры в него.

Воланд не примитивный носитель, совершитель зла, он делает так, что люди сами начинают творить зло.

*   *   *

Двадцать лет тому назад А. А. Юрлов получил возможность работать с хором и создал прекрасную капеллу, отдав этому годы своей жизни.

Хор этот был действительно гордостью нашей музыки. Репертуар его был огромен. Он исполнял крупнейшие хоровые сочинения Европейского искусства, исполнять которые никогда и никому не возбранялось, пел много музыки разных советских композиторов.

Наконец, Юрлов обратил внимание и вынес на мировую эстраду вместе с революционной музыкой наших дней и классическое Русское хоровое искусство. И люди изумились этой красоте, а имя Юрлова получило поистине всенародное признание.

Открыл перед всем миром красоту русской хоровой музыки, ее возвышенный характер, ее глубокую народность, ее художественную самобытность и своеобразие.

Исполнение этой музыки опровергает мысли тех заграничных писак, которые утверждают, что советская власть третирует и уничтожает прошлое русской культуры.

*   *   *

Об альбоме “Рахманинов”

 

Неприятие Рахманиновской музыки носило глубокие причины. Дело не в стиле, манере или каких музыкальных частностях. Неприемлема была сама сущ­ность, весь склад, внутренний мир, основополагающая идея творчества компо­зитора. Именно этой идее и была объявлена борьба на уничтожение.

Отсюда и преследование Рахманинова той самой критикой, охотно писавшей о “титанах пианизма”, доходившее до прямых оскорблений, до называния “фашистом” и прямого запрета его музыки.

Судьба Рахманинова, так же как и Судьба Мусоргского — поучительные примеры того, какая судьба ожидает русского музыканта, если он...

Музыка Рахманинова стала в жестокой борьбе, которую вела она сама, и в этом смысле она похожа на музыку Мусоргского. Оба

Самые гонители музыки Рахманинова, начиная от Прокофьева, вслух называвшего Рахманинова “трупом”, Шостаковича, внушавшего своим студентам мысль ...вставлявшего в свои сочинения куски музыки Рахманинова с пасквильной целью44, и кончая Лебединским, называвшим Рахманинова “фашистом в поповской рясе” (в журнале)45. Этих авторов раздражала огромная популярность музыки Рахманинова, продолжавшей быть любимой несмотря ни на что.

*   *   *

Об исполнителях

 

Если бы кто знал, как мне опротивели мои знакомые артисты, артистки, все — как один — самоупоенные, переполненные эстрадным “величием”. Их идея в том, что раньше были создатели музыки (великие музыканты, как они говорят), теперь же великих творцов — нет, в чем они, очевидно, правы, и место великих занимают они сами.

От этих людей нельзя требовать никакой самостоятельности в оценке современного творческого явления. Они могут повторять лишь чужие хвалеб­ные слова о чужой славе, хотя музыка, которую они при этом называют великой, гениальной и т. д., не производит на них подчас никакого впечат­ления.

Любят они искренне и горячо музыку классическую, старую, очень хорошую, например, Чайковского или Верди или Вагнера. Но всего более они любят эстрадный успех. Поэтому сами себе они вполне естественно кажутся великими музыкантами наших дней.

Наиболее же великими кажутся им дирижеры, руководящие делом, которое имеет успех . Понятие об искусстве, выражающее глубину времени, им совершенно недоступно, непонятно.

*   *   *

Страсть властолюбия в человеке безгранична и множество людей живут, главным образом, для ее удовлетворения. Например: жена добивается власти в семье, человек, занимающий самый малый административный пост, начиная с дворника, милиционера, вахтера в проходной будке, продавщицы в магазине, служащего в учреждении, у которого тебе надобно получить справку, и тысячи подобных людей испытывают счастье, торжество от сознания своей власти над другим человеком, хотя бы и на малый срок.

Сюда же относится власть артиста над публикой, совершенно не думающего о том, какую роль он играет, а видящего себя как бы со стороны и упоенного тем, что он вещает людям, а не тем, что он им говорит. Поэты — конферансье, упоенные собою и своей властью над аудиторией.

Композиторы не составляют здесь исключения, они торжествуют от сознания своего успеха. Успех, власть над залом стали мерилом ценности искусства. Нравственная ценность его отошла на задний план, объявлена пустяком, несущественным делом. Наш век прямо-таки помешан на этом. Я уж не говорю о власти банкиров, военной власти и т. д.

*   *   *

Важная мысль

 

Есть группы людей в мире, соединенные между собой, “избранные люди мира”, мнящие себя владыками его. Они берут под опеку людей одаренных в той или иной степени (иногда больше, иногда меньше, а иногда вовсе бездарных) пластическим талантом, воспитывают их в должном направлении, делая их послушными, рабами своей воли (не все этому поддаются!), растравляют их честолюбие постоянными непомерными похвалами (и оно растет, подобно как печень у налима, которого бьют по пузу прутиком). Дело твое — писать, говорят они (писать, разумеется, то, что они велят, изображая это веление как мировую истину !). Мы позаботимся об остальном.

Существует целая система так называемого “делания гения”, делания художника, композитора, поэта и проч. Это целая индустрия, умело поставленное дело. Иногда делают знаменитостью буквально из “ничего”. Примеры этого у нас на глазах.

*   *   *

Юрлов

 

выдающийся представитель советской музыкальной культуры. Высокоталантливый хоровой дирижер, воспитатель, в каком-то смысле идеальная фигура советского музыканта.

Патриот, глубоко русский человек, пронизанный любовью к Родине, верный ее сын, далекий от громких и подчас вызывающих недоверие деклараций. Это любовь по существу.

Он обновил наше хоровое искусство, которое, надо прямо сказать, влачило довольно жалкое существование. Развитие этого искусства, насчитывающего многие века существования, протекало сложно.

Хоровое искусство России было нашей национальной гордостью, его красотой и величием упивался весь народ, а особенно то, что называлось простой народ, т. е. трудящиеся массы. Русские хоры вызывали изумление великих музыкантов Европы, например Г. Берлиоза, Листа и др.

Немалый вред хоровому искусству нанесли деятели экстремистского (троцкистского) толка, требовавшие упразднения хора вообще. Под видом борьбы за культуру будущего эти люди активно боролись с нашей национальной культурой, желая лишить наш народ веками созданных сокровищ искусства, самим же народом — его талантами созданного, и духовно колонизировать его. Под видом “европеизации” фактически хотели — колонизации.

Пример = Прокофьев + Рахманинов.

Этот духовный геноцид в отношении русской культуры принес неисчислимый вред. Погибли многие ценности, в том числе были утрачены традиции хорового пения. Надо отдать должное Свешникову, который после войны, возглавив Государственный хор, сделал поначалу для пробуждения интереса к этому виду искусства, всегда любимому народом, сидящему в крови у русского человека, любви к певческому искусству. Однако подлинно революционный шаг в этом искусстве дано было сделать именно А. А. Юрлову.

Деятельность А. Юрлова в Москве прошла вся на моих глазах. С 1960 г. он работал художественным руководителем

Ему достался полуразвалившийся хор — предназначенный на слом, к расформированию. Надо отдать справедливость партийному и государственному руководству искусством того времени, поверившему в Юрлова и настоявшему на том, чтобы ему было доверено руководство Капеллой.

Титаническая самоотверженная работа Юрлова развивалась в нескольких направлениях.

 

Основой репертуара стала поначалу Русская классика и знаменитые произведения западно-европейской музыки типа Реквиемов Моцарта и Верди, 9-й симфонии Бетховена и т. д. Но основой была современная советская музыка. Не перечислить, сколько ее спела Капелла!

Будучи подлинным партийным человеком, убежденным большевиком-интернационалистом, прошедшим трудный жизненный путь, перенесшим военную блокаду Ленинграда, Юрлов презирал тех фальшиво-революционных нигилистов, которые под видом борьбы за новое искусство третировали и истребляли русскую хоровую культуру.

Он понимал, что подобные люди на деле не любят не только Россию и ее высокий народный дух, они не любят никакой национальной культуры,

Презрение и ненависть к нашей музыкальной культуре, нашему народу и нашей стране двигало этими деятелями, вполне достойными презрения.

Юрлов заканчивал свои концерты, как обычно, гимном “Славься” Глинки. Я вспоминаю, как на одной из улиц Парижа при открытии памятной доски в честь великого советского музыканта С. Прокофьева хор запел “Вокализ” из оратории “Иван Грозный”. Это было торжественно и прекрасно, это было торжество нашей советской музыки, и не только музыки. Во время пения из одного из окон вывесился красный флаг и раздался дребезжащий голос, певший “Интер­национал” по-китайски. Из толпы, собравшейся в честь торжества, раздались голоса: “Кретин!!!” А хор зазвучал с утроенной силой. Это было торжество, событие уже не только чисто музыкального свойства.

На заключительном концерте в Париже весной 1969 г., происходившем в бывшем театре Сары Бернар, я впервые в жизни увидел, что такое, говорят, “яблоку негде упасть”. Этот концерт Юрлов давал a’cappella, без оркестра. Программа была — Русская музыка от древних стихир и до современных произведений.

Хоровое искусство называют часто духовным искусством, и это во многом поистине так! Духовное нельзя сводить только к клерикальному, только к богослужебному — это глубоко неверно и было бы большой ошибкой... Как раз часто обиходная церковная музыка, и русского православия, и европейских образцов, бывает лишена высокого духовного начала, в ней — формальный элемент службы, обряда играет подчас большую роль, чем внутреннее погружение в таинство бытия.

Вот это — погружение в таинство бытия и есть свойство великого искусства, которое всегда исполнено духовности. И в этом секрет его неувядания, сохраняемости во времени, бессмертия, как мы говорим.

Поэтому бессмертны: греческий Лаокоон и “Всенощная” Рахманинова, индийский храм Тадж-Махал и Пятая симфония Бетховена, Древние русские стихиры, “Хованщина” и “Братья Карамазовы”, Пушкинский “Пророк” и Революционные гимны. Все это — отражение высокого духа времени.

*   *   *

Не всем дано чувство связи с землей, есть люди, органически лишенные этого. Они воображают, что этого вообще не существует, что земля вся одинакова, вся принадлежит им. Но любить можно лишь землю , с которой связан мистически . Эта тема очень сложна, надо это развить, очень глубокий, сложный вопрос.

*   *   *

В их руках — вся мировая музыкальная антреприза и (советская тоже), образование: (консерватории и музыкальные школы), где они научно унижают отечественную культуру, отводя ей место “провинции”, музыкальные отделы в газетах и журналах и вся специальная печать, Союзы композиторов (в Российской Федерации целиком), филармонии, критика — (почти 100%!), т. е. общественное мнение. Музыкальные отделы министерств подконтрольны Союзам композиторов. Радио и TV (тут, правда, не целиком), музыкальные театры, оркестры и их руководители (почти 100%) =

Все это великолепно, по-военному организовано, дисциплина железная и беспрекословная, порядок — абсолютный, беспощадность — как в Сабре и Шатиле.

Работают в редакциях десятки лет . Это люди опытные и умелые, но их опыт и умение направлены не на благо, а во вред нашей культуре.

*   *   *

Мы живем в такой момент, когда народ стихийно является, возможно, большим носителем национальной культуры, чем так называемая интеллигенция, за исключением наиболее возвышенного ее слоя.

*   *   *

“Мануфактур-музыка”

 

Оперные театры забронированы за отдельными композиторами. Большой театр — за одним композитором, Театр им. Кирова в Ленинграде — за другим композитором. Так сказать, поделили сферы влияния в стране на участки, помните, как дети “лейтенанта Шмидта” в романе “Золотой теленок”.

Я пользуюсь случаем как музыкант и человек выразить им самим и их творениям свое глубокое презрение.

*   *   *

Деятели искусства, как раз прокламирующие свою “избранность”, элитар­ность, на деле в музыке своей эклектичной, слабой и малохудожественной проповедуют пошлый, мещанский взгляд на русскую классику, на русскую историю, на Россию вообще, изображая ее грязно карикатурно, уродуя смысл и историческое существование нации.

*   *   *

Простота — изначальное свойство русского искусства, коренящаяся в духовном строе нации, в ее идеалах.

*   *   *

Можно бы не бояться обобщений, выводов и твердой собственной позиции во взгляде на вопрос. Только такое — будет ценным. Они же захотят заставить Вас изложить не свою точку зрения, а ихнюю.

*   *   *

Слово о Глинке

 

Было бы, однако, ошибочно рассматривать великие творения Глинки лишь как простые собрания [известных] народных напевов. Напротив, в его операх мы почти не встречаем прямых цитат из песенного фольклора, композитор свободно и вдохновенно выращивал свои собственные ярко национальные мелодии, в которых поразительно верно воплощены русский народный колорит, своеобразие русской диатоники, мягкие очертания русских старинных ладов. Можно говорить о том, что Глинка никогда не повторял, не копировал народные мелодии, а скорее шел по пути идеализации, поэтизации народного материала, возвышал и совершенствовал музыкальные сокровища, воспринятые от народа. При этом народно-музыкальное начало предстает у него в самых различных проявлениях — от идиллически спокойного, мягко-распевного до драматически бурного и грозного. Работа композитора над народной песней была лишь одной из граней его многообразного и пытливого творческого труда. С необыкновенной бережностью обращался он с [народно] песенным материалом, стремясь органи­чески сочетать стихийность мышления со строгим и универсальным мастерством, собственной индивидуальной манерой, свойственной большому самобытному мастеру.

*   *   *

О сложном и простом

 

Какой внутренний мир человека ценен для художника: простой или сложный? Как предмет художественного анализа (отвлекаясь от проблемы добра и зла) равно интересны тот и другой. Духовный мир, м. б., очень прост и, вместе с тем, очень глубок. Высшим выражением этого характера представляется Христос. Этот мир не ведает раздвоения, какого-либо внутреннего противоречия. Это линия, устремленная в бесконечность. Мир Иуды, напротив, — несет раскол, двойственность, противоречие, внутреннюю катастрофу, смертность.

Мир Бога прост (мы часто и говорим “Божественная простота”), мироздание для Бога — просто, ибо Ему ведомы законы, которыми оно управляется. Напротив, для нас мир сложен и непонятен в каждой детали, ибо нам неведом его тайный смысл. Точно так же Божественная простота для нас непонятна, мы становимся в тупик перед нею из-за ее непостижимости.

*   *   *

Буржуазия. Анализ слоя

 

Буржуазия — она немногочисленная.

Есть высшая буржуазия — супер- и просто миллиардеры, воротилы Уолл-стрита, военных концернов, ­— смещающая и назначающая президентов, прави­тельства, премьер-министров, диктующая политику, держащая в своих руках судьбы целых народов. Эта буржуазия презирает всех и вся, даже тех, кого она ставит у власти.

Есть крупнейшая буржуазия — обладатели огромных состояний (миллионы золотых рублей), мультимиллионеры, — также держащая в руках целые отрасли, зависящих от них людей, но не допущенная к высшей политике, имеющая лишь косвенное, частичное к ней отношение. Эта буржуазия ненавидит высшую, хотя и не боится ее, будучи в достаточной степени самостоятельной, и презирает все остальное на свете.

Есть крупная буржуазия — свежие миллионные состояния. Это уже большой круг людей, живущих в свое полное удовольствие. От них также зависит значительное количество окружающих, но уже меньше от каждого; хотя эти живут с некоторой опаской по отношению к вышестоящим, но, в общем, в достаточной степени беззаботно и также совершенно презирают нижестоящих.

Далее идет средняя буржуазия — преуспевающие представители художест­венной интеллигенции, крупные рантье, акционеры средней руки, живущие с расчетом, в заботе о прибыли, а верхние слои не заботятся непосредственно о прибыли. Их заботы — “высшего порядка”, а прибыль начисляется как бы автоматически. Англия мне представляется страной, в которой много средней буржуазии. Такие, очевидно, Голландия, Бельгия, страны сравнительно немного­численные, но имевшие большие богатые колонии. Этот слой населения смотрит вверх с опаской и подобострастием, вниз с презрением и снисходительностью.

Далее идет мелкая буржуазия . Мелкие рантье, лавочники, высокоопла­чиваемая инженерия и т. д. Таких много. Это типично для Франции, Германии, Италии.

Далее — мельчайшая буржуазия . Это верхушки трудящихся классов, рядовая художественная интеллигенция. Мелкая и мельчайшая буржуазия, очень много­численная, испытывает подлинную ненависть к крупной, ибо живет в постоянном страхе быть пожранной. Оба эти вида буржуазии живут в постоянном контакте с низшими слоями населения, кормясь за их счет и не испытывая к ним ненависти, ненависти вниз уже нет.

Внизу находятся низшие трудовые слои населения, продающие свой труд и старающиеся обуржуазиться, т о получить сбережения, заиметь собственные деньги, которые будут давать прирост; сколотить деньги и пустить их в рост.

Советская художественная, научная (особенно научно-аристократическая) и, частично, мелкогосударственная интеллигенция составляет, в значительной мере, слой микроскопической буржуазии (по своим покупательным возмож­ностям).

Микроскопическая советская буржуазия — самый свирепый, самый злобный тип буржуазии. Она ненавидит всех и вся. Ненавидит всех, кто стоит выше ее, и завидует им. Ненавидит и презирает обросший жирком слой простого народа, третируя его, как мещанство и бездуховность, будучи сама совершенно безду­ховной и полагая весь смысл жизни в комфорте европейского типа (европейско-американского типа), доступном на Западе средне- и мелкобуржуазным слоям.

*   *   *

Так называемое разоблачение зла, талантливо почувствованное композито­рами, сформировавшимися в первой половине века, давно уже превратилось в его смакование, ожесточающее душу самого художника и вернейшим способом убивающее его талант, если он у него есть. В деле смакования достигнуты необык­новенные результаты, поражающие в своем роде изобретательностью и вдохновением, фантазией, в коллекционировании всевозможной грязи, извра­ще­ний, порока, показа постыдного и т. д. (Я говорю не только о музыке! Но и о ней!) За всем этим часто скрывается холодный цинизм, исключающий художественное вдохновение и подменяющий его умозрительным изобретательством, не лишенным в своем роде даже примечательности. Но всего этого — слишком много, это стало однообразным.

Очернение, окарикатуривание Родины, Человека, жизни, всего святого, всего чистого. Кажется, можно подумать, что подобные художники — страдальцы и мученики, — ничуть не бывало. Чаще всего — это преуспевающие и подчас весьма деловые люди, ловко, бездумно и предприимчиво торгующие своей художественной сноровкой. Прокламируя борьбу со злом, они, в конечном итоге, служат ему! За свою жизнь, особенно за последние годы, я насмотрелся изображения всяческого порока и зла в разных видах искусства: в кино, в музыке, в театре; могу сказать, что никогда оно так не смаковалось, как в нынешнем веке. Художники разных направлений соревнуются в виртуозности его изображения, особенно бесконечные эпигоны сегодняшнего дня.

*   *   *

Россия — грандиозная страна, в истории и в современной жизни которой причудливо сплетаются самые разнообразные идеи, веяния и влияния. Путь ее необычайно сложен, не во всем еще и разгадан, она всегда в движении, и мы можем лишь гадать, как сложится ее судьба. Ее история необыкновенно поучительна, она полна великих свершений, великих противоречий, могучих взлетов и исполнена глубокого драматизма. Мазать ее однообразной, густой черной краской напополам с экскрементами, изображая многослойную толщу ее народа скопищем дремучих хамов, жуликов и идиотов, коверкать сознательно, опошлять ее гениев — на это способны лишь люди, глубоко равнодушные или открыто враждебные Родине. Это апостолы зла, нравственно разлагающие народ с целью сделать его стадом в угоду иностранным туристам, современным маркизам де Кюстинам или просто обыкновенным европейским буржуа. Такая точка зрения на Россию совсем не нова! Достоевский гениально обобщил подобные взгляды и вывел их носителя в художественном образе. Это — Смердяков.

*   *   *

Пастернак путает народничество с народностью. Народничество, в сущности, дворянская, интеллигентская идея, приближение к народу (хождение в народ), сочувствие народу, в сущности отношение к нему свысока, как к меньшому брату.

Есенину все это было чуждо, ибо он сам — народ, органично нес в себе собственно народное сознание, мирочувствование и в этом его коренное отличие от всех них. И не только отличие, а внутренняя враждебность, а “недоступная” черта в отношениях между народом и интеллигенцией, о которой писал Блок.

Сокровенная сущность поэзии Есенина, которую определяют весьма поверхностно как русский мессианизм, была совершенно чужда Пастернаку по многим причинам: по национальным, сословным и, наконец, самое главное, — культурной генеалогии. Православие Пастернака не имело ничего общего с тем, что Есенин носил в крови, что было в нем органически растворено. Я бы назвал это именно русской разновидностью православия, русской его ветвью, вызревшей в русской душе за десятки веков его существования.

Для Пастернака же это было своего рода духовной экзотикой, это не сидело в нем неосознанно. Это было воспринято как культура (не почвенно!), как сказка, как легенда древней Иудеи — через Толстого, через православный экзотизм Рильке, через искусство Европы. Все это смешалось в этой благородной поэтической душе, склонной к восторгу, к умилению, с пламенным иудаизмом Гейне, с культом личности на еврейский манер (что было чуждо православию вообще), с богоборчеством Скрябина (мадам Блаватской), и образовавшими эту причудливую, своеобразную и неповторимую в своем роде поэтическую личность. Разумеется, нет никакой надобности подвергать сомнению все сказанное Пастернаком. Он был, несомненно, абсолютно честным человеком в тех условиях, в которых он жил и в которых жить без компромисса было вообще невозможно. Однако этот компромисс был, наверное, самым минимальным.

То, что составляло для Есенина сущность его творчества, — судьба его народа, его племени, и чему он отдал лучшее в своем творчестве от 1918 до 22 года, до “Кобыльих кораблей”, “Пугачева”, в которых эта тема приобрела для него полную ясность и была им исчерпана. Трагизм национальной судьбы сменился личным трагизмом. Воспевание гибели нации сменилось воспеванием собственной гибели. Вслед за Блоком, ранее всех почувствовавшим смысл событий (“но не эти дни мы звали, а грядущие века”), Есенин пишет “Пугачева”. Все это было абсолютно чуждо Пастернаку и особенно Маяковскому, воспевавшим жизнь, вознесшую их на вершину славы.

Эти люди обнаружили свое полное безразличие к таким событиям, как развал русской деревни, разгром духовенства и церкви. Все это их не касалось. Время Шигалевщины Пастернак относит только к 37 году, в то время, когда крупные житейские неприятности коснулись людей его круга. (Тоже, пример, и Шостакович, обсмеивавший в своих сочинениях попов, которых тысячами ссылали в те годы вместе с семьями.) Любопытно, например, что разрушение храма Христа Спасителя и судьба русского духовенства не нашли никакого отражения у Пастернака (ни в прозе, ни в стихах). Впрочем, его прозрения относятся к 34 году, о чем свидетельствует его письмо к отцу, написанное 25 декабря 34 года в день католического Рождества46. Никак не желая отрицать православия Пастернака, я хочу сказать лишь, что оно было православием неофита. В нем был большой процент культурного веяния, от сознания, что жить без веры — нельзя, жизнь теряет смысл.

К вопросу о “сказочности” Есенина как типа (очевидно, Иван-царевич, превра­тив­шийся у Катаева в королевича). Кстати , рассматриваемая статья Пастернака является конспектом несравненно более талантливым и несравнимым в художественном отношении с романом Катаева “Алмазный венец”. В этой пос­ледней книге, как выясняется, нет ни одной собственной мысли. Все оценки взяты из статьи Пастернака. Сущность этой статьи и романа — унижение Есенина, унижение русского народного, национального, религиозного и возвышение космополитического сословия — интеллигентского , избранно интеллектуального.

Для Есенина народ со всеми его недостатками: грубостью, хитростью и т. д. все равно является стихийным носителем религиозного начала, повторяю, со всеми недостатками. Для Пастернака же он не существует вовсе, за исключением стихотворения “На ранних поездах” и умилительных военных очерков.

(Тему эту отделать.)

Не то чтобы он презирал народ, этого нет и в помине, но и чувств стихийной близости нет, он воспринят как бы литературно. Маяковский же изображал народ подчас злобно, карикатурно, лубочно (в стихах) или унизительно (пьесы “Клоп”, “Баня”, Фоскин, Двойкин, Тройкин и проч.).

*   *   *

О типе чувствования

 

Пастернак приветствовал известные слова Ст о Маяковском, как о лучшем поэте эпохи, сознавая, что эта роль для него самого непосильна да и неестественна. Амплуа его другое: он никогда не выходил, да и не вышел, за пределы внимания “сливок” советского общества, которые всегда имеются во всякое время, как и в любом другом обществе. Но он не возвысил своего голоса, да и никто не возвысил голоса против “Злых заметок” Бухарина, статей Сосновского да и других критиков подобного же толка, уничтожавших Есенина как поэта. И в конечном итоге изъявших его из русской литературы и вбивших в его могилу осиновый кол и поливших его прах зловонными нечистотами. Но, несмотря на всю их борьбу привилегированного слоя русской поэзии, Есенин стал и продолжает оставаться народным поэтом. В несчастьях народных, на войне, в окопах, в тюрьмах, лагерях — не Пастернак, не Цветаева, а Есенин сопровождал народ. Он прошел проверку в глубочайших испытаниях, которые суждены были народу. И в этих глубочайших испытаниях войны он вырос в истинно народного поэта.

Разумеется, не все в его творчестве стало народным, но у Пастернака не стала народной ни одна строка, и не потому, что Есенин к этому специально стремился, а Пастернак сознательно избегал этого, а потому, что одному это было дано, а другому не дано. И умаление Есенина под видом отдания ему должного — это месть ему за его народность, за его “моцартианство”. Это месть Сальери Моцарту, та щепотка яду, которая подсыпана в его питье.

*   *   *

О чувстве национального

 

Судьба коренной нации мало интересовала Пастернака. Она была ему глубоко чужда и винить его за это не приходится, нельзя! Он был здесь в сущности чужой человек, хотя и умилялся простонародным, наблюдая его как подмосков­ный дачник, видя привилегированных людей пригородного полукрестьянского, полумещанского слоя (см. стих “На ранних поездах”). Россию он воспринимал, со своим психическим строением, особенностями души, не как нацию, не как народ, а как литературу, как искусство, как историю, как государ­ство — опосредованно, книжно. Это роднило его с Маяковским, выросшим также (в Грузии) среди другого народа, обладающего другой психикой и другой историей.

Именно этим объясняется глухота обоих к чистому русскому языку, обилие неправильностей, несообразностей, превращение высокого литературного языка в интеллигентский (московско-арбатский!) жаргон диктатурой пролетариата. Пастернак был далек от крайностей М — прославления карательных органов и их руководителей, культа преследования и убийства, призывов к уничтожению русской культуры, разграблению русских церквей.

Но по существу своему это были единомышленники — товарищи в “литератур­ном”, поверхностном, ненародном. Оба они приняли как должное убийство Есенина.

Ныне — этот нерусский взгляд на русское, по виду умилительно-симпатичный, но по существу — чужой, поверхностный, книжный и враждебно-настороженный, подозрительный, стал очень модным поветрием. Он обильно проник в литературу, размножившись у эпигонов разного возраста. Популяризацией его является проза Катаева, поэзия Вознесенского, Ахмадулиной и Евтушенко(-Гангнуса). По виду это — как бы противоположное Авербаху, Л. Либединскому. А по существу — это мягкая, вкрадчивая, елейная, но такая же жестокая и враждебная, чуждая народу литература. И пробуждения национального сознания они боятся — панически, боятся больше всего на свете.

 

Они воспринимали исторические события книжно, от культуры, через исторические ассоциации, параллели, которые давали возможность легких поверхностных выводов. Это делало их слепыми и глухими к жизни.

Первым из них прозрел и увидел катастрофичность своей ошибки Клюев потому, что он ближе всех был к жизни, к глубине ее, вторым был Блок (см. Дневники, речь о Пушкине, “Пушкинскому дому” и т. д.). Третьим был Есенин. Маяковский же и Пастернак были “своими” людьми среди представителей еврейской диктатуры. Маяковский же был официальным поэтом этой диктатуры, и он пошел до конца, пока не возненавидел всех и всё на свете: злоба его, и раньше бывшая главенствующим чувством, достигла апогея.

Это был какой-то майский скорпион, жаливший всех и вся: чиновников, рабочих, мужиков, Америку, Европу, православных попов и католических монахинь, Пушкина, Толстого, Шаляпина, Горького, Булгакова, духовенство, интеллигенцию, литературную богему (и поэтов, и критиков, которых он дружно поносил), живопись традиционно русскую, загнанную к тому времени в подполье, и новую революционную живопись (АХРР). Яд, скопившийся в нем, в этом человеке с опустошенной душою, превратившемся в злобное, ядовитое насекомое, искал выхода, изжалив все, что было вокруг него, и видя, что жалить больше некого, он в бешенстве вонзил в самого себя свое скорпионье жало и издох.

В лютых бедствиях, в окопах войны, в лагерях и тюрьмах, в изгнании на чужбине, народ пронес с собой Есенина, его стихи, его душу. Не славе Есенина завидуют Маяковский, Пастернак, Цветаева и многие другие поэты, а народной любви к нему, так же, как Сальери завидует не славе и не гениальности Моцарта, а любви к его мелодиям слепого скрипача и трактирной публики. Вот ведь в чем соль! Завидуют, говоря затрепанным без нужды словом, его народности.

*   *   *

Ленинградский Эрмитаж (о новаторстве)

 

Эрмитаж — музей в своем роде уникальный. Нет нигде в мире художест­венного музея, где бы наряду с мировым искусством не было бы искусства своей страны. Только у нас в России, при нашем постоянном, уже “историческом” самооплевывании, возможно подобное оскорбление собственного, родного художественного гения. В этом — отголосок чувства “колониального” рабства, свойственного известной части нашей “интеллигенции”, уже неотделимого от нее. Так называемый “художественный бунт”, художественное новаторство заключается, как правило, в очередном “освоении” европейского опыта и перенесении его на русскую почву.

Но теперь, после многолетнего забвения и попрания национальных традиций и художественных святынь, возврат к собственно Русскому , ясные черты которого сформулировались за последнюю тысячу лет, необыкновенно плодотворен. Подобное искусство — это живительный дождь над пустыней зла и бездуховности, в которую обратилась измученная душа русского человека. Эта душа жаждет любви, кротости, веры в чистоту и добро.

*   *   *

Проницательные люди на Западе уже давно бьют тревогу по поводу неблаго­получия во взаимоотношениях сочинителей и публики, равнодушной, холодной к разнообразным музыкальным экзерсисам. Плодится несметное количество сухой, рассудочной, бездушной, безмелодичной, несамостоя­тельной, эпигон­ской музыки. Огромные силы, огромные деньги брошены на ее пропаганду, на ее внедрение в жизнь, на восхваление этого уродливого, агрессивного сочинительства, на унижение и умаление искусства традиционного, объявляемого ненужным, устаревшим, отсталым и т. д.

Энергичные музыкальные деятели наших дней не только сочиняют поистине с кроличьей плодовитостью, ибо это “творчество” не требует большого расхода душевных сил, хотя, несомненно, требует “комбинаторских”, математических способностей, расчета, знания рецептуры, приемов, правил, по которым произ­водится движение материи, и, несомненно, своеобразной конструктивной фантазии. Однако изъяны этого творчества очевидны: абсолютное отсутствие вдохновения , основы искусства в его исконном традиционном понимании, отрицание наития, творческой тайны, духовного содержания. Отрицание высокого чувства, отрицание благородства чувств, милосердия, сочувствия, сострадания, любви и добра, всего того, что составляло и составляет суть “традиционного” — бессмертного, как показывает жизнь и музыкальная практика наших же дней.

*   *   *

Бунт против “традиции” — это не изобретение современности. Он возник в конце прошлого века, на это были свои исторические причины, весьма сложные, глубокие, которые не время сейчас анализировать. Музыка “додекафонии” и др. производных от нее систем, носящих разные звонкие названия, которыми критика (в том числе и наша) любит пускать пыль в глаза легковерным любителям музыки, распространилась во многих странах. Она имела и имеет ярых адептов. Это искусство агрессии, насилия и воинствующего зла, оно попирает челове­ческое и национальное достоинство, любовь народа во имя торжества воени­зированно организованного меньшинства, желающего духовно править миром. Это совсем не безобидное явление внутри музыкального искусства. Будучи поначалу “умозрительно продуманной новизной” (а не стихийно, из природы возникшим феноменом, каким является музыка в ее подлинном понимании), додекафония внесла в музыку несомненно новый элемент. Но сейчас уже видно, что эта новизна оказалась исчерпана ее же изобретателями. Они и явились собственно “новаторами”. Что же касается употребления этого слова в наши дни, то оно стало лишь условным обозначением самого настоящего эпигонства и эклектики, т. е. механического соединения несоединимых элементов музыки.

Ничего принципиально нового послевоенные деятели не принесли, несмотря на пышные декларации и захват командных высот руководства искусством во многих странах мира, в том числе и социалистических. Если говорить о стиле, который воцарился в значительной части нашей музыки, называющей себя “передовой”, то это эклектизм, разности лица, мешанина, воинствующее дурновкусие.

У великого русского поэта Ал. Блока есть одно замечание в его изданных записных книжках. Оно касается художественной деятельности братьев Бурлюк — зачинателей разрушительных тенденций в Русской многострадальной литературе. Блок написал: “Не пошел на выставку Бурлюка, боюсь, что наглости здесь больше, чем чего бы то ни было другого”.

Глубокие, прозорливые слова. Ошибочно, однако, было бы думать, что Бурлюки исчезли из нашей жизни. Никто не помнит их стихов, но их и создавали не для вечности. Их создавали для примера, и примеры этого искусства, к сожалению, живучи. Они существуют и теперь, — эти новые Бурлюки, — и в литературе, и в музыке, и в критике. Их удел — не в создании бессмертных ценностей, а в унижении, в оплевывании созданного великого, в яром желании помешать созданию нового искусства, задушить в колыбели живые творческие чувства, живые проявления человечности, национального характера, их желание лишить нас чувства родства со своим прошлым, чувства своей истории, чувства связи с прошлым и грядущим.

Лозунг “Сбросить Толстого, Достоевского, Пушкина и др. с парохода современности” совсем не устарел, как хотят нас обмануть адепты этого лозунга. Он — жив, этот лозунг, он — руководство к действию и призыв к нему! Если нельзя выбросить Толстого из жизни нашего народа, можно его — извратить, оболгать, как это делает, например, литературовед Ш. Эти люди ведут себя в России, как в завоеванной стране, распоряжаясь нашим националь­ным достоянием, как своей собственностью, частью его разрушая и уничтожая несметные ценности.

*   *   *

Великое, духовно самостоятельное, самобытнейшее музыкальное искусство России — всечеловечно. Пойте эти хоры в любой стране мира — всюду слушатели вам будут благодарны. Залы никогда не будут пустовать на концертах Русского хора. Это проверено практикой и в дореволюционную эпоху, и в наше время. Но почему-то этим искусством мы не только не гордимся перед всем миром, как гордимся балетом или Аллой Пугачевой. Мы стыдливо его прячем, а подчас и третируем, как искусство третьего сорта, как устарелое, косное, отжившее. Наша музыкальная культура — это живое дерево. Для того чтобы его крона цвела, нельзя рубить его корни, оно засохнет, превратится в мертвый пень и сгниет. Опасность этого несомненно налицо.

*   *   *

О современной музыке, о современном “новаторстве”

 

Со всей решительностью я могу сказать, что здесь нет ничего “нового”. Эта новизна придумана — именно “придумана” в первой четверти нашего века и оформлена в систему, носящую название “додекафония”, основой которой служит двенадцатизвучный полутоновый лад [гамма]. Эта система... с невероятной помпой была воскрешена после войны. Достаточно сказать, что чуть ли не на другой день после изгнания немцев из Франции в Париже открылась додекафо­ническая школа одного из пророков Шенберга — Рене Лейбовича.

Это искусство насаждалось и насаждается силой, как искусство народа-победителя. Особенного успеха достигло оно в странах Восточной Европы, например, в Польше и в Сов Союзе, где оно ныне, по сути, является стилем Советской музыки. Во всяком случае, именно его адептом оказался престарелый Стравинский, несколько сочинений на библейские сюжеты, в том числе по заказу вновь образованного государства Израиль. Нет, это не народная музыка евреев, и не древние песнопения или их “жаргонная” музыка, написанная на языке идиш. Это — искусственно сложенная, чрезвычайно хитроумная система, своего рода музыкальная “комбинаторика”. В ней есть большущий соблазн для рациональной фантазии. Теперь — эта система соединилась с традиционными элементами Европейской музыки, а иногда и прямо с ее образцами, которые в качестве заплат вставляются в новые сочинения среди ткани.

Эта типичная эклектика, вполне сознательная, и является стилем современ­ной Советской музыки. Русские мелодии, соединяемые , сознательно уродуются, окарикатуриваются, так же как и мелодии классиков. За этим стоит старая мысль и очень простая: “Долой старое искусство!” “Старым” искусством называется искусство классики, особенно 19 века и, особенно, русское искусство. На то есть свои причины и весьма серьезные. Внутренний пафос, высокое духовное начало Русского искусства, его призыв к пробуждению в человеке добрых чувств, милосердия, сознания красоты мира, при всем несовершенстве человеческой жизни. Вот что было ненавистно тем, кто выдвинул лозунг “сбросить Толстого, Достоевского, Пушкина и др.”, “превратить Зимний дворец в макаронную фабрику”, расстрелять музей47. Тем, кто понимал “новое” как разрушение. Совершенно неправильно было бы понимать, что все эти лозунги устарели, отнюдь нет. Они по-прежнему остаются руководством к действию. Но если раньше, например, какой-нибудь такой враг отечественной культуры, как Шкловский, предлагал Достоевского, нашу величайшую гордость, с трибуны съезда “сдать как изменника”, то теперь он в своих фальшивых, шулерских книгах лжет на Толстого, оскверняет его самого и его творчество. И для меня совер­шенно неважно, кто он сам по национальной принадлежности: русский, еврей, папуас или неандерталец. Он враг русской культуры, достояния всех народов мира, он враг всех народов. Если раньше призывали открыто к уничтожению Русской культуры, и, надо сказать, уничтожены громадные, величайшие ценности, теперь хотят и вовсе стереть с лица земли нас, как самостоятельно мыслящий народ, обратить нас в рабов, послушно повторяющих чужие слова, чужие мысли, чужую художественную манеру, чужую технику письма, зани­мающих самое низкое место.

*   *   *

Нет, я не верю, что Русский Поэт навсегда превратился в сытого конфе­рансье-куплетиста с мордой, не вмещающейся в телевизор, а Русская музыка превратилась в чужой подголосок, лишенный души, лишенный мелодии и веками сложившейся интонационной сферы, близкой и понятной русскому человеку. Я презираю базарных шутов, торгующих на заграничных и внутреннем рынках всевозможными Реквиемами, Мессами, Страстями, Фресками Дионисия и тому подобными подделками под искусство, суррогатом искусства. Они напоминают мне бойких, энергичных “фарцовщиков”, торгующих из-под полы крадеными иконами из разоренных церквей.

Но у фарцовщиков есть перед этими композиторами одно преимущество: иногда в их руках оказываются подлинные ценности. Композиторы же распростра­няют пошлый суррогат искусства, лишенный какого бы то ни было духовного содержания. Музыка эта — лишена самостоятельности, прежде всего духовной самостоятельности, и, во вторую очередь, художественной, творческой само­стоя­тельности. Техника ее взята напрокат. Это те так называемые “новые средства”, которые кто-то, оказывается, изобрел для наших композиторов, а их задача только, оказывается, “лишь использование этих средств”. Это мало походит на сколько-нибудь серьезное отношение к творчеству. Чужие средства, несамостоятельный, непережитый внутренний душевный мир, лишают эту музыку серьезного художественного значения. Ее развязная, наглая, невиданная ранее в Советской музыке реклама (устраиваемая нашей печатью?) и самореклама, которой занимаются некоторые из композиторов, производят впечатление наглого бесстыдства и беспардонной лжи.

*   *   *

Борьба против Мусоргского и Рахманинова.

Ошибочно было бы думать, что здесь имеет место только вкусовая борьба или борьба, как теперь принято говорить, за “новые средства выражения”. Дело не только в чисто художественной борьбе направлений и т. д.

Речь идет о борьбе с основополагающими духовными элементами музыки этих композиторов и, шире, — духовной жизни нации. Воинствующий пафос православия свойствен творчеству этих композиторов: “Хованщина”, “Все­нощная”.

*   *   *

1980 год 2 августа 0 часов 50 минут

Добро не пропадает. Это самое ценное, что есть на земле.

*   *   *

Об эксплуататорах

 

Ошибочно думать, что эксплуататоры желают обречь на голод и физические лишения эксплуатируемых, т. е. большинство жителей планеты Земля. Совсем нет! Как и все на свете (особенно — зло), эксплуатация очень и очень усовер­шенст­вовалась. Усовершенствовались и сами эксплуататоры, они стали тоньше, мудрее, образованнее, добрее , как это ни странно. Их задача в том, чтобы те, кто на них трудится, были сыты, обуты, одеты, имели бы соответствующие их уровню жизни развлечения и пр. Беда только в том, что эксплуатируемые при этом потеряют облик человеческий (по образу и подобию!), не будут иметь понятия о добром и злом, о правде и неправде, о свободе и рабстве. Искусство для париев и должно (по мысли хозяев жизни!) нести им этот одуряющий обман; выдавать правду за неправду, рабство за свободу, зло за добро. Такое “искусство”, “балдеж” для роботов в обилии производится теперь во всем мире.

21/XI

*   *   *

О первой “большой” лжи

 

Ребенком я воспитывался на литературе классиков, читал очень много. Я привык верить Печатному Слову, оно было для меня всегда Правдой. Тогда же я часто ходил в кино. У меня были, разумеется, свои вкусы и т. д. И вот в Курске (где я жил) однажды были по городу расклеены афиши, на которых значилось: “Гордость Советской кинематографии — “Броненосец Потемкин”, даже значились фамилии режиссера и оператора. Я стал заранее требовать билеты у матери и отчима. И вот мы все пошли в кинотеатр под моим давлением.

Разочарование было полным и у старших, и у меня. Картина провалилась и была снята через два дня (на второй день залы были пустыми). Я, вдобавок, испытывал конфуз перед ними от того, что заставил их потерять вечер, хотя никто меня не упрекал. Было очень скучно, не жалко тех, в кого стреляли, т. к. мы не успели их полюбить заранее с тем, чтобы потом пожалеть. Неприятное физиологическое чувство убийства — вот все, да еще черви, которые очень запомнились.

Лет через тридцать я снова захотел посмотреть эту “Гордость нашей кинемато­графии”. К этому времени я уже многое знал и думал, что по-другому буду смотреть фильм. Но фильм произвел совсем нехудожественное впечатление. Его грубый натурализм отталкивал и был мне противен. Что касается публики (которую всегда, конечно, презирают), то она никогда не ходила на эту картину. “Глас народа — глас божий”. Увы, эта пословица ныне не в моде.

И вот в конце 1978 года случилось мне быть во Франции на научной конфе­ренции (собеседовании) об искусстве, которая происходила в Сорбонне под председательством ее ректора. В обширном выступлении одного французского профессора, специалиста по киноискусству (читающего лекции в Университете Монпелье), речь опять зашла о фильме “Броненосец Потемкин”. Картина называлась также крупным достижением, но уже Советского кино , а не величайшей картиной всех времен и народов.

Лекция была с диапозитивами. Более пяти минут на экране показывались знаменитые “черви” в мясе — крупным увеличительным планом. Около пяти минут профессор говорил о символическом, новаторском изображении старой России, которую символизировали тухлое мясо и черви. Он говорил с восторгом, с упоением, наши ученые слушали. Бог их знает, что они думали, соглашались с ним или нет. Никто ему не возразил. Тут я понял, почему эта картина считается “Гордостью нашей кинематографии”.

*   *   *

О новаторстве

 

Давным-давно прошли времена, когда с новаторством связывалось у нас представление о бедности, одиночестве, чердаке, всеобщем непонимании, отвергнутости и т. д.

Ныне есть те, кто сам себе наклеивает ярлык новатора. “Новаторство” ныне ходкий товар, на нем крепко спекулируют. Те, кто торгует этим делом, ныне соединены в целые корпорации. К их услугам мощный аппарат пропаганды, союзы композиторов, оркестры, подобострастная журнальная и газетная критика. Да она им не так и нужна, они владеют сами органами печати и пропаганды музыки, защищая и насаждая силой свое искусство, третируя и уничтожая то, что им неугодно. Тут они не считаются ни с какими средствами.

Словом, жизнь художника, музыканта или поэта по-прежнему весьма сложна, судьба его непредсказуема; например, судьба Есенина, М. Булгакова или Николая Рубцова, Клюева.

*   *   *

Опера “Леди Макбет” — талантливое воплощение сентиментальной жесто­кости, проповедь звериного эгоизма, злобы и вседозволенности. Особенно соблазнительной для интеллигента, мнящего всегда себя высшим существом (высшей расы или высшего интеллекта, или высшего класса и т. д. и т. п.).

*   *   *

Я хочу создать миф: “Россия”.

Пишу все об одном, что успею, то сделаю, сколько даст Бог.

*   *   *

Роман Евтушенко — “Зубатовщина”

 

Литературный сексот, провокатор, которому, в силу особенностей его службы, разрешено говорить иногда некоторые “вольности”. “Есенин сам себя наказал ”. За что же его надо было наказывать? В чем он виноват? В чем его преступление48?

В чем были виноваты Н. А. Клюев, Павел Васильев, Б. Корнилов, Н. Рубцов, А. Прасолов и многие еще, погибшие в расцвете лет?

Двадцатые годы и начало тридцатых были годами интенсивного разрушения Русской культуры. В России было 80 000 церквей и монастырей. Где ценности, их наполнявшие, куда они исчезли? Куда исчезли попы и монахи как класс? Само слово русский не существовало.

О музыке: аутодафе во дворе Московской консерватории49. Цитата из журнала “За пролетарскую культуру” о Рахманинове, о Прокофьеве — “фашисты” и т. д.50

 

*   *   *

Русские писатели

 

Мощный, суровый, эпичный Федор Абрамов.

Возвышенно-поэтический Василий Белов.

Пронзительный, щемящий Виктор Астафьев.

Драматичный Валентин Распутин.

Мягкий, лиричный южанин, мой земляк Евгений Носов.

Сергей Залыгин — тонкий и умный.

Блестящий эссеист Владимир Солоухин.

Я люблю и необыкновенно высоко их творчество, они — украшение сегодняшней нашей литературы, не говоря, конечно, о классиках Леонове и Шолохове. То, что это люди — мои современники, не дает мне с такой силой почувствовать свое одиночество. Прекрасный, свежий, благоуханный, сильный, новый и вместе с тем “вечный” Русский язык. По-новому раскрытые современные Русские характеры.

*   *   *

Фашизм — это, конечно, никуда не годное явление, справедливо осужден­ное всем миром [и антифашизм был благотворен и благороден]. Но, оказывается, бывает такой антифашизм, который ничем не лучше фашизма.

*   *   *

Е (типа Либединского и других) возненавидели Революцию, как любовницу, которая их разлюбила.

*   *   *

Первая консерватория (Лейпцигская), основанная на деньги банкира Мен­дель­сона-Бартольди, преследовала и унижала национально-направленное Роман­тическое искусство Шумана, Листа, Вагнера, которые ее ненавидели.

*   *   *

Антимузыка, как и всякая антикультура, появляется (за последнее время) тут же (рядом) с подлинной культурой. Она как бы оттеняет эту последнюю, являясь в значительной мере пародией на нее, противоположением ей. Именно таким был, например, буржуазно-декадентский театр Мейерхольда, возникший и противостоящий по всем своим тенденциям коренному пути нашей культуры, если понимать под нею: Пушкина, Глинку, Мусоргского, Достоевского, Блока, Рахманинова, Нестерова.

После Окт переворота Мейерх, сменивший до той поры неск духовных убеждений: из еврея превратившийся в католика, из католика Карла Франца Казимира в православного с многозначным именем Всеволод, из православного (такой человек должен был примкнуть к силе) в члена партии, занявшего сразу же пост упр всеми театрами РСФСР, почетного красноармейца войск внутренней охраны, вождя Театрального Октября.

Под руководством этого деятеля была предпринята попытка разрушения Русского театра, не совсем удавшаяся при жизни ее инициатора, но успешно довершаемая теперь его последователями типа: Ефремова, Эфроса, Покровского, Темирканова и др.

“Иван Сусанин”, “Князь Игорь”, “Борис”, “Хованщина” и “Китеж” — этот ряд принадлежит к величайшим созданиям мирового искусства, я бы сказал, мирового духа. Тут же, рядом с этим грандиозным и глубоко самобытным эпосом, стоят изумительные образцы романтической оперы: “Русалка”, “Евгений Онегин”, “Пиковая дама”, “Черевички”, “Царская невеста”, “Золотой петушок”, “Ночь перед Рождеством”, “Сорочинская ярмарка”, лирико-драматической (как “Пиковая дама” или “Онегин”), сказочной, комической, исторической... Что за богатство, что за красота и разнообразие!

Это — миф о России, возвышенный, величественный и трагический миф. Вот против чего ведется война. Вот что оплевывается, замалчивается, пачкается. Россия предстает в этом мифе как народ, одержимый великой и благороднейшей идеей братства и вселенской любви, верности и самопожертвования. Вот против чего ведется борьба, вот что ненавидят эти духовные, злобные, хорошо обученные творческие скопцы.

Не надо быть специально культурным человеком, чтобы понять разницу между “Борисом Годуновым”, “Хованщиной” и “Игроком” или “Катериной Измайловой”.

*   *   *

Современный театр: Ефремова, Покровского, Эфроса, Любимова и tutti quanti. Царство вульгарности.

Изгрязнили, загадили всё русское: драму, оперу, поэзию, музыку, всё, всё!

*   *   *

Вы люди принципиальные, в этом Вам не откажешь, Вы насаждаете в России шенбергианство, колонизируете нас по заветам Ант. Рубинштейна, который также насаждал здесь мендельсоновщину.

Возможно, что Вы и подобные Вам люди, делающие похожее в других областях жизни, и преуспеете — обратите Русских в колониальный, бесправный народ (и сейчас он — полубесправный) без веры, без Бога, с выборочно дозво­ленной собственной культурой и историей, с оплеванным прошлым и неясным будущим. Тогда — Вы будете на коне и силой утверждаемые, насаждаемые Вами кумиры обретут известность, но все равно никогда не обретут любви. Но возможно и другое, возможно, что Вам не удастся попрать и окончательно унизить достоинство Русского человека, тогда Вы будете названы своими именами.

*   *   *

Я хочу говорить так, чтобы меня понимали, понимали смысл того, о чем я хочу говорить. Я хочу, чтобы меня, прежде всего, понимали те, кто понимает мой родной язык.

Стучусь в равнодушные сердца, до них хочу достучаться, разбудить их к жизни, сказать о ней свои слова, о том, что жизнь не так плоха, что в ней много скрытого хорошего , благородного, чистого, свежего. Но слушать не хотят, им подавай “Вальс” из “Метели”...

Теперь же часто производится и усиленно насаждается искусство от рождения мертвое, игра ума при сухости сердца. Между тем Великие творцы напоены, можно сказать, божественным восторгом, вспомните, например, Вагнера или Мусоргского.

*   *   *

Часто противопоставляют М и Е. Это неверно. Мая­ковский и Есенин были как родные братья у одной матери России. Один Каин, другой Авель. Вот как я понимаю эту тему, проблему.

*   *   *

Валерий Гаврилин

 

Гаврилин пришел в музыку, можно сказать, из глубины самой жизни. Из своего послевоенного, сиротского детства он принес необычайную чуткость души, ранимость ее, желание растворения своей боли в народном, в мирском, столь характерное [для русской песни] для русского искусства, для русской души, для русского народного сознания. Оттуда же он принес свой редкий, врожденный музыкальный талант, талант — как природный дар, а не [просто] музыкальное умение, возникающее в результате профессиональной выучки, под которой, иной раз, ошибочно подразумеваются творческие способности. Профессиональная выучка пришла позже, в Ленинграде, где он окончил Консерваторию сразу на двух факультетах: композиторском и теоретическом. Высокообразованный, умный, обладающий глубоким и острым умом, начитанный [(я бы сказал просвещенный)] человек, Гаврилин откристаллизовался в яркую личность Советской музыки. B нем, как художнике, соединены и сплелись органично стихия и культура — те два обязательных слагаемых, без которых не может быть и никогда не было большого искусства.

Музыка Гаврилина резко отличается от того, в сущности беззаботного, самодовольного искусства, наполненного различными чисто техническими ухищрениями, музыкальным штукатурством, профессиональным снобизмом, которого, к сожалению, так много тeперь развелось.

*   *   *

Россия

 

Россия — грандиозная страна, в которой причудливо сплетаются разно­образные веяния и влияния. Она всегда в движении, путь ее необычайно сложен, загадочен, и мы можем лишь предполагать, как сложится ее судьба. Мазать Россию однообразной черной краской пополам с экскрементами, изображать или объявлять ее народ скопищем дремучих хамов и идиотов, коверкать, опошлять и безобразить ее гениев — на это способны лишь люди, глубоко равнодушные или открыто враждебные к нашей Родине и ее народу. Это апостолы злобы, помогающие нравственно разлагать наш народ с целью превратить его в стадо и сделать послушным орудием в своих руках. Их точка зрения на Россию не нова. Это точка зрения приезжего французского маркиза де Кюстина, а также современных де Кюстинов, лишенных дворянского титула.

Достоевский гениально обобщил подобные взгляды (свойственные и русским) и вывел их носителя в художественном образе одного из своих литературных героев. Это — Смердяков.

 

(Окончание следует)

 

 

 

Комментарии к № 5, 6

 

1 Имеется в виду музыка С. С. Прокофьева к одноименному кинофильму.

2 Речь идет о балете А. И. Хачатуряна.

3 Имеется в виду оратория Д. Д. Шостаковича “Казнь Степана Разина” на слова Евгения Евтушенко.

4 Имеются в виду знаменитые картины В. И. Сурикова.

5 “Синий туман. Снеговое раздолье” — незавершенное произведение Г. В. Свиридова на слова С. Есенина.

6 “Москва кабацкая” — для хора и оркестра. Частично завершенное сочинение Г. В. Свири­дова.

7 Слова Лебезятникова из романа “Преступление и наказание”.

8 Волков В. Три деревни, два села. Записки библиотекаря. “Наш современник”, 1973, № 3.

9 А. П. Василевский — русский писатель. Повесть “Ратниковы”. “Наш современник”, 1974, № 7.

10 В. П. Астафьев. “Последний поклон”. “Наш современник”, 1974, № 5, 6.

11 В. И. Белов. Рассказ “Мальчики”. “Наш современник”, 1973, № 7.

12 Е. И. Носов. “Шопен, соната номер два”. “Наш современник”, 1973, № 3.

13 Ф. Абрамов. Повесть “Алька”. “Наш современник”, 1972, № 1.

14 В. Г. Распутин. Повесть “Живи и помни”. “Наш современник”, 1972, № 10, 11.

15 В. И. Лихоносов. Повесть “Люблю тебя светло”. “Наш современник”, 1973, № 10; повесть “Чистые глаза”, 1973, № 3.

16 В. В. Солоухин. Рассказ “Золотое зерно”. “Наш современник”, 1972, № 4.

17 Отзыв о книге А. Вознесенского “Витражных дел мастер”., 1976 г.

18 О. Штрастер — один из идеологов национал-социализма, автор книги “Гитлер и я”.

19 Имеются в виду жесткие выпады Маяковского против пьесы “Дни Турбиных” 2.10.1926 г.

20 Речь идет о политическом “разносе” В. Мейерхольдом спектакля МХАТа.

21 См. “В. И. Ленин о литературе и искусстве”. М., Худ. лит., 1979, с. 661—664.

22 Слова из записки В. И. Ленина Луначарскому от 6 мая 1921 г.

23 Строки из стихотворения В. Маяковского “Радоваться рано”.

24 Литературное наследство. Т. 70, М., АН СССР, 1963, с. 168.

25 Ф. М. Достоевский. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, с. 421—422.

26 Имеется в виду опера А. Берга “Воццек”.

27 Из стихотворения Пушкина “Разговор книгопродавца с поэтом”.

28 Имеется в виду опера С. С. Прокофьева “Игрок” по Достоевскому.

29 Имеется в виду опера Д. Д. Шостаковича “Леди Макбет Мценского уезда” по повести Н. С. Лескова.

30 Название произведения Д. С. Мережковского.

31 Парафраз стихотворения А. Блока “Балаганчик”.

32 О. Хаксли. “Шутовской перевод”, роман. 1923 г.

33 Имеется в виду одно из стихотворений А. Вознесенского.

34 Размышления о плане большого сочинения на слова А. Блока.

35 Академик В. Л. Гинзбург, постоянный оппонент Г. В. Свиридова во время жизни в академическом городке под Москвой.

36 Цитату из Гёте Г. В. Свиридов приводит по публикации “Записной книжки” И. А. Бунина. Лит. наследство. Т. 84, с. 388, тетрадь 1978—1980.

37 Имеется в виду пьеса А. Штейна “Версия”.

38 См.: Орлов В. Н. “Гамаюн. Жизнь А. Блока”, М., СП, 1978.

39 Имеется в виду роман В. Катаева “Алмазный мой венец”.

40 См.: Переписка А. С. Пушкина в 2-х томах, т. 1. М., Худ. лит., 1982, с. 237.

41 См.: Мариенгоф А. Б. “Роман без вранья”. М., Худ. лит., 1988.

42 Из стихотворения А. Т. Твардовского.

43 Парафраз пушкинской строки из “Моцарта и Сальери”.

44 Имеется в виду цитата из романса С. В. Рахманинова “Весенние воды” на слова Ф. Тютчева в цикле Д. Д. Шостаковича на слова Саши Черного.

45 Речь идет о статье “Небесная “идиллия”, или фашизм в поповской рясе” (“За пролетар­скую музыку”. 1931, № 2, с. 27—28).

46 “Новый мир”. 1988, № 6, с. 209.

47 Строки из стихотворения В. Маяковского “Радоваться рано”.

48 Имеется в виду роман Е. Евтушенко “Ягодные места”, “Москва”, 1981, № 10, 11.

49 В конце 20-х годов во дворе консерватории (тогда Высший музыкальный техникум им. Феликса Кона) сжигались книги церковной музыки.

50 “Именно в это время характерно демонстративное преподнесение с эстрады Большого зала консерватории бывшими самодержавно-церковными исполнителями различных арий из “Жизни за царя” под гром оваций и черносотенные крики охотнорядской аудитории, именно это время характерно исполнением совершенно упадочнических, мистических, православных произведений Рахманинова (“Всенощная” и др.). Это была мобилизация реакционных сил. Конечно, можно и должно говорить о творчестве Сергея Прокофьева, как о творчестве так же фашистском”. (Либединский Л. “8 лет борьбы за пролетарскую музыку. М., 1931). Автор — советский музыковед, занимавший при поддержке Д. Д. Шостаковича различные посты в советских музыкальных структурах. По инициативе Г. В. Свиридова был вынужден покинуть свою последнюю должность в 1968 году.

Сергей Есин • Выбранные места из дневника 2001 года (Наш современник N6 2003)

Сергей ЕСИН

ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ДневникА 2001 года

 

7 января, воскресенье. День Рождества. Накануне весь вечер смотрел по ТВ и слушал трансляцию патриаршего богослужения из храма Христа Спасителя. Очень жалел, что в этом году “вживую” на службу не попал. Храм изнутри производит грандиозное впечатление. Я все время размышляю, стоило ли храм восстанавливать или же надо было построить нечто не менее грандиозное. В повторении есть что-то искусственное, но все же думаю, что святость в этом новом здании приживется. Сколько надо было проявить воли и как далеко смотреть, чтобы решиться на такое!

В Москву с частным визитом как гость В. В. Путина приехал канцлер Шредер. В его программу входило и посещение вместе с нашим президентом рождественской службы. Единственный раз показали, довольно издалека, Путина и его гостя. В этот момент Путин крестился. Я не думаю, что стоило показывать этот интимный момент. Вопрос с религией сложен в нашей стране, особенно если учесть ее атеистическое прошлое.

Чтение газеты “День литературы”. Володя Бондаренко утверждает, что представлена в номере новая литература будущего. Пока сравнил только рассказ Олега Павлова и Славы Дёгтева. Теперь понятно, почему так Олег Павлов трепыхается. По крайней мере, в этой представленной его литературе нет энергетики. Оба парня пишут на биографическом материале. С одной стороны, слюнявые и довольно аморфные воспоминания раннего детства, а с другой — молодой мужик пишет рассказ о любви и страсти. И страсти здесь, пожалуй, больше. Страсть — редчайший зверь в литературе. Прочел еще Марину. Стал смущать Ал. Михайлов с его яростной любовью к маргинальной литературе.

Читал книгу Олега Табакова, которая заинтересовала меня еще в Иркутске. Кое к кому под влиянием этой книги я подобрел, например к Галине Волчек. По-другому теперь мною рассматривается и Олег Ефремов, но кое-что я и предчувствовал ранее, даже не имея никаких поводов и реальных фактов. Актер, конечно, блестящий, но человек разный. Захватывающе Олег Табаков пишет о своем раннем инфаркте. Теперь о том, с чем мне трудно согласиться, и тут же, в поле одной цитаты, с чем я полностью согласен:

“По сути дела, с детских лет я вынужден был иметь двойную, а то и тройную нравственную бухгалтерию — живя в этой жизни, соотнося себя с нею...”. Здесь, конечно, можно и запутаться! “Мне никогда не хотелось быть диссидентом. Я относился к ним настороженно. Они мне не всегда казались достойными людьми. Много лет спустя я прочитал подобные сомнения у Иосифа Бродского. Мне не нравились те, кто использовал свою принад­лежность к стану диссидентов как некую индульгенцию на все случаи жизни... И мне всегда казалось, что средствами своего ремесла я тоже могу изменить жизнь к лучшему. Но не революционно, это уже совершенно очевидно. Что-то меня сильно не устраивало, как люди выходили на Красную площадь. Джордано Бруно мне казался в большей степени имеющим право на уважение, потому что его поступок был “одноразовым” — ведь нельзя быть перманентно идущим на костер революции” (стр. 280).

9 января, вторник. Первое, о чем меня спросил Е. А. Евтушенко, когда пришел, как договаривались, за своим дипломом, видел ли я во время праздничных дней концерт Пугачевой. Я сказал, что видел и концерт Пугачевой, и концерт Людмилы Гурченко, и оба мы здесь закивали, как это безвкусно и вульгарно. Я — об обеих, Е. А. — о Пугачевой. Я-то ведь, грешным делом, думал, что такие суровые оценки — это от моего возраста и непони­мания их прогрессивных искусств.

Это перед вручением мэтру диплома об окончании Литературного института. Мне кажется, что Е. А. в это просто не верил, ведь уже пара ректоров ему этот диплом обещали и убоялись административных трудностей. Ох, не даром я получал разрешение на экстернат. Я к этому торжественному моменту приготовил из собственных запасов и заложил в холодильник литровую бутылку шампанского, но и Е. А. принес целую сумку провизии. Здесь было много минеральной воды, бутылка водки, две бутылки шампанского, хлеб, колбаса, какой-то рулет, все вкусно и дорого. Даже пучки зелени. Готовился, решил побаловать профессуру. Слух о прижимистости мэтра оказался сильно преувеличенным.

Церемония затягивалась и началась, только когда привезли мать Евту­шенко, девяностолетнюю легендарную Зинаиду Ермолаевну. Я о ней много слышал самого интересного. Ей есть чем гордиться. Она плохо видит, недо­слы­шит, но еще сама благополучно передвигается. В своей речи старушка, итожа саму церемонию вручения, сказала замечательные слова: “Я очень рада, что Женя получил наконец настоящее советское образование, лучшее образование в мире”.

 

E. A. рассказал о письме интеллигенции в самом начале 90-х — 17 человек выступило с обвинением Евтушенко в использовании материальных средств Союза писателей в личных целях. Речь шла о поездке в Париж для получения премии за деятельность “Мемориала”. Я смутно помню в прессе это письмо, но тогда меня интересовали сами нападки на Евтушенко, как мне казалось, его мздоимство, а не подписи. Но самого Евтушенко, оказывается, больше волновали подписи: “Свой же брат демократ!”. Е. А. назвал несколько лиц, мне известных: А. И. Приставкин, Т. А. Бек, А. Курчаткин. Что ими руководило? Но я-то всегда в этом разбирался, я, человек, представляющий себе нижний этаж человеческой природы. Тогда буквально все предлагали себя в лидеры. Очень хорошо об этом сказал Толя Курчаткин, когда позже они встретились на каком-то приеме. С вопросом обратился Е. А. Ответ Курчаткина: “Ну, ты в Нью-Йорке, а я — здесь”. Дорогое и откровенное признание. Я никогда не смогу забыть смерть сумасшедшего Осташвили из-за Толиных очков. Тут же я вспомнил, как все же не взял Толю, с которым раньше дружил, к нам в институт мастером, когда он об этом просил и я это сделать мог. Я не забыл эпизод с Осташвили и разбитые очки, за которые человек потерял жизнь. Ах, эта страсть быть на сцене постоянно у рампы!

С Таней Бек, по словам Е. А., произошло по-другому. По телефону: “Таня, зачем ты это подписала, неужели ты во все это поверила?” — “Ну что ты, Женя, я же знаю тебя с пятнадцати лет. Я ничего не подписывала”. — “Тогда, Таня, опровергни это в печати”. — “Я никогда не стану унижаться и опускаться до этого”. Пришлось в этой беседе и мне по дружбе рассказать свою историю про подругу Таню, когда она сначала ставила, а потом снимала свое имя на моем предвыборном плакате. Я ее тогда понял, ей жить со своими товарищами демократами, я ее тогда простил, но не забыл. Мне вообще показалось, что и Е. А. рассказывает мне эти истории в надежде на мой дневник, и я внимательно его слушаю, чтобы вынести на свет Божий еще и другую правду. Но, с другой стороны, при огромной писательской активности Е. А. он, наверное, напишет или уже написал об этом и сам.

14 января, воскресенье. Для “Труда”:

“Два бенефиса этой недели. Значительное повышение цен на железно­дорожный транспорт, включая пригородную электричку, вызвало бы в любой стране, но не в нашей, всеобщую забастовку. Практически огромная страна превращается в ряд удельных княжеств, когда из одного в другое надо будет сплавляться по рекам. История повторяется. Считается, что все это результат особых экономических условий и объективных обстоятельств. Но пора признать, что дело еще и в отвратительном управлении. Мы люди простые и сразу называем, как нам видится, главного героя. Это господин Аксененко, знаменитый тем, что всегда был под рукой у Ельцина в Бочаровом ручье. Это его рук дело. Хорошо, что хоть дали ему по рукам, когда он выходил с инициативой децентрализации железных дорог России.

Второй бенефис связан с именем знаменитого публициста Максима Соколова, появившегося в программе “Однако”. Ему принадлежит мгновенно ставшее знаменитым высказывание — “гуманитарное бомбометание”. Это о безобразии, которое НАТО сотворило в Косове”.

15 января, понедельник. С утра звонил Сереже Кондратову в “Терру”. Он, конечно, невероятный парень, говорит: “Пиши письмо, может быть, в этом году я тебе на кинофестиваль денег и дам”. Может быть, у богатых людей это что-то вроде отпускного... некая жертва судьбе, стремление следовать привычкам богатого человека? Истоки таких, как у Сережи, поступков у меня не поддаются анализу. А может быть, мы просто не знаем русского сердца? Но вот и Гусинский, как сказал мне в свое время Валера Белякович, давал ему большие деньги на театр. То, что это жертва, “зама­ливание”, для меня бесспорно, но есть и что-то еще неуловимое... Некая страсть к конструированию и в других областях.

В 15 часов, как и договаривались раньше с Пашей Нерлером, подъехал автобус. 110 лет со дня рождения Мандельштама и 10-летие мемориальной доски. К этому времени мы уже очистили тротуар от остатков последнего снегопада. Митинг занял всего десять-пятнадцать минут. В своей речи Паша вспомнил, как на открытии доски десять лет назад грянул гимн Советского Союза и как всех это тогда смутило. Музыка сейчас та же. Режим убил человека, но режим его и признал и ставит ему памятник. Сложно все это. Надо проявлять большее терпение по отношению к прошлому. Все мы в той или иной мере уже принадлежим ему, оно никого не пощадило и никого не пощадит. Потом мы с Пашей обменялись репликами. Тот валютный пункт, из-за которого мы городили такую переписку, уже закрыт. Время изменилось. В своей ответной речи, как “хозяин” мемориальной доски, которую мы “бережем и моем”, я говорил — имея в виду, что дальше автобус отправлялся на кладбище к могиле Надежды Яковлевны Мандельштам, — о женах русских писателей. Приводил примеры, среди которых два Монблана — Софья Андреевна и Надежда Яковлевна. Хорошо бы в Москве поставить памятник женам русских писателей. Правда, нет пока памятника ни Мандельштаму, ни Платонову — москвичам.

День досидел еле-еле — надо мной витает сильная простуда, а тут еще стояние без шапки возле мемориальной доски. Камень, даже с засунутым за него букетом, — мертв, а вот стихи дышат и живут.

Вечером с наслаждением вперился в “Книгу мертвых” Э. Лимонова.

16 января, вторник. Какая замечательная книга у Лимонова! Два дня запоем читал “Книгу мертвых”, какая жизнь, какая откровенность, какой точный и наблюдательный писатель... Мои “Дневники” рядом с этой книгой будут выглядеть мелкими и растянутыми.

19 января, пятница. Ночью читал “Завтра” и “День литературы”. Огромная статья про Швыдкого В. Бондаренко. Я-то все забываю, а кое-что надо бы помнить. Именно в то время, когда он директорствовал на телевидении, прошел знаменитый сюжет с генпрокурором Ю. Скуратовым. Многое в статье Володи непринципиально, но пафос ее весьма убедителен. Попутно давно уже хотел написать о том, что тот самый прокурор Баграев из военной прокура­туры, которым я в свое время так восхищался в деле Скуратова, теперь уже юрисконсульт в империи Гусинского.

Вечером НТВ устроило “Независимое расследование”: стреляла или не стре-ляла в Ленина Фанни Каплан? Сразу кто-то не утерпел и сообщил настоя­щие имя    и фамилию этой женщины. У этого канала страсти к покойникам. Но догово-рились до того, что это если не Каплан, то заговор Свердлова против Ленина.

22 января, вторник. Накануне очень крепко ТВ дало по Федосеевой-Шукшиной. Артистка рекламирует какое-то чудодейственное лекарство, которое будто бы ей удивительно помогло, а старушку, которой Федосеева, как своя, деревенская, нравилась и которой она поверила, это лекарство чуть ли не до смерти довело. Тут же был эксперт, который объяснил, что ни от каких болезней это “лекарство”, которое представляет собой лишь пищевые добавки, вылечить и не могло. А вот угробить человека — запросто.

Актеры удивительно часто рекламируют разнообразную чушь, совершенно не чувствуя своей нравственной ответственности за качество рекламируемого товара. Ну, ладно Ульянова печется о “Комете”, в конце концов он только очищает или не очищает раковину от жира, но когда с лекарствами появляются на экране Ирина Мирошниченко и Андрон Михалков-Кончаловский, оба знаменитые своей моложавостью, я это расцениваю, как явление безнравст­венное.

О Кобзоне написал “Труд”:

“Не только Павел Бородин в обиде на американцев. После очередного отказа во въезде в США своей обиды не смог скрыть и депутат Госдумы Иосиф Кобзон: “Любая красивая девушка при въезде в США рискует оказаться в гинекологическом кресле, любую молодую россиянку там обследуют, ощупывают, подозревают в проституции”. Р. S. Практика показывает, Иосиф Давыдович, что лучше до отъезда в США посидеть в гинекологическом кресле, чем после приезда — на нарах”.

27 января, суббота. Еще два дня назад меня оглушила печальная новость — умер Вадим Валерианович Кожинов. Уже потом мне как некий апокриф или как быль рассказали, что несколько дней назад Кожинову позвонил Ю. Кузнецов, у которого 12 февраля должен был состояться вечер в ЦДЛ. Он напоминал Кожинову об этом вечере. И в несколько мрачноватой манере пошутил: “Ну, вы уж до 12 февраля не умирайте”. Это еще одно свидетельство, что смерть была для всех внезапной, Кожинов казался гигантом, который проживет бесконечно долго, ничего не предвещало внезапной смерти, не было даже намека судьбы.

Накануне мы с Левой прикидывали, когда будут хоронить. Решили, что похороны и панихида состоятся в понедельник. Но вечером в “Литроссии” Володя Еременко сказал, что панихида в ИМЛИ в субботу утром. Белый просторный, недавно отделанный зал с его хрустальными люстрами и белыми шторами, прикрывающими огромные окна, совсем не подходил для похорон. Попутно, как холодный и ревнивый хозяйственник, я отметил, что Ф. Ф. институт содержит неплохо. Полный зал совсем не богатых людей. Несли в основном гвоздички, розочки. Но цветов собралось море. Какая невосполнимая потеря!

Когда я клал цветы на гроб, я обратил внимание, что лицо В. В. неинте­ресное и невыразительное. А вот каков был в жизни! Сразу вспомнил мою с ним поездку по Волге, его оживление, спокойные комментарии, проплываю­щие над водой берега. Его лицо принадлежало к тому типу лиц, где очень важна проступающая через внешнюю оболочку душевная сила.

Ни на одних литературных похоронах за последнее время я не видел такого скопления народа. Хоронили семидесятилетнего кандидата наук, которому или не давали защитить докторскую диссертацию, ставя мелкие преграды, или не могли сообразить, что по своему значению и как общественный деятель, и как ученый он стоит больше всей академической науки. Ну что, давайте будем сравнивать? Меньше Аверинцева? Меньше покойного Лиха­чева? Очень хорошо сказал Шафаревич, что в любом сообществе, от приматов до человека, всегда есть лидер. Вот Кожинов и был таким неформальным лидером. Теперь с его смертью фронт оголился. Он был одним из очень немно­гих представителей патриотического русского лагеря, который пол­ностью владел терминологией и оборотами лагеря другой интеллигенции. Его в другой части литературного сообщества не любили, наверное, но отдавали должное и боялись его эрудиции и интеллектуальной мощи. Интересно говорил и Петр Палиевский, который всегда говорит многослойно, глубоко и умно. О невозможности смерти, когда еще живет и дышит его литература. Он говорил, что Кожинов всегда был первым в распознании тенденций литературы и жизни. Ну, это мы все знаем, что Рубцова-то открыл он. Говорил о его даре и таланте русского беззлобия.

Надо отметить, что и все остальные, выступившие на этой печальной церемонии: Ф. Кузнецов, С. Куняев, Л. Бородин — говорили с редкой для некоторых теплотой и внутренней страстью. Все, правда, в этом зале немолодых людей прикидывали эти похороны и на себя, и я прикидывал — и десятой части такой любви и такого величия не заслужили.

28 января, воскресенье. Утром был на собрании в своем гаражном кооперативе. Вечером сидел редактировал дневник. Рукописи не горят, горят сроки сдачи книг.

Опять читал книгу покойного Вадима Валериановича. Сейчас не могу оторваться от главы, где Кожинов доказывает подлинный характер репрессий и показывает подлинных заплечных дел мастеров. Похоже, что в послевоенные годы всем этим руководил Н. С. Хрущев, недаром он так торопился со своим антисталинским докладом. Как говорили у нас в деревне: “Кто первый обознался, тот и обос...ся”.

29 января, понедельник. Показали встречу основных ведущих НТВ с президентом, которого через эфир выкликнула Светлана Сорокина. Здесь были основные и ударные силы нашей НТВэшной журналистики: от Парфенова и Митковой до Сорокиной. Не хватало только Паши Лoбковa. Ho он не мыслитель, он репортер.

Накануне уже несколько дней в эфире и прессе только и разговоров о вызове к следователю Татьяны Митковой. Ее допрашивают по поводу беспро­центной ссуды в 70 тысяч $, полученной ею на покупку квартиры. Демократы, естественно, выдают это за политическое давление и судебный шантаж. Но я думаю, что здесь все интересней. Мы в институте, у которого нет долгов, никому таких ссуд не давали. Наш предельный размер — 1 000 $. Но мы-то давали всегда из своего. Самими заработанного. Можно, конечно, было бы брать у государства, а если бы еще иметь возможность не отдавать, то ссуды могли бы оказаться во много раз больше. Второй момент этой истории показывает, какими деньгами оперируют эти люди и уровень прикормки. Я представляю, как в каком-нибудь сельце старушки рассуждают, переводя эти доллары в рубли.

Путин с этой компанией журналистов в 10—12 человек сотворил прекрасную историю. Они-то, небось, рассчитывали на филиппики и размыливание на виду у камер. А  В. В. оставил только камеру своего протокола, о которой говорят, что она без звука. Это мне напомнило случай в институте, когда он также попросил убрать технику. Какое понимание возможности журналиста самоспро­воцироваться, а потом придавать чужим словам любой угодный ему смысл.

30 января, вторник. Телевидение как объект нашей повседневной жизни. Фильмы и всякие развлекухи смотрю редко, интересуют коренные вопросы времени. Ну как же оно сделало такой зигзаг? И вроде бы даже укрепляется. Тенденция времени — это социализм, жизнь для всех. А пока Киселев планово и к 70-летию Ельцина, которое падает на 1 февраля, дает несколько серий передачи “Президент всея Руси”. Строгали этот проект, наверное, с лета, поэтому здесь совместились две тенденции: 1) апологетический, а порою и восхищенный взгляд на этого героя. Ну, действительно, можно восхищаться, как крестьяне восхищаются ловким цыганом, который увел лошадь из конюшни, из хорошо охраняемого двора. И, конечно, 2) вся передача, каждый ее поворот — это немой укор Путину: и ростом не вышел, и не пляшет, как Ельцин, и не врет так беззастенчиво. Но обо всем этом можно тоже было бы не писать, если бы в восхищенных тонах не поведали создатели передачи о технологии, при которой возник как фигура Ельцин, и каким образом случился этот переворот. Биография Ельцина и технология государственного переворота. Возникает в зале записочка, идет по залу, попадает на трибуну, и тут Ельцин вынимает из кармана другую записку-заготовку и начинает ее читать. Заговор, заговор, заговор, свербило у меня в мозгу, пока я все это смотрел, с технологией, тысячу раз описанной.

31 января, среда. Вечером ходил в Российский академический молодежный театр на “Дневник Анны Франк”.

Я приехал в театр, признаюсь, с некоторым предубеждением. Опять список Шиндлера, опять все виноваты, опять существуют только еврейские ценности. Но теперь, когда евреи превратились в самую мощную государст­венную группу в искусстве, здесь уже нечего сострадать. В силу объективных законов искусства, талантливости исполнителей и режиссуры спектакль не стал ни памятником Холокосту, ни его символом. Актеры (среди которых, по-моему, не было ни одного еврея) были свободны и поэтому уверенно себя чувствовали в предлагаемых обстоятельствах. А драматургия, которой мало было одной жертвенности, показывала иногда ситуацию, похожую на бытовой ад. Ой, не сладкое это дело, когда много евреев надоедают друг другу в одном месте. Ой, не так просто это талантливое, активное, обо всем рассуждающее еврейское дитя. Все те же люди. Недаром в пьесе звучит фраза: “Нацистам не нужно нас уничтожать, мы уничтожим себя сами”.

9 февраля, пятница. Вечером был в клубе “Монолит” на презентации книги Александра Потемкина “Страсти людские”. Потемкин когда-то работал в “Комсомолке”, потом стал знаменитым экономистом и крупным бизнес­меном. Естественно, вовремя уехал за рубеж, потом вернулся. Человек очень богатый, по моим меркам — немыслимо богатый. Сам клуб — он находится на Большой Грузинской — это особая статья, что-то из американского кино. Кормежка, интерьер, обслуга. Интересно, что Потемкин выходец из Грузии, жена его грузинка, Манана, младшая дочь — самый молодой налогоплательщик в России. Налог на проценты от капитала. В известной мере, в зале были все богатые московские грузины, а точнее — выходцы из Абхазии. Знаменитый хирург Б-зе, певец Зураб Соткилава, с которым мы были в бюро МК и который отринул все это, как сон, Марлен Хуциев, Анатолий Гребнев, который тоже почти грузин... Но много высшего разлива и творческой интеллигенции. Со многими меня знакомил Костя Щербаков, который был доброжелателен и незлобен. Последнему я учусь всегда и у всех. Изнемогая от собственной значительности, ходил доктор наук и главный редактор “Знамени” Сережа Чупринин.

Так вот, выступление Михаила Ардова, которого я не видел со времен “Комсомолки”, мне запомнилось весьма энергичным осуждением ереси Александра Меня, объединявшего светскую литературу и богословскую. Это две разных литературы. Михаил говорил о том, что, несмотря на неприятие церковью светской литературы, в наше время тем не менее она часто ведет к Богу. И это справедливо. Михаил приводил свои примеры, у меня — свой: мы часто даже с Библией знакомились по художественной литературе. Также Михаил, это к слову пришлось, говорил об ошибке у Потемкина в описании храма Христа Спасителя: не золотые у него кресты, и на крестах нет никакого сусального золота. Я передаю выступление довольно близко к тексту. На храм жаловали 16 килограммов золота, но на куполах и крестах, может быть, более долговечный, но титановый сплав. Бюджет строительства храма был засекречен лучше, чем оборонные объекты. Собственно, я предполагал, что храм и строительство — это огромный объект для воровства. Всегда смущал меня и оттенок храмового золота на куполах, отличный от отблеска кремлевских соборов.

Теперь о книжке А. Потемкина. Все это пока с ходу, перелистывая, буду читать. В книжке есть бойкость и стремительность журналиста, энергия, но со словом и стилем значительно хуже. Мне кажется, у Потемкина есть ощу­щение, что можно ворваться в литературу и в одночасье стать знаменитым — раньше все у него получалось. “20.00 — 20.30 — Коктейль. 20.30 — 21.00 —Презентация книги. 21.00 — 23.00 — Музыкальный час, фуршет”. Но с литературой будет сложнее, хотя шашлык из осетрины был первоклассный. Надо отметить доброжелательную и спокойную обстановку без какой-либо тени национальной розни или интеллектуальной зависти. Так всегда бывает, когда все сыты.

11 февраля, воскресенье. Ездил в Дом литераторов на вечер, посвященный 60-летию Юрия Кузнецова. Зал был полный, люди знали, на что пришли. Знаковая фигура и один из лучших современных поэтов России. Возможно, и самый лучший, для меня — так самый. О нем хорошо и интересно говорили все выступающие: Мария Аввакумова, Володя Бондаренко, Николай Лисовой, Сергей Небольсин, на выступлении Владимира Личутина я немножко поспал. Хорошо, как о последнем поэте Атлантиды, говорил о Кузнецове Евгений Рейн. В этом была определенная поэтическая передержка. Но Рейн говорил своим громоподобным басом, и говорил образно. Его оценка была, пожалуй, самой высокой. Кстати, проявил полное понимание кузнецовской метафорики. Его не смутило знаменитое “я пью из черепа отца”. Рейн воспринимает это как продолжение культурной традиции поколений. После выступления Рейна все подтянулись, и даже ведущий вечер Станислав Куняев, чувствующий себя здесь хозяином, подобрался. Рейна стали немножко задирать. Потом час Юрий Кузнецов держал зал своими стихами. Он не любитель адресов, всяких во время литературного вечера попевок, все в чистом виде, так сказать, чистый поэтический продукт.

С выступлением Рейна, человека очень справедливого и наивного, произошла такая история. В пригласительном билете он обозначен не был, и его появление и выступление стали литературной сенсацией. В субботу Женя позвонил мне и сказал, что готовится вечер Кузнецова, он, Рейн, считает его выдающимся поэтом и готов бы выступить на вечере, но сам предлагаться и звонить Кузнецову не хочет. Я, естественно, сразу сообразил, что означает присутствие Рейна на вечере, и взялся договориться с Кузнецовым. Последо­вал маленький перезвон. Пришлось звонить даже Куняеву в Калугу. А потом я уже отзванивал Рейну и просил его, прибыв на вечер, сразу пробиваться в президиум. Толковый и честный человек.

На банкет я не пошел, подвез Аввакумову, Рейна и Людмилу Зайцеву до Союза на Комсомольском, где чествование должно было быть продолжено. Вот тут, в машине, состоялся самый интересный для меня разговор. Он как-то незаметно соскользнул на Пастернака. Женя сказал, что Пастернак был очень расчетливым человеком. Я сделал стойку, потому что только что прочел об этом у Гребнева. Но тут же про себя посетовал, что плохо знаю бытовую историю советской литературы. Женя начал говорить, как точно порою Пастернак владел ситуацией. Так, он настоял, чтобы его имя было исключено под общим письмом писателей, выражающих сочувствие Сталину по поводу внезапной смерти его жены Аллилуевой. Он предпочел написать Сталину личное письмо. Может быть, поэтому Сталин исключил в 1939 году из огромного списка писателей и деятелей культуры, поданного НКВД, две фамилии. Остальные были репрессированы. Этими двоими была Лиля Брик, о которой Маяковский писал в предсмертной записке, и Борис Пастернак. Но Пастернак уже мистическим образом был связан с Маяковским. Он счел необходимым после доклада Н. Бухарина, назвавшего его первым поэтом эпохи на первом съезде писателей, написать Сталину записку, где тонко упрекнул Бухарина, над которым уже сгущались тучи, в недостаточной компетентности: первый поэт эпохи не он, Пастернак, а Маяковский. И эту подставу Сталин, конечно, не забыл.

Мы все недостаточно знаем некоторые свидетельства, продолжил Рейн. Он читал переписку Пастернака с одной французской журналисткой незадолго до присуждения тому Нобелевской премии. “Это был по пунктам расписанный план, кому позвонить и кому написать письмо, чтобы продвинуть дело с премией”. Хотел, очень хотел.

13 февраля, вторник. Утром сложились три семинара: Вишневской, мой и Киреева — и все слушали выступление Андрея Витальевича Василев­ского, главного редактора “Нового мира”. основная сенсация — то, что главными “звездами сезона” Василевский считает три публикации “Нашего совре­менника”. Это мемуары старшего Куняева, документальная повесть о Павле Васильеве Куняева Сергея и роман Проханова “Идущие в ночи”. Речь шла о внутренней энергетике: для Василевского, как, впрочем, и для литературы, очень важен стиль. У Куняева его, в первую очередь, интересует литературный быт.

21 февраля, среда. Идет дискуссия о продаже земли. Может быть, иностранцы и не скупят землю, но южные пределы России заселят армяне и дагестанцы, превратив коренное население в бомжей. Мы, русские люди, открытые, доверчивые, полагающиеся на судьбу и Божий промысел. Обмануть нас труда не составляет. В этом смысле мы недалеко ушли от чукчей.

22 февраля, четверг. У меня была назначена встреча с С. А. Кондратовым у него в офисе на “Щепке”. Сереженька за год не изменился, выскочил ко мне в кабинет откуда-то с заседания директоров. Я подозреваю, что “Терра” уже давно больше, чем просто издательство. Без звука и канители на этот год Сережа дал мне 5 тысяч долларов на первый приз фестиваля и 5 тысяч долларов на приз Евгению Миронову за лучшую мужскую роль. Он ему, Кондратову, нравится. Ах, Сережа, Сережа! Опять мы имеем дело с русским характером! Я ему признался, что если бы не он, я на этот раз, который сделал бы для себя последним, никому ничего не говоря, отвез бы в качестве призового фонда свои собственные собранные деньги. Тогда, конечно, прощай, новая машина, которую я собираюсь купить у Самида, а на своих “Жигулях” я езжу уже десять лет. Сережа пожаловался на актеров и на фестиваль: лишь Лена Корикова, единственная, приехала к нему и его поблагодарила. Обычно наш фестиваль ему даже кассеты с премированными фильмами дать не может! Спасибо никто не скажет. Но, видимо, и он к этому привык, к неблагодар­ности, как и я. И все равно такая щедрость, такое внимание к делу, с которого живет — к литературе, удивительны! Разве какой-нибудь делец реконструирует округу, которую он в процессе своего дела испохабил? Сережа пообещал мне собрание сочинений через год или два. Мне надо торопиться.

“Независимая газета” поместила статью Маши Ремизовой “Духом окрепнем в борьбе. Литературный вечер как зеркало протестного электората”. Это тот вечер, на котором я был в воскресенье в ЦДЛ. В содержание и подробности статьи не вдаюсь, выписываю только то, что касается меня. “Все остальные выступления были выступлениями так или иначе полити­ческими. Станислав Куняев зачитал свой вариант российского гимна, Сергей Есин признался, что вообще не верит в существование литературы отдельно от политики. Его всегда тянуло на изображение всякого рода гаденьких типов, и теперь, глядя окрест себя, он видит необозримое поле деятельности для своей музы”.

Прямо из “Терры” поехал в ИМЛИ, где состоялось чествование Ф. Кузнецова в связи с его 70-летием. Были трогательны его вологодские земляки. Я и сам подобрел к Феликсу, он все же один из редкой породы деятелей. Остальные все разговаривают.

25 февраля, суббота. Я пишу уже в Гатчине, рано утром. Через полтора часа машина фестиваля снова закрутится.

Накануне я больше всего перенервничал из-за Семаго. Несколько дней назад удалось договориться относительно фильма “В августе 1944-го”. Фильм принадлежит Владимиру Владимировичу Семаго, члену КПРФ, парламен­тарию, человеку известному, мне незнакомому, хотя я знаю его в лицо. Кстати, сам Семаго снимался в роли какого-то крупного бюрократа у Говорухина в его “Ворошиловском стрелке”, получилось у него это страшно. Для меня удача на сцене или в искусстве всегда предостережение.

Фильм окутан мистической тайной попыток его создания. Брался Жалакя­ви­чус, были еще попытки. Забегая вперед, должен сказать, что и сейчас в его титрах нет фамилии Богомолова. Простенько: по мотивам романа “В августе сорок четвертого”. Без упоминания автора. В Москве фильм неожиданно посмотрели на Днях Белоруссии. Мнения разделились, на фильм много было вылито грязи. Но я уже давно ни в какие мнения интеллигенции не верю. Пока не посмотрю сам.

Так вот, об истории появления фильма на фестивале. Иметь его престижно, потому что это самая свежая котлетка. В качестве конкурсного фильм уже обещан Рудинштейну, сам Семаго, позже, когда мы с ним все же встретились, говорит мне, что фильм берут в Канн. B. C., которая, несмотря на болезнь, цепко держит фестиваль в руках, очень хочет этот фильм получить. Официально в фильме уже отказано. Я звонить Семаго, потому что никогда не звоню сильному, отказываюсь. Я из тех охотников, которые готовы ждать добычу на тропе. Но B. C. развивает неслыханную телефонную деятельность. По телефону она, представляясь референтом Есина, все же дозванивается до владельца фильма. Тут же составляется некий заговор еще и у меня в институте, в ректорате. Сережа Гончаренко, Руслан, B. C. перезваниваются, и вдруг, заходя ко мне в кабинет, Сережа говорит, что меня спрашивает Семаго. Но здесь еще и совпадение движений звездных орбит. Сын Семаго, семнадцатилетний Денис, впервые написал рассказ. Мы по телефону впиваемся друг в друга. Ничем, как мне кажется, никому не обязанный, я говорю легко и весело. Семаго, видимо, легко возбудимый, доверчивый русский человек. Я говорю об уникальности аудитории, он соглашается отдать фильм нам. Я говорю: садитесь в поезд и на один вечер, на открытие, езжайте к нам. Он говорит: берите билеты. Но в семь часов вечера, когда я уже буквально сижу на чемоданах, раздается звонок: Семаго не едет, за пятнадцать минут до отхода поезда он привезет фильм к вагону. Я-то знаю этих занятых людей, я-то знаю этих “новых русских”! Ничего он не принесет, я не знаю, как мы будем открываться. Я вообще не знаю, как пойдет фестиваль.

Здесь надо бы живописать мое состояние возле вагона. Уже пришла величественная Федосеева-Шукшина, уже в вагоне Садальский и Виторган, уже проводники счищают снежок со ступенек, чтобы закрыть двери, как я вижу: с огромными блестящими коробками в руках, как караваи, прижимая их к груди, бегут два человека. Это уже второй случай за последние дни — умение крупного человека держать слово. Когда Сережа Кондратов вынул пачку долларов — 10 тысяч — и без расписки, без какой-либо жалости передал их мне, то я так растрогался, что поцеловал у него руку. Я ничуть этого не стесняюсь, я помню, как Нащокин и Пушкин целовали руки друг другу. Вот что-то такое произошло у меня в душе, когда я увидел летящего ко мне, как мальчишка, Cемаго.

С огромным успехом на открытии прошел фильм “В августе 44-го”. Это больше, чем фильм. Я даже не думаю, как обычно, что роман слабее фильма. Так всегда принято считать. Здесь другой уровень напряжения. Удивительно полно и отчетливо показана война. Я не считаю, что плох в фильме Таманцев, хотя первым номером в фильме идет Евгений Миронов. В этом смысле желание Сергея Кондратова наградить Миронова вполне понятно и уместно. Много интересного в показе начальства и в показе белорусско-польских особенностей обстановки. Это прекрасное и сильное народное зрелище. Таких фильмов мы не создавали уже лет двадцать пять, и народ по ним соскучился.

Когда после своего выступления я стал садиться на место, то Лидия Николаевна Федосеева-Шукшина, сидящая рядом, сказала, что, открыв мой “Дневник” в “Современнике”, оторваться от него, пока не прочла, не могла.

27 февраля, вторник. Во вторую половину дня ездили в Павловск. И сам дворец, и парк, и Розовый павильон, который был построен для чествования Александра I его матерью Марией Федоровной (мы там ужинали), — на меня произвели большое впечатление. Эти царские покои — все это родное. Здесь еще дирекция фестиваля сделала все, чтобы заставить нас прочувствовать интимную прелесть дворца. В обеденном зале был маленький концерт, вышла Мария Федоровна, в которую быстренько переодели Машу Миронову, и пригласила всех участников фестиваля во главе с председателем жюри, знаменитой артисткой Скобцевой, и композитором Догой, музыку которого императрица слушает на ночь, послушать, а потом пройти по анфиладе залов дальше. В дворцовой библиотеке всем налили по бокалу шампанского. А перед Розовым павильоном ряженые сожгли чучело Масленицы.

Самым интересным была коротенькая беседа с директором Павловского музея Николаем Сергеевичем Третьяковым. Мы разговорились в библиотеке. Я невольно сравнил королевские музеи-дворцы Франции, которые осматривал прошлым летом, и наши царские дворцы. Меня удивила бедность дворцов французских. Как ни странно, на свой, как я полагал, риторический вопрос я получил конкретный ответ. И ответ самый неожиданный. “Большевики извлекли опыт из Французской революции. Французы начали с разрушения и разграбления. Вот почему полупустой Версаль, здесь, собственно, только позолота и архитектура. Французы и отмечать годовщины своей революции стали только через 100 лет. А вот большевики, сидя в парижских кафе, подготовили программу. Уже в 1911 году они опубликовали в “Правде” статью о порядке осмотра достопримечательностей царских дворцов. После революции они сразу же выпустили декреты о национализации художественных ценностей, это позволило ценности и спасти”. У Николая Сергеевича и своя концепция гибели многих дворцовых ансамблей во время войны. Он приводит выдержку из дневника одной из сотрудниц, которая была испугана тем, как с охраны дворца была снята перед приходом немцев милиция, т. е. действовали свои мародеры. Потом, после ухода немцев, начались пожары.

Доконал меня один из аспектов послевоенного “ленинградского дела”. После освобождения города обком не считал, что какие-либо прямые и быстрые усилия надо было сосредоточивать на восстановлении дворцов. Но в 1944 году И. Грабарь пробился со своей докладной к Сталину, и тот на документе написал резолюцию, что надо по копейкам собирать, но немед­ленно начинать восстанавливать. Какое удивительное чутье хозяина! Мне кажется, что недовольство ленинградской парторганизацией у Сталина впервые возникло именно здесь. Жаль, нет уже В. В. Кожинова, с которым можно было бы здесь поговорить.

28 февраля, среда. Витя Ерофеев показал свою знаменитую “Русскую красавицу”. Эта русская пленница в Витином исполнении в начале перестройки принесла ему много денег. Написано это еще очень ловко, без единого живого слова, так что очень удобно для перевода. Манекенщица, ставшая секс-символом России. Я даже не знаю, где хуже — в прозе или в кино. В фильме есть все: икра, интерьеры, сексуальные сцены, роскошь театров, комсомоль­ское и профсоюзное собрания, заседание ЦК; инцест — учебник по нашей жизни. И тени, конечно, этой жизни нет и в помине. На Западе за фильм, так рассказывающий о стране, родной для зрителя, могли и побить. Особенно хорош был в роли знаменитого писателя — и без штанов — Костолевский. Я отчетливо помню его в “Звезде пленительного счастья”, в расшитом кавалер­гардском мундире, в одном шерстяном носке бегущим за своей францу­женкой. Декабрист. Другой век, другой уровень отношений! Но какова гибкость актеров!

1 марта, четверг. Утром два фильма, один из которых я давно ожидал — “Русский бунт” Александра Прошкина. Это фильм по “Капитанской дочке”. При всей своей любви к историческим, костюмным фильмам я должен сказать, что фильм не удался. Я даже не хотел думать о распределении призов, пока не посмотрю картину, но оказалось, что здесь даже нет претендентов на какие-то актерские призы. Ошибки и сценарные (Галина Арбузова, Станислав Говорухин, Владимир Железняков), и режиссерские. Режиссер засыпан бытом, реквизитом, экзотическими сценами. Боюсь, что в сознании создателей маячил обязательный набор для заграницы. Это, в первую очередь, жесто­кость и “русскость”. При такой чистой и драматургически наполненной повести понадобился еще и “русский бунт”. Мы-то помним, как заканчивается эта пушкинская цитата. Фильм не удался, став бессмысленным и беспощадным. Нелепа вся история с убийством Петра III. Для людей неподготовленных все это темно. Во всех этих подробностях утонула любовь Петруши Гринева и Маши, капитанской дочки. Кстати, эти молодые актеры — поляки. Думаю, что некоторая ориентация на западный тип — это тоже надежда на продажу.

3 марта, суббота. Вечером было вручение конфет и пряников — закрытие фестиваля.

Опять собрался весь областной бомонд, и губернатор, и председатель законодательного собрания. По тому, как они всегда держатся вместе, это напоминает секретаря обкома и предисполкома. Хорошие, думающие мужики. В конце губернатор вручил мне за заслуги огромную малахитовую вазу с портретом Пушкина. Я бы отдал ее Сереже Кондратову, но там уже пришпилена табличка. Самым неожиданным гостем фестиваля был Марк Рудинштейн. Не приехал ли он обнюхивать новые места для фестивального бизнеса? Я с удоволь­ствием во время церемонии потряс перед его лицом пакетом с 5 тысячами долларов, сказав при этом, что на нашем фестивале все без обмана, коли пообещали, платим сразу и наличными. В этом смысле о Марке Рудинштейне рассказывают разные околичности, например, как он послал в Японию старого Тодоровского, вручив ему банковскую карту, на которой не было денег.

4 марта, воскресенье. 23.30, в поезде. Наконец-то я узнал, что такое “Эхо фестиваля” и что происходит, когда я уезжаю из Гатчины. Это громкое эхо должно было состояться в гостинице “Москва”, куда мы приехали на час раньше. Гостиница напротив Александро-Невской лавры. Остаток светлого дня дал возможность рассмотреть архитектуру и саму структуру лаврской территории. Идет реставрация соборов. Как широко и роскошно было старое императорское время! По-прежнему напротив соборных дверей — могилы Эйно Рахьи и Лидии Парвиайнен. Помнит ли кто-нибудь их историю? Я постоял у их могилы и пошел искать Никольское кладбище, где похоронены Собчак и Галина Старовойтова. Уже никакой досады на них нет. А ведь такое могли занять место в истории! Но один запятнал себя “саперными лопатками” в Тбилиси и антинародной позицией, когда стал мэром, другая — торговлей, какими-то деньгами, своей деятельностью как бизнесмен. Вокруг лежал глубокий и яркий снег. Памятник Собчаку еще не готов, стоит только большая фотография. На снегу лежат цветы.

Запала в душу, когда ехали в автобусе, зимняя Нева. Широкие улицы, призрачный свет, какой город!

5 марта, понедельник. Вечером прочел в “Труде” статью о “русской Катыни”. Суть ее заключалась в следующем: во время наступления на Варшаву в 1919 году в результате ряда ошибок политического характера и ошибок полководцев попали в плен в Польшу около 100 тысяч красноармейцев, точнее сказать — русских. Около 20 тысяч были интернированы в Пруссию, а 70—80 тысяч оказались в Польше. Дальше я цитирую статью: “Если верить польской печати, наших военнопленных никто не расстреливал. Они якобы просто сами поумирали в течение 3—4 лет от эпидемий и болезней... Естественно, возникает вопрос, что же надо делать, чтобы крепкие здоровые мужики “сами” поумирали в течение 3—4 лет”. Дальше идут рассуждения, что Катынь не так далеко по времени отстоит от “польского мора”. Если им можно, то почему нельзя нам? Возможен и вариант мести, потому что Сталин был одним из руководителей похода на Варшаву. Интересно, что в 1937 году перестали числиться в живых все руководители этого похода. У Сталина был свой счет к мастерству этих военачальников.

7 марта, среда. Дума приняла слова государственного гимна на музыку Александрова. Вечером по НТВ выступал как герой дня Войнович, написав­ший свой вариант. Выступление было нескромным и агрессивным. Он говорил о Михалкове, который служил всем режимам. Меня удивило отсутствие солидарности у поэтов. Если не мое, то в оценке можно даже не быть объективным. Не понимает, что есть какие-то смысловые понятия, которые обязательно должны быть в этой песне. Только что принятый гимн сменят, уверял Войнович, при следующем президенте. Хвалил себя, говоря, что его перевели на 32 языка. Очень часто средняя, бесстилевая литература переводится мгновенно. Восхвалял “Чонкина” — скорее, грубо-политический, нежели художественный роман. Вот он, комплекс литератора маленького роста. Но ведь такой манеры безудержного и нескромного хвастовства полностью лишен, скажем, Вас. Белов.

9 марта, пятница. Третьяковка на этот раз буквально потрясла меня. Я будто бы наконец-то из сегодняшнего бытия попал в Россию. Какая все-таки мощная живопись! Насколько она человечнее и крепче, иногда и объективно лучше западной. Если бы Сомов или Кустодиев были французскими художниками, их слава стала бы мировой. И еще одно соображение, не относящееся, правда, к художественной стороне дела, а скорее — к политике. Когда говорят о классовой гармонии в царской России, о несвоевременности революции, я теперь буду отсылать всех в Третьяковку. Взгляните на живопись XIX века, на передвижников, на Ярошенко, на многие другие замечательные картины. Взгляните и сравните с парадными портретами. Если вам нужны иллюстрации к миру фундаменталистов-мусульман, посмотрите на картины Верещагина.

Сегодня годовщина со дня гибели в авиационной катастрофе журналиста Артема Боровика. Была какая-то передача, где закадровый текст читал Боровик-старший, знаменитый политобозреватель прошлого режима, “бесстраш­ный защитник” чистоты строя. Мне не показалось это участие безусловным выражением христианской печали. Журналист — он всегда журналист. Гибель Артему принес строй, который он приветствовал и защищал (как и советский в свое время), который, судя по интерьерам его дома, сделал его богатым. Собственной кровью оплаченное богатство. А может быть, и Божье веление. Сколько гибнет и умирает заме­чательных писателей и артистов, героев труда, принесших славу стране, а о них телевидение молчит. Я полагаю, что еще лет 20 мы будем слышать в этот день о достойной жизни младшего Боровика. А потом вырастут его высоко­талантливые, как и папа, дети, и все повторится сначала.

12 марта, понедельник. Наибольшее впечатление от посещения налоговой инспекции — встреча с Татьяной Карякиной. Она меня опознала первой, когда мы сидели у разных инспекторов в одной комнате. Я сразу ей сказал: вот это все наделали вы вместе с Гайдаром. Она ответила: “Я поддерживала до 90-го года только Ельцина, а потом и от него отошла. Это все Гайдар”. Она имела в виду налоги, цены, состояние государства.

Лицо очень немолодое. Сразу же сказала, что если бы не какая-то договорная научная работа, то не выжила бы. Дочка родила близнецов. Пальто старое. Но, впрочем, Татьяна никогда особенно не следила за собой. Так, совершенно незаметная женщина. А ведь было время, когда, наверное, узнавали на улице.

16 марта, пятница. Вечером был на фильме Сокурова “Телец”. С самого начала фильм поражает свой физиологичностью. Сокуров любит смерть и мучения и тщательно это наблюдает через свою размытую оптику. Есть какая-то неразборчивость в показе загримированного лица и жалкого, совсем не похожего на ленинское, тела. Вялая, белая спина, худые обнаженные ляжки. Что бы ни говорили, но выбор на роль Гитлера и роль Ленина одного и того же актера, Леонида Мозгового, по-своему многозначителен. Уже по началу видно, что фильм полон сексотов, шпионов и НКВДэшников. Я бы досмотрел фильм до конца, но B. C. испугали подробности болезни, и она сказала, что смотреть его не может — это фильм и о нашей будущей смерти.

18 марта, воскресенье. Кажется, вчера по НТВ показали сюжет об отдыхе В. В. Путина где-то в Хакасии. Как раньше был моден теннис, так теперь горные лыжи. Кажется, это база “Сибирского алюминия”, который возглавляет Олег Дерипаска, по крайней мере, диктор ТВ упомянул это имя и утверждал, что в строительство базы вложено 600 тыс. долларов. Один из местных начальников, к которому обратилось НТВ, с чувством умиления говорил, что В. В. в этот день скатился 22 раза. Так умильно говорят о любимом дитяти.

22 марта, четверг. В двенадцать часов был на заседании ревизионной комиссии в Авторском обществе России. Из хорошо знакомых только Коля Добронравов и Петя Алешкин. Вел все это Владимир Николаевич — председатель общества. Как всегда, говорили о дефолте, вмешавшемся в доходы, о крушении прежнего порядка, о воровстве артистов и менеджеров. Все стараются обойти налоги. С этим поймали Ротару, которая в номере гостиницы в Ростове взяла “черным налом” 15 тыс. долларов — свой гонорар за концерт. Но ведь Алла Борисовна, это все со слов, берет точно так же по 30 тысяч. При этом все говорят о диктате государства. Рассказывали, как один менеджер, “возмущенный порядком”, сказал, что, дескать, “мы” скинемся по 50 тысяч долларов и пролоббируем другой закон в Думе. По мнению специалистов, стоимость любого закона в Думе — 400 тысяч долларов. Это конечно, неправда, но об этом говорят.

25 марта, воскресенье. Из общежития заехал к Андрею Мальгину. Пытал его советом о зарплатах компьютерщиков и по прочим кадровым вопросам. Между делом зашел разговор о публикации моих дневников. Андрей сказал, что все его знакомые говорят о том, что я упомянул посещение его дачи. Вспомнили поселок Гусинского, Чигасово. Я, оказывается, неправильно это название писал. Но рядом с Гусинским жили еще, кажется, Жириновский и уж точно Явлинский. Как удобно — частное телевидение и тут же частный, свой, карманный герой. Андрей хорошо перестроил квартиру, построив за счет мансарды еще один этаж. Лена все это держит с огромным вкусом. Зависти к этому богатству никакой нет. Позавидовал я только прозрачным раздвижным дверцам на книжных шкафах. Но зато книг у меня больше, и они лучше. Перестройку, как я понял, Андрей сделал ради своей дочери. Вот ребенку можно позавидовать: она сможет реализоваться полностью.

7 апреля, суббота. Днем в прямом эфире показывали митинг НТВ. Вечером другими камерами другой канал показал все то же самое по-другому. Журналисты НТВ бились за свой привычный образ жизни. Хорошо бы сюда списочек имен журналистов, опозоривших себя выступлениями на этом митинге. Как примитивно, плоско, для “простого народа”. Невооруженным взглядом были заметны группы поддержки, заранее подготовленные профес­сионалами плакатики и транспарантики. Я полагаю, что многое здесь организовала партия Явлинского, соседа Гусинского по загородному дому. Шел дождь, и все митингующие стояли возле Останкино под зонтами. Любо­пытно, что перед самой трибуной образовался как бы квадрат из демонстран­тов, совершенно лишенных этих самых зонтов. Похоже, что это нанятая или обязанная клака. Этих персонажей камеры в основном и показывали. Киселев и присные тыкали разведенными в сторону пальцами — победа! Запах денег. На трибуне стояли в модном прикиде журналисты и журналистки. Вечная защитница демократии Новодворская по этому поводу цитировала Ахматову. Покойница, если бы о подобном поводе узнала, содрогнулась бы. Лобков призывал к гражданскому неповиновению. С канала ушли “из-за тоталитаризма Киселева Парфенов и Миткова”. Парфенов — почище и пообразованнее всех, думаю, что и Миткова девушка достаточно грамотная. Клака скандирует “Ки-се-лев!” Киселев, как взаправдашний вождь, машет рукой. Класс демагогии мне знаком — приблизительно в таком же положении, как государство, оказывался я, когда речь шла о музее Платонова.

Гусинский под НТВ взял у Газпрома около 100 миллионов долларов. Чего они так расщедрились? Вечером Верховный суд заявил, что президент не имеет права вмешиваться ни в какие дела и разборки акционеров.

15 апреля, воскресенье. Довольно рано вернулся в Москву, прочел Аникееву и принялся читать статью Бондаренко о Юнне Мориц. В основе огромной статьи ее новая поэма о Сербии. Здесь, собственно говоря, точка зрения части русской интеллигенции на войну в Сербии, развязанную США. Мориц называет НАТО ГОВНОНАТО. Есть крепкие и мужественные цитаты. Через все еврейство и последнее десятилетнее злорадство, что большевики, гробившие свою интеллигенцию, ушли, бьется нормальная сегодняшняя мысль: а, собственно, зачем все это случилось? Поэтому не пригласить ли Мориц прочесть поэму в институте? Как в былые дни?

21 апреля, суббота. Все это довольно трудно объяснить, но уже второй день я в Египте, в Хургаде.

Отчетливо понимаю, что и в этом году что-нибудь случится и отпуска у меня не будет, поэтому начал его заранее. Но здесь и точное знание институт­ского времени: перед маем единственная неделя, когда можно взять перерыв. Здесь окончание строительства, ремонт фасада, который опять обвалился, отпускные для профессорско-преподавательского состава. Правда, за прошлые года накопилось у меня месяцев 5—6 не отгулянного времени, но и эта неделя могла бы просто приплюсоваться. Но здесь еще какое-то обострение моих хворостей, нажим С. П., который сделал самое для меня важное — т. е. договорился с турбюро, оформил билеты, паспорта и обещал меня и в Хургаде опекать. Турбюро, которое существует у нас в институте, дало скидку в 10 процентов. Поездка оказалась не очень дорогая, получил еще только что и большую премию. По договору с министерством мне могут премию давать только два раза в год, вот я ее и получил. Тайная у меня была еще мысль, что удастся поехать на экскурсию в Абу-Симбел.

Уже здесь, в Хургаде, стало ясно, что можно поехать только в Луксор. Этого я тоже не пропущу. В Луксоре я лет десять тому назад был, но в этом и особенность великих памятников искусства и истории, что их потом осмыс­ливаешь всю жизнь. Восприятие их, стоит лишь только в памятник “погру­зиться”, меняется, и хочется сравнить новые впечатления и старые мысли. Но уже здесь я узнал, что в Шарм-эль-Шейхе, это севернее и на другом, синайском, берегу Красного моря, есть монастырь св. Екатерины, посе­щаемый экскурсантами, и стоит этот монастырь возле горы, где Моисей принял от Господа скрижали завета. Вот и опять возникло страстное и непреодолимое мечтание. А значит, не умру, пока этого желания не исполню. Заглянуть в грозную мистическую бездну всего человеческого бытия.

Прилет в Хургаду. Действие на меня этого яркого, равнодушного света, дымка на горизонте, кромка гор. Курится само библейское время? История и былое подчас отгораживают от меня жизнь. Ничего так не говорит о вечности, как эти низкие, обветренные горы Малой и Средней Азии. Вспомнил Навои, пуск Зерафшанского золотодобывающего комбината, вспомнил Узбекистан, бывший для меня всегда второй родиной. Минуло. Все можно отдать, но впечатления молодости отдать невозможно. Впечатление от толпы русских в аэропорту. Все проплатили, аффектированные, визжащие голоса. Просто­народье, одетое в дорогое, от знаменитых мастеров платье. Перекормленные дети. Жуткая сцена, разыгравшаяся на моих глазах в аэропорту Хургады.

Мы с С. П. уже давно, еще с Москвы, приметили одну пару: отца и сына, видимо, люди эти большой “крутизны”. Одному лет пятьдесят пять, другому — восемнадцать-девятнадцать. В Москве они были в черных костюмах, но в самолете переоделись и в Хургаде оказались, как бывальцы курортов и пляжей, в шортах и шлепанцах. Мне такая развязная манера не нравится. Оба здоровые, кормленые, отец седой, а сын стриженый, с упрямым резаным затылком. Потом оказалось, что с ними была и мать парнишки, жена, соответственно, седого. Но чем сын отцу не потрафил? Я стоял с портфелями, в которых у нас были компьютеры, чуть в сторонке, а С. П. — возле транспор­тера с багажом, который долго не шел. Отец с сыном в трех метрах от меня, и с ними рядом стояла мать этого парня. Молодящаяся дама в открытых босоножках и с педикюром. Пошел багаж, в том числе и огромные чемоданы семьи. Может быть, не только отдыхают, но еще и спекулируют? И тут началась ругань. Громкая, в крик. Отец упрекал в чем-то сына. Говорил, что тот не имеет права рассуждать, что он сам должен копить себе на отпуск. Он, отец, дескать, устроит ему в Хургаде хорошую жизнь! Все это непередаваемо литературной речью, дело даже не в большом количестве матерных слов, а в омерзительном крике и непереносимой вульгарности. В этот момент я отвернулся и сделал вид, что я вовсе не русский, по-русски не понимаю. Но сколько вокруг было русских, которые слышали эту сцену. Я не знаю, что наделал этот парнишка сумасшедшего отца, но я впервые увидел и прочувст­вовал, что сын может убить отца. Вот они, современные братья Карамазовы. Вот он, “папочка”.

22 апреля, воскресенье. Читаю по рекомендации А. В. Василевского роман Димы Быкова “Оправдание”. По крайней мере, это действительно интересное чтение, и здесь есть о чем говорить. Обсматриваю также и другой из двух номеров “Нового мира”, которые я привез с собою. Как всегда, книгами нагрузился. Отпуск ли? Та же работа, но с другим бытовым и психологическим фоном.

24 апреля, вторник. Пока я читал “Оправдание”, меня все время душила рефлексия оценок. Довлела точка зрения редактора: “Читать, по крайней мере, в отличие от всех романов последней поры, напечатанных в “Новом мире”, не скучно”. Это действительно так, но хотелось сделать еще и свое открытие. Открыть новый замечательный роман и первым воскликнуть по привычке юности: ге-ни-аль-но! Напомню себе, как читал роман Анатолия Рыбакова “Дети Арбата”. Он выходил в самом начале перестройки, и я с жадностью проглотил книжку журнала “Дружбы народов”. Как бы даже бравируя перед друзьями широтой своей непредубежденности и объекти­визма, даже дразня их, писателей, и вызывая чувство ревности, я говорил: “Ну, вот, наконец-то у нас появился автор, претендующий на Нобелевскую!” Но роман старел так быстро, что уже, кажется, третий или четвертый кусок произведения я не стал дочитывать. И с “Оправданием” это же у меня получилось.

Это какое-то неоплодотворенное свойство умно и рационально пишущих писателей. Очень здорово изготовленный, с прекрасным мускулистым сюжетом, но с какой-то не выросшей, а лишь здорово придуманной заказной генеральной мыслью. Крутится Быков вокруг все тех же, характерных для интеллигенции, особенно либеральной, положений о репрессиях 30-40-х годов. По идее романа Верховный, т. е. Сталин, был не так прост, и под знаменитыми репрессиями была не все та же классовая борьба, не перехлесты правящей бюрократии, не просто террор прошлого, который всегда появляется во время революций, вспомним и английскую, и французские революции. Нет, здесь некая проверка, некий всеобщий фильтр, через который проходила вся страна. А если не прошла, то пройдет. Процесс остановила только смерть Сталина. Главные герои этой фильтрации — “неподписавшие”, прошедшие все мучения, но сохранившие свое человеческое достоинство, никого не оговорившие. Считалось, что и они сгинули, были расстреляны. Нет, они прошли проверку. За это им сохранили жизнь, дали новые имена, и они, идейные борцы, добровольно на какой-то период расторгли свои обяза­тельства с этой жизнью. Это соль земли, и из них-то в свое время и были сформированы все те воинские части, которые оказали переломное сопротив­ление в битве под Москвой, под Курском. Контингент, не имеющий жалости, он участвовал в засылке диверсантов в тыл врага и в прочих героических делах.

Это посылка. Дальше появляется герой, некий историк, внук одного из таких героев застенка, который ищет следы и подтверждение этой гипотезы. Зовут этого главного героя романа Рогов. Пишу так подробно потому, что полагаю: сюжет потребуется мне при чтении каких-либо лекций о русской литературе за рубежом.

Композиция довольно сложная, в самом начале узел из нескольких связанных временем персонажей. Иван Скалдин, генетик, молодой советский принц Иммануил Заславский, сын высокопоставленных родителей, наконец, писатель Эммануил Бабель. Все прошли сложную проверку, остались живы, стали героями, о которых никто не знает. Писатель со всеми ними проводит некую реконструкцию. В романе их даже несколько. Рассказы о возможной судьбе. Попутно внук Скалдина Рогов проводит поиск таинственного места, некоего лагеря, где когда-то жила и тренировалась эта тайная и убежденная гвардия режима. Вот эта-то запутанность мысли, головная сконструирован­ность посылки и делает на определенном этапе этот роман облегченным. Здесь Быкову мстит его журналистская деятельность, ощущение всеумелости, собственная легкость и безнаказанность письма. Не хватает цепкости, внутренней рефлексии. Поэтому текст недолго держится в памяти. Самое интересное, если оставить за бортом посылки замысла, — реконструкции. Особенно хороша последняя, где Рогов вроде под Омском находит остаточный лагерь бывших героев. Здесь же, конечно, и картинка русского народа, грязная, дебильная и жестокая. Героев без страха и упрека лишь несколько — Бабель, Заславский. Еврейский вопрос в романе возникает несколько раз.

По поводу “Библиографических листков”.

Еврейский вопрос существует потому, что именно я несправедлив к силе еврейской пробойности в советской и современной русской литературе, к их стремлению выдвинуть и дать дорогу своим, или действительно родство с евреями либо связь с ними талантливого человека уже предопределяет их пособничество, протекцию и помощь? Не забудем, что их много в издательских кругах, где они, действительно, часто образцовые редакторы, менеджеры и директора. Не хочу об этом думать, не думаю, но, заканчивая читать все те же “Библиографические листки” (“НМ”, № 4), в самом конце и листков, и самого журнала, буквально на последней, 238-й, странице наталкиваюсь: Лидия Яновская. “Королева моя французская... “. — “Даугава”, Рига, 2000, № 5, сентябрь-октябрь. Отрывок из книги Лидии Яновской “Записки о Михаиле Булгакове”, вышедшей в израильском издательстве “Мория” в 1997 году, в частности о русско-еврейской родословной Елены Сергеевны Булгаковой”.

Для меня много прояснено и в линии поведения самой Елены Сергеевны, в частности, ее уход от мужа и детей. Ничего здесь странного нет. Но все же... А может быть, и по-другому: какая верность и вера у этой подруги M. A. с ее русско-еврейской родословной!

5 мая, суббота — 6 мая, воскресенье. Еще до отъезда на дачу прочел в “Труде” под рубрикой “Так и сказал” некое соображение Солженицына о литературе. “Меня коробит сегодняшний массовый поток литературы в нашей стране. В ней нет ответственности перед Россией и нынешним состоянием ее народа”. Самого мэтра не покоробили его сочинения, так активно служившие разрушению и гибели Советского Союза, ему самому можно было писать и своими писаниями ломать быт и сложившийся уклад тысяч и тысяч людей, а вот теперь, когда с его легкой руки записали все — это писание и издание надо, видите ли, прекратить! И разве у диссидента Солженицына была ответственность перед Россией и ее народом? В первую очередь была мысль о собственной литературной славе. По внутренней эгоистической бесцеремон­ности Солженицын для меня равен покойному Волкогонову. Ради себя и своего верховенства в общественном мнении заложит все! Но нет, не забываю, что он замечательный писатель, не забываю, что человек действия, не забываю, что смелый человек. В связи с моими собственными инвективами в адрес нобелевского лауреата вспоминается мысль Татьяны Толстой, очень справед­ливая, что настоящему писателю должно быть все равно, что о нем думают и говорят в обществе.

По непонятной для меня случайности именно на даче я прочитал огромную статью В. Бушина, напечатанную в пику В. Распутину, получившему из рук Солженицына премию в 25 тыс. долларов. Статья с продолжениями печаталась в четырех номерах газеты “Патриот”. Слишком велика сумма, чтобы ее смог обойти стороной даже такой выдающийся публицист и острослов, как Вл. Бу­шин. Досталось обоим — и В. Г. Распутину, и самому Солженицыну. Зачем, дескать, первый брал из нечистых рук второго. В больших передержках эпизод с приглашением и Распутина, и Солженицына на блины. Мне грустно от такой склоки, а самое главное, в ней обострение отношений у В. Распутина и Вл. Бушина, я обоих считаю людьми выдающимися. Есть обстоятельства в жизни, на которые надо смотреть без излишнего морального и нравственного ригоризма. При всем том сколько и Солженицын сделал для русской культуры, литературы и для нашего нового вызревания. Жаль, что разрушен Советский Союз и его культура, но система боязни, внутреннего предательства и доносительства, в том числе и партийного, должна была быть разрушена. Я иногда даже думаю, что в определенный момент и я бы выбрал свободу, скорее свободу, чем корку хлеба. Но нельзя было делать выбор за весь народ, народу важнее была его популяция. Мне кажется порой, что если бы Вл. Бушин написал про меня что-либо подобное, я вряд ли бы особенно трепыхался. Качество письма снимает остроту написанного, понимаешь, что человека ведет стиль.

За субботу и воскресенье Толик доделал забор на даче. Перед этим мы купили недостающую часть штакетника и прожилины. Во время работы Анатолий все время слушал очень неплохие песни певца Михаила Круга. Песни этого автора и исполнителя пользуются большой популярностью среди молодежи. Это воровская романтика и блатной романс, некоторые песни и я, как мне неизвестное, слушал с удовольствием. Но тут же подумал, сколько вреда приносят они нашим ребятам, как часто и неизбежно они одни понятия заменяют другими. Я думаю, что больше вреда, чем пользы, принес и Владимир Высоцкий. Криминализация страны началась с него, с его песен, к тому времени, когда банды вызрели, культурная платформа для них уже была выстроена.

13 мая, воскресенье. В Обнинске весь день лил дождь, немножко поработал дома и читал книжку Куняева. Много мужественных и отважных кусков. Можно только позавидовать такой целеустремленной с ранней юности жизни. Наверное, не удержусь и кое-что поцитирую. Его все обвиняют в антисемитизме, таких антисемитов полстраны.

16 мая, среда. Уезжаю на один день вместе с Н. И. Рыжковым в Poccошь, это на юге Воронежской области. Это выездное заседание “Интеллектуально-делового клуба” на тему: “Как живешь, глубинка?”. Я там в качестве эксперта. Но я, в отличие от интеллектуалов, и так знаю.

“Интеллектуалы” едут в двух вагонах СВ. Но и это не обычные спальные вагоны, а из особого фонда — все сверкает, ковры даже в туалете. Для нашего транспорта необыкновенно: в туалете и мыло, и туалетная бумага, и осве­жи­тель воздуха. Не говорю о белье, занавесках, потомственно-правительст­венных проводницах. Был вагон номер один и вагон номер два. Как осетрина первой и второй свежести. Пишу об этом без обиды. В вагоне номер один — Николай Иванович Рыжков с супругой и Валерий Николаевич Ганичев с супругой, с нами едет и Елена Владимировна Панина. На следующий день в Россоши Николай Иванович мне скажет, с каким удовольствием он в “Современнике” читал мои дневники. Народ очень немолодой, скорее всего, это элита прошлых времен. Не выходя из вагона, начали кормиться и поиться: вино, водка, вода, фрукты, рыба, мясо, курица. Пожилые люди не так плохо устроились. Кажется, один из “интеллектуалов” — бывший заместитель министра ж.-д. транспорта, отсюда и вагоны.

17 мая, четверг. Суть того, что я услышал на заводе. Я подобрался поближе к Н. И. Рыжкову и внимательно слушал объяснение заводского начальства. Завод в годы советской власти выпускал 30 процентов всех минеральных удобрений в стране. Теперь удобрения тоже выпускаются, но в основном идут за границу. Вот цифры потребления минеральных удобрений: Европа — 600—700 кг на гектар, Китай — 500, мы — 10—12 на гектар. Отсюда потеря производства продуктов питания. Мы сейчас ввозим около 50 про­центов этих продуктов, считается, если страна ввозит более 35 процентов продуктов питания — это уже потеря независимости. Средний заработок на заводе 2600 рублей. Экспорт в 21 страну, если только что-либо не перепутал в записной книжке.

После получасовой экскурсии на завод — небольшое часовое заседание. Объяснял глава районной администрации Владимир Михайлович Гринев, еще далеко не старый, энергичный человек. В зале, где совещались, была устроена выставка. Хороши были фруктовые соки. На одном из заводов раньше делали электронику для авиационных бомб, сейчас делают фены и пылесосы. Завод хиреет. Это вообще очень сложный вопрос — о военной промыш­ленности, о ее пользе и ее вреде. Слишком много народа в стране вокруг нее кормилось. Потом, когда мы задавали вопросы, я свой вопрос сформулировал следующим образом: вот у вас все выставлены оболочки, пакеты, а, по сути, больше ли стали надои и выше ли оказалось производство мяса? Не выше, всего меньше. Вот и ответ. На вопрос об учителях ответ был такой, что, конечно, все вынуждены что-то добывать на своих огородах. Но огороды — это время, вот учителям уже и некогда читать. Говорили о земле. Гринев: “Люди против продажи земли”. Рост населения за счет вынужденных переселенцев. Наркомания, о которой раньше и не слыхивали. Крупных сбытчиков трудно выявить.

Теперь о самой поездке. Вещи оставили в вагонах, которые будут нас ждать до вечера. С поезда заехали в какой-то пансионат, чтобы побриться, но я погулял по соседнему бору. Чудное утро. Потом завтракали со всевозможной провинциальной роскошью продуктов: блины с икрой, фаршированная рыба, курица, овощи, фрукты, вареники, мясо, выпивка.

После завода многочасовая поездка по Дону с остановкой на уху и шашлык. Поговорил с капитаном нашего пароходика: судоходство на Дону почти исчезло. Но какая земля, какие пейзажи, какая вокруг воля! На пикник во время остановки приезжал губернатор, по этому поводу был хор из Воронежа и много охраны. Вот так живет глубинка!

18 мая, пятница. Наконец-то часам к двум ночи дочитал “Коронацию” Бориса Акунина. Это лауреат прошлого “Антибукера”. Сознательно культурным и знающим человеком сконструирована нелитература. Точное знание природы псевдоинтеллигентного читателя, который уже давно ничего из классики не перечитывал. Это читатель Б. Акунина. В некотором смысле это даже преда­тельство литературы, жрец выдает сакральные тайны. Сюжет довольно мерзкий. похищение ребенка и мысль, что этим ребенком, членом императорской фамилии, во имя высших принципов, стоящих ровно столько, сколько стоит знаменитый бриллиант “Орлов”, император и Романовы пожертвуют. Никогда, или я не знаю природу русского человека и не представляю нашего последнего царя. В “Коронации” есть все: и описание царских драгоценностей, и быт царских и великокняжеских покоев, и дно, и лесбиянки, и педерасты, и даже их быт, и терроризм, и лакейская. С этой частью здесь вообще все в полном порядке. Будто именно этот автор написал “Другой Петербург”. Все прозрач­ные ребусы вроде бы для посвященных: московский генерал-губернатор, страдающий “голубизной” — это великий князь Сергей, композитор, растливший молодого в. к.Сергея, — Чайковский. Никого не пощадили! Повествование ведется от лица дворецкого одного из в. к. И тут я вспомнил роман Кадзуо Исигуро “Остаток дня”. Здесь тоже повествование ведется от лица батлера. Воистину литература — это процесс. Надо бы почитать теперь какую-нибудь Дашкову.

23 мая, среда. По телевизору передали об окончании Каннского фестиваля. Сокуровский “Телец”, на которого так много ставили наши деятели демокра­тического искусства, ничего не получил. С каким упоением об этом фильме говорил наш министр культуры Михаил Швыдкой! По телевидению сообщили, что у фильма было, по мнению французских критиков, много шансов на получение одного из самых крупных призов. Я это понимаю очень просто. Мнение критиков — это мнение клики особого рода, оно всегда абстрактно, и в основе его лежат головные представления среды и предощу­щение заказа власти. Это обслуживающий персонал искусства. Но жюри-то — это люди, знающие, почем страсти, страдания, они эти страсти должны пере­жить, это взгляд изнутри, это веление души. Эти люди знают механику искус­ст­ва и, как собаки, чувствуют политическую или эмоциональную имитацию.

В среду же состоялось заседание правления и ревизионной комиссии Авторского общества России, бывшего ВААПа. Меня избрали председателем ревизионной комиссии.

Теперь самое невероятное. Пять лет назад, когда мы выбирали предыду­щий состав авторского совета, ответственным секретарем была избрана Ирэна Андреева, известный общественный и политический деятель перестройки. Она была председателем или президентом Союза дизайнеров. Как горячо и напористо она выступала! Какие задавала вопросы и Горбачеву, и Крючкову, как развязно, пользуясь своим положением женщины, держала себя среди мужчин-политиков. Я уже давно заметил, что отважная дама исчезла с экранов телевидения и растаяла в жизненной метели. Нет, нашлась! Она на постоянном месте жительства в Германии. Вышла замуж или оказалась политической беженкой. Кто же по крови эта милая деятельная дама?

27 мая, воскресенье. Для “Труда”:

“В последнее воскресенье в зеркальце у Н. Сванидзе прозвучало порази­тельное выступление любимца народа замечательного писателя-юмориста и лицедея Михаила Задорнова. Разговор между этими двумя знаменитыми людьми начался мило. Касались они, в том числе, памятной сердцу Задорнова Латвии, национализма, антисемитизма и других столь же актуальных вещей. Наш сатирик придерживается русской ориентации и справедливо полагает, что у России есть свой путь. И так бы этому разговору мило и закончиться, но вдруг спонтанно перепорхнули собеседники на восточного соседа, на Японию, и Сванидзе ничего не оставалось делать, как спросить, а как, по мнению сатирика, следует поступить с Курильскими островами. И тут с милым присловием, дескать, “кому-то надо сказать об этом первым”, сатирик заявил, что Курилы следует отдать, в лучшем случае продать и за счет японцев выкарабкаться из экономической и политической дыры. Первый! Опустим, куда в России деваются все деньги. Но каков стратег! С какой орудует бестре­петностью и поразительной быстротой! О чем в этот момент думал знаменитый сатирик, раздавая территории? И какая будет следующая? Калининградская область? Остров Сахалин? И не мерещился ли сатирику его собственный немыслимый концерт где-нибудь в Токио или в Киото? Как известно, везде любят первопроходцев. Толпы народа, а наш сатирик — в белом фраке.

Но, собственно, взялся писать я совсем не об этом. Проблема серьезнее, чем простая передача, скажем, Благовещенска или Хабаровска Китаю. Последнее время наше телевидение привлекает огромное количество драматических актеров, оперных и рок-певцов, классических балерин, третьестепенных писателей, дамских парикмахеров и других визажистов. Часто эти представи­тели выступают и с политическими заявлениями. Не надо. Еще Пушкин сказал, что сапожник должен судить не свыше сапога, а Апеллес — заниматься апеллесовым...”

31 мая, четверг. Утром достал из почтового ящика газету: целый кусок, заканчивающий мою газетную заметку про очень доброго Мишу Задорнова, выброшен. Я думаю, это даже не воля редактора, на которую все ссылаются в таких случаях, а осторожная мысль Анри Суреновича.

17 июня, суббота. Для “Труда”:

“Несколько телеканалов специализируется на показе несчастий и криминала. Взрывы и теракты, дорожные происшествия и аварии, похищение людей. География поразительная — все пять континентов и бочком наша страна с каким-нибудь, скажем, наводнением. В этом сгущении страстей иногда начинает казаться, что мы живем, как все, с тем же объемом происшествий. Я не думаю, что телевидение нас специально отвлекает от внутренних дел, но согласимся, что в этой суете мы порой начинаем не видеть подлинной сути собственных событий. Я не о драке в Думе во время принятия закона о земле. Ну, подрался миллионер и предприниматель Брынцалов с коммунистом Тихоновым во время процедуры. И не такое в Думе видывали. Но, впрочем, если взглянуть, допустим, на фабрику Брынцалова возле подмосковного Электрогорска, можно понять, за что он дрался. С моей точки зрения, Закон о земле, конечно, сделан с прицелом на богатых. Бедные об этом или не думают, или просто на земле живут. Они даже не понимают, чем все это им грозит. В воскресной передаче Андрея Караулова в интервью с саратовским губерна­тором Аяцковым, пионером продаж, прозвучала даже такая цифра — 9 долларов за гектар! Приехали люди из Израиля и купили не очень дорогую землю, которая в Израиле стоит значительно дороже. Губернатора радует, что купили по закону — с аукциона. Но когда-нибудь мы проснемся и выяснится, что так как не имеем второго гражданства, то вроде бы живем не на родине”.

18 июня, понедельник. Записываю все это глубокой ночью. Внизу под нами, в бывшей квартире генерала, идет капитальный ремонт, и, видимо, рабочие засорили канализацию. Купил квартиру какой-то человек с греческой фамилией. Звоню в диспетчерскую, которая якобы работает круглосуточно. Диспетчерша с голосом тихоокеанской акулы говорит: “Все засоры разблоки­руются только за счет квартиросъемщиков”. Это значит, слесарь и шагу не сделает, не учуя запашка специальной оплаты. “Вы должны принести заявку, — продолжала акула, — потом пойти в сберкассу, предоставить нам оттуда квитанцию, и уже потом ждите прихода слесаря”. Диспетчерша, как опытная садистка, умышленно, понимая, что я стою или перед хлещущей грязной водой, или перед жерлом воняющей отбросами канализационной трубы, разворачивала передо мной предварительную картину. Стоимость, в том числе и ее услуги, повышалась. Я сразу же понял ее игру, видимо, она в одной команде со слесарями. “А можно ли договориться непосредственно со слесарями?” — спрашиваю я, одновременно раздумывая, в какой форме они делятся — вместе пьют или слесаря приносят своим кормилицам деньгами или коробками конфет. Оказалось, можно. Но слесаря очень важные люди, меньше всех они подвержены капиталистической организации дела: быть тогда, когда нужно клиенту. Слесарь нужен, как акушер быта, всегда. “Заказать” слесаря можно только после 9 часов утра. Рабочий день его превосходи­тельства начинается, как в министерстве. Вот тут я и начинаю вздыхать по канувшим в Лету райкомам. Было хоть кому пожаловаться! Какая оглуши­тельная реакция последовала бы, дозвонись приличный жилец до секретаря! “Ладно, — говорю я весьма вежливо, понимая, что не в два ночи, а лишь в одиннадцать вечера уже напившегося пива слесаря ни за какую плату из его логова не вытащить. Да и зачем ему, собственно, суетиться? Заказчик и клиент никуда от него не уйдут. — Можно я позвоню утром?”

Утром другая женщина-диспетчер, с контральтовым, как и положено в той среде голосом, откликается на мой телефонный звонок. Сразу схватывая экономическую суть проблемы — клиент уже исстрадался и морально готов ко всему, — она вызывает умельца. Умелец не идет. В трубку я слышу ленивые выкрики, утренние клики неопохмеленных работяг, другие бытовые шумы. Чужую неприукрашенную жизнь всегда слушать интересно. Наконец моя благодетельница не выдерживает, на весь подвал она орет. Ее голос и каждый нюанс ее речи отчетливо доносятся до меня. Истошно: “Сергей, ты подой­дешь наконец к телефону? Тебе калым предлагают, а ты не можешь двинуться!” Уже ни о какой сберкассе, естественно, речи не идет. Мне окончательно становится виден расклад этой немудреной игры. Разговариваю с Сергеем, он ленив и вальяжен. Он все понимает, но работа с канализацион­ными трубами его не греет. У него наготове какая-нибудь смена вентиля или крана. Он лениво говорит: “Я бы пришел, но идти мне не с чем, нет инструмента, которым прочищают трубы”.

20 июня, среда.

Еще вчера кто-то мне сказал, что появилась книжка Солженицына по еврейскому вопросу и его же интервью, данное Лошаку, в “Московских новостях”. Начал со статьи. Солженицын, конечно, мудрейший человек эпохи. Но его заметный человеческий недостаток в том, что он ни на минуту не забы-вает, что он писатель, и что бы он ни делал, все служит тому, чтобы именно писателю принести пользу. Обо всем остальном он забывает. Только он сам.

Книгу буду читать, а пока выписываю очень интересные цитаты из интервью. Самое интересное, что и у меня за много лет тоже скопились цитаты по еврейскому вопросу. Их мне еще предстоит разбирать, а пока Солженицын. Вот как он говорит о взбалмошности наших либералов по любому случаю, когда речь заходит о евреях или когда им кажется, что она заходит. “Вышел “Иван Денисович” — антисемитизм. — Да где?! — А вот: почему Цезарь Маркович — не на каменной кладке? — Договорились до того, что антисемитизм и потому, что ни разу в тексте не упомянуто слово “жид”...” Дальше. “Но самое потрясающее было с “Августом 14-го”. Еще он не появился по-английски, еще никто его не мог прочесть в Америке, а уже поднялась кампания, что он крайне антисемитичен, до предела. А именно потому, что я не скрыл, что Богров, убивший Столыпина, был еврей... Дошло до того, что в марте 85-го года американцы собрали сенатские слушания вокруг моего “Августа 14-го” и его “антисемитизма”. Характерно, что никто же не читал”. В своем интервью он говорит, что внутри него никакого антисемитизма нет. Это верно, ни в одном русском антисемитизма нет, его за нас придумали и будут еще долго нас возить носом о лавку по этому поводу. Мне эти цитаты очень близки. Надо их перенести на карточки.

30 июня, суббота. Утром по телевидению слушал о том, как югославское правительство выдало Милошевича Гаагскому трибуналу. Вроде бы это произошло по воле премьер-министра, который даже не сообщил об этом президенту. Величайшая подлость совершилась. В Белграде началось настоящее восстание, по крайней мере, это вызвало целый ряд много­тысячных митингов. В этом событии есть опасность и для нас: свидетельство, что власть способна сделать все вопреки воле общественного мнения.

Последнее время я много думаю о поступках и воле президента. Не так уж много у него получается. Это связано с тем, что в социалистической русской стране он ничего не может сделать для всех, грубо выражаясь — для народа. Жизнь народа, села, провинции все время ухудшается, сокращается диапазон народной воли и свободы индивидуума, закованного в экономические неурядицы. Но чтобы что-то предпринять, надо наступить на банкиров, собственников и олигархов. А этого президент не хочет и не может, он уже сроднился с ними. Не сделав выбор в пользу социалистической идеи, Путин потеряет популярность, которая уже уходит. Любовь к нему улетучивается, как когда-то привязанность к Ельцину. Вспомним, Ельцина мы когда-то любили, я сам проехал с дачи 100 километров, чтобы за него проголосовать. В России среднего класса не построишь, мало негров, а русские уже не очень хотят становиться рабами, лучше уж пьянка.

1 июля, воскресенье. Вечером по ТВ-6 — это программа Киселева—Березовского — говорили об упраздненной комиссии по помилованию при президенте. Комиссары жаловались, что за год президент подписал лишь 8 указов о помиловании, это составляет менее одной тысячной процента от количества осужденных, в то время как раньше комиссия этих помилований делала до 0,56 процента. Теперь они требуют от президента объясниться. Так бы, может быть, они и отмолчались, но в обществе пошли разговоры о том, что эту либеральную, построенную на тесной связи друг с другом комиссию могут заменить на другую. Я уже писал в дневнике, что пару лет председатель комиссии А. Приставкин не получает зарплаты, довольствуясь другими благами, которые председатель имеет: машина, зеленый паспорт, связи, лечение, зарубежные командировки и многое другое. Но возможно, в своих размышлениях я не прав, а в А. И. сильно общественное начало, и он любит всех миловать. Выступавшие члены комиссии — М. О. Чудакова, Аркадий Ваксберг, живущий, кажется, почти постоянно в Париже, — расхо­диться не хотят. Комиссия — это, дескать, связь президента с обществом, поэтому не нужно никаких замен и нельзя, чтобы туда вошли люди из Минюста или прокуратуры, или из Верховного суда, потому что так, видите ли, было при тоталитарном режиме. Не хотят и каких-либо иных фигур, иных знатоков народной жизни. Например, Белова, или Проскурина, или Проханова. Боюсь, что эта комиссия составлялась так же, как в свое время назначались многие министры: торопливо, за преданность идее. А почему, собственно, милости­вецы от имени президента должны выбираться не самим президентом, а, скажем, Бурбулисом?

8 июля, воскресенье. Для “Труда”:

“В России определенно существует феномен “черного ящика”. Шутить по этому поводу и в эти дни не приходится. Но в действительности все обстоит именно таким образом: чего только из этого ящика не достают! И главное, как быстро! В ящике — квартиры, компенсации, быстрые страховки, перелеты родных, обещания памятников. Здесь невольно возникает мысль: вот если бы так да по отношению к живым. Телевидение в своих рассуждениях о последней иркутской катастрофе договорилось до того, что вот, дескать, после многочисленных катастроф, не последней из которых был атомоход “Курск”, страна вполне готова и к катаклизмам будущим. Есть наготове психологи, которых не было раньше, и есть методика, так сказать, “после”. Повода для радости здесь мало, так же как и рассуждений о том, что злополучный “Ту” прошел предполетные проверки. Лично меня в этой истории смущает другое — опять же со слов телевидения: пролетав 15 лет в Китае, именно этот трагический самолет по демпинговым ценам был снова куплен Россией. Это же просто какой-то “секонд хенд”! Возьми, боже, что нам не гоже! Невольно вспоминаю огромную великую страну и всемирную державу, которая не носила платья с чужого плеча. В которой существовала жесткая государственная система, отвечавшая за электричество, за здоровье граждан и за воздушные перевозки. Но если бы это была только плата за демократию, а не за чьи-то личные доходы!

Запомнился также на этой неделе умело гримасничающий в телепередаче Познера министр труда Починок. Он лоббировал у телезрителей новый кодекс о труде, отрицательные стороны которого для простых граждан вводятся в действие немедленно, а гипотетические преимущества — только через пять лет, да и то если опять что-нибудь не случится”.

9 июня, понедельник. Утром старательно передал текст Вартанову, попеняв ему, что он вырезал из предыдущего материала самую соль. В ответ он, как всегда, стал ссылаться на какое-то анонимное начальство.

Но в разрешение этой проблемы сегодня возникло по телевидению выступ­ление Путина, где он, как цивилизованный европеец, говорил о недопустимости смертной казни. Он против, хотя чуть ли не большинство народа “за”. В своей речи В. В. упомянул не слово Бог, а слово Всевышний. В этой неумелой приподнятости была какая-то надуманность, искусственность. Путин — европеец. Он уже не наш, он уже весь, как в небесах, во внешней политике. Он думает о впечатлении Запада. На этом впечатлении многие наши политики теряли лучшие перья из своих разноцветных хвостов.

11 июля, среда. Около двенадцати — в 11 я уже был на работе, встав в 5.30 — раздался звонок от Володи Харлова: по телевидению и радио передают, только что в десять утра убили нотариуса Галину Ивановну Перепелкину. Я ее прекрасно знаю, она работала в роскошном офисе у нас на Бронной, и мы всегда делали у нее копии уставных документов. У нее же я заверял доверенность на машину С. П. и B. C. Ее убили двое молодых людей в масках. Она приехала на своем джипе “мерседес”. Эти сведения я собрал в течение дня, а потом то же самое сказало и телевидение. В обед мы с Федей ходили смотреть на место убийства, следов уже никаких нет. В этом же доме находилась и фирма, принадлежащая мужу Галины Ивановны. Он очень крупный бизнесмен. Уже год он под следствием и находится в следственном изоляторе. Женщина Галина Ивановна была обворожительная, мягкая и женственная. Мы несколько раз с ней беседовали. Тогда я еще не знал, что она очень богатая дама. Раньше любой договор на куплю-продажу квартиры заверялся нотариусом, а это несколько процентов от сделки. Если взять фирму по недвижимости, которую держали французы у нас в институте, то это сотни тысяч. По мнению наших знавших ее специалистов, гонорар Г. И. в месяц достигал 10 тыс. долларов. Один раз я был у нее в кабинете, когда раздался телефонный звонок, видимо, она говорила с мужем. Я не помню ни одного слова из этого разговора, но на мгновение в комнату залетела тень очень больших денег. Я сразу для себя понял, что нахожусь в опасной зоне.

13 июля, пятница. Приехал в институт рано и пошел в читальный зал изучать новую, после назначения Юры Полякова на должность главного редактора, “Литературку”. Газета действительно изменилась, но выражается это пока только в привлечении новых авторов.

Я сразу же вцепился в последний номер с большой статьей старого моего знакомого Александра Ципко относительно смертной казни. Как и у многих людей в нашем отечестве, точка зрения у Ципко отлична от той, что выражает президент. Взял бы я на себя на его месте решение о смертной казни? Или кто-либо другой из думающих людей? Но, с точки зрения нынешнего управ­ления нашей страной, это очевидно. Аргументация “государственников” тоже очень точная. Бандиты раньше действительно боялись “мокрых дел”, — это с одной стороны. С другой — приводятся случаи, когда убийца, на совести которого несколько загубленных жизней, сначала получает пожизненное заклю­чение, потом, через “помилование”, пятнадцать лет, потом “за образцовое поведение” через шесть лет его досрочно освобождают, а потом, через полгода, совершив новые преступления, этот “исправившийся” вновь попадает в тюрьму. Ципко пишет очень точно. “В самом стремлении многих наших право­защит­ников поставить право убийц выше прав законопослушных и добропорядочных людей есть тоже что-то разрушительное. Оно является выражением открытого пренебрежения к обществу и к его гражданам. Обращает на себя внимание, что некоторые правозащитники, добивающиеся отмены высшей меры наказания в России, уже давно связали свою судьбу с “лидерами мировой демократии”, и им, по большому счету, наплевать, что будет и с нашей страной, и с нами”. В этом и заключается мастерство публициста, чтобы так формулировать. К сожалению, я так не могу.

В статье Ципко есть еще один пример, который я не смог не переписать. Это даже тенденция. Люди, переставшие верить в какую-либо общественную или социальную справедливость, начинают действовать поодиночке и часто от себя. “Весной 2000 года Михаил Горбачев получал премию “Человек эпохи”. Кажется, церемония проходила в киноконцертном зале “Россия”. К широко улыбающемуся Горбачеву подбежала, торжественно и благодарно неся перед собой букет, растрепанная девушка. Она, не сняв даже целлофановую обертку, отхлестала по растерянному горбачевскому лицу обсыпающимися розами. А в это время другие партийцы, чтоб ситуация была всем ясна, разбросали листовки, где и высказали претензии к бывшему советскому лидеру...” (“Литературная газета”, № 28 (5840), 11—17 июля 2001 г.). Цветочная акция! Я завидую смелости этих людей, наверное, это даже страшнее, чем в бою, там все внезапно, случайно, неизвестная пуля, а здесь руки выкручивают вполне очевидные громилы. Но хорошо, что люди, как Горбачев и Яковлев, привыкшие чувствовать свою безнаказанность, что-то начали получать.

В “Сегодня” напечатано письмо президенту России относительно ареста Эдуарда Лимонова. Какая-то инсценированная властями история с покупкой оружия. Теперь Лимонова идентифицируют с его лирическим героем и всякие слова этого “героя” ставят в вину писателю. Никаких других обвинений против него, кроме того что оружие, одна или две единицы, куплено по его указанию или по его согласию, нет. Пафос письма — Вольтеров не судят. Так сказал де Голль в ответ на предложение арестовать Сартра. Лимонов мешал всем: и русским, и спецслужбам, и нацменьшинствам, и власти. Его очень трудно было приручить и прикормить, потому что установка у Эдуарда Вениаминовича была на славу, а не на деньги. Ему нужна энциклопедия, а не дача, он высоко ценил литературу.

16 июля, понедельник. Заходила с визитом Александра, дочка Татьяны Никулеско, моей старой знакомой. Александра дама крупная, витальная, как и мать, она преподает русский язык, но уже не в Венеции, а в Милане. В свое время закончила МГУ и сейчас учится там в аспирантуре. По гражданству дочь и мать — румынки. Рассказывает, что сейчас Румыния по рекомендациям Европы ввела визовый режим с Молдавией и Украиной. Через Румынию идет основная украинская эмиграция в Италию. Едут в основном женщины, которые нанимаются ухаживать за стариками. Кормят своих мужиков. Женщины не остаются в Италии, работают год или два и возвращаются на родину. Во-первых, украинки отличаются честностью, они не знают языка и, значит, не уйдут из дома, не бросят своего старика, наконец, в месяц им платят до одной тысячи долларов, в то время как итальянцы за ту же работу требуют в четыре раза больше. “Так много этого народа, что, когда мы с мамой идем в Милане возле вокзала, мы стараемся даже не говорить по-русски”. Рассказывает также, что где-нибудь в районе Черновцов население сплошь старики и дети — родители на заработках. Это на фоне самоуверенности Кучмы.

27 июля, пятница. Похороны Цыбина. Перед отпеванием к нам в институт пришел прямиком из мэрии с разрешением на место на кладбище В. Бояринов: не хватает денег, похороны на Троекуровском совершаются по генеральскому разряду. Всего с бедной вдовы требуют 34 тысячи, одно только захоронение стоит 18 тысяч. Я тут же добавил из кассы института 7 тыс. рублей. Похоронный, т. е. ритуальный, бизнес опять у людей кавказской национальности. Бог с ней, с национальностью, лишь бы не было русской расхлябанности и необяза­тельности. Квитанцию на все услуги мне отдали уже в церкви.

Я хорошо помню церковь Большого Вознесения, еще когда она была лабораторией высоких энергий и стояла обнесенная высоким забором. По улице Качалова, так стала называться после смерти Вас. Ивановича Малая Никитская, ходили филеры, стерегшие Берию, который тоже жил на этой улице, как и я, маленький, сопливый мальчик, волокущий за собой тяжелый портфель с учебниками. Зима, холодно. Пролетающие, сверкая алыми глазами фар, автомашины бериевского кортежа. Стоят, подняв воротники, знакомые в подъездах оперативники. И над этой всей картиной — огромное мрачное здание, накрытое куполом.

Владимир Дмитриевич не предполагал, что в роскошном дубовом гробу его внесут через боковой вход и поставят в центр храма. Это момент торжества поэта, которого не было у него в жизни. Так же как и не предполагал, что гроб этот привезут на роскошном американском катафалке. При жизни мы никогда не ездим на таких машинах. В гробу он лежал в недорогой рубашечке, как ходил и всегда, нестерпимо в смерти помолодевший. Хорошо служил священник, пел истово и слаженно хор из четырех человек. На улице было убийственно жарко, народа было немного, все в светлых рубашках. Уже погрузневший Арсений Ларионов, В. Н. Ганичев, вернувшийся из своей поездки по Транссибу, Эдик Балашов, который в этих похоронах отчаянно и бескорыстно помогал, были ученики.

Перед панихидой Владимир Георгиевич Бояринов принес стопку сигнальных экземпляров книжки В. Д. “Крестный путь”. Живое слово встретилось с мертвым мастером.

“Спит Божий мир, спит мир безбрежный, Устав от памяти и грез; И, тишины касаясь нежно, Уснули крылья у стрекоз”.

“А там — за самым краем дали, Уже сейчас навеяв жуть, За нами вслед, и в дней провале Продолжится наш крестный путь”.

“Спать уложила птиц рябина. Спит Божий мир — одна семья; И новый день — моя чужбина Страшит безмолвием меня”.

Появились эти сигнальные экземпляры каким-то чудом. Стихи в книге — вещие.

“Светлеет понемногу В груди, где, трепеща, Горит душа — как Богу Зажжен­ная свеча”.

31 июля, вторник. В “Независимой” статья о комиссии по помилованию при президенте. Я давно интересуюсь этой комиссией, может быть, еще и потому, что она сплошь сформирована из интеллигенции. А интеллигенцию я знаю как людей не действия, а слова, знаю, как людей, не стремящихся увидеть результаты своих поступков. Вот что пишет “НГ” о деятельности этой комиссии. “Вот лишь несколько цифр, которые показывают динамику работы комиссии: в 1992 году были помилованы 2726 человек, в 1995-м — 4988 человек, в 1999-м — 7418 человек, а в 2000-м — 12843 человека. Из помилованных в 2000 году более 76 процентов были осуждены за совершение тяжких и особо тяжких преступ­лений, 2689 человек сидели за убийство, 2188 человек — за причи­нение тяжкого вреда здоровью, 1834 человека — за разбой” (“НГ”, 25 июля 2001, № 134). Эти добрые господа, возвышенные и просвещенные, хорошо защищенные от жизни даже своим положением члена президентской комиссии, впускают в нашу простую, проходящую в метро и магазинах жизнь людей, которые уже убивали и насиловали и готовы убивать. Далее “НГ” пишет: “Несколько озадачивает и подход членов комиссии к отбору заявлений осужденных с просьбой о помиловании. Взять хотя бы несколько конкретных примеров. Недавно рецидивист Владимир Песков был помилован. В 1982 году он был осужден на 2 года лишения свободы за кражу и освобожден по амнистии, в 1984 году снова осужден за кражу. В 1987 году осужден в третий раз на 7 лет лишения свободы за грабеж и разбой, попытался сбежать из тюрьмы, но был пойман и осужден еще на полтора года. Освободился в 1996 году, и в том же году осужден снова — на 8 лет лишения свободы за разбой. В прошлом году был помилован. С другой стороны, в помиловании было отказано человеку, осужденному на 5 лет за кражу трех куриц и двух индюшек”.

Из этой же газеты узнал и еще одного члена комиссии, которого я как-то выпустил из виду, — Марка Розовского. По какому же принципу их отбирали? В чем здесь дело, откуда такая быстрота и страсть к “милости к падшим”? Невольно вспомнил, как однажды ко мне в ректорский кабинет ворвался некий пышнотелый восточный мужчина и пообещал 10 тысяч долларов только за знакомство с Приставкиным.

4 августа, суббота. Постепенно из телевизионных программ становится ясно, что Россия — страна постоянно действующих чрезвычайных ситуаций. Эта “чрезвычайка” действует так интенсивно, что мы постепенно начинаем отвыкать по-человечески этому всему сочувствовать. Трагедия превращается только в зрелище. Сегодня упавший самолет, завтра убийство в Чечне милиционеров, а послезавтра торговля человеческими органами. Возникает вопрос: или этого раньше было меньше, или мы об этом не знали? Наверное, не знали, потому что прежний обкомовский режим немедленно, не дожидаясь окрика и финансирования из центра, переселял людей, тушил пожары и не допускал того, чтобы в центре автономной республики возникали холерные очаги. Разве для этого получили суверенитеты автономии, сколько могли проглотить? Управлялись на местах, потому что знали — за это в центре снимут штаны. Многое для обывателя и тогда, и сейчас очевидно: например, если не завезти в Приморье уголь, то оно опять замерзнет, если регулярно, с весны, не бомбить ледяные заторы на Лене, то опять возникнет наводнение. Не видит этого всего только власть. А если не видит, то чего взялась управлять? Все ссылаются на то, что нет денег, но в критические ситуации деньги находятся. А может быть, у нас дефицит сообразительности, которая исчезла с переходом на рыночные отношения? Какой же, например, умелец так составил маршрут движения северокорейского лидера, чтобы вызвать у пассажиров, а летом почти все — пассажиры, сильнейшее раздражение? Мне иногда кажется, что такого лизоблюдства и низкопоклонства не было и при старом режиме, который я прекрасно помню.

17 августа, пятница. Все время отвлекался на передачи, связанные с 10-летием ГКЧП. Сейчас сама правда ГКЧП уже вроде никому не мешает. Поэтому по телевидению идут поразительные подробности.

Неожиданно достаточно убедительным оказался Янаев и, как всегда, умен и аргументирован бывший премьер Павлов. У людей было стремление спасти Родину, т. е. оставить ее народу веру в будущее, в будущее их детей, в то, что нужно для обычной, может быть, даже и мещанской, жизни, жизни без излишеств. Но здесь на пути встает Горбачев, который в этих передачах предстает как личность мерзейшая. Самое худшее, крестьянское лавирование и осторожность сложились с элитным образованием, которого он, в общем-то, так и не получил: полудурость-полуловкость. Возникли и новые обстоятельства вокруг “Альфы”, защиты Белого дома, вокруг личности Хасбулатова, выманивания Горбачева из Крыма и проч. и проч.

19 августа, воскресенье. Поздно вечером, почти ночью, для “Труда”:

“Случилось невероятное, мы все же дважды, как в реку, вошли в одну и ту же историю. В связи с десятилетием так называемого августовского путча все каналы телевидения показали свои версии. Это все равно, как если бы к десятилетию Октября появился не только один фильм Эйзенштейна, уже художественно отточенная и неколебимая версия, а заговорили все участники событий. Точка зрения Николая Второго, точка зрения Троцкого, точка зрения императора Вильгельма, и еще здесь же баламут Распутин слушает красавчика и убийцу Феликса Юсупова. Я уже не говорю здесь о В. И. Л. Что-то подобное произошло сейчас, и зритель вынес свое суждение. От зрителя первой трети века наш зритель отличается тем, что уже не следит за версиями — версию каждый комментатор и каждый телевизионный герой придумывает себе удобную и выгодную, — зритель следит за людьми! Какое, оказывается, большое количество врунов и карьеристов сопровождало это историческое событие. Возьмем, например, знаменитого Павла Грачева, который до последней минуты играл сразу за две команды и лишь очень изысканным маневром сумел и советскую присягу вроде соблюсти, и капитал у Ельцина приобрести. А наш первый и единственный президент СССР, которого мы выбрали себе на гибель! Как малодушен, как труслив, как суетлив и ничтожен. Здесь просматривается аналогия с уже упомянутым царем Николаем, который подписал отречение, желая счастья своему народу. А этот вернулся, всех предав и оказавшись всеми преданным, в Москву из форосского курортного плена! Бедный, ни о чем не ведающий президент! Нашел время отдыхать! И потом, заметили ли, с каким сожалением персонажи говорят, что не хотели разрушать СССР? Однако разрушили, чтобы кататься на “мерседесах”. Кусок же оказался таким, что не прожевать. А счастья у народа, чью кровь ни один из высокопоставленных начальников не хотел проливать, нет. Но начальники при деле. Ни такой роскоши, ни такой безответственности, ни такой семейственности предыдущий режим никогда и никому не позволял. Радетели за народ определенно выиграли. Выиграло ли телевидение? Телевидение битву за десятилетие путча, безусловно, проиграло по всем фронтам и на всех каналах, но в соответствии с правдой времени делает вид, что выиграло”.

21 августа, вторник. До удивления наши мысли — меня, неимущего человека, и Алексея Васильевича, одного из богатейших людей России, — сходятся. Я вижу в сегодняшней КПРФ, хотя бы в ее большевистской основе, некий социальный и справедливый стимул первого христианства. Наши первые большевики и социалисты — это были люди аскезы, фанатики. Потом аскеза ушла, ушел фанатизм, и следующее поколение стало устраиваться в жизни, хотя социальную струну общества они, в соответствии с учением, держали. Другое дело, что совершенно исчезла морально-нравственная ком­по­нента. Социализм и даже коммунизм значительны, когда рядом существует Церковь, когда есть какие-то проходы, по которым функционируют эти идеи справедливости, социального равенства. Потом партийная компонента задавила и придавила Церковь, и она стала чувствовать себя лишь частью государства, не более. И это психология самой Церкви, которой надо бы сейчас все брать в свои руки.

Тут я вспомнил одно свое раннее интервью, которое давал еще до начала перестройки, когда только что стал членом Московского комитета партии. Старший преподаватель Литературного института, член МК. Парадоксально, что рекомендовал меня туда Евгений Юрьевич Сидоров, по крайней мере, с ним советовались. Так вот, тогда я в интервью как бы потребовал свободы слова для коммунистов, т. е. на интуитивном уровне мысль о соединении этих двух начал, будоражащих нашу страну, мне тогда уже была ясна.

Как ни странно, коммунистические идеи не уходят и сейчас с повестки дня, и все больше молодежи проникается этими идеями. Победа Ходарева на губернаторских выборах в Нижнем знаменательна. Другое дело, что очень неосмотрительно он приостановил свое членство в КПРФ и проч. Голосовали за него не как за гениального хозяйственника, плюралиста, а как за коммуниста. Много ли мог украсть тогда секретарь райкома? Вот то-то.

22 августа, среда. Уже несколько дней все говорят о Дне флага, который связан с августовским путчем. Показали митинг-концерт на площади у Белого дома. Ведущий корреспондент отметил, что площадь уже не та, она приняла державный вид, Белый дом стоит за крепкой решеткой. По поводу решетки я всегда думаю о том, что и перед парадным двором Версаля была решетка, — а ничего, закачалась. Концерт собрал не так уж много народу. Выступали Немцов и кумир всех режимов Виталий Коротич.

Удивительно, но просто на митинг по поводу путча уже никого нельзя собрать, поэтому сосвистывают эту халявную молодежь, которой не пробиться уже послушать где-нибудь в зале группу. Такая ситуация была и с флагом, и с возложением венков у могил трех безумных ребят, погибших в туннеле, когда толпа накрывала танки брезентом и каким-то образом мешала танкистам организовываться... Бог с ними. Но к памятнику люди тоже не пришли. Не получилось из этих бедных, несчастных ребят героев нового времени. Апокрифы еще долго будут рассказывать, что “караул устал”, вспоминать имена Зои Космодемьянской, Николая Гастелло, Паши Ангелиной, Стаханова, — а вот эти имена не прижились и уже не приживутся. Как очень верно заметил поэт: дело прочно, когда под ним струится кровь. Но кровь — во имя счастья всего народа, а не нахрапистой его части.

30 августа, четверг. Утром открыл “Труд”. Тот сюжет, который я посвятил 10-летию путча, отсутствует. Вместо него широко и вальяжно раскинулось что-то написанное Леней Павлючиком. Интересно, струсили или что-то не сообразили по стилистике?

В 12 часов дня на собрании отговорил свой доклад. Это все, что сделано за последний учебный год, и планы на будущее. К моему удивлению, был полный зал, значит, народ чего-то ждет, значит, все находятся в ожидании. Вообще-то доклад достаточно традиционен, единственно, что нового — это его композиция и некоторая литературная концовка.

Но начал я со смерти Цыбина, с его похорон в церкви Большого Вознесения. И это лето, эта жара, это невидимое присутствие в этой церкви молодого и счастливого Пушкина, это мое желание окончить свой жизненный путь в той же церкви — и тогда литературная и жизненная дороги сомкнутся. Одна и та же улица, где находится Союз писателей, где находится сберкасса, о которой я уже писал, и где возвышается церковь. Я уже не говорю о том, что и проработал я полжизни на улице Качалова... Это не просто совпадения, это судьба. Вот, собственно, моя родина и пространство моей литературной и человеческой жизни. А жил я где? Там же — улица Качалова, дом 10 дробь 12. Валя бежала вечером по двору (двор тогда был проходным на Гранатный переулок, это уже потом на месте этого прохода вырос огромный новый корпус Дома звукозаписи), и летом, через открытые окна, доносился стук ее каблуков. У нее была удивительно характерная, летящая походка, и я по звуку определял, что идет она...

11 сентября, вторник. С шести и до восьми занимался дневником, а потом чистил сливу. Вычистил полведра, а остальное отложил на вечер.

День в институте начался с семинара, где обсуждали двоих иркутян — Мишу Прокопьева и Володю Мешкова. Это разные ребята, но с общими сложностями с языком. Такое ощущение, что оба не читали литературы, а только газеты и журналы, я даже не очень понимаю, как они обходятся такими аскетическими средствами. Сами рассказы интересные, но ребята, видимо, мало пишут и пока не писатели, а лишь создатели нескольких рассказов. Рассказов неплохих. Семинар прошел интересно, может быть, потому, что были простые и легко читаемые тексты. Хорошо говорил С. П., который пришел перенимать опыт. Он очень сильно вырос, точно анализирует и понимает текст. За его выступлением я все время чувствую свою школу, впрочем, уже полсеминара говорит если не как я, то не хуже. Сейчас спокойно пишу обо всем этом, зная, что произошло вечером.

Уехал с работы около четырех, потому что решил съездить на улицу Россолимо в ветлечебницу сделать собаке прививку. К моему удивлению, все прошло довольно быстро, и вернулся к шести домой, взял с балкона ведро с оставшейся сливой, включил телевизор и стал отделять сливу от косточек. Тут-то я и увидел, что происходит в Нью-Йорке и других городах Америки. Сначала мне показалось, что это какое-то кино. Картинку, как самолеты врезались в 110-этажные башни Дома всемирной торговли, не описываю. Это все теперь перед глазами. Не буду рассуждать о том, чьи это террористические акты. Это первые звуки и катастрофы Апокалипсиса. Что будет дальше? К боли за гибель простых людей примешиваются странные чувства. Во-первых, ощущение нового этапа жизни всего человечества. Цивилизация в том виде, в котором она существует, уже больше существовать не сможет — слишком она уязвима. Во-вторых, мне начинает казаться, что события подобного масштаба не могут произойти без воли Бога. Америка наказана за то, что долго следила без сочувствия и волнения, а только с любопытством за страданием других. И теперь кто-то ее наказал за развал СССР, за расстрел Белого дома, за Ельцина, за реформы Гайдара и за Чубайса. С этого события начался ХXI век. Из этого всемирного горя Россия выйдет с новым авторитетом, как страна Бога. Теперь и у нас в России что-то произойдет. Телевидение со страстью показывает ужас и панику в Нью-Йорке. По ощуще­нию все это похоже на то, как CNN транслировало расстрел Белого дома.

12 сентября, среда. Весь день думал о вчерашних событиях в Америке. Какая неготовая к несчастьям страна! Какая паника, как не готова эта великая страна к нападению и войне. Буш, изображая мужественность и решитель­ность, мечется из одного тайного бункера в другой и расстерянно роняет по национальному телевидению приличествующие случаю слова. Поразительно, что Америка получила то, что посеяла. Все это было бы невозможным без Интернета, мобильной связи, всего этого вальяжного демократического образа жизни. Теперь ищут, кто виноват. Но ненависть могла возникнуть просто в свободных людях, которые не хотят этого чванливого первенства Америки. Очень жалко людей, которые внезапно оказались под развалинами. За многое здесь отвечает искусство, и особенно кино. Искусство часто додумывает образ разрушений и предательства. Все это предупреждение правительствам всего мира. Наши телеведущие критикуют людей с Ближнего востока, из Палестины, которые видят в этом террористическом акте некую мистическую расплату. А как же им бороться против такого гнета сильного? Пастушонок Давид подобрал с земли камень, чтобы сделать пращу. В Америке, так долго писавшей о лицах кавказской национальности в Москве, теперь хватают арабов.

20 сентября, четверг. Из телевизионной передачи узнал, что Америка практически ввела цензуру на ряд песен, авторов, выражений. Они убрали с экранов все фильмы-катастрофы, закрыли все подобные голливудские проекты. Голливуд будет нести чудовищные убытки. Это и понятно: они считают себя уже в войне. Но и вне войны, чтобы война никогда не возникла, надо кое в чем укрощать интеллигенцию, именно в смысле цензуры. Это та часть общества, которая в своем умствовании готова на любые разрушения, особенно если они не коснутся ее. Да и не столько интеллигенцию, сколько эти низкие слои псевдопоэтов, псевдокомпозиторов, псевдописателей. Они всегда готовы бросить на распыл своим амбициям любую общую идею, общее благо, тихую размеренную жизнь страны. Теперь бы и нам взять это на вооружение, пока не поздно, запретить показ по телевидению ряда песен, фильмов, исполнителей; меньше наркотиков, меньше насилия, меньше секса, меньше технологии убийств, пыток, меньше уловок — как отнять деньги, отнять жизнь. Но интересы Бабкиной и Киркорова превыше всего!

Сегодня же Госдума приняла закон о земле. Нас успокаивают тем, что речь идет лишь о двухпроцентной территории страны — это площади под промышленными объектами, городская площадь. Но это свидетельствует о том, что категории нашего народа резко разъединяются: будут теперь собственники домов, улиц, китайского квартала, чеченского квартала. В России начинается новый, особый виток. Революция в свое время началась из-за земли, и именно землю, как главный козырь, Ленин бросил в 17-м. Поэтому за ним пошел народ. Россия крестьянская страна не по количеству людей, а по внутреннему духу. Мы эту собственность долго не потерпим, в нас слишком сильно чувство религиозной справедливости. Земля дана человеку Богом.

Все начинается сначала. Я уже чувствую себя человеком второго сорта.

24 сентября, понедельник. Утром, гуляя с собакой, встретил Володю Машовца. Он торопился к своему “мерседесу”. Володя, как мне кажется, давно забросил литературоведение и уже лет 10 занимается изданием детской литературы. Это дело не такое уж неприбыльное; как он сказал, оборот нескольких его газет и журналов достигает 1 млн долларов. В том числе он издает какую-то сказочную газету для малышей, тираж которой 27 тыс. экземпляров, а 10 лет назад был 350 тысяч. Для детей, в общем-то, ничего никому не жалко, но Володя жалуется сейчас на систему распростра­нения, и в этом он абсолютно прав, потому что настоящая   о б в о р о в ы в а л к а   царит повсюду. С нас, с института, требуют лицензий на перевозки грузов, на учебный процесс, на вывоз мусора, а ведь каждая из этих лицензий стоит денег, и их надо самим заработать.

Володя говорит об огромных взятках, которые приходится платить чиновникам. Правда, об этом все говорят, и никто не осмелится назвать тетю, которая открывает ящик письменного стола, чтобы вы туда положили 6 тыс. долларов за право что-либо арендовать под издательство, детскую газету и т. д. И тети понимают, что доходы от этого есть и у дядь. Но Бог с ними. И вот сейчас Володя, оказывается, садится в машину, чтобы объехать несколько киосков, где, возможно, примут для реализации его газету. Володя говорит, что в каждом из них — независимо от того, продадут ли они его газету или нет, просто за знакомство — надо заплатить 20 долларов, и если подойдешь к киоску, то увидишь эту детскую газетку в самом дальнем углу, а на виду будет висеть журнал “Плейбой” или новый журнал для мужчин. Потому что они платят больше. А на этом проклятом Западе существует порядок, при котором подобные эротические журналы киоскер может выложить на передний план, т. е. на линию огня, только после 7—8 часов вечера.

Долгая схватка между Чубайсом и директором Мосэнерго закончилась победой Чубайса. Он поставил на этот пост своего человека, и теперь надо ожидать нового повышения цены на электричество. Чубайс знает, что население выдержит все, а если не выдержит, то его можно и выселить, лишить всех благ цивилизации. То, что раньше было почти бесплатно, теперь станет по цене красной икры. Но ведь богатые не задумываются, что есть на ужин. А кого посадил Чубайс на такое ответственное место? Это загадка для бедных! Аркадия Евстафьева. Да, да, того самого, причастного к делу с коробкой из-под ксерокса, которую выносили из Белого дома во время выборов Ельцина. Как заманчиво звучит цифра — 500 тысяч долларов. Какое наивное было время: чтобы заплатить артистам, участвующим в избиратель­ной кампании, украдкой выносили деньги и стеснялись. Евстафьева его рыжий дружок всегда располагает ближе к деньгам.

26 сентября, среда. Я редко езжу по Москве, и каждый раз она чем-то меня удивляет. Она строится быстрее, чем я попадаю куда-нибудь в новый район. Какие дома, какой уровень строительства! Эти дома и квартиры действительно для очень богатых людей, время в этом смысле меняется. Но где же живут бедные? Мне кажется, они постепенно вытесняются не только из центра, но вообще с глаз долой.

По дороге из министерства остановился возле Болотной площади, решил посмотреть только что открытый памятник Михаила Шемякина. Детей окружают пороки. Фигуры, довольно выразительные сами по себе, скорее мне нравятся. Символично, что памятник еще окружен оградой с воротами, которые на этот раз были закрыты. С одной стороны, конечно, берегут дорогую бронзу, которую могут открутить, отпилить и сдать; с другой — может быть, заперли зло, чтобы оно не разбежалось, а может быть, держат за решеткой этих детей вместе со злом принудительно? Но у ворот и этой ограды еще одно предназна­чение. Очень это не русское сооружение, могут ведь сокрушить и по идейным соображениям. На этой Болотной площади казнили Пугачева. По преданию, на том самом месте, где сейчас находится фонтан.

В министерстве купил новые книги — “Женщины нацистов” и “Мемуары Понятовского”. Дома начал их читать с жадностью. В первую очередь посмотрел все, что связано с Лени Рифеншталь и с женами Геринга — Карин Геринг и Эммой Геринг. В прошлом году эта великая немка приезжала в Россию и в Ленинграде показали ее грандиозный фильм “Триумф воли”. Я борюсь с собой, фильм о нацизме, но сколько красоты и для искусства нового. Читать вообще нужно больше, тогда какие-то детали из художественной литературы проясняются. Кстати, после этого моего вечернего чтения стали более понятны намеки в романе Клауса Манна “Мефистофель”, который я читал прошлым летом. Ясно, между прочим, кого он еще в своем романе имел в виду. Художник не может просто так написать роман, он еще должен кого-то пришпилить. Это, конечно, выдающиеся дамы, и конечно, не так просты были, оказывается, и Гитлер, и Геринг, и Геббельс. В книге довольно много цитат из Геббельса, из его дневника. Умный и наблюдательный человек, а что касается Гитлера, то он, видимо, действительно обладал какой-то магнетической силой, которая от него исходила.

29 сентября, суббота. Утром ездил на I конгресс патриотов России. Для меня это было тем интереснее, что происходил конгресс в здании Академии наук возле площади Гагарина, которое я уже много лет рассма­три­ваю издалека. Некие золотые конструкции на горизонте. Вблизи это невероятно красиво и величественно. Это действительно здание импер­ского стиля, огромное, выстроенное на века, символизирующее и мощь человека, и мощь империи. Прекрасные внутренние дворы, мощная “античная” скульп­тура и замечательные интерьеры. Каким-то образом здание оказалось и не особенно изгажено временем. Может быть, это время отдает себе отчет в том, что теперь ничего подобного себе не построит, все распылили на башенки, на подмосковные особнячки, на кирпичные заборчики.

На конгресс мне прислали билет из секретариата Зюганова. Про себя я хотел бы заметить, что в последнее время успокоился, деполитизировался, обуржуазился. Как всегда, идти в субботу никуда не хотел, хотел на дачу, к яблоням, к компьютеру, к книгам. Тем не менее сел в машину и поехал, благо недалеко.

Огромный зал, больше чем на тысячу человек. Президиум знакомый: Зюганов, Селезнев, Драпеко, много руководителей регионов, привычные протестанты, но это я иронизирую. Прекрасный доклад сделал С. Глазьев. Это для меня удивительный по внутреннему устройству человек, не готовый поступаться своим внутренним миром. Он вскрыл механизм и особенности нового бюджета. Данные чудовищны, мы все работаем ради других стран и ради людей, которые украли общественное богатство. Наметившийся за несколько последних лет подъем промышленности закончился.

4 октября, четверг. По ТВ объявили о взрыве нашего самолета, летящего из Тель-Авива в Новосибирск. Это произошло в воздухе на высоте 11 тысяч метров. Первая версия была — “террористы”. Потом передали еще одну версию: в это же время в Крыму украинский флот проводил маневры, и было выпущено несколько боевых ракет. А вдруг?

Уже несколько дней назад у нас с С. П. возник план скоренько поехать в Шарм-эль-Шейх. В связи с последними событиями в этих местах возникли скидки. Улетаем, кажется, на неделю, в эту субботу.

6 октября, суббота. Летим, оказывается, все той же компанией “Сибирь”, которой принадлежал возвращавшийся из Тель-Авива разбившийся лайнер. На ум приходят разные неловкие и пошлые остроты. Стюардессе: “Девушка, а мы уже достигли зоны досягаемости украинских ракет?”.

К концу полета я взглянул в окно: это самый библейский пейзаж, который только можно себе представить. Ни одного клочка зелени, коричнево-выцветшая земля и коричневые слева по борту горы. Потом днем, прожарив­шись в городской духоте, придет другая мысль: только здесь, когда плоть от жары находится в как бы парящем состоянии, когда силы на исходе, а сознание кипит, могли возникнуть и святые откровения и родиться великие религии.

9 октября, вторник. Завтра мы все же лезем на гору Синай. Первый раз в жизни я волнуюсь перед мероприятием, требующим физических усилий, и уже подумываю, что бы из лекарств взять. Что я там, на вершине горы, собираюсь найти? Подтверждение легенды, а значит, подтверждение Бога? Жертва легенде? Попытка узнать, на какой почве легенда вырастает?

10 октября, среда. Я неотчетливо, к счастью, это путешествие себе представлял, иначе вынужден был бы отказаться. Мне трудно описать наше быстрое многокилометровое пешее скольжение по предгорьям и горным тропинкам. У каждого был электрический фонарик с батарейкой, которым нас снабдила фирма. Где-то вдалеке, в горах, как звезды, блестели довольно яркие огни, и к этим огням мы шли. Когда подходили — это оказывался свет газовой или карбидной лампы у хижина бедуина, где уставший мог отдохнуть, поесть каких-нибудь простеньких продуктов или просто до утра поспать. В ярком свете ламп, словно в хорошем кино, рельефно бросались в глаза узнаваемые фрагменты: чья-нибудь рука, тюрбан бедуина, этикетка на бутылке с водой, кусочек ковра. А потом открывался во тьме новый огонек.

По этой же тропе рядом с людьми шагали и верблюды. Наши молодые сооте­чественники, не понимая этой, как им казалось, сложной игры в рели­гиозное паломничество, оседлали этих верблюдов и переговаривались друг с другом, как на пикнике. Стоила эта прогулка верхом 10 долларов. “Леша, бери скорее верблюда, все равно стоит десять долларов, за ту же плату проедешь дольше”. Но эти всадники не рассчитали, что последние семьсот или шестьсот метров самого крутого подъема им придется совершить самостоятельно.

Где-то в середине пути я почувствовал, что мне становится плохо. С. П. всегда внимательно, как погонщик за дорогим животным, присматривающий за мною, взял мою руку и насчитал 190 ударов пульса в минуту. Мы сделали остановку, потом дошли до следующей карбидной лампы, и тут дорога оборвалась. Впереди, по отвесной горе, под крупными, как горох, биб­лейскими звездами поднималась вверх лестница с крутыми и высокими ступеньками. Какое счастье, что ничего, кроме желтого кружка света от фонарика, не было видно. Сколько их, этих ступенек? Я не предполагал, что их так много, да и отступать практически было некуда. Моя рубашка давно была мокрая, и уже чувствовалось холодное дыхание предрассветных часов в горах.

Сергей буквально втащил меня наверх. Он взял меня за руку и тащил. Я понимаю, что это были усилия всего в пять-шесть килограммов, но именно на это моего организма и не хватало. Я шел в каком-то тупом беспамятстве. Скорее, не дыхалка ломалась, а не гнулись в бедрах ноги. Мне кажется, я запомнил здесь каждый кирпич.

Путешествие в такое странное место и должно быть странным. Я уже думал, что это какой-то мне жизненный урок и я не дойду до вершины никогда. Но вдруг показалась еще одна палаточка с ослепительным светом карбидной лампы — и мы на плосковатой вершине. Сама вершина напоминает зуб с неровной поверхностью среза. Еще шаг — и покатая площадка с железными перилами. Меня подташнивало, я был весь в поту, а на горе, как только я перестал двигаться, оказалось дьявольски холодно. Ледяной ветер, кругом полная темнота. Больше всего я боялся инфаркта. А как меня отсюда снимут, и что будет дальше? А сколько хлопот я всем понаделаю? Я прислонился к какому-то камню среди множества набившегося на вершину народа и попытался расслабиться. Тут С. П. куда-то исчез и через пару минут вернулся: с другой стороны тоже есть площадка. Мы перешли туда, С. П. опять исчез и возник уже с каким-то тюфяком и шерстяным одеялом. Вот так, на вершине горы, прижавшись друг другу под одеялом, мы ждали рассвета. На краю площадки какой-то фотограф установил камеру, чтобы запечатлеть первый проблеск солнца. Стало быстро светать, обнажился окрестный пейзаж — будто красное тесто, его только что вымесили, и Создатель отнял руки. Недалеко еще одна гора, уже самая высокая на Синае, на нее, про преданию, ангелы перенесли тело Святой Екатерины. Я не уверен, что где-нибудь в мире есть еще такой пейзаж, и все время думаю о том, что именно это видел Моисей, пришедший сюда босой. Тогда не было и каменных ступеней, которые монахи высекли позднее. Что произошло в душе, что произошло в сердце? Я понял состояние паломников в конце пути. В моей жизни произошло что-то очень важное. Этого не забыть.

Я помню все — и спуск вниз, и стоящий внизу монастырь. Мое нездоровье вдруг исчезло. При свете дня я получше разглядел путь, который был проделан ночью. Пожалуй, зная все сейчас увиденное, я бы наверх полезть не рискнул. Тем не менее, как два козла, побежав с горы впереди всех, мы перепутали дорогу и вниз спустились по другой, более крутой, монашеской лестнице. Шли как бы в складках гор, ступеньки здесь еще более высокие, — все это напоминало скорее слалом. Шли часа полтора. Наконец, внизу показался монастырь Святой Екатерины. Ни разу не разрушенный и ни разу не разграбленный больше чем за полторы тысячи лет. Башни, купола, стены — замок, а не монастырь. А ноги уже не идут. Но это уже другой день, и ночь минула и предыдущий день прошел.

11 октября, четверг. Я уже писал, что на обратном пути, только спустившись с самого пика, мы перепутали на развилке тропу и принялись спускаться не по той довольно пологой дороге, по которой поднялись, а по почти отвесной, которую проложили здесь монахи. Это было невероятно тяжело, мышцы икр напряглись и с непривычки онемели, но дорога эта запомнится на всю жизнь. Сползая с камней, среди которых не было ни одного, что не стоял бы, приваренный цементом, прочно и неколебимо, я все время думал о невероятном подвижническом труде, вложенном здесь неизвестными строителями. В конце тропы стал виден нависающий над нами монастырь Святой Екатерины. Я еще не предполагал, какие редчайшие переживания мне выпадут в нем.

Зря мы ругались из-за так называемого сухого пайка. Нашу компанию, спустившуюся с горы, повели “за счет фирмы” завтракать. Нас всех, постояль­цев разных отелей с изысканной кухней, не смутили ни скромно нарезанные помидоры, ни мисочки с вареной фасолью, а тех, кто следит за своей фигурой, не разочаровала и разнообразная, скромная на вид местная выпечка.

В монастыре я купил за 10 фунтов тоненькую книжечку-путеводитель, содержание которой и повторял наш экскурсовод Али. Вмещала брошюрка и много других сведений, о которых Али не говорил. Тем не менее и эта хорошо составленная книжечка не может передать огромного впечатления, производи­мого монастырем.

Последнее, что нам показали там, был реликварий. Я знал об этой традиции средневековых монастырей по роману Умберто Эко “Имя розы”. Здесь почти та же ситуация. В монастыре, зажатом между горами, есть крошечное, на шесть мест, кладбище. Здесь покойник лежит три года, а потом его останки выкапываются и переносятся в реликварий, полуподвал, неплохо даже освещенный, одна часть которого занята грудой черепов, а другая — сложенными штабелями косточками. Все это лежит за стеклянными стенками. Реликварий еще и туристический объект показа. Каждый монах готов послужить обители еще после своей смерти!

Экскурсию в реликварий проводил монах, говорящий no-русски. Двадцать два года назад он окончил филфак, и его выбор и служение были вполне оправданны. Для нашей группы он говорил очень убедительно и ясно. Говорил о грехе и покаянии, о необходимости раскаиваться и исповедоваться. Надевая фелонь, иерей в служении своем изображает Господа, принесшего Себя в оправдание за людей, и потому должен облекаться правдой при всех делах своих. Но разве не Бог устроил и обустроил этот жестокий мир? Почему все, кто жил до Христа, праведно они жили или нет, все пойдут в ад? потому что на них не лежит печати священного крещения? Именно так сказал в реликварии святой отец-филолог. Пятнадцать веков назад, когда религия поднималась и оборонялась от окружающего ее идолопоклонства, быть праведными значило уйти от мира и своей жертвен­ностью показать преимущество новой религии. Но сейчас  есть еще и другие способы возносить хвалу божественному устройству мира. И почему в Божье царство не войдут люди, которые не были крещены по причине отсутствия обряда Крещения?

Из реликвария мы пошли по пыльной дороге к автобусу мимо добротных строений, мимо старого и нового монастырского сада. Каждый монах знает, что его череп будет в реликварии анонимно. А может быть, столь же анонимно и бессмертие? Как бы там ни было,все равно аккуратно монахами поливаются молодые деревья, которые увидят чужие и незнакомые люди.

Во время путешествия назад заснуть почти не удалось. С нагорья по шоссе автобус долго спускался вниз. Сначала шли горы темно-коричневого, почти красного цвета. Потом черного. Редко встречаются истерзанные жарой и ветрами деревья. Каждое такое деревце рассматриваешь как чудо. Иногда видятся выгороженные из каких-то платков и ковров палатки бедуинов, кое-где лежат верблюды. Что они едят, где пасутся? Большие кузнечики пустыни. Верблюдов почему-то жалко, но ведь они живут в своей естественной среде. Как же хочется некоторым людям навязать другим свое представление о счастье.

Весь вечер зализываем свои раны. Спим, читаем, в восьмом часу пытаюсь пройти по городу, ноги совсем не ходят. Есть не хочется. С. П. отказывается от ужина и разгружает тот сухой паек, который нам дали в отеле: прошелся по кексу и крутым яйцам, потом, естественно, будет жаловаться на крепость желудка. Спать легли часов в девять. Увиденное произвело слишком большое впечат­ление. Ощущение, что приобщился к каким-то серьезным внеземным тайнам.

12 октября, пятница. До сих пор я под влиянием увиденного за последние дни. Картины нашего посещения горы, час лежания на каменных плитах с глухо бьющимся сердцем, почти мороз под утро и пронизывающий ветер — и ведь ни инфаркта, не заболел, не простудился, — солнце, встающее над горами, потом спуск по крутым отвесным ступеням, монастырь, появившийся с высоты, и путешествие по нему, неопалимая купина, эхо голоса прабога — все это стоит перед глазами. Иногда я жалуюсь себе, что ничего не успеваю запом­нить: с какими значительными встречаюсь людьми, какие смотрю спектакли, как в этот момент я волнуюсь, умственно переживаю, а проходит некоторое время и — нету этого в моей памяти. Здесь же, верю, все будет по-другому, во мне что-то как бы замкнулось. Выходя из монастыря, я почему-то вспомнил, как стоял на холме, под которым подразумевалась Троя, и смотрел на мелкую, усаженную огородами долину. Вот оно, возникающее из небытия прошлое.

17 октября, среда. Сегодня хоронили Виктора Ивановича Кочеткова. Он умер 78 лет от роду. Гражданская панихида проходила в Малом зале ЦДЛ. Народу было человек тридцать, это все люди моего поколения, в основном служивые, поддерживавшие определенные идеи. Виктор Иванович многие годы работал в “Нашем современнике”, был там членом редколлегии, поэтому в основном собрались авторы и сотрудники журнала. Говорили все на редкость хорошо, и старый редактор, Сергей Васильевич Викулов, и новый, Станислав Юрьевич Куняев. Оплакивали ушедшие годы, свою молодость, чувство равенства и защищенности, которых мы все лишились. Я тоже не утерпел и сказал несколько слов. Я вспомнил замечательный вечер, когда Виктор Иванович приехал в Москву из Саратова и пришел в гости к нам, к маме. Это было году в 68—69-м. Самотеком журнал “Волга” собирался печатать мою повесть “Живем только дважды”. Виктор Иванович приехал в Москву, чтобы убедиться, что моя повесть не мистификация какого-то писателя, работающего под псевдонимом, что автор не еврей, что автор вообще существует, потому что писателя с моей фамилией в справочнике не было, а повесть, по словам В. И., “была высочайшего качества”.

22 октября, понедельник. Объявили волю президента и правительства о прекращении аренды военных баз на Кубе и во Вьетнаме. На Кубе аренда обходилась казне в 200 миллионов долларов. Это, конечно, мелочь в общегосударственном масштабе. Но ведь мы отдаем, чтобы уже никогда не вернуться. В свое время, имея в виду сиюминутные выгоды, отдали Порт-Артур и отдали Крым. А вон как оно повернулось. Мы ушли из Афгани­стана, а закончилось все это 11 сентября. Шеварднадзе вместе с Горбачевым во имя светскости, чтобы казаться широкими западными людьми, уступили какие-то острова на востоке, обернулось все это потерей огромных рыболо­вецких площадей — 52 тыс. кв. км моря (три Польши!).

26 октября, пятница. Наибольшее впечатление за день я получил от статьи Дмитрия Галковского в свежем “Дне литературы” и от чудовищной пробки, в которую попал где-то на улице Димитрова. Я просто обратил внимание, что вдоль всей этой правительственной трассы одна часть милиции занята только обслуживанием проезда спецмашин, а другая, укрывшись в подворотнях, собирает деньги с тех водителей, у которых сдали нервы и которые пытались развернуться в объезд по встречной пустой полосе. Светофор на слиянии улицы Димитрова и Полянки около двадцати минут горел ровным красным светом. Кого ждали? Кого пропускали? Сколько же других злобных мыслей пришло в мою голову!

Но до того, как перейду к Галковскому, еще об одном. Возвращаясь на метро домой, обратил внимание, что у станции опять воздвигают новый ряд палаток — рынок живет! Завтра, наверное, он откроется. Во всех палатках горит свет и мастера что-то доделывают. Ну, конечно, весь он будет принад­лежать армянам, чеченцам или азербайджанцам. И тут же я отметил, что и эти рабочие-мастера тоже все кавказской национальности.

И вот после этого, придя домой, я лег в постель и залпом прочел статью Галковского. Потом я перечитал избранные убийственные цитаты.

“Любое государство устроено по принципу “пищевой пирамиды”. Внизу — зоопланктон, наверху — небольшое число крупных хищников, контролирующих или осуществляющих политическую, экономическую и социальную жизнь общества. В самом демократическом обществе наверху находится много-много четыре процента от общего числа населения. Смысл “еврейства” заключается в том, что еврейская община принципиально отказывается заселять нижние этажи государственного здания и всеми правдами и неправдами стремится полностью разместиться на верхушке, занимаемой четырьмя процентами коренного народа”. Дальше Галковский остроумно варьирует эту тему: “В принципе безразлично, какая национальность венчает конкретную пищевую пирамиду. Более того, история со всей наглядностью показывает, что верхушка и должна в этическом отношении отличаться от основной массы населения. Однако из-за того, что господство осуществляется евреями не прямым захватом, а путем постепенного, многосотлетнего “выдавливания” местных конкурентов, евреи становятся специалистами не по руководству, а по захвату власти. Львиная доля еврейских усилий уходит на дискредитацию конкурентов и собственную рекламу, содержательная же работа исчезающе мала. Кроме того, местная элита является именно элитой, то есть выборкой из основной массы. Со всеми частными исключениями наверх попадают наиболее сильные и талантливые особи. Индивидуального подбора из еврейской массы почти нет. Любой еврей уже по своему происхождению обречен на “богоизбранность”. Поэтому еврей всегда сравнительно хуже вытесняемого им конкурента. Он плохой чиновник, плохой писатель, плохой промышленник. Подлинный успех достигается евреями только в областях, суть которых и состоит из вытеснения конкурентов. Это социальный активизм, банковская деятельность, реклама”.

Галковский спорит с Солженицыным о месте и характере деятель­ности евреев в России. В первую очередь, Галковский освобождает читателя от иллюзии существования еврейского вопроса. Еврейский вопрос — это вопрос евреев. Для нас, русских, должен существовать только русский вопрос.

28 октября, воскресенье. Умер Петр Лукич Проскурин. Он был очень болен и лежал в реанимации уже несколько недель. Умер или отключили? О том, что он безнадежен, я слышал за неделю. Мир литературы редеет.

29 октября, понедельник. Вечером говорили о “деле” Аксененко. У него взяли подписку о невыезде. МПС, оказывается, покупал рельсы в Японии и Канаде. Каково? Это когда считается, что лучшая сталь до сих пор у нас. Да никакого бюджета здесь не хватит, если бюджетные российские деньги мы будем ни за что ни про что, а только по воле взяточников передавать в другие государства. Причем всеми перевозками занимались — у МПС-то! — некие частные фирмы. В том числе фирма, которую возглавлял 26-летний сын Аксененко! Каково? Говорили еще об огромных тратах министерства на квартиры для высшего руководства. До восьми комнат и чуть ли не по 3 миллиона рублей! Теперь понятно, почему министерство повышало тарифы. Это сколько же дачников должно было внести свои рубли, чтобы сынишка Аксененко жил “как все люди”!

Гроб с телом П. Л. установили в Большом зале ЦДЛ. Я там давно не был, а тем временем произведен ремонт, все по-европейски усреднилось. На лестнице сняли портреты писателей, Героев Социалистического Труда и Героев Советского Союза, открыли окно, но на другой стороне стены зато повесили портреты лауреатов Нобелевской премии. От Бунина, через Пастернака, до Бродского. В духе времени. Сам зал тоже изменился, стоят, как в западном кинотеатре (впрочем, теперь это действительно кинозал), новые кресла с какими-то пластмассовыми добавлениями, для того чтобы держать там свою индивидуальную бутылку с напитками.

Лицо Проскурина мертвое и белое. Лиля, его жена, стоит рядом, закинув на гроб и тело мертвого мужа руки. Потом она села. Я стоял рядом и слышал, как она скомандовала садиться и родственникам. И Лилю жалко, я хорошо помню ее по прошлогоднему фестивалю в Гатчине. Как там тепло принимала публика П. Л., как аплодировала, как его любят. После отпевания в церкви Большого Вознесения его повезут хоронить на родину в Брянск. Петя из очень трудной семьи, и я, узнав его историю, поразился, как он сумел вытащить себя, потому что все было против него. При немцах его отец был старостой, скорее всего, как справедливый мужик по просьбе сельчан. Пришли наши, как водится, быстро захотели Луку поставить к стенке, но не расстреляли только благодаря случаю. Это один из тех редких писателей, который имел всенародную славу и любовь и которому все далось очень нелегко.

31 октября, среда. Дума, конечно, опозорила себя, не лишив права неприкосновенности депутата Головлева. (Фамилия тоже, конечно, говорящая в русской литературе.) То, что перед этим сообщили и корреспонденты, и правоохранительные органы, кажется мне вполне убедительным: мальчик, конечно, попользовался. Но мне кажется, что путинские сети его все же накроют. То, что происходит сейчас в политике, т. е. борьба со старым и новым воровством — а тронули не только министра путей сообщения Аксененко, но находят какие-то беспорядки и у Шойгу (и как им не быть, когда совершались такие безумия — завозили батареи на самолетах из Хабаровска во Владивосток!), — свидетельствует, по-моему, о твердом курсе на диктатуру закона. За всем этим я вижу волю Путина. Тут его отличие от Ельцина, и эта своеобразная расчетливость лучше. К счастью, и дочки Путина еще не подросли. А впрочем, все зависит от общих семейных установок.

Но все это размышления вечерней поры.

7 ноября, среда. По ТВ показали несколько демонстраций, которые коммунисты устроили в Москве и городах России. В Липецке даже жгли государственный флаг. Характер демонстраций изменился. Очень много красного цвета, значительно больше народа. Показывают по-прежнему людей пожилых, но молодых становится все больше и больше. На митингах коммунисты ставят в вину власти земельную реформу, втягивание России в американскую войну в Афганистане и т. д.

Показали еще одну демонстрацию — молодежи, скорее всего, это какая-то проправительственная организация. Молодежь была в фартуках и с метлами: они символически чистили Россию. Наводят чистоту в мозгах, призывают освободиться от каких-то имен и от каких-то газет. Я подумал, что чистят они свои мозги и от сложности нашей собственной истории. Молодежь мне казалась облегченной и слишком легко организуемой. В связи с этим я вспомнил и другое соображение Пруста из книги: о том, что после каждого витка революции возникает волна тоталитаризма.

22 ноября, четверг. В “Культуре” объявлен Совет при Президенте РФ по культуре и искусству. Президент хочет работать с новыми людьми. Можно выделить тенденцию: эстрада представлена Геннадием Хазановым, театр Константином Райкиным, Александром Калягиным, Олегом Табаковым и Евгением Мироновым. Самый опасный для президента и самый влиятельный цех — писательский — Эдвардом Радзинским, он же и по драматургии. Кино — Никитой Михалковым и Сергеем Жигуновым, у которого “в миру”, кажется, была другая фамилия. Не оставлена в стороне и другая, “внешняя” — подчеркиваю! — сторона культуры и искусства с художником-модельером Валентином Юдашкиным. Вот люди, которые теперь будут лоббировать искусство. Я понимаю, что это, наверное, не вкус президента, но и его понимание искусства как чего-то внешнего, эффектного, а не глубинного здесь наличествует. Возможно, мое раздражение связано с тем, что я хотел увидеть в этом списке себя? Откуда такие амбиции? Нет Дорониной, нет Распутина, нет почти никого из “народного” оппозиционного направления.

27 ноября, вторник. Вечером по TB, по второму каналу, прошла двух­часовая передача Елены Масюк о Курильских островах и наших в связи с этим отношениях с Японией. Передача такой силы, что в любой другой стране она вызвала бы, по меньшей мере, отставку губернатора тех мест. Конечно, ничего не произойдет. Но какая удивительная показана повсеместность предательства наших чиновников и общественных деятелей, их забвения интересов России, какая нищета, какое удивительное воровство и глупость! Такого портрета новой власти на телевидении еще не было. Я подозреваю, что все это делается не без указаний верховной власти, которая хотела бы изменений и предлога, чтобы схватить вора за руку. Иначе она погибнет и рухнет сама. А может быть, это только мои иллюзии? Больно за страну и за наш доверчивый народ. Какова власть инородцев! Линия Шеварднадзе, передавшая большую часть дальневосточного шельфа Америке, и соглашение о рыболовстве, подписанное с Японией Немцовым! Масюк говорила о Сахарове, Попове, Горбачеве, Собчаке как о предателях интересов России. Хотелось бы сказать, что они просто красовались, но один из приглашенных в передачу специалистов и свидетелей говорил об оплате поездок этих господ в Японию, об их книгах и гонорарах за счет японской стороны. Платное лоббирование. И как, в принципе, по дешевке.

29 ноября, четверг. Умер Виктор Петрович Астафьев. В этот день у нас был ученый совет. Первое интервью я дал “REN ТВ”. Приехал милый парень Роман, я наговорил ему то, что и должен был сказать. Астафьев великий писатель, и я всегда так считал. Негоже, конечно, здесь вспоминать, что покойный В. П. приветствовал расстрел Белого дома, но и забыть об этом не могу. Я ничего не могу забыть из прошлого. Этому пареньку и его камере я рассказал, как встречался с В. П. Астафьевым на радио и как он нарисовал мне свою царь-рыбу в альбоме. Незабываемым остались удивительные рассуждения В. П. о том, как в “Пастухе и пастушке” он писал сцену любви.

Но утро началось не с интервью, а с того, что пришла Надя Астафьева, слушательница ВЛК, и написала заявление с просьбой оказать ей материаль­ную помощь в связи со смертью ее отца Виктора Петровича Астафьева — на билет. Я быстренько подписал все бумаги на 3500 рублей и сам отнес в кассу. Девочка неплохо пишет прозу и стихи. Самое поразительное в том, что Надя уезжала из той же аудитории, где много лет назад занимался ее отец. В. П. ведь заканчивал Высшие литературные курсы, т. е. Литинститут.

После ученого совета приехали ребята от Володи Кара-Мурзы. У них были интересные вопросы, и это меня привлекло. Например, о политической деятельности Астафьева и о его роли в избирательной кампании Ельцина. Ну, я так и сказал, как думал: что B. П. был большой художник, а в политике имел психологию люмпена, бомжа. Здесь сказалось его беспризорное детдомовское детство. А что касается его участия в предвыборной кампании Ельцина... Говорят, Астафьеву вроде пообещали Нобелевскую премию. Но ведь не Шолохов, здесь усилий государства оказалось мало. Надо взглянуть и правде в глаза. Царь литературы — все же роман. Здесь писатель выступает со своей картиной мира. Астафьев гениальный рассказчик. Я помню, как в отпуск взял новые, нечитанные рассказы Астафьева, среди которых “Лов пескарей в Грузии”, и его “Печальный детектив”. Начинал я с рассказов. Это было так возвышенно и с такой колдовской силой слова, что я себе поклялся, если так же он пишет и роман, я навсегда прекращаю писать. А вот сегодня я даже не помню, о чем “Печальный детектив”, хотя прекрасно помню сцены из “Пескарей”.

Карамурзинцы, естественно, всю политику — и, наверное, правильно — вырезали. В эфире говорили Вознесенский, Дементьев, бывший губернатор Красноярского края и кто-то еще. Все говорили очень благостно.

1 декабря, суббота. Закончился проект “За стеклом”. Это о ребятах и девушках, проведших месяц в квартире-аквариуме. Пять человек. Это любимая передача народа в жанре раскованного подглядывания. Ребята сами по себе ничего, но в них какая-то глобальная дебильность, отсутствие привычной мне духовности. Зато в духе телевидения все очень болтливы и раскованны. Несут что ни попадя. Девушки еще и вульгарны. Особенно одна, все время смеющаяся истерическим и визгливым смехом. Девушки и ребята вечно слонялись из комнаты в комнату со стаканами вина и пива. По-моему, об одной книге за все время и поговорили, но натужно. Самоуверен и самохвалебен был ведущий Набутов, постоянно твердящий о телевизионной славе этих молодых людей, но подразумевается, что о его славе. А ведь был неплохим репортерoм.

4 декабря, вторник. Безумно волнует, как никогда, война в Афганистане. Что мне Гекуба? Что я Гекубе? Тем не менее, есть ощущение, что все это не обойдет стороной и нас. Особенно меня волнует, что конфликт расширяется. Совершено несколько жутких терактов в Израиле, и израильтяне ответили на это всей тяжестью военной мощи. Теперь началось: металл и деньги станут молотить по живым людям, но мировой опыт показал, что металл слабее. Палестинцев все время сравнивают с обычными террористами, но у них есть кроме внутреннего бунта, террора и еще один импульс: это их земля, на которой они жили так, как хотели.

6 декабря, четверг. Вечером поехал в ресторан “Царев сад” на десятый букеровский обед. Сам сидел за рулем и долго искал стоянку. Было очень холодно. Этот самый “Сад” расположен в устье Болотной площади, как раз на съезде с моста, идущего от Красной площади. Новое, только что построенное здание очень современной архитектуры. Мне эта архитектура не нравится. Сам ресторанный зал похож на зал для кегельбана или на билетный зал большого вокзала. Полно мальчиков и девочек в виде официантов и официанток. В здании холодно. Позже, в конце церемонии я сказал в одну из телевизионных камер:обед был плохой, но результат впервые лично меня удовлетворил.

Я люблю наблюдать за тусующейся литературной общественностью. Отчетливо сознаю, что сам я тоже являюсь объектом наблюдений. Но ведь литературная общественность из всех самая неудовлетворенная и честолюбивая. Как все постарели! Сколько за каждым стоит разных несправедливых суждений, которые, раз вызвав в своем кругу аплодисменты, не принесли им ни славы, ни удовлетворения. Многих я с трудом узнавал. Но так редки у нас праздники... Старые дамы с удовольствием расхаживали по залу с полным бокалом чего-нибудь дорогого в одной руке и с сигаретой в другой. Пепел летел на пол. Моя знаменитая профессорша со мною не здоровается, и я не пишу ее фамилии. Людей, с которыми не здороваюсь я и которые не здороваются со мною, можно перечесть по пальцам. У нее сегодня есть повод для ажитации. Но искомого она, как мне кажется, не получит, хотя силы, наверное, задействованы огромные.

В связи со сменой в “Литгазете” редактора раскланялся с Аллой Латыниной. Но это уже потом, а сначала встретился с самим Латыниным и подумал, как его внутренне характеризовать: муж знаменитого критика Латыниной или отец знаменитой публицистки и экономического обозревателя Юлии Латыниной.

10 декабря, понедельник. Утром, как всегда, постоял в дверях, гоняя опоздав­ших студентов. Потом поехал на похороны Анатолия Андреевича Ананьева.

О том, что он умер, сказала мне В. С., которая сейчас в больнице все читает и все время что-либо смотрит по ТВ. Я рассчитал, что хоронить его станут не раньше понедельника, и утром принялся названивать в Дом литераторов. Предполагал, что все будет рядом, на Большой Никитской. К половине одиннадцатого выяснилось, что панихида состоится в одиннадцать в морге Кунцевской больницы. Я еще несколько минут колебался, потому что помню и тот случай, когда Г. Я. Бакланов кричал мне в телефон: “мы здесь с Анато­лием Андреевичем”, и кое с кем, в частности с Г. Я., лишний раз встречаться не хотелось, но потом что-то меня будто бы толкнуло, и я полетел. Я предпо­лагал, что увижу и О. Павлова, который именно через “Октябрь” рассылал свои инвективы против меня, и встречу своих знакомых по “Октябрю”.

К счастью, дорога была хорошая и, хотя и мело, не было пробок. Я люблю этот чистый московский вначалезимский асфальт, много машин, идущих на большой скорости по шоссе, и впереди них волнами летит поземка. По дороге я вспоминал, что несколько раз печатался в “Октябре”, и Ананьев неизменно был ко мне лоялен, вспомнил всю эту работу, и как B. C. сделала с ним полосу в газету, и Ананьев был неизменно к ней внимателен. Я бросился на эту панихиду, лишь приблизительно представляя, где находится Кунцевская больница и ее морг. Но вместе с Пашей нашли.

Последний раз я здесь был, когда хоронили Женю Велтистова. Та же просторная и высокая строгость, гирлянды, черные полотнища, просторные окна, через которые видна вечная заснеженная природа. В гробу посередине холодного каменного пространства лежит маленький и сухонький старичок — останки А. А. На лбу бумажная ленточка с текстом молитвы. И верный раб КПСС, Герой Социалистического Труда тоже стал православным. Просто констатирую, говорю об этом без осуждения. И Сережа Чупринин крестится, и С. А. Филатов крестится, и я крещусь. В этом случае я всегда вспоминаю свою тетку Антонину из Таганрога, которая крестила меня в 14 лет.

Кладу шесть розовых гвоздик, которые купил по дороге в киоске на Кутузовском, они как некий символ рядом с ворохом гвоздик красных. Почему Ананьеву я не взял красных гвоздик? Какой подтекст вкладывала в это моя интуиция?

Прохожу в дальний угол зала, здесь редакционные, рядом со мною Ира Барметова, первый зам. главного. Шепчемся. Две недели назад А. А. еще приезжал в редакцию. Он приезжал в редакцию, как минимум, два раза в неделю. Последнее время ходил тяжело, с палочкой, и его шатало. Болен А. А. уже семь лет. Они все узнали о его болезни, когда он стал проходить лечение — у него начали редеть волосы. Кто теперь станет главным редактором? Этот вопрошающий дух витал над всеми редакционными. Пришла в голову подловатая и несправедливая мысль: рак — это болезнь нечистой совести. Держался за место, работал изо всех сил, ну, это я понимаю, он держался за образ жизни, за то, чтобы хотя бы формально числиться не выброшенным из элиты, писал романы, о которых молчали и которые печатались только в его журнале. И — итог. Я думал об этом совершенно спокойно, безо всякого внутреннего торжества, умиротворенно и скорбно. Не было Г. Я., надо иметь мужество, чтобы придти на похороны сотоварища и понимать, что завтра твоя очередь. Холодное ложе, белое покрывало, красные гвоздики, бумажная ленточка на лбу, усохшее лицо.

В этом зале, видевшем мертвые лица маршалов, знаменитых артистов и ученых социалистической поры, началось отпевание. Я не хожу специально в церковь, но когда бываю в подобных ситуациях, внимательно слежу за ходом службы. Отпевает еще не старый священник. Он кадит на покойного, потом кадит на живых. Все окутано сладким общим туманом, мертвые и живые едины в благодати. “Прости грехи вольные и невольные”. В этих словах вся мудрость и бесконечная доброта Господа Бога — грехи не только невольные, сделанные случайно, но и грехи вольные, совершенные как зло или нарушение заповедей.

В конец молебна священник, став рядом с покойным, читает по листу бумаги молитву. Потом он сворачивает молитву вчетверо, откидывает покрывало и пытается просунуть этот лист в сомкнутые ладони покойного. Но лист не проходит, священник перегибает его еще раз и снова не может разомкнуть заледеневшие ладони. Кощунственная мысль приходит мне в голову: бывший яростный критик православия не принимает молитву. Я поворачиваю голову влево и встречаюсь взглядом с Ириной. По ее взгляду я понимаю, что ей в голову пришла точно такая же мысль. Мы отворачиваемся друг от друга и оба гоним от себя эти греховные помыслы. Я говорю это о себе, но полагаю, что то же переживает и Ирина.

11 декабря, вторник. Вечером мне рассказали по телефону, как закон­чились вчерашние похороны Анатолия Андреевича. На кладбище никто не поехал. Были, кажется, только жена и дочь, Стасик с Леной Смирновой, они оба не работают в “Октябре” уж давно, шофер и бухгалтерша. Все его много­летние сотрудницы блистательно отсутствовали. Вечная, так сказать, память. Я ведь отчетливо понимаю, что были дела и поважнее, надо было решить, кто станет новым главным редактором и какие деньги будут за этим избран­ником стоять.Самое интересное, что вчерашнее отпевание заказал шофер А. А.!

12 декабря, среда. Опять весь день сидел дома и читал “Книгу цивилиза­ции” Игоря Давиденко и Ярослава Кеслера.

Давиденко и Кеслер — это адепты академика Фоменко, который предлагает другое летоисчисление. Например истории Египта не 3 тыс. лет, а лишь 800. Не веришь в эти резкие перебросы чисел, но когда принимаешься читать эти тексты, связанные с историей материальной культуры, когда датировка связывается с тем, была или не была зубчатая пила и когда появилась стамеска, многое становится на свое место. К своей чести, я тоже все время пытался реально представить, как именно при мускульной силе втаскивались 22-тонные блоки на вершины пирамид и как эти блоки из гранита и диорита отламывались от монолитов. В моем воображении это тоже не получалось. В общем, читаю взахлеб, я не могу сказать, что мир сужается, но время предстает совершенно другим.

Сколько забылось и исчезло уже за жизнь моего поколения! Дима, постоян­ный смотритель телевизора и наш охранник, только что демобилизовавшийся из армии, уже не может вспомнить, кто такой Синявский! Естественный процесс времени — не хранить, а забывать. И сегодня вечером буду читать и начну перечитывать. Все, что я принес из книг на эти праздники из института домой, так и не открыто.

Прочел мемуары Лени Рифеншталь, которые журнал “Киносценарии” выпустил к ее столетию. Здесь очень интересные разговоры с Гитлером и поразительная сцена, когда Геббельс на официальном просмотре полез под шелковую юбку режиссерши. Я понимаю, что все прошло и кануло, но обра­щение к этой фигуре как бы приоткрывает дверь в ад. Журнал под видом установления истины и справедливости стремится к “специфическому” — письма Параджанова из зоны и пр.

13 декабря, четверг. Прочел в “Новом мире” большую часть романа Улицкой “Казус Кукоцкого”. Это очень грамотно, местами даже сильно, но самая настоящая беллетристика. У Улицкой отчаянные попытки всплыть над этой самой беллетристикой, она пытается это сделать, но парения, такого естественного, как даже в занудных романах Маканина и Кима, не происходит. Здесь какая-то духовно-глубинная немота. Все кружится вокруг врача-гинеколога, здесь же его семейная жизнь и история, переданная через быт. Самое интересное — биология и генетика, это Улицкая знает. Читается интересно: здесь традиционные для таких авторов вопросы крови, наследо­вания, рода, своих и чужих, отмеченных и простецов. Естественно, присутствует и еврейский вопрос, и фраза о том, что христианство если не замешено на антисемитизме, то связано с ним. Хорошо бы и антисемитизм, и кто евреи, и кто не евреи — все в одночасье забыть. Тем не менее, если удастся пригласить Улицкую на семинар, то это было бы хорошо. По-челове­чески она мне нравится, как прозаик она тоже не агрессивна и добра.

16 декабря, воскресенье. Весь день дома, хрипеть стал меньше, но и в бассейн не хожу. Сегодня выборы в городскую думу. У меня такая апатия к власти, что я решил на выборы не ходить. Твердое ощущение, что власть, в том числе и в Москве, в руках коррупции, а это огромный чугунный каток, из-под которого не вылезешь.

Разговаривал с Игорем. Интересные новости про журнал “Октябрь”. Чуть ли не 50 процентов акций журнала принадлежали покойному А. А. Ананьеву. О том, как он их получил (со слов опять же Игоря). Уходит, например, Лошкарева: “Ты не против, Ниночка, если я эти бумажки оставлю себе?” Значит, теперь главного редактора смогут выдвинуть главные акционеры — жена и дочь.

17 декабря, понедельник. Объявили явку избирателей на выборы в городскую думу. Это двадцать девять с десятыми и сотыми процентов. С моей точки зрения и по сравнению с другими годами, годами богатых надежд, это процент тревожный. Надо не забывать еще и о том, что Москва город в общем сытый, с деньгами, с начатками среднего класса. Здесь, как нигде, много чиновничьего люда и целый класс перекупщиков, валютных спекулянтов и продавцов. Последнее время много говорят о том, что с первого января повышается плата за квартиру. Город уже не хочет доплачивать до 60% за коммуналку. И это богатейший город, укравший у своих жителей дома и социальную сферу. Меня не удивляют вызывающие офисы, жилые богатые комплексы и особняки, которые выросли за последнее время. Город дает возможность нажиться строительным фирмам, и, я думаю, произойдет еще немало по этому поводу кровавых разборок. Но одновременно город старается ничего не тратить на здешнюю красоту. Словно в каком-нибудь Якутске, вдоль улиц протянулись временные сети отопления. У нас на улице Строителей между домами на металлических подставках, а также вдоль всей Молодежной вытянулись эти крашеные серебрянкой или завернутые в жесть трубы. Раньше все это было уложено под землю.

Правительство снова нам преподнесло подарок. Теперь мы начнем платить все налоги с продаж и пр. Льготы на высшее образование закончи­лись, даже то, что мы зарабатываем, облагается и облагается. Это напоминает налоги с бороды в средние века. Не желая и не умея брать налоги с богатых, правительство, чтобы жить и здравствовать сытно и представительно, стрижет бедных голых овечек.

19 декабря, среда. В три часа дня началась защита Даши Валиковой, нашего библиотекаря. Тема у нее несколько более размашиста, чем следует: “Художественный мир Бориса Можаева”. Это — на докторскую, но, кажется, она сделала довольно удачно. Правда,желая подстраховаться, она пригласила Александра Никитича Власенко и, видимо, оказалась в таких хороших отно­шениях с М. О., что та принесла прямо на диссертационный совет отзыв на автореферат. В толковом отзыве M. О. была, как многим показалось, какая-то заданность. Можаев был явно “свой”, хотя он много раз переходил из лагеря в лагерь, но дружил с Солженицыным, с кем-то еще. Даша была хорошая и услужливая девочка; наконец, понятно: это свой брат библиотекарь. Но преувеличенность тона по отношению к диссертации вызвала реакцию. Здесь же из президиума послышался гусевский басок: “Человек был скверный”. Я-то даже вспомнил гусевский рассказ, как покойного Можаева никто из писателей особенно хоронить-то и не хотел, ни патриоты, ни демократы. Вспомнил сцену, тоже рассказанную в свое время Гусевым: “По обе стороны гроба стояли, поблескивая очами друг на друга, Солженицын и Куняев”.

В тот же вечер возле ректората объяснились с М. О. Вроде помирились, она обвинила меня в двойном стандарте в разговорах. Это соображение я принимаю, некоторое лицемерие в моем характере имеется, будем его выковыривать. В этом смысле позиция Стасика Куняева мне нравится больше, нежели моя, он прямодушнее.

К вечеру замело, и я собрался ехать в Дом литераторов на вечер, посвященный новому роману Александра Проханова “Господин Гексоген”.

Зал оказался полон, хотя вечер был платный. Мне билеты достал Сережа Сибирцев, который очень трогателен. Все время звонит, держит меня в курсе писательских дел, вот и здесь достал нам с С. П. два билета за счет фонда Проханова. Публика на последних вечерах сменилась, здесь уже меньше маргиналов, людей с флагами и плакатами, да и сама политическая борьба приобрела другие формы, скорее экономические. Присутствовавший на вечере Г. А. Зюганов говорил о том, сколько губернаторов из, так сказать, “красных” было приведено к власти, и вот именно эти люди постепенно поднимают свои регионы. Это понятно: этим людям, как и мне, интереснее социальные процессы, их честолюбие опирается на славу и благодарность целого края, нежели на лелеяние собственного кошелька. Здесь, по существу, надо говорить о задаче общей и задаче семейной.

Среди гостей вечера в президиуме были Зюганов, Глазьев, маршал Язов, он, кажется, единственный, кто прочел роман и пересказывал его очень смешно, иногда просто опасно смешно. Были также генералы, Володя Личутин, Сергей Беляк, адвокат Эд. Лимонова... Станислав Куняев сообщил: только что они на редколлегии присудили Саше Проханову годовую премию журнала за “Идущие в ночи”. К сожалению, я не читал эту работу Саши и вообще чувствую себя виноватым, что читаю его мало, а, видимо, зря, памятуя, как его хвалил Андрей В.

Молодая певица пела романсы на стихи преимущественно Тимура Зульфи­карова, и это было хорошо. Его же байка о встрече Ходжи Насреддина с Усамой бен Ладеном была принята очень прохладно. Вообще стиль нагнетания тревоги как-то из моды вышел и уже не вызывает прежнего восторга. Было скучновато. Зюганов, как всегда, выступил политически виртуозно. Да и вообще все говорили очень точно, выверенно и правильно, но мне по-настоящему интересно было только выступление молоденького рыженького парня Эдварда Султанова, представленного как журналиста и политолога, и Алины Витухновской, которую зал, очевидно, не понял.

Ее стихи, хотя и непричесанны, но имеют взрывную ментальную силу, а выступление мальчика было очень неплохим по словам и сильным по смыслу. Сам строй его речи был таков: это поколение политиков ушло, прислушайтесь к молодежи. Был, естественно, Володя Бондаренко, который и вел удачно это мероприятие, позванивая иногда в звоночек, когда кто-то нарушал регламент. Были, конечно, и те, кто Проханова объявлял пророком, колдуном, чуть ли не мессией.

22 декабря, суббота. Когда мне говорят: ах, как хорошо и интересно вы написали свой дневник, я улыбаюсь и отмалчиваюсь. Я мог бы сказать: написать полдела, надо этот дневник сначала прожить!

“Я абсолютно откровенно говорю...” (Беседа с Президентом Республики Беларусь Александром Лукашенко) (Наш современник N6 2003)

 

 

“Я АБСОЛЮТНО ОТКРОВЕННО ГОВОРЮ...”

 

Беседа Станислава КУНЯЕВА и Александра КАЗИНЦЕВА


с Президентом Республики Беларусь Александром ЛУКАШЕНКО

 

Войдя и сердечно поздоровавшись, Лукашенко резким движением поло­жил на журнальный столик папку с тезисами, подготовленными помощниками.

Александр ЛУКАШЕНКО: Здесь официальная точка зрения по тем проблемам, которые передо мной были поставлены. Но хочу сказать, что она по многим позициям не совпадает с моей. Давайте лучше побеседуем, как всегда — искренне, откровенно, даже более, чем это возможно для политика. А эти тезисы я отдаю вам, чтобы вы могли ознакомиться с более мягкой позицией.

Я не могу согласиться с моими помощниками, когда они пишут: “В определенном смысле в России сегодня правят бал деньги. В этом суть рынка...” Чепуха! Как будто мы пытаемся оправдать ситуацию с олигархами и так далее. Или: “России только надо видеть эту братскую политику Беларуси, а не высчитывать с черствостью Шейлока, кто кому и сколько должен. Мы единый народ, братья, и нам делить нечего”. Получается, будто мы России должны, но раз мы братья, давайте не будем разводить бухгалтерию. Это принципиальный вопрос. Мы ничего России не должны. Россия нам должна! Не надо делать вид, что мы согласны с утверждением российского прави­тельства, будто это мы должники.

Я выделил два момента, чтобы продемонстрировать, что мои помощники не знают своего Президента, либо не слушают: я очень часто высказывался по этим вопросам.

Я согласен с Геннадием Андреевичем Зюгановым, который, насколько мне известно, сказал: чтобы компенсировать возможную потерю Беларуси для России, нужно, как минимум, 30 миллиардов долларов. Столько будет стоить создание той инфраструктуры, которая сегодня работает у нас на Россию. Начиная с военной (на Западе у России вооруженных сил нет) и заканчивая транспортно-энергетической. К примеру, на нашей территории расположена станция слежения за пусками ракет, в том числе с территории Соединенных Штатов. Россия за нее ничего не платит. А Казахстану за Байконур дает под 200 миллионов долларов ежегодно. А транзит газа: вы платите Украине за это в 4—5 раз больше, чем нам.

Да, у нас, начиная со времен Шушкевича, образовался долг за энергоносители порядка 150 миллионов долларов. И мы его постепенно выплачиваем. Нам очень сложно: вы знаете, как высоки теперь цены на нефть и газ. Но мы же не говорим, что эти 150 миллионов — крохи по сравнению с тем, что Россия должна была бы уплатить нам за перечисленные услуги.

Я сказал об этом, чтобы вы лучше понимали, что происходит на самом деле. Вы-то, конечно, знаете. Но те, кто смотрит телевидение... Там все подается в кривом зеркале. Хорошо еще, что русские люди разобрались: если какие-то телеканалы врут, пытаясь оболгать Беларусь, то вы все наоборот воспринимаете. И когда мне говорят — мы поможем, чтобы НТВ или ТВС что-то хорошее сказали о Беларуси, я отвечаю: “Спасибо, не надо! Мои сторонники меня не поймут, если по ТВС меня или Беларусь начнут показывать нормально”.

Упоминаю об этом еще и потому, что, когда вы предложили организовать беседу, у нас тут были разные точки зрения. Некоторые говорили: “Наш современник” ведет себя не в угоду российской власти. Может, не надо?..” Я считаю: надо! Во-первых, если честно, выбора особого нет. Во-вторых, а чего мне бояться сказать правду? Были  времена и посложнее. Доходило до столкновения с первыми лицами вашего государства. Я однозначно за то, чтобы вести разговор и отвечать на вопросы моих близких соратников, с которыми все годы моего президентства мы находили общий язык.

Станислав КУНЯЕВ: Спасибо, Александр Григорьевич. Это четвертая беседа с Вами, которую мы публикуем в “Нашем современнике”. Мы уже многое объяснили нашим читателям. А это — русская патриотическая интеллигенция “от Москвы до самых до окраин”. Учителя, военные, медики, студенты. Та интеллигенция, которая больше, чем любой другой слой общества, заинте­ресована в интеграции. Предыдущие беседы делал Александр Иванович. А я для знакомства хочу подарить Вам мою новую книгу “Шляхта и мы”. Она о русско-польско-белорусских отношениях. Для белорусских читателей и, надеюсь, для Вас она будет интересна.

А. Л.: Какой временной охват?

Ст. К.: С ХVI века до наших дней.

А. Л.: Я почему спрашиваю. Недавно под моим контролем  — помните, как во времена Сталина (смеется. — Ред. ), — вышел учебник по истории Беларуси. По моей просьбе его написал мой бывший учитель по Могилев­скому педуниверситету Яков Иванович Трещенок. Там анализируется поведение шляхты, что такое вообще была шляхта. Некоторые наши оппозиционные прозападные политики пытаются представить шляхтичей чуть ли не нацио­нальными героями. С этим взглядом и спорит Трещенок. Посмотрите, может, Вам понравится. Там показано, откуда мы, что является нашей колыбелью. Это — восточнославянский этнос. Мы все оттуда — русские, белорусы, украинцы. А со стороны Литвы и Польши были отдельные “наплывы”.

Ст. К.: Перейдем к основной теме нашего разговора. Немного истории. Союзный договор был подписан в Москве 2 апреля 1996 года. Возможно, со стороны российской элиты это был скорее пиаровский ход: приближались выборы, и власти, конечно, хотели предстать перед избирателями не с клеймом беловежских разрушителей Союза, а с лаврами создателей нового союзного государства. Семь лет, прошедших после этого — своего рода летопись маленьких, но тем более ценных успехов в деле объединения — и отчаянного сопротивления интеграционным инициативам. После 23 февраля 2003 года, когда произошла историческая встреча четырех президентов (Россия, Беларусь, Украина, Казахстан), стало казаться, что дело воссоздания былой общности наших народов сдвинулось с мертвой точки и даже обрело новых сторонников. Так ли это? Или так нам хочется думать?..

А. Л.: Задавая вопрос, Вы уже дали несколько вариантов ответа. Один из них: “Или так нам хочется думать”. Скорее всего — хочется думать. К сожалению.

Ст. К.: Но после нападения США на Ирак система международной безопасности изменилась. Она хрустит, ломается. Ей нанесен удар — может быть, смертельный. Это обсуж­дается в кругу четырех президентов?

А. Л.: Давайте откровенно: удар по международному праву нанесен серьезный. Ничего не предпринимать, молчать — это значит просто ждать, кто будет следующим. Но какие мы видим действия нашего центра силы? Все-таки мы все еще центр силы. Должны быть им! Конкретные действия зависят от России. Она не может ограничиваться словесным лепетом, она призвана вырабатывать схемы, комбинации, чтобы противостоять случивше­муся по всем направлениям. Развязана война, которая своим черным крылом цепляет Россию. Россия должна была вести ежедневные встречи, дипломати­ческие переговоры, стремясь объединить вокруг себя всех, кто еще способен противостоять злу и насилию. Для чего? Чтобы обезопасить себя!

Агрессия в Ираке — лакмусовая бумажка. Напасть на народ, ни в чем не повинный, крушить, ломать, убивать детей — это дикость! Мы-то с Вами это понимаем.

Ст. К.: Мы с Александром Ивановичем бывали в Ираке и действительно понимаем!

А. Л.: Такую политику мы не приемлем. Но какую позицию занимает четверка президентов? Казахстан поддерживает американцев. Украина поддерживает. А по другую сторону — Россия и Беларусь, у Минска и Москвы позиции близки. Но ведь потенциал России несоизмерим с потенциалом Беларуси. Она могла бы предпринять какие-то реальные действия на экономическом, дипломатическом фронте. Вот вам лакмусовая бумажка.

Ну ладно, это внешний фактор. А вот внутренний. Мы вчетвером договорились объединить усилия. Прямо можно сказать: а что останется делать государствам бывшего Союза? Они бы, конечно, присоединились. Нет? У нас и так потенциал огромен. Но не успели просохнуть чернила на нашем соглашении, как один из членов российского правительства — Герман Греф выступает: да это было поспешное заявление! Президент России инициировал нашу декларацию, а спустя несколько дней, когда начались конкретные переговоры, нам говорят: “Поспешное заявление!” И пошла волокита.

С другой стороны: о чем мы пытаемся договориться? Да о том, о чем давно договорились — о создании единого экономического пространства. Кто провалил это решение? Прежде всего Россия, затем Украина. Не надо никаких новых заявлений! Надо выполнять прежние решения о зоне свободной торговли. Ратифицировать договоры, которые мы уже подписали. Россия не хочет! Считает, что много потеряет — 600 миллионов. Так ваш ведущий олигарх открыто продекларировал — у него 8 миллиардов долларов на счету. Сравните — какие-то 600 миллионов!

И потом, почему Россия считает только, сколько потеряет? Почему не считает, сколько приобретет — от увеличения товарооборота?

А Украина? Я сколько раз Кучме говорил: о какой зоне свободной торговли ты заявляешь, когда  вместо границы с Россией выстроил цитадель? Осталось только поставить на прямой наводке танки, бронетранспортеры, и все будет, как в 39-м году, когда мы защищались от фашизма. Зачем же декларировать одно, а делать другое?

Но ведь и Россия какой пример подает? Как бы ни было трудно, мы с Ельциным сняли границу, выстроенную Шушкевичем под Смоленском. Что сегодня произошло при вашем демократическом правительстве? Вы восстано­вили границу. Выворачиваете карманы у белорусов и смотрите, что везут. Чего вы боитесь, если Беларусь невооруженным глазом не видно на фоне России — цитирую вашего президента. И она производит всего 3 процента ВВП России.

Я говорю об этих фактах для того, чтобы вы были реалистами и не питали иллюзий: мол, собрались четыре президента и... Да, я рад, что вы надеетесь. Я не дезавуирую свою подпись под нашим заявлением. Но боюсь, что все опять утонет в болтовне.

Ст. К.: Сейчас мир вступил в полосу, когда действия правительств с очевидностью не совпадают с ясно выраженной позицией большинства населения. Буквально перед отъездом смотрели телепередачу. Ведущая попросила зрителей высказать свое отношение к войне в Ираке. Представьте, 90 процентов позвонивших в студию (а было 15 тысяч звонков) заявили, что агрессором являются США. Ведь это своеобразный референдум. Как Вы думаете, с этим же надо считаться? Неужели какие-то прагматические, сиюминутные интересы могут заглушить столь явно выраженную волю народов?

A. Л.: Отвечая на утверждение корреспондента одного из российских агентств о том, что некоторые руководители стран СНГ поддержали Америку, я сказал, что они просто не слышат свои народы. Ведь 90 процентов населения Грузии, Казахстана, Узбекистана, Украины, тем более Азербайджана, поддерживают иракский народ. А лидеры заявляют о другом. В Беларуси позиция руководителей и народа совпадает. У нас почти все население, за исключением нескольких сот человек, которые имеют гранты и деньги от Запада, осуждает агрессию США. И я от их имени прямо заявляю: это агрессия!

И в России 90 процентов однозначно отвечают на этот вопрос. Ну а те, о ком вы упоминали (они у Познера во “Временах” были), не могут прямо поддержать Штаты, особенно в год выборов. Так они начинают: “Не надо дергать слона в посудной лавке — посуду перетопчет”. Послушайте — всю посуду уже растоптали! Ну а насчет прагматизма  — дескать, он заел наших политиков — я спрошу Вас: а какой тут прагматизм? Если относиться прагма­тично, надо думать о завтрашнем дне: что будет с Россией? Ведь Вы же прекрасно понимаете, что на этом бойня не закончится! Это только начало. В борьбе цивилизаций, в которую втравливают мир, сгорят все, в том числе и Россия. Вот где должен быть прагматизм. А имеет место шкурная политика.

Ст. К.: Вернемся к Беларуси. Я жил у вас, знаю народный тип.

А. Л.: А чего знать? Это русский человек со знаком качества!

Ст. К.: Хороший народ, очень простодушный, доверчивый, И я боюсь, если не поставить условий при объединении, эти доверчивые люди попадут под пресс российских олигархов. В процессе интеграции надо обезопасить народ от того хищничества, которое развелось у нас на любом уровне. Одна реформа ЖКХ чего стоит! Мне жалко русских людей и ваших тоже будет жалко.

А. Л.: Жалко — такого понятия в глобальной экономике, куда втягивают все новые и новые территории, нет. Так же, как нет и морали. Мы не приемлем рыночной (а на самом деле хищнической) жестокости. Но разве может Беларусь изолироваться от глобальных процессов? Наша задача — свести к минимуму последствия хищнической политики. Обезопасить наш народ от того страшного, что происходит вокруг нас. Мы с Вами, Станислав Юрьевич, не расходимся в оценке происходящего. Но я как политик не свободен в своих действиях. У меня нет даже того, что имеет Россия. Если бы я имел то, что есть у России, все было бы совершенно иначе. Есть же чем поддержать сегодня население у вас. Такие бешеные цены на энергоносители! Где эти деньги? Это же миллиарды и миллиарды долларов — несколько годовых бюджетов страны!

Мне хотелось бы проводить несколько иную политику. Но как, если газ и нефть, которых у нас сегодня не хватает, идут из России? Если бы наша экономика была создана с ориентацией только на собственные ресурсы — водные, лесные, земельные (сельское хозяйство), было бы проще. Но до нас в великой стране проводили разделение труда и создали такую экономику. Я не скажу, что она плохая, наоборот, но чтобы она хорошо работала, нужно много энергоресурсов. А нам загибают такую цену! Так где же взять деньги, чтобы защитить население?

И все-таки мы защищаем. Мы не развалили систему ЖКХ. У нас нет этого дикого воровства последних копеек у людей. Mы все просчитали: 50 про­центов платит население, а 50 компенсируем из бюджета. И даже это тяжело для людей — я почувствовал и категорически запретил правительству повышать тарифы. Надо наводить порядок, сокращать затраты. Не надо бросаться все ломать под видом реформы, все разворовывать, а потом заставлять буржуйки в квартирах ставить. Это ведь надо придумать: в такой стране, как Россия — всего 150 миллионов населения, — люди страдают от холода и голода!

Вы правильно ставите вопрос — не получится ли при объединении так, что ваши российские беды перекинутся на нас? Не получится! Народ довер­чивый, простодушный, может быть, как Вы сказали. Но есть же руководители.

На последней встрече в Сочи я сказал Владимиру Владимировичу: а я ведь не со всей вашей политикой согласен. Назвал ему то, о чем мы с вами тут говорили. Он думал-думал и говорит: да, если ты не согласен, то вряд ли я смогу затянуть тебя в лоно этой политики. Да нет, отвечаю, дело не в том, что, если я что-то не приемлю, нам не надо думать о Союзе. Все равно жизнь заставляет двигаться в этом направлении: мир так развивается. Но я не хочу идти в рынок, ломая всё и вся. Я провожу политику социальной защиты нашего населения. Но прессингую его: люди должны сами себя обеспечивать, это факт. Конкурировать должны. В рынке я выбираю это: конкуренцию, раскрепо­щение человека. И одновременно надо поддержать слабого, дать по рукам нечестным дельцам — если по тебе тюрьма плачет, так и иди в тюрьму.

Мы развиваемся в том же направлении, что и Россия, но не так тактически. Не надо думать, что если мы отвергаем концепцию олигархического рынка, бандюганов этих, то мы отказываемся от Союза. У нас могут быть совершенно разные системы, но есть гораздо больше того, что нас объединяет. И не только в истории, но и с точки зрения нынешних интересов Беларуси и России.

Александр КАЗИНЦЕВ: Противники Союза говорят: как могут сосущест­вовать две совер­шенно разные экономические системы. Между тем опыт такого сосущество­вания имеется — и весьма успешный! Китай и Гонконг. Причем одна система не отменяет, а дополняет, усиливает другую.

A. Л.: Правильно! А возьмите Францию. Там половина предприятий государственные, в том числе ключевые, от которых зависит жизнь экономики. И живут во Франции, поверьте, не хуже, чем в России. А что касается совме­щения экономических систем, то — я уже говорил об этом вашим руководителям — возьмите лучшее, что есть в Беларуси, и свою систему, пока не поздно, подрегулируйте, чтобы она была человеческой.

Проблема на самом деле надуманная. Зачем что-то с чем-то совмещать? Мы должны предоставить свободу перемещения продукта, созданного как на государственных, так и на частных предприятиях. Если на российском рынке востребован наш трактор, купите его. Не нравится — купите американский. Но сегодня же берут наш, созданный на МТЗ — государственном предприятии.

Затевают разговор о совмещении, чтобы сломать нашу экономическую систему, подмять под себя и захватить. Что, средств не хватает вашим кланам? Хватает. Но наши предприятия, наша страна находятся на стратегически выгодном направлении. Весь ваш ресурс в валютные страны идет через нас. А тут чистая, прозрачная Беларусь. Не очень-то им хочется иметь дело с этой чистотой и прозрачностью. И есть желание — захватить! Тут-то и возникают рассуждения: несовместимые системы, надо приватизировать, все поделить... Говорят — отдайте Белтрансгаз Газпрому. Я спрашиваю Путина: зачем? Мы что, где-то задержали прокачку вашего газа, разворовали его — как в некоторых республиках, не обеспечиваем ваши интересы в Европе? Что, наши предприятия плохо работают на Россию? — Да нет, лучше, чем наши в России на себя работают! — Я спрашиваю: а зачем же тогда ломать?

A. K.: Александр Григорьевич, Вы привели справедливые слова Геннадия Зюганова о том, как экономически выгоден России Союз с Беларусью. Но главное не измерить ни в рублях, ни в долларах. Беларусь — единственный союзник России. И поверьте, миллионы русских людей как личное оскорб­ление воспринимают, когда наш Союз оплевывают, пытаются разрушать московские политики и средства массовой информации. Но теперь эти силы действуют хитрее. С одной стороны, отталкивают Беларусь, с другой — говорят нам, патриотам: да Лукашенко-то на Запад уходит. И тут же, торжествуя: Запад не принимает его! Существует масса домыслов на этот счет. А как на самом деле развиваются отношения Беларуси с Западом?

A. Л.: Скажу откровенно, неважно. По причине наших хороших отношений с Российской Федерацией. Если меня на Западе и не жалуют, то потому, что Лукашенко слишком уж ориентирован на Россию.

Какие доказательства моей “прозападной” политики могут предъявить мои оппоненты? Возьмите любой факт. Ирак. Я бы мог просто промолчать, и Ирак понял бы меня. Там знают мою политику и поняли бы, что я просто не хочу злить Америку. Но я не промолчал! Я что, в фарватере западной политики пошел? У нас позиция с Россией совпала. Больше того скажу — у нас она радикальнее.

С другой стороны, я абсолютно откровенно говорю: геополитическая ситуация такова, что мы не можем лететь на одном крыле. Мы просто погибнем! Мы не можем быть безоглядно ориентированы на нашего соседа и брата. Находясь в центре Европы, гранича с НАТО и Евросоюзом, мы должны устанавливать нормальные отношения с ними. Там, где наши интересы совпадают. И с американцами в том числе. Это сверхдержава! Осуждая их конкретные действия, мы не можем не считаться со Штатами. От них слишком многое зависит. Мы должны выстраивать с ними отношения. Но не в ущерб нашим интересам.

Я всегда говорю: наша политика многовекторна. Но мы знаем, кто есть кто. Мы знаем, что наши братья, люди, которые нас всегда поддерживают (я имею в виду прежде всего народ) — это русские.

Вспомним: Шушкевич в начале 90-х — это Александр Иванович знает очень хорошо — всех русских у нас посадил на чемоданы. Картина похлеще, чем в Казахстане. Лукашенко этот процесс развернул и за один-полтора года привел к тому, что мы сейчас имеем. Вы что, приехали сегодня в Минск и заметили, что на вас кто-то искоса смотрит? Да если бы знали, что это из России приехали наши сторонники, да просто русские люди, так вас бы каждый тащил к себе домой поприветствовать! Таково отношение белорусов к русским.

Не слушайте, когда говорят: Лукашенко куда-то повернул. Мы не на Западе и не на Востоке. Мы мост, связующее звено между Востоком и Западом. И вы на моем месте проводили бы такую политику. Уж раз мы расположены на мосту, то должны извлекать из этого какую-то выгоду. Но наши интересы никогда не были шкурными. Мы никогда не предъявляли к вам претензий, как Украина, Польша, Прибалтика. И тем не менее в последнее время мы видим ухудшение отношения к нашей стране. Вы не знаете, а русские люди должны это знать: Россия поставила своего единственного, как сказал Алек­сандр Иванович, союзника в такие условия, в каких не находится ни одна прибалтийская страна. Россия продает Беларуси товары значительно дороже, чем Латвии. Я спрашиваю: почему вы с товаров, поставляемых нам, берете НДС, а с поставляемых в Латвию — нет? Отвечают: там у нас есть таможня, а на границе с вами нет. Во-первых, она есть. А во-вторых, за счет косвенных налогов на поставленные нам товары мы теряем 500 миллионов долларов. Представьте, мы вам должны 150 миллионов за все годы, а вы с нас берете по 500 миллионов каждый год! Три года назад я сказал об этом Путину. Он говорит: как так? неправильно. Касьянову — Михаил Михайлович, отрегули­руйте. Что вы думаете, что-нибудь изменилось? Но мы терпим...

А. К.: Возвращаясь к главной теме нашего разговора: каким все-таки видится Вам Союз России и Беларуси?

А. Л.: Нам предлагают включить Беларусь по частям или в целом в состав России. Мы на это никогда не пойдем. Даже Сталин этого себе представить не мог! Даже тогда, когда все здесь было в руинах и люди, жившие  на них, готовы были ринуться куда угодно, лишь бы спасти себя, никто так не ставил вопрос. Зачем это делать сегодня? Помните, Болгария хотела войти в СССР. Им говорили: не надо, вы и так наши. Зачем терять голос в ООН и все выгоды, связанные с самостоятельностью Болгарии.

Что, России земли мало? Она думает, что прирастет за счет Беларуси? У вас и так одна седьмая часть суши. И еще надо бы разобраться, кто и как управляет ею. А какой пример мы покажем Украине? Что, Украина в состав России войдет? Да никогда в жизни! Наоборот, если Россия навяжет нам эту политику (но этого никогда не случится!), Украина бегом побежит на Запад. Зачем же нам делают такие предложения? Затем, чтобы разрушить то, что есть! Могли бы прямо сказать: нет Союзу — и все. Но непопулярно... Вот и предлагают то, что нереализуемо. Да если бы я и захотел, никто бы не понял такой политики — входить в Россию областями. Белорусы за то, чтобы выстраивать отношения с Россией на равноправной основе. Но это не значит, как я уже “Комсомолке” отвечал на вопрос: всем поровну — России и Беларуси. Какая глупость! Мы вообще ничего не просим делить. Надо просто дать возможность свободно перемещать капитал и конкурировать на нашем общем пространстве. Чтобы белорусам в Москве не говорили: ну-ка иди, покажи паспорт. Мы-то у вас паспортов не спрашиваем.

Ну пусть одно государство! Я в Москве говорил: вы что, думаете, что включите Беларусь в Россию, и мы будем под козырек брать олигархам и неизвестно какой политике? Нет! Вы готовы к тому, что на политическом пространстве России появится Лукашенко? А к нему потянутся другие. Тут все опустили руки. Нельзя ставить условие — мы вас включим, а вы сидите там, не дергайтесь. Так не будет!

Это о едином государстве.

Второй вопрос — о единой валюте. В Москве торопят: давай единую валюту. Но деньги мы будем считать в Центробанке и класть вам в портфель столько, сколько считаем нужным. Эмиссию будет осуществлять Россия.

Какое же это равноправие? Валюта — ведь это основа суверенитета. Я говорю — печатайте. Мы и сейчас наши белорусские деньги у вас печатаем. Но решать вопросы будет надбанковский единый союз. И то, что он предпишет нацбанкам в Минске и в Москве, то должны выполнять. А мне: мы на это пойти не можем. Мы большие, а вы небольшие. Но если с таких позиций подходить, то о каком Союзе речь...

Единая валюта — это как верхушка айсберга. Чтобы к вопросу о ней подобраться, нужно пройти множество ступеней: чтобы не было таможен, чтобы было единое экономическое пространство, равные цены. Только не подумайте, что мы хотим дешевые энергоносители — равные цены. Пусть хоть мировые, но равные для Москвы, Кубани и Минска. И потом введем единую валюту. А нам — таможню под Смоленском и одновременно — единую валюту. Это нежизненно! А почему предлагают? Потому что не хотят Союза.

Подытожу. Сегодня политикам в России опасно говорить: мы с Беларусью на союз не пойдем. Народ не воспримет: больше 90 процентов русских людей за Союз. Тогда они предлагают заведомо неприемлемые проекты и говорят: Лукашенко не хочет. Глупый ход!

Ст. К.: Спасибо за откровенный разговор. Мы в наших публикациях  еще не раз будем обращаться к проблемам Союза. Будем привлекать ваших политиков,общественных деятелей, писателей. Надеемся на долгое и плодотворное сотрудничество.

 

Сергей Ткачев • “Устойчивое развитие”: спасение человечества или “троянский конь”? (Наш современник N6 2003)

Сергей Ткачев

“УСТОЙЧИВОЕ РАЗВИТИЕ”:


Спасение человечества


или “троянский конь”?

 

Статья помощника Президента Республики Беларусь Сергея Павловича Ткачева написана для белорусской периодики. Однако значимость постав­ленных в ней проблем делает ее актуальной и для русского читателя. Публикуется в сокращении.

 

Человечество вступает в очень трудную эпоху, которая потребует от всех людей планеты беспрецедентной ломки традиционных взглядов и ценностей.

Трагизм положения современного человека состоит в том, что вполне возможно самоуничтожение человечества даже не в результате ядерной войны, а в процессе осуществления нынешнего способа производства. По этой причине в мире начинают формировать и развивать некое видение альтер­нативного способа общественного развития , которое с определенной долей условности может быть обозначено как “устойчивое развитие”.

Что же это такое? Может ли это служить путеводной нитью для общих усилий?

Прежде чем ответить на этот вопрос, уместно провести грань между исполь­зуемыми часто в качестве синонимов понятиями “рост” экономики и ее “развитие”, “устойчивое развитие”.

Длительное время экономическое развитие отождествлялось с таким экономическим ростом, который сопровождается расширением его ресурсных слагаемых и выражается в приростных величинах (продукции, дохода, выработки). Однако интенсивное наращивание промышленного потенциала не только нанесло огромный ущерб окружающей природной среде, но и привело к резкой пострановой дифференциации уровня жизни. В таком виде экономический рост заключает в себе нерациональность развития производительных сил (как взаимодействия человека с природой) и формирующихся на их основе общественных потребностей. Природа сегодня ставит предел росту производства, не выдерживая больше послед­ствий производственной деятельности человека, сопровождающейся экологи­ческим загрязнением и истощением сырьевой базы.

Дальнейший рост производства на этой основе затрудняет и само потребление, ведя к снижению общественного благосостояния. Поэтому экономический рост в существующем виде уже в ближайшее время станет невозможным и даже ненужным. Такая модель развития сегодня в мире признается во многом исчерпавшей себя.

Начинают вырабатываться новые критерии социально-экономического прогресса. “Устойчивое развитие” есть многокомпонентный, многоаспектный и много­мерный феномен: он имеет человеческий, экономический, экологи­ческий, политический, социальный, культурный, духовно-нравственный ас­пекты, поэтому не может быть сведен к какому-либо одному из составляющих.

Собственно, термин “устойчивое развитие” первоначально широко про­звучал в мире после Конференции ООН по окружающей среде и развитию, состоявшейся в июне 1992 г. в Рио-де-Жанейро.

Она рекомендовала странам — членам ООН в качестве основы для развития мирового сообщества концепцию “устойчивого развития”.

В известном смысле “устойчивое развитие” выступает как альтернатива многовековой истории современных высокоразвитых стран. На пороге XXI сто­летия стало окончательно ясно: цивилизация Запада развила недо­пустимо высокие темпы потребления невозобновляемых ресурсов планеты, разрушения окружающей среды и эксплуатации дешевой рабочей силы в экономически отсталых странах и регионах.

Уже сейчас граждане так называемых развитых стран, составляющие менее 20% мирового населения, потребляют более 70% производимой на планете энергии, 75% обрабатываемых металлов и 85% деловой дре­ве­сины . Прогнозы показывают, что к 2020 году их энергопотребление удвоится.

Теперь эти государства, понимая, что стремление развивающихся стран достичь соизмеримого с ними уровня развития чревато угрозой для развитых стран, утверждают, что их собственный путь не лучший, исторически не вполне оправдан и, во всяком случае, развивающиеся страны уже не смогут в современных условиях его повторить: планета этого не выдержит. И вместо своего пути они предлагают путь “устойчивого развития” как современный способ добиться успеха.

Основная идея концепции “устойчивого развития” заключается в органи­зации общества таким образом, чтобы не наносить необратимого ущерба природной среде и не обездоливать последующие поколения людей в отношении необходимых для них жизненных ресурсов.

Другими словами, “устойчивое развитие” предполагает достижение разумной сбалансированности социально-экономического развития челове­чества и окружающей среды, а также резкое сокращение экономического диспаритета между развитыми и развивающимися странами путем как технологического прогресса, так и рационализации потребления. “Устойчивое развитие” следует трактовать как стратегию развития человечества, вступаю­щего в эпоху ноосферы.

Все эти гуманные и достаточно ясные принципы все же носят пока несколько абстрактный характер и поэтому, сталкиваясь с реалиями быстро меняющейся социальной жизни, уступают жестокости экономических интересов, насущной необходимости удовлетворения потребностей сегодняшнего дня и другим парадигмам развития современной цивилизации .

По мнению критиков “устойчивого развития”, эта концепция или политика является во многом “троянским конем”. За внешне гуманными лозунгами, утверждают они, скрываются эгоистические интересы узкой группы наиболее развитых стран; продвигаемая сегодня западная концепция “устойчивого развития” направлена прежде всего на решение энергетических, ре­сурс­ных и экономических проблем развитого Запада за счет остального мира .

В США считают, что именно они должны руководить созданием глобальных экономических систем, которые на многостороннем уровне способствовали бы сохранению окружающей среды и отвечали другим фундаментальным целям устойчивого развития. Более того, в Вашингтоне рассматривается возмож­ность использования экологического императива при американском технологи­ческом лидерстве в качестве важнейшего инструмента воздействия на всю систему международных отношений, а также блокирования нежелательных глобальных тенденций.

Сегодня Запад уже настаивает на включении экологических вопросов в региональные и международные соглашения по снижению торговых барьеров и обеспечению равноправного доступа к мировым рынкам, то есть использует уровень “экологичности товаров” для доступа на мировой рынок. На практике это может обернуться необоснованными и протекционистскими барье­рами для неугодных государств.

С одной стороны, страны Запада сознают, что модель индустриального развития исчерпала себя. С другой стороны, они не отказываются от логики конкурентного поведения и явно стремятся сохранить достигнутые высоты потребления путем сдерживания потенциальных претендентов на ресурсы среди отставших.

Предлагаемые схемы реализации принципа “устойчивого развития” пока напоминают о продолжении той тенденции к мировому господству стран “золотого миллиарда”, тому утверждению “демократического тоталита­ризма”, которая отчетливо просматривается в последние десятилетия. Увы, есть реальная опасность осуществления идеологии “золотого мил­лиарда”, благополучие которого хотят обеспечить на протяжении многих поко­лений за счет деградации подавляющего большинства населения Земли .

История свидетельствует, что промышленно развитые страны Запада обеспечивали свое нынешнее благополучие любыми, в том числе не всегда справедливыми способами, включая неэквивалентный обмен, принудительное перераспределение в свою пользу природных ресурсов и человеческого труда, военные и экономические экспансии, перемещение многих непрестижных, трудоемких и экологически вредных производств в отсталые сырьевые районы мира. У себя же они аккумулировали передовые достижения научной мысли и мировой техники. В целом, поставили себе на службу богатства природы не только в пределах своих территорий и тем самым создали для себя такие производительные силы, которыми не располагает остальной мир.

Вот почему, какая бы политика в этой сфере ни проводилась развитыми странами, прагматические, национально и патриотически настроенные прави­тельства в развивающихся странах будут все же по преимуществу стремиться ликвидировать или хотя бы сгладить свое отставание в социально-экономи­ческом и культурном развитии. Даже путем достижения экономического роста за счет большего потребления природных ресурсов.

Эксперты ООН подсчитали, что при сохранении нынешних тенденций население Земли удвоится к 2030 году, причем 84% его будет проживать в развивающихся странах. Чтобы прокормить такую массу землян и хоть немного подтянуть уровень жизни в странах “третьего мира” к стандарту “золотого миллиарда” (то есть населению развитых капиталистических стран, а это менее 20% населения Земли), надо увеличить доход 4/5 населения планеты в 20 раз .

Нынешний разрыв в уровне потребления ресурсов можно наглядно показать на примере США и Индии. В Индии оно ниже: по алюминию — в 34 раза, по меди — в 45 раз, по фосфатам — в 58 раз, по нефти — в 43 раза, по при­родному газу — в 184 раза. И это при том, что численность населения Индии в 6 раз выше, чем в США. Таким образом, преодоление указанного разрыва при существующих технологиях потребует огромного роста потребления ресурсов планеты, которые по многим видам и так уже истощены. Более того, такие объемы дополнительного потребления неизбежно приведут к экологической катастрофе на Земле .

Сегодня “золотой миллиард” распоряжается почти 85% мирового продукта, на него приходится 84% мировой торговли и 85% финансовых накоплений. Разрыв между 20% наиболее богатых и 20% беднейших непрерывно растет (30:1 в 1960 г., 60:1 в 1990 г., к концу 2000 г. — 100:1), что ведет к соответст­вую­щему нарастанию напряженности — в том числе между развитыми и развивающимися странами, и это чревато глобальными социальными взры­вами.

Кроме того, необходимо учитывать и фактор “социальной деградации” каждого общества. В основе его лежит расслоение по доходам.

В СССР до начала “перестройки” децильный коэффициент (отношение доходов 10% наиболее обеспеченных к 10% беднейших) составлял 4:1. Это и было основой социальной стабильности в СССР. К этому показателю близки сегодня Швеция, Австрия, Финляндия, которым также присуща социальная стабильность в обществе.

Резкое различие в уровнях жизни богатых и бедных должно быть сокращено как внутри страны, так и между стра­нами. Мир не может развиваться так, как развивался до сих пор, закрепляя сильное положение сильных и слабое — слабых. “Третий мир” не может быть вечным донором “первого”.

У человечества есть возможность предотвратить опасность, хаос и конф­ликты, которые в противном случае неизбежны.

Надо всем понять, и Западу, и Востоку, и Северу, и Югу, что переход на “устойчивое развитие” — это глобальная стратегия, и она может реализоваться не в какой-то отдельно взятой стране, а только на планете в целом . Однако для того чтобы она реализовалась, каждая страна должна сформировать свою национальную стратегию “устойчивого развития” и участия в движении к этой общечеловеческой цели. Это весьма сложная, но все же, на мой взгляд, разрешимая задача.

Базовой основой успешной разработки стратегии может стать только идея социальной справедливости. Она должна пронизывать все нацио­нальные стратегии, увязывать решение трех взаимосвязанных задач: эконо­мического роста, охраны окружающей среды и социальной справедливости для каждой страны.

Выбор другого — “не рыночного” — пути дает человечеству шанс. Но для этого должна быть изменена шкала ценностей. Необходим переход от современных присваивающих цивилизаций к “обществу творчества” , или, выражаясь более понятным для всех языком, к “экологическому социализму”.

Человечество стоит перед задачей беспрецедентной трудности — необходимостью формирования новой цивилизационной парадигмы.

Свои действия оно должно во все большей степени согласовывать с общими требованиями и условиями стабильности биосферы, поскольку в рамках современного канала эволюционного развития у человека будущего нет!

Мировое сообщество все отчетливее осознает, что реализация концепции “устойчивого развития” требует серьезной корректировки шкалы жизнен­ных ценностей с наращиванием удельного веса моральных и духовных компонентов . Вплоть до того, что передовым странам необходимо делиться с остальными знаниями и новейшими технологиями для достижения целей “устойчивого развития”.

Но в условиях погони за максимальной прибылью как фундамента нынеш­них рыночных экономик очень болезненно воспринимается стержневая составляющая такой возможной корректировки. Поэтому она не может далее рассматриваться в качестве ведущей движущей силы развития общества. Именно здесь коренится основной источник многих драматических конф­ликтов уже и в XXI веке.

Вместе с тем сообщество вынуждено будет согласовывать национальные стратегии перехода к “устойчивому развитию” между всеми государствами на общей идее “встречного движения”. Индустриально развитые государства могли бы стабилизировать (и в перспективе сократить) свой чрезмерный уровень душевого потребления природных ресурсов. Остальные страны, особенно развивающиеся, могли бы повысить эффективность демографи­ческого контроля и сократить тем самым растущий совокупный уровень потребления ресурсной емкости планеты.

Несмотря на понимание грозящей опасности, Запад, как видно, стоит перед практически неразрешимой для себя задачей. С одной стороны, население и правительства развитых стран не хотели бы менять свой образ жизни и установленные для других “правила игры”. Но с другой — они понимают, что накапливающийся диспаритет объективно рано или поздно приведет к пересмотру основ мирового экономического и политического порядка.

Рыночная экономика с ее безудержной эксплуатацией человека и природы сама по себе не может решить упомянутые проблемы — она не может дать работу безработным и осуществить переход к экологически безопасным технологиям, она не может защитить интересы бедных людей и следующих за нами поколений.

Вот почему нереалистично и пагубно основывать стратегию выжи­вания человечества на сегодняшних технологиях и неолиберальной рыноч­ной экономике .

Практический тоталитаризм рынка и защита окружающей среды трудно совместимы.

Для того чтобы остудить накал страстей и отодвинуть кризис, необходимо пойти на самоограничения, которые, к сожалению, чужды самому духу западной цивилизации, ее фундаментальным экономическим и мировоз­зренческим ценностям, сводящим главную цель человеческого существования к бесконечному расширению потреб­ления товаров и услуг.

Но стихийный переход к новому типу развития материального мира исключен! И это ставит перед всеми нами совершенно новые мировоз­зренческие проблемы .

Да, дикий рынок эпохи Клондайка, когда шла война всех против всех, сегодня принял более цивилизованные формы. Но суть его остается прежней. Интересы рыночного бизнеса с его погоней за максимальной прибылью и стремлением закрепить и даже усугубить сложившееся в мире силовое “разделение труда” и, соответственно, сохранить прежние идеологические установки (в частности, “интересы личности превыше всего”) препятствуют позитивным переменам. Всякое отвлечение от тривиального рынка, любое проявление коллективизма, социальные программы и даже простое христианское милосердие считаются “путем к рабству” — таково понимание “свободной экономики”, характерное для последователей Ф. А. Хайека и создателей модели “Вашингтонского консенсуса”. В этой ограниченности рыночной философии и широком распространении ее наиболее примитивной интерпретации — основная угроза будущему.

Необходимо все же помнить о том, что главы государств и правительств скрепили своими подписями в Рио-де-Жанейро документы, в которых подтверждена необходимость кардинального изменения парадигмы развития, требующего, в частности, наращивания общественного и разумного по характеру и масштабам государственного регулирования в противовес действию “слепых” рыночных сил.

Более того, на планете заметно усиливается объективная тенденция планового регулирования дисбалансов материальных и информационных ресурсов, проведение согласованной политики экономической и социальной интеграции. Международное государственное регулирование, планирование, управление стали реальностью наших дней.

Однако, какой бы великой и гуманной, привлекательной и общечело­ве­ческой ни казалась идея сбалансированного решения социально-экономи­ческих задач нынешнего и будущего поколений, говорить о том, что идея “устойчивого развития” уникальна с точки зрения отсутствия политизи­рованности, что она одинаково устраивает всех — и левых, и правых, и центристов — и может являться частью любой государственной идеологии, основой “национальной идеи”, по-моему, преждевременно .

Означает ли это, что “устойчивое развитие” как концепция развития государства неприменима к нам? Нет, напротив, как раз это-то непростое положение дел и заставляет нас обращаться к этой концепции. Но не в общей форме, а в конкретном выражении для Республики Беларусь. При построении своего пути в будущее мы должны, безусловно, учитывать как мировые тенденции, так и особенности своего опыта и геополитического положения, ресурсные и экологические резервы, традиции и духовный мир населения.

Конечно, нельзя игнорировать тенденции постиндустриализма, но еще более неверно было бы строить иллюзии, что страна от этапа “грязного” индустриализма может сразу перейти к постиндустриальному обществу, минуя этап “высокого технологического” индустриализма. Хотя усиленно пропаган­дируется и внушается обратная мысль, что развивающие страны и страны с переходной экономикой могли бы напрямую перейти к эффективным технологиям, минуя пагубный для природы этап эволюции, пройденный промышленно развитыми странами. Полагают, что новые технологии, разработанные в тех же США, могут быть адаптированы к условиям, харак­терным для развивающихся стран. Наивный романтизм или просчитанный политический ход?

Мне представляется, что путь к постиндустриальному обществу неизбежно должен пролегать через высокоиндустриальное общество. Это означает, что для Республики Беларусь преобразования в производительных силах при переходе к “устойчивому развитию” должны быть подчинены в первую очередь задачам ускоренного прохождения этапа “высокого технологического” индустриализма, сменяющего “грязный” индуст­риализм .

С учетом вышеизложенного понимания происходящих процессов в мире и внутри страны мы должны говорить о нашем переходе именно на иннова­ционный тип развития . Его базисным, стратегическим направлением должна стать инновационная деятельность. На ее основе, прежде всего, и должны разрабатываться крупные проекты, связанные с реформированием отраслевых и региональных структур.

Таким образом, при разработке стратегии социально-экономической политики, имея в виду в перспективе ориентацию страны на “устойчивое развитие”, возможны и неизбежны тактические приоритеты, которые могут даже не вписываться в общую логику движения к конечной цели, а диктоваться порой лишь “конъюнктурными потребностями”, возможно, “вступающими в противоречие” с долгосрочными интересами. Но общая линия, вокруг которой должны концентрироваться приоритеты, — это технологическая реконст­рукция и структурная перестройка промышленности, появление новых отраслей высоких технологий .

Если рассчитывать на достойное место в мировой экономике, недостаточно идти в фарватере даже самых развитых стран, нужен поиск и концентрация усилий на прорывных направлениях НТП, нужна работа “на упреждение”.

Не стремиться “догнать западные государства”, используя заимст­во­ванные у них методы и технологии, а достичь более высокого уровня развития, создать качественно новую хозяйственную и социальную реальность — такой мне представляется наиболее результативная линия.

В этой связи возрастает роль человеческого фактора, капитала, интеллекта, нравственности в отношениях людей друг к другу и природе. Науке отводится исключительно важная роль.

Всего этого невозможно достичь на основе законов конкурентного рынка — требуется создание четких институциональных ориентиров усилиями государ­ства и общества. На это должны быть направлены законодательные акты, содержащие инновационно ориентированные механизмы налогов, кредито­вания, других преференций государства (таможенные тарифы, бюджетное финансирование приоритетных программ), а также формирование иннова­ционного предпринимательства, формирование малых и средних предприятий и их стимулирование на доводку и внедрение в производство наработок фундаментальной науки и изобретений.

Однако роль государственного регулирования, к сожалению, у нас многие все еще недооценивают и не понимают, а между тем она неизбежно будет возрастать в соответствии с формирующимися тенденциями развития мира .

Важнейшая государственная задача — принятие решения о перспективном и текущем прогнозировании, основанном на научном планировании и государственных программах, внедрение индикативного планирования, определяющего перспективы и направления устойчивого экономического и социального развития.

Отсюда логически вытекает принципиальная неприемлемость исполь­зования при проведении экономических реформ каких бы то ни было унифицированных моделей институциональных систем . В этой связи своеобразие проводившихся в первой половине 90-х годов реформ в нашей стране как раз и состояло в том, что осуществлялись они в соответствии со стандартами МВФ. И закономерно последовал тот негативный результат, который мы имели к 1995 году.

Успешными могут быть только такие экономические и социальные ре­формы, которые осуществляются при опоре, прежде всего, на соб­ственный эконо­мический и интеллектуальный потенциал, на эффек­тивное государст­венное влияние при обеспечении ведущей роли в планировании и управлении социально-экономическими процессами государственного сектора экономики.

С государственным сектором должны быть связаны наукоемкие произ­водства, основанные на передовых технологиях, воплощающие в себе совре­мен­ный научно-технический прогресс. Сфера государственного патронажа должна распространяться на образование, науку, культуру, здравоохранение.

Это не означает возврата к всеобщему огосударствлению, это позволяет осуществить более разнообразные и гибкие формы вмешательства в экономику и социальные процессы с учетом специфики различных отраслей и сфер народнохозяйственного комплекса. Законодательное и административное управление должно дополнять систему экономических мер и стимулов, побуждающих развивать и совершенствовать производство. В основу политики государства и его деятельности должен быть положен принцип социальной справедливости, его необходимо постоянно обеспечивать и поддерживать во всех сферах жизнедеятельности.

Это предполагает обязательную ориентацию на социальные крите­рии любых намечаемых изменений в экономике и других сферах, учет их социальной цены и экологических последствий, опору на духовно-нравст­венные ценности народа, на достижение социального согласия и национального единства.

Наивно было бы думать, что переход к “устойчивому развитию” циви­лизации будет бесконфликтным. Скорее справедливо обратное: переход неизбежно будет сопровождаться множеством жестких конфликтов, в основе которых во всевозрастающей степени будет лежать борьба за рынки сбыта, ресурсы, экологический резерв и жизненное пространство. Развитые страны, прежде всего, попытаются жить и далее в значительной мере за счет ресурсов остальной части мира.

В этой связи является недопустимым пробелом то, что в нашей стране до сего времени нет закона об экономической безопасности страны .

В ближайшее время очень важно уделить внимание анализу существующих и прогнозу вероятных угроз экономической безопасности страны по отраслям экономики с позиции жизненно важных национальных интересов; мерам, направленным на достижение и постоянное поддержание параметров развития экономики, отвечающих требованиям экономической безопасности, уровню и условиям жизни населения, исключающим возмож­ность возникновения конфликтов внутри страны и т.д.

Всем трудностям, переживаемым нашей страной, внешней недоброжела­тельности и “оппозиционной” возне должны быть противопоставлены Знание и Разум. Другого заслона от деструктивных атак, по сути, у нас нет!

“Даже в среде “болтающей интеллигенции”, — писал академик Н. Н. Мои­сеев, — начинает проходить эйфория от того образа жизни, который она сама же назвала “демократией” и который так лихо реализовал принцип “свобода вместо хлеба”. Чем шире и разнообразнее будет обсуждение жесткой реальности и возможных альтернатив будущего пути нашего народа и нашей Родины, чем меньше будет шор и догматов, тем мы скорее нащупаем брод в реке событий, бездумно плывя по течению которой мы неизбежно очутимся в струе вселенской Ниагары”.

Думаю, что шансы противостоять политическому конформизму и экономи­ческому давлению у нас есть. Потеря их означала бы новую и уже неодолимую катастрофу.

Ирина Василенко • Модель “управляемого хаоса” (Наш современник N6 2003)

ИРИНА ВАСИЛЕНКО,

доктор политических наук

 

МОДЕЛЬ “УПРАВЛЯЕМОГО ХАОСА”

 

На наших глазах в начале XXI века стала формироваться новая геополи­тическая архитектура мира, и объяснить ее в точных и четких формулировках, к которым привыкли геополитики в XX столетии, уже невозможно. Действи­тельно, почти весь прошлый век ученые описывали геополитическую модель мира в категориях “полюсов”: биполярный, однополярный, многополярный мир. После большевистской революции 1917 года более 70 лет геополитическая карта мира была расколота на два лагеря: социалистический и капита­листи­ческий, — и ситуацию адекватно описывала “биполярная модель”. С распадом СССР, на рубеже 1980—1990-х годов, в информационное пространство был запущен миф о “новом политическом мышлении”, обещавший народам “многополюсный и взаимозависимый мир”. Но уже к концу ХХ века в утопию многополярности перестали верить даже самые отчаянные оптимисты, убедившись в том, что мир стал однополярным.

Можно согласиться с Ю. В. Соколовым, что основной довод, опро­вергающий мифологему многополярности, простой и жесткий: “...Полюсом может быть только та политическая сила, отдельная страна или группа стран, которые по своей мощи сопоставимы с мощью уже существующего западного центра”*. В настоящее время действительно нет ни одной страны или сложив­шейся группировки стран, силы которых были бы хоть в какой-то мере сопоста­­вимы с западным полюсом. Но трудно поверить в то, что многополяр­ность невозможна и в видимой перспективе, поскольку экономическая, военная и прочая мощь современных стран не может так быстро вырасти до уровня мирового полюса**.

Согласно прогнозам американских военных экспертов, к 2015 г. военный потенциал Китая станет сравним с военным потенциалом США, а в дальнейшем КНР начнет опережать Америку в экономическом и военном развитии. Американские военные утверждают, что Китай уже сегодня стремится в четыре раза увеличить число межконтинен­тальных баллистических ракет (МБР), нацеленных на США, стараясь довести их число до ста, а также внедрить мобильные пусковые установки и боеголовки с разделяющимися головными частями, которые наиболее эффективны для преодоления ПРО***.

И хотя МИД КНР всячески опровергает опубликованный ЦРУ США прогноз о развитии китайских ядерных вооружений, совершенно очевидно, что растущая экономическая мощь Китая приведет к соответст­вующему росту военного потенциала и спорить здесь можно только о сроках. По данным российских экспертов, в 2015 г. США вместе с Канадой и Мексикой будут обладать только 19 % мирового ВВП, ЕС — 16%, Китай — 10%, Япония — 7%, Южная Корея и Тайвань — 5%, Россия — 2%****.

Итак, прогнозы экспертов свидетельствуют о том, что геополитическая модель мира сегодня находится в сложном, неравновесном, переходном состоянии. Лидерство CША никем пока не оспаривается, но гегемон не в состоянии контролировать стремительный рост новых региональных лидеров и “обвальные” геополитические процессы на мировой периферии. Размах конфессиональных и этнонациональных конфликтов на цивилизационных разломах растет год от года, отсутствие международных гарантий безопасности неизбежно толкает мир к новой гонке вооружений, в том числе и в малых странах, которые любой ценой стремятся получить ракетно-ядерные воору­жения. Наихудший вариант, который прогнозируют эксперты, если к ядерному клубу помимо РФ, США, Великобритании, Франции, Китая, Индии и Пакис­тана уже в ближайшее время присоединятся Иран, Тайвань и Япония*.

В этих сложных условиях американские геополитики начали лихорадочные поиски новой стратегической геополитической парадигмы, способной объяснить гегемонию США в нестабильном, разбалансированном мире как единственно рациональную модель, альтернативой которой может быть только хаос и беспредел. И такая модель постепенно, методом “проб и ошибок”, была найдена, и сегодня мощная информационная машина Пентагона работает над ее внедрением в СМИ всего мира.

Наиболее точно новую геополитическую парадигму можно охарактери­зовать как модель “управляемого хаоса”, а официальное название пропаган­дист­ского мифа Пентагона знают сегодня все — “борьба с международным терроризмом”. Интересно и весьма важно проследить, каким образом эта модель была найдена и апробирована, чтобы понять и разоблачить все внутренние пружины ее действия в современных условиях. Сделать это нетрудно, если обратиться к работам ведущих американских геополитиков последних лет.

С самого начала было очевидно, что однополярный мир по самой своей внутренней сущности является нестабильной геополитической системой. В политике, как и в природе, стабильность обеспечивается, как минимум, двумя точками опоры; если же центр силы один — необходимы дополнительные меры для придания равновесия и устойчивости системе. Нельзя не отметить, что дополнительные факторы устойчивости закладывались в “новый мировой порядок” его архитекторами изначально, и именно этим современная Pax Americana отличается от стихийно сложившихся империй прошлого.

Обратим внимание на то, как описывает “новый мировой порядок” один из его главных стратегов — Збигнев Бжезинский: “... Гегемония влечет за собой комплексную структуру взаимозависимых институтов и процедур, предназначенных для выработки консенсуса и незаметной асимметрии в сфере власти и влияния. Американское глобальное превосходство, таким образом, подкрепляется сложной системой союзов и коалиций, которая буквально опоясывает весь мир... Ее основные моменты включают:

— систему коллективной безопасности, в том числе объединенное командование и вооруженные силы, например НАТО, Американо-японский договор безопасности и т.д.;

— региональное экономическое сотрудничество, например АРЕС, NAFTA, и специализированные глобальные организации сотрудничества, например Всемирный банк, МВФ, ВТО;

— процедуры, которые уделяют особое внимание совместному принятию решений, даже при доминировании США;

— предпочтение демократическому членству в ключевых союзах;

— рудиментарную глобальную конституционную и юридическую структуру (от Международного суда до специального трибунала по рассмотрению военных преступлений в Боснии)”**.

Особенно важен главный вывод З. Бжезинского: в отличие от империй прошлого американская глобальная система не является иерархической пирамидой. Напротив, Америка стоит в центре взаимозависимой вселенной, такой, в которой власть осуществляется через постоянное маневрирование, диалог, диффузию и стремление к формальному консенсусу, хотя эта власть происходит в конце концов из одного источника, а именно: Вашингтон, округ Колумбия.

Однако, несмотря на все перечисленные выше дополнительные факторы по приданию устойчивости американской гегемонии, З. Бжезинский с самого начала был преисполнен пессимизма по поводу судьбы одинокой сверх­державы. Он первый среди теоретиков атлантизма произнес эти роковые слова, и они сразу же стали популярным афоризмом среди геополитиков: “После последней мировой сверхдержавы”*.

Так было положено начало дискуссии о том, как продлить век амери­кан­ского могущества. В рамках этой дискуссии был дан точный и ясный анализ главных факторов, дестабилизирующих американскую гегемонию. Исследование этих факторов и привели стратегов Пентагона к формированию концепции “управ­ляемого хаоса”.

Что же дестабилизирует империю?

Во-первых, имперской мобилизации Рax Americana мешает демократия. Нигде и никогда в истории популистская демократия не достигала мирового господства. Погоня за абсолютной властью несовместима с демократическими устремлениями. Об этом свидетельствуют и опросы общественного мнения: только 13% американцев выступают за то, что “как единственная оставшаяся сверхдержава США должны оставаться единственным мировым лидером в решении международных проблем”. Подавляющее большинство американцев (74%) предпочитают, чтобы “США в равной мере с другими государствами решали международные проблемы”**.

Во-вторых, по мере того как США все больше становятся обществом, объединяющим многие культуры, им труднее добиться консенсуса по внешнеполитическим вопросам, кроме возникновения ситуации общей внешней угрозы национальным интересам. Такой консенсус существовал в США во время Второй мировой войны и даже в годы “холодной войны”. Не в последней мере той же цели служит агрессия против Ирака.

В-третьих, доминирующая в США массовая культура больше тяготеет к развлечениям и гедонизму, что привело к явному падению патриотических чувств. СМИ играют здесь очень важную роль, формируя у людей сильное отвра­щение к применению силы, если оно влечет за собой даже незначитель­ные потери.

Вывод напрашивается сам собой: для того чтобы Рax Americana не разва­лилась под тяжестью трех этих дестабилизирующих факторов, необходимо срочно нивелировать их новой геополитической стратегией Вашингтона. З. Бже­зинский написал об этом более обтекаемо, но каждый вдумчивый читатель может обнаружить его глубокое внутреннее беспокойство между строк: “необходимо создать геополитическую структуру, которая будет способна смягчить неизбежные потрясения и напряженность, вызванные социально-политическими переменами, в то же время формируя геополитическую сердцевину взаимной ответственности за управление миром без войн”***.

В поиски новой американской геополитической стратегии включились все “мозговые центры” Пентагона, и постепенно обозначилось несколько основных моделей решения проблемы. Все они так или иначе были апробированы в американской внешней политике последнего десятилетия:

— достижение геополитического равновесия с помощью стратегии под­держки гегемоном в каждом из международных центров силы второй по значимости страны против регионального лидера (Британии против Германии, Украины против России, Аргентины против Бразилии, Пакистана против Индии, Японии против Китая);

— в центральном геополитическом балансе сил создание преобладающих коалиций по “правилу Бисмарка”: “постарайся быть среди трех в мире, где правит баланс пяти”;

— политическое и экономическое объединение Западного полушария — Северной и Южной Америки — под эгидой США (начало этому процессу положил “саммит двух Америк” в апреле 1998 г.);

— концепция “нового изоляционизма” США: гегемон должен прежде всего заботиться о сохранении своих ресурсов и энергии, поскольку все империи прошлого погибли от “перенапряжения сил”;

— создание внутри западной цивилизации более сплоченной “коалиции англо­саксов” — тесного круга подлинных союзников, которые разделяют американские ценности (Великобритания, Канада, Австралия, Новая Зелан­дия, Ирландия, островные страны Карибского и Тихоокеанского бассей­нов). Основной принцип коалиции: единый язык — единые ценности — единое прост­ранство*;

— усиление оборонной мощи: создание “оборонительного щита над Амери­кой” — ПРО стратегического масштаба, которая могла бы “закрыть” не только США, но и всю Западную Европу, Персидский залив и Восточную Азию.

 

Очевидно, что все перечисленные выше модели не оригинальны, были исполь­зо­ваны в прошлом разными “империалистами” — от римских цезарей до Бисмарка и Гитлера, но нигде и никогда не привели к подлинному укреп­лению и процветанию империй. И что самое главное, все эти стратегии оставляли без изменений разрушительное действие трех дестабилизирующих факторов, подрывающих основы американского имперского могущества — расслабляющий климат популистской демократии, всеобщее стремление к удовольствиям и гедонистической расслабленности и убежденность в отсутствии реальных внешних врагов у США.

И тогда геополитики обратили внимание на то, что, по данным институтов по изучению общественного мнения, американцы воспринимают внешние угрозы следующим образом:

— международный терроризм — 80%;

— применение химического и биологического оружия — 75%;

— возникновение новых ядерных держав — 73 %;

— эпидемии — 71%;

— превращение Китая в мировую державу — 57%;

— поток иммигрантов в США — 55%;

— конкуренция Японии — 45%;

— исламский фундаментализм — 38%;

— военная мощь России — 35%**.

Хочется подчеркнуть, что приведенные выше данные относятся к весне 1999 г. (сегодня угрозу международного терроризма как первую по значимости называют уже свыше 90% американцев: заработала пропагандистская ма­шина, и результаты не заставили себя ждать). Так была “найдена” и актуали­зи­рована в общественном сознании с помощью СМИ реальная угроза извне, которая могла бы стать основой для достижения американцами национального консенсуса по международным проблемам. Терроризм оказался также силой, способной стать реальным противоядием от гедонистической расслабленности и мобилизовать нацию, без лишнего шума переведя управление страной на режим военного или, точнее, предвоенного времени.

11 сентября 2001 года — день, о котором сегодня помнят все или почти все в мире. Оставим на суд историков вопрос о том, кто в действительности произвел эти теракты 11 сентября. Гораздо существеннее для понимания новой геополитической картины мира тот факт, что именно в этот день Вашингтон начал глобальную информационную операцию по борьбе с между­народным терроризмом, которая стала важнейшей частью его новой геопо­литической стратегии — стратегии “управляемого хаоса”, с помощью которой сегодня происходит новый геополитический передел мира.

Успех этой стратегии очевиден. Под риторику о необходимости укрепления национальной безопасности перед угрозой терроризма США мягко, без особого скандала вышли из американо-российского Договора по противо­ракетной обороне (ПРО), объясняя это тем, что нужны новые нетрадиционные средства защиты нации и ракеты здесь уже не помогут. Началась ускоренная модернизация американских вооруженных сил, на которую были отпущены значительные средства. Специалисты по “связям с общественностью” так обработали общественное мнение, что некоторого ограничения гражданских свобод и усиления полицейского контроля никто даже не почувствовал — наоборот, все приветствовали идею внутренней мобилизации нации.

Но подлинный успех новая информационная стратегия принесла  Вашингтону во время военной операции в Афганистане. Если операция в Югославии не нашла поддержки международного общественного мнения и военные акции американцев осуждались даже в стане союзников, то военные действия в Афганистане получили всеобщее одобрение. (Впрочем, агрессия против Ирака снова — и весьма существенно! — подпортила имидж Америки.)

Сегодня хорошо известно, что информационный конфликт составлял важней­шую часть американской операции по разгрому антиталибских сил. Накануне министерство обороны США провело ряд конференций и симпо­зиумов, посвященных стратегии и тактике информационной войны. Стратегия базировалась на массированном пропагандистском ударе с использованием всех видов СМИ при одновременной блокаде любой разоблачающей инфор­мации с места боевых действий. Основные электронные СМИ США фактически ввели жесткую самоцензуру. Ожесточенной критике и “опале” подвергались все журналисты, допускавшие “отклонения” от основной линии. Театр боевых действий можно было описывать только двумя красками — черной и белой: в виде сражения Добра и Зла, и исход этой битвы был предопределен.

Многие ведущие американские аналитики не могли скрыть тайного ликования и гордости. В. Сокор — ведущий аналитик Джеймстаун Фаундейшн — писал: “Высадка возглавляемых США западных сил в Центральной Азии несет в себе скрытый смысл и означает геополитическую революцию глобального значения ”*.

Борьба с терроризмом оказалась удобным информационным прикрытием для проведения геополитических операций, которые в “старой” геополити­ческой картине мира прошлого столетия означали объявление войны — и войны мирового значения. В. Сокор не скрывает, что истинная цель американской операции в Афганистане — лишить главные континентальные страны, Китай и Россию, их стратегического тыла — оборонного плацдарма в Центральной Азии: “Доступная раньше лишь силам континентальных империй Центральная Азия находилась в глубокой изоляции от западного мира. Эта изоляция означала также бесценную стратегическую глубину евразийских соперников Запада, от Чингисхана до царей и комиссаров”**.

Результаты афганской операции на геополитической карте Центральной Азии выглядят более чем впечатляюще: США закрепились на военных базах в Узбекистане, Киргизии, Таджикистане и создали стратегические укрепления в самом Афганистане; им удалось также упрочить военный союз с Пакистаном. По существу, американцы уже окружили Китай кольцом военно-воздушных баз, и поступают сообщения о том, что США планируют развернуть на юге Афганистана элементы ПРО для перехвата китайских баллистических ракет***.

Под предлогом борьбы с терроризмом США усилили свое военное присутствие на Южном Кавказе. Было объявлено о снятии ограничений в военной помощи Грузии, Азербайджану и Армении. В этих странах появились американские военные специалисты, США подписали двусторонние договоры о военном сотрудничестве со всеми тремя странами Южного Кавказа: началась модернизация азербайджанских ВВС и обучение азербайджанских офицеров в Военной академии США, в Армении запланирована организация Центра по разминированию, в Грузии достигнуто соглашение о принятии участия США в военных операциях на севере страны.

Со времени начала информационной операции Вашингтона по борьбе с терроризмом прошло немного времени, но за это время американское военное присутствие во всех стратегически важных регионах постсоветского прост­ранст­ва усилилось в несколько раз: неплохие стратегические результаты, причем достигнуты они в большинстве случаев без единого выстрела. Однако особого внимания заслуживает анализ новой военной доктрины США.

Хочется подчеркнуть, что новая военная доктрина США принципиально по-иному определяет противника в условиях актуализации “нетрадиционных” угроз. Международный терроризм вездесущ и официально не институционали­зирован, что позволяет бороться как с известными, так и с неизвестными источни­ками угрозы, которые могут находиться в разных районах мира. Причем военная доктрина США оставляет за Пентагоном право определять эти районы.

Под предлогом борьбы с терроризмом традиционные ядерные вооружения не планируется усиливать: только сохранять в существующем объеме (межкон­ти­нентальные баллистические ракеты наземного базирования, стратеги­ческие бомбардировщики, баллистические ракеты на подводных лодках). Главное значение сегодня отводится так называемой “малой стратегической триаде”, которая состоит из наступательной, оборонительной частей и инфраструктуры. Вашингтон предполагает, что в инфраструктуре главную роль будут играть “информационные операции”*.

Итак, стратегия “управляемого хаоса” уже вполне определена. В инфор­ма­ционном обществе борьба за пространство будет разворачиваться в инфор­мационном поле: именно здесь передовой край геополитики. Но если в традиционных пространствах — наземном, водном, воздушном — границы и правила цивилизованного поведения давно определены и контролируются Советом Безопасности ООН, международными документами и соглашениями, то в информационном пространстве сегодня — полный беспредел.

Военные эксперты США определяют информационно-психологическое оружие как “нелетальное оружие массового поражения”, способное обеспечить решающее стратегическое преимущество над потенциальным противником. Его главное преимущество над остальными средствами поражения состоит в том, что оно не подпадает под принятое международными нормами понятие агрессии.

Вот как определяет информационную войну директор информационных сил министерства обороны США: “Информационная война состоит из действий, предпринимаемых для достижения информационного превосходства в обес­печении национальной военной стратегии путем воздействия на информацию и информационные системы противника с одновременной защитой и укреп­лением нашей собственной информации и информационных систем. Инфор­мационная война представляет собой всеобъемлющую, целостную стратегию, призванную отдать должное значимости и ценности информации в вопросах командования и управления вооруженными силами и реализации нацио­нальной политики”**.

В 1996 г. в США создана президентская комиссия по защите критической инфраструктуры, которая призвана разрабатывать наступательные планы информационных войн. В ЦРУ появились Группа критических технологий и Отдел транснациональных проблем, где внимательно анализируется вся информация стратегического характера, поступающая из-за рубежа. В министерстве обороны США организовано Бюро стратегического влияния, в задачу которого входит обеспечение “позитивного восприятия” во всем мире внешней политики и военных операций США.

Традиционная геополитика сильно “отстала” в средствах своего научного и прикладного анализа от стремительного развития высоких технологий, которые сегодня определяют развитие любой науки. Если раньше стратегическое значение имели военная разведка и контрразведка, то сегодня — анализ информационных потоков, среди которых важно своевременно выявлять и разоб­лачать агрессивные разрушительные информационные фантомы. Инфор­мационная революция давно перевела понятие “поле боя” в понятие “боевое пространство”, куда помимо традиционных целей поражения давно уже включены и виртуальные — эмоции, восприятие и психика противника.

Информационный фантом под названием “борьба с терроризмом” — один из главных стратегических мифов США, с помощью которого сегодня ведется геополитический передел мира. Найдется ли хотя бы одна страна, которая может гарантировать своим гражданам мирное будущее в условиях угрозы терроризма?

Давно пора закрепить в международных нормах понятие “информационной агрессии” наряду с другими важными категорями информационного общества. Сегодня уже очевидно, что одной из главных задач международных миротвор­ческих организаций являются своевременные акции, призванные разоблачать информационную агрессию, если она способна привести к разжиганию любых конфликтов — конфессиональных, этнонациональных, территориальных, культурных, военных.

В структуре Совета Безопасности ООН должны появиться и Комиссия по защите критической инфраструктуры мира, и Группа критических контр­технологий, призванные обезопасить мировое информационное пространство от всех видов информационной агрессии. Совершенно очевидно, что защитить современного человека от информационной агрессии могут только соответст­вующие технологии. Они не так уж и сложны. Давайте попробуем?

Если дать точное правовое определение понятия “терроризм”, то мы получим категорию, с помощью которой сможем достаточно точно определить все акты, которые подпадают под это определение. Итак, терроризм — это политическая борьба, осуществляемая путем применения незаконных насиль­ст­венных мер, вплоть до физического уничтожения. Если эксперты ООН согласятся с таким определением, то тогда террористом окажется не только бен Ладен, но и все те, кто пытается его уничтожить с помощью применения неза­конных насильственных действий.

Международному сообществу сегодня необходимо единое видение наиболее острых и взрывоопасных проблем современности. Иначе информа­ционные войны способны разрушить самое главное достояние человечества — его положительные эмоции, целостное восприятие и здоровую психику. Мы сегодня как никогда близко подошли к воплощению в жизнь оруэлловской антиутопии, в которой задачей Министерства Правды была пропаганда лозунга “Мир — это война”.

 

Анатолий Грешневиков • Как выпрямляются колокольни (Наш современник N6 2003)

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ

КАК ВЫПРЯМЛЯЮТСЯ


КОЛОКОЛЬНИ

 

В наши дни, когда разного рода программам и “проектам” возрождения России — “несть числа”, а маститых претендентов на роль спасителей Отечества можно вы­строить в длинный ряд, работа скромных подвижников-реставраторов, художников из русской “глубинки” менее известна для современника, нежели борьба на полити­ческом “Олимпе”. Однако именно эти люди своим нелегким трудом сохраняют и возрож­дают для нас историю и красоту  нашей Родины. К их числу с полным правом можно отнести нашего современника Александра Станиславовича Рыбникова, принимавшего самое активное участие в восстановлении памятников Ростова Великого, Переславля-Залесского, Ярославля, Углича и других городов России. О многолетней подвижнической деятельности замечательного рестав­ратора рассказывается в книге известного российского политика, писателя А. Н. Греш­невикова “И свяжет зодчий нить времен”, главу из которой мы публикуем в нашем журнале*.

 

 

 

Сказание о том, как Рыбников раскрыл секреты мастеров XV века, подружился с великим Генделем, выпрямил падающую стотонную главу церкви Тихвинской иконы Божией Матери и сделал проект

выпрямления колокольни церкви Николы Мокрого в городе Ярославле

 

Он никогда не соглашался с мыслью, что знаменитую падающую Пизанскую башню нельзя выпрямить.

Он всегда отвергал предложения оставить ярославские колокольни в наклонном, падающем положении и не возвращать им первоначальную осанку.

Он знал: если реставратор собирает из обломков кирпичей редкого величия и изящества храм, то ему по силам и выпрямление любой покосив­шейся церкви.

Решение о выпрямлении в Ярославле колокольни церкви Николы Мокрого у Александра Рыбникова созрело давно. Но его всегда охлаждали ответы на вопросы: кто разрешит включить в план работы мастерской эту дерзкую идею? Кто даст средства на разработку проекта?.. И вдруг в 1985 году в мастерскую с аналогичным заданием обращается областное управление культуры.

Рыбников не просто обрадовался, он подумал о Божьем провидении и охотно взялся за разработку проекта усиления фундаментов и выпрямления крена колокольни.

Храмовый комплекс Николы Мокрого для любого реставратора был одним их самых замечательных ансамблей Ярославля XVII века. Для Рыбникова он к тому же стал еще и основным, любимым объектом. Так как ансамбль состоял из двух чудных церквей — главной, холодной церкви Николы Мокрого (1665—1672) и теплой Тихвинской иконы Божией Матери (1686), то пришлось браться за разра­ботку проекта инженерного восстановления всего комплекса, с учетом того, что на это уйдет несколько лет!

И чем больше Рыбников изучал памятник, техническое состояние падаю­щей колокольни, тем очевиднее становился тот факт, что здесь придется при­ме­нять новые технологии.

Колокольня напоминала ему Пизанскую падающую башню. Александр посчитал, что за 150 лет она накренилась более чем на один метр. Медленно, но колокольня продолжала падать, сантиметр за сантиметром наклоняясь к земле. Конечно, разработка проекта инженерного укрепления и выпрямления колокольни считалась в кругу реставраторов идеей опасной и шальной. К тому же требовались специальные знания. Нужно было понять, почему колокольня отклоняется от вертикали.

Но Рыбников не привык отступать. Дело тут было и не в способности рисковать, и не в демонстрации своих амбиций. Ему хотелось спасти памят­ник, продемонстрировать преемственность того мастерства, коим владели предки, созидающие и поднимающие из пепла вековые руинные храмы.

Он очень увлекся храмовым комплексом. Отыскал редкую, по интере­сующей его тематике, литературу. С интересом прочел историю выпрямления колоколен в Италии в XV веке. С большим энтузиазмом изучил труды о том, как известный инженер Аристотель Фиорованти выпрямил в XV веке в Италии башню и построил в Московском Кремле Успенский собор. Про умельцев, выпрямляющих колокольни в XIX веке, литературы в библиотеках и в архивах встречалось достаточно. Но интерес у Александра опять же вызывал не тот факт, как Аристотель Фиорованти строил в Московском Кремле Успенский собор или выпрямлял покосившуюся башню, а то, как ему и другим мастерам удавалось без всякой специальной техники выпрямлять архитектурные грома­дины, которые весят сотни и тысячи тонн! Но ответа древние книги не давали.

 И вдруг в его руки попадает небольшая брошюра профессора Эммануила Генделя “Инженерные работы при реставрации памятников архитектуры”. В ней, изданной небольшим тиражом, как раз приводились те примеры спасения памятников в России и за рубежом, которые Рыбников разыскивал в архивных материалах — в частности расчеты по выпрямлению зданий. Тут же сообщалось, что ярославские мастера в 1957 году выпрямили колокольню церкви Иоанна Предтечи в Толчковской слободе у завода “Лакокраска”. Теми работами руководил сам профессор Гендель, а помогал ему ярославский инженер Виктор Александрович Цыкин. В уникальной работе они обошлись собственными силами, завели под здание мощные домкраты и оторвали его от земли, а затем выпрямили и поставили вертикально!..

И тогда Рыбников решил сам разыскать профессора. Только прежде чем ехать в Москву, необходимо было подготовить проект, выполнить все расчеты, сделать чертежи. С другой стороны, Рыбников опасался браться за проект без соответствующих специалистов, которых в Ярославле нет.

Но Рыбников не был бы Рыбниковым, если бы не приступил к решению задачи самостоятельно.

При осмотре кирпичной кладки стен и сводов колокольни церкви Николы Мокрого он не обнаружил больших деформаций. Малозаметные трещины имелись лишь на стенах и своде первого яруса. В наиболее плохом состоянии находился шатер колокольни, который был сильно поврежден артиллерийским обстрелом во время белогвардейского мятежа в 1918 году. Три несущих столба из восьми были разрушены полностью и восстановлены в 1920 году. Сильно выветренной казалась кладка шатра и столбов. Но больше всего настораживало реставратора то, что столбы были разбиты вертикальными трещинами. Именно это говорило о снижении несущей способности кирпича.

Вызывали также обеспокоенность и фундаменты колокольни, которые были сложены валунами окатанной формы, размером от 0,1 до 0,4 м в попереч­нике. Пустоты между валунами заполнены кирпичной крошкой с остатками известкового раствора. Валуны оказались разбиты беспорядочными трещи­нами. Со стороны крена фундамент имел конусовидную форму с уменьшением ширины по глубине заложения. А этот дефект уже говорил о смещении, сдвиге фундамента...

Осадка колокольни началась в период ее строительства. Рыбников пред­положил, что при сравнительно быстрых темпах строительства уплотнение грун­тов отставало от роста давлений, и осадки в этот период были значительны.

В пояснительной записке к проекту о причинах неравномерных осадок колокольни Рыбников писал: “Неравномерная осадка (крен) возникла по причине перевязки кладки стен колокольни и стен галерей, что вызвало неравномерность распределения нагрузки от строящейся колокольни на ее фундаменты. Часть нагрузки от колокольни перераспределилась на основания под фундаментами галерей. Установлено, что грани колокольни, примыкаю­щие к галереям, имеют меньшую массу и большую рабочую площадь фунда­ментов, чем грани со стороны крена”.

Исходя из этого Александр делает вывод о том, что разрушение кладки фундаментов и смещение фундамента в сторону крена началось в ранний период эксплуатации колокольни. Дальнейшая же осадка сооружения была вызвана уплотнением грунтов. Но под действием нагрузки она протекала не так интенсивно, как в период строительства.

Поэтому только спустя свыше 150 лет появляются первые письменные свидетельства о деформациях церкви Николы Мокрого...

Так продолжительные исследования позволили Рыбникову установить: неравномерная осадка колокольни возникла по причине того, что напряжения под подошвой фундамента со стороны крена в 1,5 раза превысили напряжения с противоположной стороны. Это вызвано перераспределением нагрузки на примыкающие стены галерей, которые перевязаны с кладкой колокольни.

И вот наконец-то Рыбников смело выдвигает свой метод усиления оснований, фундаментов и выпрямления колокольни. Его главное проектное предложение звучит так: “При усилении фундаментов необходимо учитывать, что грунты в результате длительного обжатия нагрузкой приобрели иные прочностные и особенно деформативные свойства, чем в первоначальном состоянии. То есть расчетное давление грунтов основания повысилось за счет уплотнения во времени, но в то же время несколько снизилось за счет увеличения влажности грунтов. Поэтому считаю возможным допустить пере­грузку грунтов оснований, но только в случае, если колокольня будет работать как самостоятельный объем, то есть разделена осадочным швом от стен галерей, если будет выполнено укрепление кладки фундаментов с увеличением их опорной площадки...”

До начала производства работ Рыбников предписывал по проекту усиле­ние столбов шатра, заключив их в металлические обоймы, вычинку и инъекцию кладки. Стены колокольни на уровне цоколя необходимо было усилить металлическими поясами, уложенными по периметру наружных и внутренних стен. На уровне пят сводов, по ярусам, устанавливались металлические пояса с предварительным напряжением. Это позволяло лучше работать стенам на изгиб, а также предупредить возможное появление трещин. Для снижения напряжений в кладке устраивались тросовые оттяжки.

После таких работ проектировщик знал, что колокольня будет менее чувствительна к неравномерным осадкам.

Когда проект был полностью готов, Рыбников еще раз вернулся к своим расчетам и вопросам: фундаментная плита из монолитного бетона, главные балки, шаг второстепенных балок, глубина заделки плиты, подошва плиты ломаного профиля, глубина бурения, метод наклонного бурения, установление гидравлических домкратов, расчет деформаций оснований, длина свай, устройство буроинъекционных свай.

Трудно сказать, сколько раз он перепроверял себя... Но вот проект реставрации выдающегося произведения ярославского зодчества XVII века готов был предстать на суд специалистов. Однако таких специалистов, которые могли решить, правильно ли все он рассчитал, почему предложены столь сложные расчеты и так ли уж верна идея выпрямления, в Ярославле не нашлось. Рыбников внутренне догадывался, что на все эти вопросы ответ может дать только профессор Гендель, так как в Советском Союзе, кроме него, никто тогда не занимался подобными реставрационными работами...

Однако никто в Ярославле не знал адреса Генделя, и потому направили Рыбникова с его сложным и смелым проектом в Ленинградский политехнический институт. Там, оказывается, тоже были специалисты по фундаментам. И Рыбников поехал.

В Ленинграде он быстро нашел нужный институт. Зашел на кафедру. И его представили профессору Н. Н. Морирескулу...

Профессор внимательно посмотрел чертежи, повздыхал, поохал, похло­пал реставратора по плечу. Сразу видно было, что проект его заинте­ре­со­вал. Он так и сказал: “Да, весьма интересный и любопытный у вас проект!” Но вынужден был признаться: “Как жаль, что мы не этим занимаемся! Профиль немного не наш...”.

Перед отъездом Морирескул дал реставратору свои замечания к проекту и пожелал удачи.

Для Рыбникова оставался один путь: ехать в Москву на авось и там, через справочное бюро, искать знаменитого профессора-“невидимку” Эммануила Матвеевича Генделя. Вскоре он так и сделал.

В справочном бюро ему ответили: “Мы адреса профессоров не даем!”

Над идеей возникла угроза остаться невоплощенной.

Но у него была еще одна маленькая наводка. В Ярославле коллеги дали ему адрес столичного восьмидесятилетнего профессора, который много занимался укреплением грунтов и часто помогал ярославским реставраторам, особенно по возрождению угличских памятников. А работал он в научно-исследовательском институте оснований и подземных сооружений...

В институте ученые внимательно познакомились с проектом Рыбникова. Но они, видимо, не поверили, что автор идеи выпрямления колокольни стоит перед ними, так как стали задавать ему многочисленные сложные вопросы. А после ответов не удержались от удивления: “Вы, молодой человек, кандидат наук?! У вас уровень расчетов и знаний очень высокий!” “Нет”, — коротко ответил Рыбников. “Тогда вам надо срочно защищаться. У вас такие расчеты! Вы, наверное, на ЭВМ все рассчитывали? Как вам удалось?!” — продолжался допрос. Тогда Рыбников вынужден был признаться, что расчеты он делал на бумажке, считал все на калькуляторе. Ученые похвалили его и направили к разыскиваемому профессору. Тот сразу сказал, что знает профессора Генделя, и сквозь улыбку признался, что между ними — давние идейные разногласия, они не встречаются и уже пять лет как не созванивались, что Генделю — восемьдесят лет и он уже не работает. Однако, несмотря ни на что, телефон Генделя дал...

Профессор неожиданно сразу предложил ему: “Приезжайте!”...

Долгое знакомство с чертежами закончилось предложением профессора стать научным руководителем проекта. Рыбникову и во сне это не могло присниться, потому он сразу дал согласие. Согласился Александр и с другим предложением профессора — поступать в аспирантуру. Гендель добавил: “Я еще преподаю в Московском инженерно-строительном институте, так что готовьтесь, оформляйте документы, я вам помогу! Но у меня к вам есть просьба. Я хочу приехать в Ярославль, а вы меня потом отвезете в Ростов. Я, к стыду своему, не был в Ростове Великом. Можно такую экскурсию органи­зо­вать?” Рыбникову такая просьба была просто приятна...

Гендель приехал в Ярославль на электричке. Рыбников его встретил, разместил у себя дома. Несколько дней они знакомились с памятниками города, с колокольней церкви Николы Мокрого. Любил профессор ходить по зеленым улочкам города — старый, высокий, прямой и совершенно седой. На вороте пиджака у него красовался золотой значок “Изобретатель. № 2”. Оказывается, таких значков было выпущено всего несколько штук. Во время одной из прогулок к профессору подошел коллекционер и долго уговаривал старика продать ему этот значок. Не знал молодой собиратель редкостей, что данный значок дед получил за расширение улицы Тверской: многотонные по весу дома он задвинул во двор.  И проезжающие сегодня по широкой улице Тверской (бывшей Горького) даже представить себе не могут, какой она была узкой несколько десятилетий назад. А ведь идея у столичных градоначальников была скверной, преступной — разрушить все дома, построить на их месте по плану Корбюзье светлый широкий проспект. Гендель спас старую улицу с домами. Спас он и здание Исторического музея на Красной площади. Мало кто знает и об этом. Но Рыбников встречал в печати данную информацию. А в “Красной  звезде” даже опубликовали очерк о подвиге профессора. Александр сохранил эту газету и вручил ее Генделю. Такой подарок очень пришелся по душе старому человеку. Видимо, за свою жизнь он мало удостаивался внимания властей, которые не отмечали его труд по достоинству.

Рыбников ходил с Генделем по ярославским улицам и проспектам, а затем с гордостью рассказывал своим друзьям о подвигах старого реставратора, друга знаменитого подвижника Петра Барановского, которого кремлевская власть посадила за то, что он не дал взорвать Храм Василия Блаженного. А Генделя чуть не посадили за то, что он вступился за Исторический музей, пред­ложил не взрывать его, а спустить по рельсам вниз на Манежную пло­щадь. Рыбников видел тот план Исторического музея, там виднелась огромная пустая площадь, и на месте здания ГУМа должна была стоять большая трибуна, повернутая к Кремлю. На ней, конечно же, восседают мудрые прави­тели, а внизу маршируют колонны народа. в общем, исторический музей мешал марширующим. Идея профес­сора не осталась незамеченной, его тут же пригласили на Лубянку. От тюрьмы спасло чудо. Зато забвение наступило незамедлительно. И потом его имя замалчивали. Только по другим причинам. Еврей Гендель оказался очень русским человеком. Вот его, патриота, да с такой биографией и националь­ностью, и не признавали те, кто боялся русского патриотизма. Ведь тех евреев, кто честно и самозабвенно любил Россию и служил ей, не щадя живота своего, и не жаловали особо.

Очень много времени провел Гендель у церкви Николы Мокрого. Ему хотелось разобраться в проекте молодого коллеги и помочь в его реализации. После всех обследований и собственных расчетов он дал высокую оценку проекту Рыбникова. Александр, затаив дыхание, смотрел, как Гендель старческим почерком выводил на чертежах долгожданный приговор: он расписался и дал добро на работы. “Я буду вашим научным руководителем, — сказал он при этом. — И когда вы будете выпрямлять колокольню, я должен буду при этом присутствовать”. На том и порешили.

Руководство мастерской предоставило для организации проездки знаменитого московского гостя автобус, и они поехали в Ростов Великий.

В Ярославле в это время руководство мастерской по настоянию многих ученых города, прослышавших о приезде Генделя, решило устроить встречу с ним. Для беседы Рыбников выбрал актовый зал в мастерской. Он сразу заполнился до отказа желающими послушать известного российского реставратора.

После подробного и увлекательного рассказа о своей работе Гендель вспомнил о Рыбникове. При большом стечении народа, а главное — перед руководством мастерской, профессор произнес еще одну речь: “У вас здесь есть молодой толковый специалист Александр Станиславович Рыбников. Его проект выпрямления колокольни очень интересный. Это смелое решение! Оно не новое. Еще в пятнадцатом веке этим занимались. Потому зря опасаются те, кто думает, что Александр Станиславович не справится с трудной задачей. Как раз он и справится. Ему надо доверять. Я чувствую, что он сделает все, как надо. Я буду его консультировать, так как он мне очень импонирует”.

Когда Рыбников приступил к реализации проекта, то вспомнил совет опытного профессора и на всех работах присутствовал сам. Чтобы перейти к основной части проекта — выпрямлению колокольни, нужно было усилить фундамент и подпружные арки юго-западного столба церкви. Для снижения давления по подошве фундамента требовалось выполнить по периметру столба обойму из бетона, нагрузку на обойму передать через металлические балки, устанавливаемые в обрезе кладки. Для выравнивания и передачи нагрузки от центрального барабана на столб требовалось выполнить расклинку  и зачеканку трещин на столбе, подпружных арках с их последующей инъекцией известково-цементным раствором со специальными добавками.

В процессе реставрации Рыбников внес в первоначальный проект новые конструктивные решения, изменившие их порядок и последовательность. При исследованиях, проходивших в ходе работ, а именно — расчистке ранее заделанных трещин верха столба, примыкающих сводов, арок и основания центрального барабана на чердаке, были обнаружены более серьезные деформации конструкций, чем предполагалось на первой стадии исследований.

Столб имел просадку до 80 мм. Это было установлено по разрывам и смещению всех четырех опирающихся на него подпружных арок. Смещение подпружной арки достигало 70 мм, а разрыв — 40 мм. Воздушные металлические связи получили наклон, а в уровне заделки их в столбе образовались трещины. Горизонтальная трещина шириной до 60 мм возникла и в основании централь­ного барабана. Она обозначала к тому же место отрыва барабана от столба.

Просадка столба, по мысли Рыбникова, произошла в середине XIX века, когда выполнялись работы по накладке центрального барабана, что и повы­сило давление на столб. Сама просадка сопровождалась еще и ступенчатым смещением и разрывом подпружных арок с последующим их самозакли­ниванием.

Благодаря расчетам, Рыбников установил, что первоначальное напря­жение под фундаментом столба в два-три раза превышало допускаемое. Данное состояние усугублялось поднятием уровня грунтовых вод, что снизило прочностные характеристики грунтов оснований. Еще в 1953 году реставраторы пытались выполнить необходимые работы, которые ограничились заделкой трещин алебастровым раствором. А вообще, первые письменные упоминания о деформациях юго-западного столба приведены были в акте от 22 января 1902 года. Рыбников даже выписал для себя тот вердикт специалистов: “Комиссия обнаружила в подпружных арках трещины, опасности для соору­жения не представляющие. Трещины были заштукатурены при реставрации живописи в 1895—1896 годах, но теперь вновь обнаружились”.

Рыбников устранил все прежние дефекты.

Самым сложным для него было выполнить по периметру столба бетонную армированную плиту-обойму. Бетонирование ее производилось из порт­ландского цемента марки 300. Устройство плиты позволило значительно снизить давление от столба на грунты оснований и укрепить существующий фундамент.

Все сложные работы были выполнены  реставраторами и на верху столба, на большой высоте. Деформированный участок кладки здесь заключен был в стальную обойму. Неустойчивые слои и блоки кирпичной кладки Рыбников крепил анкерными стержнями к здоровому массиву кладки. Это необходимо было сделать также по причине того, что давление раствора, создаваемое насо­сом при инъекции, могло вызвать обрушение неукрепленных участков кладки.

Вскоре трещины на памятнике были заделаны, а фундаменты стали одним массивом. Можно было приступать к другой части проекта — выпрямлению колокольни.

Тут чиновники забегали, запросили отчеты, затребовали новые доку­менты. Руководитель мастерской тоже всполошился: “Саша, ты памятник поднимешь, а вдруг он рухнет? Меня в тюрьму посадят!” Обстановка накаля­лась. Нервы у Рыбникова стали сдавать. После сложной и долгой работы по укреплению фундаментов он  заболел и прямо со стройки попал в больницу. К тому же он очень переживал, что слег в ответственный момент. Но все равно сделать уже ничего не мог: чиновники заморозили все работы. Как всегда — до лучших времен!

И сколько ни пытался Рыбников после выздоровления возобновить работы, ему это сделать не позволили.

Проект дальше не пошел.

Рыбников будто чувствовал, что это произойдет, потому параллельно делал проект выпрямления другого памятника — барабана церкви Тихвинской иконы Божией Матери. Чтобы не простаивать, он серьезно принялся за подготовку данного проекта.

Временами Александр заглядывал в церковь Николы Мокрого, чтобы для контроля за возможными деформациями установить стеклянные и гипсовые маяки, проверить затяжку гаек на тяжах стальной обоймы и еще детали стальной обоймы подтонировать под цвет орнамента подпружных арок. А еще — во избежание хандры — он писал письма Генделю и сам отвечал подробно на предложения профессора...

Ансамбль церквей Николы Мокрого и Тихвинской долго не отпускал Алек­сандра Рыбникова. Притягивал красотой куполов, покрытых поливной зеленой черепицей, притворами с пышным изразцовым декором, обильным убранст­вом фасадов.

Работая над новым проектом, он всецело погружался в исследование Тихвинской церкви Божией Матери. В ансамбле, бывшем купеческом подворье, реставратору всегда находилось место для отдыха и размышлений. Но особенно он любил посидеть напротив изразцового притвора с декора­тивным венчающим шатром.

И если сама колокольня церкви Николы Мокрого весила одиннадцать тысяч тонн, то главы с барабаном церкви Тихвинской иконы Божией Матери весили всего сто тонн. Рыбников решил выпрямить эту главу под боком у реставра­ционной мастерской, чтобы никто из важных чиновников не знал о проекте.

После разработки первого проекта, касающегося церкви Николы Мокрого, у Рыбникова появился опыт, а более всего он обрел устойчивую уверенность в себе, потому второй проект был выполнен еще быстрее и качественнее. Конечно, за тридцать пять лет существования и у ярославской реставра­ционной мастерской был накоплен опыт работ по инженерной реставрации памятников. Это выпрямление крена колокольни церкви Иоанна Предтечи в Ярославле в 1958 году по проекту и под руководством того же Генделя, и химическое закрепление грунтов оснований Воскресенского монастыря в 1976 году в Угличе. Но эти уникальные работы чиновники почему-то быстро забыли. И сколько бы Рыбников ни апеллировал к ним, ни напоминал в деталях о них, это не помогло ему убедить чиновников.

Так и второй проект ждала печальная судьба: он попал на пыльные полки мастерской.

И вдруг через десять лет в квартире Рыбникова раздался телефонный звонок: после того как Тихвинская церковь была передана Русской право­славной церкви для службы, староста церкви Андрей Ржевский решил отреставрировать ее. Он и звонил с предложением помочь ему в реставрации. У него были рабочие, и он хотел незамедлительно подготовить храм к службе. Кто-то порекомендовал ему обратиться за помощью к Рыбникову. Будучи молодым и деятельным человеком, Андрей Ржевский быстро разыскал Рыбникова и тут же принял его предложение о реализации проекта десяти­летней давности. Речь, конечно же, в первую очередь шла об устранении крена барабана с главой церкви.

Рыбников предоставил Андрею спецификацию, что нужно достать из материалов, какие инъекционные насосы следует привезти с Украины. Дал реставратор и свои насосы. А за другими Андрей Ржевский поехал сам по указанному адресу и привез их в количестве пяти штук.

Когда староста все выполнил, Рыбников сам приступил к подготови­тельным работам по выпрямлению стотонного барабана с главой. Сама глава была металлической, с крестом. И работы следовало вести на высоте двенад­цать метров, не нарушая службы в храме, да еще и под боком у комитета по охране памятников истории и культуры. Конечно, подготовка шла втайне от руководства реставрационного ведомства, за исключением одного-двух спе­циа­листов, веривших своему ведущему инженеру-реставратору. Рыбников опасался, что проект может быть приостановлен, хотя хозяин у здания церкви уже другой. Ему хотелось осуществить свой давний проект. Пусть церковь не платит за работу, он готов трудиться на энтузиазме, бесплатно, лишь бы не мешали.

Подготовка к выпрямлению главы вместе с барабаном заняла около года. Конечно, сказывалось отсутствие специалистов. Зато Рыбников доволен был старанием и активностью старосты. Тот помогал всегда и во всем. Сам Рыбников вел журнал, записывал каждый свой приказ, фиксировал все работы. Если бы что-то случилось на чердаке, то он ответственно мог выявить ошибки и  виновных. К тому же это была его обязанность — расписывать все по дням и часам.

После подготовительных работ на площадку завезли металл. Чтобы повернуть стотонную главу, необходим был шарнир, то есть такая труба,  которую можно было бы завести под барабан и затем на ней при помощи домкрата повернуть всю конструкцию. И Рыбников сам разработал такой шарнир! И сам с рабочими сделал этот шарнир, сварив его из трубы!

Когда рабочие установили шарнир на чердаке, Рыбников заново рассчитал весь процесс выпрямления. Цифры сходились. Чертежи и схемы подтверж­дали правильность пути. Уверенность в проекте была стопроцентной. Но именно в этот час он не мог сразу отдать приказ о начале работ по выпрям­лению. Он медлил. Но не из опасения подвести себя и специалистов. Ему нужен был тайм-аут, сосредоточение, один миг на то, чтобы собраться духом и силой. И он тогда отложил час команды и пуска работ.

День за днем рабочие ждали этой команды.

И вот в декабрьский двадцатиградусный мороз Рыбников звонит из Борисоглебского монастыря, где трудился на новом объекте, в Ярославль — Андрею Ржевскому: “Андрей, давай собирай всех! Начнем завтра!”...

Рыбников ни на минуту не бросал управление ходом работ. Рядом вел съемку видеокамерой его коллега-реставратор Николай Платов. Фиксиро­вались каждый шаг, каждое движение.

Каменная кладка барабана уперлась в крышу. Помехой стала кровля. Пришлось срочно бензопилой выпиливать стропила. И как только движению ничто не стало мешать, так по крыше с легким шуршанием двинулся снег. Рабо­чие испуганно переглянулись. Рыбников их успокоил, сказал, что он здесь, вместе с ними. И тут снег лавиной съехал вниз. Вновь шум, скрип стропил. Все спокойно ждали разрыва в кладке. И чудо свершилось — трещина момен­тально появилась в том самом месте барабана, где она и должна была по чертежам и проекту появиться.

Рабочие посмотрели в чертежи и на барабан: трещина прошла в точно указанном месте. Монолитную кладку необходимо было разорвать на шарнире — сделать это удалось. И хотя многие коллеги Рыбникова не верили в успех проекта, но именно двумя автомобильными домкратами грузоподъемностью по пять тонн реставраторы оторвали стотонную махину-барабан и поставили ее с помощью шарнира на место.

Оторванный барабан был тотчас вывешен домкратами. Кажется, вот бери его, кладка оторвана, и ставь в другое место. Но теперь необходима была сиюминутная, другая часть работы: следовало все поставить на металл, закрепить специально продуманным металлическим каркасом, заделать следом все раствором. И рабочие быстро принялись за выполнение остав­шейся части проекта. К обеденному времени  все было закончено. Барабан стоял выпрямленным.

Настоятель Тихвинской церкви отец Василий лично поблагодарил спаси­теля, накормил его вкусным обедом и отпустил с Богом.

Удовлетворенным покинул Рыбников объект.

Только после работы он и его коллеги почувствовали, какая морозная стояла погода!

Когда важные областные чиновники узнали о  том, что Рыбников без всяких техсоветов и разрешений осуществил свой проект, то судить особо его не стали, только пожурили, ведь победителей, как говорится, не судят. Тем более, реставратор славы здесь не приобрел, денег за свою работу не полу­чил. Для него это было делом чести, да и престижно! За свою жизнь он начертил много проектов. Но гордиться только начерченными проектами он не мог, ибо считал обязанностью еще и реализовать их.

Осуществленный проект — один из сложнейших в практике реставрации на территории Ярославской области. Раньше таких работ по выпрямлению не было — они не так дорогостоящи, как трудоемки. К тому же в реставрации до сих пор нет специальных расценок для того, чтобы оценить эти работы.

Но при всем этом Рыбников без раздумий и сомнений взялся бы за осуществление и другого своего проекта — по выпрямлению колокольни церкви Николы Мокрого. Он знает, как сделать шарниры, подвести конструкции. Но пятитонными домкратами здесь уже не справиться. Нужны стотонные домкраты, специальные, гидравлические, они есть только в организации “Мостотряд”. Дело — за решением чиновников.

Проект спасения Николы Мокрого давно готов, лежит, скрепленный печатями, пылится на полках Министерства культуры России. Его утвердили еще в 80-х годах высокопоставленные чиновники. По нему Рыбников пригото­вился защищать кандидатскую диссертацию, прошел все собеседо­вания, представил все документы, дневал и ночевал в столичных библиотеках, сдал успешно все экзамены в аспирантуре, но на последнем этапе ему предложили сменить тему, то есть отказаться от проекта Николы Мокрого. Но предать проект было выше его сил — он стал его личным вкладом в ярославскую рестав­рацию.

Гендель завещал ему довести проект до конца.

Рыбников ни на день не забывает о том, с каким трудом он разработал свой любимый проект инженерного укрепления колокольни, сколько лет потратил на его завершение, как опробовал на этом объекте самые современные технологии! Не забывает и о том, что завещал ему старый профессор и учитель. Он ждет, он знает: долгожданный час вот-вот пробьет, и точка в проекте будет окончательно поставлена — колокольня выпрямится.

Олег Харченко • Ватикан и еврейский вопрос (Наш современник N6 2003)

Олег Харченко

Ватикан и еврейский вопрос

 

В Нью-Йорке в прошлом году вышла книга Давида Кертцера, профессора общественных наук университета Брауна, — “Папы против евреев” с подза­головком “Роль Ватикана в нарастании современного антисемитизма”. Отец Кертцера был раввином и активно выступал за “взаимопонимание с католи­ками”. Книга основана на документальных материалах из секретных архивов Ватикана, к которым автору удалось получить частичный допуск. Профессором Марианом Добросельским была опубликована рецензия на данную работу Д. Кертцера. Считается, что ее автор как бы полемизирует с опубликованным в 1998 году документом ватиканской комиссии по вопросам отношений с евреями. В книге рассматривается сравнительно небольшой исторический отрезок времени — “от Наполеона до Гитлера”, а точнее — с 1814 года, после поражения французского императора. В результате папа Пий VII вернулся из ссылки и началась реституция папских владений в центральной и северной Италии. Назначенный папой госсекретарем кардинал Эрколе Консалви советовал своему патрону проявлять осмотрительность и осторожность, учитывать новые реалии в Европе, потрясенной наполеоновскими войнами. Незаурядные способности проявил Э. Консалви и на дипломатическом поприще. Ватикану были возвращены практически все территории, которыми он владел до французской революции. Кардинал Консалви считал, что в посленаполеоновской Европе Ватикан должен отказаться от своей тради­ционной ультраконсервативной линии, в том числе и по отношению к евреям. Однако большинство членов Римской курии во главе с папой его не поддержали и постановили продолжить старый курс. В папских владениях было решено вновь воссоздать еврейские гетто. Самое крупное из них — римское — начало функционировать уже в сентябре 1814 года. На свои посты в органы инквизи­ции возвратились разогнанные французами иезуиты, еврейских студентов повыгоняли из университетов, раввинов стали вынуждать участвовать в оскорбительных для иудеев карнавальных ритуалах и других мероприятиях. Основными органами антиеврейской политики Ватикана становятся гетто и Дом катехизации в Риме. При этом гетто олицетворяло все ограничения, наложенные на евреев, тогда как Дом катехизации служил своего рода вратами, через которые евреи могли освободиться из гетто и войти в “нормаль­ное христианское общество”. Ватикан заявлял, что все евреи перед концом света должны стать католиками. Дом катехизации был основан еще в 1543 году папой Павлом III. С тех пор крещеные еврейки пополняли монастыри, а наиболее способных выкрестов делали священниками. Курия особо ценила таких пастырей, поскольку они умели приобщать к вере своих собратьев. Д. Кертцер пишет, что подавляющее большинство евреев крестилось из чисто практи­ческих соображений, чтобы освободиться из гетто и получить приличную работу и жилье. Основную массу желавших креститься евреев составляли малоимущие слои. При этом часто доходило до семейных трагедий — взрослые дети не желали следовать за родителями и, несмотря на насильственные приводы папской полиции, многие из них избегали обрядов крещения и возвращались в гетто. Зачастую маленьких детей крестили насильно, без согласия родителей. Полиция в этих целях совершала ночные рейды в гетто и забирала детей, руководствуясь указаниями папы о том, что “крещеный еврейский ребенок — с согласия родителей или без такового — не может быть им возвращен”.

После смерти папы Пия VII кардинал-реформатор Консалви имел реальные шансы стать очередным понтификом. Активную агитацию за его кандидатуру организовал канцлер Австрии князь Меттерних. Однако консервативное большинство конклава избрало из своей среды другого кандидата, ставшего папой Львом XII. Новый глава престола Св. Петра продолжил и ужесточил политику “рехристианизации” евреев. Он ввел в практику после служб в синагогах читать специальные проповеди с осуждением раввинов и иудейской веры. Эти проповеди проводили монахи-доминиканцы, многие из которых были крещеными евреями. Папа также поручил инквизиции осуществлять общий надзор за евреями. Отмечать, кто живет вне гетто, путешествует без разрешения епископа или инквизитора, сожительствует с женщинами-христианками и т. д. В 1825 году генерал ордена доминиканцев по совету папы издал брошюру с набором обвинений против евреев, изобразив их ворами, мошенниками и убийцами. Помимо Рима гетто были образованы в других городах папских владений — в Анконе, Ферраре, Конто, Луго, Сенигальи и Урбино.

Очередной папа Григорий XVI в 1836 году, продолжая прежнюю линию Ватикана, издал эдикт, потребовав от полиции возвращать в гетто всех покинувших его евреев. В 1843 году евреи из гетто в Анконе обратились к австрийскому банкиру Соломону Ротшильду с просьбой о помощи. За несколько лет до этого в ряде папских владений возникли бунты населения, подавленные по просьбе Ватикана австрийскими войсками. Пошатнувшиеся папские финансы выручил солидный заем семейства Ротшильдов. Канцлер князь Меттерних воспользовался моментом и направил госсекретарю Ватикана письмо с протестом против преследования евреев. Папе недвусмысленно намекнули, что надо отрабатывать заем еврейских банкиров. Однако понтифик в ответе Меттерниху остался при своем мнении и даже обосновал необходи­мость антиеврейских мер.

В 1846 году новым папой стал Пий IX. Депутация еврейских общин обрати­лась к нему с просьбой об отмене рестрикций. Одновременно Соломон Рот­шильд направил в Ватикан письмо с аналогичной просьбой. Папа разрешил многим евреям проживать вне гетто, отменил оскорбительные карнавальные ритуалы и проповеди братьев-доминиканцев. Но дальше этих полумер папа не пошел. Большинство иерархов и руководство ордена иезуитов засыпали Ватикан многочисленными петициями с призывом продолжать прежнюю политику. Революция 1848 года внесла свои коррективы: в Рим вступили отряды Джузеппе Гарибальди и была провозглашена республика. (Уместно вспомнить, что часть гарибальдийцев прибыла с юга России.) Папа в монашеской сутане бежал в Неаполитанское королевство и запросил срочной помощи у католических стран Европы. В 1850 году на штыках австрийских и французских войск папа вернулся в Рим, отменил все постановления Гарибальди в отношении евреев и восстановил прежние рестрикции. Единственными банкирами, готовыми дать заем, оказались все те же венские Ротшильды, твердо поставившие условие об отмене всех антиеврейских ограничений. Папа поклялся, что издаст соответствующий эдикт, и получил 50 миллионов франков. Однако, получив деньги, никакого эдикта он не издал и даже стал рекомендовать некоторым странам ужесточить режим в отношении еврейских общин, получивших более широкие права после революции 1848 года. В некоторых владениях Ватикана начались антипапские выступления, которые, в конечном счете, привели к ликвидации их вассальной зависимости. Особенно острый характер эти события имели в Болонье. Поводом послужило насильственное препровождение в Дом катехизации по требованию инквизи­ции шестилетнего еврейского мальчика летом 1858 года. Для общенародного движения итальянцев за объединение страны, противником которого был папа, этот инцидент стал дополнительным аргументом в требовании лишить Ватикан территориальных владений. В ряде стран Европы и в США прошли демонст­рации, призывавшие вернуть мальчика в семью. Некоторые европейские правительства обратились к Наполеону III с просьбой повлиять на Ватикан. Посол Франции несколько раз встречался с папой, который категорически отказался вернуть мальчика. В 1861 году было провозглашено Итальянское королевство и Ватикан лишился всех владений, кроме римских. В 1870 году итальянские войска заняли Рим, который стал столицей королевства. Власть папы была ограничена Ватиканом. Понтифик объявил себя “узником” и заявил, что не покинет Ватикан. В течение последующих 50 лет папы не выходили за стены Ватикана и вплоть до 1929 года не признавали итальянское государство. С развитием печатных органов антиеврейская политика пап стала широко пропагандироваться в католической печати, достигшей более 500 наимено­ваний к началу ХХ века. Наиболее непримиримую позицию занимал иезуит­ский двухнедельник “Чивильта каттолика”, начавший помещать серии мате­риалов с 1880 года с требованием принятия “исключительных законов” в отношении евреев. Эти призывы нашли отклик в националистических кругах Германии и Австрии, и в 1882 году в Дрездене состоялся первый антиеврей­ский конгресс, принявший соответствующую резолюцию. С 1890 года “Чи­вильта каттолика” стала развивать теорию о “всемирном еврейском заговоре”, осуществляемом при помощи денег и послушных СМИ. Ставший в 1870 году официальным органом Ватикана “Оссерваторе Романо” опубликовал в 1892 году серию материалов, утверждая, что еврейские погромы в России были инспирированы самими евреями, так же как и ряд антиеврейских акций в Австрии и Франции. Антиеврейскую кампанию Ватикана поддержали другие католические издания в Италии, Австрии, Германии, Франции.

Избранный после смерти Пия IX новый папа Лев XIII повел себя более дипломатично и избегал резких антиеврейских высказываний. Тем не менее активно продолжил подпитывать антиеврейскую политику, особенно в странах с сильным католическим влиянием — Франции и Австро-Венгрии. Епископат Франции в 1880 году основал газету “Ля Круа” (в переводе “Крест”), быстро завоевавшую большую популярность. Доминирующей темой ее публикаций стала “Защита страны от еврейского господства”. Газета, в частности, как сейчас стало документально известно, считала евреев “главной движущей силой” всех так называемых “революционных” и террористических актов против российского Государя. Активная антиеврейская позиция газеты к концу XIX века стала даже несколько беспокоить Ватикан. В Австро-Венгрии Лев XIII активно поощрял политические акции католиков, считая при этом антиеврейскую политику “мощным мобилизирующим фактором” против “угрожающих католической церкви сил”. Количество евреев только в самой Вене быстро росло: с 73 тысяч в 1880 году до более 200 тысяч в 1910 году. При поддержке Ватикана в 1887 году в Вене была создана Христианско-социалистическая организация. В ее программных документах содержались требования об изгнании евреев из армии, гражданской службы, судебных учреждений, здравоохранения и другие. Эти идеи нашли широкую поддержку. Особенно активно их начали осуществлять некоторые польские ксендзы в австрийской Галиции. В этом плане заметно выделялся ксендз Стояловский, призывавший к физической расправе над евреями. Правительство Австрии вынуждено было просить папского нунция в Вене отозвать ксендза Стоялов­ского, но Ватикан отказался.

В 1903 году, после смерти Льва XIII, новым папой под именем Пия Х стал архиепископ Венеции Дж. Сарто, в противоположность предшественникам изменивший отношение к евреям. Будучи в Венеции, он общался с рядом представителей еврейской общины и продолжил эти контакты в Ватикане. Он также стал встречаться с одним из основателей сионизма Теодором Герцлем и обсуждал с ним проблемы воссоздания еврейского государства в Палестине. Католическим епископам на территории царства Польского было направлено письмо, осуждающее преследование евреев в российских владениях. Вместе с тем Пий Х не отказывался от поддержки антиеврейских католических изданий. В качестве примера Картцер ссылается на отношение Ватикана к киевскому процессу Бейлиса, обвиненного в 1913 году в ритуальном убийстве мальчика, где главным свидетелем был католический священник. Ряд европейских политиков обратились в Ватикан с просьбой направить в Киев телеграмму с заявлением о том, что энциклика Иннокентия IV, обвинявшего евреев в ритуальных убийствах, аннулирована. Однако ватиканский гос­секретарь сообщил о невозможности отправки подобной телеграммы. По некоторым сведениям, Государь Николай II был знаком с этой перепиской и создававшимся в Европе негативным мнением о России. В результате Бейлис был оправдан. Правее папы оказалась газета “Чивильта каттолика”, утверж­давшая, что на суде в Киеве выявились все признаки ритуального убийства, а Бейлиса освободили подкупленные евреями российские чиновники.

В конце 1914 года папский престол занял Бенедикт XV, продолжавший новый подход к еврейскому вопросу. Из ватиканской печати исчезли антиеврейские материалы. Одним из стимулов этого подхода стало большое желание государства Ватикан принять участие в мирной конференции по окончании Первой мировой войны. С этой целью начались интенсивные тайные переговоры с влиятельными еврейскими организациями США, Англии и Франции. Папа пообещал издать энциклику в защиту евреев взамен лобби­рования еврейскими организациями своей позиции у правительств союзников. При этом Ватикан выдвинул инициативу создания независимого польского государства. Руководство еврейских организаций отказалось поддер­жать Ватикан, указав, что подобная инициатива смахивала на антироссийскую манифестацию и могла бы внести раскол в ряды союзников. Продолжая проявлять заботу о польском “бастионе католицизма”, Бенедикт XV направил туда специального эмиссара Ачилле Ратти, который в 1922 году стал папой Пием XI.

Автору книги отказали в допуске к архивным материалам, начиная с понтификата Пия XI. Для дальнейшего повествования использовались общедоступные сведения. Касаясь пребывания в Польше эмиссара Ратти, Кертцер отмечает в его реляциях в Ватикан “зловещее влияние евреев” в Польше, фактически буквальное описание еврейских погромов, без анализа и оценок. В книге отмечается, что, став папой, Пий XI позволил католической печати развернуть массированную пропаганду “Протоколов сионских муд­рецов” и с симпатией относился к падре Жуэну, автору понятия “жидо­масонство”. Ряд католических изданий возобновили антиеврейские публи­кации. В частности, “Чивильта каттолика” в 1928 году писала, что евреи были главными организаторами российской революции, а также венгерской в 1919 году и еще ранее — французской и в этих событиях прославились жестокостью и резней. Заключив в 1933 году конкордат с Гитлером, Ватикан только однажды выступил с критикой нацистского режима, но не осудил преследование евреев в Германии. Римская курия также не протестовала против расистского законодательства Муссолини, а некоторые епископы даже утверждали, что в этих актах содержатся “многие католические постулаты”. В конце книги приводится высказывание нацистского посла в Италии о том, что Ватикан во время войны никоим образом не желал создавать впечатление о предпринятии каких-либо антинемецких акций. Оценивая в исторической перспективе описываемый период, автор утверждает, что Ватикан сыграл важную роль в формировании современных антиеврейских настроений, неотъемлемыми признаками которых являются, например, такие: еврейский заговор с целью достижения мирового господства, контроль евреев над СМИ и банками, насаждение коммунизма, борьба с христианством, антипат­риотизм и готовность к предательству Родины.

В заключение дается оптимистическая оценка нынешнего состояния взаимо­отношений католиков с евреями. Подчеркивается особая роль в этом папы Иоанна Павла II, его запрет негативного упоминания о евреях в церков­ных проповедях и т. д.

Рецензент М. Добросельский, как профессиональный дипломат, избегает комментировать содержание книги и ограничивается модным на Западе описательным объективизмом.

Но если вспомнить оставшийся за рамками книги последующий период истории Ватикана, то было бы уместно напомнить о благосклонном, по меньшей мере, отношении папы Пия XII к проводимой Гитлером политике “окончательного решения” еврейского вопроса. Публично не проявляя антисемитизма, Ватикан закрывал глаза на явные его проявления в Польше. Из крупных еврейских погромов можно упомянуть имевший место в Кельце в 1996 году. Возобновлявшееся несколько раз следствие не находило виновных. Некоторые историки склоняются к мнению, что погром был устроен с ведома служб безопасности, целиком руководимых польскими евреями, чтобы ускорить эмиграцию диаспоры в Израиль. Не вызвала осуждений епископата и “чистка от еврейского элемента” в госорганах, проведенная в 1968 году с одобрения В. Гомулки генералом М. Мочаром. В наши дни епископат высказал неодобрение извинениями президента А. Квасьневского перед евреями за резню в Едвабне. Ксендз Янковский регулярно устраивает в Гданьском костеле Св. Бригиды антиеврейские “представления”. А любимец Ватикана отец Рыдзик, руководящий католическим “Радио Мария”, поощряет анти­еврейские настроения слушателей.

Варвара Жданова • “Все обращалось к его славе...” (Наш современник N6 2003)

Варвара Жданова

“ВСЕ ОБРАЩАЛОСЬ К ЕГО СЛАВЕ...”

Пушкин в романе М. А. Булгакова “Мастер и Маргарита”

 

“С отвращением решаюсь я выдать в свет свою трагедию, и хотя я вообще всегда был довольно равнодушен к успеху иль неудаче своих сочинений, но признаюсь, неудача “Бориса Годунова” будет мне чувствительна, я в ней почти уверен.

Писанная мною в строгом уединении, вдали охлаждающего света, плод постоянного труда, трагедия сия доставила мне все, чем писателю насладиться дозволено: живое вдохновенное занятие, внутреннее убеждение, что мною употреблены все усилия, наконец, одобрение малого числа людей избранных”.

Так писал А. С. Пушкин в 1829 г., готовя к печати “Бориса Годунова”. Спустя столетие похожие чувства охватили булгаковского мастера, который “вышел в жизнь”, стремясь донести до читателя роман о Понтии Пилате.

“Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безвестной машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И наконец настал час, когда пришлось покинуть тайный приют и выйти в жизнь.

“— И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь кончилась, — прошептал мастер и поник головой, и долго качалась печальная черная шапочка с желтой буквой «М»”.

“Мастер и Маргарита” и “Борис Годунов” — идейно близкие произведения, их роднит тема совести. В центре “Бориса Годунова” и романа мастера о Понтии Пилате — образ “власть предержащего”, переступившего через невинную кровь и отданного на суд собственной совести.

 

Ах! чувствую: ничто не может нас

Среди мирских печалей успокоить;

Ничто, ничто... едина разве совесть.

Так, здравая, она восторжествует

Над злобою, над темной клеветою.

Но если в ней единое пятно,

Единое, случайно завелося,

Тогда — беда! как язвой моровой

Душа сгорит, нальется сердце ядом,

Как молотком стучит в ушах упрек,

И все тошнит, и голова кружится.

И мальчики кровавые в глазах...

И рад бежать, да некуда... ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

 

Преступивший нравственный закон самые жестокие муки может понести по приговору собственной совести.

В “Скупом рыцаре” Барон, обуреваемый стяжательством, признается:

 

...Иль скажет сын,

Что сердце у меня обросло мохом,

Что я не знал желаний, что меня

И совесть никогда не грызла, совесть,

Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,

Незваный гость, докучный собеседник,

Заимодавец грубый, эта ведьма,

От коей меркнет месяц и могилы

Смущаются и мертвых высылают?..

 

Совесть пробуждается неожиданно (“незваный гость”), подталкивает вести долгий разговор с самим собой на неприятную тему о преступлении (“докучный собеседник”), ведет строгий расчет греха и искупления (“заимо­да­вец грубый”) и в образе демонов преисподней мучает преступника.

Интересно, что определения: “незваный гость” (иностранец), “докучный собеседник” (“Вот прицепился, иностранный гусь!”), демон — подходят к булгаковскому Воланду. Это неудивительно, потому что Воланд — тайный ревизор человеческих душ. Он производит ревизию в Москве 1920-х гг., выясняя соответствие людской деятельности нравственным законам, которые установлены не им. Но бесстрастным педантом его назвать нельзя. Воланд — провокатор и искуситель.

Тот, в ком нечиста совесть — жалок. Это значит, что он достоин не столько презрения, сколько — жалости, сострадания, милосердия.

Понтий Пилат оставлен наедине с собственной совестью навечно. Он сидит в кресле на каменной площадке один с собакой посреди скал и не может забыть о казни “бродячего философа и врача”.

“— Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то, не слишком ли это много? — спросила Маргарита.

— Повторяется история с Фридой? — сказал Воланд. — Но, Маргарита, здесь не тревожьте себя. Все будет правильно, на этом построен мир.

— Отпустите его, — вдруг пронзительно крикнула Маргарита...”

Здесь Воланд выступает как расчетливый заимодавец, которому смешны порывы человечности: “Воланд смеялся, поглядывая на Маргариту”. А Маргарита оказалась способна нарушить эту мертвящую расчетливость, пожалев Фриду — гостью на балу полнолуния.

Уже тридцать лет Фриде подают платок, которым она удушила своего ребенка. Она, как и Пилат, отдана на суд собственной совести.

“...Из покинутых Маргаритой бальных зал, как море, слышалась музыка.

— А вот это — скучная женщина, — уже не шептал, а громко говорил Коровьев, зная, что в гуле голосов его уже не расслышат, — обожает балы, все мечтает пожаловаться на свой платок”.

Коровьеву неприятна Фрида. Человек, испытывая муки совести, осознавая глубину своего падения, делает первый шаг к выходу из пропасти. Преисподняя рискует лишиться Фриды.

И Пушкин и Булгаков старательно подчеркивают разницу между собой и героем (“Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной”). Вводится фигура повествователя.

Рассказчик в “Мастере и Маргарите”, видимо, из среды писателей. Он вспоминает чудесную кухню ресторана Грибоедова, наслаждаться которой могли только члены Массолита. По-пушкински живо он описывает яства (тут вспомним ресторанные обеды Онегина) и любит напрямую обратиться к “благородному” читателю.

“А в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе, — на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!”.

Образ рассказчика выстроен М. А. Булгаковым по пушкинским канонам. Он часто принимает, оставаясь самим собой, иные образы, типы личности.

Излюбленный тип булгаковского повествователя — материалист-обыва­тель, не верящий в сверхъестественное наперекор очевидности, назло всем чертям.

“Наиболее развитые и культурные люди в этих рассказах о нечистой силе, наводнившей столицу, разумеется, никакого участия не принимали и даже смеялись над ними и пытались рассказчиков образумить.

Культурные люди стали на точку зрения следствия: работала шайка гипнотизеров и чревовещателей, великолепно владеющая своим искусством”.

И у Пушкина, и у Булгакова автор-рассказчик говорит о своих героях их языком, становясь на их точку зрения. Говоря о “трижды романтическом мастере”, рассказчик сам становится романтиком. Онегина — светскую марионетку, описывает, кажется, близкий ему по духу разочарованный франт, омертвелый в вихре удовольствий.

Пушкинский роман в стихах открывается в жизнь, в завтра, и герою даруется возможность продолжения духовного пути. Автор не берется объявить окончательный приговор герою.

Роман мастера о Понтии Пилате открывается в реальную жизнь Москвы — 1920-х гг., в жизнь мастера. Роман мастера по-пушкински принципиально не завершен. Мастер знал заранее, какими словами закончит свое сочинение, и закончил его так, как хотел.

Между тем:

“— Ваш роман прочитали, — заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, — и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен”.

Мастер не решается сам вынести приговор Пилату, судить его челове­ческим судом.

В финале “Мастера и Маргариты” Пилата милуют высшие небесные силы, а мастер озвучивает приговор и этим завершает свой роман.

Сочинение глав о Понтии Пилате потребовало от Булгакова применения пушкинского принципа историзма.

“Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах — вот чего требует наш ум от драматического писателя”, — сказал автор “Бориса Годунова”.

Как “поэт-историк”, М. А. Булгаков следовал за А. С. Пушкиным. Его мастер — ученый, верящий в поэтическое вдохновение, творческое прозре­ние. Он верит, что можно “угадать” реальность ушедших событий (“О, как я все угадал!”).

Но не будем забывать, что М. А. Булгаков развивал не простой сюжет из истории Древнего мира, в романе мастера описаны евангельские события. В “христианских мифах” Булгакова привлекала постановка вечных вопросов бытия в их “реальной исторической основе”.

Не стоит, конечно, преувеличивать роль исторического бытописания, описания нравов определенной эпохи в “ершалаимских главах” “Мастера и Маргариты”, как это сделал К. М. Симонов.

“Реальная историческая основа христианских мифов приковывала к себе внимание многих писателей, бывших убежденными атеистами по своему мировоззрению... Принадлежал к ним и Булгаков”.

“Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже взвизгнув от любопытства:

— Вы — атеисты?!

— Да, мы — атеисты, — улыбаясь ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: “Вот прицепился, заграничный гусь!”

— Ох, какая прелесть! — вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

— В нашей стране атеизм никого не удивляет, — дипломатически вежливо сказал Берлиоз, — большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешест­венника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту”.

Понятно, что атеист или “сочувствующий” проявил бы больше симпатии и уважения к своим “единоверцам”, чем Булгаков к Берлиозу. Осторожный, увертливый Берлиоз — едва ли не самый неприятный автору и читателю персонаж романа. Наряду с “наушником и шпионом” бароном Майгелем Берлиоз и несет самое тяжкое наказание — лишение жизни.

Атеист Берлиоз сбивает с толку велеречивым знанием источников Иванушку Бездомного.

В своем определении М. А. Булгакова как атеиста К. М. Симонов следовал велениям времени. Некогда всем писателям, в том числе классикам русской литературы, предписывалось быть атеистами. Атеистом считался и А. С. Пушкин.

*   *   *

“...Булгакову, в отличие от некоторых его критиков, хорошо было из­вестно, что Пушкин собирался написать трагедию об Иисусе, и это не могло не сыграть определенной, быть может, решающей роли в обращении к этому образу, ставшему одним из центральных в “Мастере и Маргарите”, — пишет И. Ф. Бэлза.

Но не забудем, что Иешуа в романе мастера — не Бог, но — человек. Главным героем здесь является Понтий Пилат, и во многом на остальных действующих лиц мы глядим глазами прокуратора. А Пилат не может увидеть в Иешуа Бога, только “бродячего философа”, “юного юродивого”, “врача”.

В списке драматических замыслов (датируется предположительно второй половиной 1820-х гг.) A. С. Пушкин обозначил будущее сочинение “Иисус”.

Пушкинский список был впервые опубликован в 1855 г., но два названия задуманных пьес П. В. Анненков вынужден был заменить многоточиями. Только в 1881 г. эти названия (“Павел I” и “Иисус”) появились в печати.

Пушкинисты строили гипотезы о содержании предполагаемой пьесы.

С. М. Бонди допускал, что пьеса об Иисусе могла быть драмой об одиночестве учителя, преданного в тяжелый момент учениками.

Ю. М. Лотман выдвигал новую оригинальную идею.

“Ключом к реконструкции замысла об Иисусе должно быть предположение о сюжетном антагонисте, которого Пушкин собирался противопоставить главному герою”.

Ю. М. Лотман приходит к выводу, что “им мог стать только Понтий Пилат”. Исследователь рассматривал замысел пьесы о Христе в идейном контексте “Египетских ночей” (1835) и “Повести из Римской жизни” (1833—1835). “Если в двух первых случаях речь шла об эксцессах власти развратной и деспоти­ческой, хорошо знакомых Пушкину по русской истории, то в Понтии Пилате на сцену выходила не личность, а принцип кесарства, не эксцесс, а идея госу­дарственности. Рассуждения о том, что следует отдать кесарю, а что — Богу, сцены разговора Иисуса с Пилатом давали исключительные идейные и драматические возможности контрастов между эпохами, культурами и характерами. Вряд ли Пушкин думал их обойти”.

В литературоведении указывалось на параллельность образов Иешуа и мастера. Каждый из них по-своему утверждает истину и принимает за это крестные муки. “Тот, кто творит, не живет без креста”, — написал М. А. Бул­гаков в “Музе мести” (1922).

По свидетельству очевидца, на одном из диспутов середины 1920-х гг. М. А. Булгаков говорил, что в России было “явление Льва Толстого русским читателям”.

“— Явление Христа народу! — выкрикнул кто-то из недоброжелателей Михаила Булгакова.

Булгаков ответил, что для него явление Толстого в русской литературе значит то же, что для верующего христианина евангельский рассказ о явлении Христа народу”.

В истинном художнике М. А. Булгаков видит черты Христа.

Завершая свою речь на владикавказском диспуте о Пушкине (1920), Булгаков сравнивал Пушкина с Христом. По кощунственному выражению полуграмотного хроникера, Булгаков “в последних словах сравнивает Пушкина с тем существом, которое заповедало людям: “не убий”.

Добавим, что сама накаленная обстановка владикавказского диспута, задуманного как суд и казнь над Пушкиным (его портрет устроители предпо-лагали порвать в конце), могла напомнить другой суд, другую казнь, происхо­дившую два тысячелетия назад. Именно так, возможно, воспринимал проис­ходившее М. А. Булгаков — оппонент агрессивно настроенного докладчика.

Наследие А. С. Пушкина, его судьба для М. А. Булгакова — символ пророческого предназначения художника.

 

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

“Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей”.

Здесь уместно вспомнить слова Ф. М. Достоевского о Пушкине: “Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно проро­ческое. Пушкин есть пророчество и указание”.

Художник булгаковских произведений призван быть пророком.

Но почти всегда у булгаковского творца возникает искушение не исполнить своего пророческого предназначения, закрыться в подвале (“Мастер и Маргарита”) или мансарде (“Театральный роман”), уйти в себя, то есть “сойти на низшую ступень”, стать “художником для себя и немногих”.

Для М. А. Булгакова символом Творца, затравленного бессмысленной толпой, был А. С. Пушкин (пьеса “Последние дни”).

Общепризнано, что одним из множества источников романа “Мастер и Маргарита” была пьеса К. Р. (К. К. Романова) “Царь Иудейский”.

Возражения встретила догадка, что М. А. Булгаков использовал “Царя Иудейского” и при работе над пьесой “Последние дни” (“Пушкин”).

Возражения сводятся к тому, что пьеса К. Р. слишком слаба, бесконфликт­на и поэтому не может служить образцом для прекрасного драматурга Булга­кова.

Центральным героем пьесы “Царь Иудейский” является Христос, не появляющийся на сцене. В булгаковской пьесе также отсутствует на сцене главный герой — А. С. Пушкин. Учитывая сказанное нами о соотнесении в творческом сознании Булгакова Пушкина с Христом, думается, что в замысле “Последних дней” была учтена пьеса К. Р.

Попробуем привести дополнительный аргумент.

Для М. А. Булгакова А. С. Пушкин всегда был “солнцем русской поэзии”. Слова В. Ф. Одоевского звучат в булгаковской речи на диспуте 1920 г. Образ солнца сопровождает пьесу “Последние дни” (контраст света и тьмы. Пушкина и враждебного окружения). В картине дуэли возникает багровое зимнее солнце на закате.

Солнце возникает на всем протяжении действия пьесы К. Р. и несет подобную же символическую нагрузку.

 

Он, Праведник, Он, посланный нам с неба,

Он, солнце истины и Божий Сын,

Повис, простертый на кресте позорном.

И вы дивитесь, что погасло солнце...

 

Пускай навек Твои сомкнулись очи

И плотию уснул Ты, как мертвец,

Но светит жизнь из тьмы могильной ночи,

Сияя солнцем в глубине сердец.

 

Он, как жених из брачного чертога,

Из гроба вышел! Радостно с небес

Сияет солнце. Будем славить Бога!

 

Солнце на закате, символ конца жизни, появляется в ключевые моменты действия романа “Мастер и Маргарита”. В первой главе — страшный майский вечер на Страстной неделе, когда “солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо”. В последней главе — “Мастер повернулся и указал назад, туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле”.

В “ершалаимских главах” “Мастера и Маргариты” в руки к Пилату попадает некий “черновик”, “набросок” Евангелия. Приведем сцену чтения Пилатом свитка Левия Матвея:

“...Пилат морщился и склонялся к самому пергаменту, водил пальцем по строчкам. Ему удалось все-таки разобрать, что записанное представляет собою несвязную цепь каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических отрывков.

Кое-что Пилат прочел: “Смерти нет... Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты...”

Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал:

“Мы увидим чистую реку воды жизни. Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл...”.

Слова Иешуа, записанные Левием Матвеем, соотносимы со следующими изречениями из Апокалипсиса:

“И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло”. Эта цитата приведена в конце “Белой гвардии”, изречение дорого М. А. Булгакову с тех времен. И еще: “И показал мне чистую воду жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца”.

Последняя запись напоминает строки из “Евгения Онегина”:

 

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал.

 

“Магический кристалл” — это и душа Художника. Художник пропускает через свою живую душу события жизни героев. То, что под кристаллом понимается душа, косвенно подтверждает образное выражение (почти поэтический штамп), проскользнувшее в середине “Евгения Онегина”: “Зизи, кристалл души моей”.

У Булгакова человек будущего сквозь прозрачный кристалл смотрит на солнце. Обретя чистую душу, он способен к восприятию солнца истины.

 

1 июня 1824 г. В. А. Жуковский пишет А. С. Пушкину: “Обнимаю тебя за твоего Демона. К черту черта! Вот пока твой девиз. Ты создан попасть в боги — вперед. Крылья у души есть! вышины она не побоится, там настоящий ее элемент! дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера”.

Вероятно, М. А. Булгаков помнил об этом письме. “Крылат! Крылат!” — говорит Жуковский о Пушкине в пьесе “Последние дни”.

Стихотворение “Демон” (1823) стало критической точкой мировоззрен­ческого кризиса А. С. Пушкина. Жуковский верит и надеется, что, изобразив “духа отрицания и сомнения”, Пушкин начинает освобождаться из-под его влияния.

Как известно, А. С. Пушкин набросал заметку “О стихотворении “Демон”, где осуждал критиков, углядевших в Демоне черты какого-то знакомого (Пушкин говорит о себе в третьем лице).

“Кажется, они неправы, по крайней мере, вижу я в “Демоне” цель иную, более нравственную.

Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения, и в сжатой картине начертал отличительные признаки и печальное влияние оного на нравственность нашего века”.

Общие мотивы “тоски внезапной”, “хандры”, “скуки” (“Мне скучно, бес”) связывают стихотворение “Демон”, первую главу “Евгения Онегина”, “Сцену из Фауста” (1825).

В последнем произведении появляется Мефистофель— гетевский “дух отрицающий”. “Печальное влияние оного на нравственность нашего века” получило воплощение в Фаусте.

А. С. Пушкин высоко ставил произведение И. В. Гете:

“Фауст” есть величайшее создание человеческого духа; он служит представителем новейшей поэзии, “точно как “Илиада” служит памятником классической древности”.

Но “в произведениях самого Пушкина встречаются лишь отдельные и случайные следы знакомства с Гете”.

В “Фаусте”, как считает В. М. Жирмунский, А. С. Пушкина привлекало своеобразное осмысление байронического разочарования и французского рассудочного скептицизма:

“Его отрывок из “Фауста” стоит вообще под знаком Мефистофеля как главного действующего лица: в нем Пушкин еще усиливает присущие этому образу черты рассудочной критики жизненных ценностей в духе французских “вольнодумцев” XVIII в., скептического “вольтерьянства”, разоблачающего наивный и мечтательный идеализм. Этот рационалистический “Фауст”, воспитанный в умственной традиции французской буржуазной мысли XVIII в., перекликается с разочарованными и пресыщенными жизнью байроническими героями молодого Пушкина, со скучающим Онегиным и др.”.

Любовь М. А. Булгакова к “Фаусту” известна и неоспорима, писатель пронес эту любовь через всю жизнь. Упоминания о “Фаусте”, фаустовские мотивы наполняют его произведения и письма.

Эпиграф к “Мастеру и Маргарите” взят из “Фауста”. Во внешнем облике Воланда много от Мефистофеля. Само имя “Воланд”, как известно, почерп­нуто из “Фауста”, этим именем однажды представился Мефистофель. Воланд соглашается с тем, что он немец по национальности, как бы признавая за немцем Гете пальму первенства в изображении дьявола.

Из “Фауста” взято имя возлюбленной мастера...

Но история любви мастера и маргариты мало похожа на соблазнение Фаустом Гретхен. История знакомства и отношения мастера с Воландом не похожи на сделку Фауста с Мефистофелем. Булгаковская героиня мало чем напоминает гетевскую (только человечностью). Да и мастер всем душевным настроем скорее противоположен энергичному, самоуверенному, целе-устремленному Фаусту.

Кажется, М. А. Булгаков из всего идейного потенциала “Фауста” выделяет только линию “зла, невольно творящего добро”.

В 1825 г. А. С. Пушкин предполагал написать драму о Фаусте в аду. “Впрочем, Фауст в аду не является темой, близкой замыслу Гете. Если праздник в аду мог бы иметь точки соприкосновения с Вальпургиевой ночью, то обозрение адских мук скорее напоминает Дантов “Ад”. Во всяком случае, тревоживший воображение Пушкина образ доктора Фауста связан лишь именем и общей сюжетной ситуацией с “Фаустом” Гете” (В. М. Жи­рмун­ский).

В стихотворных “Набросках к замыслу о Фаусте” можно найти точки сближения с эпизодами “Мастера и Маргариты”.

А. С. Пушкин предполагает описать в пьесе бал у сатаны:

 

— Так вот детей земных изгнанье?

Какой порядок и молчанье!

Какой огромный сводов ряд,

Но где же грешников варят?

Все тихо. — Там, гораздо дале.

— Где мы теперь? — В парадной зале.

 

— Сегодня бал у Сатаны —

На именины мы званы —

Смотри, как эти два бесенка

Усердно жарят поросенка,

А этот бес — как важен он,

Как чинно выметает вон

Опилки, серу, пыль и кости.

— Скажи мне, скоро ль будут гости?

 

Непосредственно перед балом в спальне Воланда вспоминают о соседе Маргариты, силой волшебного крема превращенном в борова.

“— ...А борова к поварам!

— Зарезать? — испуганно вскрикнула Маргарита. — Помилуйте, мессир, это Николай Иванович, нижний жилец. Тут недоразумение, она, видите ли, мазнула его кремом...

— Помилуйте! — сказал Воланд. — На кой черт и кто станет его резать? Пусть посидит вместе с поварами, вот и все! Не могу же, согласитесь, я его пустить в бальный зал”.

Далее Пушкин описывает игру в карты со смертью.

У Булгакова перед балом Воланд и Бегемот играют в волшебные шахматы. Тогда же появляется Абадонна (демон смерти).

 

— Живой! — Он жив, да наш давно —

Сегодня ль, завтра ль — все равно.

 

У Пушкина так приветствуют гостя в преисподней.

Смерть приходит к каждому в свой час.

“Кроме того, никогда не было случая, да и не будет, чтобы Абадонна появился перед кем-нибудь преждевременно”, — говорит Воланд.

Сходство в булгаковском и пушкинском изображении нечистой силы обнаруживается с особенной ясностью, когда речь идет о бесовщине в народном представлении.

А. Амфитеатров, книгой которого “Дьявол в быте, легенде и в литературе средних веков” пользовался М. А. Булгаков при работе над “Мастером и Маргаритой”, писал:

“Почти во всех странах и во все века народ относится к черту гораздо лучше и добрее, чем учит и требует запугивающая церковь... Народ любит фамильярно приближать к себе сверхъестественные силы... Черт в народе резко отличен от черта богословов и аскетов. Народный черт нечто вроде скверного соседа... У черта есть дом, профессия, свои занятия, нужды, хлопоты... он ест, пьет, курит, носит платье и обувь”.

Бесовщину в простонародном представлении встречаем в таких пушкин­ских произведениях, как “Утопленник. Простонародная сказка” (1828), “Гробовщик” (1830), “Сказка о попе и работнике его Балде” (1830), “Гусар” (1833), “Вурдалак” (из цикла “Песни западных славян”, 1834).

Находим, например, сходство в сценах из “Утопленника” и “Мастера и Маргариты”.

Буря воет; вдруг он внемлет:

Кто-то там в окно стучит.

Из-за туч луна катится —

Что же? голый перед ним:

C бороды вода струится,

Взор открыт и недвижим,

Все в нем страшно онемело,

Опустились руки вниз,

И в распухнувшее тело

Раки черные впились.

 

И мужик окно захлопнул:

Гостя голого узнав,

Так и обмер: “Чтоб ты лопнул!” —

Прошептал он, задрожав.

Страшно мысли в нем мешались,

Трясся ночь он напролет,

И до утра все стучались,

Под окном и у ворот.

 

Сравним у М. А. Булгакова:

“Финдиректор отчаянно оглянулся, отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы и ее голую руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку.

Рука ее стала удлиняться, как резиновая, и покрылась трупной зеленью. Наконец зеленые пальцы мертвой обхватили головку шпингалета, повернули ее, и рама стала открываться. Римский слабо вскрикнул, прислонился к стене, и портфель выставил вперед, как щит. Он понимал, что пришла его гибель.

Рама широко распахнулась, но вместо ночной свежести и аромата лип в комнату ворвался запах погреба. Покойница вступила на подоконник. Римский отчетливо видел пятна тления на ее груди.

В это время радостный и неожиданный крик петуха долетел из сада”.

В “Мастере и Маргарите” можно найти мотивы стихотворения “Гусар”. М. А. Булгаков, видимо, издавна любил это стихотворение. Еще в “Белой гвардии” появляется молодица Явдоха, напоминающая и Панночку Н. В. Гоголя, и киевскую ведьму А. С. Пушкина.

 

То ль дело Киев! Что за край!

Валятся сами в рот галушки,

Вином хоть пару поддавай,

А молодицы-молодушки!

 

Прежде чем вскочить на веник и лететь на шабаш, пушкинская ведьма использует зелье, как и Маргарита.

 

Там с полки скляночку взяла

И, сев на веник перед печкой,

 

Разделась донага; потом,

Из склянки три раза хлебнула,

И вдруг на венике верхом

Взвилась в трубу и улизнула.

 

Остатки из склянки потихоньку выпил Гусар. Как булгаковские Наташа и “нижний жилец” Николай Иванович, Гусар становится жертвой остатков зелья.

 

Кой черт! подумал я: теперь

И мы попробуем! и духом

Всю склянку выпил; верь не верь —

Но кверху вдруг взвился я пухом.

 

Незадачливый Гусар попадает на бесовское игрище, картина которого тоже есть в стихотворении.

Жалкие маленькие бесенята, чертовы детишки, похоже изображаются Булгаковым и Пушкиным (“Сказка о попе и работнике его Балде”).

 

Вот, море кругом обежавши,

Высунув язык, мордку поднявши,

Прибежал бесенок задыхаясь,

Весь мокрешенек, лапкой утираясь...

 

Вынырнул подосланный бесенок,

Замяукал он, как голодный котенок...

 

Сравним у М. А. Булгакова:

“Буфетчик перекрестился. В то же мгновение берет мяукнул, превратился в черного котенка и, вскочив обратно на голову Андрею Фокичу, всеми когтями впился в его лысину. Испустив крик отчаяния, буфетчик кинулся бежать вниз, а котенок свалился с головы и брызнул вверх по лестнице”.

“На том месте, где лежали этикетки, сидел черный котенок-сирота с несчастливой мордочкой и мяукал над блюдечком с молоком.

— Это что же такое, позвольте?! Это уже... — он почувствовал, как у него похолодел затылок”.

М. А. Булгаков любил называть себя “мистическим” писателем.

Мистика в его произведениях соседствует с юмором, подается ирони­чески. В этом он близок к Пушкину. У Пушкина к тому же вся эта “мистика”, как правило, описывается иронично, сродни “мистике” гоголевской, щедрин­ской, булгаковской, сродни лучшим традициям последующей русской литера­туры. Таков прежде всего “Гробовщик”. Таков был, по замыслу, устный рассказ Пушкина, записанный В. П. Титовым и опубликованный им под названием “Уединенный домик на Васильевском”.

Действительно, иронично трактованная тема загробного мира в “Гробов­щике”, явь, переходящая в сновидение и обратно, могли оказаться близкими М. А. Булга­кову.

Как нам кажется, особенное влияние на “Мастера и Маргариту” оказала устная повесть “Уединенный домик на Васильевском”. Здесь ироничный мистицизм и простонародный взгляд на нечистую силу явлены во всем блеске.

Здесь черт максимально приближен к людям. Он ездит на извозчичьей пролетке (с номером 666), любит карточную игру, ссужает деньгами.

Особо отметим, что здесь нечистая сила заметает следы с помощью внезапного пожара (вспомним московские пожары в “Мастере и Маргарите”).

Как известно, А. С. Пушкин предполагал написать повесть “Влюбленный бес” (сохранился план, предположительно 1821—1825 гг.). Спустя несколько лет для рассказа в кругу светских дам он использовал уже готовый сюжет.

*   *   *

“Б е р т о л ь д

Золота мне не нужно, я ищу одной истины.

М а р т ы н

А мне черт ли в истине, мне нужно золото”.

Так в “Сценах из рыцарских времен” (1835) А. С. Пушкин отделил служение богатству от служения истине. Такое суждение восходит к евангель­ской проповеди:

“Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненави­деть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне” (Мф., 6, 24).

“Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест. Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение. И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! Как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие” (Мк., 10, 21—25).

“В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках”, — говорил И. А. Гончаров.

Добавим, что зерна основных тем, потом развитых классической русской литературой, тоже кроются в произведениях А. С. Пушкина. К ним отнесем и тему богатства, денег.

Тема денег в русской литературе (а ее вернее назвать темой нестяжатель­ства), пожалуй, как никакая другая, показывает идейное единение отечест­венной классики на ниве гуманизма и созидания, выявляет ее единую кровеносную систему.

Это одна из тех редких тем, которая сама ведет исследователя по широ­ким проспектам деклараций и дальним закоулкам подсознания русских художников, неизменно выводя к центру, сердцевине отечественной духов­ности — к творчеству А. С. Пушкина. Одним словом, это одна из тех тем, о которой В. В. Розанов мог бы сказать: “Сам-то я бездарен, да тема моя талантливая”.

Тема еще ждет своего кропотливого исследователя, мы же ограничимся кратким обзором, несколькими штрихами, предваряющими изучение в “Мастере и Маргарите” идейного значения данной темы.

Итак, А. С. Пушкин отделяет служение богатству от служения истине, более того, он отдает золото в ведение черта, тем самым противопоставляя истину и золото, как свет и тьму.

Набрасывая план будущего произведения “Влюбленный бес”, А. С. Пушкин вновь соединяет черта и деньги. Влюбленный бес “хочет погубить молодого человека. Он достает ему деньги, водит его повсюду...”.

“Властью тьмы” называет власть денег Л. Н. Толстой.

В центре повествования “Господ Головлевых” (1875—1880) М. Е. Салтыкова-Щедрина — душа, пораженная болезнью стяжательства — Иудушка. Страшно пробуждение этой души под живительным действием Евангелия.

Тема денег, богатства была затронута Пушкиным в ряде сочинений (в том числе “Сценах из рыцарских времен”, “Марье Шоннинг” и др.), но с особен­ной силой тема прозвучала в “Скупом рыцаре” (1830) и “Пиковой даме” (1833). Эти произведения стали “опорными” для развития темы денег последующими поколениями русских художников.

В образе Германна А. С. Пушкин вывел новую личность, волевого потомка небогатых обрусевших немцев.

Двойственен характер Германна, двойственна и сама реальность “Пиковой дамы”. Об этом В. В. Виноградов пишет:

“Определяется психологическая и общественно-бытовая раздвоенность личности героя, мотивированная “скрытностью”: с одной стороны, излишняя бережливость, умеренность и твердость, с другой стороны, честолюбие, сильные страсти и огненное воображение. И все это подчинено жажде “счастья”, то есть “капитала”, который “доставляет покой и независимость”. Таким образом, Германн открыто вступает в ряды “героев накопления”, алчных искателей богатства. Его мечта — “вынудить клад у очарованной фортуны”.

“Мир “сказки” окружает его и придает новую логику, новое направление его поступкам. “Три верных карты” семантически раздваиваются — так же как колеблется между двумя смысловыми сферами само понимание счастья, будущего богатства. В аспекте инженерной, обыденной действительности счастье — это “капитал”, утроенный, усемеренный, как основа покоя и незави­си­мости, в аспекте сказки — это фантастическое богатство, “клад”, который необходимо “вынудить у очарованной фортуны”.

Известно, что “Скупой рыцарь” написан отчасти под впечатлением “Вене­циан­ского купца” Шекспира, где А. С. Пушкин особенно выделял образ еврея-ростовщика Шейлока. Шейлок с готовностью идет на преступление, движимый местью и алчностью.

В произведении А. С. Пушкина рядом с Бароном появляется другой ростовщик — еврей Соломон, чуть было не толкнувший честного Альбера на отцеубийство, упомянув о яде.

Алчный, низкий, опасный искуситель, повсюду раскидывающий сети — таков этот герой.

В приветствии, которым встретил ростовщика Альбер: “Проклятый жид, почтенный Соломон”, — кроется формула отношения к еврею, добившемуся положения в обществе исключительно силой золота.

В произведениях русских классиков периодически встречается этот антигерой — еврей, духовная сущность которого полностью подчинена идее мамоны.

6 ноября 1923 г. М. А. Булгаков записал в дневнике:

“И читаю мастерскую книгу Горького “Мои университеты”. Несимпатичен мне Горький как человек, но какой это огромный, сильный писатель и какие страшные и важные вещи говорит он о писателе”. Трудно сказать наверняка, какое именно идейное положение горьковской книги поразило М. А. Булгакова.

Один из персонажей сравнивает истинного творца с Христом:

“— Это, знаете, — художники, сочинители. Таким же, наверное, чудаком Христос был”.

Мысль горьковского героя, судя по всему, могла оказаться близкой, запасть в душу.

В повести А. М. Горького вновь встречаем мотив отрицания “чертовой” власти денег.

“И выхватив из кармана пачку разноцветных кредиток, предлагал:

— Кому денег надо? Берите, братцы!

Хористки и швейки жадно вырывали деньги из его мохнатой руки, он хохотал, говоря:

— Да это — не вам! Это — студентам.

Но студенты денег не брали.

— К черту деньги! — сердито кричал сын скорняка”.

Известно, что в ранних рассказах А. М. Горький описал тип босяка (портового грузчика, вора, бродяги), противопоставив его миру чистогана, накопительства, в котором процветают “герои копейки”.

А. М. Горький описывает портовых босяков в “Моих университетах”, не скрывая своего авторского благоволения к ним.

“Там, среди грузчиков, босяков, жуликов, я чувствовал себя куском железа, сунутым в раскаленные угли, — каждый день насыщал меня множеством острых, жгучих впечатлений. Там предо мною вихрем кружились люди оголенно жадные, люди грубых инстинктов, — мне нравилась их злоба на жизнь, нравилось насмешливо-враждебное отношение ко всему в мире и беззаботное к самим себе. Все, что я непосредственно пережил, тянуло меня к этим людям, вызывая желание погрузиться в их едкую среду”.

Перечитывая сцену ограбления Василисы в “Белой гвардии”, обнару­живаем сходство в облике главного громилы с этим горьковским типом портового босяка.

“Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во сне их видел Василиса. В первом человеке все было волчье, так почему-то показалось Василисе. Лицо его было узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими бороз­дами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа. Он говорил на странном и неправильном языке — смеси русских и украинских слов, — языке, знакомом жителям Города, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы”.

Персонаж — малоприятный. М. А. Булгаков явно не разделяет горьков­ского тяготения к свободным от власти общества уголовникам. М. А. Булгаков отрицает насилие даже над “героями копейки”.

Какой отталкивающий, с оттенком чертовщины, облик! Замогильным холодком веет от описания “нечеловеческой, ныряющей походки” “волка”. Может, оборотень?

Сравним. А. М. Горький в одном из эпизодов повести описывает такую же “ныряющую” походку жулика Башкина. Никакого инфернального оттенка в облике Башкина не появляется, автор любуется ловкостью своего босяка.

“Посвистывая, виляя телом, как рыба, он уплыл среди тесно состав­ленных столов, — за ними шумно пировали грузчики”.

Осуждение, вернее, отторжение Булгакова-художника от босяков не озна­чает его тяготения к стяжателям, “героям копейки”. Деньги затмевают челове­ческую душу, отдают ее в ведение черта. Освободившись от власти денег, человек обнаруживает свою истинную, гуманную сущность. Такие традицион­ные для русской литературы идеи заключены в сентенцию, шутливую по форме:

“Черт его знает, Василиса какой-то симпатичный стал после того, как у него деньги поперли,— подумал Николка и мысленно пофилософствовал: — Может быть, деньги мешают быть симпатичным. Вот здесь, например, ни у кого нет денег, и все симпатичные”.

 

*   *   *

Если мы будем отыскивать событие, послужившее толчком ко всем роковым происшествиям романа “Мастер и Маргарита”, то им окажется даже не сочинение мастером “евангелия от Воланда”, но позволивший ему приняться за работу выигрыш ста тысяч рублей.

“Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея знакомых в Москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч рублей.

— Вообразите мое изумление, — шептал гость в черной шапочке, — когда я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю: на ней тот же номер, что и в газете! Облигацию, — пояснил он, — мне в музее дали”.

На полученные деньги мастер “нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате”.

Небеса не выдают денежные призы. По воле случая, “как черт на душу положит”, денежные потоки распределяет другое ведомство.

В ранней редакции этого эпизода читаем:

“— Можете вообразить мое изумление! — рассказывал гость, — я эту облигацию, которую мне дали в музее, засунул в корзину с бельем и совершенно про нее забыл. И тут, вообразите, как-то пью чай утром и машинально гляжу в газету. Вижу — колонка каких-то цифр. Думаю о своем, но один номер меня беспокоит. А у меня, надо вам сказать, была зрительная память. Начинаю думать: а ведь я где-то видел цифру “13”, жирную и черную, слева видел, а справа цифры цветные и на розоватом фоне. Мучился, мучился и вспомнил! В корзину — и, знаете ли, я был совершенно потрясен!..”

Мастер видит на облигации жирную и черную цифру “13” — “чертову дюжину”. Традиционно для русской литературы, деньги герою подсовывает сатана.

“— Ax, это был золотой век, — блестя глазами, шептал рассказчик, — совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в ней раковина с водой, — почему-то особенно горделиво подчеркнул он, — маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки”.

Мастер жестоко заблуждается, думая, что на чертовы деньги можно посе­литься в золотом веке, в раю отдельно взятого подвальчика со всеми удобствами.

Подвальчик, то же подполье, больше близок к аду, чем к раю. Маленький, почти игрушечный тайный приют — чертова игрушка.

На чертовы деньги, в чертовом подполье мастер сочиняет роман о Понтии Пилате, который в ранних редакциях “Мастера и Маргариты” прямо именуется “евангелием от Воланда”.

В “Table-talk” А. С. Пушкина встречаем рассказ о необыкновенной страсти некоего В. А. Дурова — брата знаменитой “кавалерист-девицы”.

“Дуров помешан был на одном пункте: ему непременно хотелось иметь сто тысяч рублей. Всевозможные способы достать их были им придуманы и передуманы. Иногда ночью в дороге он будил меня вопросом: “Александр Сергеевич! Александр Сергеевич! как бы, думаете вы, достать мне сто тысяч?”. Эксцентричный Дуров думает украсть деньги, обратиться к Ротшильду, занять у государя...

М. А. Булгаков, тщательно собиравший материал для пьесы о Пушкине, конечно, был знаком со следующими пушкинскими письмами, в которых уже сам поэт мечтает овладеть суммой в сто тысяч рублей.

В письме жене из Болдина в сентябре 1834 г.:

“Ох! кабы у меня было 100 000! как бы я все это уладил...”.

В черновике письма Бенкендорфу весной 1835 г. (подлинник — по-французски):

“Чтобы платить все мои долги и иметь возможность жить, устроить дела моей семьи и наконец без помех и хлопот предаться своим историческим работам и своим занятиям, мне было бы достаточно получить взаймы 100 000 р. Но в России это невозможно”.

Пушкин мечтает о сумме, нежданно доставшейся мастеру. Еще одна нить незримо соединила Пушкина и мастера.

“Боже мой, если бы хотя часть этих денег!” — сказал он, тяжело вздохнув­ши, и в воображенье его стали высыпаться из мешка все виденные им свертки с заманчивой надписью “1000 червонных”.

В гоголевском “Портрете” художник Чартков нежданно-негаданно получает вожделенную сумму (кратную выигрышу мастера).

Заметим, что несомненна преемственная связь этих произведений Н. В. Гоголя и М. А. Булгакова. Наблюдается удивительное сходство в трак­товке темы денег.

“Хвала вам, художник! вы вынули счастливый билет из лотереи”, — пишет жуликоватый подкупленный журналист, видимо, пытаясь красиво высказаться о редкостном даровании, доставшемся Чарткову. Но выходит как бы намек на денежный выигрыш в лотерею.

Странный ростовщик, живой и после смерти, ссужает Чарткова червон­цами. Традиционно для русской литературы, он имеет черты антихриста.

Первый путь, намеченный им в воображении — это почти путь мастера. Работать, запершись у себя в квартире, не обращая внимание на внешний мир.

Но весь ужас в том, что нельзя на деньги, полученные от нечистой силы, вести святую жизнь. Художнику нельзя, связавшись с нечистой силой, в своих творениях прославлять свет и добро.

В “Портрете” отец художника Б. сталкивается с искушением, видимо, подстерегшим и мастера.

Он, начиная портрет ростовщика, вдруг испытывает притягательную силу зла, стремится оправдать его существование, показать с выгодных позиций. Свет льется сверху, как бы оправдывая и благословляя князя тьмы, который может убить, уничтожить всех святых и ангелов, оказаться притягательнее их.

“Окна, как нарочно, были заставлены и загромождены снизу так, что давали свет только с одной верхушки.

“Черт побери, как теперь хорошо осветилось его лицо!” — сказал он про себя и принялся жадно писать, как бы опасаясь, чтобы как-нибудь не исчезло счастливое освещение.

“Экая сила! — повторил он про себя. — Если я хотя вполовину изображу его так, как он есть теперь, он убьет всех моих святых и ангелов; они побледнеют пред ним. Какая дьявольская сила!”

Заметим это многозначное “черт побери” в устах художника, которого и на самом деле нечистый чуть не уловил в сети.

Человек не может удержаться на границе добра и зла. Мастер, в романе которого, как и в “Мастере и Маргарите”, сосуществуют добро (обаятельное в своей слабости, но уж очень немощное) и зло (деятельное, могущест­венное), не удерживается на грани бесстрастия, а соскальзывает в лапы сатаны, потому и не заслуживает света.

Признаем, что и М. А. Булгаков не избежал тяготения к веселой шайке Воланда, проделки которой радуют и забавляют автора и читателя.

Но сатанизма из такого наивного увлечения еще не вытекает.

А. С. Пушкин писал:

“Зачем же и в нынешних писателях предполагать преступные замыслы, когда их произведения просто изъясняются желанием занять и поразить воображение читателя? Приключения ловких плутов, страшные истории о разбойниках, о мертвецах и пр. всегда занимали любопытство не только детей, но и взрослых ребят; а рассказчики и стихотворцы исстари пользовались этой наклонностью души нашей”.

Обратим внимание на одну деталь, скорее всего, подсознательно введенную замечательным художником Булгаковым. Потенциально выигрышную облигацию мастер засунул в корзину с грязным бельем. Не отложил бережно в ящик комода, не позабыл в кармане пиджака, не бросил небрежно на стол...

Мастер, потратив неожиданно доставшийся капитал на, казалось бы, благое дело, надеется этим “очистить”, “отмыть” деньги. В убеждении, что деньги поддаются “очищению”, заключалась роковая ошибка мастера.

Едва ли не главное искушение, уготованное алчным москвичам шайкой Воланда — дармовые червонцы. Здесь, конечно, в первую очередь вспоминается денежный дождь в театре Варьете на сеансе черной магии.

“Поднимались сотни рук, зрители сквозь бумажки глядели на освещенную сцену и видели самые верные и праведные водяные знаки. Запах также не оставлял никаких сомнений: это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег”.

Отметим, что сеанс в Варьете начинается с карточных фокусов. Затем колодой награждается какой-то картежник. Вероятно, из-за его страсти к игре черти благоволят к нему.

“— Пусть она останется у вас на память! — прокричал Фагот. — Недаром же вы говорили вчера за ужином, что кабы не покер, то жизнь ваша в Москве была бы совершенно несносна”.

Потом колода карт, подаренная еще одному гражданину, превращается в пачку червонцев. Деньги и карты, выигрыш и проигрыш еще со времен “Пиковой дамы” оказывались в ведении нечистой силы.

“...Но ведь Пушкин в карты не играл, а если и играл, то без всяких фокусов!” — говорит главный герой “Записок на манжетах”, невольно выгораживая, вытесняя Пушкина в область света, хотя широко известна страсть А. С. Пушкина к карточной игре. Играл он, конечно, без всяких шулерских фокусов.

“Бумажки, граждане, настоящие!” — утверждает Фагот.

Воланд потом не подтверждает заверений Фагота.

“— Ай-яй-яй! — воскликнул артист. — Да неужели ж они думали, что это настоящие бумажки?”.

На то они и черти, чтобы обманывать и не выполнять обещаний. Но разве сатане, в распоряжении которого все денежные богатства мира, трудно использовать настоящие червонцы, которые не оборачиваются вдруг или в валюту, или в резаную бумагу?

На наш взгляд, здесь Булгаковым проводится следующая глубокая идея. Люди наивно думают, что владеют деньгами, знают их достоинство. Ha самом деле деньги выбиваются из-под людской власти. Они либо превращаются в резаную бумагу, самоуничтожаясь и уничтожая надежды на блага, которые с помощью червонцев могли быть приобретены. Либо рубли оборачиваются валютой, тоже норовя оказать влияние на судьбу владельца кошелька. В те годы валюта была “мертвым грузом”, за ее хранение можно было лишиться свободы.

Деньги подчиняются не людской власти, а только власти сатаны, он и определяет их достоинство.

“— Впрочем, мы замечтались, — воскликнул хозяин, — к делу. Покажите вашу резаную бумагу.

Буфетчик, волнуясь, вытащил из кармана пачку, развернул ее и — остолбенел... В обрывке газеты лежали червонцы.

— Дорогой мой, вы действительно нездоровы, — сказал Воланд,  пожимая плечами.

— А, — заикаясь, проговорил он, — а если они опять того...

— Гм...— задумался артист, — ну, тогда приходите к нам опять. Милости просим! Рад нашему знакомству”.

Занимательна фигура этого “грустного скупердяя” и тайного богача буфетчика, хранящего тысячи в пяти сберкассах и золотые десятки дома в подполье. Он, как бы следуя завещанию Книгопродавца А. С. Пушкина, “копит злато до конца”. Между тем, этот конец уже близок. Воланд предска­зывает Андрею Фокичу смерть в больнице через девять месяцев.

“— Да я и не советовал бы вам ложиться в клинику, — продолжал артист, — какой смысл умирать в палате под стоны и хрип безнадежных больных. Не лучше ли устроить пир на эти двадцать семь тысяч и, приняв яд, переселиться под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями”.

Воланд советует избрать путь героев “Пира во время чумы”.

 

Итак, — хвала тебе, Чума!

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы,

И девы-розы пьем дыханье, —

Быть может... полное чумы.

 

Пушкинские герои, “бешено” пируя, предают свои души тьме. Поэтому Воланд подобным советом пытается уловить грешного стяжателя в свои сети.

Воланд будто вспоминает пушкинского Председателя, который увлечен:

 

И новостью сих бешеных веселий,

И благодатным ядом этой чаши,

И ласками (прости меня господь)

Погибшего — но милого созданья...

 

В маленькой трагедии тоже появляется советчик. Это священник. Понятно, что его совет прямо противоположен тому, что может посоветовать Воланд.

 

Я заклинаю вас святою кровью

Спасителя, распятого за нас:

Прервите пир чудовищный, когда

Желаете вы встретить в небесах

Утраченных возлюбленные души —

Ступайте по своим домам!

 

Раскаяться и раздать богатства Воланд буфетчику не советует, спасением душ занимается другое ведомство. Но шанс буфетчику дается: быть может, напоминание о смерти пробудит в скупердяе живую душу? Этого не случается. Умоляя остановить болезнь, буфетчик спешит к врачу.

В первых редакциях романа буфетчик бросается в церковь, хочет отслужить молебен о здравии (подобно Иудушке Головлеву, этот стяжатель — “истый идолопоклонник”). Но он обнаруживает, что в церкви проходит аукцион, который проводит, стуча молоточком, сам хорошо знакомый буфет­чику поп. Вероятно, М. А. Булгаков собирался этим эпизодом обличить часть обновленческого священничества, настолько погрязшего во мздоим­стве, что без труда может переквалифицироваться в торговцев.

Подобно буфетчику Сокову, черств душой и Никанор Иванович Босой — самодовольный обыватель и взяточник, поминавший Пушкина всуе.

“Никанор Иванович до своего сна совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: “А за квартиру Пушкин платить будет?” или “Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?”, “Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?”.

Никанор Иванович, которому подсунули доллары вместо рублей, полу­ченных в качестве взятки от Коровьева, доведен шайкой Воланда до клиники Стравинского. Он видит сон.

Ему снится тюрьма, но тюрьма необыкновенная, фантастическая, некий идеал тюрьмы (так же как клиника Стравинского — идеал психиатрической больницы).

Задача фантастической тюрьмы-театра — заставить заключенных, арестованных за хранение валюты, сдать деньги государству. Для этого в женском и мужском отделении арестантов знакомят с произведениями Пушкина. В мужском отделении “известный драматический талант, артист Куролесов Савва Потапович, специально приглашенный, исполнит отрывки из “Скупого рыцаря”. В женском зале, видимо, приноравливаясь к более сентиментальному вкусу, исполняют оперу “Пиковая дама”. До Никанора Ивановича донесся нервный тенор, который пел: “Там груды золота лежат и мне они принадлежат!”.

Пушкин начинает смутно тревожить Никанора Ивановича, мешает спо­койно жить, отравляет будничное существование. В конце концов Никанор Иванович, как видно из эпилога, возненавидел вообще всякое искусство, особенно театр. “В не меньшей, а в большей степени возненавидел он, помимо театра, поэта Пушкина и талантливого артиста Савву Потаповича Куролесова”.

Довольно “ненатуральным голосом” читает Пушкина Савва Потапович Куролесов. Государственная идеология использует Пушкина в своих целях, снижает великое наследие до своего уровня понимания и толкования.

“Умерев, Куролесов поднялся, отряхнул пыль с фрачных брюк, улыбнув­шись фальшивой улыбкой...

— Мы прослушали с вами в замечательном исполнении Саввы Потаповича “Скупого рыцаря”. Этот рыцарь надеялся, что резвые нимфы сбегутся к нему и произойдет еще многое приятное в том же духе. Но, как видите, ничего этого не случилось, никакие нимфы не сбежались к нему и музы ему дань не принесли, и чертогов он никаких не воздвиг, а, наоборот, кончил очень скверно, помер к чертовой матери от удара на своем сундуке с валютой и камнями. Предупреждаю вас, что и с вами случится что-нибудь в этом роде, если только не хуже, ежели вы не сдадите валюту!

Поэзия ли Пушкина произвела такое впечатление или прозаическая речь конферансье, но только вдруг из зала раздался застенчивый голос:

— Я сдаю валюту”.

Идея нестяжательства так очевидно проступает в произведениях Пушкина, явно перекликаясь с проповедью Иешуа, что многие черствые души пробуждаются, отказываются от денег.

Вспоминается следующий отрывок из романа мастера:

“— Левий Матвей, — охотно объяснил арестант, — он был сборщиком податей... Первоначально он отнесся ко мне неприязненно... Однако, послушав меня, он стал смягчаться... Наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мною путешествовать...

Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:

— О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!

Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата.

— А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, — объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: — И с тех пор он стал моим спутником”.

Так проповеди Иешуа и Пушкина сливаются воедино.

 

*   *   *

В одной из ранних редакций булгаковского романа Иван Бездомный видит себя юродивым на паперти, обличающим могущественного царя Ивана Грозного, который побаивается проповедей “блаженного” Иванушки и дарит его копеечкой.

Вспоминается соответствующая сцена из “Бориса Годунова”, где юро­дивый самоотверженно говорит правду повинному в крови царю Борису.

Юродивый в “Борисе Годунове” был одним из любимых героев А. С. Пуш­кина, “под его колпак” автор прятал свои сокровенные мысли.

Никанор Иванович становится юродивым, и ему снится сон, в котором спрятаны сокровенные мысли М. А. Булгакова. Сон о нестяжательской идее произведений А. С. Пушкина “Скупой рыцарь” и “Пиковая дама”.

“Тогда Никанора Ивановича посетило сновидение, в основе которого, несомненно, были его сегодняшние переживания”.

В высшей степени лукавая фраза. Разве этот сон полностью основан на сегодняшних переживаниях? Ведь ясно говорится далее, что Никанор Иванович до своего сна никаких произведений Пушкина не знал, только имя слышал. А сон домоуправа содержит и прямые цитаты, и пересказ пушкинских сюжетов.

Автор надевает маску материалиста-обывателя, но проговаривается: “посетило сновидение”. Это значит, что наш юродивый видел сон, “спущен­ный свыше”. Он не был творцом своего сна.

Но Никанор Иванович недолго был юродивым. Он скоро обратился в прежнего черствого домоуправа, вошел в обычную жизнь. После лечения в клинике Стравинского.

Булгаковские герои, становясь юродивыми, вдруг забывают твердо вбитые установки, что нет ни Бога, ни дьявола, выбиваются из системы общества. В своих устремлениях они становятся вольны.

Идеи пушкинского стихотворения “Не дай мне Бог сойти с ума...” находят отражение в романе М. А. Булгакова.

 

И силен, волен был бы я,

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса.

 

Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут...

 

Может быть, потому клинику Стравинского и оборудовали так хорошо, что видят в сумасшедших огромную опасность?

Клиника оказывается зловещим учреждением: умело, на научной основе “перемалывающим” души новых блаженных ясновидцев.

Иван Бездомный, духовно возвысившийся благодаря столкновению со сверхъестественным и встрече с мастером, после лечения сумел сохранить собственное лицо. Но ведь он “тяжко больной”, беспомощный морфинист со сломленной волей. Он не опасен, клиника выполнила свою миссию.

Клиника манит ложным покоем, а цель ее — лишить собственного волеизъявления.

“Тут что-то странное случилось с Иваном Николаевичем. Его воля как будто раскололась, и он почувствовал, что слаб, что нуждается в совете.

— Так что же делать? — спросил он на этот раз уже робко.

— Ну вот и славно! — отозвался Стравинский. — Это резоннейший вопрос. Ваше спасение сейчас только в одном — в полном покое . И вам непременно нужно остаться здесь.

И помните, что здесь у нас вам всемерно помогут, а без этого у вас ничего не выйдет. Вы слышите? — вдруг многозначительно спросил Стра­винский и завладел обеими руками Ивана Николаевича. Взяв их в свои, он долго, в упор глядя в глаза Ивану, повторял: — Вам здесь помогут, вы слышите меня?.. Вам здесь помогут... вам здесь помогут... Вы получите облегчение. Здесь тихо, все спокойно ... Вам здесь помогут...

Иван Николаевич неожиданно зевнул, выражение лица его смягчилось.

— Да, да, — тихо сказал он...

За сеткой в окне, в полуденном солнце, красовался радостный и весенний бор на другом берегу, а поближе сверкала река”.

Кажется, что этот солнечный бор и река — отголосок пушкинского:

 

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

Я пел бы в пламенном бреду,

Я забывался бы в чаду

Нестройных, чудных грез.

 

И я б заслушивался волн,

И я глядел бы, счастья полн,

В пустые небеса...

*   *   *

Иван Бездомный — один из самых запоминающихся и притягательных персонажей “Мастера и Маргариты”, Иванушка-дурачок, знакомый по русским сказкам. Он описан уже в первых черновиках “романа о дьяволе”.

Осенью 1923 г. в кафе “Стойло Пегаса” Булгаков сталкивался с Есениным. Татьяна Николаевна (первая жена Булгакова) говорит:

“Мы пришли в это кафе. Сидели, пили... И тут смотрим — идет Есенин. В цилиндре, и несет сумку, и веник у него в руках. Он входит в это “Стойло Пегаса”, подходит к какой-то даме. Стал на колени, преподнес ей веник, поцеловал руку, а она поцеловала веник... Вышел на эстраду, стал стихи читать...”.

Тут вдумчивый читатель припомнит сцену появления Иванушки Бездом­ного в ресторане Грибоедова.

“И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно вступило на веранду. Тут все увидели, что это — никакое не привидение, а Иван Нико­лае­вич Бездомный — известнейший поэт.

Он был бос, в разодранной, беловатой толстовке, к коей на груди англий­ской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич нес зажженную венчальную свечу. Правая щека Ивана Николаевича была свежеизодрана. Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося в зале на веранде. Видно было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся набок кружки на пол.

— Здорово, други! — после чего заглянул под ближайший столик и восклик­нул тоскливо: — Нет, его здесь нет!

Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:

— Готово дело. Белая горячка”.

М. О. Чудакова замечает: “И сам Есенин, и молодые поэты из его ближайшего окружения последних московских лет — уже упоминавшийся Иван Старцев и Иван Приблудный — стали, на наш взгляд, материалом для построения “двух Иванов” — сначала Ивана Русакова в “Белой гвардии”, затем — Ивана Бездомного в “Мастере и Маргарите”.

Друг Есенина поэт Алексей Ганин (растрелянный чекистами в 1925 г. по обвинению в русском фашизме) свидетельствовал:

“После собраний неизбежно уходили в “Стойло Пегаса”, где был галдеж до двух часов ночи, а оттуда, если в состоянии мы были двигаться, отправ­лялись, кажется, в “Подвал энтузиастов”, ныне закрытый, где было кручение до шести часов утра. Нередко компаниями уезжали в ночные чайные на Триум­фальную. Что там были за люди, я не знаю. Какие-то расфранченные дамы, актрисы, артисты, художники, поэты, иностранные представители печати. Все это гудело, вертелось, был пьяный угар и смертельная тоска”.

“...Плясали свои и приглашенные гости, московские и приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова, кажется, режиссер, с лиловым лишаем во всю щеку, плясали виднейшие представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов, Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука, плясала с ним пожилая, доедаемая малокровием девушка в оранжевом шелковом измятом платьице.

Оплывая потом, официанты несли над головами запотевшие кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: “Виноват, гражданин!” Где-то в рупоре голос командовал: “Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!” Тонкий голос уже не пел, а завывал: “Аллилуйя!” Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад” (“Мастер и Маргарита”).

Той же осенью 1923 г., в ноябре, Есенин попал в крайне неприятную и даже опасную, если учесть судьбу Ганина, историю.

Поэт объяснялся так:

“По дороге из редакции я, Клычков, Орешин и Ганин зашли в пивную. В разговоре мы касались исключительно литературы, причем говорили, что зачем в русскую литературу лезут еврейские и другие национальные литераторы, в то время, когда мы, русские литераторы, зная лучше язык и быт русского народа, можем правильно отражать революционный быт. К нашему разговору стал прислушиваться рядом сидящий тип, выставив нахально ухо. Заметя это, я сказал: “Дай ему в ухо пивом”. После чего гражданин этот встал и ушел. Через некоторое время он вернулся в сопровож­дении милиционера и, указав на нас, сказал, “что это контрреволюционеры”. ...По дороге в милицию я сказал, что этот тип клеветник и что такую сволочь надо избить. На это со стороны неизвестного гражданина последовало: вот он, сразу видно, что русский хам-мужик, на это я ему ответил: “А ты жидовская морда”.

На четырех поэтов (Есенина, Клычкова, Орешина и Ганина) завели уголовное дело по обвинению в антисемитизме. На громком процессе в товарищеском суде (вероятно, отголоски судебного заседания доходили до Булгакова) вынесли общественное порицание.

Есенина положили в профилакторий для нервнобольных.

Из восстановленной рукописи “Копыто инженера” (1928 г.). Сцена появления Иванушки в Грибоедове:

“— Я вот иконку булавочкой прицепил к телу... Так и надо мне... Так мне! — кричал Иванушка, — Кровушку выпустить... Я господа нашего Христа истоптал сапожищами... Кайтесь, православные! — возопил Иванушка, — кайтесь!.. он в Москве; с учениями ложными... с бородкой дьявольской...”; “— Товарищ Бездомный, — сказала ласково рожа в очень коротких штанах, — вы, видимо, переутомились.

— Ты... — заговорил Иванушка, и повернулся к нему, и в глазах его вновь загорелся фанатический огонь. — Ты, — повторил он с ненавистью, — распял Господа нашего Христа, вот что!

Толпа внимала.

— Да, — убедительно и твердо проговорил Иванушка, сверкнув глазами. — Узнал. Игемона секретарь. На лимфостратоне протокол игемону подсунул! Ты секретарь синедрионский, вот кто! — Физиономия любителя гольфа меняла цвет в течение этого краткого монолога Иванушки, как у хамелеона... — Бейте, граждане, арамея! — вдруг взвыл Иванушка и, высоко подняв левой рукой четверговую свечечку, правой засветил неповинному в распятии любителю гольфа чудовищную плюху.

Краска вовсе сбежала с бледного лица, и он улегся на асфальте.

Вот тогда только на Иванушку догадались броситься... Воинственный Иванушка забился в руках.

— Антисемит! — истерически прокричал кто-то.

— Да что вы, — возразил другой, — разве не видите, в каком состоянии человек! Какой он антисемит! С ума сошел человек!

— В психиатрическую скорей звоните! — кричали всюду”.

Спустя два года (за месяц до трагической смерти) после очередного скандала, опасаясь милиции, Есенин вновь оказался в психиатрической клинике. Пребывание в ней было особенно тяжелым. Из книги “Жизнь Есенина. Снова выплыли годы из мрака...” С. Ю. и С. С. Куняевых:

“Есенин... махнул на все рукой, согласился на уговоры сестры Екатерины и лег в психиатрическую клинику профессора Ганнушкина.

За три недели пребывания в клинике Есенин написал шесть известных нам стихотворений, вошедших в цикл “Стихи о которой”. Каждое из них — лирический шедевр: “Клен ты мой опавший...”, “Какая ночь! Я не могу...”, “Не гляди на меня с упреком...”, “Ты меня не любишь, не жалеешь...”, “Может, поздно, может, слишком рано...”, “Кто я? Что я? Только лишь мечтатель...”. Здесь происходит наконец обуздание “чувственной вьюги”, хладнокровие и нежность спокойного расставания с любимой сродни лермонтовскому. Были написаны еще несколько стихотворений с зимним пейзажем. Их Есенин забрал с собой в Ленинград, где они бесследно исчезли.

Работа работой, но больница оказывала на Есенина угнетающее воздейст­вие. Одна психически больная девушка едва не повесилась. Бывало, что больные оглашали палаты и коридоры криками. Поневоле вспоминалось пушкинское “Не дай мне Бог сойти с ума...”.

 

А ночью слышать буду я

Не голос яркий соловья,

Не шум глухой дубров —

А крик товарищей моих,

Да брань смотрителей ночных,

Да визг, да звон оков”.

 

“Но крик Ивана не разнесся по зданию. Обитые мягким, стеганые стены не пустили воплей несчастного никуда. Лица санитаров исказились и побагровели.

— Ад-ну... адну минуту, голову, голову... — забормотал врач (Булгаков играет словами: слышится “ад, ад”. — В. Ж. ), и тоненькая иголочка впилась в кожу поэта, — вот и все, вот и все... — и он выхватил иглу, — можно отпустить.

Санитары тотчас разжали руки, а женщина выпустила голову Ивана.

— Разбойники! — прокричал тот слабо, как бы томно, метнулся куда-то в сторону, еще прокричал: — И был час девятый!.. — но вдруг сел на кушетку... — Какая же ты сволочь, — обратился он к Рюхину, но уже не криком, а печальным голосом. Затем повернулся к доктору и пророчески грозно сказал:

— Ну, пусть погибает Красная столица, я в лето от Рождества Христова 1943-е все сделал, чтобы спасти ее! Но... но победил ты меня, сын погибели, и заточили меня, спасителя.

Он поднялся и вытянул руки, и глаза его стали мутны, но неземной красоты.

— И увижу ее в огне пожаров, в дыму увижу безумных, бегущих по Бульварному Кольцу... — тут он сладко и зябко передернул плечами, зевнул... и заговорил мягко и нежно:

— Березки, талый снег, мостки, а под мостки с гор потоки. Колокола звонят, хорошо, тихо...

Он глядел вдаль восторженно, слушал весенние громовые потоки и колокола, слышал пение, стихи...”.

В приведенном отрывке из ранней редакции “Мастера и Маргариты” (1929—1931 гг.) ясно различимы мотивы лирики Есенина и упомянутого стихотворения А. С. Пушкина.

 

И силен, волен был бы я,

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса.

 

Иванушку Бездомного погубил сатана. В “Белой гвардии” лик сатаны принимал Троцкий.

“— ...виден над полями лик сатаны...

— Троцкого?

— Да, это его имя, которое он принял. А настоящее его имя по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион, что значит губитель”.

Губителя в Троцком узнает бедный безумец Русаков — прообраз Бездом­ного.

Отношения Есенина и Троцкого — история столкновения светлого и темного, история с трагическим финалом. Из книги “Жизнь Есенина”:

“Подчас поэт не мог не испытывать странного ощущения смеси восторга с ужасом и отвращением при мысли о наркомвоенморе — символе и олицетворении революции”.

В последней редакции “Мастера и Маргариты” в образе Ивана Бездом­ного черты Есенина размыты. Здесь Бездомный — типичный молодой литератор из простонародья, заблудшая чистая душа. Но в способности на духовное подвижничество ему отказано.

 

*   *   *

Прочитав в рукописи первую главу “Евгения Онегина”, В. А. Жуковский писал А. С. Пушкину в Михайловское:

“Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия и обратить в добро заслу­женное; ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин. В этой фразе вся твоя мораль, все твое возможное счастие и все вознаграж­дения. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые — шелуха”.

В. А. Жуковский наставляет А. С. Пушкина, что даже совершенное усилиями зла небеса обращают во благо. Тут вспоминается фаустовский эпиграф к “Мастеру и Маргарите” — роману о добре и зле, о Пилате, оказавшемся между добром и злом перед немедленным выбором.

“...так кто ж ты, наконец?

— Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо...”

Мы далеки от мысли, что М. А. Булгаков поместил этот эпиграф в качестве оправдания злых сил, которые, видите ли, совсем не так уж злы и плохого не сделают. На наш взгляд, в лице Мефистофеля темные силы признают собственную слабость. Ответ Мефистофеля содержит важное признание.

Благо совершается всегда, помимо воли зла, отнюдь не всемогущего.

Пушкин сумел сделать даже дурные обстоятельства благоприятными для себя.

“Ну да, Пушкину все шло на пользу: и южная ссылка и михайловская. Парадоксально, но так...” (В о л к о в  Г. Н. Мир Пушкина: личность, мировоз­зрение, окружение).

“В самом деле, ему всегда “везло”, и все шло ему на пользу: и равно­душие родителей, и одна ссылка, и другая, и холера, и даже смерть” (Н е- п о м н я щ и й  В. С. “Поэзия и судьба”).

Рюхин, оказавшись возле памятника Пушкину на Тверском бульваре, мучается завистью к славе поэта:

“Вот пример настоящей удачливости... Какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: “Буря мглою...”? Не понимаю!.. Повезло, повезло!”.

Зависть и злоба мешают Рюхину быть искренним, не ломаться, осознать “странные мысли, хлынувшие в голову”.

Недаром Рюхину вспомнилось стихотворение “Зимний вечер” (одно из самых любимых М. А. Булгаковым). В стихотворении описывается дьявольская темная буря, угрожающая разрушить ветхий дом — последнее прибежище тепла и покоя. Но строки стихотворения проникнуты духом смирения и непоколебимой веры в конечное торжество света.

“Заболевший”, немного помешанный, Рюхин как юродивый прозревает пушкинскую способность, впервые уловленную Жуковским, все обратить в добро, устремленность к свету всего пушкинского творчества.

 

 

 

 

 

 

Лев Конорев • С вершины древнего кургана (Из воспоминаний о Евгении Носове) (Наш современник N6 2003)

Летом прошлого года ушел из жизни большой русский писатель, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии имени М. Горького, премии М. Шолохова, премии Александра Солженицына, курянин Евгений Иванович Носов. Сейчас ему было бы 78 лет.

Широко известный в стране и в мире писатель был сыном не только курской земли, но и всей России. У нас же на Белгородчине воспринимали его особенно близко, по праву черноземного землячества. И сам Евгений Носов живо интересовался делами соседей-белгородцев. Он был лично знаком со многими белгородскими писателями, неоднократно бывал в Белгороде, участвовал в работе областных семинаров молодых литераторов.

Предлагаем вниманию читателей воспоминания о Е. И. Носове белгородского писателя Льва Конорева, уроженца курской земли, многие годы близко знавшего выдающегося мастера русской словесности.

 

 

 

Лев Конорев

С вершины древнего кургана

(Из воспоминаний о Евгении Носове)

 

И сегодня, четверть века спустя, хорошо помнится та незабываемая поездка с Евгением Ивановичем Носовым на меловое крутогорье Городища, что горбато вздымается над низинной округой моей родной Карасевки. Эта поездка, которая, как потом оказалось, навеяла писателю некоторые узловые сцены будущей повести “Усвятские шлемоносцы”, затевалась нами давно. Не единожды, помнится, “соблазнял” я Евгения Ивановича прелестями нашего Городищенского леса, приютившегося на склонах глубокой долины рядом с отрогами меловой горы, но все как-то недосуг было. А в этот раз все сложилось на редкость удачно и как бы само собой.

Накануне вечером зашел к Евгению Ивановичу домой, за разговором обмолвился, что могли бы, дескать, завтра съездить в Городище за грибами и грушами-дичками и просто так побродить по лесу, благо погода последних августовских дней располагала к тому. Он согласился, вопреки моим ожиданиям, сразу же и охотно. Пожелали отправиться вместе с нами и члены семейства писателя: жена Валентина Родионовна, сын Евгений и невестка Татьяна. Поскольку такой компанией вместиться в одну нашу старенькую “волгу” мы не могли, решено было задействовать и вторую редакционную машину — “газик”. В ту поездку я пригласил и Станислава Борисенко, вездесущего фотокора нашей молодежной газеты “Молодая гвардия”, где сам я тогда работал редактором. Пригласил не без умысла, зная, как Слава дорожит каждой возможностью запечатлеть на пленку любимого писателя. К слову сказать, обложки некоторых книг и журнальных изданий украшают фотографии Евгения Носова, сделанные С. Борисенко. Забегая вперед, скажу, что известный сегодня по многочисленным публикациям впечатляющий снимок, где писатель в рабочей куртке и с сумкой на плече идет, опираясь на палку, по узкой полевой стежке среди хлебов, была сделана Станиславом как раз в ту нашу памятную поездку в Городище.

Наутро наши сборы в дорогу были недолгими и нехлопотливыми, тем более что жили мы тогда с Евгением Ивановичем в одном большом доме на тихой улице Блинова, только в разных подъездах. От Курска до моих бесединских мест — расстояние небольшое, каких-нибудь километров двадцать, и уже через полчаса были мы в предместье бывшего райцентра Беседино — небольшой деревеньке Котовец, прилепившейся на крутояре.

Скатились с бугра в пойменную низину, но в само Беседино заезжать не стали, а свернули в сторону сельца Шеховцово, растянувшегося цепочкой вдоль мелового подножия, миновали кочковатый луг и, обогнув крайние дворы, по укатанному пустырю снова стали взбираться наверх, на покатое травянистое взгорье, за которым открылись желтеющие хлеба. Наискосок через поле, едва обозначенная слабыми колесными следами, тянулась узкая полоска незаезженной полевой дороги, и по этой дороге прямиком подкатили мы к опушке Городищенского урочища.

Главная примечательность Городищенского леса в том, что раскинулся он не на ровном месте, а на склонах глубокого распадка, и склоны эти местами такой крутизны, что при спуске приходится упираться ногами и хвататься за подвернувшиеся ветви кленов, орешника или молодых осинок, чтоб не скатиться кубарем вниз...

Разделившись на две группы (в одной — Евгений Иванович и мы с Борисенко, в другой — домочадцы Носова), разбрелись по краю леса искать грибы. Евгений Иванович для этого дела приспособил свою палку-посох, ворошил ею траву и слежавшуюся прошлогоднюю листву. Но грибов, к нашему огорчению, почти не было. Лишь изредка промелькивали в траве усыхающие шляпки бледно-красных крошащихся сыроежек, да еще пару раз попались нам в молодом осиннике небольшие гнезда совсем крохотных охристо-желтых подосиновиков на кривоватых белесых ножках. У меня в архиве хранится снимок, на котором Евгений Иванович заснят в лесу держащим в руке парочку тех самых малюсеньких подосиновичков, что отыскал он тогда в осиннике. Вооружившись очками, писатель с каким-то озадаченным видом рассматри­вает неказистую эту лесную находку, словно говоря: “Экие недомерки... И зачем срезал?..”. Покружив еще какое-то время по лесу и отыскав не больше десятка невзрачных грибочков, от этой затеи мы отказались. В общем, “тихая охота” у нас не задалась...

И тогда, невольно винясь за наш неудачный грибной поход и желая как-то приободрить Евгения Ивановича и его семейство, я предложил заняться более стоящим делом — сбором лесных груш, которые сейчас в самой поре. Все согласились, и мы разбрелись по лесному откосу в поисках грушевых деревьев. Одно отыскалось вскоре на краю овражистого углубления. Деревце было так себе, не очень рослое и корявое, но с большой раскидистой кроной, нижние ветви которой, унизанные гроздьями желтеющих груш, клонились почти до земли. А на земле, в травянистом приствольном круге и дальше его, все было усыпано густой россыпью груш-падалиц, или, как их называли в наших бесединских местах,  л е ж а л ы х  груш.

Попробовали плоды на вкус: были они немного терпковаты, со слегка вяжущей, но уже сахаристой мякотью. Надкушенные, они мгновенно пропи­тывались белым, как молоко, соком. Привстав на колени, быстро пособирали груши-падалицы и натрусили с дерева новых плодов, которые ливнем посыпались на наши головы и плечи. С ними тоже управились споро. Потом невдалеке нашли еще одно грушевое дерево, на котором плоды были даже покрупнее, чем на первой грушанке. Грушами-дичками наполнили до отказа все, что можно было наполнить. Все были очень довольны и оживлены, а пуще всех радовалась Валентина Родионовна, говорила, как нам повезло и какое особенное варенье будет из этих лесных груш.

Когда уже собирались отъезжать домой, я вспомнил о древнем городи­щенском кургане, находившемся совсем близко отсюда, в каких-нибудь двух километрах. Я давно держал в мыслях когда-нибудь показать писателю этот курган, называемый в наших местах “тарелочкой” из-за срезанной его вершины, и, помнится, не раз упоминал о нем в наших разговорах с Евгением Ивановичем. И как же можно было теперь упустить момент и не показать эту нашу достопримечательность, обросшую разными старинными преданиями!

Евгений Иванович и его домочадцы восприняли предложение побывать на кургане с живостью, хотя чувствовалось, что заметно приустали от лесной прогулки. И вот уже, повернув в другую сторону, катим мы верховым проселком между краем хлебного поля и увалистым полынным пустырем Городищенской горы, меловые отроги которой тянутся с северной стороны на юго-запад. Еще несколько сотен метров по пыльной дороге — и впереди, слева за бугром, скрывавшим горизонт, возникает вдруг, как видение, неожиданное и загадочное, вековечный курган с обрезанной плоской макушкой. Курган не округл, как конус, а слегка продолговат, вытянут с северо-запада на юго-восток, и я думаю, что мои земляки не совсем точно назвали срезанную его верхушку “тарелочкой”, поскольку таковая своею формой предполагает определенную округлость.

Оставив машины у края дороги, молча протопали по полынной траве к подножию кургана. По крутому его склону, поросшему жесткой выгоревшей травой с вкраплениями каких-то махоньких красноватых и желтоватых цветочков, какие не встретишь в обычных степных местах, поднялись мы на плоскую, тоже травянистую поверхность курганной “тарелочки”. Только взойдя на нее и повернувшись лицом в восточную сторону, увидели, что курганный холм неожиданно обрывается вниз жутковатой, почти отвесной меловой кручей высотой метров восемьдесят, а может, и больше. И какой же простор открывался отсюда! Прямо перед нами, распахнутая во всю ширь, простиралась зеленая луговая низина, по которой, синевато поблескивая, петляла узкая лента речки Рати в окоеме курчавых береговых лозняков и ольховых зарослей; наперерез ей, по той стороне, тянулась извилистая бороздка ручья, впадавшего в речку, а за ручьем, разделявшим надвое мою Карасевку, неясно виднелась сама деревня, непривычно маленькая, с игрушечными кубиками домов, едва различимыми в буйной ракитовой поросли. Мне хотелось показать Евгению Ивановичу нашу бывшую избу, но я и сам точно не отыскал ее и указал лишь приблизительное место.

А по обе стороны Карасевки тянулись вразброс окрестные деревни — Букреево, Мальцево, Воронцово и еще дальше — большое раскидистое село Беседино — наш бывший районный центр. А за селениями начинались желтеющие поля. Они полого тянулись кверху и там, на взгорье, упирались в сизую гриву Букреевской рощи. Если же смотреть правее, за Тимский шлях, можно различить в туманной дымке другую лесную гриву, более мощную и протяженную — Тугаринскую рощу.

На всю эту неоглядную панораму, открывшуюся с вершины кургана, мои спутники взирали молча и, как показалось мне, зачарованно... Потом, обернувшись, Евгений Иванович спросил:

— А где же твоя начальная школа, о которой рассказывал?

Деревянная школа, давно закрытая за ненадобностью, стояла особняком за чертой деревни, на выгонном взгорке, и я показал ее писателю. Он перевел взгляд в сторону маячившего вдали Беседино, скрытого наполовину выступом меловой горы, раздумчиво произнес:

— Да, далековато было тебе бегать в райцентровскую школу из своей Карасевки...

— Да не так чтобы и далеко... Три версты — не крюк, как тогда мы шутили, — ответил я с улыбкой. — А другие ребята и по семь верст топали. Только в ту пору это как-то не замечалось...

— Это так, — согласно кивнул Евгений Иванович.

Под нами внизу, пересекая зеленое луговое займище и затемняя травы, плыла, словно бы перетекала округлая сиреневая тень от белогрудого облака, и писатель проследил ее путь, пока не истаяла она за дальним меловым выступом.

— А что, эта площадка на кургане всегда тут была или макушку позднее срезали? — поинтересовался Евгений Иванович.

Этого я не знал, как, думаю, не знал и никто из местных старожилов, а вот разные любопытные истории, связанные с этим курганом, слышал от карасевских стариков еще мальчишкой. И об этом я стал рассказывать Евгению Ивановичу и его спутникам. Основная версия тех старинных преданий сводилась к тому, что на городищенском кургане находилась сторожевая крепость, охранявшая эти земли от набегов татар. Говорили, что вся наша ни­зин­ная округа в стародавние времена была сплошь под водой, подсту­павшей к самой горе, и что это море или огромное озеро не под силу было переплыть обычным лошадям, а вот татарские кони будто бы переплывали. И тогда защитникам крепости приходилось пускать в ход огненные стрелы и котлы с кипящей смолой...

— И с какой стороны приплывали татары? Что твои старики говорили? — спросил Евгений Иванович, до этого молча и, как показалось мне, очень серьезно слушавший мои россказни...

— Говорили, будто со стороны Беседино. Там полноводней всего было...

— Так, так...

Евгений Иванович задавал и другие вопросы, относящиеся к истории древнего кургана, но многого я, понятно, рассказать не мог: сам знал, и то мимолетно, лишь то, что от других слышал. Видя, с каким заинтересованным вниманием воспринимает писатель этот курган и все с ним связанное, я, признаться, в полной уверенности подумал, что все это необходимо Евгению Ивановичу для задуманного им большого повествования о древнерусских временах, о чем он как-то вскользь обмолвился в разговоре... Помнится, я тогда наивно спросил у писателя, а не боязно ли приниматься за старину, ведь придется тот древний уклад воспроизводить, а главное — язык той поры...

— Ну язык-то как раз не проблема, как-нибудь слажу, — уверенно отвечал писатель.

Надо заметить, что слово “сладить” было у него одним из часто употреб­ляемых. Бывало, зайдешь домой к Евгению Ивановичу, а он, нацепив очки, выстругивает какие-то деревяшки. “Да вот, — скажет, — хочу для Ромки сладить игрушку”. А то еще спросит: “Как там с твоим рассказом? Сладишь — покажи...”. И показывал не без тайной робости, зная, сколь требователен и строг мастер, и частенько приходилось выслушивать нелицеприятные, порой жесткие, но верные и точные суждения о своем сочинении... Но бывали редкие, правда, и радостные случаи, когда писатель сразу и почти безоговорочно принимал написанное тобой и, более того, сам способствовал его напечатанию. Так было у меня с рассказом о балалайке, который Евгений Иванович предложил для первой публикации в газету “Курская правда”, а затем отослал рукопись в столичный еженедельник “Литературная Россия”. И каким же праздником было увидеть полтора месяца спустя свой рассказ на страницах еженедельника с предисловием Евгения Ивановича! Преди­словие было совсем коротенькое, всего несколько теплых строк, но под ними стояла подпись самого Евгения Носова, а это дорогого стоило...

И сколько таких, как я, неоперившихся литературных птенцов, хотя и великовозрастных, обрело опору под могучим носовским крылом!.. Иван Евсеенко, Михаил Еськов, Владимир Детков, Игорь Лободин и многие другие, всех не перечесть, — все они вышли на широкую литературную дорогу под приглядом и попечительством Евгения Носова. И книжки с его предисловиями в разное время выходили у каждого из нас то в Москве, то в местных изда­тельствах. А скольким литературным новобранцам дал он свои рекомендации для вступления в писательский Союз, в их числе и автору этих строк.

Но я отвлекся от своего рассказа о нашем посещении древнего городи­щенского кургана... Постояв на обрезанной его макушке еще некоторое время, спустились вниз, сорвав на память несколько мелких былинок с красными и желтыми цветочками (Евгений Иванович назвал их реликтовыми), сели в машины и отправились домой в Курск. Во время всего пути Евгений Иванович, сосредоточенно думая о чем-то своем, не проронил ни слова, что еще больше утвердило меня в мысли, что посещение кургана, наверное, связывается у Евгения Ивановича с замыслом его будущего произведения о русской старине.

Однако я, как выяснилось много позже, в этих своих предположениях ошибался. Не о древности вовсе думал тогда писатель, а о временах совсем близких, связанных с началом минувшей войны. Но об этом узналось уже спустя больше года, после публикации в журнале “Наш современник” повести Евгения Носова “Усвятские шлемоносцы” — вершинного произведения писателя. Я к тому времени уехал из Курска в Йошкар-Олу, куда был направлен собкором ТАСС по Марийской автономной республике. Но жизнью родной Курщины, в особенности литературными новостями, живо интересо­вался и знал от друзей, что Евгений Иванович напряженно работает над “повестью о войне”, так они писали. А потом было анонсное сообщение в “Нашем современнике” о готовящейся к печати носовской повести. Легко понять, с каким волнующим нетерпением я ожидал журнальную публикацию нового произведения писателя.

И вот в руках носовская повесть, которая как бы и не совсем о войне, в том смысле, что не было в ней никаких батальных сцен и даже ни единого выстрела не прозвучало, а развертывалось неспешно, словно в замедленной киносъемке, эпическое повествование-сказание о жизни глубинного села Усвяты в первые дни после объявления войны, о том, как усвятские мужики, миролюбивые по самой крестьянской сути, психологически переламывали себя для ратного дела и духовно готовились к новой священной роли “шлемо­носцев” — защитников своего Отечества. Но как все это было художественно воссоздано, на какой пронзительной ноте велось повество­вание, от которого, без преувеличения, захватывало дух!..

Читал я повесть взахлеб, в какой-то нетерпеливой горячности, а когда дошел до последней главы, где рассказывалось, как усвятские мужики-новобранцы, покинув, может быть, навсегда свою усвятскую пажить, вошли в соседнее село и по пологому взгорью поднялись на крутые Верхи, с которых открылся неохватный простор, я невольно остановился, удивленный узнаваемостью места, описанного в повести. Перечитал текст еще раз, вникая во все подробности, и тут меня осенило: да ведь это же наша Городищенская гора, и курган со срезанной плоской макушкой — тоже наш!.. Ну конечно же, это так, и приметы по описанию схожи. Вот хотя бы такая: “... они все топали по жаркой даже сквозь обувь пыли, шубно скопившейся в колеях, нетерпеливо поглядывая на хребтину, где дремал в извечном забытьи одинокий курган с обрезанной вершиной. И когда до него было совсем рукой подать, оттуда снялся и полетел, будто черная распростертая рубаха, матерый орел-курганник”. Или вот это описание хребтины горы, на которой улеглись на короткий перекур усвятские новобранцы: “Как ни упехались мужики за долгий переход, но и пав ничком на жесткую траву, каждый все-таки лег не как попало, а все до единого головой на восток, куда крутым овражным обрывом метров на семьдесят, а то и на все сто неожиданно обрезались Верхи. И открывалась отсюда даль неоглядная, сразу с несколькими деревеньками, нанизанными на блескучие петли Выпи-реки...”.

И что меня особенно удивило и порадовало: не забыл писатель даже про то облако, которое он тогда вместе с нами мимолетно наблюдал с городи­щенского кургана. Но это только со стороны казалось, что мимолетно, а зоркий художнический взгляд четко схватил и зафиксировал в памяти эту картинку и, когда потребовалось, органично ввел ее в ткань повествования: “И еще было дивно, что над всем этим, казалось бы, вот оно, только дотянуться рукой, неслось по ветру невесть откуда взявшееся одинокое облако, будто белый отставший гусь-лебедь, и тень от него, пересекая долину, мимолетно темнила то светло беленые хаты, то блестки воды, то хлебные нивы на взгорьях”.

А вот еще один выразительный эпизод, напрямую связанный с нашим тогдашним разговором об истории городищенского кургана. На вопрос лейтенанта: “А что это за курган?” мудрый дедушко Селиван, сопровождавший земляков с подводами, на которых везли дорожные торбы новобранцев, так отвечает:

“— А он завсегда тут был. Спокон веку. Может, кто насыпал, а может, и сам по себе. На нем и стояла дорожная вежа. Вишь, макушка срезана? Для того, видать, и сравняли, чтоб вежу поставить.

— Ясно. Ну, а те откуда же шли? С какой стороны?

— Татары-то? Дак тамотка и шли, по заречью. Гляди, во-он на той стороне по хлебам пыль курится. Это и есть ихняя дорога. Муравский шлях... Тамотка и шли поганые”.

Тогда я откликнулся на “Усвятских шлемоносцев” большим взволнованным письмом, посланным Евгению Ивановичу. О кажущемся мне несомненном сходстве места, описанного в повести, с нашим Городищем я упоминать не стал, посчитал это неуместным. Но Евгений Иванович сам мне напомнил об этом во время нашей короткой встречи весной 1978 года в Курске, где я побывал проездом. Вручая мне изданную в Воронеже книгу “Усвятские шлемоносцы” с шутливо-трогательной надписью: “Нашему курскому соловью, залетевшему в марийские леса”, Евгений Иванович сказал: “А знаешь ли, в повести я описал твои городищенские места и курган, на котором тогда стояли. С него увиделись мне дороги, по которым должны двигаться колонны новобранцев из разных окрестных сел”.

Видимо, те наши городищенские окрестности и примыкающий к ним лес надолго запали в душу писателя. Я могу судить об этом по упоминанию их в письмах Евгения Ивановича, которые периодически приходили из Курска. “А мы часто вспоминаем всей семьей ту твою грушу в овраге... В этом году так ничего и не заготовили впрок — ни грибов, ни груш”, — писал он спустя год после нашей поездки в Городищенский лес. А вот из письма, полученного от Евгения Ивановича еще через два года: “Частенько наезжал в твои родные места, облазил все тамошние поля и проселки, овражки и деревеньки. Какая величавая была нынче осень! Сколько яблок и груш по лесам! И какие стояли нынче сами леса! И какие травы! Нет, все-таки прекрасны наши средне­русские места. Были и на твоем Городище и всякий раз вспоминали тебя”.

И вновь обращается писатель к нашим бесединским местам в письме, которое я получил в июне 1980 года. На этот раз и повод был конкретный. “Недавно были у меня московские телевизионщики, они готовят передачу в рубрику “Родом из детства”, — сообщал он. — Я возил их в Беседино на твой земляной курган. Они поснимали с него планы, твою Карасевку, стада, речку Рать. Так что последи за программой, и в результате ты, возможно, будешь вознагражден тем, что увидишь (в цвете) свои родные места. А это было действительно красиво: начало мая, цвели по лесам груши, в том числе одна дикарка у подножия кургана, и буквально все вокруг желтело, золотилось от одуванчиков”.

Конечно же, я не пропустил ту телевизионную передачу и с понятным волнением всматривался и в телевизионные картинки наших карасевских окрестностей, и в экранный облик самого Евгения Ивановича, жадно вслуши­вался в неторопливую его речь...

А та наша давняя поездка на Городищенскую гору не изгладилась из памяти и поныне, как навсегда будет памятен и тот древний курган, с вершины которого автору “Шлемоносцев” увиделись финальные сцены его замеча­тельной повести.

 

Владимир Бондаренко • Живой (к 80-летию Бориса Можаева) (Наш современник N6 2003)

К 80-летию со дня рождения Бориса Можаева

 

Владимир БОНДАРЕНКО

Живой

 

Более живого и подвижного писателя, чем Борис Андреевич Можаев, я, наверное, и не встречал. Даже на фотографиях в моем архиве он то обнимается с Личутиным, то машет рукой Феликсу Кузнецову, то борется с Викуловым. Он и болеть упорно не желал. Умирать тем более. Аршак Тер-Маркарьян, поэт, сотрудник “Литературной России”, вспоминает, как за несколько дней до смерти “...раздался звонок. И без представления, твердо надеясь, что его голос будет узнан, произнес: “Аршак, пожалуйста, помоги. Мне срочно нужен номер телефона Владимира Бондаренко. У него юбилей. Сам-то я не могу сыскать. Хочу поздравить. Всё ещё болею, брат...” И дозвонился, и поздравил. И говорил о нуждах литературы — ни слова о себе и своих болячках, уже уносящих его на тот свет. Зачем ему в его тяжелом положении нужны были эти звонки и поздравления мне? Да и только ли мне? Он звонил и общался в те дни со многими. Это и была его жизнь. Жизнь живого человека. Почитайте его очерковую прозу. Подивитесь, сколько острейших проблем он поднимал. Сколько километров отмахал по сельским дорогам. Живость его характера, думаю, мешала ему самому как писателю.

Я сейчас, к можаевскому юбилею, перечитал четырехтомник, кроме того, перечитал книги публицистики... Социальный писатель, конечно же, подавил в нем всё остальное. Тогда, при его жизни, это казалось крайне остро и крайне нужно. Собственно, и знаменитость свою, и популярность Борис Андреевич приобрел как острейший социальный писатель. И пьесу взялся ставить Юрий Любимов на Таганке по повести “Живой” не по причине высокой художественности прозы, а прежде всего за её неприкрытую социальность... Но прошли годы, и оказалось, что в своих спорах о коллективизации, о проблемах сельского хозяйства, о фермерстве, о неперспективных деревнях Борис Можаев всегда оставался в своем времени. По сути он до предела был именно советским писателем, как бы ни критиковали его порой в партийных газетах. Он и в острейших деревенских очерках своих прежде всего хотел улучшить отношения крестьянина и власти: “Мне скажут: это, мол, не литература, а экономика. Извините! Отношение земли и человека — вопрос прежде всего социально-нравственный, а потом уж экономический... Автору хотелось показать, что жизнь не топчется на месте, а упорно продвигается вперед. Все наши сегодняшние достижения в деревне значительно выигрывают от сопоставления с недалеким прошлым, когда некоторые колхозы, как говорится, “лежали на брюхе”...”

Иные могут возразить, что таким своим предисловием к книге писатель спасал от цензуры свою прозу. Нет. Это было его социальное кредо. Не останавливаться лишь на характерах и пейзажной описательности, а влезать в самые сложные производственные колхозные отношения. Он даже со своими коллегами, известными писателями-деревенщиками Евгением Ивановичем Носовым и Гавриилом Николаевичем Троепольским, рассорился, упрекая их в излишней безмятежности и деревенской идиллии. Ему и “Лад” Василия Белова тем же идеальным отношением к крестьянскому быту не нравился. Он стремился понять всё новое, что приходило в деревню. Стремился что-то пообтесать, что-то исправить. Он чувствовал себя везде — хозяином, своим человеком. Это о таких, как Борис Можаев, пелось: “Человек проходит как хозяин необъятной родины своей...” И боролись-то наши номенклатурщики, будущие перестройщики, прежде всего с такими непосед­ливыми советскими хозяевами. До всего ему было дело. Немало я в те годы поездил с Борисом Андреевичем в писательских поездках. Придем, бывало, как бы для отметки в обком партии, на официальные приветствия. Официаль­ная чашка чаю, и уже секретарь обкома готов раскланяться и убежать. Не тут-то было. Борис Андреевич спросит его и про озимые, и про норму, и про “горючку”, и про среднюю зарплату крестьян, а то еще и оспорит, начнет доказывать свое... Живой, одним словом. Таких наши начальники никогда не любили. Ни при царях, ни при генсеках... Уж лучше для них тихий антисоветчик: сидит в углу и ехидные реплики бросает. И при том еще чувствовалась в Борисе Андреевиче офицерская закалка, умение говорить прямо и точно. Ему бы председателем крупного колхоза быть: или Героем Соцтруда стал бы, или в тюрьму за прямоту свою сел. Одно из двух. Но уж лапотником, деревенским ортодоксом, тихим идеалистом деревенского рая он не был никогда.

“Автору трудно судить самому, насколько типическими нарисовал он отобранные им характеры. Но одно обстоятельство следует отметить: при всей любви моей к литературным, фольклорным истокам и традициям, при всем стремлении проследить “связь времен”, отмеченную переходящими чертами национального выражения из одного поколения в другое, я пытался схватить и выразить еще и те новые достоинства, которые сформировало и утвердило в облике моего современника наше время...”

Помню, как схватились мы с ним в споре в редакции издательства “Советский писатель”: народный тип или конкретный характер важнее в прозе? И он-то отстаивал характер, хотя уже тогда создал, надеюсь, на века, тип своего вечно живого Кузькина. Он ведь даже в своем Кузькине искренне видел не просто “маленького человека”, а крестьянина, сформированного уже советским временем. “Я вас спрошу: “Назовите мне такое дореволюционное произведение, где бы обыкновенный мужик схватился с предводителем уезда и выиграл бы дело?” Не назовете. А я написал повесть о том, как рядовой колхозник одолел в тяжбе председателя райисполкома... И смею вас заверить, не погрешил против истины... Именно такой случай я и описал. И недаром на сторону рядового колхозника становятся и секретарь райкома партии, и представитель обкома, потому что восстановление принципов справедливости есть не только норма нашей общественной жизни, но и рабочий принцип каждого партийного руководителя...” Вот и боролся всю жизнь Борис Андреевич, как флотский офицер, смело и прямо за справедливость в общественной жизни. И его очерки приводили к конкретным результатам. Иной раз снимали и крупных начальников. Он искренне гордился своими очерками. Он вводил темы очерков в свою социальную прозу. Он упорно не хотел быть просто писателем. “Есть еще одна особенность литературного ремесла, которую автор осмелился вволю предложить вниманию читателя — это склонность искать прямые ответы на некоторые проблемы повседнев­ности. То, что по неписаным законам является скорее предметом, заслужи­вающим внимания публицистики, а не изящной словесности. У автора есть определенное убеждение: духовный склад литературного персонажа может раскрывать мысли о так называемом общественном устроении ничуть не меньше, чем тонкие интимные переживания, вызванные прикосновением к вечной теме любви или ненависти”.

Вот еще один Маяковский от русского поля в нашей литературе нашелся, наступающий всё время в своей прозе на горло своей собственной песне. А я бы выделил в Борисе Можаеве прежде всего писателя редкого гротескного дара. Даже в “Живом” — лучшей его повести — этот дар упорно прячется под слоем сложных социальных взаимоотношений его героев. Даже в этой классической его повести паутина сиюминутных социальных проблем обволакивает порой главное — судьбу маленького, но увертливого, хваткого и юморного, неистребимого и бойкого Федора Кузькина. Такие русские ребята и взяли в свое время Берлин и Прагу, Вену и Будапешт... В Федоре Кузькине есть что-то и от Василия Тёркина, и от бравого солдата Швейка, и даже от героев Кафки.

Перечитайте сейчас “Живого”. Забудьте о той или иной социальной системе взаимоотношений, о советской терминологии, и вы увидите причуд­ливое сочетание реального и фантастического, карикатуры и строгого правдо­подобия, увидите бахтинские верх и низ сразу, и карнавал масок не хуже, чем у Рабле, и гоголевскую фантасмагорию, и щедринский социальный юмор. Через простоватого мужичка Федора Кузькина, воюющего, кстати, не только с начальством, но и со многими своими односельчанами, писатель пробует поставить самые кардинальные проблемы человеческой жизни. Кузькиным, как огнем, он обжигает дремлющие чувства своих земляков. Обратите внимание, ведь Федор Кузькин как бы и не совсем колхозник, не совсем тот самый хозяин, о котором мечтал Борис Можаев. Он не тракторист. Не комбайнер. Не пахарь, в конце концов, он и работал-то на какой-то, как говорят, “еврейской работе” — доставалой, экспедитором в колхозе: “то мешки добывал, то кадки, то сбрую, то телеги...”. Таким как бы сроду и зарплата большая не полагалась, мол, сами излишки соберут. Тут недоучтенный самим писателем гротескный контраст еще и в том, что русского совестливого мужика Кузькина посадили на совсем не совестливую и как бы не русскую работу. Целый год доставалой был, для колхоза все, что мог, достал, а о себе и своей детворе позабыл. Вот и остался с пустыми трудоднями. Можаев интуитивно правильно выбрал должность Кузькина. Поставил бы его комбайнером или трактористом, и сюжет другой пошел бы. И жизнь бы пошла более сытная. Врать-то Борис Можаев в прозе не умел. И скрывать, что те, кто при хлебе напрямую работали, жили сносно, он тоже не желал. Вот пишет Можаев о Кузькине: “Он и раньше догадывался, что трудодень пустым будет, хотел махнуть из экспедиторов куда-нибудь к хлебу поближе. Но — прохлопал ушами, прособирался...” Но ведь и позже, после расправы на исполкоме, а потом справедливой защиты героя в райкоме партии, сначала идет он работать в охранники — лес сторожить. Потом на пристань шкипером. Всё какие-то несерьезные, халтурные, что-ли, должности осваивал Федор Кузькин. Не в строю. Это как писатели в те же годы все в дворники или кочегары нанимались. На обочине жизни. “И потекла она, неторопливая, как Прокоша, спокойная шкиперская жизнь...” Но не такой человек Федор Кузькин, чтобы себе спокойную жизнь устраивать, нет у него ни смирения, ни терпения. Один огонь. Он ведь этот огонь иной раз и сам вызывал из окружающих. Он из тех, кто всегда нарывался, как и дядья его покойные, с силой немереной. Таких и в инквизицию жгли на кострах, таких и нынче особо не жалуют. Не вижу я, к примеру, в Федоре Кузькине никакого будущего капиталистического фермера. Не получился бы. Вот батраком пошел бы. А потом, во имя социальной справедливости, и амбар бы своему фермеру поджег. Нет, не советскую власть ругает в повести Борис Можаев. А осознанно, или по счастливой случайности, вывел он в литературе еще один русский национальный характер. И даже не характер, а тип неуживчивого борца за справедливость, выбирающегося живым из любых передряг. Так и вижу сегодня Федора Кузькина где-нибудь рядом с Виктором Анпиловым на баррикадах. Или среди бунтующих защитников Дома Советов в октябре 1993 года. Наверняка бы по подвалам ушел от омоновцев. Кстати, не случайно и у Виктора Астафьева все его “веселые солдаты” и другие горемыки, как правило, не из строевых частей и с войны возвращаются не эшелоном в парадной форме, а поодиночке, в завшивленных гимнастерках. Нестроевые, недобитые человеки... Вот им-то и достается от наших чинуш по первое число. С коллективом строевым и в сталинское время особо не поспоришь. Лишь неприятности наживешь. А вот отбившиеся от частей ли, как у Астафьева, или же от колхоза, как у Бориса Можаева, — становящиеся изгоями в обществе, — из них чиновная власть выбивает последнее.

Кузькину уцелеть гораздо труднее, чем, к примеру, можаевскому же Матвею Песцову из повести “Полюшко-поле”, секретарю парткома дальне­восточного колхоза, в чьем облике проглядывает сам Борис Можаев. Боль­шинство-то его героев — это Матвеи Песцовы, работяги, люди дела, но одновременно люди какой-никакой, но власти. Даже полюбившийся всем кинозрителям милиционер Сережкин из “Власти тайги” не только молочко попивает, но и власть блюдет, как может, закон хранит от неуправных казно­крадов. И хоть пробовал Владимир Высоцкий в своей роли талантливо перело­мить симпатии зала, вызвать их к крутому полублатному герою, но все-таки зрителю больше полюбился ласковый, но неутомимый милиционер Сережкин. Можаевские герои, как правило, — это мощные, сильные характеры. Цельные и умеющие ставить перед собой задачи. Он сам был таким и в жизни, и на флотской службе, сам мечтал видеть таких у власти и в стране, и в колхозном деле.

...И вдруг возник Федор Кузькин — почти что шукшинский чудик, почти что шолоховский дед Щукарь. Но только в иной ипостаси — героя, на котором держится всё действие. Борис Можаев как бы проверяет на крепость своего чудаковатого аутсайдера: на что он способен.

Невзначай вышел на один из коренных русских типов. Всегда чуждых власти, и в советское время, и в царское время, и в татаро-монгольском нашествии, и где-нибудь в Господине Великом Новгороде. В лес ли уйдет отсидеться, или спрячется во тьме народной. Но выживет такой герой неказистый вместе со всей Россией, в то время когда и главные герои, и главные подлецы давно уж погибнут. Таким, как Федор Кузькин, лишь только надо дать самый малый шанс на выживание: ссуду какую-нибудь под корову, сенца раздобыть или еще чего. “Мне не впервой. Я на ходу легкий... По нонешним временам везде жить можно...” И вместе с Федорами Кузькиными начинает шевелиться сама Россия, выживать, обустраиваться под любую новую власть. Главное отличие Федора Кузькина еще от одного народного героя русской литературы — Ивана Африкановича из беловского “Привычного дела” в том, что Иван Африканович тянет на себе главную лямку, он никогда не уходит от дела, не воюет с властями попусту, взбрыкнет иногда и вновь на себе всю Россию тащит. Святогор какой-то махонький. Но, увы, Иванов Африкановичей и выбивать-то легче было всевозможным врагам. Били прямой наводкой, на поражение. Обрекали на вымирание вместе с опустевшими Матёрами и распутинскими старухами... Их — боятся больше, их и выжигают дотла. От Федора Кузькина отмахиваются, посылают его по пьянке рыбку для себя половить. А в нем-то, может быть, для сегодняшней России, да и для земли в целом и заключается главное спасение. Это какой-то толкинский Горлум неуловимый, для многих и неприятный, но в результате все мировое зло на себе и вытянувший. Смертию смерть поправ...

Мне нравится в прозе Бориса Андреевича, когда он, слегка устав от своих социальных забот, погружается в свой бездонный юмор. В присказки и всевозможную небывальщину. Этим они схожи с Василием Беловым. Вспомните тех же братьев Кузькиных и их горячность, от которой вся деревня порой стонала. В конце концов, герои-то можаевские не из кулаков повыхо­дили, а из сплошной бедноты. Потому и пробовали поначалу, как своего бедняка, Федора Кузькина к власти определить, даже председателем колхоза норовили поставить — ничего не получилось. Лучше уж в лагере отсидеть, но подальше от власти. Вольный косец — вот и вся правда о Кузькине. Умение выживать во всех обстоятельствах и при этом бузить, где только можно, во всем идти поперек пути — это редкое сочетание. Обычно проявляются две край­ности — или лакей, или герой. В том и необычность Федора Кузькина, что сумел быть правдолюбцем и при этом выжил, да еще и детей нарожал. Конечно, в своем Кузькине Борис Можаев отталкивался и от своего живучего рода Можаевых. Где еще такое найдете: шестеро Можаевых пошли на фронт, и “вот чудо — хоть и раненые, но все возвращались... Словом, по отцу родня моя веселая. И по матери родственники мои не скучали... Дед, Песцов Василий Трофимович, и старший дядя были моряками... Да еще и револю­цио­­нерами. Все как один — неспокойные люди”.Моим поморским дядьям Галушиным так не повезло. Восемь братьев ушли на фронт, все там и остались. Кто Героем Советского Союза посмертно стал, кто так без вести и пропал на Финском фронте, кто в офицеры вышел. Были и моряки, как у Можаева...

Первого июня этого,2003, года исполнилось бы Борису Андреевичу лишь восемьдесят лет, вполне мог бы дожить и написать мог бы еще немало, но, видно, не судьба. Кончилось какое-то можаевское везение, бравого и стройного писателя с выправкой морского офицера, за которым еще табуном бы девуш­кам ходить положено, с франтоватой бородой — судьба рановато забросила уже в мир иной. Всего и было-то ему — семьдесят три года. А сколько замыслов новых возникало в его дерзкой голове! Не думаю, что жизнь его сломалась из-за частых партийных и литературных гонений. Они лишь подзадоривали его, и он, подобно своему герою Кузькину, посмеиваясь, отряхивался от любой клеветы в свой адрес да еще старался побольнее достать обидчика. Смирным-то никогда не был, сдачи всегда давал. Уже в годы перестройки, когда он, довольно быстро разочаровавшись в демократах, увидев наяву, как именно ими, к тому же сплошь бывшими партократами, теми же самыми Мотяковыми, добивается и разворовывается родная деревня, стал писать о геноциде русского народа, о проданной деревне, о заброшенной земле — ему сразу же отказали в публикации все хваленые либеральные издания. И он звонил мне в “День” и говорил: “Выручай, Володя... не пускают в печать мою деревню демократы”. Так он стал автором “красно-коричневой” печати. Кстати, кто только в те тревожные годы не становился нашим автором: Владимир Максимов и Андрей Синявский, Александр Зиновьев и Владимир Дудинцев, Владимир Солоухин и Сергей Бондарчук... Почти все те, кого гоняли партократы, стали неугодны и новым властям, включая и давнего друга Бориса Можаева Александра Солженицына. Можаев был неугоден всем, кто разрушал русскую деревню, разорял русских крестьян. Он был необходим всем, кто любил русскую литературу. Кстати, Борис Андреевич Можаев очень ценил и превосходно знал всю русскую поэзию, русскую песню, фольклор. Он создал за свою жизнь больше, чем собрание сочинений, он создал живой литературный тип. Его Федор Кузькин — уже вечный посланник русского народа в мировой литературе. Даже смертью своей Борис Можаев объединил всех, кому воистину дорога Россия. Мы стояли у гроба рядом: Александр Солжени­цын, Владимир Солоухин, Станислав Куняев... Мне кажется, Александр Солженицын очень верно определил путь писателя: “Сам — уроженец средне­русской деревни, великолепно знавший русский крестьянский быт, он зорко следил за теми, тогда смелыми начинателями, самородками, которые в разных концах страны пытались вытащить русскую деревню из колхозного болотного обмирания, найти путь к разумному производительному труду... Ни тогда не дали, да и теперь не дают... Флот был его второй большой любовью. И вот в последние недели его жизни, уже тяжело больной, преодолевая свою немощь, он нашел порыв отправиться в последнюю свою поездку — в Севастополь, преданный нами город русской славы. И еще в последние свои недели он испил горечь погибающего флота... И последние дни его, когда он находил еще в себе силы для связной беседы, для рассуждений о чем-то, он не говорил о личном, о малом, он говорил о ранах нашего Отечества... Говорил снова о деревне, которой никак не дадут прорваться к ладу и смыслу...”

В каком-то смысле это и было его счастье — жить жизнью своего народа и жизнью родной литературы. Он не знал, каков его собственный “золотой запас”. Как часто бывает в литературе, он в своем творчестве больше всего ценил отнюдь не то, что принесло ему славу. Он чересчур разбрасывался при жизни, находя все новые и новые жилы. Он влез в большой многолетний роман “Мужики и бабы”, стремясь впервые рассказать запомнившуюся ему правду о крестьянских восстаниях, но перестроечная лихая публицистика опередила его. Заполонила все журналы этими горячечными темами, пресытила ими читателя и... так же внезапно схлынула, перейдя уже на разрушение привычного менталитета русского народа. “Приехали, нашумели, взяли, что ближе лежит, и прощай, — думал Сережкин. — А ты возись тут”. Эта фраза из раннего рассказа Можаева “Власть тайги” подходит и к сути финальной части жизни писателя. Он был явно чужим в редакциях либе­ральных газет. Своей имперскостью, народностью, правдоискательством, борьбой за русский Севастополь. Его отсекли решительно и хладнокровно. Он как-то незаметно для себя стал почти одиноким. И тут-то на него навали­лась болезнь. Ходил на своего любимого “Живого” на Таганку и там видел чужих ему людей. Он сам вдруг стал повторять судьбу Кузькина. Изгоя и отщепенца среди своих. Выручали жизнестойкость и неистребимая тяга к бунту, к народной пугачевщине. Борис Можаев не любил романтику ни деревенскую, ни городскую, ни военную. Он рано узнал ей цену. Не любил песен Окуджавы, прозы Бориса Васильева о девчатах, легко разбрасывающих по углам немецкий спецназ. Его герои не видят и не жаждут легких побед, а часто и вообще побед не видят. Такова жизнь. И тем более они счастливы такой трудовой жизнью, заняты своим необходимым делом.

Он был всегда на стороне строптивых, пусть это будут секретари райкомов и председатели колхозов, большие начальники, спасающие землю и урожаи, останавливающие повороты рек и заботящиеся о памятниках старины. Пусть это будут заботливые мужики, спасающие свой хлеб от уполномоченных и гибнущие в процессе неистовой коллективизации, берущиеся за оружие и выступающие против власти. Пусть это будут дети расстрелянных и выслан­ных, уже смирившиеся с властью и старающиеся из колхозов извлечь для народа все наиболее ценное. Он не был ни в жизни, ни в политике своей ни красным, ни белым, ни зеленым, он был хозяйственным. Был организатором. Был командиром. И вся его большая проза, его знаменитые, нашумевшие на всю страну очерки посвящены умелым хозяйственникам. Но когда остава­лось время, он отодвигал от себя эти важные социальные проблемы и с любовью всматривался в так называемого “маленького человека”, в одиночку выкарабкивающегося из всех трясин жизни, не теряя ни юмора природного, ни жалости и любви. Эти его “последние герои” — тоже из разряда строптивцев, но других строптивцев. Эти строптивцы, скорее, противостоят уже всему миру. Отверженные. Гротескный ряд таких героев, намеченный в “Живом”, был потом продолжен в такой же небольшой повестушке “Полтора квадратных метра”. Согласен с критиком Андреем Турковым, тоже обратившим внимание на особенность можаевского дара. “Перед нами — классический гротеск, жанр в деревенской прозе редчайший и “отмежеванный” себе Можаевым не только в этом случае (напомню повесть “Полтора квадратных метра”), где вконец обнаглевший, привыкший к всеобщему безгласию бюрократический произвол достигает поистине геркулесовых столпов”.

Впрочем, и сам Борис Можаев не отказывается от своей гротескности: “Произведение искусства вовсе не обязано копировать жизнь, общество... Порой оно показывает уродливое изображение этого общества, нелепое, фантастическое”. Жаль только, автор, так же как и критик Андрей Турков и другие почитатели редкого можаевского дара, не сумели принять этот дар — как главную основу его творчества. После Салтыкова-Щедрина, может быть, впервые в русской литературе появился у нас такой мастер, это не Зощенко, не “серапионовы братья”, там скорее не гротеск, а пародия, высмеивание. У Бориса Можаева возник некий вариант русского неосознанного кафкианства. И эта чудная параллель из “Живого” и “Истории села Брёхова, писанная Петром Афанасьевичем Булкиным”. Кузькин и его антитеза, такой же живой и выживающий во всех переделках, но лишенный строптивости и пугачевщины Петр Булкин. Один — неистовый ревнитель на века, такие в свое время к Емельке шли или к Стеньке Разину, а то и к Самозванцу, как народному царю, требовали справедливости и для себя, и для других. Другой — рьяный народный карьерист, из таких, что из армии без лычки не возвращаются, и пригнуться не позабудут, и про характер свой не вспомнят, зато и обнести себя не смогут. Увы, тоже народный тип. Глуповат, правда. Так иначе и быть не могло, Божье равновесие. Если бы этим Булкиным еще бы ум хваткий и прозорливый дать, так весь народ сгрызут. Заодно и своих хозяев. Революционеры из них становятся в последнюю очередь. Когда уж Кузькины дело до бунта доведут. И если бунт приведет к победе, то вешателями хозяев непременно их лакеи Булкины окажутся... Новый виток истории. И опять Кузькины будут добиваться справедливости, а Булкины смотреть в рот новым хозяевам.

Другие времена, другой быт, другие реалии времени, но всё та же неуспо­коенность. И та же кузькинская жажда побега, бунта во имя справед­ливости.

Так уж было на роду, очевидно, написано, что именно статному офицеру, умеющему жить и знающему и жизнь, и дело свое, суждено было возглавить племя “строптивцев” и выстроить веселый гротеск посреди всеобщей не­устроен­­ности мира.

Семь лет уже нет на земле писателя Бориса Андреевича Можаева. Забы­лись, да и не ко времени уже его самые злые очерки. Изредка историки литературы обращаются к его хронике коллективизации “Мужики и бабы”, а “Живой” его жив. А с ним и другие “Старые истории”, написанные с озорным знанием всей пестроты народного характера. И уже ни к чему подлавливать Федора Кузькина на противоречиях. Ему ведь еще жить надо, особенно в наших нынешних для деревни прямо-таки скотских условиях. Выживать. Чтобы нам было на кого равняться...

 

 

 

Ирина Стрелкова • О прошлом ради будущего (Наш современник N6 2003)

 

О ПРОШЛОМ РАДИ БУДУЩЕГО

 

Я. И. Трещенок. История Беларуси. Досоветский период. Часть I. Учебное пособие. Могилев, МГУ им. А. А. Кулешова. 2003.

 

У нас в России только за последние два-три года стали издаваться школьные учебники по русской истории, отвечающие их учебному назначению: воспиты­вать новые поколения в уважении к минувшему, давать им знания о прошлом — ради будущего. Да и то... В этих новых учебниках “третьего поколения” встре­чаются пояснения, суть которых — предупредить упреки в “чрезмерном патриотизме”, защититься от нападок либералов-западников. Приемы такого рода защиты известны еще с советских времен, когда историки пребывали под надзором агитпропа ЦК, во главе которого стоял борец против “антиисторизма” Яковлев. Но так или иначе, “соросовский” период отрицания всего русского в нашей школе миновал, учебники “первого поколения” и “второго поколения” теперь уже не рекомендует само министерство образо­вания. Да и Сорос, по слухам, собирается вовсе покинуть Россию. Тем более что теперь есть кому его заме­нить — Ходорковский уже создал “Интернет­образование” в содружестве с СПС.

Ну а в русском образовании, по мере того как будут готовиться школьные учебники “четвертого поколения”, предстоит еще немало трудов по выработке концепции преподавания истории бывшей Российской империи и бывшего СССР — с учетом того, что участники общего исторического развития ныне разделены новыми государственными границами. Ведь глупо было в учебниках “первого поколения” укорачивать историческую Россию до размеров 1991 года. Так же глупо, как и Грузии объявлять себя бывшей колонией — на ее территории и до революции действовали те же законы, что и в центре России. А куда девать походы Суворова (ныне Приднестровье), битву под Полтавой (ныне Украина) или переправу наполеоновских войск через Березину (ныне Белоруссия)?

...О том, как в 1812 году белорусские крестьяне развернули борьбу против французских захватчиков, я прочитала в “Истории Беларуси” Я. И. Трещенка. А условия у них были другие, чем у русских крестьян, потому что помещики-поляки шли на службу к Наполеону, посылали сыновей в корпус Понятовского, снабжали французские части продовольствием и фуражом. В 1812 году про­славилась деревня Жарцы под Полоцком, крестьяне из Жарцов во главе с Максимом Марковым участвовали в боях за Полоцк вместе с регулярными войсками.

В 2001 году на проходившем в Москве Съезде славянских народов России, Белоруссии и Украины больше всего участников собрала секция, на которой обсуждали проблемы образования, и там наибольший интерес вызвали выступления ректора Белорусского педагогического университета Л. Н. Тихо­нова и министра образования Белоруссии В. И. Стражева. Оно и понятно. Белоруссия тоже поначалу открыла двери Соросу, но в отличие от Ельцина, лично поздравлявшего Сороса с пятилетием его деятельности в России, Лукашенко в этой деятельности довольно быстро разобрался, выставил фонду “Открытое общество” штрафные санкции в 3 миллиона долларов и вынудил убраться из Белоруссии. Сорос потом отомстил Лукашенко, срежиссировав падение курса белорусских “зайчиков” — об этой мести писал Егор Васильев в “Деловом вторнике” (“Венгерский набоб”, 1998, № 25).

Так вот, В. И. Стражев говорил на секции о том, что мир сейчас услож­няется и для нормального здорового воспитания необходимо свести структуру содержания образования со структурой общества. Я перечитала свои записи его выступления — они поясняют концепцию учебного пособия “История Беларуси”. И конечно, очень многое значит, что Яков Иванович Трещенок — учитель истории и знает, для кого пишет.

Первым делом он объяснил, что “страна” и “государство” не всегда одно и то же. Что не совпадают “история страны”, “история народа”, “история госу­дарства”. И что когда исследуется национальная история, всегда существуют пределы углубления в прошлое. Например, белорусская народность как самостоятельная этническая общность сформировалась сравнительно поздно. Поэтому белорусы должны изучать историю экономического, социально-полити­ческого и этнокультурного развития тех государств, куда белорусский народ входил в разные эпохи. То есть нельзя успешно заниматься историей Белоруссии без широких познаний по истории Древней Руси и России, Литвы и Польши.

Это учебное пособие, написанное учителем, с первых страниц помогает школьнику понять, насколько связана история народа, историческое прошлое с национальным характером, с поразительной жизнестойкостью белорусов, с умением отстоять и сохранить свою самобытность, со свойственным белорусу спокойным самоуважением, не имеющим ничего общего с само­хвальст­вом. Я. И. Трещенок рисует образ Беларуси, границы которой очерчены не горами или реками, как по большей части в Европе, а лесом. В недрах — самая малость полезных ископаемых. Почва, климат... Здесь все давалось тяжким трудом. Феодальная верхушка — поляки. Города утратили к ХVII веку белорусский этнический характер, приобрели еврейско-польский облик. Существовавшая в России “черта оседлости” препятствовала урбанизации белорусского крестьян­ства. Петербург делал уступки Польше за счет белорусских крестьян, полони­зация Западного края стала одной из причин возмущения декабристов, которые лучше императора Александра I представ­ляли себе экспансию Польши.

Обстоятельно рассказано в “Истории Беларуси” о значении православия в формировании единого народа. И о первой просветительнице Ефросинье Полоцкой, основательнице Свято-Ефросиньевского монастыря, причисленной к лику святых Русской православной церкви.

“История Беларуси” вполне может быть рекомендована в качестве учебного пособия школьникам России — и уж тем более учащимся из соседних с Белоруссией областей — Смоленской, Брянской, Тверской, Псковской, Новгородской. Они найдут в книге немало интересного о путях продвижения славян в Восточную Европу, о тевтонах и литвинах, о противостоянии католическому прозелитизму. В русских учебниках непременно встречается литовский князь-язычник Ягайло, союзник правителя Золотой орды Мамая, потерпевшего поражение на Куликовом поле от Дмитрия Донского. В русских учебниках с Ягайло на том и прощаются, а в “Истории Беларуси” прослежена и его дальнейшая судьба: переход в католичество, союз с крестоносцами, посулившими ему Новгород и Псков, притязания на трон короля Польши...

Я. И. Трещенок дает в своем учебном пособии выразительную картину польского восстания 1830 года, распространившегося на Литву и северо-западную часть Белоруссии, и восстания 1863 года. Польская шляхта преследовала узкоэгоистические интересы, и даже самые революционные ее представители не допускали мысли о самоопределении непольских территорий — не только Белоруссии, но и Литвы. Именно на такой позиции стоял друг Чернышевского и Шевченко Зигмунд Сераковский, получавший в советских школьных учебниках исключительно положительную оценку. А ведь даже Герцен тогда писал, что надо бы спросить у самого населения, с кем оно хочет быть — с Польшей, Россией или само по себе. То же и с мифом о “Кастусе” Калиновском. Калиновский сам себя “Кастусем” никогда не называл, по этнической самоидентификации был безусловным поляком, хотя и относил себя к “литвинам”. Но уж белорусом он точно не был и воевал не за интересы белорусского народа. Я. И. Трещенок пишет, что мифологизаторы Калиновского превратили шляхтича из коренной польской Мазовии в “национал-экстре­мистский миф”. И в той же главе о польском восстании 1863 года он дает неожиданную характеристику знаменитому генералу Муравьеву, которого русские школьники запоминают через эпизод из биографии Некрасова: ода Муравьеву-“вешателю”. Я. И. Трещенок пишет о Муравьеве не только как об усмирителе восстания, но и как о талантливом администраторе: внесенные по его инициативе изменения в ходе крестьянской реформы на белорусских землях заметно улучшили положение белорусских крестьян в сравнении с центральными русскими губерниями и содействовали промышленному развитию края.

Завершается часть I “Истории Беларуси” событиями 1917 года.

Это учебное пособие, изданное Могилевским педагогическим универси­тетом, заслуживает сопоставления с российским опытом по созданию новых учебников. Я. И. Трещенок, безусловно, владеет даром увлекательного повест­вования, не перегружает свою книгу датами и именами. Следуя примеру “Учебной книги русской истории” С. М. Соловьева, Я. И. Трещенок предпочи­тает выкладывать ученикам не аргументы, а факты и учит осмысливать историю на примере ярких человеческих судеб. Такие учебники воспитывают мировоз­зрение. Встретив в “Истории Беларуси” ссылки на известного историка В. Т. Пашуто, я вспомнила давнюю, начала 80-х годов, дискуссию между учеными-историками и писателями, авторами книг о делах давно минувших дней, считающими себя тоже исследователями, а не просто “беллетристами”. Пашуто тогда говорил о роли научной интуиции и художественного прозрения: “История так невероятно сложна, что даже на миг страшно помыслить себе историка, лишенного дружбы муз” (“Научный историзм и содружество муз”, “Коммунист”, 1984, № 5).

К сожалению, именно те, о ком “страшно помыслить”, сочиняли по заказу Сopoca учебники про “кризис российской цивилизации”. И немалый вред принесла историческому образованию навязываемая реформаторами “вариативность”, когда любой исторический факт можно толковать кому как заблагорассудится. Не случайно о непременной “свободе” в преподавании истории и непременных “разных подходах” любит порассуждать министр культуры Швыдкой. Школе навязывалась чуть ли не теория о скучности самого предмета, преподавание которого требует изобретательности. Учителю предлагали устраивать, к примеру, суд над царем Иваном Грозным, чтобы дети не скучали. Но по каким законам могут   д е т и  судить прошлое? Да, за последние два-три года появились учебники, написанные не дилетантами и компиляторами, — достойный научный уровень, доходчивое изложение. И все же это в большей степени достоинства популяризаторов науки, а не педагогов. Как известно, Соловьев приступил к созданию “Учебной книги русской истории”, получив приглашение заниматься с наследником престола. И вообще он был прирожденным педагогом, имел учительский опыт, представлял себе возможности в постижении истории не только детских умов, но и детских чувств. Почему же у нас в сегодняшней России до сих пор нет учебника по истории, написанного настоящим учителем?

 

Ирина СТРЕЛКОВА

Сергей Семанов • Сталин и шляхта (Наш современник N6 2003)

СТАЛИН И ШЛЯХТА

 

М. И. Мельтюхов. Советско-польские войны. 1918—1939 гг.


“Вече”, М., 2001.

 

Сюжет данной книги принадлежал долгие годы к числу так называемых “запретных”. Как известно, Польская Народная Республика почиталась другом великого Советского Союза, но сгинула еще ранее него. С развалом же Союза российскому постсоветскому читателю нынешние либерально-еврейские сочинители стали поставлять разного рода страшилки, как, мол, проклятые русские большевики подавляли свободолюбивый польский народ. Верно, поляки (а не польские евреи, которые-то были и есть отчаянные польские русофобы) — народ гордый, даже заносчивый, но уж подлинно свободо­любивый. О том, как и какие сложились отношения между Польшей и Советской Россией в трагическое межвоенное двадцатилетие, рассказывает данная книга.

Подчеркнем сразу — рассказывает разносторонне и объективно. Например, о том, что жестокости и даже порой зверства творили обе враждующие стороны. Достоверный свидетель (с польской стороны!) рассказал, что убить красноармейца (“большевика”) греха не составляло, а порой с ними расправлялись так вот: пленному “в распоротый живот зашили живого кота и побились об заклад, кто первый помрет, человек или кот”. Жутковато, не правда ли? Есть тут некая особая палаческая изощренность... А красные войска безо всяких там особых ухищрений пристреливали на опушках леса пленных офицеров и полицейских, просто так, как “врагов трудового народа”.

Очень хорошо разобраны известные вроде бы события советско-польской войны 1920 года. Уж сколько понаписано за восемьдесят лет о конфликте между Западным фронтом (Тухачевский и стоявший за ним Троцкий) и Юго-Западным (Сталин—Ворошилов—Буденный)! Сколько злобы вылили “борцы с культом” на Сталина и его соратников, якобы помешавших Тухачевскому взять Варшаву. Автор, обозрев все накопившиеся источники, подтверждает давно устоявшуюся точку зрения: за жестокое поражение под Варшавой ответст­венность несут прежде всего политический авантюрист Троцкий и его любимец Тухачевский.

В книге четко высвечивается осторожная линия Сталина даже в дни несомненных военных успехов Красной Армии. 11 июля появилась знаменитая нота тогдашнего британского премьера лорда Керзона. Теперь очевидно, что напуганный возможным крахом панской Польши ведущий западный политик предложил тогда относительно справедливую границу с Советской Россией — именно она и была проведена в 1939 году, затем подтверждена Между­народным договором в Хельсинки в 1975 году и сохранилась до развала СССР. Такое долголетие в подобных вопросах случайным быть не может.

Так вот, на Пленуме ЦК, решавшем этот вопрос, нагоняли истерику Троцкий и его присный, латыш Смилга — начальник Политуправления Красной Армии, главный комиссар всех Вооруженных сил! А вот Сталин еще до Пленума публично заявил: “Было бы большой ошибкой думать, что с поляками на нашем фронте уже покончено”, и нечего кричать о “марше на Варшаву”. Сказано с присущей Сталину осторожностью и взвешенностью в оценках, но суть бесспорна. Однако Троцкий, Смилга и их сторонники настояли перед Лениным на своем. Чем эта авантюра кончилась, известно. А затем началась страшная картина казней и расправ над советскими военнопленными, которые осуществлялись польской шляхтой со средневековой жестокостью и размахом. Отметим попутно, однако вполне объективно: жестоки были красные комиссары и чекисты, но никаких расправ с пленными польскими жолнерами они тогда не производили. Меж тем все документы давно открыты.

Начались мирные переговоры. От измученной и истерзанной Советской России паны, одетые в дипломатические фраки, требовали новых и новых уступок, порой унизительного свойства. Придется признать и то, что “красные дипломаты”, сменившие свои кожанки на фраки, состояли в основном из евреев и особенно-то отстаивать интересы исторической России не соби­рались. Им нужна была лишь “мирная передышка” для укрепления своей власти. Наконец после долгой торговли в Риге был подписан 18 марта 1921 года мирный договор, который, подобно договору Брестскому, следовало бы назвать “похабным”. К Польше отошли обширные российские земли, населенные в подавляющем большинстве украинцами, белорусами и русскими православного вероисповедания, а также многие экономические и культурные ценности (например, паровозы и вагоны из разоренного нашего транспорта, а также часть архивов и музейных собраний).

В двадцатые и начале тридцатых годов Советская Россия еле-еле оправля­лась от страшных потрясений. И правительства вновь возникших на ее окраинах государств, опираясь на поддержку ведущих стран Запада, щипали и кусали несчастную страну и ее народ, стремясь ухватить себе кое-какие кусочки посытнее. Финны и прибалтийские “царства”, отродясь не имевшие государственности, заносчивые варшавские шляхтичи; даже хилая Румыния ухватила от нас исконно российскую Бессарабию. И невольно думаешь, как унижают ныне в тех же эфемерных прибалтийских “царствах” русских людей, как в Польше в каторжных условиях трудятся  тысячи восточнославянских соседей, как те же румыны опять попытались хапнуть Приднестровье или как в Болгарии, которую мы дважды освобождали от захватчиков, порушили чуть ли не все памятники русским воинам-освободителям.

Две трети века назад все это плохо закончилось для тех незадачливых правителей. И мы убеждены — и на этот раз закончится тем же. Только напишет о том уже иной автор...

Среди пресловутых “стран-лимитрофов”, образовавшихся на обломках Государства Российского, наиболее злобные русофобы оказались в Варшаве. Почти двадцать лет, с 1921-го по 1939-й год, они вели прямо-таки провока­цион­ную политику по отношению к своему восточному соседу. Бесчисленное число примеров тому — в книге, мы их не станем даже приводить. И вот незадача — сама-то Польша той поры была государством очень слабым — и хозяйственно, и политически. Впору бы заняться варшавским правителям собственными болячками, а не продолжать великодержавную истерию, нацеленную прежде всего против Советской России.

Нигде, пожалуй, авантюризм варшавских панов не проявился так наглядно и так самоубийственно, как во внешней политике. Напомним, что уже в середине 30-х годов в центре Европы сложился союз двух агрессивных государств — Германии и Италии. Немецкие нацисты и военщина не скрывали своего презрения к польскому народу и государству, подогревая общест­венность шумом об ущемлении прав немецкого меньшинства в стране (что действи­тельно имело место). Казалось бы, путь польской внешней политики ясен, но...

В отличие от заносчивых шляхтичей в Бельведере Сталин с мудрой предусмотрительностью предвидел неминуемый путь Гитлера. Советское правительство, обеспокоенное давлением “Третьего рейха” на Чехословакию, неоднократно и настойчиво предлагало гарантии Праге и публично заявляло, что станет за нее войной, но при условии, что Польша пропустит советские войска через ее южные земли (вообще-то говоря, украинские). Тщетно, даже вмешательство встревоженной Франции не помогло. В разгар чехословацкого кризиса в сентябре 1939 года в тех самых районах южной Польши были нарочито проведены маневры польской армии: мол, никаких чужих войск мы не пропустим... Так все и поняли. В том числе и Адольф Гитлер.

Погрязшие в русофобии варшавские шляхтичи не чуяли беды с запада, хотя именно там уже формировались будущие танковые “клинья”, вскоре растерзавшие Польшу. И что же? Невероятно, однако уже в начале рокового для судьбы поляков 1939 года в Варшаве всерьез обсуждалась возможность создания германо-польско-венгерского союза, направленного, естественно, против СССР. Состав стран предполагаемого союза не должен удивлять: через пару месяцев они разодрали на три части несчастную Чехословакию. Польские паны тоже урвали себе кусочек. За полгода до гибели.

Более того, в антирусской и антисоветской истерии варшавские прави­тели искали союза даже с японскими милитаристами. Так сказать, по соседству... 3 января 1939 года Польша установила консульские контакты с так называемой Маньчжоу-Го — марионеточным “государством”, созданным японской военщиной на дальневосточных границах Советского Союза. Зная все это, удивляться приходится, что в Польше до сих пор находятся люди, осуждающие советско-германский пакт о ненападении, заключенный в Москве в августе 1939-го... Или, может быть, Сталину следовало бы войти в союз Германии—Польши—Венгрии?..

Всего лишь за пару недель до начала Второй мировой французские руководители попытались все же, чувствуя надвигающуюся грозу из-за Рейна, воздействовать на польское руководство в деле сближения с Советским Союзом. Но посол Польши в Париже Лукасевич заявил, как истый шляхтич: “не немцы, а поляки ворвутся в глубь Германии в первые же дни войны”. Ворвались... Только не они.

Неизбежное произошло, советско-германский пакт был подписан, безум­ные польские правители обрекли свой народ на гитлеровское рабство. И вот тогда, когда польская армия была уже разгромлена, советские войска еще не пришли на земли белорусов и украинцев, а ясновельможные паны намы­ливались бежать из Варшавы в Румынию, Сталин 7 сентября 1939 года собрал в Кремле руководителей Коминтерна. Он дал такую оценку начавшейся войны:

“Война идет между двумя группами капиталистических стран (бедными и богатыми в отношении колоний, сырья и т. д.) за передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам того не понимая и не желая, расстраивает, подрывает капита­листи­ческую систему... Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались”.

Суровые слова сурового, но дальновидного политика. Но только такими людьми и творятся великие политические свершения. Через шесть лет германские и японские агрессоры были повержены, а недавняя “владычица морей” перестала быть великой державой. А государство Советов развернуло свое влияние от Берлина до Пекина, отстаивая во всем мире интересы трудящихся.

И последнее. Автор не размазывает сюжет о так называемом “катынском деле”, он лишь кратко повторил общие данные о расстреле 15 тысяч польских офицеров и полицейских. Не место тут касаться того сложного, обросшего версиями и сплетнями дела, скажем лишь о бесспорном. Во время советско-польской войны 1919—1920 гг. шляхта замордовала 60 тысяч пленных красноармейцев. Этот факт никем не оспаривается, что немаловажно.

 

Сергей Семанов


home | my bookshelf | | Наш Современник 2003 #06 |     цвет текста