Book: Наш Современник 2003 #07



Продолжение жизни (Вступление С. Куняева) (Наш современник N7 2003)

 

продолжение жизни

 

Уместно вспомнить к семьдесят третьей годовщине со дня рождения Вадима Валериановича Кожинова о том, как мощно и естественно продолжается его посмертная жизнь…...

Весной 2002 года в Армавире случилось одно примечательное событие. В стенах Армавирского государственного педагогического института в течение нескольких дней прошла международная научно-практическая конференция под длинным названием: “Наследие В. В. Кожинова и актуальные проблемы критики, литературоведения, истории, философии”. На конференцию съехалось около ста ученых, аспирантов, студентов педагогических институтов и университетов из Украины, Узбекистана, Южной Кореи, Китая, России, география которой была представлена Армавиром, Краснодаром, Ставрополем, Калугой, Тверью, Волгоградом, Тюменью, Славянском-на-Кубани, Кузнецком, Тольятти и даже городом Горячий Ключ.

Темы докладов и выступлений, отражающих различные стороны творчества В. В. Кожинова, были необычайно разнообразны: “Срединный русский литерату­ровед и мыслитель — опыт прочтения последней книги В. Кожинова о Тютчеве”; “Семейная хроника С. Т. Аксакова в осмыслении В. В. Кожинова”; “Осмысление В. Кожиновым взаимодействия голосов автора и персонажей в творчестве В. И. Белова”; “«Нравственный сталинизм» Н. Заболоцкого в контексте поздних воззрений В. Кожинова на русскую поэзию ХХ века”; “В. Кожинов о беллетристике и моде в литературе”...… И подобного рода исследований — десятки. Всего не перечислишь. Их могло быть гораздо больше — применительно к взглядам В. Кожинова на творчество А. Пушкина, Н. Языкова, Е. Боратынского, Ф. Дос­тоев­ского, М. Пришвина, А. Твардовского, М. Шолохова и многих, многих других наших классиков и современников. Ждут своих исследователей и последо­вателей книги В. Кожинова об истории Древней Руси, об особенностях древне­русской литературы, о трагической истории России ХХ века.

Я уж не говорю, что, может быть, самая заветная сердцевина его творчества — это исторические взгляды и анализ всех крупнейших идей тысячелетия, которыми жила и становилась в мировой цивилизации его любимая Россия.

Завидная судьба — остаться жить после смерти в исследованиях, спорах, поисках истины своих учеников, которых он так естественно и незаметно воспитывал и образовывал на протяжении нескольких десятилетий чуть ли не на всем научно-педагогическом пространстве нашей страны, в ее советском масштабе, если вспомнить связи Вадима с Грузией, Арменией, Абхазией...… И вершил это бескорыстное дело, этот многолетний научно-воспитательный подвиг не доктор, не академик, не лауреат, а всего лишь навсего кандидат филологи­ческих наук, почти частное лицо аж до самого своего семидесятилетия, человек, уверенно освоивший мировую гуманитарную культуру, но в то же время влюблен­ный в культуру русскую со всеми ее ветвями — литературной, философской, песенной, изобразительной, летописной…...

Чтобы наш читатель понял, как Вадим Валерианович взращивал молодое поко­ление русских людей, которое сегодня учит и воспитывает студенчество по его заветам, мы публикуем из армавирского двухтомника, изданного по итогам конференции, воспоминания профессора Кубанского государственного уни­вер­ситета В. П. Попова.

Ст. Куняев

 

I. ВАДИМ КОЖИНОВ КАК МОЙ УЧИТЕЛЬ

 

В последней прижизненной книге В. В. Кожинова “Победы и беды России” есть глава под названием “Мысль России в XX веке”, и там только два имени: М. М. Бахтин и А. Ф. Лосев. Это не случайно. Именно их Кожинов считал самыми великими мыслителями России XX века. Причём обе статьи написаны после их смерти. В первой, названной “Великий творец русской культуры XX века”, речь идёт о Бахтине. Она начинается констатацией факта, до сих пор у нас в стране до конца не осознанного: “Во всем мире ныне признано, что М. М. Бахтин (1895—1975) — один из крупнейших или даже вообще крупнейший мыслитель и ученый (в сфере так называемых гуманитарных наук) ХХ века”. И в этой же статье справедливо сказано: “Без изучения бахтинского творчества не может сегодня обойтись ни один человек, всерьёз интересующийся проблемами философии, филологии и вообще гуманитарным знанием”.

Статья о Лосеве названа вопросом: “Была ли духовная жизнь?” (имеется в виду жизнь 20—80-х годов XX века). Она посвящена книге А. А. Тахо-Годи (супруги и сподвижницы Лосева). Здесь Кожинов высказал не только “личные размыш­ления” об этом великом мыслителе, о своих “соприкосновениях” с его твор­чеством, но и подчеркнул: “Лосев и Бахтин, без сомнения, очень разные люди, и мысль их шла существенно различными путями. Едва ли случайно, что эти почти ровесники не разу не встретились, не обменялись ни единым письмом... Но эти “расхождения”... закономерны: великое богатство духовной культуры России выражалось, в частности, в глубоком подчас разноречии ее творцов”. И дальше сделал такое сравнение Бахтина с Лосевым: Достоевский и Толстой, К. Леонтьев и В. Соловьев, Розанов и Бердяев. “Но все это, — продолжает Кожинов, — не отменяет определенного единства отечественной мысли в ee высших выражениях”.

Оба эти высказывания целиком относятся и к самому Кожинову, проливают свет и на его личность и вклад в русскую и мировую культуру. Лично я убеждён, что к “высшим выражениям” отечественной мысли должно быть отнесено и имя самого Вадима Валериановича Кожинова. Но главная особенность и уникальность его в том, что весь свой огромный талант он целиком отдал именно русской литературе, русской истории и русской философии, “Судьбе России” (так названы две его книги). Он стоял у истоков возрождения русской идеи. Прав академик И. Р. Шафаревич, отметивший две, на мой взгляд, главнейшие особен­ности его таланта. Говоря о 60-х годах, он писал: “Одно из возникших направлений общественной мысли было основано на решении использовать представившуюся возможность для возрождения русской национальной традиции, национальной идеи. Как один из его главных идеологов, Kожинов приобрел впервые широкую известность”. И второе: он отметил огромную роль Кожинова в открытии новых талантов, осознании их места в литературе (я бы добавил — в культуре), сказал, что она была “исключительно велика”. Я напомню имена поэтов: Н. Рубцова, А. Перед­реева, Н. Тряпкина, В. Лапшина, А. Межирова, В. Соколова, А. Прасо­лова, В. Казанцева; прозаиков В. Шукшина, В. Белова, В. Распутина; философов Э. Ильенкова, М. Бахтина (они, конечно, его учителя, но он помог их “открыть”); из певцов Тюрина, а из наших земляков критика Ю. Селезнева и поэта Ю. Кузне­цова. Кстати, писал он и о В. Лихоносове (статья “Правота любви”, 1970).

Так получилось, что я, в то время увлекаясь теорией литературы, вдруг сделал для себя великое открытие — прочитал первый том академической трехтомной “Теории литературы” (1962), где были опубликованы статьи В. Кожинова, П. Палиевского, Г. Гачева и С. Бочapoвa. Я проанализировал весь этот том и послал большое письмо в ИМЛИ АН СССР на имя П. В. Палиевского. Пара­доксально, но он сразу ответил мне — студенту; рассказал обо мне В. Кожинову и Г. Гачеву, пригласил зайти в институт, когда я буду в Москве. В 1965 году мне удалось побывать в Москве и 31 января через того же П. Палиевского позна­комиться с В. Кожиновым. Сблизились мы необычайно быстро, и уже вскоре выпили с Вадимом на брудершафт и я стал называть его Димой. С гордостью я записал тогда в дневнике: “Он меня признал”. Вернувшись в Краснодар, я сразу послал письма Палиевскому, Кожинову и Гачеву, и все трое ответили мне. Вадим, в частности, писал:

 

31.3.65

Дорогой Владислав!

Прими добрые приветствия и пожелания. П. В. (Пётр Васильевич Палиев­ский. — В. П. ) показал мне твою статью и письмо — и я решил отозваться.

В статье есть интересные и серьезные размышления, они свидетельствуют о росте, о движении мысли — это самое главное. Какие “недостатки”? Во-первых, мне кажется — помнится, я об этом говорил и при встрече, — что нельзя в совершенстве понять произведение, игнорируя то, что ты называешь “частными вопросами поэтики и стиля”. Без этого получаются рассуждения по поводу произведения, а не исследование. Во-вторых, “Старуха Изергиль”, по-моему, довольно слабое произведение, и трудно на его материале ставить решающие проблемы романтизма.

И самое важное: твою мысль (я имею в виду мысль вообще, даже безотносительно к произведению и теории романтизма) очень ограничивает то обстоятельство, что ты исходишь из высказываний ряда литературоведов — высказываний заурядных и поверхностных. Эти высказывания навязывают тебе самый предмет исследований — предмет традиционный для “среднего” литературоведения, сковывают твою мысль — хотя в отдельных случаях она и прорывается за границы этого малосущественного предмета.

Между прочим, во всякой науке открытие предмета — нового и существен­ного — это, так сказать, то начало, которое есть половина дела.

Может быть, это огорчит тебя, но твое письмо произвело на меня гораздо большее впечатление, чем статья. Здесь тебя ничто не ограничивает — и мысль твоя свежа, своеобразна, открыта. Так и нужно писать. Кстати, в лучших местах статьи ты приближаешься к этому идеалу.

Надеюсь, ты не в обиде на критику. Что еще сказать? Очень советую изучить книгу: Э. Ильенков “Диалектика абстрактного и конкретного в “Капитале” Маркса” (изд. АН СССР, 1959). Ильенков — это наиболее значительный из печатающихся философов. В свое время он сыграл большую роль в “становлении” моем и некоторых моих коллег. У книги этой есть один недостаток — она написана слишком просто (бывает и так!). Поэтому читать ее надо крайне внимательно, стремясь под внешней простотой увидеть сложную и богатую мысль. Изучи эту книгу обязательно. Название её — чисто прагматическое. В этой книге изложена теория познания.

Желаю тебе самого хорошего, и прежде всего — не уставай расти.

Жму руку

Вадим

 

С тех пор Вадим Валерианович Кожинов является моим постоянным Учителем и Другом. В 1995 году я послал ему письмо в котором сказал: “Я пишу Вам письмо в вагоне сразу после нашей последней встречи: я успел Вам сказать только одно — что Вы для меня были и остаетесь настоящим Учителем. Вы определили мою судьбу”. Когда я бывал в Москве, мы часто не расставались сутками, а то и неделями, особенно когда жили на его даче в Переделкине. Дом его всегда был открыт для друзей и учеников, причем и ночью (помню приезды А. Передреева). И всегда душой компании (интеллектуальной) был он — Дима. Всегда — лидер, за любым столом — тамада. Он покорял всех присутст­вующих своей волей, своим интеллектом, страстью, творческой энергией (пассионарностью).

Он познакомил меня почти со всеми тогдашними друзьями — писателями, поэтами, критиками, учеными, давал их адреса и телефоны, водил меня на многие литературные и исторические мероприятия, на свои лекции и поэтические семинары, на могилы великих деятелей русской культуры, в театры и даже ресторан ЦДЛ (Центральный дом литераторов). На свои очень скромные деньги. Но при всей кипучести его жизни Вадим оставался великим тружеником.

Огромную роль в моей судьбе сыграло то, что Вадим познакомил меня с русской религиозной философией (тогда запрещенной официально): с Н. Фёдо­ровым, В. Розановым, Н. Бердяевым, а потом со славянофилами, евразийцами, к которым позже себя причислял, и др. В частности сказал (цит. по своей записи в дневнике): “Сам я русской философией заниматься не буду — поздно. Но тебе составлю список литературы, который надо будет изучить. Если будешь знать один период — любой, но знать досконально — оттуда вытянешь и всю цепь культуры. Это как срез ствола дерева — по любому можно узнать судьбу целого. Список вышлю письмом”.

Особенно мне дорого то, что Вадим Валерианович познакомил меня с Михаилом Михайловичем Бахтиным. Произошло это так. Осень 1969 года. В то время благодаря огромной энергии Кожинова и помощи его друзей была переиздана книга М. Бахтина “Проблемы поэтики Достоевского”, впервые опубликована книга о Ф. Рабле, ряд статей, а сам М. Бахтин из Саранска переехал в Москву и вместе с женой был помещён в Кремлёвскую больницу в Кунцеве. Вадим должен был отвезти из журнала “Вопросы литературы” гранки его статьи “Эпос и роман” (опубликована в 1970 г. в № 1). И взял меня с собой. Но заранее был заказан лишь одни пропуск на имя самого Кожинова. Тогда Вадим Валериа­нович сказал, чтобы я прошел к Бахтину под его именем, передал гранки, дождался исправления и поговорил с ним, а он под моим именем попытается получить другой пропуск. Однако была суббота, высшего начальства не было, пройти даже по просьбе самого Бахтина не удалось, и Кожинов прождал меня в проходной 3—4 часа. Он знал, какое колоссальное впечатление произведет на меня эта встреча, как она скажется на мне в будущем, и пожертвовал самому ему очень нужные и дорогие часы общения с этим великим мыслителем. Многие ли сегодня пошли бы на это? Моя встреча с Бахтиным и его другом и помощником — женой Еленой Александровной — подарок судьбы, даже Божий дар. Позже я не раз ездил с Вадимом к Михаилу Михайловичу, участвовал в общих беседах, учился у него, и с тех пор стал считать себя не только учеником Кожинова, но и Бахтина. Все тридцать лет моей работы в КубГУ я стремился передать своим ученикам тo, что получил от этих великих своих учителей.

Другой эпизод, много говорящий о душевной щедрости Вадима Валериа­новича. 17 сентября 1971 г. я беседовал с ним о Юрии Селезнёве по поводу его поступления в аспирантуру. Кожинов хотел ему помочь, но надо было срочно попросить маму Юры выслать из Краснодара недостающие документы. А телефона тогда у неё не было. И вот из квартиры Кожинова я позвонил в Краснодар моей жене, чтобы она поехала к Прасковье Моисеевне Селезневой и, переполненный восторгом от исполнения Baдимом романса “Гори, гори, моя звезда”, попросил его спеть по телефону этот романс моей жене. И он спел! Незнакомой женщине, по просьбе аспиранта, со своего телефона в другой город...… А пел он под гитару великолепно! Сам положил на музыку множество стихотворений и классиков, и своих друзей. Прочтите стихотворение А. Передреева “Как эта ночь пуста, куда ни денься...”, где, обращаясь к Кожинову, поэт просит: “Настрой же струны на своей гитаре, настрой же струны на старинный лад ...” А одну из последних статей Кожинов назвал так: “Песня — путь к спасению русской души”. Кстати, о Селезневе Вадим написал мне в одном из писем:

 

 

20.1.85

Дорогой Слава!

Отослал тебе письмо — и вскоре все-таки пришло твоё. Так что извини, я думал, что ты просто забыл .

He могу не выразить глубокого удовлетворения плодами твоей деятельности! (по поводу издания его книги “Память созидающая” в Краснодаре. — В. П. ) План очень хороший, только все ли продумано с объемом? Имей в виду, что в Москве выйдут книги Юры, и надо бы узнать о их содержании, чтобы не повторять их в краснодарской. Узнай у Калугина.

Теперь об одном неприятном моменте. Вадим Кузнецов (отец последней жены Селезнева. — В. П. ) страшно разозлился на меня из-за того, что я без восторга (мягко говоря) отношусь к его дочери (кто-то ему донес). Он, слышал я, повсюду говорит, что я ничего хорошего (а только плохое) не сделал для Юры. Ты-то, вероятно, знаешь, что первые 3—4 года вхождения в литературу он целиком исходил из моих уроков и помощи и затем три года жил у меня на даче (после того как не смог уже жить в общежитии Лит. института).

Словом, ты должен знать, что В. Кузнецов, без сомнения, будет всячески препятствовать моему участию в краснодарском издании. Я не собираюсь хоть как-то “бороться” — мне это совершенно ни к чему. Единственное – в этом я просто вижу свой долг, — что я намерен сделать — написать воспоминания для книги.

Исходя из этого, ты, надеюсь, понимаешь, что я не смогу выполнить многих твоих просьб (в частности, В. Кузнецов, конечно же, поднял бы скандал если бы я стал составителем).

Возможно, я несколько преувеличиваю. Нo, по-видимому, ты сам вскоре столкнешься с этой ситуацией.

Теперь об авторах. Необходимо обращаться к большинству из них — Проскурину, Белову, Астафьеву, Потанину, Палиевскому, Ганичеву, Михайлову, Скатову, Севастьянову от имени редколлегии. А составить её лучше из краснодарцев ( немногих ) во главе с Лихоносовым. Скажем, ты, Федорченко, Бардадым. Я не возражаю против того, чтобы войти в нее, но, думаю, В. Кузнецов будет протестовать.

Напиши о своих соображениях. Я понимаю, что чрезвычайно трудно писать письмо с небольшим интервалом. Это, вероятно, выше твоих сил. Но все же попробуй. Обнимаю, В. К.

 

P.S. Надеюсь на книгу “Очерки истории алан”.

 

Хотел бы напомнить еще одну фразу из опубликованных воспоминаний Кожинова о Ю. Селезневе: “Естественно, Юрий в Москве сразу вошел в весьма широкий круг людей, с которыми я был связан, притом не только собственно москвичей, но и вологжан, ленинградцев и даже — хоть это может показаться странным — уроженцев Кубани, с которыми он по тем или иным причинам не сблизился на родине (среди них были, скажем, Юpuй Кузнецов и Владислав Попов). И говорить обо всем этом — значило бы изобразить целую полосу литературной и культурной жизни Москвы и даже России в целом”.



Когда мы не встречались с Вадимом Валериановичем, то писали друг другу. Я посылал ему все свои научные работы, а он неизменно их анализировал, сравнивал с предыдущими, указывал ошибки и с радостью отмечал достоинства. Например, в письме от 16.5.66 замечал: “работа твоя серьезная, местами очень интересна (хотя местами и наивна) и представляет собой огромный (без преувеличения) шаг в сравнении с известной мне предыдущей”. Когда мне было необходимо — присылал официальные рецензии и рекомендации к печати. Оценивал весьма критически и мои собственно литературные опыты — рассказы и повести (стихи я свои ему не показывал, знал, что это моя душа, а не поэзия). Ведь тогда Кожинов был известен как критик поэзии и составитель “Дней поэзии”, а рядом был мой земляк Юрий Кузнецов! Кстати, Вадим Валерианович и сам себя пробовал на чисто писательском поприще (членом Союза писателей СССР он был как критик). Помню, как в 1969 г. он читал главы своего философского романа “Прения о животе и смерти”. Но к себе он был еще требовательней и потому никогда не публиковал этот роман. Сам он сказал мне тогда, что опирался на философию “Общего дела” Н. Федорова, а Бахтин ответил ему, что проблема смерти в философии не раскрывается, а отодвигается, занавешивается. Вспоминается мысль Бахтина, которую с авторской рукописи я переписал в доме Кожинова. Потом эта статья опубликована с пропуском именно этой мысли, и только много лет спустя — целиком: “Познание ничего не может нам подарить и гарантировать, например, бессмертия, как точно установ­ленного факта, имеющего практическое значение для нашей жизни. “Верь тому, что сердце скажет, нет залога от небес” (стихотворение Жуковского “Желание”. — В. П. ). Душа свободно говорит нам о своем бессмертии, но доказать его нельзя... Бог может обойтись без человека, а человек без него — нет”. Видимо, эта фраза и отношение к религии Димы (помню такую его фразу: “Вера, как талант, не каж­дому дана” или “Не каждому дано верить, это как талант” — не помню точную фразу, но за ее смысл ручаюсь) определили мое отношение к Православию.

Каждая встреча и каждое письмо Кожинова были для меня Уроком — и культуры, и жизни, были откровением. Напомню два письма, написанных мне во время моей службы в рядах Советской Армии.

 

Дорогой Слава!

Очевидно, мое письмо не дошло — я уже писал тебе о  рассказе “Звездный путь”. Это жаль, ибо трудно писать второй раз. Прости, но я просто не в состоянии вновь писать о нём подробно... Ты прав, что жанр фантастики открывает сейчас возможности для создания, если говорить упрощенно, своего рода “мениппеи” (в бахтинском смысле). Что ты читал Станислава Лема? Но не упускай: в мениппее совершенно необходим комический, иронический план, которым у тебя и не пахнет. Ты упоминаешь гротеск. Но гротеск не живет без смеха, без покушаю­щегося на все без исключения комизма (это есть, кстати, в лучших вещах Лема).

Впрочем, я уверен, что мы обо всем этом поговорим подробно после окончания твоей военной карьеры .

Не огорчайся: у тебя всё еще впереди, всё. Нужна только внутренняя энергия, способность много раз начинать сначала, сызнова. А, как мне кажется, это у тебя есть. Хочу обратить внимание на одну — только мелькнувшую — мысль в твоем письме, что мы, мол, только сейчас “дошли до модернизма”. Ты здесь совсем не прав. В России модернизм достиг высшего и необычайно много­образного расцвета значительно ранее, чем на Западе. Ты его не знаешь — и это вполне естественно (было бы странно, если бы было наоборот). В России в конце XIX—начале XX века (и даже ранее — к середине ХIX) были свои Кафка, Фрейд, Джойс, Шпенглер, Бретон,  Аполлинер, Элиот и т. д. и т. п. Это вполне закономерно. Россия прошла через этот этап, и крупнейшие ее писатели в 1930-е годы сознательно и естественно стали на путь создания новой “классики”. Для этого были необычайно серьезные причины — социальные и национальные .

Конечно, все это крайне сложная и большая проблема, о которой в письме не расскажешь. Но мне хотелось тебе об этом намекнуть. Kстamu,, в западной литературе модернизм также почти исчерпал себя за последнюю четверть века. Но в России это произошло гораздо раньше. Сейчас модерниcmcкue тенденции у нас живы лишь в массовой беллетристике, в литературном ширпотребе типа сочинений А. Вознесенского, В. Аксёнова, А. Гладилина, В. Сосноры и т. п. Но опять-таки откладываю разговор .

Желаю тебе самого доброго, легкой службы, радости чувствовать и мыслить.

Жму руку. Вадим

 

16.5.68

 

Дорогой Слава!

Спасибо за письмо, очень рад был снова услышать твой голос. Но, конечно, ты ждешь отзыва о работе. Я сразу её прочитал и отдал Палиевскому.

Без сомнения, ты очень, очень вырос. Я даже изумлен был тем, что ты в одиночку сумел так себя поднять и обогатить. Прежние твои сочинения были еще во многом школярские, а здесь есть уже и настоящая серьезность, и зрелость.

Скажу прямо — по основному содержанию, по “выводу” , работа не очень богата — во всяком случае эта её часть (не знаю, что там дальше). Ты сам это можешь ясно осознать — ведь ты говоришь, в сущности, только одно — что книга Ницше — мениппея. Очевидно, ты прав. И ты хорошо и ярко обосновываешь свою идею,  хотя, пожалуй, слишком много, повсюду опираешься на Бахтина (кстати, если хочешь, можешь послать ему работу — только сообщи сначала мне, чтобы я его предупредил, спросил разрешения — иначе неловко).

Итак, по “выводу” — ты, я думаю, согласишься: работа бедновата. Но дело не в этом. На протяжении работы ты обнаруживаешь серьезную исследова­тельскую культуру, высказываешь целый ряд очень интересных соображений, подчас глубоких и метких — некоторые из них ты,  я думаю, сам недостаточно оценил. Но это надо по тексту, приедешь, поговорим.

Есть, конечно, и юношеские завихрения и легкомысленности, по-своему также интересные и блестящие (например, о фашизме как карнавале), уместные в беседе, в эссе, но не в работе, претендующей на научность.

Есть и непреодоленное почитание разных ложных авторитетов (вроде Грушина etc). Но это частности. В целом ты безусловно доказал этой работой свое право на самую серьезную деятельность в сфере культуры. И я поздравляю тебя от всей души и радуюсь за тебя и с тобой.

К сожалению, не могу тебя порадовать в ином плане. Ты, к сожалению, прав в своих предположениях — о трудностях, которые ожидают работу на пути к публикации. И из-за темы, и из-за самого характера, из-за объема работу напечатать крайне трудно — даже почти невозможно. Единственный, пожалуй, канал — это какое-нибудь издание типа “Ученых записок”, но тут нужно еще найти институт или иное учреждение, издающее “записки”, в котором сидят умные и не очень трусливые люди. Это не так просто.

Кстати, помимо темы и прочего у работы есть еще одно скользкое место mom факт, что она как бы не существует без работ Бахтина — ты все связал с его идеями. Это как бы вариации на тему Бахтина. Само по себе это не обязательно означает недостаток. Но изданию это будет мешать.

Теперь ты видишь, как трудно мне дать тебе совет, о котором ты просишь, — продолжать работу или нет. Есть большие основания предполагать, что работа останется у тебя в столе. Даже если когда-нибудь положение изменится, боюсь, что тебе тогда уже не будет интересно её печатать.

Но работать в том же духе и стиле я тебе, безусловно, советую. Очень советую обратиться к русской философии — в первую очередь к Фёдорову, которого ты цитируешь сейчас это печально — по комментариям к письмам Достоевского. Поскольку ты сидишь в “серьезном” кабинете (тогда я был лаборантом кафедры научного коммунизма КСХИ. — В. П. ), ты вполне можешь выписать Федорова и книги о нём по межбиблиотечному абонементу. Кстати, возьми “Лит. наследство”. Т. 70 (переписка Горького) и по алфавит. указателю найди упоминание о Фёдорове. Если тебе нужны к.-л. справки, напиши мне. Ты сейчас вполне готов к тому, чтобы серьезно разобраться в идеях этого поразительного мыслителя — для сегодняшнего дня гораздо более интересного, чем Ницше.

Буду рад, если выберешься в Москву, но лучше в июле, т. к. в августе я, возможно, уеду недели на две в ГДР. Остальное время я летом буду жить под Москвой по адресу: Киевская ж. д., ст. Переделкино. Городок писателей. Ул. Лермонтова, д. 7. Приезжай. Найти там нетрудно. Пиши обязательно. Жму руку, твой В.

 

С 1969 года, со времени дискуссии о славянофильстве в журнале “Вопросы литературы”, в которой принял участие и Кожинов, написав блестящую статью, которую Бахтин в личной беседе со мной назвал лучшей на эту тему, я начал под его духовным руководством писать кандидатскую диссертацию по философии “Учение ранних славянофилов”. Осознанием значимости этого учения для русской культуры и жизни я обязан именно Кожинову, хотя решил эту проблему по-своему, по-славянофильски, ибо они еще в сборнике 1845 года сказали: “...Уроки учителя тогда только достигают своего назначения, когда пробудят в ученике его собст­венные силы и он сумеет основать на них свою самостоятельную жизнь и созна­тельное мышление”. Вадим не хотел, чтобы я писал диссертацию именно на эту — главную — тему, понимая сложность её защиты. Даже дал мне другую тему: “Русская эстетика 40-х годов XIX века и наследие немецкой классической философии”, написал план диссертации, указал основную литературу. Так что я утвердил в аспирантуре по философии КубГУ тему: “Учение ранних славянофилов” вопреки его совету, но потом он это очень высоко оценил — понял, что меня интересует идея, а не защита как таковая. Парадоксально, что он сам так и ушел из жизни — кандидатом наук, как, впрочем, и М. Бахтин. Мне он говорил: “Когда произносят имя — Чайковский, не спрашивают, какие у него официальные звания”, но не скрывая горечи (ведь он не мог быть оппонентом докторских диссер­таций своих учеников, да и за лекции получал гораздо меньше своих коллег).

Еще в 1971 г. (цит. по своему дневнику) он сказал мне: “Сейчас начинается кампания против славянофилов, но это будет недолго. Защите это не помешает, публикации — да. Если волна докатится до Краснодара, тебе будет трудно”. И как в воду глядел. Но случилось даже более страшное.

15 февраля 1972 года Кожинов написал официальный отзыв об одной моей статье о славянофильстве (о другой написал доктор философских наук А. А. Галак­тионов, у которого в ЛГУ на кафедре истории русской философии я должен был защищаться):

 

О работе В. П. Попова

“Раннее славянофильство как эстетический феномен”

 

Наследие славянофилов в последние годы привлекло самое широкое, активное внимание наших историков, философов, литературоведов. Это объясняется как зрелостью нашей теоретико-исторической мысли, ставящей перед собой задачу изучить все сложные пути и перепутья в развитии общественного сознания в России, так и несомненной актуальностью тех проблем, которые стояли в центре внимания ранних славянофилов, и прежде всего проблемы национальной культуры в ее соотношении с культурой общечеловеческой.

Работа В. П. Попова входит в круг многочисленных работ о ранних славянофилах, появившихся в последнее время, и, более того, принадлежит, на мой взгляд, к лучшим из этих работ.

Во-первых, она основана на исчерпывающем знании материала (автор привлек даже архивные источники) и литературы вопроса, чего нельзя, к сожалению, сказать про многие статьи о славянофильстве, базирующиеся на поверхностном знакомстве с отдельными — и даже не всегда центральными — произведениями ранних славянофилов.

Во-вторых — и это еще более существенно, — В. П. Попов последовательно стремится к строго объективному анализу и оценке наследия славянофилов. Это нельзя не отметить потому, что: целый ряд новейших работ очевидно грешит модернизацией славянофильства и прагматической экстраполяцией его идей в русло сегодняшних теоретических споров (работы этого толка вызвали у нас законную критику).

В. П. Попов последовательно рассматривает концепции славянофилов не на основе того, как они сами “думали о себе”,, а на основе соотношения их мысли с общественным бытием. Это ярко выразилось, в частности, в рассуждении о том, что для истинного понимания творчества Гоголя славянофилам пришлось бы “объяснить себе самих себя и свое учение” (cmp. 5). А это им “было не под силу” (там же).

Исходя из этого, я с полной убежденностью и даже с удовольствием рекомендую работу В. П. Попова к печати.

 

Зав. группой по изучению стиля,

старший научный сотрудник

Института мировой литературы АН СССР

В. В. Кожинов

 

А уже 15 ноября этого же года появилась статья зав. отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС и будущего “архитектора перестройки” А. Н. Яковлева “Против антиисторизма”, которая обрушила на возрождение русского националь­ного сознания, на славянофильство и почвенничество (учение Достоевского) и современных идеологов русской идеи, как их называли, “неославянофилов”, в том числе и на самого Кожинова, всю силу официальной, “интернационалисти­ческой” партийной русофобии. Задержало это и мою защиту, а главное, переориентировало её. После этого страшного идеологического удара (нет худа без добра) я вернулся на стезя свои — написал другую диссертацию — уже по истории русской литературы: “Учение ранних славянофилов и творчество Ф. М. Дос­тоевского”, которую защитил в 1979 году в Ленинградском педагогическом институте им. А. И. Герцена. Вадим Валерианович Кожинов еще в 1977 году на защите диссертации Ю. Селезнева познакомил меня с тогдашним завкафедрой литера­туры этого института (ныне он директор ИРЛИ РАН) Н. Н. Скатовым, но сам не смог стать моим оппонентом (“я как оппонент могу тебе помешать”) и порекомен­довал обратиться к Г. М. Фридлендеру, который и стал моим первым оппонентом.

В 1999 году Кожинов сказал в одном интервью: “Я не принадлежу ни к какому направлению... это видно из моих книг — я не славянофил. Не могу сказать, что я русофил”. Это так, во многих своих последних книгах он это подтвердил. Но это совсем не значит, что Кожинов отказался от славянофильства или “предал” его. В нем, по выражению И. Шафаревича, навсегда остался “дух славянофилов”. Он, на мой взгляд, отрицал свое славянофильство в последние годы потому, что многие проходимцы стали называть себя русофилами, создавать “совершенно искусственные поделки “а-ла рюс”, а главное, он отказывался от “общей”, “ходячей” тенденции славянофильства, хотел выйти за пределы этого учения, ибо вошел в русло самой великой русской литературы, которая сформировалась как результат спора западников и славянофилов и оказалась “заведомо шире и глубже самих этих тенденций”, как он сам сказал о “подлинно значительных писателях и мыслителях”, так или иначе принадлежавших к западничеству или славянофильству. В этом смысле он ближе всего к Достоевскому — почвеннику, который “выдумал” примирить западников и славянофилов. Но ведь при этом тот же Достоевский говорил: “Я во многом убеждений чисто славянофильских”. Кожинов такого уточнения не делал, больше того, даже отрицал славянофильство самого Достоевского, но я убежден, что он мог повторить эти слова великого писателя. Но он чаще называл себя евразийцем.

В сентябре 1971 года я тоже был в Москве, как всегда, вел записи наших разговоров с Кожиновым. Через 20—30 лет многие из тогдашних его идей были опубликованы, но какое они имели значение в то время! Об этом могу сказать я и многие его друзья. Из тогдашних своих записей напомню такие: “Юноши решают общие проблемы (я сейчас уже освободился от этого максима­лизма), а мудрецы имеют их в виду, но решают частные”; “Сейчас всё стремительно движется вперед, и потому-то надо корректировать это движение, думать: а не теряем ли мы при этом нечто? Нечто необходимое, человеческое?! Нужна определенная “узда”, и в этом смысле “консервативность” становится необходимой. Это не значит останав­ливать прогресс, он и без нас неостановим” . Кстати, вспоминается и такой нередко повто­ряемый Кожиновым афоризм: “Кто в юности не революционер — тот сухарь, а кто в зрелости не консерватор — тот дурак”. Позже в 1988 году в КубГУ (ему разрешили там выступить, но никаких публикаций не сделали) он сказал: “Понятие “прогресс” существует, но одновременно это и регресс, порой катастрофический. Будущее — это тёмная ночь. Прогнозировать его пытались утописты. Понять его можно лишь из прошлого”. И тогда же он мне рассказал: “Новый мир” раскололся — часть ушла в “Молодую гвардию”. Если раньше “Новый мир” и “Знамя” были левой и правой колеей, на них играли, то переход в “Молодую гвардию” насторожил — это было нечто более реальное и сильное, чем “Новый мир”. Испугались. А расформировали “Новый мир” не потому, что он делал ошибки, а потому, что на Западе он стал символом советского либерализма”. Позже, в 1991 году, подробнее об этом рассказал М. Лобанов.



А в 1978 г. Кожинов познакомил меня с А. Ф. Лосевым. Парадоксально, но он взял меня на свою первую и единственную встречу с ним! Было торжественное (хотя и немноголюдное) собрание по случаю его 85-летия, куда Диму пригласил друг юбиляра проф. А. В. Гулыга, кстати, написавший философский отзыв на автореферат моей кандидатской диссертации.

Когда у меня появилась возможность поехать работать за границу (или в ПНР, или в Китай), я посоветовался с Кожиновым. Он, правда, хотел, чтобы я поехал в Китай, “ибо там сейчас многое решается”, но согласился с моими доводами: из Польши я каждый год смогу возвращаться в Россию, там смогу работать над книгой и докторской диссертацией о славянофильстве. Дима сказал, что сам не раз бывал и еще будет в ПНР и может дать мне выходы на крупнейших польских специалистов по русской литературе. С 1985 по 1988 гг. я работал в ПНР в Университете Миколая Коперника в г. Торунь. Часто бывал в Варшаве. Готовя меня к встрече с Польшей, а потом в Москве, когда я возвращался домой или, напротив, ехал в Польшу, а также в Варшаве Дима мне говорил (цит. по своим записям того времени): “У Польши (потом он расширил эту мысль — “у западных славян”. — В. П. ) есть лишь один выбор: или быть на задворках Европы, или на красном крыльце России”. Он же рассказал мне такой эпизод из своей жизни: “Приезжал ко мне один поляк, говорит: “Я друг Советского Союза, друг русских!” Я спрашиваю: “Вы? Почему? Ведь Польшу три раза делили, и во всех трёх разделах участвовала Россия. Вы не можете нас любить”. Поляк: “Когда Польша освобо­дилась, то оказалось, что на территориях, занятых немцами и австрийцами, поляков почти не осталось, а на территории, находящейся под Россией, количество поляков лишь увеличилось”. И Дима ответил: “Я слышу слова не мальчика, но мужа. Теперь я вам верю”. О Варшавском восстании Кожинов сказал мне: “Станислав Лем обвинил Т. Манна в посредничестве фашизму, я с этим не согласен. Он говорил, что европейские евреи — безропотные жертвы. Да, в европейской истории нельзя привести примера борьбы с фашизмом, и только в Варшавском гетто евреи выступили против него! Из этого можно извлечь очень глубокий смысл”.

Второго августа 1987 года Кожинов мне сказал: “А. (...) пытался меня запугать, когда я выступил против него. Я ему ответил, что меня запугать нельзя”. Это, на мой взгляд, кредо самого Кожинова, и оно стало основой его статьи “Позиция и понимание”, опубликованной в 1989 году. А в начале ноября того же года сказал: “Наука о литературе попала в собственную ловушку. Изучение поэтики, специфики литературы было характерно для времени, когда литература превра­тилась в служанку идеологии. Но теперь литературоведение замкнулось в себе, ученые пишут для литературоведов. Надо вернуть литературе связь с жизнью, с историей. Я пишу книгу “Литература и история”. Я говорю не об исторической теме в литературе, а о сути самой литературы”; “Сейчас более страшное время, чем даже во время гражданской войны. Тогда у большинства были свои участки земли, которые могли их прокормить. Теперь все зависит от начальства. Не дадут зарплаты — все вымрут от голода”, и др.

Последние десятилетия своей жизни Вадим Валерианович Кожинов посвятил истории. Пошел по пути Карамзина — писателя, который стал и великим русским историком (этим примером сам Кожинов защищался от нападок т. н. “профессио­нальных”, но бедных духовно историков, оговариваясь, что вовсе не сравнивает себя с самим Карамзиным). Тому есть много причин. Одну он мне сам назвал, пересказав слова Бахтина о том, что литературоведение — межеумочная наука, а серьезные — философия и история. И, конечно, само литературное творчество. Но мне кажется, что одну из причин можно понять из высказываний Тютчева — любимого Димой поэта и мыслителя, о котором он написал в ЖЗЛ лучшую книгу (в тютчеведении, конечно, ибо из книг самого Кожинова я не могу назвать лучшую, все они — одна великая мысль о России, её судьбе, истории и культуре). Тютчев сказал: “Апология России… Боже мой! Эту  задачу принял на себя мастер, который выше нас всех и который, мне кажется, выполнял её до сих пор довольно успешно. Истинный защитник России — это история. Ею в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которыми подвергает она свою таинственную судьбу”. Кожинов и стал историком, чтобы защитить Россию, спасти её. А великолепное знание русской литературы и культуры вообще помогло ему глубже, чем другим, понять историю России, по-новому прочитать её “загадочные страницы”. Название его книги — “История Руси и русского Слова. Современный взгляд” — это, в сущности, принцип его подхода к истории, уникальная особенность его мышления. А в двухтомнике “Россия. Век XX” есть еще одно уточнение его подхода к истории: “Опыт беспристрастного исследо­вания”. Ему он учился у Пушкина, сказавшего о драматическом поэте, что он “беспристрастный, как судьба” и потому может “воскресить минувший век во всей его истине”.

В марте 1995 года на Ильинских чтениях в ИМЛИ Кожинов говорил (что мне, что с трибуны — уже не помню): “Ильин — одна из крупнейших фигур. Но я сомневаюсь, что Ильин — путеводная звезда... Вся политическая линия Ильина: Россия 17-го года не имеет права на существование... Розанов и Леонтьев — глубже Ильина”.

Докторскую свою диссертацию “Славянофильство и творческие искания русских писателей XIX века” я защитил в ИМЛИ РАН — родном институте Кожинова — в 1995 году. На защите выступал и Вадим Валерианович. В журнале “Родная Кубань” я приводил текст его выступления. Дальнейшие наши связи были через нашего общего ученика О. Г. Панаэтова. Мой Учитель стал его научным руково­дителем”.

 

P. S. Кстати, в мае 2003 года конференция в Армавирском университете, посвященная наследию В. В. Кожинова, повторилась.

 

 

II. “Это бесстрашный человек”

 

Виктор Дмитриевич Дувакин, чьи университетские семинары на рубеже 40 — 50-х годов посещал Вадим Кожинов и у которого я в 1953 году писал курсовую работу о Маяковском, в 1966 году был отстранен от работы на фило­логи­ческом факультете за то, что во время суда над Андреем Синявским вместо осуждения своего бывшего студента произнес хвалу в его адрес. (Кстати, на мой взгляд, Синявский как филолог таких дифирамбов не заслуживал и востор­женная речь Дувакина вольно или невольно носила всего лишь общественно-политический характер). Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Отстраненный от преподавательской работы, Дувакин занялся толковым делом: стал записывать на магнитофон свои беседы с самыми разными инте­ресными людьми: с Тимофеевым-Ресовским, Шульгиным, с Михаилом Михай­ловичем Бахтиным…...

В прошлом году книга его бесед с М. Бахтиным вышла в издательстве “Согласие”. В беседах Дувакина и Бахтина не случайно много раз заходил разговор о Вадиме Кожинове.  Вадим Валерианович вместе с Сергеем Бочаровым, Петром Палиевским и Георгием Гачевым сделали все для того, чтобы извлечь из научного небытия имя ученого, жившего с конца 30-х годов в забвении в городе Саранске. Перевести его в Москву, издать книги о Достоевском и Рабле, словом, вернуть незаурядного мыслителя в лоно отечественной культуры.

Мы перепечатываем из вышедшей книги характерный отрывок из разговора Бахтина с Дувакиным, где речь идет о Кожинове. Бахтин защищает Вадима Валериановича от несправедливых упреков Дувакина, подозревавшего, что Кожинов отдалился от бывшего преподавателя из-за того, что последний попал в идеологическую опалу.

Д.: А “Достоевского” Вы написали ведь в первый раз перед арестом?

Б.: Еще перед арестом, да.

Д.: В 28-м году?

Б.: Да.

Д.: Так что Вы уехали уже человеком с именем. Эта книжка, вообще говоря, была замечена.

Б.: Замечена была книжка, да, замечена.

Д.: О ней писали. А второе издание делали, сидя в Саранске?

Б.: Второе издание я делал, сидя в Саранске, да-да. Ко мне туда приезжали Кожинов, редактором моим был... Сергей Георгиевич Бочаров. Вот.

Д.: А! Сережа Бочаров!

Б.: Тоже... друг, и он тоже приезжал ко мне в Саранск.

Д.: Вот это хороший парень...

Б.: Очень хороший. Замечательный.

Д.: А Вадим Кожинов — это мой ученик, и близкий ученик, но я должен все-таки сказать — Васька Буслаев: “Размахнись, плечо!” Опираться на него трудно. Он, правда... должен сказать, что я от него услышал... Я не знал, где Вы, что Вы... и какой Вы... Он очень способный человек.

Б.: Он очень способный человек.

Д.: Очень способный... но довольно беспринципный. К сожалению. Вот не знаю... Он очень всегда подчеркивал, что он мой ученик и так далее, а потом фьюить — и исчез. Как-то стало это не очень приятно...

Б.: Ах, Вы думаете, что в связи вот с этой Вашей историей?

Д.: Да!

Б.: Нет, что Вы! Вы не знаете Кожинова! Для него этого не существует совер­шенно. Он человек абсолютно бесстрашный. Нет-нет, что Вы! А его отношение ко мне? Я был тогда еще, собственно, “минусник”, никому не известен. Книжку эту забыли — “Достоевского”... Он все это сделал. Ведь если бы не он...

Д.: Он продвинул Вам книжку?

Б.: Только! Только! Только. Я и не собирался.

Д.: Да что Вы!

Б.: Да, и не собирался. И “Рабле” у меня лежал в столе готовый, но я и не думал его публиковать и считал, что это невозможно, и так далее. А вот он явился — и все сделал.

Д.: И прошибал всё?

Б.: Прошибал всё это! Прошибал, и гениально прошибал.

Д: Ну это, конечно... Вадиму, конечно, большая честь, если это так.

Б.: Да. И вообще, я-то его знаю хорошо уже, и достаточно хорошо, — нет, это бесстрашный человек. Нет-нет, что Вы! Даже и речи об этом быть не может — что он испугался Вашей репутации. Да нисколько! Он все время связан с людьми с очень такой репутацией...… неофициальной (усмехается) и так далее.

Д.: Выступает он иногда очень...

Б.: Выступает он — да-а, он...

Д.: Сейчас он, так сказать, один из лидеров так называемых почвенников.

Б.: Почвенников, да-да, почвенников, да, или неославянофилов.

Д.: Да, загибает тут... и антисемитские...

Б.: Да, но видите... Он человек... да... нет-нет, он не антисемит, не антисемит. Это так у него, недоразумение. А видите ли, в чем дело... Он человек очень деятельный. Его не удовлетворяет писание только. Ему хочется действовать, играть какую-то роль в жизни. Не карьеру делать, нет, он не карьерист совсем! Он...… ему деятельность, деятельность ему нужна.

Д.: Мне очень приятно слышать хорошее о людях, с которыми я был связан и в которых я усомнился.

Б.: Да нет, напрасно. Во всяком случае, вот то, что Вы говорите, — это исключено совершенно. Это никакого влияния на него оказать не могло. Скорее наоборот, скорее наоборот.

Д.: Ну, может, ему просто неинтересно стало.

Б.: Он почувствовал бы еще большую симпатию и так далее. Если бы можно было бы, то, вероятно, оказал бы Вам всякую возможную помощь. Да... Нет-нет. Не такой просто...

Д.: Тут у меня в это время очень по-разному люди проявлялись, и я был, естественно, в этом смысле насторожен.

Б.: Нет!

Д.: Ну дай Бог. Видите, у нас с Вами сколько переплетений.

 

Сам Вадим Кожинов в послесловии беседы Бахтина с Дувакиным пишет: “Виктор Дмитриевич вначале не без обиды замечает: “Он мне теперь не звонит”, а затем  даже предъявляет тяжкое обвинение, что я-де “исчез” из-за истории с Синявским, после которой Виктор Дмитриевич оказался в “неблагонадежных”. Полагаю, что Михаил Михайлович достаточно убедительно опроверг сие обвинение (упомяну только, что тогда же, в 1966-м, я подписал характерное для тех лет “письмо” в защиту Виктора Дмитриевича, о чем он почему-то не знал)*. И Виктор Дмитриевич в конце концов говорит обо мне: “Ну, может, ему просто неинтересно стало” (беседовать с ним). Каюсь: диагноз верен. Мала­ковский и его мир начиная с 1960-х годов интересовали меня мало. Каюсь и одновременно восхищаюсь этим не жалеющим себя (а многие ли способны на такое!) выводом Виктора Дмитриевича Дувакина, память о котором в моей душе неизменна и светла…...”.

 

 

III. Таинственный дар

 

В архиве Георгия Васильевича Свиридова сохранился любопытный документ — звуковое письмо Вадиму Валериановичу Кожинову, которое композитор надиктовал на магнитофон после того, как прочитал книгу Кожинова “Стихи и поэзия”. Публикуем текст этого “письма”.

*   *   *

“Вопрос о восприятии музыки, поэзии, вопрос вообще о этих двух стихиях творческих, вопрос исключительно сложный. Вы касаетесь его крайне бегло, поверхностно, хотя и говорите об этом категорически. Мне кажется, вы допус­каете одну ошибку. Дело заключается в том — как дан человеку дар состав­лять стихи, так дан дар человеку чувствовать поэзию. Есть люди глухие к поэзии и есть люди глухие к музыке. Я знаю многих музыкантов, которые хорошо разби­раются в музыке, и я даже знаю, что это хорошие музыканты, но глухие к поэти­че­скому слову. Это бывает. Далеко не каждому человеку дан дар слышать музыку. Начинает талантливый человек писать стихи, у него талант обнаруживается в любви к поэзии, в любви к стихотворению, точно так же, как талант музыканта сначала обнаруживается в любви его к музыке, а потом из этого вытекает его высший дар к собственному творчеству. Сначала он знакомится с поэтическим творчеством или с музыкальным, любит его, воспринимает, и потом из него родится дар творческий. Но есть люди совершенно глухие к музыке, и никакой культурой пробудить это чувство невозможно, никаким воспитанием.

Глубокого чувства музыки был лишен Толстой. То, что он писал о музыке, это крайне предвзято. Мне казалось, что он понимает грандиозную силу этого искусства, но оно ускользает от него, и поэтому он в конце концов его вознена­видел. То же самое с поэзией. Он ее отвергал. Вот он читал одно время Тютчева, а потом отверг его. Он поэзию вообще не любил. Ему не был дан дар ощущения поэзии как великого искусства. Он любил Тютчева за глубину, за философичность, но именно за мышление, а не за саму поэзию.

Мне кажется, далеко не всем дан этот дар, другое дело, если он есть у человека, то культура поможет ему этот дар развить, образовать, научить его разбираться в музыке. Но сама культура не в состоянии дать человеку дара любви к музыке, он дается только от природы. Это то, что называлось в Греции словом “филярмони” — это значит любовь к звуку, вот эта любовь к звуку дается только от природы.

Здесь я должен сказать относительно начала Вашей книги “Стихи и поэзия”. Превосходная полемическая книга. В “Статьях о современной литературе” особенно ценными для меня показались статьи “Поэзия легкая и серьезная”, “Ценности истинные и мнимые”, “О беллетристике и моде в литературе”. Это очень важные темы, фактически об искусстве и суррогате искусства. Сейчас предпринимаются усилия заменить суррогатом настоящее искусство. Очень ценно, что вы разделили эти две силы. Подлинное  искусство от суррогата отделили. Меня восхищает Ваша борьба за оценку творчества Рубцова. Однако поэзия Куняева представляется более разнообразной по характеру чувств. Мне нравится его скрытый драматизм, суровость в соединении с нежностью. Основное качество его поэзии, мне кажется, скрылось от вас: это страстная мысль. Чувство родины у Куняева очень ценное и очень высокой пробы чувство. Ваши статьи помогают отделить искусство от его суррогата, я должен заметить, что в музыке суррогат искусства открыто выдается, проявляется во всей силе именно суррогат искусства. А Вы и Ваши друзья (и не только критики) сопротивляетесь этому.

Я хочу Куняеву написать относительно его статьи о Рубцове. Да, Рубцов, мне кажется, был замечательно одаренный человек, это поэт, который не только стихами, но и всей своей жизнью, всей своей судьбой доказал, что он настоящий народный поэт по строю чувств, по непридуманности...… Именно русский по непри­думанности, по неизобретательности самой поэзии. Живые куски, оторванные от сердца. Есть слова, которые только ему было дано сказать, например: “Поверьте мне — я чист душою...…” — и ему веришь. Большинство современных поэтов сказать таких слов не могли. Ему веришь, а им не веришь. “До конца, до тихого креста пусть душа останется чиста”. Это только он так мог сказать! “Россия, Русь, храни себя, храни...…”. Вот только не знаю, удастся ли всё это сохранить.

Замечательная поэзия, стихи Рубцова. Душа, северная душа, тонущая в необъятном северном мраке, который ее и поглотил. Послевоенная разоренная, страшная, бесприютная Россия, Россия детдома, общежитий, казармы или кубрика и кабака, но не старого кабака, общего для всех, а кабака уже домаш­него, кабака в каждой квартире.

Ваши отношения с музыкой, да и с поэзией, однако, непростые, как явствует из предисловия к книге “Стихи и поэзия”. Вы, защищая в своем сочинительстве, в своей книге, подлинную поэзию, настоящую, глубинного содержания, от поэзии поверхностной, умозрительной, умозрительно-дидактической, к сожалению, сами стоите на позиции чисто рационального объяснения поэзии. Ваша цель заключается в том, чтобы объяснить поэзию с точки зрения мате­риальной структуры и смысла. Но подобные объяснения невозможны, ибо убивают само существо поэзии. Вот в чем самое большое противоречие Вашей книги. Поэтому Ваше объяснение в предисловии показывает мне, что Вы стоите на позициях ложных. Защищая истинную поэзию, противопоставляя ей поэзию рациональную, Вы практически сами занимаете в критике такую позицию и прокламируете ее, хотя, по сути, защищаете глубинность искусства.

Дело заключается в том, что поэзия и музыка это искусство, — я даже затруд­няюсь назвать это искусством, какой-то таинственный дар, данный человеку. Данный таинственно для сочинения, творческий дар, т. е. делающий человека богоизбранным. Вот этот дар вы пытаетесь объяснить чисто мате­риально, научно, а это, на мой взгляд, большая ошибка.

Я стою на той точке зрения, что ощущение искусства, ощущение поэзии и ощущение музыки так же дано не всем людям, как и не всем людям дан творческий дар. Первым дается дар ощущения поэзии искусства, и творческий дар без этого ощущения не может возникнуть. Он возникает из особо близкого, из особо сильного ощущения искусства, и тогда появляется желание самому создать нечто подобное тому, что слышишь. Вот это Вы, к сожалению, не учли. Ваше отношение к музыке совершенно ясно. Эта двойственность проходит у Вас и в отношении к поэзии. Вы чувствуете поэзию, но музыку Вы не чувствуете. Это видно и по книге о Рубцове, где Вы пишете, что какой-то композитор плохо положил стихи Рубцова на музыку. Это вздор. Вы не то чтобы не имеете вкуса или необразованны, нет, Вы, мне кажется, не ощущаете музыки, Вы чувствуете в музыке структуру и смысл, но ведь в музыке есть еще и таинственный элемент, который объяснить невозможно. А так все было бы просто, и любой критик мог бы стать поэтом. Поэзия не возникает даже из критики, из знания, она возникает из какого-то особого данного ощущения. Есть масса людей, занимающихся музыкой и слышащих ее только как звуки, а не слышащих таинственного элемента поэзии, таинственного элемента музыки.

Я стою на позиции необъяснимости этой метафизики, этой таинственности. Таинственный дар, дар поэтический, дар музыкальный. Таинственное дело — ощущение музыки, человеку дается дар ощущения музыки, и это не обязательно зависит от культуры. В культурном человеке дар может пробудиться, но он дан и человеку деревенскому. Ту музыку, которую он знает, слышит, ощущение народной песни, органическое, чисто национальное — это тоже дар. Вы по­началу, представляя какую-то книжку, которая учит, как писать стихи, над ней смеетесь, а в сущности сами стоите на этой же позиции, научно изученной, научно подкрепленной. Это — тоже противоречие между Моцартом и Сальери. Есть непостижимость в этом явлении. Вы пытаетесь объяснить смысл…... Кому он нужен, этот грошовый смысл? Это будет Вознесенский со своими грошовыми идейками. У него нет собственно поэзии. И если он берется шаманить — так это все с чужих слов. А у таинственного Хлебникова было ощущение звуков, но у него оно было самодовлеющее, у него не было того, что в поэзии должен быть какой-то смысл. Все эти конструкции — есть, и идеи глубокие — есть, и смысл, через который можно объяснить. Но есть еще  самое главное, таинственное, которое делает эти идеи живыми. Иначе все это было бы доводами здравого смысла. А поэзия — это не здравый смысл. Вот в чем Ваша ошибка. Мне кажется, что Вы напрасно берете в союзники Льва Толстого, Толстой говорит абсолютно о другом. О чем он говорит? Во-первых, он очень хитёр. Толстой абсолютно ничего не указывает, потому что он делится своим наблюдением, а Вы говорите об этом как о непреложном законе. Наблюдая современного крестьянина, Вы  это наблюдение никак не можете подтвердить, потому что теперь нет человека, который не понимает, что отдельно напева не существует, существует мотив песни и существуют её слова. Он пишет об ощущении крестьянина в народной песне, органическом ощущении. Крестьянин ощущает народную песню как единое, как и должно ее ощущать и как Вы ее не ощущаете, разделяя на мелодию и слова. Для вас мелодия только как тон, как сопровождение слов, но это совершенно неверно, если появляется произведение такое, как говорит Толстой. Если крестьянин органически ощущает народную песню, то он ее поет так, как будто музыки вообще нет, и тогда он ощущает смысловую часть, как сам Толстой говорит, красотой напева влекомый. Он поет, он выговаривает слова очень выразительно. Толстой говорит о наивном ощущении крестьянина. А Вы эту наивность возводите в собственную точку зрения, и это тоже ошибка...…”.

 

 

 

IV. “Истина — дороже…”

 

Щедрое наследство оставил после себя Вадим Кожинов. Кроме книг о поэтах пушкинской и тютчевской плеяды, о поэзии Николая Рубцова, о великом Федоре Тютчеве он в последнее десятилетие жизни переосмыслил и древнюю, и новейшую эпохи Отечества в трудах “История Руси и русского Слова”, “Черносотенцы и революция”, “Победы и беды России”, “Сталин, Хрущев и госбезопасность”...… Эти книги он, как оружие, вложил перед своей смертью в руки русских патриотов. Вроде бы по большому счету жизнь удалась. И все-таки, раздумывая о его судьбе, нет-нет да и вспомнишь горькую евангельскую истину о том, что “нет пророка в своем отечестве”.

Нет, я не об антикожиновских статьях покойной Татьяны Глушковой вспо­минаю. Защищая своего друга, я успел сказать ей все еще при жизни обоих. Кроме неё приходилось оберегать его имя от облыжных и несправедливых выпадов В. Бушина, Л. Котюкова, В. Сахарова, И. Глазунова. Вроде бы патриоты, а вот поди-ка...… А совсем недавно и Валентин Сорокин наконец-то решился окончательно перечеркнуть литературную судьбу Вадима и опубликовал с благословения Владимира Гусева в “Московском литераторе” статью под названием “Путь в одиночество”.

Тяжело мне было ее читать, не только потому, что она пытается утвердить неправду, но и потому, что Валентин — мой давний товарищ. Нас с ним пород­нила и общая боль за Россию, и общая борьба и общая любовь к Сергею Есенину и Павлу Васильеву. Но, как говорится, Платон друг, но истина дороже. С твоей неправдой, Валентин, я примириться не могу и сделать вид при встрече, что как бы ничего не произошло, — тоже не сумею.

Перечитай внимательно сам, что ты пишешь:

“Не знает Кожинов нас, поэтов русских, кто живет далеко от Москвы. Не знает ни сибиряков, ни уральцев”.

“Не вина, а беда Кожинова, что он не задержался в саду поэтов: Владимира Луговского, Александра Прокофьева, Бориса Корнилова, Дмитрия Кедрина, Павла Васильева, Бориса Ручьева, Василия Федорова, Николая Благова, Бориса Примерова и многих отважных русичей слова и дела, просверкавших перед ним…...

Кожинов не осилил, не опроверг поэта Льва Котюкова, а Лев Котюков своим творчеством опроверг неопровержимого Кожинова”.

Вот так высокомерно хлещет наотмашь уральский казак московского любомудра. И отчасти ты, Валентин, прав. Знать-то Вадим знал и читал всех, кого ты вспоминаешь, но любил и ценил по своему выбору только тех, кто западал ему в душу. Да, к именам поэтов, тобой перечисленных, он относился равнодушно. У него были свои пристрастия, он не считал значительным явлением поэзию Татьяны Глушковой, не включил в свою антологию современной лирической поэзии её и твои стихи, за что я настойчиво ратовал. Ну и что из того? Всех любить невозможно и смешно. Любовь избирательна. Вот он и выбирал Николая Рубцова, Анатолия Передреева, Глеба Горбовского, Анатолия Жигулина, Алексея Прасолова, Василия Казанцева, Юрия Кузнецова, Виктора Кочеткова, Николая Тряпкина...… Что — мало? Или они, на твой взгляд, не русские поэты? Осмыслить их значение — задача непростая, и низкий поклон Вадиму за это. Не прав ты и в том, что он якобы не знал и не любил “русских поэтов, живущих далеко от Москвы” . Неужели ты забыл, что он всегда помогал словом и делом нижегородцу Фёдору Сухову, Виктору Лапшину из Галича, Борису Сиротину из Самары? Много раз в последнее десятилетие Вадим с завидным упорством разыскивал и публиковал в “Нашем современнике” со своим вступительным словом стихи вологжанина Михаила Сопина, омича Аркадия Кутилова, Евгения Курдакова из Казахстана.

Зачем же обвинять его в каком-то столичном снобизме?

А сколько страниц его книг посвящено творчеству Александра Твардовского, Михаила Пришвина, Николая Заболоцкого, Василия Белова! И все они — наши коренные русские таланты.

Очень тебе хочется убедить и себя и читателя в том, что Кожинов был всего лишь скучным теоретиком и бесталанным литератором:

“Книгу Вадима Кожинова “Как пишут стихи”, изданную недавно, читать невозможно...… такая в ней лишаистая архивная скука”.

“Но чего он-то лез в русскую поэзию? Ведь исторические и философские его работы не менее скучны, чем работы его о поэзии”.

“Туго слыша громы и разливы песенного русского моря, категори­чески отвергая разинские буйства русского стиха, он постепенно внедрял во вкус учеников и соратников равнодушие...”…

Ты до того уже договорился, Валентин, что якобы кожиновская практичность “сковала и вроде приостановила крылатость и высоту поэта” (это о Юрии Кузнецове), а “дарование Анатолия Передреева пострадало от одесских мироощущений и слово­понимания Вадима Валериановича”.

Мне, Валентин, непросто писать этот ответ тебе еще и потому, что ты выводишь меня из числа поэтов, якобы покалеченных тяжелой дланью Кожинова. Я, по твоим словам, твой “любимый поэт” , “большой русский поэт” , не поддав­шийся “кожиновской порче” и т. д. Но я смущен такими похвалами, поскольку никогда не ощущал, что Кожинов, вольно или невольно, портил вкус, мировоз­зрение и поэтический голос таких самобытных и самодостаточных поэтов, как Николай Рубцов, Юрий Кузнецов, Анатолий Передреев. Ты путаешь дружеские отношения с комиссарскими. Никогда я не слышал, чтобы он их чему-то учил, наставлял, что-либо диктовал им. Да и невозможно было себе такое представить! Слишком уж каждый из них был уверен в правоте своего пути, чтобы кого-то слушаться. А Вадим просто был лишь одним из нас, рядом с ним были друзья, а не “салонная орава” , как пишешь ты, он просто любил наши стихи, бескорыстно и с радостью, которую многие из нас сегодня утратили, восхищался прозре­ниями и удачами своих друзей-поэтов, восхищался непосредственно, востор­женно, почти по-детски, а не с “философской нахохленностью” и “противно-надоедливой очкастой широтою” , как это кажется тебе.

Его “скучные” книги, по твоим словам отмеченные “архивной скукой”, в наше рыночное время выходили, и при жизни и после смерти, одна за другой. Ты думаешь, сегодняшние издательства издают их себе в убыток и не ведают, что они жадно раскупаются, что их пристрастно читают с неменьшим интересом, нежели наши с тобой сочинения? Спроси у Анатолия Яковенко, твоего поклон­ника, ведущего книжную торговлю в Союзе писателей России, и он тебе подтвер­дит, что книги Вадима нарасхват, поскольку нужны сегодня русскому человеку, как живая вода.

Ты размашисто иронизируешь над несколькими наукообразными фразами Кожинова, но каким литературным языком ты выносишь ему приговор? — вчитайся сам еще раз в свои собственные слова:

“Хотя суждения его весьма ограниченны и совершенно не снабжены порывами ощущений русского характера”… или “Я начал возражать его симпатиям”. Прости меня, но если бы я не знал, что ты абсолютно русский человек, то, прочитав такое, имел бы полное право заподозрить тебя в “одесском происхождении”.

Ты пишешь о том, что Ю. Кузнецов, ушибленный Кожиновым, настолько утратил поэтический слух, что написал: “Как Иванушка во поле вышел”:

“Русский же, русский поэт, — негодуешь ты, — русскую сказку в ладони взял и “каки”, где же слух русский?!”

А где же слух русский, когда ты в той же статье цитируешь свое стихотво­рение: “зверя не буди, не гневай бога” ? Не боишься, что к тебе придерется какой-нибудь словесный законник и скажет: “по-русски, Валентин Васильевич, надо писать “не гневи”, да и Бога — с большой буквы, как раньше все большие русские поэты писали”?

Русский язык — такой бесконечный, то темный, то светлый лес, что даже мы, его родные дети, порой в нем плутаем...… Если уже великий Лермонтов позволил себе “с свинцом в груди”, то будем хотя бы в мелочах снисходительнее друг к другу. Впрочем, я и сам сейчас к тебе по пустякам придираюсь, в то время когда в твоей статье есть заблуждения посерьезнее.

Очень уж неприятно поразила меня твоя уверенность в неполной русскости или вообще нерусскости или шабесгойстве Кожинова: “Кожинов пишет, как ест в благородной еврейской кухне”, “Кожиновская еврейская проницательная практич­ность”, “Конечно, Френкеля и Глезера, Рейна и Левинзона, Кушнера и Пресмана, коими он зело озолотил, но раньше том “Евреи и Россия в современной поэзии”, за 1996 год, выпущенную (так у автора. — Ст. К. ) в Москве. Значит, с юности мутили его гениальный ум историка и философа, поэта и критика...”.… Трудно понять смысл этой темной фразы, но я догадался, что речь идет об участии Кожинова в сборнике “Свет двуединый”, составленном не Кожиновым, а М. Грозовским и Е. Витковским из стихотворений в основном поэтов-евреев (впрочем, и не евреи в сборнике тоже есть — А. Жигулин и Б. Чичибабин), живущих и в России, и в Америке, и в Израиле.

Кожинов всего лишь навсего написал послесловие, озаглавленное: “Реплика в русско-еврейском диалоге”. Ты, Валентин, возмущен участием В. Кожинова в сборнике “Свет двуединый”. Но я позволю себе процитировать одно место из послесловия Кожинова, ради которого, на мой взгляд, оно и написано.

“Дезик в свое время преподнес мне свою лучшую, на мой взгляд, книгу “Дни” с порадовавшей меня надписью: “Вадиму — человеку страстей, что для меня важней, чем человек идей, — с пониманием (взаимным). Где бы мы ни оказались — друг друга не предадим. 1.03.71. Д. Самойлов”. Но прошли годы, и мне показали публикацию “поденных записей” Дезика, где именно 1.03.71 начертано: “Странный, темный человек Кожинов”...… И еще одна — не датированная — запись: “фашист — это националист, презирающий культуру...… Кожинов, написав­ший подлую статью об ОПОЯЗе, — фашист” (С а м о й л о в  Д.  Памятные записи. — М., 1995 г. С. 431).

Так что, вопреки твоему утверждению, Валентин Васильевич, что Кожинов своим послесловием “зело озолотил” имена еврейских поэтов, я считаю, что он “не озолотил” участников сборника “Свет двуединый”, а, наоборот, обнародовал (в примере с Самойловым) такое свойство еврейского менталитета, что этот сборник уместнее было бы назвать “Свет двоедушный”.

Кожинов часто повторял, что евреи спокойно и равнодушно относятся к нашим кухонным ругательствам в их адрес, даже провоцируют их, но по-настоящему опасаются лишь глубокого нашего понимания их разрушительной воли, их умелой фальсификации истории, их способности, когда надо, перевоплощаться и якобы ассимилироваться.

Он блестяще владел искусством полемики с ними, поскольку учился этому искусству у Достоевского и Розанова, у Карсавина и Шульгина, у Блока и Михаила Меньшикова.

Вот почему еврейские интеллектуалы одновременно и опасались, и по-своему уважали его как достойного соперника. Но когда надо было, Вадим в открытом споре мог стереть в порошок Бенедикта Сарнова (что и сделал в 80-е годы на страницах “Лит. газеты”), мог не пожать протянутую ему Нуйкиным руку во время открытого телеэфира, добавив, что рука его оппонента, подписавшего позорное письмо о необходимости репрессий в октябре 1993 года, запятнана кровью…... Словом, он умел выступать и с открытым забралом, по-русски, “по-разински”, говоря твоими словами, Валентин Васильевич. Вспомни, что именно он организовал и осуществил наш первый бунт против еврейского засилья в культуре в 1978 году — дискуссию “Классика и мы”, которая сняла табу  с русско-еврейского вопроса. Он умел укрощать агрессивные еврейские импульсы, объясняя их носителям, что, не считаясь с русской историей и развязно русофоб­ствуя, они играют с огнем. Он всегда предостерегал их от попыток властвовать в России и старался поставить еврейскую элиту на свое место в нашей истории. Потому и написал исследование о расцвете и гибели Хазарского каганата, потому не оставил камня на камне в еврейском лживом мифе о русском черносотенстве. В конечном счете, все его творчество есть доказательство того, что русский ум хоть и медлительнее, но глубже и свободней ума еврейского, что наши таланты органичнее и ярче, что наши убеждения замешаны на совести и справедливости, а не на расизме и корысти. Он имел мужество не зависеть ни от кого, кроме истины, он не дорожил своим положением в ИМЛИ, своей научной карьерой ради того, чтобы идти туда, “куда влечет тебя свободный ум”. Тебе, Валентин, всю жизнь занимавшему всяческие должности, трудно понять человека такого типа. Ты всю жизнь не мог себе позволить быть совершенно свободным. Я тебя понимаю: ради общих интересов надо оставаться в номенклатурном кресле, надо думать об очередном однотомнике, о литературной премии, о новой квартире. А должность всегда помогает (даже сейчас у тебя их две). А отношение к еврейскому вопросу при советской власти ох как влияло на обретение должности или на потерю ее. Ты всегда умел быть осторожным и расчетливым. Помнишь, как после дискуссии “Классика и мы” я принес тебе, главному редактору издательства “Современник”, статью (о Есенине и Багрицком), написанную на основе дискуссионного выступления? Мне позарез надо было опубликовать ее в книге “Огонь, мерцающий в сосуде” ради доказательства своей правоты. Редактор, Женя Лебедев, подписал книгу в печать, но ты своей волей убрал из нее статью о Багрицком. Я тебя тогда не осуждал. Какое право я имел настаивать на своем, если эта публикация грозила и твоему положению, и твоей должности? Напечатать эту главу было крайне трудно. Цензура, наверное бы, ее сняла, но мне было досадно, что снял ты, о чем я и написал тебе печальное письмо, если ты помнишь. Написал, но не обиделся.

Обидно другое: ты сейчас хочешь, говоря о Кожинове, показать себя более смелым человеком, нежели он. А это не так. Он был свободным человеком и много раз рисковал, распутывая опасный “еврейский узел”, не считаясь с указа­ниями партийных чиновников, с мнением официальных и неофициальных и русских и еврейских функционеров. Его надолго переставали печатать, но он все равно объяснял общественному мнению разницу между еврейским национа­листом Агурским, уехавшим в Израиль, и еврейским ассимилированным “совком” Сарновым, оставшимся в России, и доказывал, что последний гораздо опаснее для нас, нежели сионист Агурский.

А ты, Валя, в отличие от Кожинова, зависел от цензора Солодина, от предсе­дателя Госкомитета по печати Свиридова, от Сергея Михалкова и т. д.

Постоянно ощущая эту зависимость, ты просто не мог быть всегда смелым человеком, каким ты от природы являешься.

Потому-то ты в 1983 году снял из моей книги стихотворений одно из самых важных для меня в ту пору. Вот оно:

 

Родная земля

 

Народ, когда-то бросивший отчизну,

ее пустыни, реки и холмы,

о ней, обетованной, правит тризны,

о ней глядит несбыточные сны.

 

Но что же делать, если не хватило

у предков силы родину спасти

иль мужества со славой лечь в могилы,

иную жизнь в легендах обрести?

 

Кто виноват, что не ушли в подполье

в печальном приснопамятном году,

что, зубы стиснув, не перемололи,

как наша Русь, монгольскую орду?

 

Кто виноват, что в мелких униженьях,

как тяжкий сон, тянулись времена,

что на изобретеньях и прозреньях

тень первородной слабости видна?

 

И нас без вас, и вас без нас убудет,

но, отвергая всех сомнений рать,

я так скажу: что быть должно — да будет,

вам есть где жить, а нам — где умирать!

 

Помнишь, что было дальше? Стихотворение могло пройти цензуру (вскоре было напечатано в моем гослитовском “избранном”).

Но ты взял в руку беспощадное редакторское стило и на полях стихотворения начертал суровую резолюцию: “Снять! В. Сорокин”. Я сохранил этот листок в своем архиве. Не хотел я вспоминать эту историю в двухтомнике своих воспоминаний, но сейчас ты вынудил меня рассказать все до конца. Что было — то было.

Когда мы прощались с Вадимом, то обширный зал в ИМЛИ был переполнен. Слова благодарности Вадиму за яркую подвижническую жизнь произнесли Петр Палиев­ский, Владимир Крупин, Феликс Кузнецов, Игорь Шафаревич, Леонид Бородин, Валерий Ганичев и я. Дай Бог, чтобы над нами подобные слова были сказаны. До сих пор в “Наш современник”, членом редколлегии которого много лет был Вадим вместе с тобой, идут письма читателей, почитателей, учеников Кожинова, раскрывающие все новые стороны его разнообразной деятельности во славу русской культуры и русской истории. Путь его жизни — это путь к Родине, к ее сыновьям и дочерям, а не в одиночество, как в наивной полеми­ческой запальчивости показалось тебе. На вечере, посвященном его памяти, в ЦДЛ (2002 г.) Большой зал был переполнен, люди стояли вдоль стен целых три часа. Воспоминания об “архивном”, “скучном” да еще и “русскоязычном” — с такими чувствами и терпеньем слушать не будут…...

И еще вспомнилось. В сентябрьском номере 2002 года в журнале были опубликованы письма абхазских интеллигентов, полученные Кожиновым четверть века тому назад, со всяческими благодарными словами за то, что он в то, брежневское, время выступил в журнале “Дружба народов” со статьей, где страстно и убедительно защитил историю и культуру Абхазии от наглых и невежественных посягательств с грузинской стороны. Казалось бы, ну что ему грузино-абхазские распри. Но ведь в их глубине судьба маленького народа, и русский человек не потерпел несправедливости…... До сих пор Абхазия помнит и чтит мужественный поступок, совершенный не мной, не тобой, Валентин, а “теоретиком литературы” Вадимом Кожиновым.

…Пишу я тебе сейчас ответ, сидя в родной Калуге, время от времени включаю российское (“настоящее!”) радио и слышу по нему “настоящую поэзию”. Позавчера слушал стихи Сапгира, вчера — Гандлевского, сегодня какого-то Пригова, вперемежку с выступлениями Андрея Дементьева и Бенедикта Сарнова. Ни Передреева, ни Тряпкина, ни Рубцова, ни Юрия Кузнецова, ни тебя, ни себя не услышал. Не “настоящие”, значит, мы поэты. Сижу и думаю: как нам Вадима не хватает, чтобы он шуганул всю эту шушеру! Нам с тобой заниматься этой борьбой — нет времени: оба мы на важных должностях, ты тратишь силы на развенчание Кожинова, а я на его защиту. Так и живем.

А автограф моего стихотворения с твоей резолюцией “Снять! В. Сорокин” теперь могу подарить тебе на память, он мне уже не нужен.

Композиция и комментарии Станислава КУНЯЕВА

Нас ждет цивилизация трущоб (Беседа В. Бондаренко с депутатом Госдумы РФ С. Глазьевым) (Наш современник N7 2003)

 

Нас ждет цивилизация


трущоб

Беседа Владимира Бондаренко с депутатом Госдумы РФ,


членом-корреспондентом РАН Сергеем Глазьевым

 

Владимир БОНДАРЕНКО: Наступает новая история человечества. В чем-то прав был Френсис Фукуяма. Старая история закончилась. Закончилась вместе с Советским Союзом. Но свято место пусто не бывает. На новых страницах новые лидеры пишут новые письмена. И ничего хорошего пока не написано. Я уж не говорю о развалинах советской цивилизации. У нас уже пятнадцать лет полный кердык и ничего больше. Все эти всплески экономики, как Вы знаете, зависят от нефтяной подушки, которая к тому же в руках десятка олигархов. Но и во всем мире эта новая история несет одно лишь беспокойство. Американцы привыкают ощущать себя какими-то сверхчеловеками (как немцы во времена Гитлера), европейцы определяют свою степень самостоятельности, а “третий мир” в растерянности, что же им предложат взамен суверенитета. Начавшаяся иракская война стала неким толчком к осознанию новой истории. Что делать России в этой новой истории?

Сергей ГЛАЗЬЕВ: То, что происходит сейчас, это, по сути дела, послед­ствия ухода России с мировой арены в качестве глобального лидера. Эта, как вы говорите, новая история началась с невиданного предательства партийно-советского руководства, почти всей советской элиты. США в соответствии со своим пониманием мировой миссии реализуют идею построения новой мировой модели по римскому образцу двухтысячелетней давности, не считаясь ни с международным правом, ни с опытом человеческой истории. За нынешним американским мессианством стоит стремление узурпировать национальные богатства всех стран и стать единственными хозяевами на планете. Американскому народу это совершенно не нужно. Ему искусственно прививают мессианство. Это концепция американской полити­ческой и финансовой элиты. Они думают лишь о наживе и ведут себя совер­шенно нагло и беззастенчиво, не обращая никакого внимания на иные цивили­зационные ценности.

В. Б.: Думаю, у них у самих еще не выработано собственных американ­ских цивилизационных ценностей, и поэтому они просто не понимают обид и требований народов из иных культурных и религиозных цивилизаций, чего, мол, они хотят. Какие еще права на историю, на культуру, на свое цивили­зационное пространство!

С. Г.: Всё это очень опасно. По мере того как американская гегемония после распада Советского Союза распространилась на весь мир, мы дейст­вительно наблюдали конец истории. Американская военно-политическая и экономическая машина используется для устранения любых цивилизационных барьеров, для нивелировки различий между народами, и если этот каток пройдется по всему миру, настанет конец всем цивилизациям, в том числе и европейской. Все люди станут гражданами одной мировой империи со столицей в Вашингтоне, хотя и будут управляться местными царями, как было в Римской империи. Для человечества это чревато прекращением развития, и в этом смысле конец истории, если такой американский каток прокатится по всему миру, будет неизбежен. Мы это наблюдаем по нашей стране. Американский каток, пройдя через все наши средства массовой информации, по сути дела, уже уничтожил русскую культуру. Где русская музыка? Где русская живопись? Где русская архитектура? Где русское кино? Где русская одежда? И так далее. Остались лишь островки патриотической культуры, которые осознанно демонизируются, фашизируются, обливаются непрерывно грязью. Каким-то чудом держатся еще прекрасные русские писатели, поэты, художники, композиторы. Живы еще Валентин Распутин и Василий Белов, но уже ушли Георгий Свиридов, Валерий Гаврилин, Сергей Бондарчук… А массовое сознание всё больше становится индифферентным по отношению к собственным национальным корням, к нашим традициям, и становится всё более примитивным. Из русских делают иванов, не помнящих родства, второстепенных граждан мира, которым дают лишь право на выживание любым путем.

В. Б.: Может ли Россия этому противостоять?

С. Г.: Если Россия этому не будет противостоять, то противостоять в мире больше некому. При всем упадке последнего десятилетия у нас еще сохранились хотя бы в подсознании людей нравственные, этические и эстетические ориентиры. Россия всегда брала на себя ответственность за всё, что происходит на планете. Кроме нас, русских, чувством такой ответст­венности, по-моему, не обладает никто. Англо-американская цивилизация последние столетия пыталась играть роль глобального лидера, иногда это у них получалось, но всегда через насилие, через разрушение других культур. Если бы не сдерживающая роль России, то, может быть, мир уже прекратил бы свое существование. В соответствии с нашей исторической традицией мы и сегодня должны противопоставить мировому глобализму свои этические ценности. Ни одна из стран, даже ныне более мощных, чем Россия, спра­виться с такой ролью не может. Даже Китай, который сегодня превосходит по своему экономическому масштабу Россию практически пятикратно, не готов к тому, чтобы выполнять роль глобальной сдерживающей силы.

В. Б.: Мы должны стать по отношению к Америке – этой новой Римской империи не иначе как новыми варварами, в самом позитивном смысле этого слова? Новыми варварами, которые не дали распространиться упадку Рима и стали писать своими грубыми письменами новые страницы мировой истории?

С. Г.: Я бы не сравнивал нас с варварами, которые пришли на развалины Римской империи. Сама Римская империя распалась под грудой внутренних проблем, поскольку не имела никакой позитивной идеи под конец своего существования. Думаю, что американская империя рухнет по тем же причинам.

В. Б.: Так же, как, увы, под грудой внутренних проблем и предательств рухнула и наша Держава…

С. Г.: Американцы ничего человеческого сейчас миру толком и не предлагают. Жиреть за счет соседей и обогащаться путём эксплуатации всего мира.

В. Б.: Вместо Бога поставили золотого тельца и дружно молятся деньгам, так долго держаться их величие не сможет. Найдутся свои, более высокие сакральные ценности и у негров, вспомним миллионы сторонников Луиса Фаррахана, и у латинос. Еще лет двадцать — и Америка сама начнет распадаться. Если не установит у себя новой тоталитарной демократии…

С. Г.: Бездуховная американская цивилизация, претендующая на мировое господство, обречена на саморазрушение. У неё нет никаких живых идей, способных подтолкнуть мировое развитие.

В.Г. А у России сегодня осталась своя национальная идея? Что такое, по-вашему, русская национальная идея?

С. Г.: Если говорить о глобальном понимании русской национальной идеи, в соответствии с нашей философской традицией, она заключается в спасении мира от угрозы мирового глобализма. В формуле “Москва – Третий Рим” была выражена ответственность России за духовность всего человечества. Глобальная роль России, в отличие от американской роли, заключается не в навязывании всему миру своего господства, а в сохранении на планете механизмов, обеспечивающих взаимное сотрудничество и взаимное уважение народов. В отличие от американской империи, которая строилась с помощью оружия и денег, российская империя строилась в основном на основе добровольного вхождения народов под охрану русского царя.

В. Б.: Вы сами, Сергей Юрьевич, оптимист или пессимист? Верите ли вы в скорейшее возрождение России? Пятнадцать лет мы проедаем наследство советской цивилизации, какой бы хорошей или плохой она ни казалась нашим руководителям. Никаких новых заводов, новых нефтепроводов, новых электростанций в эту перестроечную эпоху не построено. И газопроводы всё те же – советские. Но скоро это советское наследство, от старых ракет “Сатана” до самолетов, закончится. Уйдет в небытие и научно-технический персонал, уже нет квалифицированных кадров на полуразрушенных заводах. Что будет дальше? Какую цивилизацию будем строить? Цивилизацию трущоб, о чём вы уже писали в своих статьях?

С. Г.: Конечно, мы понесли чудовищные потери. Гораздо большие, чем за время Великой Отечественной войны. Общий ущерб даже не поддается оценке. Из России было вывезено более 300 миллиардов долларов, а с учетом разрушения научно-производственного комплекса страны общие потери составляют триллионы долларов. Любая другая страна после такого крово­пускания не выжила бы. Но нашей национальной особенностью остается способность восставать из пепла. Были времена и пострашней, когда вся страна лежала в руинах. И каждый раз народ находил в себе силы для нового подъема. Способны ли мы сегодня вновь стать могучей державой? Пока ответа на этот вопрос нет. Если говорить об экономических возможностях, то они сохраняются. Правда, очень быстро тают. Мы потеряли не только половину научно-технического потенциала, но очень быстро теряем и человеческий ресурс. Те структуры, которые захватили наши природные богатства, не заботятся об их воспроизводстве. Свернуты все геологоразведочные работы, и минерально-сырьевой комплекс страны выжимается как лимон. Потеряли значительную часть интеллектуального потенциала в связи с эмиграцией из России сотен тысяч перспективных молодых специалистов, которые сегодня успешно работают по всему миру. Еще несколько лет, и мы на самом деле станем типичной цивилизацией трущоб. Тем не менее пока еще реально у нас есть возможности для того, чтобы эту ситуацию кардинально изменить. Россия до сих пор обладает сохраняющимися конкурентными преимуществами не только в сфере добычи нефти и газа, выплавки металла, но и в атомной энергетике, в ракетно-космической отрасли, в авиационной промышленности, в биотехнологиях и во многих других отраслях. Эти возможности очень быстро исчезают в связи с прогрессирующим износом и старением и интеллек­туального, и производственного потенциала. Есть еще максимум три-четыре года для того, чтобы развернуть развитие страны в нужном направлении и за счет поддержки промышленного роста выйти на траекторию быстрого развития. Вот, например, когда народно-патриотические силы сотрудничали с правительством Примакова и Маслюкова, была реализована часть наших предложений, и этого оказалось достаточно, чтобы выйти на темпы роста 25 процентов всего лишь за полгода. Нынешнее правительство бездарно эти возможности растратило, пассивная политика в угоду интересов тех, кто наживается на экспорте российского сырья и увозит миллиарды долларов из страны каждый год, привела к тому, что за последние 4 года практически ничего не было сделано для создания предпосылок к эффективному экономическому росту. Чистый “вклад” нынешнего правительства в экономи­ческий рост составляет минус 5 процентов в год. В итоге экономическое развитие в России резко замедлилось. Если бы сохранялась преемственность в политике экономического роста, которая начиналась в конце 1998 года, то темпы его были бы в два раза выше. Не четыре, а восемь, а то и десять процентов. Для этого нужна политика стимулирования научно-технического прогресса, инвестиции в модернизацию и структурную перестройку экономики на современной технологической основе, необходимо защищать наших товаропроизводителей от недобросовестной конкуренции из-за рубежа, создавать механизмы финансирования роста производства. Всё это есть в нашей программе патриотических сил…

В. Б.: Если бы вы, Сергей Юрьевич, стали с завтрашнего дня премьер-министром России, какие первые шаги были бы вами сделаны?

С. Г.: Во-первых, следовало бы пересмотреть принципы налогово-бюджетной политики. На сегодняшний день главным источником доходов в нашей стране является сверхприбыль от эксплуатации природных ресурсов. Так называемая природная рента. Она большей частью уходит за границу вместе с валютной выручкой от экспорта сырьевых товаров. И служит средством для обогащения узкой группы привилегированных лиц, выросших на приватизации государства в ельцинскую эпоху. По закону недра являются государственной собственностью, и государство вправе, как собственник недр, забирать сверхприбыль от их эксплуатации себе. Именно так поступают все уважающие себя страны, начиная от Кувейта и заканчивая Норвегией. Вне зависимости от того, феодальное это государство или же сверхцивили­зованное, западная страна или мусульманская, везде, где есть нефть, государство природную ренту взимает в доход общества. Это справедливо и экономически оправданно. Сверхприбыль направляется на цели развития всего общества, а не просто в карманы олигархов, которые тратят её на собственные нужды. У нас этот мировой опыт распределения сверхприбыли должен быть применен. Это и в нашей духовной традиции. Это и соответствует нашему закону — как собственники недр мы должны получать прибыль в интересах всего общества. Это примерно около 20 миллиардов долларов в год, что поможет нам увеличить расход бюджета на обеспечение социальных гарантий практически вдвое. Кроме того, нынешняя налоговая система слишком тяжела для развития экономики: самым обремененным фактором являются труд и производство. На труд и на производство у нас ложится главное налогообложение. Мы выступаем за снижение налогов на труд и освобождение от налогов всех расходов, которые идут на научно-исследо­вательские разработки, а в бюджетной сфере — за возврат природной ренты в доход государства, прекращение нелегального оттока капитала, что позволит увеличить доходы бюджета в полтора раза. Мы подготовили в этом году соответствующую концепцию альтернативного бюджета, где показали источ­ники финансирования, и внесли необходимые законы, для того чтобы обеспечить возвратность природной ренты в доход государства. Если бы это было сделано, уже в этом году можно было бы вводить доведение зарплаты в бюджетной сфере до семи тысяч рублей в месяц, удвоить ассигнования на образование, культуру и здравоохранение, утроить ассигнования на науку, развернуть бюджет развития и программу научно-технического прогресса, тем самым дать мощный импульс для развития нашей экономики. Параллельно мы обеспечим все социальные обязательства государства. Кроме того, есть важная функция Центрального банка, который должен работать как источник кредитования экономики, важный механизм стимулирования инвестиций и роста производства. Для этого нужно обеспечить переход от нынешней денежной политики, привязанной к доллару и ориентированной на финансовые спекуляции, к денежной политике, ориентированной на рост производства, на спрос на деньги со стороны производственной сферы. Надо добиться того, чтобы рубль стал одной из мировых валют. Нужна решительная дедоллари­зация российской экономики, и тогда мы вернем колоссальный эмиссионный доход, который потеряли вследствие того, что привязали рубль к доллару.

В. Б.: Может, нам, Сергей Юрьевич, вообще не нужна эта нефтяная подушка экономики? И сырье безвозвратно теряем, и иждивенческое настрое­ние царит у наших правителей. Зачем строить заводы и развивать высокие технологии? Нефть и газ вывезут, пока есть. А потом уже и нас не будет, зачем думать о дальнейшем? Всё равно нефтяные деньги мы не направляем на рост производства, как делают даже арабские страны, строя мощную нефтеперерабатывающую промышленность. Гоним сырец, пока весь не выгоним, вот и вся наша экономика. У меня ощущение, что, лишь отключив­шись от нефтяной подушки, мы начнем думать о своем производстве. Получая нефтяные сверхприбыли, наши олигархи чуть-чуть подкармливают безра­ботный народ, чтобы совсем не взбунтовался, подпаивают его дешевой водкой… Может быть, сейчас, после американской победы в Ираке, упадут цены на нефть и мы с неизбежностью займемся своим производством?

С. Г.: Я считаю, что нельзя отказываться от доходов, связанных с экспортом энергоносителей, хотя лучше было бы эту нефть перерабатывать внутри страны, развивать химическую промышленность. Как говорил наш великий Менделеев, сжигать нефть – это всё равно что топить печку ассигнациями. Это действительно так, но отказываться от такого богатства с расчетом на будущее мы сегодня не вправе. Мы не вправе дарить эти колоссальные ресурсы горстке людей, которые получили выход на сырье благодаря протек­ции ельцинской семьи.

В. Б.: Если мы не вправе дарить, то как от этого отказаться? Что делать? Строгие карательные меры?

С. Г.: Очень просто. Надо принять законы, которые мы уже внесли на рассмотрение в Думу. В частности, я вместе с коллегами внес закон о налоге на сверхприбыль при эксплуатации месторождений углеводородов. Необхо­димо принять поправки в закон о недрах, с тем чтобы восстановить плату за недра. Необходимо увеличить регулирующую роль экспортной пошлины, то есть изымать сверхприбыль от экспорта нефти. Стараться удерживать низкие цены на нефть внутри страны, с тем чтобы промышленность, а также сельское хозяйство могли нормально развиваться. А тем, кто эксплуатирует сегодня нефтяные месторождения, оставить нормальную прибыль, как это делают во всем мире.

В. Б.: На кого нам опираться в своем возрождении? На континентальную Европу, Китай, США, страны Востока? Или прав был император Александр Третий, который говорил, что у России есть лишь два союзника – это её армия и флот? Есть у России естественные геополитические союзники?

С. Г.: Конечно, мы должны прежде всего опираться на свои собственные силы, следовать лишь своим национальным интересам. Крылатое изречение Александра Третьего не потеряло своей силы и сегодня. У России действи­тельно сегодня нет друзей, и, конечно, у нас должны быть надежными и армия, и флот для защиты прежде всего своего же государства. Главный ресурс развития России – это все же внутренние резервы. Они пока еще есть. Если бы все наши сбережения направлялись на развитие производства, то инвести­ции выросли в три раза. Сегодня большая часть этих сбережений трансфор­мируется в доллары и утекает за рубеж. Фактически наши сбережения субсидируют экономику США. Сама мощь США основана главным образом на том, что они присвоили себе право печатать мировую валюту. А все остальные страны эту валюту принимают как резервную вместо золота и тем самым финансируют американскую военно-политическую машину. Причиной нынеш­ней войны в Ираке является американский печатный станок. Все другие страны, которые используют доллар, дают США безвозмездный кредит, который они направляют на финансирование войны. Америка имеет возмож­ность господствовать в мировой экономике именно потому, что мы принимаем американскую валюту. Её достаточно легко “подрубить”, отказавшись исполь­зовать доллар в качестве мировой валюты. Я предложил на днях: если мы хотим остановить агрессора, нужно лишить его права собирать налоги со всего мира. Эмиссия доллара со всей планеты является самым эффективным налоговым механизмом.

Если говорить о наших надежных партнерах, то наиболее значимым эконо­мическим партнером для нас сегодня, несомненно, является Европа. Нужно стремиться к тому, чтобы партнерство было равноправным. Пока, к сожа­лению, Европейский Союз, на словах признавая за Россией равноправие, на самом деле продолжает дискриминационную политику. Это связано исключительно со слабостью российской внешнеторговой политики и отсутст­вием в правительстве людей, способных сегодня даже сформулировать российские общенациональные интересы в экономической сфере. Россия всё время сдает позиции и теряет свои возможности.

В. Б.: Даже в культуре мне непонятна та поспешность, с которой министр культуры Швыдкой стремится отдать немцам без всякой весомой компенсации знаменитую Бременскую коллекцию. Я понимаю желание немцев её вернуть — тем более можно потребовать от них хотя бы восстановления всех новгородских храмов. Что скрывается за такой политикой — капитулянтское мышление или простая коррупция? Почему мы легко уступаем свои позиции на всем экономи­ческом пространстве?

С. Г.: Надо менять политику правительства. Надо делать все для укреп­ления нашего содружества в СНГ, это выгодно абсолютно всем участникам. Прежде всего нужна опора на Украину, Белоруссию и Казахстан. Если мы продвинемся по пути формирования надежного и крепкого экономического союза, не затрагивая ничьи суверенитеты, для нас всех это сулит существенное расширение экономических возможностей. Если говорить о других наших серьезных партнерах, таких как Китай, Индия, арабские страны, с ними нужно разворачивать взаимовыгодное сотрудничество, искать общие интересы. Россия могла бы взять на себя роль мирового лидера в отстаивании интересов человечества. Мы можем организовать мощное мирное сопротивление агрессору. В том числе предложить миру переход к новой справедливой между­народной финансовой системе, где не было бы доллара в качестве единственной резервной валюты, а все валюты были бы равно признаны. Для этого необходимо просто договориться с Центральными банками стран, которые не хотят идти в фарватере у американцев, отказаться от использования доллара и перейти на использование многовалютной системы, где примерно равную роль играли бы евро, рубль, йена, юань, возможно, индийская рупия и валюты остальных стран пропорционально их экономической мощи. Тогда мы бы не только восстановили справедливость в мировой финансовой системе, отказавшись платить дань Вашингтону, но и подрубили бы амбиции США…

В. Б.: То, что вы говорите, Сергей Юрьевич, прекрасно, но сегодня это пока еще смахивает на утопию.

С. Г.: Вы знаете, Владимир Григорьевич, эта утопия была близка к реальности до событий 11 сентября в Америке, когда активно велись пере­говоры и были сделаны предложения от Европейского Союза России перейти на использование евро в расчетах с Европой. Моё встречное предложение – использовать и рубль — не вызвало отторжения. И господин Проде, руководи­тель европейских комиссий, согласился с принципиальной возможностью использования рубля. Если бы российский президент и председатель Центрального банка согласились с предложением европейцев перевести наши финансовые взаимоотношения на евро и рубль, это был бы уже серьезный шаг в направлении к установлению справедливости в мировом финансово-экономическом пространстве. Очень важна была инициатива японцев, которые предлагали совместно с Китаем создать Международный валютный фонд Азии, основанный на азиатских валютах. И если бы все арабские страны разменяли свои нефтедоллары на евро и другие валюты, уверяю вас, что от американ­ского сверхдержавного угара не осталось бы и следа. Америка уже сегодня находится на пороге чудовищного финансового кризиса, в котором сгорело около 7 триллионов долларов за последние годы. Отказ стран от использования доллара превратил бы американское экономическое чудо в прах.

В. Б.: Очевидно, для того чтобы взять на себя роль такого мирового лидера в движении сопротивления американскому диктату, у нашего руко­водства должен быть иной настрой? Иным должно быть руководство? Вы всё еще верите и надеетесь на курс Владимира Путина на возрождение России?

С. Г.: Блажен, кто верует… Но в данном случае мы видим факты: никакого курса Путина нет. За последние три года в стране проводится политика статус-кво, политика сохранения всех социально-политических, экономических и финансовых отношений, которые сложились при Ельцине. Это означает закрепление прав властвующей олигархии. Классический пример – это Земельный кодекс. С принятием Земельного кодекса российские граждане, все поголовно, потеряли право бесплатного землепользования. А свободная купля-продажа земли, особенно в городах, неизбежно приведет к тому, что нынешние финансовые магнаты станут еще и крупнейшими землевла­дельцами. Латифундистами. Народ вынужден их содержать, получая низкую зарплату (недоплачивается всем гражданам, как минимум, вдвое, а если брать мировой стандарт оплаты труда, то труд российского гражданина занижен в четыре раза). Русские люди отдают свой труд для обогащения горстки олигархов. Они отобрали у народа право на эксплуатацию природных ресурсов и лишили страну главного источника доходов; если они еще отберут землю, тогда и закрепится окончательно в России типичная цивилизация трущоб.

В. Б.: То, что мы видим в Латинской Америке и в Африке… И что же нам делать? Нужна новая революция? Или возможен еще некий мирный выход из положения? Возможна ли мирная победа патриотических сил?

С. Г.: Если мы убедим наших сограждан голосовать на выборах за свои собственные интересы, за наши общенациональные интересы, то блок патрио­тических сил получит подавляющее большинство. Главная задача – это побороть уныние, которое охватило примерно две трети нашего населения, и вернуть людям веру в то, что мы сами всё можем. Но для этого не надо отдавать власть случайным людям. Надо использовать демократические институты и механизмы для того, чтобы привести к власти людей, которые бы работали на общенародные интересы.

В. Б.: Согласен с вами, Сергей Юрьевич, что нынешняя атрофия воли и духа даже страшнее экономического кризиса, страшнее развала армии. Армия у нас есть, но духа в ней победного нет. В нашем обществе сегодня крайне низкий уровень культуры. Без культуры нет нации, без мощной культуры нет и не может быть мощного государства. У нас сегодня, по-моему, самая бескультурная политическая элита за последнюю сотню лет. И Сталин, и Черчилль, и де Голль, и Мао Цзэдун находили время на чтение книг. Без художественной литературы нет абстрактного мышления, столь необходимого любому политику, нет глубинной стратегии у государства. Да и народ, потерявший свою народную культуру, способен только на хаотичные движения. Россия традиционно была страной слова. Пока люди верили в слово, они были способны и на дело. Не случайно так долго в России либералы боролись с литературоцентризмом, изымали из программ телевидения не только писателей-патриотов Бондарева и Куняева, но и писателей-либералов, лишним для них оказался и Александр Солженицын. Его тоже лишили слова. Пока писатель, творец насильно отстранен от реального влияния в обществе, общество усиленно деградирует, живет животными инстинктами. Уверен, для подъема общества прежде всего надо обратить внимание на русскую нацио­нальную культуру и её высочайших творцов.

С. Г.: Я с вами, Владимир Григорьевич, абсолютно согласен. Еще раз подчеркну, что в основе всех периодов процветания нашей страны и успешного восстановления после чудовищных разрушений лежит именно духовный подвиг русского народа. Без восстановления наших духовных, культурных, нравст­венных традиций рассчитывать лишь на экономический механизм не прихо­дится. В экономической деятельности, как и в любой другой, нужна душа. Если души нет, то экономика превращается в войну всех против всех, с печальными результатами для всего общества. Для того чтобы у нас вместо хаоса возникло процветание, необходимо соучастие людей, сотворчество их и в труде, и в науке, с пониманием каких-то высших целей своего личного дела. Они должны быть окрылены своим пониманием смысла жизни. Это невозможно без опоры на национальную культуру.

В. Б.: Вы сказали, что из-за упадка духа, из-за уныния в обществе мы превращаемся в цивилизацию трущоб. Может быть, это уже и произошло? Может быть, ресурс нации уже утрачен? Цивилизация трущоб уже неспособна восстановить великие духовные ценности.

С. Г.: Пока еще, надеюсь, этого не произошло. Ресурс нации глубже, чем предполагали наши разрушители. Да и не выросло еще трущобного поколения. Когда в обществе начнет лидировать поколение, выросшее в трущобах, тогда уже будет очень трудно вернуть народу душу. Сейчас еще многие из тех, кто оказался в состоянии нищеты – это достаточно образованные и культурные люди, которых государство выбросило на обочину. Нынешняя властвующая элита вытирает о них ноги. В нищете сегодня живет значительная часть нашего населения. Примерно треть людей живет ниже уровня бедности. Две трети живет в бедности. По оценкам социологов, 20 процентов населения крупных городов сегодня живут на социальном дне. Они лишены элементарных прав на жизнь, на безопасность, на образование. Долго, конечно, такое состоя­ние общества без катастрофических последствий для него продолжаться не может. Как только вырастет нынешнее поколение бездомных ребятишек (а их около 4 миллионов), ясно, что они будут обществу платить той же монетой — насилием и злом. Трудно будет от них ожидать каких-то проявлений добра или созидания.

В. Б.: Для этого нужна мобилизационная экономика и мощная идеология…

С. Г.: Для этого просто нужно, чтобы государство выполняло свои обяза­тельства перед народом. Есть все возможности для того, чтобы устранить эти чудовищные язвы ельцинского периода разорения страны. Мы подгото­вили свою концепцию бюджетной политики. Мы видим возможность увеличить многократно расходы бюджета на обустройство бездомных детей, на обеспечение социальных гарантий. Сегодня правительство недоплачивает обществу примерно пятьсот миллиардов рублей. Это объем нефинансируемых социальных обязательств. Когда Путин и Касьянов рассуждают о том, что у них профицитный бюджет, они врут сами себе. Профицит образовался потому, что они не выполняют своих обязательств перед обществом. У нас есть все возможности уже в этом году, если бы прошли наши предложения по взятию в доход бюджета сверхприбылей от эксплуатации сырьевых ресурсов и сокращению нелегального вывоза капитала, увеличить расходы бюджета на 550 миллиардов рублей и обеспечить все социальные гарантии.

В. Б.: Вы подготовили одну уникальную программу, вторую уникальную программу, но кто её будет выполнять, Сергей Юрьевич? Есть ли решительные новые лидеры в обществе, которые способны достойно их реализовать? Есть ли новый Сталин или, если кому не нравится это имя, новый русский де Голль, Рузвельт, Эрхард, Черчилль? Человек длинной воли? Ведь любую самую уникальную программу можно и похерить, заболтать, растащить?

С. Г.: Эти программы отличает не столько уникальность, сколько научная обоснованность. То, что мы предлагаем, это, по сути, сумма предложений ведущих российских ученых и целых институтов, экономических ассоциаций, заинтересованных в развитии общества. Это научно обоснованный план действий. Для того чтобы его реализовывать, не надо быть сверхгениальным человеком. Надо просто следовать интересам общества. Для этого необхо­димо, чтобы власть стала ответственной. Один из законов, который я недавно предложил — это закон о социальной ответственности государства перед обществом. Суть его проста. Вводится система показателей уровня жизни, общепринятых в мире, если эти показатели ухудшаются, правительство обязано уходить в отставку. Нужно прекратить надеяться на героев, которых Бог нам пошлет. Нужно самим брать на себя ответственность. Установить такую систему власти в стране, которая бы заставила всех чиновников, включая президента страны, работать на общенародные интересы, а не защищать интересы лишь одного крупного капитала.

В. Б.: И все-таки я повторюсь, Сергей Юрьевич. Чтобы переломить нынешнюю ситуацию в России и выполнить любую мало-мальски приемлемую для народа обоснованную программу действий, нам нужен сильный и уверенный, обладающий немалым мужеством лидер? Кто-то должен сдвинуть наш корабль с места.

С. Г.: Сильный лидер, конечно, нужен. Но для того, чтобы он появился, необходимо всем взять на себя труд, во-первых, проанализировать, какие политические силы этот лидер представляет, какие интересы он отстаивает. Каким людям можно доверять, каким – нет. Во-вторых, не голосовать за тех, кого навязывают нам ангажированные СМИ. Научиться голосовать прежде всего за свои собственные интересы. Тогда у нас и появится народный лидер.

В. Б.: А вы, Сергей Юрьевич, считаете себя сильным лидером?

С. Г.: Я об этом, честно говоря, не задумывался. Я стараюсь делать то, что могу.

В. Б.: А как вообще вы дошли до жизни такой? Перспективный, молодой, талантливый, член команды молодых реформаторов. Вот и шагали бы в ногу с Чубайсом и Гайдаром и о себе не забывали бы. Вы могли позволить себе всё. Что затащило вас в патриотику? Я ведь искренне верю вам. Таким, как вы. Зачем человеку терять почти всё  и идти вниз к каким-то нищим, полуобор­ванным людям? Значит, либо это был голос крови, чувство принадлежности к своему народу, или же ваш экономический расчет доказал вам всю про­вальность и преступность ельцинских реформ. И вы последовали логике расчета. Или же оказались внутренне чужим в той команде реформаторов. Я ведь тоже когда-то мог оказаться в либеральном лагере литераторов. И друзья там были, и идеи какие-то авангардные были мне не чужды. Но я почувствовал всю чужеродность того направления, лагеря, движения для всей своей жизни и без колебаний порвал с литературным либерализмом. Что произошло с вами?

С. Г.: Я всегда был патриотом России. У меня и родители были патрио­тами России.

В. Б.: Сегодня все называют себя патриотами — и Чубайс, и Гайдар…

С. Г.: Ну, эти-то вряд ли называют себя патриотами, у них язык отсохнет от таких слов. Что касается моей истории, она определяется, в первую очередь, тем, что меня так воспитывали родители. В духе преданности интересам страны, интересам общества. И я всегда чувствовал на себе ответственность за все то, что у нас происходит.

В. Б.: Вы – православный человек?

С. Г.: Да, конечно. Более того, я сопредседатель Союза православных граждан России. Но вернемся к нашей патриотике. Во-вторых, я являюсь ученым. Это моя главная сфера деятельности. Я до сих пор серьезно занимаюсь экономической наукой. Работаю в системе Российской академии наук. Как ученый-экономист, я прекрасно понимаю, что у нас происходит, какие закономерности можно и нужно было использовать для развития страны. Предлагая соответствующие механизмы практического внедрения в жизнь, я, естественно, беру на себя ответственность за их реализацию. А поскольку нынешняя власть далека не только от народа, она бесконечно далека и от науки, мне она оказалась чужда. Обратите внимание, что среди министров путинского правительства практически нет профессионалов. Нет людей со специальным образованием и опытом работы. Власти реальная наука не нужна. Для того чтобы реализовать свои предложения, я и мои коллеги по экономике должны сами брать ответственность за их продвижение в жизнь. Так я оказался в активной публичной политике на стороне патриотической оппозиции.

В. Б.: Что интереснее для вас — быть ученым, разрабатывать свои проекты в тиши кабинетов или же быть публичным политиком?

С. Г.: Ученым быть не только интересней, но и гораздо комфортнее. Но когда твои знания власти не нужны, возникает обязанность самому браться за их воплощение.

 

 

Станислав Золотцев • Еще звенят словенские ключи (к 1100-летию Пскова) (Наш современник N7 2003)

Пскову — 1100 лет

 

 

Станислав ЗОЛОТЦЕВ

ЕЩЕ ЗВЕНЯТ СЛОВЕНСКИЕ КЛЮЧИ

*   *   *

“…И стало вдруг видно далеко во все концы света...”. Не знаю, где именно автору “Мертвых душ” пришли в голову эти слова — словно бы выдохнутые сердцем, а не пером написанные. Я же с детства сильней всего ощущаю то, что ими выражено, когда всхожу на стены Изборской крепости... Мне доводилось бывать на памирских вершинах, всходил я пусть и не на самые высокие, но все же могучие гималайские кручи, не говоря уже о том, что сотни раз видел мир с высоты и сквозь иллюминаторы самолетов, и под куполом парашюта, но — это все не то. Здесь, в двадцати верстах от Пскова — иная высота... Поднялся по холму, называемому Жеравьей горой, начинен­ному девонским плитняком, прошел мимо громадного каменного креста, по преданию, поставленного над прахом Рюрикова брата Трувора, который и основал эту твердыню; по плитяным уступам всхожу на “чело” крепости, потом еще выше, карабкаюсь на башню, круглую, мощную, без всяких орнамен­тальных завитков и украшений. Огляделся, отдышался, и...

“...И стало вдруг видно далеко во все концы света...”. На все четыре стороны — здесь такая ширь и высь, что становится зримым даже незримое. Не только сама земля, вересковая и сосновая, открывается взору, но — и века, и тысячелетия. Еще дороссийские, даже дорусские, но уже славянские. С л о в е н с к и е. Еще дохристианские, но уже пронизанные земным и вышним светом Правой Славы... Раскопки на месте погоста Мала показали, что словенскому капищу — более двух тысяч лет (то есть место, где стоит древ­нейший псковский храм, было для славян священным еще до нашей эры).

Изборск — он в древности звался Извореск. Извор — ключ, родник, источник на языке наших предков. Под Жеравьей горой (журавлиной? или зовущейся так из-за обилия клюквы, которую тут кличут журавлихой?) бьют Словенские — именно Словенские! — ключи. Двенадцать волшебных, целебных струй летят из плитняковых толщ. Каждый ключ — от какого-либо недуга, не только телесного, но и духовного… Рерих, родившийся под Питером в имении Узвары, был заворожен звучанием этого слова — извор, извар, узвар, — узнав корень имени Изборска-Извореска. И еще более был потрясен позже — когда в гималайских предгорьях услышал, что этим же словом — извара — нарек духовные и земные родники санскрит… Не только ширь, не только высь — глубь многотысячелетней единой красоты земной открывается над Словен­скими ключами, над ключами Слова, над блещущим вдали озером Чудь, над отчим краем моим!

И стало вдруг видно далеко во все концы света... И на все четыре стороны света хочется поклониться. И на той земле, и в той стране, где сегодня горько жить, тяжко засыпать и порой страшно просыпаться, не вымрет душа, пока она слышит и ведает: еще звенят Словенские ключи...

*   *   *

Такие понятия, как “дух города”, видимо, не могут быть постоянными величинами: я имею в виду натуру жителей какого-либо древнего поселения. Такого, как мой Псков, с многовековой судьбой. В движении столетий меняется и эта натура, иным становится дух города. Что, разумеется, неизбежно и даже закономерно: не будем же мы сравнивать жителей нынешней столицы Италии с гражданами этого же города времен Цезаря или Августа. Иное дело, что, как правило, не к лучшему происходят перемены в понятии “дух города”... Известно: Плесков наш в начале тысячелетия и в средневековье выдержал тридцать(!) штурмов и осад — и ни под одним из этих натисков не сдался. (В отличие от большинства своих градов-сверстников, от того же, к примеру, “старшего брата” нашего, Великого Новгорода, который, обладая крепостью не менее мощной, чем псковская, и при всей своей гордыне, не раз отворял врата недругам.) И даже утратив свою вольность, попав в начале XVI века под власть Москвы (правда, порой мои земляки, костеря указы и директивы из столицы, в сердцах восклицают: “И на кой... ляд мы эту Москву к себе присоединили?!”), город выстоял еще перед несколькими лютыми агрессиями, самой страшной и кровопролитной из которых было польско-литовское нашествие под началом Стефана Батория — девять месяцев полной блокады. Причем псковичи выстояли сами, своим ополчением, без державной подмоги. Ибо понимали: сдай они город — ключ к Руси, — вся ее история будет написана иначе...

...А потом сие понимание, видно, стало слабеть — вместе с духом нашей гордой вольности. И к XX веку истаяло почти начисто. Когда в феврале 1918-го кайзеровские войска подошли к Пскову, им наперерез вышел красногвар­дейский отряд, вдобавок наполовину из питерцев состоявший, и хоть немцы город взяли, да все же с боем (в честь того события и произошел День Армии нашей). А вот в июле 41-го сыновья тех кайзеровцев просто вошли, въехали в Псков, часом раньше оставленный нашими отступавшими частями. И — никакого псковского ополчения! Никакого сопротивления захватчикам жители былой твердыни не оказали. И сколь-либо сильного подполья в городе во время войны тоже не было. Истощился в гражданах Пскова тот дух, что их предки выразили в письме Баторию: “Не терпе обидиму быти...”

Но! — я говорю лишь о собственно городе, о губернском центре нашем. Тут многое объяснимо: начиная со времен присоединения к Московии, лучшие, говоря старинным слогом, “вятшие” люди из него попросту выдавли­вались во всякого рода репрессиях. Население Пскова лишалось своих элитных сил. Бояр, воинов, именитых купцов и наиболее искусных мастеровых либо высылали в Москву (вспомните, кто поставил храм Василия Блаженного и другие чудеса столичного зодчества), либо расселяли по меньшим городкам нашего края. Так и обескровливался древний духовный потенциал града Святой Ольги.

Однако он никуда не исчез! Этот вольный и гордый воинско-творческий дух именно “расселился” по псковской земле вместе с высылаемыми из ее центра лучшими гражданами по будущим уездам, а затем районам. Тут можно назвать множество славных имен людей, ставших гордостью державы, явивших свой гений в самых разных сферах — а родившихся и выросших именно в глубине псковской. (Кутузов, Мусоргский, Ковалевская, патриарх Тихон — вот лишь малая доля сего списка…). А какое мощное и — при всех противоречиях — действительно народное сопротивление фашистскому нашествию развернулось по районам нашей области, оно в легенды вошло! Вот куда ушел “дух Пскова, вольного и гордого”!

*   *   *

В радиоэфире звучит гордый гортанный голос горца; оказывается, в Кабардино-Балкарии только что газифицировали последний из аулов, где не было газа. Теперь даже в самых высокогорных саклях кабардинцев и балкарцев над горелками плит пляшут голубые язычки...

Я очень радуюсь улучшению быта людей в этой спокойной кавказской рес­пуб­лике: не раз бывал там, видел, с каким трудом горцы добывают топливо. Но почему же Псковщина, гораздо ближе находящаяся к месторождениям газа, такой судьбы не удостоилась и в ближайших государственных планах такое благодеяние не значится. Что там деревни! Две трети районных городков и поселков в нашей губернии не газифицированы. Даже знаменитые Пушкинские Горы к 200-летнему юбилею Поэта не получили свою артерию с “голубым топливом”, что было им давно обещано. Спору нет, русская печь — волшебное изобретение наших предков, и все-таки нельзя же русскому жителю села в XXI веке жить на том же уровне своего быта, что и в XIX столетии… Почему же хозяевам российского газа (да и Кремля) благосостояние обитателей Кавказ­ских гор ближе, чем трудности бытия Гор Святых?

...Не так давно “мой” батюшка, протоиерей Олег, настоятель храма Св. Александра Невского, горько сетовал: нет средств для паломнической поездки в Иерусалим, на Святую землю. Не может он взять с собою туда хотя бы двух-трех самых благочестивых прихожан, чтобы эти православные русские люди смогли поклониться Гробу Господню. И ни у высших властей нашей Церкви, ни у государства поддержки не найти, ответ один — мы не имеем возможности финансировать столь дорогостоящие предприятия... Но вот еще одна радионовость: Кремль (или правительство, уж не помню, но это и неважно) взял на себя обязательство обеспечить материально “хадж”, то есть путешествие в Мекку, к высшим исламским святыням, для   в с е х   российских мусульман, желающих совершить такое паломничество. С оговоркой: “в разумных пределах”, не более десяти тысяч человек смогут полететь в Саудов­скую Аравию за государственный счет. Всего-то...

Нет, все же бесконечно далеки Кремлю наши Святые Горы. Наш русский народ...

*   *   *

Если мне кто-то скажет: “Твой дом — тюрьма!” (я имею в виду мой псков­ский дом), то я ничуть не обижусь: в немалой мере это так. Увидела свет уже целая серия моих очерков, повествующих о поразительных переменах к лучшему, что произошли со старинным Тюремным замком, где теперь находится следственный изолятор временного (впрочем, для кого-то весьма долгого) содержания. О том, каким уникальным исключением в российской системе “исполнения наказаний” стало это суровое учреждение. О том, что ставшее одиознейшим слово “перестройка”, пожалуй, в приложении к переменам в псковском СИЗО может употребляться без кавычек... Знаю: многих читателей потрясли красноречивые штрихи этой перестройки, упоминавшиеся в моих сообщениях. И то, как в целом  ветхое тюремное здание во второй половине 90-х усилиями подвижников (иначе этих офицеров не назовешь), служащих в нем, было переоборудовано и модифицировано и какие человеческие условия для заключенных созданы в нем. И то, что полгорода ест вкуснейшие пельмени, изготовляемые теми, кто отбывает наказание в изоляторе. И то, что недавно в тюремном дворе руками талантливых осуж­денных была построена и расписана церковь. И многое другое, о чем узники большинства отечест­венных (да и многих зарубежных) тюрем могут лишь мечтать...

Уже лет пять, как я регулярно бываю в Тюремном замке. Теперь — отчасти и “по должности”: как член Попечительского совета при СИЗО (куда вошли и юристы, и деловые люди, и священнослужители, и деятели культуры). Дружен со многими людьми, в нем служащими, а уж сколько заключенных (и вре­менных, и долгосрочных) прошли передо мной за эти годы — не упомнить... И, казалось бы, должен был привыкнуть к тому, что ни одного сколь-либо крупного дельца-преступника или “мафиозо”, местного или приконвоиро­ванного издалека “олигарха” в стенах изолятора не встретишь. (“Такие тут не сидят: откупаются!” — прямо сказал мне хмуроватый офицер “по режиму”). Рецидивисты, уголовники “в законе” — да, такие тут есть, но их, по существу, лишь горстка. Большинство же из тех, кого на Руси издревле звали “несчаст­ными” — действительно несчастные люди: либо самые мелкие предприни­матели, а то и “челноки”, либо мастера различных промыслов, а чаще всего, что называется, “простые трудовые” люди, свершившие различные проступки, которые и преступлениями не назовешь, или же не по своей воле, нередко и по незнанию, вошедшие в противоречие с громадой постоянно меняющихся судебно-правовых законов, установок и уложений. Очень же часто — те, на кого “наехали” влиятельные конкуренты, а то и местная власть со своими “неписаными” налоговыми требованиями... Не говоря уже о ребятне из “неблагополучных” семей: их трудно видеть без слез.

И говорю: привыкнуть пора бы ко всему этому “беспределу” — да вот никак не могу... Недавно разговорился с одним сельским пареньком, ожидающим отправки в “зону”. Механизатор, вообще спец по любой технике поля, вдобавок — единственный из своих сверстников в его родном селе, не сбежавший в город. Обычное дело: выпил, еще захотелось, стал посреди ночи ломиться в дом, где, по слухам, “было”. А там в панике вызвали милицию. А стражам порядка в районе надо было “выполнять процент”: подвели под серьезную статью. В результате — 5 лет лишения свободы! Вот так... Самое страшное: из колонии этот паренек уж точно с психологией зека вернется, с “лагерным” взглядом на мир. Но, пожалуй, еще страшней то, что люди, не среди ночи, а среди бела дня грабящие и дома, и судьбы наши — не просто на воле, но с экрана ТВ убеждают нас в праведности своего грабежа...

...Или — вот этот тринадцатилетний подросток, которому на вид и десяти не дашь, до того он истощенный и малорослый. С несколькими такими же “мелкими” — по приказу “паханов” — грабил ларек. “Зачем?” — спрашиваю. “Есть хотел”. Не могу ему не верить... “А здесь тебе как?” Отвечает: “Хорошо, никто не бьет. Масло тут дают и мясо...” “А что, дома не дают?” Мотает головой, потом тихо говорит: “Не-а, мамка, когда не пьет, кашу варит, и все”.

И все... И сжимаются кулаки, и слезы закипают. Как же должно ненави­деть государство своих граждан, особенно юных, чтобы им в тюрьме стало жить сегодня лучше, чем на воле!..

*   *   *

Конец декабря, железно-кованый мороз... У мемориала-часовни, постав­ленной в память псковских десантников и других наших земляков, погибших в “мирное время” — в разных “горячих точках” страны и планеты, — поминальная встреча: очередная годовщина ввода наших войск в Афганистан. После краткого митинга — по три рюмки (а кто и больше, мороз-то лютый), разговоры... Вот что я услышал там от одного из парней, побывавших в Чечне:

“Выбили мы их из села, загнали в ущелье, сами туда не лезем, сидим, ждем, пока они высунутся, выкуриваем их. Вдруг смотрим: они уже наверху, на скалах, пролезли туда какой-то тропой. В горы уходят... А еще орут, суки, слышно-то хорошо: “Ведь это наши горы, они помогут нам, они помогут нам!” Тут мы аж затряслись! Вот ведь наглецы: нашу песню, Высоцкого нашего под себя приспособили!..”

Да... “Ведь это наши горы...” Думал ли таганский бард, слагая в 60-е годы свои песни для альпинистского фильма “Вертикаль”, кто и при каких обстоятельствах будет петь про “наши горы”, — полагаю, ему и в страшном сне привидеться не могло то, о чем рассказывал псковский “чеченец”. Как наше слово отзовется... И впрямь умом нас не понять. Вспоминается хрипящий голос того же паренька у мемориальной часовни: “А все ж, думаю, хоть и бандиты они — но молодцы! Не дали себя в обиду... А мы? Там нас предавали и продавали все, сверху донизу, здесь нам в морду плюют, а мы все терпим, сопим в две дырки. И еще себя утешаем: мол, нас долбают, а мы крепнем. Да что же мы за народ такой!”

*   *   *

Эта мемориальная часовня заслуживает того, чтобы о ней сказать отдельно. Уже тем уникальна она, что сооружалась почти исключительно на народные пожертвования. Что тут скажешь: нет денег у власти на памятные знаки защитникам страны. Что ж — собрали по всей области, по крохам, по копейкам, поставили — и именно в день поминовения Александра Невского, осенью 96-го. На торжество открытия прибыли многие военные с большими звездами. Был и тогдашний командующий ВДВ Подколзин, еще не знавший, что его через месяц “схарчат” облеченные высшей властью люди, которым очень не по нутру эти самые ВДВ...

Это первый на моем веку памятник, в котором советская символика совмещена с символикой православной. Часовня открытая, то есть без стен, на четырех столпах-опорах. Купол-шелом — по замыслу двух местных авторов сооружения — это и шлем древнего ратника, и купол парашюта, а опоры — парашютные стропы. Внутри часовни — крест черного мрамора с надписью: “Несть выше чести, аще живот положити за други своя”. Мемориальная стена чуть поодаль, тоже из черного мрамора, с именами положивших голову “за други своя” воинов — и с советскими пятиконечными звездами.

К р е с т — и  з в е з д а. Не знаю, как там будет в других мемориальных сооружениях, но здесь обе символики, по-моему, органично уживаются. Да и как возможно иное? Не разрывать же на части нашу историю — тем паче над прахом тех, кто творил ее ценою жизни своей. Крест — и звезда!

 

И еще... Часовня эта поставлена рядом с церковью, носящей имя Александра Невского. Храм святого и благоверного князя изначально, на заре ХХ столетия, был построен именно как воинский, рядом с казармами, и сегодня он окружен военным городком, где дислоцируется Псковская (Черниговская) прославленная дивизия ВДВ. И теперь, после отмены “марксист­ско-ленинского воспитания” в армии, священник храма сего протоиерей отец Олег с причтом окормляют десантников и других воинов нашего края...

Мне же храм Александра Невского дорог еще и “фамильно”, кровно. Еще до Первой мировой войны в нем был крещен младенец Александр, через годы ставший воином Великой Отечественной войны — и моим отцом... Но в 20-е годы храм закрыли, превратили в армейский склад, обезглавили и разрушили звонницу. В 90-е же открыли вновь, и к 775-летию великого святого князя это дивное, темно-красного кирпича здание было “народной стройкой” воссоздано во всей его прежней красе.

А в 97-м отец Олег в храме Александра Невского отпевал почившего навек Александра, учителя и воина, — отца моего. А затем, летом, я привез в Псков моего маленького московского внука, чтобы он знал, где находится его подлинная — духовная — родина. И тот же священнослужитель, пастырь воинский, крестил его под сводами ратной псковской церкви…

Это мой храм. Я его прихожанин.

*   *   *

“Лес рубят — щепки летят”. Если б только щепки...

Просто гибель приходит нашим лесам. Даже когда едешь в машине или в автобусе, из окна видно: на местах былых боров с корабельными соснами — пни, зияющие пустоты. А вглубь заедешь или зайдешь — вообще за голову схватишься. От прежнего лесного изобилия Псковщины, от великолепия нашего хвойно-березового царства, похоже, скоро ничего не останется... Всюду идут незаконные порубки. И если б вырубали только то, что по нормам положено, и если б только спелый лес, зрелые деревья. Нет, срезают электропилами молодняк, то есть попросту губят будущее земли. И кто? Да сами же новоявленные руководители области и районов — через всяческие подставные “фирмы”, через покорных и безвластных лесничих и лесников. И гонят эти “лесозаготовители” по ночам целые колонны лесовозов с сотнями кубометров древесины. Да какой! — строевой, “деловой”, отменный лес, его еще “кругляком” зовут. (А ольха, кустарники, сухостой — это остается нетронутым, засоряя леса, заполоняя пустоши).

Захочет рядовой местный житель районной глубинки дров на зиму заготовить или новый дом поставить, так его двадцать комиссий проверят. А “фирмачам” заезжим — пожалуйста! И если б на нужды области уходил наш лес — нет, его везут в основном даже не в Москву и в Питер, а за рубеж. “Даже немцы в войну так много леса не вырубали!” — возмущается в местной печати заслуженный лесовод. И кое-кто из немногих честных журналистов тоже бьет тревогу. Но — ничего! “Хозяева” губернии и в ус не дуют (пo вполне понятным причинам…)

А область наша буквально “лысеет”. И уже почти нигде не осталось ни лосей, ни кабанов, ни дичи в прежних наших глухоманях. Искоренили. Волки — те плодятся и множатся. Им, волкам, вольготно.

В том числе и двуногим...

*   *   *

“...И стало вдруг видно далеко во все концы света...”. И на все четыре стороны света хочется поклониться.

Святая земля.

И никакая нечисть не смогла погубить свет духовный, материализовав­шийся в белых ее, одноглавых чаще всего и приземистых (словно витязь в шеломе врос в холм и, как меч, вознес звонницу) храмах. Осквернить, поселить на время мерзость запустения — смогла, но погубить — нет. И не сможет. По крайней мере, до тех пор, пока мы помним, что мы — Русский Народ. Живший здесь тысячелетие назад и еще раньше. Поставивший на своих языческих капищах эти храмы. Впивавший не только плотью своей, но и душой чистоту Словенских ключей, реки Великой и озера Чудь.

Как ни травят это озеро, оно и сегодня настолько чистое, что жители прибрежных сел для самоваров черпают воду из него, а не из колодцев.

Недаром же русское выражение “душу вымыть” эстонцы переводят так: “Воды из Пейпси-ярви (Чудского озера) испить”...

*   *   *

Вот оно, озеро Чудь, блещет вдали, с высот Изборской твердыни в ясный день виднеется его слепящее серебро на границе окоема. То самое “нелюдимое море”, воспетое пушкинским другом Языковым, — недаром же местные рыбаки морем его и зовут. Его болотистые берега пронизаны протоками, где, скрытые осокой и камышом, просмоленные челноки пахнут так же, как кровли шатровые на псковских башнях, а земля под ногами дрожит-трясется за версту от воды, и русалочьими вздохами да щучьими всплесками озвучена тишь на плавучих островах, режущих кожу тугими стеблями...

С большой высоты оно, море из двух озер с теплым протоком Узменем посередине, похоже на скрипку или на гитару, но на обоих берегах Чуди звенят-играют прежде всего гусли — да, гусли! И русские ребята играют, держа в руках наследие Садко, и эстонцы, лишь зовут их по-разному. Гусли звончатые да яровчатые, гусли-самогуды — вот музыка Чудского озера. И это ль не чудо! И сегодня эта музыка выжила в краю, кровью истекшем, дотла спаленном в последнем германском нашествии, и она не раздавлена “тяжелым металлом” и прочими лавинами безродного и тупого озверения, которое накатилось на нас...

 

Звени, звени, Святая Русь!

Не замолкай, гусляр, над озером-Чудом...

*   *   *

А река Великая — вовсе не великая, как Волга или Днепр. Просто “великая” — значит “большая” в славянской речи; она, Великая, и впрямь самая широкая из всех рек, речек и речушек моего края. В нижнем течении, от Пскова, слившийся с водами Псковы-Плесковы прямой и светлый ее поток уходит к Озеру, смыкаясь с ним, как меч со щитом...

Каждый помнит какую-то русскую реку...

Так на чужбине начал некогда песнопение реке своего детства изгнанник, взявший себе сладкозвучно-сказочное имя — Сирин. Да, у каждого — своя Река. У меня — Великая. Она и на восходе жизни была для меня величавой водной стихией, и в последний мой час вспомнится мне не простой речкой, а — Рекой, прообразом любых великих рек, на которых я побывал — от Волги до Ганга.

Река моей Земли. Река-преданье, река-сказанье... Отцовская деревня — на ее берегу в среднем течении, далеко от города. Здесь по ней не ходят пароходы, ни даже моторки, хотя и глубина, и ширь здесь у нее достаточны. Там, впереди, на излучине, у села, где когда-то родилась будущая княгиня Ольга, — пороги, небольшие гранитные утесы закрывают путь любым судам, лишь малые лодки, чаще всего плоскодонки, скользят по чистой глади. И отражает она берега, и века, и людей — такая прозрачная, что глянешь в нее — и замрешь, пораженный: твое лицо — не на поверхности, а на самом дне, на глубине, и рыбешки шныряют сквозь тебя, и водоросли вьются в волосах...

А берега ее?! Лесные, луговые. Левый — пологий, низинный, пойменный, правый — крутой, боровой. Левый — в аире, в дягиле, в девясиле, в сонной осоке, в тугих купырях. Правый — в дикой смородине, малине и ежевике, в соснах и ветлах над самой водой...

Нет, ни словами, ни на холсте, ни нотами выразить невозможно тысяче­цветье разнотравья, тысячезвучие птичьего звона, уханья, свиста и щебета. Как передать переливы оттенков дурмана и аромат прибрежных полян, где малиновое пламя иван-чая перекликается с пряными вспышками мальвы лесной... Какое искусство способно поведать о сладости белых цветов нежгучей крапивы, о смешении запахов мяты, душицы и знойного духа гречихи в солнечный полдень. А вечером — свежесть скошенных лапчатых трав, от которых щекотно даже глазам.

Тысячезвучия, тысячецветия — тысячелетия...

*   *   *

Нет, не шестое чувство здесь необходимо, а какое-то новое искусство, какой-то новый мастер — и живописец, и летописец, и композитор в одном лице. Но мне искусство это неподвластно.

И все, что я могу сказать, сливается в два слова:

С В Я Т А Я  3 Е М Л Я.

Земля Словенских ключей.

Это — наша последняя Стена. И падет она лишь вместе с нами. Нет, не с жизнью тех, кто ныне живет на ней: мы вскоре сами ею станем, как все поколения наших предков. Она падет лишь тогда, когда во всех нас умрет, исчезнет, уничтожено будет то, что зовется Р о с с и е й. Чувство того, что мы — русский народ.

“Лишь остался один маленький лужок...”

 

“...И стало вдруг видно далеко во все концы света...” И стало вдруг видно, что с этой земли нам уходить — некуда. Она — это мы сами.

Еще звенят Словенские ключи...

 

г. Псков

Семен Борзунов • На огненной дуге (Наш современник N7 2003)

Семен БОРЗУНОВ,

полковник в отставке

НА ОГНЕННОЙ ДУГЕ

 

(Из записных книжек фронтового корреспондента)

 

Сейчас это далекая история. Давно, еще в сороковые годы прошлого века, происходили те события, о которых я хочу рассказать. Но прежде, хотя бы коротко, следует ввести современного читателя, особенно молодого, в обстановку тех лет.

В результате многолетних дискуссий и теоретических баталий честные и объективные историки мира, тщательно и глубоко изучив историю Второй мировой войны, пришли к логическому выводу, что главную и наиболее тяжелую её долю вынес советский народ и его вооруженное силы. Их выдающиеся успехи на фронтах Великой Отечественной войны решили судьбу не только нашей страны, но и всего человечества на многие десятилетия. Уже в битве под Москвой и Ленинградом осенью и зимой 1941 года был надломлен становой хребет мощной, технически оснащенной, имеющей большой опыт разбоя в европейских походах немецкой армии. В много­дневных героических боях за Сталинград советские войска положили начало коренному перелому в войне в пользу всей антигитлеровской коалиции государств.

Очередная выдающаяся битва войны произошла на обширных полях Курской дуги летом 1943 года.

 

С чего и как все началось

 

Как-то на очередной встрече с молодежью на крупнейшем белгородском заводе “Энергомаш” меня спросили:

— А откуда она взялась, эта Курская дуга?

— Из-под Воронежа! — не задумываясь ответил я.

Курская дуга и на самом деле, фигурально говоря, пошла от Воронежа, точнее — от боев за Воронеж и даже чуть раньше, когда зимой сорок третьего года Воронежский и Юго-Западный фронты перешли в наступление на Среднем и Верхнем Дону (Острогожско-Россошанская и Воронежско-Касторненская операции), чтобы помочь войскам, сражавшимся под Сталинградом и в Воронеже.

В самом начале февраля радиостанции Советского Союза принесли радостную весть: войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда. Был раздавлен последний очаг сопротивления врага в городе на Волге. Историческое сражение за Сталинград закончилось нашей победой. Это не могло не сказаться на успехах войск Воронежского фронта. Были разбиты венгерские, итальянские и немецкие дивизии, занимавшие оборону западнее Дона и составлявшие основные силы фашистской группы армии “Б”. Разгром основных сил этой мощной группировки войск привел к образованию в обороне противника двухсоткилометровой бреши, в которую устремились наши войска. Стало возможным дальнейшее наступление на двух операционных направ­лениях — курском и харьковском. Восьмого февраля 1943 года был освобожден Курск, а девятого — Белгород.

На моих глазах происходили эти события, о многих из них мне в то незабываемое время посчастливилось, что называется, по горячим следам рассказать на страницах газеты “За честь Родины” (Воронежский фронт), в которой я работал специальным корреспондентом с июля 1942 года и до конца войны. Вот почему все дни существования Курской дуги я постоянно находился в частях, действовавших в районе Белгорода. А все началось, повторяю, с зимы 43-го. На всю жизнь запомнились снежные бури, трескучие морозы и всюду на дорогах разбитая техника, трупы замерзших и в разных позах застывших фашистских солдат, колонны пленных и их злые, но запоздалые выкрики: “Гитлер капут!”…

Итогом наступательной кампании советских войск зимой 1943 года стал огромный по территории выступ, глубоко вклинившийся в оборону противника, впоследствии получивший название Курской дуги.

Курская дуга… Теперь название этой великой битвы известно чуть ли не каждому жителю нашей страны и мира. Но когда-то и кем-то они были произнесены впервые. Сначала оно упоминалось в секретных оперативных донесениях и военных сводках, поступавших из армейских штабов. Потом появилось на стра­ницах военной печати, и в частности газеты нашего Воронежского фронта “За честь Родины”. Из оперативных донесений и со страниц газет эта операция посте­­пенно стала входить в военный лексикон, и на устах людей зазвучало новое, рожденное в боях название, а точнее, военное определение — Курская дуга.

По своему размаху, направленности, результатам и значению сражение на Курской дуге стоит в ряду крупнейших сражений XX века. Именно здесь со всей определенностью, отчетливостью и убедительностью проявился талант наших полководцев и военачальников, вступивших в интеллектуальную борьбу с выходцами бисмарковской военной школы. В ожесточенных боях, развер­нув­шихся в глубине России, в степных шелковистых просторах тургеневского Бежина луга, на древней орловской, курской и белгородской земле, принимало участие более четырех миллионов человек, более 13 тысяч танков и САУ, до 12 тысяч самолетов, десятки тысяч орудий и минометов. А участок советско-германского фронта протяженностью свыше 600 километров, где решалась основная задача летне-осенней кампании 1943 года, справедливо назовут Огненной дугой.

Конфигурация курского выступа создавала, по мнению гитлеровского коман­до­вания, благоприятные возможности для окружения и последующего разгрома войск Центрального и Воронежского фронтов. Гитлер стремился здесь взять реванш за Сталинград, нанести поражение советским войскам, снова овладеть стратегической инициативой и повернуть ход войны в свою пользу. Достигнув победы на Курской дуге, гитлеровцы намеревались развить свое наступление в северо-восточном направлении, выйти в глубокий тыл центральной группировки советских войск и создать новую угрозу Москве. Это коренным образом изменило бы военно-политическую обстановку на советско-герман­ском фронте в пользу немецких войск. Вот почему свою летнюю кампанию 1943 года гитлеровское руководство планировало начать наступательными операциями, рассчитывая окружить и разгромить советские войска в районе курского выступа. Предусматривались два мощных встречных удара: от Орла на юг и от Белгорода на север в общем направлении на Курск.

Вот что провозглашал Гитлер в своем приказе 15 апреля 1943 года (об этом документе мы, разумеется, узнали позже): “Я решил, как только позволят условия погоды, осуществить первое в этом году наступление “Цитадель”. Это наступление имеет решающее значение… Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира…”

Замысел врага разгадан: надо обхитрить его

 

Всякое сражение на поле брани начинается с битвы умов полководцев.

Ставка советского Верховного Главнокомандования сумела вовремя раскрыть замысел противника, установить состав его ударных группировок и направление готовящихся ударов. И хотя первоначально Красная Армия тоже готовилась здесь первой начать активные наступательные действия, но потом было решено перейти к преднамеренной обороне, чтобы сначала наступал враг, в ходе его атак измотать, а затем и разгромить войска Гитлера. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, координирующий действия наших фронтов, в своем сообщении в Ставку 8 апреля 1943 года писал: “Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем его танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьем группировку противника”.

Перед тем как приступить к изложению событий, развернувшихся на южном фасе дуги, свидетелем которых мне довелось быть, я хотел бы расска­зать о моих невольных, но очень приятных встречах с маршалом Г. К. Жуковым.

О том, что маршал Жуков находится на Курской дуге и координирует действия двух важнейших фронтов — Воронежского и Центрального, мне доверительно сообщил командующий 6-й гвардейской армией И. М. Чистяков: дивизии этой армии занимали наиболее ответственные и опасные рубежи в районе Белгорода, и, может быть, поэтому редактор приказал мне быть неотлучно в этой армии, следовать за ней, подробно освещать ее боевые дела, показывать ее героев.

Тогда я снова (первый раз это случилось в конце марта или в начале апреля) близко увидел маршала, внимательно слушал его краткую поздравительную речь, его теплые, полные веры в нашу победу слова, адресованные конкрет­ным людям — командирам полков Пантюхову, Бабичу, Воронову и многим другим офицерам 52-й дивизии, отличившимся в последних боях. Каждому он крепко жал руку, внимательно смотрел в глаза и в заключение напутственно сказал: “Будьте всегда такими же смелыми в новых боях, и мы победим. Наша победа близка!”

И вот новый приезд Жукова в штаб генерала Чистякова. Он состоялся в канун решающих наступательных боев на Курской дуге. Маршал прибыл вместе с комфронта генералом Ватутиным. День был жаркий, душный, пыльный. Приехали они на открытых “виллисах”. Чистяков встретил их у своего КП. Стал докладывать, но Жуков, махнув рукой, сказал:

— Мы знаем, что у гвардейцев всегда порядок. Верно?

— Так точно, товарищ маршал и товарищ командующий фронтом.

Небольшая группа генералов и офицеров штаба, в том числе начальник политотдела армии Л. И. Соколов и ваш покорный слуга, стояли чуть поодаль. Высокие начальники подошли к каждому, пожали руки. Когда я представился, Жуков молча кивнул, а вот командующий фронтом сказал:

— Читаю ваши корреспонденции. Сейчас надо больше писать о стойкости бойцов в обороне, чтобы дезориентировать врага. Находите умелых и инициативных командиров и их опыт передавайте через газету другим…

Очередная встреча на Курской дуге, как мне помнится, произошла 26 июля в той же армии, в которой я продолжал свою корреспондентскую деятельность. На этот раз Жуков и Ватутин проверяли готовность всех служб армии к новым наступательным боям. После всех бесед, когда уже садились в машины, до меня долетели слова маршала:

— Командирам подразделений приказ объявите второго августа, а сержантам и рядовым — в момент артподготовки…

— Слушаюсь, — ответил командарм Чистяков, а потом как бы полушутя доба­вил: — Но гвардейцы уже знают, товарищ маршал, о готовящемся наступ­лении…

— Откуда?! — насторожился Жуков.

— Раз на огневые позиции усиленно завозятся боеприпасы, бойцы сразу делают вывод… Не знают лишь о дне и часе…

Георгий Константинович улыбнулся, пожал руку командарму, кивнул в сторону провожающих, сел на переднее сиденье “виллиса” и помчался вслед за машиной Ватутина.

Последний раз мне довелось увидеть маршала в освобожденном Белго­роде. Он приехал туда, чтобы попрощаться с заместителем командующего войсками Воронежского фронта генералом И. Р. Апанасенко, которого после тяжелого ранения хоронили в городе. Жуков подъехал, когда траурный митинг белгородчан был уже закончен и гроб опущен в могилу. Сойдя с “виллиса”, он быстро подошел к могиле, снял фуражку, бросил горсть земли на гроб, низко поклонился, потом повернулся, сел в машину и уехал. Произошло все так неожиданно, что даже присутствующий на похоронах корреспондент “Правды” писатель Леонид Первомайский не успел с ним ни о чем побесе­довать. Мы заметили только, что маршал выглядел уставшим, на волосах и мундире осела пыль, так как ехали в открытой машине, и очень куда-то спешил. Вот такими неожиданными и краткими появлениями в расположении 6-й гвардейской армии запомнился мне маршал Г. К. Жуков в те страдные дни боев на Курской дуге. (Потом были встречи в освобожденном Киеве 7 ноября 1943 года и в поверженном Берлине в мае 1945 года.)

*   *   *

Так все и было… Кстати сказать, здесь, под Курском, в отличие от битв под Москвой и на Волге, переход наших войск к обороне был не вынужденным, а преднамеренным. Он вовсе не означал, что Красная Армия теряла захва­ченную в зимней кампании инициативу. Советское командование выбрало наиболее правильный в тех условиях способ разгрома ударных сил врага, сосредоточенных на юге.

С этой целью начиная с конца февраля и до начала июля 1943 года на всем курском выступе производились напряженные работы по созданию мощной оборонительной системы. Все это время наши войска создавали, укрепляли и совершенствовали свои позиции. В ту пору, помнится, сложилась поговорка: хороший окоп — броня для солдата. Вот почему бойцы трудились день и ночь, создавая развитую систему траншей и ходов сообщений.

Кроме оборонительных работ, проделанных непосредственно частями Красной Армии, особенно инженерно-саперными подразделениями, c помощью трудящихся прифронтовых районов было вырыто по всему курскому выступу одних только траншей — десять тысяч километров, построены и восстановлены сотни мостов и тысячи километров шоссейных и грунтовых дорог. Объем работы был колоссальный. Нигде и никогда за все время войны я не видел такой мощной глубокоэшелонированной, разветвленной и разно­образной по характеру сооружений обороны. Для отражения удара на Курской дуге советскими войсками было подготовлено восемь оборонительных полос и рубежей, связанных между собой промежуточными и отсечными позициями: общая глубина инженерного оборудования местности достигала трехсот километров. Эти оборонительные полосы, хорошо оснащенные инженерными сооружениями, позволяли свободно маневрировать огневыми средствами в бою и доводить до минимума потери от артиллерийско-минометного и авиационного огня. Были созданы мощные минные поля на танкоопасных направлениях, резервы противотанковой артиллерии самоходных установок, танковых и моторизованных частей, в любую минуту готовых к контратаке.

…Лето в том году было жарким и душным. Беспощадно палило солнце, воздух был насыщен пылью, гарью и гулом различной мощности моторов. В ночь на 5 июля были схвачены немецкие саперы, разминировавшие проходы на своем переднем крае. На допросе они показали, что немецкие части уже заняли исходные позиции и в три часа утра пойдут в наступление. Верить пленным или нет? До назначенного срока фашистского наступления оставалось чуть более часа. Если немецкие саперы говорили правду, надо начинать запланированную на этот случай контрартподготовку, на которую выделялось до половины боевого комплекта снарядов и мин.

“Времени на запрос Ставке не было, обстановка складывалась так, что промедление могло привести к тяжелым последствиям, — вспоминает Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. — Присутствующий при этом предста­витель Ставки Г. К. Жуков, который прибыл к нам накануне вечером, доверил решение этого вопроса мне”.

Ответственность была, конечно, колоссальная, но прославленный в под­мос­ковных и сталинградских боях советский полководец, детально знавший обстановку на фронте, взвесив все “за” и “против”, принял смелое, а главное — правильное решение.

 

“И грянул бой…”

 

...5 июля в 2 часа 20 минут на большом участке фронта южнее Орла предрассветную тишину, царившую над нашими и вражескими позициями, потряс гром сотен советских батарей. Одновременно не менее сильный огонь по приказу командующего Воронежским фронтом Н. Ф. Ватутина был открыт и на южном фасе дуги, в районе Белгорода.

В самый канун битвы корреспондентские обязанности привели меня в один из стрелковых полков 6-й гвардейской армии, занимавшей оборону север­нее Белгорода. Нe только с помощью стереотрубы или бинокля, но и невооруженным глазом был хорошо виден передний край фашистских войск. После нашего мощного артогня враг притаился, замер. Тишина стояла необыч­ная для фронтовой полосы, точнее сказать, гнетущая. Больно было смотреть на плодородные поля, многократно перепаханные траншеями, снарядами, минами и бомбами — немецкими и нашими. В раскаленном воздухе висели густая пыль и смрад.

Полная неопределенность царила и на стороне советского командования. Трудно было представить, с каким трепетным волнением ожидали результатов наших действий представители Ставки Г. Жуков и А. Василевский, командую­щие фронтами К. Рокоссовский и Н. Ватутин, а также командующие армиями, которым были известны планы высшего советского командования на летний период 1943 года. Например, командующий 6-й гвардейской армией генерал-лейтенант И. М. Чистяков, при штабе которого находился своеобразный корпункт нашей фронтовой газеты, потом рассказывал нам, журналистам:

— Всех тревожило одно: пойдут немцы в наступление сразу же после нашей артподготовки или нет? Это — главное. Но и другая мысль беспокоила: не ударили ли мы по пустому месту? Уже больше двух часов прошло со времени нашей артподготовки, а противник молчит, не наступает. Вдруг звонит по ВЧ генерал Ватутин и спрашивает меня: “По данным вашей разведки, немцы должны уже давно наступать”. Я молчу: ничего утешительного сказать ему не могу. А он продолжает:

— Не потратили ли мы несколько вагонов боеприпасов напрасно? Тогда, считай, влипли мы с тобой в историю…

Слова эти резанули по сердцу. Но в это самое мгновение послышался отдаленный гул моторов, и я с облегчением буквально закричал в трубку:

—Товарищ командующий, слышен гул моторов! Приближаются… враже­ские танки! Да вот и артиллерия его заговорила.

— Ясно. Желаю успехов! — ответил мне Николай Федорович и повесил трубку.

Лишь в 4 часа 30 минут, то есть с опозданием почти на 2 часа, а кое-где и позже, гитлеровцы, придя в себя, начали свою артподготовку. Она была хотя и ослабленной, но тоже ожесточенной. Вскоре в воздухе появилась и фашистская авиация. Загрохотало, загудело все вокруг. Вражеские войска начали осуществлять свое заранее спланированное наступление. И снова по всему фронту все покрылось сплошным грохотом орудий разных систем и калибров.

 

...Слева от нашего наблюдательного пункта мы с тревогой увидели, как, несмотря на героические действия советских воинов, вражеские танки прорвались сквозь сложные инженерные сооружения — рвы и завалы. Со страшным ревом они проутюжили и разрушили траншеи стрелковых подраз­делений и устремились в глубь нашей обороны. Тут же незамедлительно в дело вступили грозная советская артиллерия и минометы. Были приняты и другие меры, чтобы локализовать прорыв вражеских танков. Не легче было и справа. На позиции огневого взвода лейтенанта Фельдинова двигалось около двадцати вражеских машин. Наводчики обоих оставшихся в исправности орудий, красноармейцы Романов и Зайцев, выбрали себе по танку и, взяв их в перекрестье панорамы, выжидали наиболее удобного момента для выстрела.

Грохот боя перекрывал рев моторов. Казалось, еще несколько минут — и вражеские машины прорвутся в наш тыл. Но взводный почему-то молчал.

Видим, чувствуем: нервы артиллеристов напряжены до предела, а танки подходят все ближе. Триста метров, двести... Наконец лейтенант выдохнул:

— Огонь!

Мгновенно заработали оба орудия. Романов первым же снарядом угодил в моторную часть “тигра”, чуть повернувшегося боком, и он вспыхнул. Зайцев сразил “свой” со второго снаряда. Оба наводчика тут же перенесли огонь на другие цели, и через минуту Романов поджег второй танк, потом третий и четвертый... Зайцев тоже подбил вторую и третью машины. Сильный огонь вели и другие орудия, что стояли позади взвода. Уцелевшие танки сначала сбавили ход, а потом вовсе остановились, прикрываясь высоткой, заросшей кустарником.

В это время с фланга на огневой рубеж артиллеристов ринулась  немецкая пехота. У орудия остались только наводчики, остальные артиллеристы схва­тились за автоматы. Завязалась ожесточенная рукопашная схватка: выстрелы в упор, резкие удары прикладом. Кто лишился оружия, действовал саперной лопаткой, ножом, чем попало. А наводчики все это время не отрывались от панорам. И не зря: вражеские танкисты, увидев рукопашный бой на огневых позициях, снова устремились в атаку. Однако стрелять по пушкам они не могли — попали бы и по своим. Решили действовать гусеницами… Подтас­кивать снаряды, заряжать, наводить орудия на цель и стрелять пришлось одним наводчикам. Темп ведения огня, естественно, снизился, и вражеские машины подошли почти вплотную к огневым позициям. Зайцев поджег танк в тридцати метрах от своего орудия. Романов — чуть дальше. Через две-три минуты удалось подбить еще по танку.

В это время не выдержала рукопашной схватки и фашистская пехота. Так в один лишь день два советских орудийных расчета без прикрытия стрелков отбили атаку 20 танков и уничтожили немало вражеской пехоты. Одиннадцать бронированных машин остались на поле боя…

По одному из моих сообщений, посланных в редакцию, политуправление выпустило листовку. Она была посвящена подвигу гвардии старшего сержанта П. К. Воробьева. Её я храню по сей день как память о тех грозных событиях. В ней говорилось:

“К вечеру противник на небольшом участке сосредоточил большое число танков. Они осатанело устремились на окопы подразделения офицера Борискина. Часть их прорвалась за передний край.

Гвардии старший сержант Петр Воробьев поднял противотанковое ружье раненого бронебойщика и смело пополз вперед навстречу танкам. Выбрав удобную позицию, он почти в упор подбил две фашистские машины. Вблизи разорвался снаряд. Старшего сержанта контузило. Собрав остатки сил, Воробьев приподнялся на локте и, прижимая к груди противотанковую гранату, пополз навстречу третьему танку и взорвал его вместе с собой…”

В тяжелейших оборонительных боях под Обоянью, что севернее Белго­рода, в составе 6-й гвардейской армии отважно дрались с врагом части 309-й стрелковой дивизии. Против нее 9 июля противник бросил большую группу танков и пехоты. Но сибиряки прочно удерживали оборонительные рубежи. Фашистские хваленые “тигры” загорались не только от плотного огня артиллеристов, но и от метких выстрелов пэтээровцев, от бутылок с зажига­тельной смесью. Идущую за танками пехоту дружным огнем отсекали пуле­метчики. В тех боях отличился гвардии старшина Борис Махотин. Случилось так, что, прикрывая пулеметным огнем отход под натиском врага роты, он оказался отрезанным от своих. Борис не растерялся, осмотрелся и выбрал удобную позицию у оврага, по которому противник мог возобновить наступ­ление. Так и произошло. Через час в овраге начали скапливаться вражеские подразделения. Проявляя выдержку, он не стрелял, ждал удобного момента. И только когда овраг наполнился фашистами, отважный боец открыл внезапный огонь… Он выпустил 25 пулеметных лент и истребил около 300 гитлеровцев. За этот подвиг Борису Махотину было присвоено звание Героя Советского Союза.

В конечном счете, именно обояньский оборонительный рубеж стал для врага непреодолимым. Находясь на этом участке и видя, с каким героизмом сражались наши бойцы, мне удалось, что называется, по горячим следам произошедших событий написать статью “В боях за Обоянь”, которая была напечатана в газете “За честь Родины”.

В другой статье, посланной с этого направления, приводился текст радио­граммы командира истребительной бригады, посланной 8 июля в вышестоящий штаб: “…Бригаду атакуют 300 танков. 1 и 7-я батареи погибли. Ввожу в бой свой последний резерв — 2-ю батарею. Прошу помочь боеприпасами. Или устою, или погибну. Рукосуев”.

“Главное — уничтожение танков!”

 

Как бы отважно ни дрались наши стрелковые подразделения, какой бы урон они ни наносили вражеской пехоте, главной была борьба с танками врага. Особенно с “тиграми”. К этому войска готовились заранее, политуправление нашего Воронежского фронта успело выпустить “Памятку бронебойщику”, “Памятку артиллеристу — истребителю вражеских танков”, “Памятку пехотинцу по борьбе с вражескими танками”, листовки с рисунками новых танков врага и советами, как с ними успешно бороться. В нашей фронтовой газете “За честь Родины” была напечатана целая полоса-плакат, наглядно демонстриро­вавшая уязвимые места “тигра”.

Но несмотря на наличие таких рекомендаций бить “тигры” в лоб было бесполезно: почти 200-миллиметровая крупповская сталь была весьма надежной. И все же наши бойцы доказали, что “тигры” можно и должно уничтожать не только из крупнокалиберных орудий, но и с помощью бутылок с зажигательной смесью и даже из противотанкового ружья. Надо только знать, куда целиться, да иметь мужество смотреть на них прямо, не отводя взгляда. Это, пожалуй, самое главное условие успеха. И об этом часто напо­ми­нали в своих публикациях мы, корреспонденты, посылая свои материалы в газету из районов, где происходили боевые действия.

Именно так, со знанием дела, уверенно и мужественно, действовали бойцы под командованием офицера Павла Шпетного, занимавшие оборонительные позиции в районе печально известных сел Полежаево и Прелестное, оказавшихся в эпицентре прохоровского танкового сражения. Сюда, на южный фас Курской дуги, Шпетный прибыл из военно-пехотного училища и возглавил взвод противотанковых ружей, состоящий из 9 человек, таких же молодых и решительных патриотов, как и сам комвзвода. За короткое время нахождения в обороне Павел Шпетный успел по полной программе подготовить каждого бронебойщика к предстоящим суровым боям, и это оказалось решающим условием победы. А бой оказался внезапным и ужасным. Гитлеровцам непременно надо было овладеть высотой, что около Полежаева, на которой как раз и находился взвод гвардии старшего лейтенанта Шпетного. Завязалась ожесточенная неравная схватка. На горстку советских храбрецов двигалась большая группа фашистских тяжелых танков. Бронебойщики не дрогнули и уверенно, прицельно открыли дружный огонь. Запылала одна машина, другая, третья... Но и силы советских патриотов таяли от страшного ураганного огня, который сплошным потоком изрыгался из стволов тяжелых танковых орудий. Героически погибли сержанты Иван Охранкин и Николай Сухоревский. Затем замолкло ружье рядового Павла Проскурякова. А вражеские танки, ведя ожесточенный огонь, продолжали лезть вперед. Вот и еще один “тигр” был подбит точными выстрелами бронебойщика Карпа Ойя, а другой загорелся от бронебойных пуль рядового Гулько. Следующую машину удалось остановить сержанту Салимову. Продолжал вести огонь лишь командир взвода Шпетный. Он стрелял до последней возможности. Потом, прижав к груди противо­танковые гранаты, ожидал приближения последнего танка с черными крестами на бортах… В этой ожесточенной схватке не уцелел ни один из семи вражеских “тигров”, пытавшихся занять тактически важную высоту. Не осталось в живых и ни одного нашего воина-истребителя. Навечно остались только их имена, высеченные на мраморной плите, которые мы, много лет спустя, с волнением прочитали в храме Петра и Павла. Все бронебойщики посмертно награждены орденом Красного Знамени, а старшему лейтенанту Павлу Ивановичу присвоено звание Героя Советского Союза. Кроме этого, на территории Государственного Прохоровского заповедника место проис­шедшего боя обозначено памятником — “Поле Шпетного” (по аналогии с Прохоровским полем).

…Более суток вели бой бойцы батальона гвардии капитана Бельгина. Многие, в том числе и сам прославленный комбат, пали смертью храбрых, но не пропустили врага через свой рубеж. Погибая под гусеницами вражеских танков, бойцы до конца боролись с бронированными хищниками. Вот их имена: бронебойщик Абдулин, связной Зорин, парторг Сушков, командир подразделения Ильясов и другие. В сообщениях Совинформбюро говорилось: “До полка немецкой пехоты и 30 танков атаковали позиции, которые оборонял батальон, где командиром гвардии капитан Бельгин... В течение 12 часов гвардейцы отражали атаки гитлеровцев. Потеряв 15 танков и свыше 500 солдат и офицеров, противник был вынужден отступить”.

…Рядом с гвардейцами батальона Бельгина стоял на огневой позиции со своим орудием гвардии старший сержант Смородин. Наводчик Александров, ранее награжденный орденом Ленина, не отрывался от панорамы. Одна за другой следовали атаки врага. За день расчет Смородина уничтожил четыре “тигра” и три подбил.

Узнав об этом необычном подвиге, я с большим трудом добрался до огневой позиции героев, но встретил там лишь одного командира орудия гвардии старшего сержанта Смородина, которого санитары подготовили к отправке в госпиталь. Он был тяжело ранен, но смог, хотя и отрывисто, поведать о происшедшем бое с танками врага. Его слова я быстро занес на бумагу, прочитал ему написанное, чтобы дать материал от его имени. Так в газете “За честь Родины” появилась обстоятельная статья Смородина “Горят фашистские “тигры”.

Потом я перебрался в расположение второго артдивизиона 623-го артиллерийского полка. За пять дней немецкого наступления артиллеристы уничтожили более десятка танков и сотни гитлеровцев. До последнего снаряда и патрона дрался расчет сержанта Буторина. После того как фашисты были отброшены и можно было подойти к огневой позиции героев-артиллеристов, мы увидели страшную картину. В центре находилось вдавленное в землю искореженное орудие с брызгами крови на щите, лафете и снарядных ящиках, которые были пусты. У орудия в различных позах лежали тела советских воинов, а вокруг них валялись стреляные гильзы от снарядов и патронов, пустые сумки из-под гранат, автоматы и пистолет командира расчета. Героически погибшие артиллеристы были с почетом преданы земле, а правительство отметило их посмертно высокими боевыми наградами.

В самый канун Прохоровского танкового сражения совершил свой выдаю­щийся подвиг комсорг противотанкового дивизиона 58-й механизированной бригады сержант Михаил Борисов. В критический момент боя, когда выбыл из строя наводчик последнего, единственно уцелевшего орудия, он встал на его место и продолжал метко разить вражеские танки. В скоротечном бою, длившемся всего 17 минут, отважный комсомолец поджег 7 вражеских “тигров”. Подвиг, конечно, великий, и Борисов по праву был удостоен звания Героя Советского Союза. Обо всем этом хорошо написано Сергеем Викуловым в очерке “Солдат — всегда солдат”, напечатанном в 5-м номере журнала “Наш современник” за 2002 год. Нe повторяясь, сообщу лишь о том, что увидеть Михаила Борисова в момент совершения подвига я, разумеется, не мог, хотя и был недалеко от места боя. А когда прибыл на огневую позицию, то Борисова в бессознательном состоянии уже отправили в госпиталь. Но недолго он там лечился. Узнав, что его мехбригада устремилась к Днепру, он сбежал из госпиталя, на попутных машинах догнал ее и вместе с однополчанами продолжал меткими выстрелами уничтожать врага. Вот тогда-то корреспон­дентские обязанности вновь привели меня в 58-ю, ставшую теперь гвар­дейской, бригаду, где я получил возможность встретиться с героем. Наш диалог проходил под аккомпанемент орудийных выстрелов. Прощаясь, я взял у Михаила Борисова фотографию, чтобы поместить ее в нашей фронтовой газете. Правда, была она настолько истертой и “слепой”, что художник редакции, которого я попросил срисовать с нее портрет, еле уловил бори­совские черты. 5 октября фотография эта была напечатана на второй странице “За честь Родины” с небольшой заметкой “Комсорг Борисов — истребитель фашистских “тигров”, в которой рассказывалось о детстве юного героя и его подвиге.

Пройдут годы, и в числе советских поэтов страна услышит имя бесстраш­ного истребителя вражеских “тигров”, Героя Советского Союза Михаила Федоровича Борисова. После войны мы нередко с полковником М. Ф. Бори­совым в составе писательских бригад выезжали на места минувших боев: на волжские и донские рубежи, на Курскую дугу.

*   *   *

Особенно напряженно и ожесточенно боролись против немецких бро­не­танковых частей советские танкисты. Дело в том, что командование 4-й танко­вой армии противника поставило против каждой нашей роты, состоящей из 10 танков, 30—40 немецких. Гитлеровские генералы отлично понимали, что прорыв со стороны Белгорода к Курску должен быть обеспечен любыми средствами как минимум при троекратном превосходстве. В этих неравных условиях и приходилось драться нашим танкистам. В моем фронтовом блокноте сохранилась запись беседы с командиром взвода лейтенантом Михаилом Замулой, который входил в 1-й батальон 200-й танковой бригады 6-й гвар­дейской сталинградской армии. Ночью ему было приказано занять оборону на шоссе. Приказ был четко выполнен: замаскировавшись, танкисты устроили засаду на пути вероятного движения противника. Всю ночь танкисты не смыкали глаз. И когда рано утром вдоль лощины появились танки врага, взвод лейтенанта Замулы встретил их фланговым губительным огнем. Бой длился более восьми часов. За это время противник потерял 4 “тигра”, 5 средних танков и один бронетранспортер. Наши танкисты остались на своих позициях, не уступив врагу ни пяди земли. За этот успешный бой лейтенанту М. Замуле было присвоено звание Героя Советского Союза, а танкисты взвода получили ордена и медали. В этот день отважно действовали танкисты и других подразделений 200-й бригады.

Еще до июльских боев мне довелось познакомиться с командиром другого танкового взвода, гвардии лейтенантом Георгием Ивановичем Бессарабовым. Прежде всего, он меня порадовал сообщением о том, что вместе со своими танкистами внимательно изучил рекомендации нашей фронтовой газеты, рассказывавшей об устройстве и тактико-технических данных нового немецкого танка Т-6, именуемого “тигром”. Мы, говорил он, учились бить его в уязвимые места, а их у него немало: прежде всего — в борт, туда, где расположены баки с горючим, в его ходовую часть и места, где расположены оптические при­боры. Мы заранее знали и то, что у “тигра” медленно поворачивается командирская башня. Все эти знания помогли Бессарабову в первый же день прямым попаданием поджечь два “тигра”. А происходило это при следующих обстоятельствах. Получив приказ атаковать, Бессарабов скрытно занял удобную для наблюдения позицию, хорошо разведал местность и только после этого пошел на врага. Умело маневрируя на юркой “тридцатьчетверке”, круто бросая ее зигзагами, он сбил с толку экипаж тяжелого и неповоротливого “тигра” и зашел ему во фланг. Пока вражеский экипаж разбирался, в чем заключается маневр Бессарабова и к чему он может привести, советский танкист всадил “тигру” в борт несколько снарядов, и стальная громада запылала. Бессарабов тем временем уничтожил дзот, противотанковую пушку и помчался в тыл врага. За ним устремились другие наши экипажи. Чтобы остановить их продвижение, противник навел на советские танки авиацию. Десятки крупных бомб взорвались вокруг атакующих машин, и одна из них угодила в танк Бессарабова. Машина запылала. Механик-водитель Еременко был тяжело ранен. И все-таки мужественные воины не бросили танк. Под яростным огнем потушили пожар, быстро устранили повреждения и снова пошли в атаку. На своем пути отважный экипаж встретился еще с одним “тигром”. Бой был весьма тяжелым. Раненому Еременко было очень трудно действовать, но он держался стойко и все команды выполнял четко. В результате наша “тридцатьчетверка” подожгла второй “тигр”. А через некоторое время взвод лейтенанта Бессарабова уничтожил еще один танк.

Богатыри воздушного фронта

 

Героических подвигов, совершенных на Курской дуге, счесть невозможно. Их, наверное, было столько, сколько насчитывалось войск в трех фронтах, принимавших непосредственное участие в этом грандиозном сражении — Центральном, Воронежском и Степном. Им помогали и содействовали войска Брянского, Западного и Юго- Западного фронтов. Моральный дух сражавшихся советских войск был весьма высоким: все понимали, что это решающая судьбу войны битва. Как под Москвой и Сталинградом — кто кого!

Отважно воевали на земле танкисты, артиллеристы, стрелки, связисты, минометчики и представители других сухопутных военных профессий, о которых мы попытались хотя бы коротко рассказать выше. В то же время в воздухе бесстрашно дрались и наши славные соколы. Назовем некоторых из них.

На второй день сражения на огненной дуге в районе деревни Засоринье летчик, гвардии старший лейтенант Александр Горовец, совершил исключи­тель­ный подвиг. Патрулируя в небе, он хитрым, внезапным маневром вре­зался в боевой строй появившейся группы вражеских бомбардировщиков. В одном лишь этом бою Горовец сбил девять немецких самолетов: такого успеха не достигал ни один летчик в мире. И произошло это мгновенно, вопреки всем законам летного дела. Уже с первого захода Александр Горовец бесстрашно обрушился на ведущего и сбил его. Во вражеском стане началась паника. Советский летчик умело воспользовался этим и в момент рассредоточения поодиночке, одного за другим сбил еще восемь стервятников. Но, увлекшись боем, он вовремя не обнаружил, как со стороны солнца на него насели четыре вражеских истребителя и подожгли его самолет. Люди, наблюдавшие с земли за этим неравным поединком и рассказавшие нам об этом, были потрясены гибелью отважного советского летчика, имя которого они узнали на второй день. За высокий летный талант и дерзкие действия в боях против фашистских воздушных пиратов А. К. Горовец был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Всего он успел сбить 11 самолетов врага. У хутора Зорин­ские дворы, что расположен на 597-м километре автомагистрали Москва—Симфе­рополь, отважному летчику Александру Константиновичу поставлен памятник.

Не все знают, особенно молодежь, что в те грозные дни в рядах красно­звездных самолетов в небе над огненной дугой находился и истребитель, ведомый старшим лейтенантом Алексеем Маресьевым. Самолет его еще зимой 1942 года был сбит в одном из нелегких боев. Выбросившись с парашютом, раненый летчик несколько суток ползком пробирался из расположения врага к своим. Сильно обморозил ступни обеих ног, которые пришлось ампути­ровать. Дорога в небо молодому патриоту, горячо любящему свою Родину, казалось, была закрыта. Но не такой характер y советского человека. После долгого лечения, невероятно сложных упражнений и волевых усилий Маресьев на протезах снова сел за штурвал истребителя и в воздушных боях продолжал беспощадно уничтожать фашистские самолеты…

Над полями Курской дуги воевал на своем истребителе будущий дважды Герой Советского Союза, генерал-майор авиации Арсений Васильевич Воро­жейкин. Патрулируя группу в составе восьми самолетов, он смело повел своих подопечных в атаку на целую армаду вражеских бомбардировщиков и сопро­вождавших их истребителей. В этой неравной схватке советские воздушные бойцы сбили семь немецких самолетов, и три из них — лично Ворожейкин. Что касается его боевых летных качеств, то о них ярче всего свидетельствуют 52 сбитых им за войну самолета противника.

В знойном белгородском небе впервые зажглась яркая звезда будущего прославленного советского аса, трижды Героя Советского Союза, маршала авиации Ивана Никитовича Кожедуба. Здесь успешно совершал свои боевые полеты и будущий летчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза Георгий Тимофеевич Береговой.

Опытным воздушным бойцом прибыл на Курскую дугу и летчик-истре­битель лейтенант Анатолий Кожевников. Это сразу почувствовали на своей шкуре фашистские воздушные пираты, недосчитавшиеся шести своих само­летов. Всего же за войну A. Л. Кожевников совершил свыше 300 боевых вылетов, участвовал в 69 воздушных боях и сбил 27 самолетов врага. Удостоенный звания Героя Советского Союза, Анатолий Леонидович окончил академию Генштаба, стал генералом и известным писателем России.

В те памятные дни боев на Курской дуге мне удалось побывать в 162-м гвардейском бомбардировочном полку, которым командовал Герой Советского Союза полковник Новиков. Только в одном бою авиаторы этого полка сбили восемь истребителей врага. Ночью 12 июля, в канун Прохоровского сражения, Новиков в который уже раз во главе полка сам поднялся в воздух и обрушил на вражеские танки сотни тяжелых бомб. Весь день в воздухе не прекращались ожесточенные схватки. Один воздушный бой сменялся другим. Только за этот день летчики 162-го гвардейского полка совершили около сотни боевых вылетов, уничтожив десятки вражеских самолетов.

В жарких воздушных боях вместе со своими полками не раз поднимался в небо дважды Герой Советского Союза Иван Семенович Полбин. 12 июля летчик М. С. Токарев, сражаясь против десяти истребителей противника, сбил четыре, но и сам героически погиб. Таких случаев было много. Нам остается сообщить, что в дни боев на Курской дуге сражались отважные летчики 2-й и 17-й воздушных армий, которыми командовали генералы А. С. Кра­совский и В. А. Судец, a также многие славные соколы нашей Родины; перечислить все их имена, к сожалению, невозможно.

 

“Танковая сечь” на поле Прохоровском…

 

В полосе обороны Воронежского фронта (южный фас Курской дуги) противник имел полуторное превосходство в танках, и ему удалось на обояньском направлении продвинуться на 35 километров, выйти к третьей полосе нашей обороны. Но и здесь 9 июля он был остановлен. Тогда немецкое командование, чтобы продолжить наступление на север, решило использовать брешь, пробитую в стыке 6-й и  7-й гвардейских армий, обойти Обоянь с востока и нанести удар основными силами на Прохоровку: это был для противника кратчайший путь с юга на Курск вдоль Симферопольского шоссе.

Одновременно и генерал армии Н. Ф. Ватутин подготовил войска фронта к нанесению контрудара именно в этом направлении, имея целью разгромить на этом участке сильную вражескую группировку, освободить Белгород и развить контрнаступление в сторону Днепра. Взаимное сосредоточение огромной массы танков в одном и том же месте и в одно и то же время привело к ожесточенному встречному танковому сражению.

Известно, что с нашей стороны основной удар приняла на себя 5-я гвар­дейская танковая и 5-я гвардейская общевойсковая армии. До 6 июля 5-я тан­ковая армия находилась в резерве Ставки и располагалась за многие сотни километров от фронта. Каким же образом случилось так, что противник, повернув основные танковые силы в сторону Прохоровки, оказался лицом к лицу с 5-й гвардейской танковой армией?

Позже ее командующий, Герой Советского Союза, Главный маршал бронетанковых войск П. А. Ротмистров так объяснит эту ситуацию:

“6 июля получили приказ выступить в район Прохоровки. Впереди 380 кило­метров пути…

— Как вы думаете осуществить передислокацию? — спросил по ВЧ Сталин.

— Своим ходом.

— Вы намерены совершать марши только ночами?

— Нет. Продолжительность ночи всего семь часов. Мне придется на день заводить танковые колонны в леса, а к вечеру выводить их из лесов, которых, кстати сказать, на пути мало...

— Но вас в светлое время будут бомбить.

— Да, возможно. Поэтому прошу вас дать указание авиации надежно прикрывать армию с воздуха.

— Хорошо… Ваша просьба будет выполнена. Сообщите о своем марше командующим Степным и Воронежским фронтами.

Двигаясь своим ходом, 5-я танковая армия успела к раннему утру 12 июля занять исходные рубежи в районе Прохоровки, что явилось полной неожидан­ностью для немецкого командования, войска которого уже двигались в северном направлении…”

Рано утром 12 июля началось танковое сражение под Прохоровкой. На небольшом пространстве, зажатом между рекой Псел и железнодорожной насыпью, сближались две танковые лавины. Наши машины на полном ходу врезались в боевые порядки противника. На поле боя перемешалось огромное количество танков. Снаряды, посылаемые с близких расстояний, пробивали броню, взрывались боеприпасы, башни танков от удара отлетали на несколько метров...

Чтобы понять характер боя, надо вспомнить, что в то время новейшие гитле­ровские танки “тигр”, “пантера” и самоходные орудия “фердинанд”, для устрашения разрисованные желто-коричневыми полосами, имели более мощную броню и преимущество в артиллерийском вооружении. Победить такую технику наши танкисты могли только в ближнем бою. Расстреливать танки врага артиллеристы могли тоже только с близкого расстояния. Именно так и действовали наши танкисты, артиллеристы и бронебойщики.

*   *   *

У нас, корреспондентов дивизионных, корпусных, армейских и фронтовых газет, были свои трудности на войне, и главная из них состояла в отсутствии средств передвижения. Мы не располагали никаким транспортом (он был очень нужен для других, более важных целей), а поспевать должны были всюду. Во всяком случае, обо всем важном и интересном, что происходило в частях и подразделениях, мы должны были узнавать чуть ли не первыми. И не только узнавать, а вовремя сообщать в редакции своих газет. И надо было еще найти способ оперативной доставки этого добытого с трудом и опаснос­тями материала в редакцию, которая находилась на почтительном удалении; особенно это касалось газет, являвшихся печатным органом Военного совета фронта, каковой и была газета “За честь Родины”. Она отстояла от линии фронта более чем на сотню километров. По этой причине за все пять месяцев спецкоровской деятельности под Белгородом я побывал в редакции всего два раза. Главным образом из-за смены сезонного обмундирования.

Но были в нашей корреспондентской работе к свои плюсы. Широкие права и обязанности журналиста фронтовой газеты давали нам возможность беспрепятственно передвигаться из одной части в другую, с одного участка боев на другой, а значит, и возможность видеть и знать больше обычного командира и даже генерала. Так, к кульминационному моменту боев я оказался под Прохоровкой: сначала в расположении одного из танковых корпусов, а потом с офицером-направленцем штаба 5-й гвардейской танковой армии добрался до командного пункта генерала Ротмистрова. Выругал он меня, помню, очень крепко (на КНП не должно быть лишних людей, да и строгая маскировка необходима), но разрешил взглянуть через стереотрубу на поле боя, которое потом вошло в историю как Прохоровское танковое сражение. Перед моими глазами простиралось желтеющее пшеничное поле. Просмат­ривалось оно на сравнительно небольшое, километра полтора-два, расстоя­ние. Дальше все тонуло в черном непроглядном дыму, в котором, словно молнии, очень часто сверкали огненные вспышки орудийных выстрелов. Советские танкисты действовали не только огнем, скоростью и маневром своих “трид­цать­четверок” и КВ, но и их ударной массой, часто идя на таран. Над полем боя среди орудийных выстрелов различались душераздирающий скрежет брони и стали, глухие, как тысячепудовый молот, удары огромной массы металла. И это продолжалось с раннего утра до самого заката. Металл плавился, а люди стояли, держались, боролись, стремясь пересилить, сломить танковый напор врага, обратить его вспять, одержать победу. Лишь с наступлением сумерек гул боя стал постепенно стихать. В гигантском “смерче” боя трудно было различить действия отдельных экипажей, и тем более людей. Героизм здесь был как нигде (не считая боев за Москву и Сталинград) массовым. Сражались все, кто мог видеть, двигаться, стрелять, бросать гранаты и бутылки с зажигательной смесью да бить прикладом… Сражение под Прохоровкой, по утверждению военных специалистов, характе­ризовалось частым и резким изменением хода событий на разных направ­лениях, небывалой активностью и решительностью советского командования. На одних участках велись встречные бои, на других — оборонительные, на третьих — наступательные, с отражением контратак противника. “…Поле сражения клубилось дымом и пылью, земля содрогалась от мощных взрывов. Танки наскакивали друг на друга и, сцепившись, уже не могли разойтись, бились насмерть, пока один из них не вспыхивал факелом или не останавли­вался с перебитыми гусеницами. Но и подбитые танки, если у них не выходило из строя вооружение, продолжали вести огонь”. Так характеризовал ход самого сражения Павел Алексеевич Ротмистров в своей книге “Время и танки”, которую он любезно подарил мне как участнику тех незабываемых событий, с автографом: “Семену Михайловичу Борзунову в память о Великой Отечест­венной воине на добрую память — от автора. П. Ротмистров. 25.9.72 г.”.

В этой книге Главный маршал бронетанковых войск приводит много примеров героизма, мужества и самоотверженности советских воинов, участвовавших в прохоровском сражении. Горя священной любовью к Родине и жгучей ненавистью к врагу, совершили подвиги лейтенант Бондаренко, механик-водитель сержант Мухамадеев, гвардии майор Филатов и другие. Нельзя без волнения читать строки о героизме и мастерстве танкистов роты, которой командовал гвардии старший лейтенант Калинин. В бою эта рота уничтожила 19 вражеских танков, два броневика, 20 пушек, истребила до 400 гитлеровцев. Автор показывает танкистов не изолированно, а во взаимо­действии с нашими доблестными пехотинцами, артиллеристами, занитчи­ками, связистами…

Убедительно характеризует он решительное превосходство наших танкистов над врагом в мастерстве, приемах и способах ведения боя. Успех сражения был достигнут благодаря огромной работе, которую постоянно вели командиры и политработники по воспитанию у наших воинов высоких мораль­но-боевых качеств, неукротимого наступательного порыва. Этот опыт нельзя забывать, он может принести большую пользу для укрепления дисциплины и морального духа наших вооруженных сил.

Но вернемся к 1943 году. В крупнейшем встречном танковом сражении в районе Прохоровки, в котором с обеих сторон участвовало 1200 танков и самоходных орудий, победу одержали советские войска. Враг, потеряв до 400 танков и более 10 тысяч солдат и офицеров, вынужден был остановиться, а затем повернуть вспять.

…Страшно было смотреть на поле отгремевшего сражения. Оно напоми­нало гигантскую свалку покореженных танков: ведь только с немецкой стороны были выведены из строя сотни боевых машин и множество другой техники. Под Прохоровкой, по выражению маршала Г. Жукова, состоялась настоящая “танковая сечь”. На довольно большой территории всюду валялись обгорев­шие, искореженные танки, раздавленные орудия и минометы. Движение по полю боя на обычном транспорте, помнится, то и дело преграждали воронки и бесконечное множество лежащих в разных позах человеческих тел. Многие еще были живы и просили о помощи…

Уже к исходу 12 июля, когда силы гитлеровцев истощились, стало ясно, что сражение ими проиграно. Нo на Прохоровском поле и в направлении на Яков­лево, на Сторожевое и совхоз “Комсомолец” — на несколько десятков квадратных километров в округе — долго еще гремели взрывы и полыхали зарева пожарищ.

Вот свидетельство рядового очевидца, старшего сержанта — политработ­ника 25-й танковой бригады Леонида Решетникова, с которым меня в те дни свела судьба, выраженное в поэтической форме:

 

И стихла битва,

словно истощила

Все силы.

И умолкло все кругом,

Как в час,

когда гроза теряет силы

И катится за холм утихший гром.

И то железо,

что весь день визжало,

Стреляя и моторами звеня,

Сейчас на поле грудами лежало

И догорало в отблесках огня…

 

После июльских боев Леонид Решетников был переведен на работу в газету 5-й гвардейской танковой армии. Тогда-то я и привлек его к сотрудничеству с нашей редакцией: он время от времени посылал в газету “За честь Родины” свои заметки о людях своей армии и, конечно, свои стихи. В 1947—1951 годах мы вместе учились в Военно-политической академии имени В. И. Ленина и много лет работали в военной печати, находясь на одних и тех же рубежах литературного фронта. Он выпустил несколько поэтических сборников и стал известным поэтом, лауреатом Государственной премии РСФСР имени М. Горького. В конце 80-х годов тяжело заболел (сказались фронтовые раны) и вскоре умер в Новосибирске, где много лет возглавлял писательскую организацию. В дни 60-летнего юбилея Прохоровского сражения очень хочется вспомнить добрым словом этого отважного воина, талантливого писателя и автора журнала “Наш современник”.

 

Планируя новый мощный танковый удар с прохоровского рубежа через Обоянь на Курск, намецкое командование стремилось любой ценой добиться реванша за сталинградскую катастрофу, переломить ход войны в свою пользу и тем самым открыть себе путь на Москву. Перелом действительно произошел, но не в пользу немецких, а наших, советских войск. Была окончательно сорвана попытка противника пробиться к Курску с юга. К этому времени значительные успехи были достигнуты на Центральном фронте в районе Орла. К активным действиям перешли войска Западного и Брянского фронтов. Все это означало окончательный провал гитлеровского плана “Цитадель” (кодовое наименование операции лета 1943 года в районе Курского выступа). 3 августа началось контрнаступление Воронежского и Степного фронтов на Белгородско-Харь­ковском направлении. Сломив оборону противника, наши войска освободили Белгород и одновременно Орел.

*   *   *

Каждый раз, когда мы, участники тех исторических событий, бываем на местах былых сражений или встречаемся с однополчанами, с фронтовыми побратимами, воспоминаниям не бывает конца. И уж во всяком случае, никогда не забудется тот радостный, светлый августовский день 1943 года. В тот день в Москве прозвучали артиллерийские залпы первого в Великой Отечественной войне победного салюта. Таким традиционным русским ритуалом наша страна отметила подвиг своих верных сынов, освободивших от немецко-фашистских захватчиков Орел и Белгород, разгромивших отборные гитлеровские войска в гигантской битве на Курской дуге. В ходе обороны, а затем контрнаступления наши войска разгромили до 30 отборных дивизий, из них семь танковых и моторизованных. Противник в общей сложности потерял более полумиллиона человек, до 1500 танков, 3000 орудий, а также более 3700 самолетов.

Так победоносно завершились бои, начатые под Воронежем зимой 1943 года. Но война Великая Отечественная, война всенародная грозно и долго еще будет греметь над полями и городами нашей Родины, пока фашист­ская армия не подвергнется сокрушительному разгрому в собственном логове и над поверженным Берлином не взметнется алый флаг нашей полной и окончательной Победы. Его с гордостью водрузят мужественные воины Совет­ских Вооруженных Сил, вынесших на своих плечах основную тяжесть войны и сыгравших решающую роль в разгроме гитлеровской Германии и милита­ристской Японии.

Все дальше в прошлое уходят события Великой Oтечественной войны. Зарубцевались раны кровавых схваток. Перепаханы траншеи и окопы на полях сражений. Но не предается забвению ратная доблесть героев. Она хранится в памяти народов, живет в бронзе и граните монументов славы. Ее как боевую эстафету надлежит принять нынешнему поколению защитников Отечества, если они дорожат всем, что создано народом для блага всех тружеников Россий­ского государства.

 

 

 

Дмитрий Ильин • Что нам делать с марксизмом? (Наш современник N7 2003)

ДМИТРИЙ ИЛЬИН

ЧТО НАМ ДЕЛАТЬ С МАРКСИЗМОМ?

 

(Размышление по поводу книги С. Кара-Мурзы


“Истмат и проблема Восток — Запад”)

 

Творчество С. Кара-Мурзы — яркое явление в современной публицистике: неординарный строй идей, жажда диалога, откровения, что будоражат мысль оппонента, постоянно держат ее упругой и напряженной. И дело здесь не в банальной полемике, хотя и она органично дополняет остро-ритмический рисунок творчества С. Кара-Мурзы. Тут не спор важен сам по себе, а движение мысли, им заданное. С. Кара-Мурза подвигает нас к собору мнений, через спор к со-творчеству.

Разговор об истмате как о тактической задаче оппозиции может пока­заться просто абсурдным: да кто ж его, “бедолагу”, знает сегодня? Пять с половиной ученых? Будем справедливы, основной массой людей он забыт напрочь (да и был-то в свое время для студентов “нагрузкой”, как неходовой товар в предпраздничном продовольственном наборе). Во всяком случае, истмат (а шире — марксизм) не является сегодня политической идеей, которая бы “овладела массами”.

Но С. Кара-Мурза не политик. Он ученый, а шире — крупный мыслитель. Из тех, кто исследует, активно воздействует и движет вперед дремотное сознание русской нации. Поэтому он мыслит объемно, стратегически, опережая политическое время. Сегодня, как никогда, важно именно ДВИЖЕНИЕ мысли, чтобы в будущем она могла “выйти” на конкретные политические идеи, которые “овладеют массами”. И, конечно, только тогда (на это впервые указал марксизм) мы сможем рассчитывать на успех.

Русский народ ждет этих спасительных идей. Он ждет их, страдая. А страдания эти — от Величайшей Смуты. От нее же — очищение и воскрешение.

Все смуты на Руси от одной беды это плата за самоотречение от своего самобытного пути как при монархии, так и при социализме. Уроки смут не идут на Руси впрок. Значит, Высшей Судьбе была угодна другая, более действенная школа, более жестокий урок. И история подарила его! Быть может, и впрямь клин клином вышибают.

Это бесконечное терпение Иова в сознании русского народа, очевидно, можно “выбить” клином самых жесточайших испытаний. Чтобы навсегда отбить ТОТАЛЬНУЮ охоту к либеральной заразе.

Да, судя по всему, это Божий промысл. Великое переустройство русского ума началось! Господи, благослови. Воскреси память народа.

Ведь в том и состоит величайшая и судьбоносная роль советской истории, что она доказала историческую НЕОБХОДИМОСТЬ и BOЗМОЖНОСТЬ социализма на Руси. Есть много веских объективных причин крушения социализма, но это был воистину ИСТОРИЧЕСКИЙ УРОК — из тех, что не исчезают никогда, но повторяются на новом витке диалектической спирали в обновленной и более жизнестойкой форме. Ибо социализм явил СУЩНОСТЬ русского бытия в государственной практике России — единство в братстве и справедливости, — точно так же, как Запад в социальной жизни утвердил свою сущность — капитализм.

Вот почему заслуга С. Кара-Мурзы поистине неоценима. Он, по сути дела, ставит вопрос ребром: без решения коренной проблемы — определения места и роли истмата в русском социализме — плодотворное развитие идей социализма невозможно.

“Истмат, — напоминает С. Кара-Мурза, — основан на системе постулатов, которые вместе создают целостную и УБЕДИТЕЛЬНУЮ (выделено мною. — Д. И. ) картину развития общества — наподобие евклидовой геометрии”.

Кратко это выглядит так: смена общественных формаций — первобытный строй, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм — закономерна . А сам закон формулируется следующим образом: уровню производительных сил (человек плюс техника) должен соответствовать характер производст­венных отношений (экономические отношения между людьми и способ распределения общественного продукта).

Обнаружив закономерность в смене общественных формаций, Маркс пришел к выводу, что на смену капитализму придет более прогрессивный строй — коммунистический.

Капитализм “подвел” Маркса. Он оказался более гибким и более сложным явлением, он “неоправданно” затянулся. Будем, правда, иметь в виду, что история не вчера началась и не завтра кончится.

С. Кара-Мурза ревизует истмат достаточно широко и основательно. Однако основной вектор критики направлен не в сторону классиков, а в сторону советской идеологии, которая всецело опиралась на истмат.

“Не так прочитали”, “исказили”, “не на том сделали акцент” — это классическая терминология в компании разномыслящих интерпретаторов. Не составляет в этом смысле исключения и полемика С. Кара-Мурзы с советским истматом.

Мы не касаемся теоретических аспектов полемики и рассматриваем только те важные пассажи его критики, которые затрагивали практическую сторону советской жизни и которые дают еще один повод для осмысления недавнего прошлого.

Тезис первый.

По мнению автора, вина советской власти в “беззащитности сознания людей” в большей степени “в том, что в головы нескольких поколений внед­ряли искажающий реальность способ понимать общество в его развитии — так называемый “вульгарный исторический материализм”.

Что же такое “вульгарный” истмат? Это тот, оказывается, который “с классиками марксизма, а тем более с Лениным... имеет мало общего”.

Вот такой убийственный приговор. Мало того, что “вульгарный”, так этот истмат еще всех советских людей идейно разоружил и сделал беззащитными.

Вольный тезис. Он вызывает мгновенную недоуменную реакцию: а если бы изначально советский истмат “сделали” “правильным”, то прошлая жизнь, надо полагать, была бы слаще и державу сберегли. Так? Вопрос, как мне кажется, позволяет создать первичное ощущение от заявленной в книге темы — ощущение какой-то упрощенности, обманчивой простоты.

Однако все по порядку. “Вульгарный”... Когда выше излагались постулаты истмата, я, цитируя С. Кара-Мурзу, выделил прописными буквами слово “убедительную”. Этим словом автор предвосхитил описание постулатов истмата, повторюсь, как “убедительную картину развития общества”. Так вот, такой (и никакой другой!) “убедительный” истмат изучал я сорок лет назад (а значит, и все мое поколение). Я помню эти постулаты, как “Отче наш”.

Свой искренний и оправданный гнев С. Кара-Мурза обрушивает на авторов учебника 80-х годов по истмату В. Келле и М. Ковальзона, которые не только вольно и бездарно преломляли постулаты истмата на советскую действительность, но и в “перестройку” оболгали советский строй. Ну и что? Таких холуев, особенно из бывших идеологов, — тьма.

Мне кажется, С.Кара-Мурза как-то уж очень “заоблачно”, излишне рафинированно судит о восприятии истмата студентами, в основе своей людьми молодыми, малоискушенными в премудростях науки, оторванной от жизни.

Самое важное: любые “брехуны” по типу “келлековальзонов” не могли отменить или исказить тот “убедительный истмат”, который кратко описал сам С. Кара-Мурза. Ведь в этом и суть этой придуманной проблемы,— все, кто изучал истмат, в полной мере были ознакомлены с его каноническими постулатами, которые “убедительны”.

Так они, эти постулаты, и воспринимались, они единственно и помнятся, поскольку значительны по смыслу. А все остальное — “творчество” “келлеко­валь­зонов” — сдавалось на экзамене, как в утильсырье: “вываливалось” из памяти и ...забывалось напрочь.

И потому “вульгарный истмат”, вопреки мнению С. Кара-Мурзы, на сознание людей никакого влияния не оказывал. Не “вооружал” сознание, не “разоружал”.

Тезис второй.

В идеологическом истмате с самого начала был, по мнению С. Кара-Мурзы, сделан “фатальный шаг”: в своем учебнике “Теория исторического материализма...” автор Н. Бухарин разделил философию марксизма “на два почти не связанных раздела” (С. Кара-Мурза) — истмат (исторический материализм) и диамат (диалектический материализм).

И вновь сознание “сверлит” недоумение: вот не раздели Бухарин марксизм в учебнике, и все наши советские проблемы, надо думать, разрешились бы без развала СССР. Так?.. Курьез.

Ай да Бухарин! Ну, шельма! То-то его имя так обхаживают нынче либералы! Знать, ему было ведомо, какую мину он подложил аж в 21-м году под советскую власть, доведя в конце концов до беззащитности наше советское сознание.

Суть содеянного проста: из истмата как бы “изымается” диалектика, и он превращается в застывшую догму. Beдь не случайно С. Кара-Мурза как бы мимоходом бросает: истмат и диамат “почти не связаны”. (Очень забавно здесь выглядит слово “почти”.) Но автор не только констатирует, он еще и язвит в адрес Бухарина: “... советский истмат был слеплен в партийных “лабораториях”... на потребу дня... для оправдания практики”.

Пафос автора понятен: Бухарин — русофоб, гонитель Есенина. В патриотических кругах это хорошо известно. Но вот незадача! Идею Бухарина о “разделении” подхватил Сталин, который в 38-м году даже опубликовал работу “О диалектическом и историческом материализме”. Что же получается? Неужели сам Иосиф Виссарионович — вольный участник развала СССР, изначально и последовательно формировавший “беззащитность” советских людей?

Из чего исходит автор книги, настаивая на “несвязанности” истмата и диамата? Где эта “несвязанность” декларируется, аргументируется, реализуется, наконец? (Давайте условимся, — речь пока идет только о декларациях, о практике разговор впереди.) Не могу взять в толк, откуда такие сведения, этот “фатальный” взгляд, это беспочвенное пророчество? Я мог бы понять озабоченность уважаемого ученого, если бы “изъятая” диалектика объявлялась “вне закона”, как, скажем, в свое время “генетика” и “кибернетика”. Напротив! Слово “диалектика” — дежурное в советской идеологии. Читаем в “Философском энциклопедическом словаре”: “Научный диалектический метод познания (в рамках диамата. — Д. И. ) является революционным, ибо признание того, что все изменяется, развивается, ведет к выводам о необходимости уничтожения всего отжившего, мешающего историческому прогрессу”.

Ведь это тоже нам “вбивалось” в голову, как и, по мнению С. Кара-Мурзы, “вульгарный истмат”. “Все течет, все изменяется” — под этот рефрен мы изучали марксизм, и в частности истмат. И не было недостатка в декла­рациях на всех уровнях о диалектике, о трудной, но всепобеждающей борьбе новаторов с консерваторами. А уж как осуждали, высмеивали, язвили по поводу замшелого консерватизма и догматизма! Разве это не прививало сознанию понимание диалектики? Больше того, разве смена общественных формаций, по истмату, — это не высший “пилотаж” диалектики?

Мне кажется, Бухарин разделил истмат и диамат просто с методоло­гической точки зрения, как разные предметы по содержанию, которые в таком виде проще изучать. Истмат — наука об изменении общественных формаций, а диамат — диалектический метод познания мира. И нигде — ни звуком, ни словом о том, что истмат должен изучаться вне рамок диалектики. И вполне вероятно, что сам Маркс дал повод к такому “разделению”, когда объявил о “своем диалектическом методе”: “Мой диалектический метод по своей основе не только отличен от гегелевского, но является его прямой противоположностью”. (Еще раз повторюсь: речь пока идет только о декларациях.)

Тезис третий.

Как мне представляется, самый важный, базисный тезис книги.

Начинается он неожиданно и даже странно: вдруг выясняется, что постулатов-законов в истмате вовсе и нет. Можете себе представить: их, оказывается, просто в природе не существует. Такие “законы”, утверждает С. Кара-Мурза, — это “вера, никаких доказательств их существования нет”,

Прочитав это, я, признаюсь, опешил. Вот так “удар” по истмату! Да такой, что мгновенно вышиб из памяти ставшее для меня клише-утверждение С. Кара-Мурзы об “убедительности” постулатов-законов.

“Так что же есть?” — вконец теряюсь я.

А есть, оказывается, “метод”. Классики, как известно, от “законов” не отказывались, но в нескольких своих оговорках обмолвились о “методе”. Что, дескать, их истматом нельзя пользоваться “как шаблоном”, а именно как “методом”, как “руководящей нитью при исторических исследованиях” (Маркс). Энгельс: “Весь подход Маркса к рассмотрению вещей есть не доктрина, а метод. Он не дает готовых догм, а только лишь отправные точки для исследования и метод для такого исследования”.

И все же. Маркс открыл законы истмата. Вдумаемся — ЗАКОНЫ истори­ческого развития! То есть развития, происходящего с необходимостью по правилам, описанным законом. В этом ведь и смысл самого понятия “закон”. И вдруг на тебе — не закон, а метод: если годится для анализа конкретного исторического развития — применяй, не годится — не применяй. Братцы, помилосердствуйте: ведь это две абсолютно противоположные по смыслу идеи истмата!

Противоречие. С. Кара-Мурза разрешает его изобретательно.

Он и принимает “законы” как “простую и убедительную модель истории” для пролетарской революции (правильней сказать, принимает по умолчанию — не протестует и не оценивает упрощение истории, сделанное Марксом “под” законы), и одновременно автор отказывается от “законов”: это “вера, никаких доказательств их существования нет”.

Итак, нам предлагается к рассмотрению “метод”.

Если “законами” Маркса мы худо-бедно сможем объяснить смену общественных формаций, то что можно объяснить “методом”? Кто объяснил хоть что-то с помощью “метода”? Кто “видел” хоть раз эту шаманскую “руково­дящую нить”? Что? Где? Когда? Применялся “метод”? Как им пользоваться? Где те разящие примеры, в которых “метод” практически и убедительно явил торжество гибкой диалектики в укор прямолинейному догматизму “законов”?

(Здесь необходимо заметить, что С. Кара-Мурза во многих своих работах и в книге тоже очень часто ссылается на идеи итальянского коммуниста Антонио Грамши. Причем частота обращений и ссылок так велика, что впору говорить о том, что главный интерпретатор марксизма в текстах С. Кара-Мурзы, видимо, и есть Грамши, а автор книги обрамляет его идеи смысловой каймой и, безусловно, добавляет, развивает их.)

Молчит С. Кара-Мурза, безмолвствует Грамши.

И в этой красноречивой тишине что-то вдруг проясняется. “Метод”! Ведь это же есть не что иное, как TBOРЧЕСKOE исследование исторической конкретики. Иначе говоря, творческое применение марксизма в практике. Так, по сути дела, “метод” трактуют классики.

О, эта песнь! Знакомая до слез, до “припухлых желез”. Уж мы напелись и наслушались их всласть! Ведь все постановления всех пленумов ЦК, все решения съездов партии, все речи вождей всегда считались и деклари­ровались как “творческое применение и развитие марксизма-ленинизма”. Дело в этом направлении доходило до курьезов, до абсурда, до дикости неописуемой.

Весьма выразительно иллюстрируют эту тему давние роковые события нашей истории, непосредственными участниками которых были мои близкие друзья (из первых рук!). О них почти ничего не известно широкой публике. (Допускаю весьма незначительные неточности в хронологии.)

В 1962 году разразился “Карибский кризис”. Американцы разведали об установке на Кубе советских баллистических ракет средней дальности с атомными боеголовками. Смертельно напуганные, они вдруг встрепенулись с такой агрессивной истерией, какой никогда не выказывали. Шутка ли: впервые за всю историю США пред ними предстала реальная угроза.

А этому кризису предшествовали обстоятельства прелюбопытнейшие.

В 1960 (или 61-м) году состоялось заседание Совета Государственного Комитета Обороны под председательством Хрущева. Проходило оно в Конструкторском бюро В. Н. Челомея. А устроил эту показуху сыночек Хрущева — Сергей, в то время заведующий отделом в КБ Челомея, а нынче обосновавшийся в США для того, надо полагать, чтобы воплотить в жизнь отцовскую страсть, пронизывавшую всю внешнюю политику СССР при Хрущеве: показать империализму “кузькину мать”.

Челомей был фигурой яркой. Выдающийся талант. Выдающийся интриган. Выдающийся артист-игрок (говорю это со знанием дела, ибо с 1966 года служил военным представителем в КБ Челомея).

Челомей понял сразу, какой перед ним профан. А он умел (о, как он умел!) подать матерьялец. Он живописно, водя указкой по эффектнейшим плакатам, поведал о планах (Челомей болезненно жаждал быть монопо­листом, особенно после смерти Королева) создания ракетного комплекса шахтного типа (на то время практически неуязвимого). Эти комплексы начали ставиться значительно позже, а уж настоящим “щитом Родины” они стали только через несколько лет после “Карибского кризиса”.

Но Челомей так виртуозно и зримо создал эффект виртуальной реаль­ности, что Хрущев — тип истерический по складу — аж взвился от сошедшего на него откровения. Казалось, от возбуждения он вдруг увидел наяву фантом “кузькиной матери”. Ракеты! Ракеты! На земле! В воздухе! На воде! Везде! А остальное?.. Остальное — резать, резать, резать!

Так начали резать боевой флот и боевую авиацию. Здесь важно во избежание споров иметь в виду главное. Утилизация устаревшей техники — процесс неизбежный, проводится он в установленном порядке, выборочно и с авторитетнейшим заключением комиссии. Тогда же уничтожали чохом, включая еще боеспособную технику. Шла полным ходом политическая кампания. А с каким “административным восторгом” (Достоевский) они у нас проводятся, излишне говорить.

По оценкам военных специалистов (в то время, разумеется, оценкам устным) мы около двух лет находились в “разоруженном” состоянии: боеспособных флота и авиации УЖЕ не было, а ракет всех видов базирования в достаточном количестве ЕЩЕ не было. Как американцы упустили такой шанс — выиграть приличную сумму политических очков — остается только гадать. Скорей всего, спас “железный занавес”: американцы просто не знали об этом.

В 1961 году я, лейтенант ракетных войск (рекрутированный туда из ВМФ), проводил политзанятия с солдатами в Нерчинском гарнизоне Забайкальского ВО. Я любил философию, проштудировал классиков марксизма-ленинизма, с нескрываемым удовольствием их цитировал, вызывая восхищение солдат. Но вот поднимается рука, я киваю одобрительно, встает солдатик, и я слышу: “Мы попали сюда из авиации. Перед отправкой поступил приказ в наш авиационный полк уничтожить все самолеты и запчасти. А самолеты-бомбардировщики ИЛ-28 (гражданский вариант ИЛ-18) — недавно поступили с завода. Самолет ставили на крыло, и на него наезжал танк. А мы, солдаты, по приказу уничтожали запчасти, прямо ящиками разбивали новые электронные лампы. Как это все понимать, товарищ инженер-лейтенант?”.

Я обомлел. Сник. Растерялся. Наступило убийственное молчание. Я лихорадочно вспоминал подходящую к этому случаю цитату из классиков марксизма-ленинизма. .. И никак не мог вспомнить. Солдаты не злорадст­вовали, говорили с болью, и моя вытянутая молчаливая физиономия была им лучшим ответом.

“Карибский кризис” пришелся на пик нашей небоеспособности. Хрущев, узнав об этом (подумать только, этот авантюрист не мог узнать об этом раньше, ДО авантюры на Кубе), был перепуган смертельно.

Говорят, что “кризис” спас Кубу от вторжения американских войск. Это неправда. Для обороны Кубы на остров были доставлены в достаточном количестве из СССР и оборонительная техника, и войска.

А еще говорят: американцы в результате кризиса убрали из Турции ракеты средней дальности, направленные на СССР. Это правда. Но рассматривать ее как нашу, пусть даже частичную, победу — значит подменять понятия. Мы посягнули на ракеты в Турции ценой жесточайшего балансирования на грани войны, к которой не были готовы. Ну, а если бы президент США Джон Кеннеди не проявил завидного благоразумия и воли? Нас утешило бы сознание того, что “им” тоже кое-что перепало бы? А нам? Ведь это же главное! Да еще будем помнить, что война, судя по всему, должна была быть атомной. Одно утешение — Бог пронес.

Не обеспеченная стратегической мощью установка на Кубе наступа­тельного оружия была чистейшей авантюрой. Да что там говорить, авантюра — фирменный стиль хрущевской политики.

Тот позор помнят еще многие участники событий. Под злорадное улюлюканье западных вояк, гнувших в свое время спину перед фашизмом, мы спешно демонтировали ракеты на Кубе, вывозили на сухогрузах без сопровождения (чтобы не “огорчать” вконец распоясавшихся янки). Амери­канские боевые корабли, как шакалы, “ловили” в открытом океане наши сухогрузы и прика­зывали (!) показать все ракеты на борту (они контролировали полноту вы­воза). И великая держава — истинная победительница в самой кровавой войне — безропотно открывала грузовые люки и показывала (после запроса Москвы, конечно).

Так о чем бишь я? А вот о чем. Когда пыль “Карибского кризиса” улеглась, мы в сети марксистско-ленинской подготовки по указанию из ЦК штудировали работу Ленина “О компромиссах”. А время тогда было “игривое”: после XXII съезда партии откуда-то “выполз” короткий период импровизации для всех “вольтерьянцев”. И мы — в атаку: какой же это “компромисс”, если это был несмываемый для государства позор? А наши “политрабочие” (плюй в глаза...) рубили жестко (вот так бы там — в океане) в соответствии с самым высоким указанием: “Творческое применение марксизма-ленинизма на практике!”. Мы, тогда молодые лейтенанты, уже стали догадываться, как можно, оказывается, искусно применять положение классиков не как догму (“законы”), а как “руководящую нить при историческом исследовании”, или, проще сказать, по-нашему, по-армейски, — напяливать одно гуттаперчевое изделие на все, что объясняет и оправдывает.

Но тогда мы были молоды и наивны. Мы полагали, что даже у гуттапер­чевости есть предел. А жизнь шлифовала, делая невероятное — очевидным. Уже позже, когда в той же сети политпросвещения нас заставляли конспекти­ровать (!) книги “Малая земля” и “Целина”, мы тоже недоумевали, но тише и глуше: “Так это же мемуары! Мы конспектируем классиков марксизма-ленинизма, важные речи на съездах и пленумах партии. Это понятно (странно, но тогда многое, включая абсурдное, было понятно). Но зачем же конспекти­ровать мемуары?”.

И нам те же холуи, что сначала пели осанну, а затем источали проклятия Сталину, затем Хрущеву, затем Брежневу, ответствовали все той же, от инстан­ции идущей, установкой: “Эти книги являют собой творческое применение марксизма-ленинизма на практике, творческое развитие этого всепобеждающего учения”.

Так работал “метод” (Маркса, Грамши, С. Кара-Мурзы) в той нашей реальной жизни.

(Я далек от мысли, что такими политработниками и идеологами были ВСЕ на “фронте” идеологии. Нет, конечно! Были и другие — потомки “рыцарей без страха и упрека”. Но на рубеже 70—80-х они были уже в значительном меньшинстве. А по мере приближения к краху их ряды все таяли и таяли…

Я уже слышу резкие возражения Сергея Георгиевича — грубое искажение “метода”, не то и не так применяли (спрашивается: а как? мы всегда умны задним числом), ну, и так далее в том же духе . Опережая гнев и автора, и читателей, изначально соглашаюсь с возражениями подобного рода. Ибо сути дела они не меняют.

Замена “вульгарного истмата” на “метод” в нашей жизни неизбежно привела бы к “вульгарному методу”, потому что в тоталитарном обществе и МЕТОД, и ДОГМАТ применяют живые и бесконтрольные люди — вожди на всех уровнях. А им все одно — что “метод”, что “вульгарный истмат”.

Сам С. Кара-Мурза, между прочим, приводит хороший пример “твор­ческого применения марксизма”: “Сталин при коллективизации шел напролом и не смотрел ни на какой марксизм”. Что ж, действия вождя и понятны, и оправданы историей: государственные интересы тогда были определяю­щими. А далее автор как бы вскользь замечает: “...потом академик Ойзерман докажет, что именно это решение и вытекало из объективных законов общественного развития”. Это потому, надо полагать, что в теории господст­вовал “вульгарный истмат”? А если бы в теории господствовали “метод” и “руководящая нить”? Сталин бы поступил иначе? Разумеется, нет (он тогда “не смотрел ни на какой марксизм”). А что бы написал позже Ойзерман? Догадаться несложно: что именно в этом решении вождя особенно наглядно проявила себя “руководящая нить” марксизма при историческом исследо­вании. Или нечто в этом роде.

Критический пафос первой же главки об истмате в книге С. Кара-Мурзы под названием “Исторический материализм: превращение научного метода в идеологическую доктрину” кажется мне ошибочным . Ибо, как я пытался показать, ни во что иное, кроме как в “догмат”, исторический материа­лизм в том советском обществе превратиться не мог .

Подводя таким образом черту под полемикой с третьим, базисным тезисом С. Кара-мурзы — “модель-догмат”, я имею все основания сказать о коренной ошибке автора в оценке советского истмата .

В книге С. Кара-Мурзы есть еще двенадцать (!) главок-обвинений “вульгарному истмату”: “Устранение дисциплины истмата и деградация логики”; “Истмат: отход от норм научности”; “Внеисторичность вульгарного истмата” и так далее. Читать их интересно, оценивать бессмысленно, поскольку все они — прямое следствие главной, коренной ошибки: это нежелание автора видеть в догмате естественный продукт любой “модели” в тоталитарном обществе .

Ведь догмат, коль скоро он не является религиозным, то есть метафизическим, каноном и не претендует на строгость “точных” наук, сохраняет все признаки догматизма. А это значит, что такой догмат в конечном счете совершенно естественно “отходит” и от логики, и от норм научности, становится внеисторичным и так далее, и тому подобное.

Но если истмат в советское время неизбежно становился догматом, иначе говоря, не объяснял движение противоречивой жизни, не отвечал, как нынче принято выражаться, “на вызов времени”, то возникает вполне резонный вопрос: а какова же тогда была его роль в общественном развитии?

Попробуем разобраться.

“Революция, — резонно замечает С. Кара-Мурза, — происходила не по истмату”. Этот ответственный тезис автор аргументирует весомо и пространно в своем двухтомнике “Советская цивилизация”, выпущенном практически одновременно с книгой “Истмат и проблема Восток — Запад”.

В другом месте книги автор не менее справедливо подчеркивает: “в послевоенный период мы скорее отходили от марксизма”. Получается, стало быть, что по истмату мы жили от постреволюционного времени до военного. Так? Прикинем...

Нэп — это по истмату? Ничего близкого. Ввели со скрипом, чтобы, простите, “не сдохнуть с голоду”. Индустриализация — это истмат? Ничего общего. Исключительно государственная и архинасущная задача (“иначе нас сомнут”. — И. Сталин ). Коллективизация? О ней уже речь шла: Сталин при коллективизации “шел напролом и не смотрел ни на какой марксизм”. 37-й год. Вадим Кожинов весьма обстоятельно и доказательно убедил нас в том, что это был год “переломный” — государство “побеждало” партийную идеологию. И, наконец, война, к истмату отношения не имеющая.

И что мы имеем в “сухом остатке”?

А то, что по сути, а не по декларациям, мы 70 лет жили и развивались сами по себе, а рядом, подогреваемый армией дармоедов (еще раз прошу прощения — такое “звание” носили не все), жил своей самодостаточной жизнью истмат в виде студенческих, аспирантских и профессорских штудий, ничего не дающих ни для жизни, ни для профессии.

Так что же получается в итоге? Выходит, что классики марксизма-ленинизма, великий Сталин сочиняли какие-то пылкие фантазии, придумы­вали мифологемы, вели миллионы на “последний и решительный” вот так, ЗАЗРЯ, ни за понюх табаку?

Нет, не зря! История великого созидания есть великое оправдание истории.

Попробуем задуматься, почему же Маркс, “обкладывая” “законы” различными оговорками, сочинив малоизвестный “Formen” об альтернативных путях общественного развития, написав три (четыре?) письма Вере Засулич об особом пути России к коммунизму через крестьянскую общину, почему же все-таки Маркс, как великий ученый, видимо, понимая всю зыбкость “законов”, упорно от них не отказывался и, более того, возлагал на них большие надежды?

В обилии слов о Марксе-ученом С. Кара-Мурза в одном только месте с видимой неохотой, словно извиняясь за “промашку” классика, пишет: “...создавая идеологию пролетарской революции, марксизм пошел по пути создания простой и убедительной модели истории”.

Маркс, без сомнения, был великим ученым, он гордился (порой с избытком тщеславия) своими открытиями. Но он напрочь отрицал философию как “науку наук” и все свои открытия делал во имя одной, но пламенной страсти — пролетарской революции. И он был революционером, возможно, не меньше, чем ученым и, видимо, не без основания полагал, что для рево­люции важнее “законы”, а не научные изыски. И в этом был свой величайший резон — “законы” творят ИДЕАЛ. Не будем всуе поминать сакральное слово “религия”, но скажем со всей определенностью: без ИДЕАЛА не совершается ни одна революция, а уж тем более не побеждает.

Именно такого Маркса и восприняли большевики. Такой его револю­ционный истмат и заложили они в советскую идеологию. И, право же, зачем усложнять в сущности простую истину: абсолютное большинство советских людей либо не имели понятия, либо весьма поверхностно представляли себе, что такое “истмат”, но всем своим отзывчивым сердцем вобрали в себя его духовный завет — ИДЕАЛ (ВЕРУ В КОММУНИЗМ).

Этот идеал разбудил  невиданную доселе энергию всего народа и вознес СССР на вершину мировой цивилизации, дал силы одолеть самого страшного и сильного врага за всю историю человечества.

Одним из важнейших свидетельств истории, как известно, является искусство, способное с неповторимой убедительностью запечатлеть в художественной форме общественное сознание.

Три уникальных феномена советской цивилизации — литература, кино и песня — займут в мировом пантеоне искусства свое особое место, именно как творения великой жизнеподобной мечты (идеала), духовно окормляющей высокие человеческие устремления и смягчающей реальную жизнь особой человечностью, опрятностью чувств и красотой поступков. Обратим внимание на нынешние “стремления” и на то, кто и как их “окормляет”, чтобы понять великий смысл жизни с ИДЕАЛОМ, порожденный у нас, между прочим, тем истматом, который С. Кара-Мурза называет “вульгарным”.

Строго говоря, “вера в коммунизм” — не изобретение Маркса. Но он придал этой вековечной мечте угнетенных идею НЕОБХОДИМОСТИ — НЕИЗБЕЖНОСТИ (и даже сегодня это долженствование невозможно оспо­рить; можно ли его доказать — это другой вопрос).

Вот почему, как справедливо замечает С. Кара-Мурза, в России, где революция совершилась не по истмату, “именно в понятиях марксизма воспри­няла наша культура мечту о коммунизме”.

Больше того. Ощущение, что “вера в коммунизм” напрямую вытекает именно из марксизма, такое ощущение у людей в СССР было всегда... Покуда верили.

Но как бы там ни было, “вера в коммунизм”, если говорить о сущности явления “советская цивилизация”, раскрыла в советских людях “русскую тайну”, предмет восторженного удивления и желчной зависти Запада, рождающей у них комплекс неполноценности, — они ненавидят и страшно боятся России. Тайна эта — феномен “мобилизационного сознания” — русский уникальный прыжок в НЕВОЗМОЖНОЕ.

Я думаю, что главная причина победы в Отечественной войне ( в условиях, теоретически полностью исключающих победу) заключается в том, что советские люди сумели выдержать СВЕРХПРЕДЕЛЬНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ, какое не проявил и не может проявить ни один народ в мире. Три главных фактора помогли держать напряжение: русский архетип, советская тоталитарная цивилизация и ее вождь Сталин — неповторимый гений мобилизационной системы.

Умением держать сверхнапряжение объясняется, по-видимому, и терпение народа последние десять катастрофических лет. Трудно поверить, но, судя по всему, предел терпения, рождающий, как утверждают историки, пугачевых и разиных, еще не наступил. Но пружина сжимается...

Чувство мобилизации-рывка — вектор русского этнического сознания. В период его зарождения это чувство самым естественным образом формиро­валось под влиянием особой географии России: короткий период посева, короткое лето для вызревания зерновых, короткое время жатвы. Чтобы выжить в таких условиях, как отмечает Ключевский, природа требовала от русских невиданного в мире напряжения человеческих сил в короткий период вре­мени.

Но мобилизация не может длиться долго. Это ведь надрыв, пассионар­ность, полное исчерпание психических и физических ресурсов, даже тех, избыточных, заложенных в человеке природой.

Расслабление (демобилизация) объективно неизбежно. И тогда же неизбежно возникает вопрос о социальных мотивациях (индустриализация прошла, война выиграна) — как теперь стимулировать энтузиазм? Ведь “мобилизационное сознание” — это добровольная и счастливая жертвенность, которая не только напрягает сверх меры, но и подвигает мириться с материальными лишениями, постоянно ощущать их временность, опираясь на устойчивую психологию “светлого будущего”. Что предложить народу, когда “временность” истекает и возникает опасность девальвации самой идеи “светлого будущего” (более чем скромный достаток, коммуналки, постепен­ное расслоение людей по уровню жизни — все это не могло длить жертвенность беспредельно). Выбор был небогат, а если быть точнее — материальный стимул неизбежно выходил на социальную “авансцену” советской системы.

А это, в свою очередь, потребовало от системы очень ответственного шага, который, как показала история, должен был испытать русский социализм на жизнеспособность. Было жизненно необходимо, не ревизуя “законы” (“вера в коммунизм” должна быть незыблемой, это самая главная несущая опора цивилизации; когда она начинает колебаться, открывается путь к катастрофе; так и случилось), осуществить плавное и плодотворное реформирование мобилизационной системы приблизительно так, как это сделал Китай. (Речь идет не о конверсии, ее мы провели блестяще после войны; разговор о реформировании системы.) Но такой шаг требует гения реформ. Увы, во всей истории России — это самый большой дефицит.

А в советское время дело усугублялось еще и тем, что гений мобилизации не мог по определению взрастить гения реформации. Как появился в Китае Дэн Сяопин, для нас, русских, загадка. Видимо, это связано с особенностью китайского менталитета.

И еще. Будем откровенны: культ Сталина, как и любой культ (а его создают не вожди, а их окружение и народ; уж как старались холуи создать культ и Хрущева, и Брежнева, но народ отверг его), не мог породить не то что гения, а просто истинного руководителя, чей разум был бы сопоставим хотя бы с номинальными запросами такой державы.

Вот почему мобилизационная система (а с нею и символ истмата — “вера в коммунизм”) с ее бесценной духовной энергией была бездарно пущена в распыл всеми безликими генсеками после Сталина.

Мне уже приходилось писать о том, что все постсталинские “вожди” — “плоть от плоти” номенклатуры. А номенклатура воплощала очень специфи­ческий тип политиков. Они рождались в условиях “подковерной борьбы”, на которую уходила большая часть ИХ энергии и которая делала их всего лишь “гениями” подковерной борьбы. И потому от полной слепоты и безграмотности они — прав С. Кара-Мурза — воспринимали государство как машину: ее можно собирать, разбирать, изменять, дополнять и, наконец, ломать, если сборка-разборка показалась неудачной.

Всем было ясно и в 1953-м, и в 1985 годах — “так жить нельзя”, надо жить ПО-ДРУГОМУ. Но что такое ДРУГОЕ — никто не знал.

Мобилизация-демобилизация — вот один из самых “проклятых” вопросов всей нашей истории. Мы — ГЕНИИ рывка, но НЕУМЕЛЫЕ в стабильности и реформации. Отсюда и это известное выражение — “приходите володеть нами, земля наша обильная, а порядка в ней нет”. Вот и пришли в 17-м евреи, кавказцы, латыши и прочие. Спрашивается: на что же мы сетуем? Те хоть, разрушая, созидали, а уж про нынешнее время говорить просто больно.

В этой связи чувство недоумения вызывают пассажи Грамши в интер­претации С. Кара-Мурзы. Оказывается, после Октябрьской революции, в период строительства социализма, когда руководители берут “на себя ответ­ст­венность за массовую экономическую деятельность”, следует отказаться от “фатализма истмата”, то есть от “законов” Маркса.

Помилуйте, это как же возможно — после революции сразу же отказаться от ее главной движущей идеи (ну, пусть одной из главных)? А что же делать с идеологией, отказавшись от “законов”? Каким мировоззрением заменить их? Куда и как пропагандистски вести массы? Каким “методом”? Какой “руководящей нитью”? И все это “заменить” в одночасье в условиях полной разрухи после гражданской войны! (Без комментариев.) А далее нэп, индустриализация, коллективизация, война. Какие могут быть “замены” в период самой жесточайшей “мобилизации”? Вот чуть стабилизировали жизнь, Хрущев и сделал первый шаг в этом направлении. Горбачев подхватил. В итоге — заменили...

Все-таки нам необходимо извлекать хоть какие-то уроки из нашей непростой истории: изменять существующую государственную идеологию в России можно... но ЧЕРЕЗ СМУТУ. Увы, это стало практически законом.

Февраль 17-го года. “Перестройка” 80-х. Очень схожие события: по образу действия (власть, теряющая контроль над ситуацией), по результату (СМУТА), и даже первые лица действа, как близнецы-братья (какая злая и поучительная ирония истории!), — зависимые от Запада юристы, полити­ческие импотенты и безмерные болтуны. Все повторяемо в России: изменяете государственную идеологию — получаете СМУТУ.

Изменять (реформировать) идеологию в СССР (уже в 76-х годах) было крайне необходимо. Это слишком очевидно! Но в то же время... изменять идеологию нельзя (СМУТА!). Вот еще одна формула нашего “проклятого” вопроса: ИЗМЕНЯТЬ НУЖНО, НО ИЗМЕНЯТЬ НЕЛЬЗЯ. Как преодолеть этот порочный заколдованный круг в России? Ответа покуда нет — открытая смысловая перспектива...

Другое дело понять, почему ТАК происходит в России. Ответ можно найти у Достоевского: “широк русский человек, его бы сузить надо”. Стало быть, такова наша ментальность. А она, это тоже не секрет, — от тоталитарности нашей этнической культуры (либералы сделали из тоталитарности образ монстра, на самом деле — это особенность русского архетипа, а либералы не понимают этого, потому что они нерусские по духу люди).

Такую (как, впрочем, и все другие) нашу особенность надо, видимо, как-то учитывать при исследовании прошлого и в раздумье о будущем. В частности, можно вспомнить опыт удачного проведения реформ под жестким контролем государства (Петр I). Правда, тогда тип реформ был иной — усиливалась роль государства. А вот современные Китай и Вьетнам при том же контроле государства успешно проводят иной тип реформ — с поощрением личной инициативы.

Под контролем государства… То есть не меняя в корне государственную идеологию. Как это говорится, “информация к размышлению”?..

Как бы в развитие этой темы мне хотелось бы предложить то направление мысли, в котором, по-моему, возможны поиски, быть может, многих ответов на многие наши вопросы.

“Кто виноват?” — клише, без которого не обходится в России ни один разговор на подобную тему. Но стереотип этот “сделан” в России, автор его, если не ошибаюсь, Герцен. Мне такое упрощение истории кажется пустыми хлопотами, уводящими от истины. В Большой Истории нет ничьей вины, а есть причины. Субъективная вина в крахе СССР, конечно же, существует — есть виновные, а есть и преступники. Но по большому счету все, что случилось, должно было рано или поздно случиться, как неизбежное событие Большой Истории (а не 70 лет) России. Иными словами, причина краха СССР не в пороках советской цивилизации (именно как СОВЕТСКОЙ), а уж тем более не в истмате. Ее надо искать в Большой Истории России.

Советская цивилизация была самым естественным развитием Большой Истории Русской цивилизации. (Наши патриоты-антикоммунисты или не желают, или неспособны понять этого.) Поэтому крах СССР, повторюсь, не в пороках Советской цивилизации, которая не высказалась полностью, сраженная на взлете. Развал великого государства явил собою глубокий и системный КРИЗИС Русской цивилизации. Если говорить общо и контурно, мне видятся причины кризиса в следующем.

Запад искусственно взвинчивает прогресс (адекватно потребительскому типу сознания) и соответственно меняется несоизмеримо быстрее и мас­штабнее нас . И здесь мы опять возвращаемся на круги своя — ИЗМЕНЕНИЕ (нации, архетипа, идеологии, религии и тому подобное). Неуемное изме­нение Запада с неизбежностью ведет к деградации и полному распаду личности (нации, религии, государства). Значит, для выживания в условиях жесточайшей конкуренции цивилизаций нам крайне необходимо ИЗМЕНЯТЬСЯ, но в МЕРУ, в рамках своих коренных ценностей. В этом спасение России и, быть может, мира.

Но какой монарх (после Петра I), какой вождь (после Сталина) и какой президент России способны на такую эпохальную и, что особенно важно, перманентную работу? А подъемна ли вообще такая работа без политической силы с русско-советской ориентацией и качественно новым (а не модернизи­рованно-“совковым” или подражательно-либерально-“совковым”) взглядом на реальность XXI века? Пока такой силы нет, но есть ее родовые признаки. Они станут реальной силой тогда, когда русская общественная мысль создаст НОВЫЙ идейный фундамент. А его конструкция в свою очередь может быть возведена только мыслью, охватывающей всю Большую Историю России.

Именно тогда русский мир открывается как единая траектория русского бытия, из которого неопровержимо следует: крах СССР — это навсегда, а кризис Русской цивилизации, как и любой кризис, в принципе преодолим. Это позволит, наконец, найти точный баланс между ИЗМЕНЕНИЕМ русской ментальности (она — продукт Большой Истории) и МЕРОЙ этого изменения в рамках базовых ценностей (и они — продукт Большой Истории) . А в итоге мы можем получить реальный шанс для возрождения первичных форм русско-советской жизни — православия и социализма (но уже обновленного, включающего в себя продуктивные старые и новые социальные институты; как хорошо сказал С. Кара-Мурза в другой своей работе — новый социализм, “хлебнувший глоток капитализма”).

(А между тем при МГУ существует солидный кворум ученых, который уже не один год идет по одному и тому же исследовательскому кругу “старый социализм — новый социализм”. Мне кажется, что такое исследовательское пространство чрезвычайно узкое и тупиковое.)

Легко, однако, сказать — изменить ментальность. Процесс этот в России крайне болезненный и неадекватен замыслу (вспомним раскол; худшее в реформах Петра; командный атеизм в СССР; нынешняя катастрофа — реакция на диктатуру либерализма). Да и в Европе Реформация проходила в череде кровавых войн. И тем не менее выбор для нас жестокий, но необходимый: испытывать периодические потрясения с непредсказуемыми последствиями или проявить гибкость по принципу: “Богу богово, кесарю кесарево”. Я предлагаю только пристально вглядеться в некоторые черты нашей менталь­ности: приоритет государства над личностью; сам принцип тоталитарной культуры в динамике XXI векa: следствие двух первых черт — неразвитость гражданской ответственности (одно из самых уязвимых наших качеств, допускающее при малейшей “слабине” власти взлет на социальную вершину авантюристов и манипуляторов сознанием); существенно ослабленное этническое сознание у русских, которое мы “поменяли” (я уже писал об этом) на державно-соборное пpи собирании земель (а в итоге — геноцид русских в империи, нами созданной! Где и когда было что-нибудь подобное в мировой истории? А дело в том, что “малые народы” России, СССР по-своему мудро пользовались державным сознанием русских для собственного выживания и становления. Но, окрепнув, при любом удобном случае они взрываются своим этногенезом, взрывая целостность державы и “обнуляя” этническое сознание русских. Обвинять их мы не можем: этногенез — объективный процесс. Остается только удивляться, почему наш менталитет упорно “не учитывает” этого и мы с наивной обреченностью постоянно склоняем голову на эшафоте “дружбы народов”), ну, и так далее.

Но вернемся, однако, к нашей теме. Так что же нам делать с марксизмом, учитывая опыт применения истмата именно в России?

Ну, прежде всего нужно воздать должное этому великому учению при всех его противоречиях и непоследовательности. Марксизм помог реали­зовать русскую мечтy, открыв тем самым полноценное богатство жизни, именуемое “социализмом”. Есть много, слишком много, причин того, почему мы упустили свой шанс. Но одно мы доказали неопровержимо: в XXI веке при такой жесткой корпоративности и одновременно такой жестокой диффе­ренциации мира (каких не было никогда) былую мощь и духовную силу России может воскресить только НОВЫЙ СОЦИАЛИЗМ. (Но, разумеется, в рамках преодоления кризиса Русской цивилизации.)

Но история, как известно, не повторяется... И потому прямолинейный вторичный поход по маршруту истмата нам заказан.

Из этого с необходимостью следует, что марксизм должен быть выве­ден из сферы русского мировоззрения, чтобы занять им другую, очень важную духовную нишу — СФЕРУ ЗНАНИЯ — и изучать его именно там наравне с другими подобного рода идеями.

Поразительно, но “Заключение” книги (это полторы страницы), видимо, стоит всей книги. Здесь лапидарно и чеканно, с удивительным, характерным только для С. Кара-Мурзы свойством убедительной аргументации автор наметил некоторые программные установки.

Он совершенно прав, нам нужен новый тип революции — не “по Ленину”, а “по Грамши”, то есть с опорой на “здравый смысл”. Нет, это не тот затре­панный у нас сленг образца 1991—1992 гг. — периода идеологического вакуума. “Здравый смысл” по Грамши — это на уровне мировоззрения интеллектуальное и волевое движение разума. Скажем прямо, нам такой способ становления жизненно необходим, чтобы слегка “сузить” (мыслью, а не директивой!) безбрежные чувства русского человека.

Нам понадобятся, замечает С. Кара-Мурза, и “мощный метод Маркса”, и новые идеи Грамши, и, добавлю от себя, вообще все, что заставляет мыслить в этом направлении.

И здесь, полагаю, самое время сказать два слова о работе С. Кара-Мурзы “Советская цивилизация”. Это не только гимн (гимны пели все, половина “либералов” во всяком случае) советскому духу и гению, но прежде всего исследование, полное открытий такого уровня, какое дает право использовать их наравне с Марксом и Грамши для будущих идей и действий.

И последнее. Я старался внимательно следить за публикациями С. Кара-Мурзы. Они не безупречны, но такую мощь интеллекта, высокий литературный стиль и тонкий пронзительный лиризм я встречаю в нашей публицистике впервые. Но вот что всегда меня удивляло. С. Кара-Мурза неподражаем в “высоком штиле”, когда речь идет о достоинствах советской цивилизации. Когда же его мысль неизбежно “докатывается” до причин краха СССР, вдруг сталкиваешься с какими-то надуманными схемами, безжизненными абстрак­циями, избыточно эмоциональными и с необходимостью дидактическими постулатами. Я все никак не мог взять в толк, как совместить эти “провалы” с его природным здравым смыслом.

Выскажу свое понимание кажущегося противоречия.

Подобно тому, как ярко и пронзительно спел Есенин “Русь уходящую”, так и С. Кара-Мурза спел “Советскую цивилизацию”. Выражающий чувство любви и жизни, прожитой с Родиной, может быть только певцом. Такой тип сознания. Оно в той же мере неспособно на критику. С. Кара-Мурза о своей работе “Советская цивилизация”: “Я писал эту книгу с любовью к советскому строю и советскому народу”.

Михаил Чернавский • Консерватизм: новый подход (Наш современник N7 2003)

МИХАИЛ ЧЕРНАВСКИЙ,

кандидат философских наук, доцент

 

Консерватизм: новый подход

 

“Консерватизм в России и мире: прошлое и настоящее”. Выпуск 1.


Изд-во ВГУ.  Воронеж, 2001

 

Вышедший в Воронеже в 2001 году сборник научных трудов “Консерватизм в России и мире: прошлое и настоящее” не только не остался незамеченным в научном мире, но и вызвал массу самых разноплановых отзывов как в российских, так и в западных изданиях. Составители сборника пытаются осмыслить консерватизм с позиций его четко сформулированного опреде­ления, что является принципиально важным, особенно при обращении к консервативной идеологии. Во вступительной статье авторы сборника опреде­ляют сущностные аспекты консерватизма, к которым относят религию как одну из “важнейших ценностей”, “скептическое отношение” к возможностям человеческого разума, понимание “ограниченности и  несовершенства чело­ве­ческой природы”, антииндивидуализм, с позиций которого “приоритетное значение имеют интересы целого”. Для консерватизма, по их мнению, “характерен культ не только сильного государства, церкви, религии и нравственности, но и семьи, школы, армии, патриотизма, самобытной нацио­нальной культуры”. При этом, по справедливому замечанию авторов, консер­ва­тизм можно определить как идейную противоположность либерализму и тем идеологиям, в основе которых “лежат ценности противоположного порядка: атеизм, материалистическая ориентация политики, моральный релятивизм, культ рассудка, рационализм, антитрадиционализм, универсализм, космополитизм, приоритет интересов индивида над интересами государства, индивидуализм, равенство, культ личных прав и свобод, приверженность теоретическим моделям, культ перемен, революция” . Характеризуя русский консерватизм, составители сборника справедливо отмечают, что для него “приоритетными ценностями были православие, сильное централизованное государство, русский национализм”.

Феномен российского и мирового консерватизма рассматривается в сборнике как сквозь призму анализа воззрений ряда ключевых идеологов и практиков консерватизма (М. Л. Магницкий, С. С. Уваров, М. Н. Муравьев, Л. A. Тихомиров, А. Меллер ван ден Брук, Э. Юнгер), так и через деятельность ключевых правомонархических организаций России начала XX века (Русское Собрание, Отечественный патриотический союз, Союз русского народа). В общую тематическую и идейную направленность сборника вписываются практически все статьи, за исключением работ о Г. фон Берлепше и о британ­ских консерваторах.

В статье А. В. Репникова “Русский консерватизм: вчера, сегодня, завтра” сделана попытка реабилитировать консерватизм, освободив его от негатив­ного, строго охранительного понимания. Автор на базе историографического экскурса в консервативную проблематику намечает новые задачи в исследовании консерватизма, главными из которых следует признать поиски параллелей в развитии отечественного и мирового (прежде всего западноевропейского) консерватизма, а также исследование экономических основ этого направ­ления общественной мысли.

В работе А. А. Слинько “Реконструкция будущего: русский классический консерватизм о геополитике” проанализированы геополитические взгляды ряда русских консерваторов, однако при этом наблюдается необоснованное преувеличение геополитической составляющей в воззрениях русских консерваторов, в частности, указывается на существование “собственной оригинальной российской геополитической школы”, говорится о “теории русской геополитики”, в то время как упоминаемые в этой связи Данилевский, а уж тем более Леонтьев руководствовались в своих воззрениях скорее культурно-биологическими и религиозными, но никак не геополитическими принципами.

А. Ю. Минаков в статье “М. Л. Магницкий: к вопросу о биографии и мировоззрении предтечи русских православных консерваторов XIX века” на базе широкого архивного материала во многом открывает для читателей личность М. Л. Магницкого как одну из “ключевых фигур русской истории первой четверти XIX века” и одного из “зачинателей русского политического консерватизма”. Практически впервые в отечественной историографии намечена проблема соотнесения взглядов Магницкого с идеями Ж. де Местра и К.-Л. Галлера, отмечено его резкое неприятие воззрений М. М. Сперан­ского, что лишний раз подтверждает заявленный в сборнике тезис об антили­бе­ральной направленности консерватизма.

О. А. Иванов в статье “Идеология «православие, самодержавие, народ­ность» С. С. Уварова” уделяет внимание историографии вопроса о появлении и понимании сущности знаменитой уваровской триады. При этом автор обстоятельно исследует развитие взглядов Уварова и детально останавли­вается на эволюции понимания трактовок триады. Исследователь совершенно справедливо указывает на то, что имеет смысл говорить скорее о комплексе взглядов, а не о систематизированной программе Уварова, отмечая при этом ярко выраженный государственнический характер его воззрений и попытку совместить дух европейской образованности с чувством патриотизма.

Статья М. Д. Долбилова “Консервативное реформаторство М. Н. Му­равьева в Литовско-Белорусском крае (1863—1865)” проливает свет на деятельность генерал-губернатора М. Н. Муравьева, отмечая, что действия этого “практика консерватизма” не были основаны только на политике репрессий, а носили более гибкий и продуманный характер с использованием социальных и экономических рычагов. В этом плане интересна общая оценка действий Муравьева как политика противодействия “полонизму”, то есть “антиимперским социально-политическим умонастроениям”, а не борьбы с “польскостью”, то есть “с собственно польской национальностью”. В статье указывается, что в своих действиях губернатор пытался руководствоваться “имперско-универсалистским принципом (нет враждебных наций, есть неверные подданные)”. Вместе с тем в статье ощущается некая боязнь при­знания в действиях Муравьева эффективности использования насильственных методов воздействия с опорой на государственно-бюрократические структуры, тем более что подобные методы применяются любым политиком-практиком вне зависимости от его идейных убеждений.

Л. М. Искра в статье “Б. Н. Чичерин и проблемы консерватизма” пытается причислить западника Чичерина к традициям русской консервативной мысли, называя его “убежденным консерватором”, в то время как изложенные ниже взгляды Чичерина явно свидетельствуют о том, что его следует считать скорее  типичным либеральным консерватором. В связи с этим закономерен вывод автора о том, что Чичерин “отклика у русского общества не нашел”, что подтвер­ж­дается также его нахождением, по сути дела, на обочине русской консервативной мысли.

О. А. Милевский в исследовании “Идеи Л. А. Тихомирова по преобразо­ванию церковно-государственных отношений (1901—1913 гг.)” на базе богатого исторического материала проанализировал по сути дела тщетные стремления Тихомирова к спасению самодержавной монархии. Фатальная неизбежность крушения монархии усиливается заключительным выводом автора относи­тельно октябрьского переворота, “в корне изменившего российскую историю и придавшего ей новую точку отсчета”.

В. Ю. Рылов в статье “Деятельность правоконсервативной организации Русское Собрание (1901—1917 гг.)” осветил малоизученную страницу русской политической истории, связанную с организацией Русское Собрание. Открыв доселе неизвестные факты, автор подвел читателей к справедливым выводам о причинах политического поражения правых партий, указав на отсутствие в организации жесткой партийной структуры, на непостоянство и неполно­ценность поддержки со стороны властей, а также на перепалки внутри правых партий по вопросу о перераспределении правительственных субсидий. Все эти факты лишний раз указывают на то, что успех консервативных партий в России начала XX века был в основном продиктован противодействием насе­ления революционным выступлениям и что именно революция 1905—1907 гг. явилась главным катализатором сплочения правых партий, приведшего к временному успеху православно-монархических сил.

Ю. И. Кирьянов в статье “Образование и деятельность Отечественного патриотического союза (1915—1917 гг.)” анализирует еще одну попытку власти стаби­ли­зировать ситуацию в стране путем создания проправительственной правой партии. Попытка эта также не увенчалась успехом, так как ситуация требовала кардинального изменения идеологических констант, что не могло не привести к подрыву единства правых сил и уменьшению степени реального воздействия на правительственную политику.

Попытки одного из лидеров правых Н. Е. Маркова повлиять на положение в стране анализируются в статье Д. Д. Богоявленского “Н. Е. Марков и Совет Министров: Союз русского народа и самодержавная власть”. Общий вывод автора статьи сводится к политическому безволию правительства, и прежде всего царя, к их неспособности и нежеланию прибегнуть к рекомендуемым Марковым жестким, диктаторским методам управления во имя спасения государства.

С. Г. Алленов в работе “А. Меллер ван ден Брук: вехи жизни и творчества революционного консерватора” осветил малоизвестные стороны биографии этого консервативного революционера. Меллер ван ден Брук предстает в статье разносторонним человеком, пришедшим в политику из сферы литературоведения и искусствоведения. Особенно интересны попытки автора свести творчество Меллера ван ден Брука к трем составляющим — “преемст­венность культурного развития”, “проповедь народного избранничества” и “государственное начало”. При этом автор неоправданно абсолютизирует как степень идейного влияния на Меллера ван ден Брука Ф. М. Достоевского, так и воздействие русской консервативной мысли XIX века на формирование течения “консервативной революции” в Германии, которая якобы “берет свои истоки в русской культурной и общественно-политической традиции”. Кроме того, выглядят недостаточно обоснованными попытки исследователя дистан­ци­ровать немецкого консерватора как от наследия “консервативной рево­люции”, так и от политики вообще. В частности, в статье указывается на крайне опосредованное влияние ван ден Брука на политические реалии 1920—30-х гг. в Германии, а воздействие на политику идей “консервативной революции” связывается лишь с иррационализмом и “атакой на веймарскую демократию”.

О. Ю. Пленков в рамках статьи “Э. Юнгер и его вклад в современное кон­сер­ва­тивное мышление” предлагает свою типологию современного западного консерватизма, отмечая в нем два “в принципе противоположных” течения — неоконсерватизм и “консервативная революция” . При общей правильности различения двух совершенно несхожих идеологических течений, обозначаемых общим понятием “консерватизм”, автор почему-то сводит современную “консервативную революцию” к “преимущественно фран­цузской”.

С. В. Кретинин в статье “Социализм и консерватизм в работе Э. Францеля «Западноевропейская революция»” на примере анализа взглядов одного из идеологов социал-демократической партии подводит читателя к важному выводу о возможности соединения консервативных и социалистических идей.

О. Б. Подвинцев в работе “Британские консерваторы и проблема державного величия в условиях распада империи” подробно остановился на проблеме осознания британскими консерваторами факта утраты Великобританией статуса мировой империи. Однако данная статья в большей степени характе­ризует идеологию западноевропейского неоконсерватизма английского образца, имеющего мало общего с традиционалистски ориентированным континентально-европейским консерватизмом, анализу которого и посвящен данный сборник.

Итак, к безусловной заслуге сборника следует отнести четко сформулиро­ванное определение консерватизма, что позволяет обозначить то проблемное поле, в рамках которого ведется исследование, и предостеречь от столь частых в отечественной науке попыток вместить в понимание консерватизма противоречивые, а порой и принципиально неприемлемые постулаты. Составителям сборника удалось представить феномен консерватизма в виде целостной картины, сложенной из мозаики статей различных авторов, каждый из которых является специалистом в своей области исследования.

Интерес, проявленный к сборнику, и его несомненный научный успех, с одной стороны, свидетельствуют о все более возрастающем интересе как научных кругов, так и российского общества в целом к идеологии консерва­тизма. С другой стороны, имеет смысл говорить об успешной попытке составителей и авторов сборника вновь привлечь внимание к этой теме и придать новый виток дискуссии о сущности и особенностях развития россий­ского и мирового консерватизма.

Алексей Шорохов • "По луке казачьего седла…" (Наш современник N7 2003)

АЛЕКСЕЙ ШОРОХОВ

“По луке казачьего седла...”

(О первом выпуске альманаха “Братина”. М., 2002)

 

По меткому определению Льва Толстого, граница Российской империи пролегала по луке казачьего седла, вместе с ним она все дальше отодвигалась от центра. Таким образом, и территориальная история России есть, в значительной мере, история ее казачьих окраинных земель и их заселения. Соответственно, нынешняя трагедия “государственной приватизации” этих земель “титульными” их хозяйчиками есть во многом продолжение трагедии русского казачества, начавшейся еще в семнадцатом году... Причем трагедия эта, как мы знаем, не закончилась Беловежским переделом; следующей оста­новкой бронепоезда распада, семьдесят лет простоявшего “на запасном пути”, увы, стал уже “внутренний” русский Северный Кавказ: земли кубанского и гребенского (терского) казачеств...

Все это — очень внушительный кус в соборном каравае русского горя, доставшемся в снедь двадцати пяти миллионам наших соотечественников, брошенных современной Россией на произвол судьбы в 1991 году.

Поэтому и неудивительно, что большая (и, замечу, лучшая) часть первого выпуска литературно-художественного альманаха “Братина”, обращенного ко всем нашим соотечественникам, оказавшимся за рубежами оскопленного Отечества нашего, носит совершенно очевидный характер казачьей субкуль­туры, уже давно ставшей неотъемлемой частью великой русской культуры.

О целях альманаха лучше всего заявляет серебряный казачий ковш — братина, помещенный на обложке и подаривший альманаху свое название. Это круговая чаша русского братства, она одна — из нее пить нам и в радости, и в горе. Инициатором издания выступила Москва, вековечная собиратель­ница земель русских, и — круг единомышленников, многие из которых не понас­лышке знакомы с бедами “ближнезарубежных” соотечественников. Первый выпуск посвящен современному Восточному Казахстану — этим старинным казачьим землям Сибирского казачьего войска, в одночасье и по линейке “закрепленным” в начале XX века за подвернувшимся (кочевым по своей сути) “титульным” народом одним кремлевским закройщиком и точно так же в одночасье и по линейке “отрезанным”, но уже в конце XX века другим кремлевским “портным”.

На этом о Тришкином кафтане нынешней российской государственности — всё! Ни злости, ни бумаги не хватит. И как раз-таки на фоне этой политической обыденности удивляет, даже поражает высокий, именно литературный статус выпущенного альманаха, зависящий, слава Богу, не от транслитературных причин (издатели, средства, раскрутка), а от его непосредственного содер­жания. Об этом — не грех и поподробней...

“Мало весу в душе, оттого-то их ветром и носит...”

 

Но чтобы говорить о реальном содержании альманаха, придется вернуться к тому, с чего начинали — к трагедии российского казачества. Несмотря на всю куражливую военно-историческую послеперестроечную ярмарку (это-то в первую голову и бросилось в глаза) и примелькавшиеся на рынках и площадях шаровары с лампасами, 90-е годы XX века стали временем дейст­вительного возрождения казачества в его подлинном смысле — в смысле воинского служения Богу и Отечеству. Не митинговый, а послужной (к сожа­лению, гораздо менее известный) список новейшего казачества внушителен: Приднестровье, Босния, Абхазия, Москва 93-го, Чечня... Как вы понимаете, без лампасов — в обыкновенных армейских разгрузках и камуфляже.

И хотя потомки Сагайдачного и Платова оказались достойны своих прослав­ленных предков, нигде (даже в Приднестровье и Абхазии) об окончательном успехе сопротивления говорить, увы, нельзя. То, что отстояли воины, сдают политики. И отсюда главный вывод — нельзя говорить отдельно о “казачьей трагедии”, потому что она есть часть длящейся общерусской трагедии.

И, пожалуй, как ни у кого другого из авторов альманаха, истоки этой нашей трагедии обнажаются в лирике Федора Черепанова — уроженца земель Сибирского казачьего войска, тоже отдавшего в свое время дань казачьему долгу (Приднестровье), а ныне живущего в Москве и, наверное, не случайно как раз и выступившего в роли главного редактора “Братины”.

 

Были кони на свете... Умчались — забудь.

Ни коней и ни птиц — только жалкая малость.

Ни страны, ни семьи. Потерял и судьбу.

Что осталось? Молитва. Одна и осталась.

 

Но это — уже итоговое, горькое от потерь, понадобившихся для осознания. А поначалу-то — степные ветры, “ветры перемен”, многих посрывавшие со своих мест (если и не буквально, то душой). Вот о них-то, о сорванцах , и спрашивает отца младшенький Антошка-курносик (“Стосковалась река...”), и уже не ему одному, а всем нам адресовано вещее родительское слово:

 

Мало весу в душе,

Оттого-то их ветром и носит,

Не отпустит никак...

 

И ой как немало горюшка приходится принять, чтобы “душа утяжелилась”! Чтобы уже вернувшиеся из боев отнюдь не сорванцами сыновья могли горестно заметить:

 

И на гвоздь у дверей

Батя пыльную бросит подкову.

Батя, сколько подков!..

Снарядил бы ты целый обоз.

 

Воевавшие дети невоевавших отцов. Есть в этом их непроизнесенном вслух упреке что-то роковое.

“...Нет царя, знать, Отечества тоже нету”

 

Земляк Федора Черепанова, живущий и поныне на родовых своих землях, поэт Виктор Веригин — представлен в альманахе циклом замечательных казачьих стихов. Все они тоже так или иначе затрагивают упомянутую выше тему — тему общерусской трагедии в XX веке. И неспроста именно описы­ваемая автором (“Под зеленым шатром ракит...”) вековая глухомань южносибирских казачьих линий России, где “поистине будешь рад / Каждой пришлой извне собаке”, и предстает накануне трагедии своего рода гласом самой заповедной Руси, не затронутой политиканством столиц и центральных земель.

Казаки, как уж в этих краях повелось издавна, столпившись на берегу, дожидаются парохода с “Большой земли” и вестей. Откуда им знать, что с его прибытием вся жизнь их теперь уже навсегда разломится на две неравные части:

 

Скоро бросит он якоря,

Хмурый шкипер отдаст газету,

С подтвержденьем, что нет царя,

Знать, Отечества тоже нету.

 

И дальше — самое важное в понимании розановского “почему Русь слиняла в два дня, самое большое — в три”.

 

Порешит тут же пьяный сход

Без призывов и слов бумажных,

Что пора выступать в поход,

А за что, за кого — не важно.

 

Куда прибьет потом этих окраинных казачков, к красным ли, к белым, — “не важно”, потому что и те, и другие уже “без царя”, и не только “без”, но и против. Совершенно по Достоевскому — раз Царя (= Бога) нет, то все можно (= уже ничего не важно).

В начале XX века рухнул многовековой русский миропорядок. А в конце того же века — рухнул уже и “хоть какой-то”. Поэтому в большинстве своем в стихах Виктора Веригина — ушедшее. Но какая красота!

 

Зимняя ночь серебрится от инея.

Мирно лежит вдоль российских границ

Длинная линия, горькая линия

Спящих под снегом казачьих станиц...

 

И мчится по этой линии, где в каждой станице родня, тройка, правит ею молодой иртышский казак, в санях — невеста, спирт, ружье.

 

Так повелось здесь исконно от прадедов:

Время подходит — коси или сей.

Но уж потом, после дел этих праведных,

Свадьбы и гости по линии всей...

Вот и летит эта тройка усталая,

Радости встреч ежедневно даря.

В небе заря поднимается алая,

И, слава Богу, без крови заря.

 

Как тут не вспомнить слов Бунина, сказанных о Киевской Руси, растоп­танной татарами: “Когда подумаешь о том, что мы потеряли — хочется кататься по земле и плакать”!

И как бы вступая в невеселую перекличку с таким недавним, но уже “былин­ным” казачьим временем — из нашего сегодня отвечает Веригину другой поэт альманаха, москвич Юрий Савченко (“Косой мышиного горошка...”):

 

Как в доме гостя не хватает,

Чтобы душой не одичать...

 

Но он же своей зрячей памятью, будто пунктиром извечных птичьих караванов, потянувшихся обратно с Юга на Север, и сшивает, казалось бы, навсегда разорванное российскими лихолетьями пространство родины (“Гусиная рапсодия”):

 

Серым гусем с пути не собьюсь.

Там, в широких предгорьях Алтая,

Спит в сугробах, себя прозревая,

Безначальная вечная Русь.

*   *   *

О прозе альманаха разговор особый. Она гораздо меньше связана с “правдой момента”. Исключение — “человеческий документ”, мытарства русской женщины, оставшейся с дочерью-инвалидом в “незалежном” Казах­стане один на один со стихией распада: государственного, психологического (“переквалификация” из преподавателя музыки в уличную торговку) и в конце концов телесного (тяжелая болезнь). Комментировать чужую личную боль невозможно, но об одном сказать необходимо: все больше и больше убеждаюсь, что воистину — начиная с первых послевоенных десятилетий XX века (когда большая и лучшая часть мужского населения страны была уничтожена в братоубийственной Гражданской войне или полегла на полях Великой Отечественной) и по сю пору Россия стоит исключительно благо­даря русской женщине. Поэтому, несмотря на всю “тяжесть” подобного чтения, “Записки уличной торговки” Светланы Шуваловой не оставляют ощущения безнадежности и уныния — этот удивительный запас прочности, воспетый еще Некрасовым, пока не растрачен. Вот как героиня “Записок...” заканчивает свое подробное повествование: “Наконец поняла — я сама, как барон Мюнхгаузен, должна вытащить себя из беды... Отказалась от обезболи­вающих инъекций и почти что — от снотворных. И даже духом воспрянула! Занимаюсь понемногу ремонтом квартиры, бываю на литера­турных вечерах, участвую в концертах с чтением своих стихов... Жизнь продолжается”. Что, слишком просто? А подлинное личное горе, оно навсегда отучает и от “красивостей”, и от “сложностей” — оно или немо, или столь же красноречиво, как бортовой самописец...

В завершение необходимо сказать еще об одном участнике альманаха — это донской прозаик Александр Можаев. Впервые его удивительные рассказы попались мне на страницах “Литературной России”, и что их резко отличало от необязательного потока текстов, свойственного современной литературной периодике в целом, это как раз-таки их обязательность... для чтения. В 70-е годы появление таких рассказов гарантировало бы их автору и гораздо большую известность, и место в какой-либо “литературной обойме”, скажем — среди “деревенщиков”. Но...

Об этом “но”, как мне думается, нужно обмолвиться отдельно, и даже, может быть, впервые без привычного уныния и сетования на “не те времена”. У Вадима Кожинова есть такая мысль — об особой цикличности в истории России, где неизбежные периоды местничества, раздробленности являются не только временем незаметного “культурного и материального накопления” в частях, подготавливающим будущий расцвет целого, но и как бы страхуют великую русскую культуру от унификации и выхолащивания. Например, языковой расцвет русской прозы и поэзии в междуусобные 20-е годы минувшего века, обилие говорков и диалектов, устремившихся тогда на уже донельзя выхолощенные “среднелитературным” языком символизма поля русской словесности. Может быть, что-то подобное переживаем мы и сегодня, ведь, в конце концов, “нам не дано предугадать...”.

В альманахе помещены “рассказы хуторянина” (как определил их поджанр сам Александр Можаев). Их два, они совершенно цельны и закончены. Особенно первый, в котором изображена трагедия непрощения, протянув­шаяся через весь XX век, кажется, и до нашего времени. В рассказе Можаева она оканчивается: “расказаченный” некогда и намытарившийся по сибирям казак Иван Орлов, ныне просто “Орел”, известный всему хутору своей язви­тель­ностью дед, доживает до смерти своих люто ненавидимых обидчиц — бывших комбедовских активисток, сестер Чиканих, тоже уже старух. Он переживает их ровно на девять дней. Хуторяне не сомневаются, что в этом и возмездие, и явный перст свыше. И только душе ребенка (от лица которого и ведется рассказ) открыта однобокость такой земной “справедливости”. Впрочем, еще один человек в рассказе думает так же — это “размонашенная” (монастырь разогнали), но не обозлившаяся старенькая монашка Аксюта. Время действия, как вы понимаете, еще “колхозное”, светлое и густо­насе­ленное детство рассказчика.

*   *   *

Как вы думаете, можно ли рассказать и написать о Пушкине что-либо новое? Оказывается, можно. И именно литературоведческую статью москвича Владимира Марочкина “Некоторые уточнения к биографии А. С. Пушкина” я считаю главным событием первого выпуска литературного альманаха “Братина”. Прекрасно понимая, что в нем достаточно и хорошей прозы, и стихов, но памятуя, безусловно, и о том, что Пушкин-то — это “наше всё”.

И тем важнее знать о нем правду — не “горячую” и переперченную “прогулочную правду” абрамов терцев и подобных им торговцев скандалами, не лживую “правду” идеологической обслуги недавней власти, а подлинную и единственную правду, документированную письмами и стихами самого поэта, а также его ближайших друзей и современников.

“Что нам известно о жизни Пушкина?” — задается вопросом в самом начале своей статьи Владимир Марочкин. И отвечает: “Из школьных учебников лишь то, что “царские власти преследовали поэта”. Этот миф тиражируется уже полторы сотни лет...” И дальше автор на страницах альманаха убедительно и, подчеркиваю, документированно развенчивает этот миф. И Бог бы с ним, если бы просто “развенчивал”, мы уже так привыкли за последние двадцать лет ко всяческим “развенчаниям”, — Владимир Марочкин, не побоюсь сказать, возвращает нам Пушкина не только как драгоценнейший плод русского духа, но и как долгожданный и тщательнейше вынашиваемый плод созданной этим духом Русской Государственности, то бишь той самой “царской власти”!

Вот лишь несколько примеров. Первое “суровое гонение” — та самая “южная ссылка поэта”:

“На самом деле ни в какую ссылку Пушкина не ссылали. Даже официально это была командировка от Коллегии иностранных дел, при которой Пушкин состоял на службе...

Итак, Пушкину выдали тысячу рублей казенных денег на дорогу, и он отправился в путь. И похоже, что сам Пушкин был весьма доволен. Уже в первом своем южном стихотворении он пишет, что... буквально бежал из Петербурга:

 

Искатель новых приключений,

Я вас бежал, отечески края...”

 

Бегут чаще всего от наскучившего или причиняющего страдания. И у юного Александра были на то причины — и личные (несчастная любовь к Наталье Кочубей), и творческие. Правда, о последних радели больше его старшие товарищи.

Так, например, еще Батюшков в письме А. Тургеневу сетовал: “Не худо было бы его (Пушкина. — В. М. ) запереть в Геттинген и кормить три года молочным супом и логикою... Как не велик талант “Сверчка”, он его промотает, если... но да спасут его музы и молитвы наши!” Такого же мнения были и Карамзин с Жуковским. Именно им удалось склонить государя Александра Павловича отправить Пушкина в эту командировку. Тем более что в Петербурге к тому времени вокруг юного гения чаще стали мелькать не прежние веселые кутилы с эполетами, а “ожесточенно-мрачные” жрецы черепов и белых фартуков, сиречь масоны, готовившие России кровавую республиканскую баню. За душу гения началась борьба между взрастившим его Государством Российским и теми, кто хотел обратить талант поэта против этого Государства. Не будем забывать, что ни одна из более чем многочис­ленных в ту пору российских масонских лож не имела русского происхож­дения, а это значит, что за концы этих ниточек дергали “братья каменщики” из Европы, весьма напуганной невиданным доселе могуществом Российской империи.

И первой ласточкой их влияния на поэта стала написанная экспромтом, но с удивительнейшим рвением тут же растиражированная “братьями” ода “Вольность”.

Поэтому Пушкина не только командировали к морю, но и, разумеется, откомандировывали от новых “друзей”. И, как замечает В. Марочкин, стоило только собраться в Одессе “прежнему кругу” (Пестелю, Абрамову, Бурцеву и прочим “мрачно-ожесточенным”), как “Карамзин советует Александру Павловичу перевести Пушкина в Михайловское, где обычный пристав мог уберечь его от посягательств незваных гостей”.

Борьба разворачивается нешуточная, но и “на кон” поставлено слишком многое. Итог этой “борьбы за душу поэта” станет очевиден уже в царствование другого государя — Николая Павловича, но что за итог! — “Капитанская дочка” и “Борис Годунов”, “Евгений Онегин” и “Клеветникам России”...

Однако это только еще “будет”, а пока, “чтобы поэт не утомился и ног не замочил”, делается распоряжение предоставить ему (“ссыльному”!) военный корабль для плавания из Кафы (Феодосии) до Гурзуфа, а также “по высочай­шему повелению, сначала Гнедич, а потом Вяземский лично наблюдают за тем, чтобы новые произведения поэта, присылаемые из “ссылки”, без промедления отдавались в набор и печать, а гонорар и авторские экземпляры своевременно отсылались в Бессарабию…”

Не имеет смысла дальше пересказывать исследование Марочкина — его нужно просто знать. Остановлюсь еще только на одном “скандальном” факте творческой биографии поэта. На кощунственной “Гавриилиаде”. Самым ярым сторонником пушкинского авторства этой рифмованной мерзости является советский пушкинист Н. Эйдельман. С чего бы? Ведь сам Пушкин написал следствию по этому делу: “Ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия и кощунства над религией. Тем прискорбнее для меня мнения, приписывающие мне произведения столь жалкие и постыдные”. А в частном письме и прямо возмутился: “...До прави­тельства дошла “Гавриилиада”... и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дмитрий Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность”. Уж куда бы яснее! Нет, Эйдельман (и не он один) с какою-то маниакальной страстью пытается “удочерить” сию незаконнорож­денную поэмку Пушкину. Уж не рецидив ли это того “воспитания”, которое получали малолетние обитатели местечек, где раввины каждого иудея, проходившего мимо Православного храма и изображений Христа и Бого­родицы, заставляли плеваться в сторону христианских святынь, а за невыпол­нение такого “обычая” строго карали?

Об успехе этого “воспитания” говорит уже такой факт, что, несмотря на то, что сам поэт неоднократно опроверг приписываемое ему авторство “Гавриилиады”, во всех без исключения академических собраниях его сочи­нений и по сю пору она печатается как пушкинское произведение...

И тем не менее важнейшим выводом из исследования Владимира Мароч­кина оказываются не эти “сердца горестные заметы”, а то, что гений Пушкина, разумеется, Богодарованный нам свыше, мог созреть и развиться, а еще точнее — быть выпестован только в исторических условиях Российской империи.

 

Николай Наседкин • "Минус" Достоевского (Наш современник N7 2003)

Николай НАСЕДКИН

“Минус” Достоевского

(Ф. М. Достоевский и “еврейский вопрос”)

1

 

Считается, что Достоевский не любил евреев.

Мнение сложилось такое: он мог ненавидеть и презирать отдельных русских, но бесконечно любил русский народ; и, напротив, он уважал отдель­ных евреев, поддерживал с ними знакомство, но в целом еврейскую нацию считал погубительной для всех других народов и в первую очередь — для русского1.

Однако ж, вернее будет сказать, Достоевский гневался не на евреев, а на — “жидов”. Он очень четко разделял эти понятия и однажды, вынужденный к объяснению публично, печатно, подробно разъяснил позицию свою в данном вопросе. Об этом речь впереди, а пока стоит напомнить, что слово “жид” в прошлом веке, да и в начале нынешнего, употреблялось широко в обиходной речи, в газетах, журналах и книгах. У Пушкина: “Идет ли позднею дорогой // Богатый жид иль поп убогий...” (“Братья-разбойники”); “...Пожалуй, будь себе татарин, — //И тут не вижу я стыда; // Будь жид — и это не беда; // Беда, что ты Видок фиглярин”. (Из эпиграммы на Ф. Булгарина.)

У Гоголя: “— Перевешать всю жидову!.. Пусть не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам!..

и толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов.

Бедные сыны Израиля, растерявши всё присутствие своего и без того мелкого духа даже заползывали под юбки своих жидовок; но козаки везде их находили” (“Тарас Бульба”). У Тургенева был рассказ с названием “Жидовка”. (Точно так же озаглавил свой рассказ впоследствии Куприн.)

А вот уже и эпоха Чехова: “... захочу, говорит, так и кабак, и всю посуду, и Моисейку с его жидовкой и жиденятами куплю”; “...и трясется, как жид на сковороде” (“Происшествие”); “— Да и мне время идти к жидам полы мыть... По пятницам она моет у евреев в ссудной лавке полы...” (“Старый дом”); “...нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого...” (“Степь”).

Еще позже, у того же Розанова, понятие это встречается сплошь и рядом: “Но нельзя забывать практики всего этого “жидовства” и “америка­низма” в жизни...” (“Опавшие листья”); “Пела жидовка лет 14-ти, и 12-летний брат её играл на скрипке. И жидовка была серьезна...” (“Апокалипсис нашего времени”).

Короче говоря, слово “жид” (и производные от него) было для Достоев­ского и его современников обычным словом-инструментарием в ряду других, использовалось широко и повсеместно. В отличие, скажем, от нашего времени. Современный человек даже в словаре Даля, в этом кладезе всего русского языка, настольной книге писателей второй половины XIX века, не найдет отдельной статьи на слово “жид”. Мелькает оно лишь в качестве синонима к понятию “раввинист” — “иудей, еврей, жид, ветхозаветник, человек Моисеева закона”; да еще при расшифровке слова “кагал” как одно из его значений — “вся жидовская община, громада, мир”.

Но дело в том, что в очередном советском издании (репринтном!) 1955 года статья “ЖИД” была изъята как оскорбляющая национальное достоинство евреев и во всех последующих выпусках словаря Даля отсутствует. А вот еще в изданиях до 1935 года статья эта имелась, а тем более — в дореволю­ционных, и выглядела так: “Жидъ, жидовинъ, жидюкъ [-юка] м., жидюга об. собир. жидова или жидовщина ж., жидовьё ср. [стар. народное назва­ние еврея. // Презрит. название еврея.] Скупой, скряга, корыстный скупецъ. Еврей, не видал ли ты жида ? — дразнят жидовъ. [ Жидъ, жидъ — свиное ухо , пошлый, вульгарный способ дразнить евреев.]. На всякого мiрянина по семи жидовиновъ. Живи, что братъ, а торгуйся какъ жидъ. Жидъ крещоный, недруг примиреный да волкъ кормленый. Родом дворянинъ, а делами жидовинъ.

Жидовщина или жидовство [ср.] жидовски законъ, бытъ. Жидоморъ м., жидоморка ж. [ жидоморина об. пск, твер.] жидовская душа , корыстный скупецъ [скряга]. Жидовать, жидоморничатъ, жидоморить, жить и поступать жидомором . Жидюкать, -ся , ругать кого-либо жидомъ. Жидовствовать , быть закона этого. Ересь жидовствующих или субботников...”2. Ну и т. д.

Между прочим, аналогичные по семантической и лексической окраске слова “хохол” и “кацап” в “отредактированном” Дале остались.

В нынешних толковых словарях, хотя бы в том же Ожегове, искать слово “жид” бесполезно. И лишь в четырехтомном “Словаре современного русского литературного языка” Академии наук СССР поясняется, что: “ Жид устар. простореч. Пренебрежительное название еврея. Переносн. Бранное. О скряге, скупце”.

В раннем письме Достоевского к брату Михаилу (1844 год) упоминается об оконченной им драме “Жид Янкель”, каковая, увы, как и другие упоми­наемые в переписке тех лет драматургические опыты писателя вроде “Марии Стюарт” и “Бориса Годунова”, словно в воду канула.

То и дело в ранних статьях Достоевского используются “еврейские” анекдоты. Например, в “Петербургской летописи” (1847) он, набрасывая портрет угодливого человека, льстеца, резюмирует: “И такой человек получает все, что хотелось ему получить, как тот жидок, который молит пана, чтоб он не купил товару, нет! Зачем покупать? — Чтоб пан только взглянул в его узелок, для того хоть, чтоб только поплевать на жидовский товар и уехать бы далее. Жид развертывает, и пан покупает все, что жидку продать захотелось...”3.

В молодости и даже в более поздние годы, уже в зрелости, Достоевский имел привычку в шутку сравнивать кого-нибудь с “жидом”, а бывали случаи, что сравнение такое относил он и к собственной персоне. Конечно, в основном — в частных письмах.

Такое нейтрально-благодушное отношение Достоевского к еврейскому вопросу присуще было ему и до каторги, и долгое время после неё. Более того, когда Достоевский после острога попадает в солдатскую казарму рядовым, он вскоре берёт под своё покровительство затюканного солдатика-еврея Каца, защищает его от насмешек и издевательств. В своих воспоминаниях, которые были опубликованы в сибирской газете “Степной край” в 1896 году, Н. А. Кац писал: “Всей душой я чувствовал, что вечно угрюмый и хмурый рядовой Дос­тоев­ский — бесконечно добрый, удивительно сердечный человек, кото­рого нельзя было не полюбить...”4.

Не касался автор “Мертвого дома” еврейского вопроса и первые годы, когда вернулся к активной творческой деятельности. И, между прочим, сразу надо подчеркнуть, что в художественном творчестве великого писателя-психолога этот самый пресловутый вопрос не ставится во главу угла. Среди его главных героев, как это ни странно, нет евреев. Вспоминается разве что “жидок” Лямшин, портной Капернаумов, да шорник из “Преступления и наказания”, мелкий “бес” в “Бесах” да Исай Фомич Бумштейн в “Записках из Мертвого дома” — “жидок”, который напомнил Достоевскому гоголевского жидка Янкеля (и, очевидно, напомнил также о собственном драматургическом замысле юности) и о котором писатель не мог вспоминать без добродушного смеха. Ещё бы: Исай Фомич всю каторгу потешал своей хитростью, дерзостью, заносчивостью и одновременно ужасной трусливостью. Жилось хитрому “жидку” в остроге лучше многих — “трудился” он там ювелиром и ростовщиком.

И еще в художественных произведениях Достоевского нередко встре­чается слово “жид” и призводные от него (что, повторимся, было естественным для всей русской литературы XIX века), да кое-где можно встретить, так сказать, попутные замечания, реплики в сторону о евреях. Так, в “Преступ­лении и наказании” Свидригайлов за несколько минут до самоубийства встречает пожарного-еврея, на лице которого “виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая так кисло отпечаталась на всех без исключения лицах еврейского племени”.

Что же касается публицистики, то вплоть до 1870-х годов Достоевский еврейского вопроса в ней практически не касается. Имея собственный журнал “Время”, он всего лишь рассказал однажды (в № 10 за 1861 год) анекдот о жиде, который помогал мужику рубить дрова кряхтением и потом на основании этого заплатил за работу много меньше обещанного. А в № 9 за 1862 год и вовсе посмеялся над страхами газеты “День”, что-де евреям в России предо­став­ляется всё больше прав. В журнале же “Эпоха”, сменившем “Время”, об евреях и жидах и вовсе не было упомянуто Достоевским ни словечка.

И какой резкий перелом произошел с ним позже, когда он возглавил газету-журнал “Гражданин” и начал свой “Дневник писателя”. Уже в 3-м номере редактируемого им “Гражданина”, этого “органа реакционного дворянства” (“Советский энциклопедический словарь”), Достоевский в статье “Нечто личное” поднимает капитальнейший вопрос — о положении простого народа после “перестройки” 1861 года. “Экономическое и нравственное состояние народа по освобождении от крепостного ига — ужасно . Падение нравственности, дешёвка, жиды-кабатчики, воровство и дневной разбой — всё это несомненные факты, и всё растет, растет...”.

А затем, вновь и вновь возвращаясь к этой теме, писатель настойчиво привлекает внимание высших слоев общества, внимание интеллигенции к тому, что он считал величайшим злом времени — народ спаивают, народ развращают. Летом 1873 года случился большой пожар в селе Измайлове под Москвой. Комментируя сообщения газет, Достоевский с негодованием пишет в “Гражданине”:

“Всё пропито и заложено в трактирах и кабаках!..

И это в подмосковном известном селе! Всё исчезало в нашем фантастическом сне: остались лишь кулаки и жиды да всем миром закаба­лившиеся им общесолидарные нищие. Жиды и кулаки, положим, будут платить за них повинности, но уж и стребуют же с них в размере тысячи на сто уплаченное!..”.

Но наиболее полно, развернуто и недвусмысленно свои опасения, свое понимание развития событий в стране и обществе Достоевский изложил в статье “Мечты и грезы”, опубликованной в № 21 “Гражданина” за 1873 год в рамках “Дневника писателя”:

“...Народ закутил и запил (после освобождения. — Н. Н. ) — сначала с радости, а потом по привычке. Есть местности, где на полсотни жителей и кабак . Настоящие, правильные капиталы возникают в стране, не иначе как основываясь на всеобщем трудовом благосостоянии её, иначе могут образоваться лишь капиталы кулаков и жидов. Так и будет, если дело продолжится, если сам народ не опомнится; а интеллигенция не поможет ему. Если не опомнится, то весь, целиком, в самое малое время очутится в руках у всевозможных жидов . Жидки будут пить народную кровь и питаться развратом и унижением народным, но так как они будут платить бюджет, то, стало быть, их же надо будет поддерживать...”. И далее Достоевский, верный себе, своим мечтам и своей наивной вере, восклицает пророчески, что-де народ “найдет в себе охранительную силу, которую всегда находил . Не захочет он сам кабака; захочет труда и порядка, захочет чести, а не кабака!..”. Как видим, прошло уже сто с лишним лет после выхода этой статьи, а пророчество писателя пока не сбывается.

Сам Достоевский не пил, вино считал отравой, а пьянство болезнью и потому, может быть, особенно близко к сердцу принимал всё более распро­стра­няющийся запой русского народа, всё более усиливающееся господство зелена вина в повседневной жизни людей. Естественно, что в газете-журнале “Гражданин” кроме статей самого редактора на эту злободневную тему помещалось немало материалов и других авторов. Сейчас трудно узнать, какую редакторскую правку вносил Достоевский в эти статьи, но иногда он вставлял свои примечания прямо в журнальный текст. Так, в № 3 “Гражда­нина” за 1873 год была опубликована статья некоего Н. “Общество для противу­действия чрезмерному распространению пьянства”. И вот к фразе из статьи о том, что очень много пьяниц в Одессе и “всё это есть произведение евреев-кабатчиков”, Достоевский делает очень характерную сноску-реплику: “От себя прибавим, что все кабатчики неевреи, право, стоят кабатчиков евреев”.

Достоевский как бы подчеркивает: он не юдофоб, он — реалист.

2

 

Продолжая выступать против пьянства и спаивания народа в “Гражданине”, а затем и в собственном “Дневнике писателя”, Достоевский в конце концов сопрягает эту тему с другой, ещё более для себя капитальнейшей.

В записной тетради 1875—1876 годов, где накапливался материал для очередных выпусков “ДП”, появляется латинское выражение, которое станет ключевым во многих последующих статьях писателя, затрагивающих еврей­ский вопрос: “Народ споили и отдали жидам в работу, status in statu”. “Государство в государстве” — вот как определял главную опасность распрост­ра­нения и упрочения “жидов” и “жидовствующих” в России Достоевский.

Легко проследить, как в подготовительных записях, заметках кристалли­зуется, оттачивается мысль писателя, обрисовывается и проясняется тема, тревожившая его. “ Главное. Жидовщина. Земледелие в упадке, беспорядок. Например, лесоистребление...”; “Очищается место, приходит жид, становит фабрику, наживается...”; “Земледелие есть враг жидов”; “Вместе с теми истреблять и леса, ибо крестьяне истребляют с остервенением, чтоб поступить к жиду”; “Колонизация Крыма . Правительство должно. Кроме того, что укрепит окраину. Не то вторгнется жид и сумеет завести своих поселенцев (не жидов, разумеется, а русских рабов). Жид только что воскрес на русской земле...”; “Ограничить права жидов во многих случаях можно и должно. Почему, почему поддерживать это status in statu. Восемьдесят миллионов существуют лишь на поддержание трех миллионов жидишек. Наплевать на них...”.

Все эти пометы, мысли Достоевского связаны с широкой полемикой в тогдашней прессе о хищнической, как сказано в примечаниях к 24-му тому Собрания сочинений писателя, деятельности предпринимателей-евреев в России. Достоевский внимательнейшим образом читал газеты и журналы.

И вот, накопив материал, в июньском выпуске “Дневника писателя” за 1876 год Достоевский вступает в разгоревшуюся полемику со своим словом: “Вон жиды становятся помещиками, — и вот повсеместно кричат и пишут, что они умертвляют почву России, что жид, затратив капитал на покупку поместья, тотчас же, чтобы воротить капитал и проценты, иссушает все силы и средства купленной земли. Но попробуйте сказать что-нибудь против этого — и тотчас же вам возопят о нарушении принципа экономической вольности и гражданской равноправности. Но какая же тут равноправность, если тут явный и талмудный status in statu прежде всего и на первом плане, если тут не только истощение почвы, но и грядущее истощение мужика нашего...”.

А в следующем, июльско-августовском, выпуске “ДП” Достоевский развивает, уточняет свою мысль, и фрагмент этот в свете сегодняшнего дня, когда борьба вокруг Крыма между русскими, украинцами и татарами разгорелась с новой силой, получает дополнительное звучание, дополни­тельный смысл. В 1876 году, о чем мало кому ныне известно, впервые встал вопрос о выселении татар из Крыма. Как водится, газеты зашумели. Достоев­ский горячо и откровенно высказывает свою точку зрения: “...“Московские ведомости” проводят дерзкую мысль, что и нечего жалеть о татарах — пусть выселяются, а на их место лучше бы колонизировать русских согласятся ли у нас все с этим мнением “Московских ведомостей”, с которым я от всей души соглашаюсь, потому что сам давно точно так же думал об этом “крымском вопросе”. Мнение решительно рискованное , и неизвестно еще, примкнет ли к нему либеральное, всё решающее мнение. Вообще если б переселение русских в Крым (постепенное, разумеется) потребовало бы и чрезвычайных каких-нибудь затрат от государства, то на такие затраты, кажется, очень можно и чрезвычайно было бы выгодно решиться. Во всяком ведь случае, если не займут места русские, то на Крым непременно набросятся жиды и умертвят почву края...”.

Достоевский в сентябрьском номере “Дневника” еще подливает масла в огонь: “Русская земля принадлежит русским, одним русским, и есть земля русская, и ни клочка в ней нет татарской земли. Татары, бывшие мучители земли русской, на этой земле пришельцы...”.  Впрочем, тут же, рядом, Достоевский замечает, что русские, отвоевав в свое время свободу от ига, не притесняют татарина и его веру. И ничего “противотатарского” нет в этих словах. Есть утверждение права русских на свою землю.

Ни оппоненты, ни читатели-современники так и не увидели строк писателя оставшихся в подготовительных материалах: “Я столько же русский, сколько и татарин. Не воюю ни против татар, ни против мусульманства...”. И следом: “Ведь всё равно на Крым бросят(ся), если не мы, так жиды...” Притом, стоит отметить, что Достоевский не заблуж­дался, не обманывал себя, не считал, что выражает мнение большинства. Он как раз подчеркивал и для самого себя в записных тетрадях, и в публикуе­мых статьях, что опасность, которую ясно видит он, осознают немногие. “А над всем мамон и жид, а главное, все им вдруг поклонились”.В советском литературоведении принято подчер­кивать, что Достоевский не принимал наступающего капитализма, воцаряю­щейся власти денежного мешка, мамона, но ведь у Достоевского, надо помнить, олицетворением всего этого был “жид”, еврей-предприниматель и торговец.

К слову, насчет “я столько же русский, сколько и татарин” стоит привести одно казусное мнение, о котором сам писатель так никогда и не узнал: в ЦГАЛИ известным достоевсковедом С. В. Беловым были обнаружены мемуары неизвестного офицера, который служил на петербургской гауптвахте как раз в то время, когда редактор “Гражданина” Достоевский отбывал арест 21—23 марта 1874 года. Так вот среди прочих там есть и такие строки: “Я тогда почему-то думал, что Достоевский из жидов. С наружности он, что ли, на них походил...”5. Наверняка Фёдор Михайлович в гробу перевернулся!..

Из записных тетрадей писателя видно, что ещё одна — общегосударст­венная — проблема занимала, тревожила, привлекала его внимание. В начале января 1876 года он узнает из газет о страшной катастрофе на Одесской железной дороге, в которой погибло много новобранцев, доставляемых к месту службы. Сам писатель очень часто оказывался в роли пассажира, состояние железных дорог российских знал не понаслышке. В причинах катастрофы он не сомневается ничуть, и виновники для него ясны: “Крушение поездов с вагонами (рекрутов) есть дело государственное, а не одних только акционеров той дороги, где происходит несчастье. тут совсем и не о акционерах дело, а просто о нескольких торжествующих жидах, христианских и нехристианских, вот этих-то я не могу перенести, и мне грустно. Дороги, да ведь это дело народное, общее, а не нескольких жидишек и не нескольких статских и тайных советников, бегающих у них на посылках Черт возьми! Никогда ещё ничего подобного не было на Руси! Самовольство жидов доходит до безграничности!..”.

Почему-то публично, в “Дневнике писателя”, Достоевский о состоянии железных дорог и о “жидах”-акционерах, наживающихся на них, так и не выступил, но, судя по всему, когда-нибудь намеревался это сделать. Недаром в следующей записной тетради, спустя долгое время, узнав, что в институт инженеров путей сообщения поступило 60 воспитанников из раввинских училищ, он язвительно и одновременно с горечью помечает: “И известие прослушали мухи, медовые мухи — путей сообщения полно жидками: — Всё цестными еврейциками. Status in statu. Я готов, это прямая обязанность христианина. Но не status in statu надо усиливать, сознательно усиливать...”.

Одним словом, своих “антижидовских” взглядов Достоевский не скрывал, высказывал их предельно откровенно. К слову, понятия-термины “юдофоб” и особенно “антисемит”, так широко распространившиеся сейчас, очень уж неточны, приблизительны и двусмысленны, если помнить семантику слов. “Юдофоб” дословно — боящийся евреев (латинское iudaeus — еврей, греческое phobos — страх); “антисемит” — человек, относящийся враждебно к семитам, то есть к древним вавилонянам, ассирийцам, финикийцам, иудеям и к современным арабам и евреям...

Ни то ни другое к Достоевскому не подходит, он был именно — “антижид”, откровенный ненавистник “жидов”, воздвигающих, по его мнению, своё status in statu в России.

3

 

Тем более откровенен-открыт был Достоевский в частной переписке.

Здесь он и вовсе не стеснялся в выражении своих чувств, затрагивая наболевшую тему. Слово “жид” в его ранних письмах всегда упоминается в саркастическом, усмешливом тоне, а позже — с всё более и более возрастаю­щей враждебностью.

Почти в каждом письме к жене (которая полностью разделяла его убеж­дения) из-за границы, куда он выезжал лечиться, Достоевский изливает свою желчь: “Сосед мой — русский жид, и к нему ходит множество здешних жидов, и все гешефт и целый кагал, — такого уж послал Бог* соседа...”; “Один, ни лица знакомого, напротив, всё такие гадкие жидовские рожи...”; “...и всё подлейшие жидовские и английские рожи...”.

А в 1879 году, во время очередного своего пребывания в Эмсе, Достоевский из письма в письмо живописал Анне Григорьевне горестную и пронизанную ядом повесть-эпопею на свою любимую тему. В послании от 26 июля — зачин: “Вещи здесь страшно дороги, ничего нельзя купить, всё жиды. Здесь всё жиды! Даже в наехавшей публике чуть не одна треть разбогатевших жидов со всех концов мира Затем все остальные русские имена в большинстве из богатых русских жидов. Рядом с моим № живут два богатых жида, мать и её сын, 25-летний жидёнок, — и отравляют мне жизнь: с утра до ночи говорят друг с другом, громко, долго, беспрерывно и не как люди, а по целым страницам (по-немецки или no-жидовски), точно книгу читают: и всё это с сквернейшей жидовской интонацией, так что при моем раздражительном состоянии это меня всего измучило...”.

В письме от 30 июля “раздражительный” Достоевский продолжает жаловаться жене: “3-е приключение с жидами моими соседями . Четверо суток как я сидел и терпел их разговоры за дверью (мать и сын), разговаривают страницами, целые томы разговора , а главное — не то что кричат, а визжат, как в кагале. Так как уже было 10 часов и пора было спать, я и крикнул, ложась в постель : “Ах, эти проклятые жиды, когда же дадут спать!” На другой день входит ко мне хозяйка и говорит, что её жиды призывали и объявили ей, что много обижены, что я назвал их жидами , и что съедут с квартиры. Я ответил хозяйке, что и сам хотел съехать, потому что замучили меня её жиды . Хозяйка испугалась угрозы ужасно и сказала, что лучше она жидов выгонит жиды же “хоть и не перестали говорить громко, но зато перестали кричать, и мне пока сносно...”.

Из следующего письма мужа Анна Григорьевна узнаёт, что “жиды”-соседи уже значительно меньше беспокоят её больного нервного супруга, а ещё через несколько дней Федор Михайлович с облегчением и великой радостью сообщает о том, что мучениям его приходит конец — “жиды”, его несносные соседи, выезжают на следующей неделе. То-то праздник наступает и покой! Право слово, так и кажется, что если бы в соседях у Достоевского были бы не “жиды”, а, предположим, русские, немцы или папуасы и болтали бы и визжали точно так же сутки напролет, он переносил бы это легче, не так бы изводился и свирепел.

Пресловутый еврейский вопрос Достоевский затрагивает-обсуждает в письмах и к таким разным людям, как товарищ юности врач С. Д. Яновский, публицист и писатель, бывший соратник по “Гражданину”, а затем сменивший Достоевского на посту редактора, В. Ф. Пуцыкович, член Государственного совета, а затем и обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев... Особенно знаменательно в этом ряду писем послание Пуцыковичу из Старой Руссы от 29 августа 1878 года, в котором Достоевский высвечивает новый “капиталь­ный” аспект в еврейском вопросе. Незадолго перед тем в Петербурге на Михайлов­ской площади революционером-народником Кравчинским был прилюдно убит шеф жандармов Мезенцов. Автор “Бесов” формулирует свое мнение:

“Пишете, что убийц Мезенцова так и не разыскали и что наверно это ниги­лятина. Как же иначе? убедятся ли они наконец, сколько в этой ниги­лятине орудует (по моему наблюдению) жидков, а может, и поляков. Сколько разных жидков было ещё на Казанской площади, затем жидки по одесской истории. Одесса, город жидов, оказывается центром нашего воюющего социализма. В Европе то же явление: жиды страшно участвуют в социализме, а уже о Лассалях, Карлах Марксах и не говорю. И понятно: жиду весь выигрыш от всякого радикального потрясения и переворота в государстве, потому что сам-то он status in statu, составляет свою общину, которая никогда не потрясётся, а лишь выиграет от всякого ослабления всего того, что не жиды...”.

И, конечно же, смысл этих строк углубляется, если вспомнить одну из самых последних записей Достоевского в записной тетради 1881 года, где он делает окончательный для себя вывод: “Жид и банк господин теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму. Социализму особенно, ибо им он с корнем вырвет христианство и разрушит её цивили­зацию. И когда останется лишь одно безначалие, тут жид и станет во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он останется меж собой в единении, а когда погибнет всё богатство Европы, останется банк жида. Антихрист придет и станет на безначалии...”.

Рядом с этой записью Достоевский ставит свой любимый латинский знак “заметь хорошо” с тремя восклицательными знаками — “NB!!!”. Вероятно, он хотел в одном из последующих выпусков “Дневника писателя” поднять эту проблему. Не успел.

Итак, разрушительные, враждебные русскому народу и всему миру направления деятельности “жидов” Достоевский видит во всём: и истребление лесов, погубление почвы, и спаивание народа, и вредительская монополия в промышленности, финансах, на железной дороге, и подготовка разруши­тельной социальной революции... А как же — литература? Ну, конечно же, и в этой области Достоевский чувствовал “сильный запах чеснока”. И не могло быть иначе у человека, живущего литературой, видящего в ней весь смысл своего существования.

Отрывочные пометки в рабочих тетрадях свидетельствуют, что проблема эта волновала Достоевского всерьёз, и здесь он видел “жидовские” козни: “Журнальная литература вся разбилась на кучки. Явилось много жидов-антрепренёров, у каждого жида по одному литератору . И издают”; “Жиды, явится пресса, а не литература”. Но наиболее полно свои взгляды на данную проблему Достоевский изложил в одном поразительном по откровенности и тону письме.

В феврале 1878 года писатель получил послание от некоего Николая Епифановича Грищенко, учителя Козелецкого приходского училища Черниговской губернии, в котором тот, жалуясь на засилье “жидов” в родной губернии и возмущаясь, что пресса, журналистика держит сторону “жидов”, просил Достоевского “сказать несколько слов” по этому вопросу. И вот автор “Бесов” совершенно незнакомому человеку тут же в ответном письме распахивает всю свою душу, откровенничает донельзя:

“Вот вы жалуетесь на жидов в Черниговской губернии, а у нас здесь в литературе уже множество изданий, газет и журналов издаётся на жидовские деньги жидами (которых прибывает в литературу всё больше и больше), и только редакторы, нанятые жидами, подписывают газету или журнал русскими именами — вот и все в них русского. Я думаю, что это только ещё начало, но что жиды захватят гораздо ещё больший круг действий в литературе; а уж до жизни, до явлений текущей действительности я не касаюсь: жид распростра­няется с ужасающей быстротою. А ведь жид и его кагал — это всё равно, что заговор против русских!

Заступаются они (“либералы”, и в частности из журнала “Сло­во”. — Н. Н. ) за жидов, во-первых, потому, что когда-то (в ХVIII столетии) это было и ново, и либерально, и потребно. Какое им дело, что теперь жид торжествует и гнетёт русского? Для них всё ещё русский гнетет жида. А главное, тут вера: это из ненависти к христианству они так полюбили жида; и заметьте: жид тут у них не нация, защищают они его потому только, что в других к жиду подозревают национальное отвращение и ненависть. Следова­тельно, карают других, как нацию...”.

Нельзя не обратить внимание на замечание Достоевского в скобках, что-де “жидов” в литературу прибывает всё больше и больше. В современной ему русской литературе среди заметных писателей как раз не было практически евреев, кроме разве что небезызвестного поэта и переводчика Петра Исаевича Вейнберга, “Гейне из Тамбова”, родного дедушки убийцы Столыпина Мордки Богрова, печатавшего в некрасовском “Современнике” “Записки еврея”, да знаменитого Якова Брафмана, автора “Книги кагала”. Это уже к концу ХIX века в журналистику и литературу действительно стало прибывать всё больше и больше представителей еврейской нации, чтобы занять в русской литературе ХX века, уже в советской литературе, домини­рующее положение. Видимо, Достоевскому и впрямь был присущ дар провидца. Но если бы его письмо к Грищенко (или аналогичное выступление в “Дневнике писателя”) было опубликовано при жизни автора, оно бы вызвало недоумение у многих современников; упрочило бы слухи о его болезнях и спровоцировало бы волну обвинений в крайнем шовинизме.

Достоевский и сам это понимал. В том же письме к Грищенко он замечает попутно, что стоит только повести речь о потребностях, нуждах, мольбах своей, русской, нации, как “либералы” тут же обвинят тебя в шовинизме. И в одной из последних записей-заметок к намечаемому “Дневнику” он то ли с сарказмом, то ли с горечью усталости размышляет: “ Жиды . И хоть бы они стояли над всей Россией кагалом и заговором и высосали всего русского мужика — о, пусть, мы ни слова не скажем: иначе может случиться какая-нибудь нелиберальная беда ; чего доброго подумают, что мы считаем свою религию выше еврейской и тесним их из религиозной нетерпимости, — что тогда будет? Подумать только, что тогда будет!..”

Сарказм писателя имел под собой веские основания — и спустя десяти­летия после его смерти один из таких “либералов”, гражданин мира В. В. Набоков, к примеру, безапелляционно заявлял: “Нужно сказать, что Достоевский испытывал совершенно патологическую ненависть к немцам, полякам и евреям, что видно из его сочинений”6.

Следуя логике автора “Лолиты”, Достоевский, “породивший” старика Карамазова, Свидригайлова и им подобных героев, испытывал “патологи­ческую ненависть”, скорее всего, — к русским.

4

 

Да, Достоевский прекрасно сознавал — что тогда будет.

Ему уже приходилось объясняться, оправдываться по поводу своего неприкрытого “антижидовского шовинизма”. Слишком видную роль в общест­венной жизни России стал он играть в последние годы жизни, каждое слово его, каждый поступок вызывали резонанс в образованных кругах. Так, к примеру, писательница и общественная деятельница В. П. Леткова-Султанова вспоминала, как молодежь конца 70-х годов прошлого века реагировала “на Достоевского”: “В студенческих кружках и собраниях постоянно раздавалось имя Достоевского. Каждый номер “Дневника писателя” давал повод к необуз­дан­нейшим спорам. Отношение к так называемому “еврейскому вопросу”, отношение, бывшее для нас своего рода лакмусовой бумажкой на порядоч­ность, — в “Дневнике писателя” было совершенно неприемлемо и недопус­тимо: “Жид, жидовщина, жидовское царство, жидовская идея, охваты­вающая весь мир...” Все эти слова взрывали молодежь, как искры порох...”

Достоевскому приходилось выслушивать подобные мнения и от молодежи, и от “либералов”, и от товарищей по перу. Получал он письма и в поддержку своей позиции от простых, так сказать, читателей “ДП” (так, некий москвич в течение года прислал ему три письма с призывами и дальше “вести беспощадную борьбу с евреями”), но больше стало приходить писем от самих евреев, желающих вступить с писателем в диалог, оспорить его утверждения и выводы. Сохранилось, к примеру, шесть писем к Достоевскому от А. Г. Ковнера, литератора, а на момент переписки и арестанта (присвоил, служа в банке, 168 тысяч рублей), наполненных полемикой с автором “ДП” и его взглядами. Послания эти были насыщены философскими рассуждениями и автобиогра­фи­ческими исповедальными подробностями. Между прочим, этот Аркадий (Авраам-Урия) Ковнер за несколько лет до того, будучи фельетонистом газеты “Голос”, из номера в номер критиковал и издева­тельски высмеивал только что появившийся тогда “Дневник писателя”. Скорей всего, именно автора этих фельетонов в первую очередь имел в виду Достоевский, когда объяснял читателям в очередном выпуске номера “Гражданина”, почему он не отвечает на эти злобные нападки: “Во-первых и главное: не отвечать же всякому шуту?”. В контексте же нашей темы интересны те фрагменты из переписки великого русского писателя, бывшего каторжника, с малоизвестным литера­тором-евреем, арестантом, если можно так выразиться, действующим , в которых затрагивается еврейский вопрос. На первые два послания Ковнера Достоевский отвечает подробнейшим письмом, и в частности пишет:

“Теперь о евреях. Распространяться на такие темы невозможно в письме, особенно с Вами . Вы так умны, что мы не решим подобного спорного пункта и в ста письмах, а только себя изломаем. Скажу Вам, что я и от других евреев уже получал в этом роде заметки. Особенно получил недавно одно идеальное благородное письмо от одной еврейки (Г. В. Брауде. — Н. Н. ), подписавшейся, тоже с горькими упреками. Я думаю, я напишу по поводу этих укоров от евреев несколько строк в февральском “Дневнике” . Теперь же Вам скажу, что я вовсе не враг евреев и никогда им не был. Но уже 40-вековое, как Вы говорите, их существование доказывает, что это племя имеет чрезвычайно сильную жизненную силу, которая не могла, в продолжение всей истории, не формулироваться в разные status in statu. Сильнейший status in statu бесспорен и у наших русских евреев. А если так, то как же они могут не стать, хоть отчасти, в разлад с корнем нации, с племенем русским? Вы указываете на интеллигенцию еврейскую, но ведь Вы тоже интеллигенция, а посмотрите, как Вы ненавидите русских, и именно потому только, что Вы еврей, хотя бы интеллигентный. В Вашем 2-м письме есть несколько строк о нравственном и религиозном сознании 60 миллионов русского народа. Это слова ужасной ненависти, именно ненависти, потому что Вы в этом смысле (то есть в вопросе, в какой доле и силе русский простолюдин есть христианин) — Вы в высшей степени некомпетентны судить. Я бы никогда не сказал так о евреях, как Вы о русских. Я все мои 50 лет жизни видел, что евреи, добрые и злые, даже и за стол сесть не захотят с русскими, а русский не побрезгает сесть с ними. Кто же кого ненавидит? Кто к кому нетерпим? И что за идея, что евреи — нация униженная и оскорбленная. Напротив, это русские унижены перед евреями . Но оставим, тема длинная. Врагом же я евреев не был. У меня есть знакомые евреи, есть еврейки, приходящие и теперь ко мне за советами по разным предметам, а они читают “Дневник писателя”, и хоть щекотливые, как все евреи за еврейство, но мне не враги, а, напротив, приходят...”.

Нет, недаром Достоевский нашел время и силы на это длинное много­страничное письмо. Он понимал, что пришла пора объясниться. Действи­тельно, невозможно долгие годы, имея такой авторитет, такое влияние на oбщество, без последствий кричать об угрозе status in statu, о закабалении русской нации и даже всего мира нацией “жидовской”. И ещё нюанс: Ковнера то ли тюрьма исправила, то ли время, но злобный тон его фельетонов времён “Голоса” сменился на уважительный и почтительный тон частных писем к автору “Дневника писателя”. Однако ж не все евреи выдерживали такой подобающий тон в переписке с великим романистом и публицистом, вероятно, кое-кто опускался до прямых угроз. Судить об этом можно хотя бы по эпизоду, воссозданному в письме гимназиста из Витебска В. Стукалича, написанном в конце марта или начале апреля 1877 года. Этот юноша из разряда задумывающихся русских мальчиков, не по годам серьёзный и начитанный, некоторое время состоял с автором “Бесов” в интенсивной переписке, лично с ним встречался по приезде в Петербург. Так вот, после такой встречи гимназист пишет в своём письме ещё из Петербурга, перед отъездом домой, по горячим следам: “...Когда Вы шутя сказали, что жиды просто убьют Вас, у Вас в глазах мелькнуло странное выражение; Вы как будто ожидали посмотреть, какое впечатление произведут на меня Ваши слова, не приму ли я их серьёзно, чтобы таким образом судить, возможно ли что-либо подобное. У меня действительно мелькнул испуг на лице, но это оттого, что мне сделалось страшно за Вас. Неужели, мелькнуло у меня, Вы до такой степени мнительны? Ведь это, пожалуй, что-то вроде помешательства Пишут же они только к Вам потому, что известен им Ваш адрес. Если же еврей прочтет ругательную статейку в газете или журнале, к кому ещё обратиться?..” Как видим, Достоевский ещё пытался шутить на эту опасную тему, но серьёзное, необходимое объяснение с раздраженной публикой и “потенциальными убийцами” явно назрело.

Письмо к Ковнеру стало как бы репетицией, как бы черновиком к этому серьезному объяснению с публикой. Писателя, конечно, волновало то, как относится к нему студенческая молодежь, читающая Россия. Но и убеждений своих он изменить был не в силах, кривить душой не хотел — он всегда писал и говорил только то, что думал. И вот в письме к Ковнеру Достоевский ставит перед собою труднейшую задачу: убедить еврея, что он, Достоевский, никогда не был врагом евреев, что его просто не совсем правильно понимают. “Уж не потому ли обвиняют меня в “ненависти”, что я называю иногда еврея “жидом”? Но, во-первых, я не думал, чтоб это было так обидно (! — Н. Н. ), а во-вторых, слово “жид”, сколько помню, я упоминал всегда для обозначения известной идеи: “жид, жидовщина, жидовское царство” и проч. Тут обозначалось известное понятие, направление, характеристика века. Можно спорить об этой идее, не соглашаться с нею, но не обижаться словом”, — пишет Достоевский в своей известной статье “Еврейский вопрос” (март 1877 г.).

“Между тем, — продолжает Достоевский, — в главе “Pro u contra” мне иногда входила в голову фантазия: ну что, если бы это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов — ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Не обратили бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину ? Нет-с, уверяю вас, что в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам, и даже, может быть, очень сильная. О, без этого нельзя, это есть, но происходит это вовсе не от того, что он еврей, не из племенной, не из религиозной какой-нибудь ненависти, а происходит это от иных причин, в которых виноват уже не коренной народ, а сам еврей”.

Подходя к финалу статьи, Достоевский берет тон проповедника, примири­теля-увещевателя, но, опять-таки, подпуская при этом “антижидовские” намеки, выделяя их намеренно курсивом:

“...я прежде всего умоляю моих оппонентов и корреспондентов-евреев быть, напротив, к нам, русским, снисходительнее и справедливее. Если высокомерие их, если всегдашняя “скорбная брезгливость” (автоцитата из “Преступления и наказания”. — Н. Н. ) евреев к русскому племени есть только предубеждение, “исторический нарост”, а не кроется в каких-нибудь гораздо более глубоких тайнах его закона и строя , — то да рассеется все это скорее и да сойдемся мы единым духом, в полном братстве, на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей, государству и отечеству нашему! но все-таки для братства, для полного братства, нужно братство с обеих сторон. Пусть еврей покажет ему (русскому народу.— Н. Н. ) и сам хоть сколько-нибудь братского чувства, чтоб ободрить его...”.

5

 

Казалось бы, объяснение произошло полное, точки над i расставлены.

Отныне и навсегда Достоевский будет лояльнее по отношению к евреям, перестанет изливать желчь на них, забудет в публицистике словечко “жид”, перестанет пророчествовать о всемирной победе иудеев. Но, как уже гово—рилось, в записных тетрадях вплоть до последних дней жизни писателя появ—ляются “антижидовские” пометы, в том же “Дневнике писателя”, вслед за мартовской, “примирительной”, уже в майско-июньской книжке вновь мельк—нет выражение — “царство жидов”. И, наконец, своеобразное завещательное и окончательное мнение по этому вопросу Достоевский оставляет для истории в письме к певице и писательнице Ю. Ф. Абаза, написанном за полгода до смерти:

“А главное, что есть мысль (в повести Абаза. — Н. Н. ) — хорошая и глубокая мысль. что породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей , должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому . Таковы, например, евреи, начиная с Авраама и до наших дней, когда они обратились в жидов. Христос (кроме его остального значения) был поправкою этой идеи, расширив ее в всечеловечность. Но евреи не захотели поправки, остались во всей своей прежней узости и прямолинейности, а потому вместо всечеловечности обратились во врагов человечества, отрицая всех, кроме себя, и действительно теперь остаются носителями антихриста, и, уж конечно, восторжествуют на некоторое время. Это так очевидно, что спорить нельзя: они ломятся, они идут, они же заполонили всю Европу, все эгоистическое, все враждебное человечеству, все дурные страсти человечества — за них, как им не восторжествовать на гибель миру!..”

Вот так!

Федор Михайлович Достоевский до конца оставался убежденным “анти­жидом”. В бесчисленных “литературоведческих” работах-исследованиях о творчестве Достоевского аспект этот не затрагивается, замалчивается, разве что у Л. П. Гроссмана, напечатавшего в 1924 году книгу “Исповедь одного еврея” о судьбе Ковнера и его переписке с Достоевским, идет об этом речь; хотя, к слову, среди достоевсковедов значительное большинство составляют евреи. Думается, писатель такого уровня, гений русской и мировой лите­ратуры, интересен читателям не только своими плюсами, но и минусами.

Тем более что “плюс” и “минус” — категории в общественной жизни, в литературе, в истории весьма расплывчаты и зыбки.

 

Примечания

 

1 Вот один из самых свежих примеров — книга некоего И. И. Гарина (судя по всему — псевдоним) “Многоликий Достоевский”, в которой встречаются пассажи вроде следующего: “Подобно, как Гобино “научно” обосновал расизм, Достоевский был “теоретиком” юдофобии. Антисемитизм Достоевского — система взглядов, система последовательная, замкнутая, непробиваемая. Он вообще недолюбливал иностранцев, но антисемитизм у него не просто бытовой — теоретический со своей стройной “филосо­фией”... Жид, жидовщина, жидовское царство, жидовская идея — этим “теоретически обоснованным” черносотенством пестрят страницы Дневника, соседствуя с оголтелым шовинизмом и реакционнейшим патриотизмом Здесь надо сказать без обиняков до конца: великий Достоевский, ясновидящий Достоевский, Достоевский-пророк не столь далек от рядового русского обывателя...” (Гарин И. И. Многоликий Достоевский. М.: ТЕРРА, 1997. С. 201—202). Уж какая там “многоликость” — примитивный обыватель-черносотенец, и все!

Не обошлось без подобных пассажей, увы, и в недавно переизданной книге Л. Гросс­мана “Исповедь одного еврея” (М.: Деконт+, Подкова, 1999), о которой речь идет в нашем исследовании. Нет, сам Леонид Петрович, разумеется, подтвердил перед современными читателями свое реноме умного и безгранично уважающего Достоевского исследователя — он даже наивно опровергал утверждение, будто Достоевский нигде и никогда не писал, что евреи погубят Россию (С. 175)... А вот автор предисловия к переизданию некий “профессор С. Гуревич” (так он подписался) всласть порассуждал об “антисемитизме” великого русского писателя, причем о компетентности этого “профессора” красноречиво говорит тот факт, что он упорно твердит, будто Достоевский в 1877 году все еще был редактором “Гражданина” и якобы именно на его страницах печатал свой “Дневник писателя” со статьей-ответом Ковнеру (С. 10­—11)...

2 Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. 3-е, испр. и знач. дополн., издание/Под ред. проф. И. А. Бодуэна-де-Куртенэ. Т. 1. СПб.: Товарищество М. О. Вольфъ, 1903. Стр. 1345.

3 Тексты Достоевского цитируются по изданию: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти т. Л.: Наука, 1972—1990.

4 Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского: В 3-х т. СПб.: Гуманитарное агентство “Академический проект”, 1993—1995. Т. 1. С. 196. — Далее: Летопись...

5 Лит. газета. 1992. 23 дек.

6 Н а б о к о в   В. В. Лекции по русской литературе: Пер. с англ. М.: Независимая газета, 1996. С. 201.

7 Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2-х т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1990. С. 449.

8 Летопись... Т. 1. С. 92.

9 Там же. Т. 3. С. 200.

Виталий Сердюк • Прозрения Достоевского (Наш современник N7 2003)

Виталий СЕРДЮК

ПРОЗРЕНИЯ ДОСТОЕВСКОГО

I

 

Не надо проводить никаких социологических опросов, вижу — тысячи людей, как и я, живут с неистребимой тоской и тревогой в душе. Постоянно ловлю себя на мысли, что живу не в родной стране, доброй и обжитой, а в чужой — холодной и равнодушной, злой и опасной. Люди, даже приличные на вид, не какие-нибудь бомжи, огрызаются на каждом шагу, в лучшем случае делают вид, что вежливы и внимательны. А в глазах — тоска и равнодушие. О чем они думают, погрузившись в себя? О спившемся или севшем на иглу сыне? О сошедшей с круга дочери? О больной жене или муже? О деньгах?.. Вот мерило всего — чести, совести, дружбы, брака, карьеры, мира и покоя в семье, здоровья и образования: деньги!

Никогда еще, кажется, человек не был так одинок. Отсюда, с одной стороны, бесчисленные самоубийства, с другой — желание примкнуть хоть к какой-нибудь партии или банде. И как тут не вспомнить Федора Михайловича Достоевского: “Когда изживалась нравственно-религиозная идея в нацио­наль­ности, то всегда наступала панически-трусливая потребность единения, с единственной целью “спасти животишки” — других целей гражданского единения тогда не бывает... Но “спасение животишек” есть самая бессильная и последняя идея из всех идей... Это уже начало конца…”

Жутковатый вывод. Но это про нас, про ту данность, до которой мы дошли.

Взгляд мой то и дело натыкается на тугие загривки накачанных парней. Вот один лениво обходит свой “мерс”. В каждом движении — высокомерие и равнодушие ко всему стороннему. То ли фирмач, то ли бандит — кто их сегодня разберет. Но и он, уверен, очень одинокий человек: там, в “деле”, которое он вершит вместе с подельниками, тоже надо быть начеку — обштопают, как пить дать, “братаны”.

А рядом сухонькая старушка, хотя стоит на “зебре”, никак не может перебраться на противоположную сторону улицы, ибо слева и справа на сума­сшедших скоростях летят почти лоб в лоб беспощадные автостервятники…

Захожу в редакцию газеты, где еще недавно, всего-то неделю назад, работал мой знакомый журналист. Работал! Сегодня прочитал некролог. Вот его стол. Он пуст, ни единой бумажки, а потому скучен, как бывает скучно осеннее поле. За другим столом — чернявая девица, из новеньких. Лет двадцати пяти. Я как-то уже видел ее здесь, но не знаю ни имени, ни фамилии. Гоняет по экрану компьютера какие-то тексты.

Здороваюсь и спрашиваю:

— Что случилось с Юрием Ивановичем?

Девица не удостаивает меня даже взглядом.

— Не знаю.

— Сердце?

Пожимает плечами. Все ясно: Юрий Иванович, коллега ее, ей неинтересен. Был, мол, теперь вот нет, мало ли людей умирает, не нажалеешься. Да и что ей, в самом деле? — молода, приобщается вот к четвертой власти, накропала заметку — получи рубль. Это главное.

А мысль моя невольно забегает вперед, и я почти зримо представляю, как равнодушно будет она и впредь прикасаться к чужому горю, к беде, горячей, но чужой, а потому вымученно, без сердца, попытается рассказать о них читателю, нагоняя строчки, чтобы не рубль заплатили, а два или лучше три.

Холодная страна, холодные люди. Как, оказывается, легко выстудить души, посеять неприязнь, отчуждение, ненависть, вражду. А Федор Иванович еще восклицал чуть ли не с восторгом:

 

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые.

 

Минуты-то, может, и интересны. А когда из них складываются годы и годы... Когда видишь — гибнет страна твоя, деградирует народ, вымирает? Избави бы нас Бог от такой блаженности! Нет, не избавил — погрязли в грехах.

Что и говорить, на долю русского народа выпал, наверное, самый тяжкий исторический жребий. Вспомним: татаро-монгольское иго, бесчисленные бунты и войны, Смута, крепостное право, петровские реформы, две мировые войны, революции, братоубийственная гражданская, финская, бесконечные репрессии и притеснения, тотальное истребление крестьянства и интеллек­туальной элиты... Несть числа жертвам, материальному и духовному урону. И вот вновь — смена политического строя, разнузданность жизни, вытапты­вание красоты и нравственности, бесправие простых людей при видимой абсолютной свободе, полнейший распад общества на группы, группки, партии, кланы. И если есть приметы объединения, то только криминальных братств и дельцов всех мастей. И слово “народ” как-то уже вроде и неприлично произносить...

Центр города. Захожу в литературный сквер, чтобы поздороваться с поэтами Николаем Майоровым и Алексеем Лебедевым. Нет, сами-то они давно остались там, на Великой Отечественной, а тут — их бюсты, которые удалось поставить еще в советское время. Помню, долго я был одержим безумной, как мне казалось, идеей — поставить в городе скульптурные изображения этих талантливых ребят, сложивших свои молодые головы за  Отечество. И был безмерно рад, что комсомол и молодежь подхватили идею, откликнулись душой и рублем: деньги зарабатывали в колхозах, на студен­ческих стройках, творческих вечерах или просто собирали — кто сколько может. Есть же моменты, когда рубль становится не презренным, а желанным, созидательным. И — родились эти бюсты. Не полководцам, а солдатам, поэтам, бесконечно любившим Россию. Один — бронзовый, другой — гранитный.

Вот сейчас подойду и скажу им: “Здравствуйте, дорогие!”. Листва деревьев еще скрывает их...

И тут — как плевок в лицо: на скуле Николая то ли след от помидора, то ли от выплеска пива. И сразу вспомнилось, как пару лет назад чья-то такая же сволочная рука испоганила лики поэтов масляной краской. Откуда эта зоологическая бездумность, варварство? И сейчас вот…

Но в тот час я не знал еще, что через несколько дней бюст Майорова и вообще исчезнет. А как же — бронза, можно продать. Сейчас ведь все на продажу. И как ни отгонял тогда от себя, не мог отделаться от видения: свиные рыла хохочут, распиливая в каком-нибудь сараюге светлую голову поэта. Ножовкой…

 

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

 

Ушли! Навсегда! Давая жизнь другим, в том числе и будущим поколе­ниям, а значит, и этим вот подонкам с ножовкой.

У меня даже и вопроса не возникает: “Читали ли эти выродки стихи Майорова?” Ну пусть не читали, не прониклись его высоким человеческим достоинством, но ведь, наверное, ходили в школу, их там чему-то учили. Учили, конечно, да вот не сумели объяснить, что такое человек, что за создание такое, для чего он рождается на свет Божий.

Вновь и вновь вижу бронзовую голову поэта под безжалостными зубьями пилы, и на меня наваливается обида, черная злоба, ненависть — все вместе. Застит глаза.

И вдруг будто кто свыше сказал: “А ты пожалей их, тех неразумных”.

Пожалеть?

Однако сомнение уже посеяно... Как-то сразу увиделась объемно вся наша сегодняшняя жизнь, со всеми ее бедами и неурядицами, с великими страданиями человеков: безработица, голодные и беспризорные дети, повальное пьянство, наркомания, большое и малое воровство, грабежи, убийства, насилие, заброшенность человека, безразличие к его судьбе, а часто и потеря дома, семьи, и как следствие — отчаяние, утрата нравственных скрепов, желание влезть в петлю… или, в крайнем случае, на столб, чтобы срезать кусок, а лучше километр, электропровода. А тут бронзовая голова какого-то мужика, да еще без присмотра.

Пожалеть?!

Если вдуматься, то и надо жалеть: они же, эти воры и убийцы, сами себе уготовили тяжкую судьбу, безысходную, страдальческую, ибо Он все видит, и ничто не проходит бесследно; рано или поздно, но каждому из них аукнется — одного посадят в тюрьму, другой сляжет с неизлечимым недугом, а кого-то подстерегут нож или пуля. Как же не жалеть-то? А могли ведь быть хорошими людьми, но, как говорил Федор Михайлович: “...надо всем стояло убеждение, преобразившееся для него в аксиому: “Деньгами всё куплю, всякую почесть, всякую доблесть, всякого подкуплю и от всего откуплюсь”…”

Не знаю, что произошло, но через несколько дней после похищения бюст был найден милицией в прилегающем к городу лесочке. То ли Бог вразумил балбесов, то ли вышло опять по Достоевскому, который говорил о русском человеке: “Он может страшно упасть; но в моменты самого полного своего безобразия он всегда будет помнить, что он всего только безобразник и более ничего; но что есть где-то высшая правда и что эта правда выше всего”.

Человеку бывает порой трудно разобраться в происходящем, на него обрушивается ежедневно огромный поток информации, как правило нега­тивной. А тут еще куча своих проблем. Загнанный в угол, он теряет волю, интерес к жизни. А его продолжают охмурять, охмурять, в том числе и политиканы, рвущиеся к власти, и он уже не знает — где правда, а где ложь. Человек вдруг со всей очевидностью осознает, что он Никто, пустое место, и как бы он ни рыпался, сколько бы ни протестовал и ни возмущался, жизнь будет катиться по каким-то ему неведомым рельсам. И хотя он знает, что поезд жизни летит в тупик, предотвратить катастрофу он не в силах. Такой не возьмет в руки дубину и не поедет делать новую революцию: он уже знает, во-первых, что революция — это море братской крови, а во-вторых, — что выходить с дубиной на баррикады, когда по ту сторону буржуи с автоматами и пулеметами, — безумство.

И все-таки “единица” хочет знать: куда же влечет ее “рок событий”, как устроить нормальную и справедливую жизнь? Это ведь главное для русского человека.

О том же постоянно думал и Федор Михайлович Достоевский. И если оставить в стороне его могучие романы, а обратиться только к “Дневнику писателя”, то и об этом его выдающемся труде можно сказать: “Это книга русской жизни, книга на все времена”. Она настолько многообразна и многотемна, что кажется, будто Федор Михайлович не оставил без внимания ни одного уголка в нашей жизни и в душе человека.

В основе всех его публицистических выступлений — Человек и Бог, Народ и Православие.

Многие его мысли и размышления иначе как прозрениями и не назовешь. Вспомним, с какой настороженностью, даже болезненностью относился он к Западу и к западничеству в интеллигентской русской среде, видя в них опасность для России. Федор Михайлович будто подспудно чувствовал гибельность того, что может произойти с Россией, и остерегал от бездумного переноса на нашу почву многих тлетворных “ихних” идей.

“Наш идеал, — говорит один лагерь теоретиков, — замечает писатель, — характеризуется общечеловеческими свойствами. Нам нужен человек, который был бы везде один и тот же — в Германии ли то, в Англии или во Франции, который воплощал бы в себе тот общий тип человека, какой выработался на Западе... Таким образом, из всего человечества, из всех народов теоретики хотят сделать нечто весьма безличное, которое во всех бы странах земного шара, при всех различных климатических и исторических условиях оставалось бы одним и тем же… Нет, тогда только человечество и будет жить полною жизнию, когда всякий народ разовьется на своих началах и принесет от себя в общую сумму жизни какую-нибудь особенно развитую сторону... Народные инстинкты слишком чутки ко всякому посягательству со стороны, потому что иногда рекомендуемое общечеловечным как-то выходит никуда не годным в известной стране и только может замедлять развитие народа, к которому прилагается…”

Казалось бы, писатель говорит очевидные вещи: нельзя унифицировать человека, сделать из него общечеловека, лишить национальных черт, привычек, обычаев. Нельзя унифицировать все народы планеты, разрушить национальные устои, определенную систему моральных ценностей, это значило бы посягнуть на душу нации, на ее характер, дух.

Я уверен, что под “народными инстинктами” — хотя он в данном случае и не говорит об этом — Федор Михайлович подразумевал не только традиции и обычаи, не только, как мы сейчас говорим, менталитет нации, но и Право­славие, ведь “русский” и “православный” прежде были синонимами. И какой же тяжелейший удар был нанесен русскому народу октябрем 1917 года, когда под знаменем оголтелого, воинствующего атеизма разрушались храмы, разграблялось церковное имущество, сжигались иконы, преследовались венчание, крещение младенцев. Русский народ лишался своей нравственной основы; разбивались скрепы, объединяющие людей в целостное сообщество, в нацию, ибо общность святынь и сплавляет людей в нацию. Не случайно в одной из статей “Дневника писателя” Достоевский особо подчеркнул, что “…как только начиналась новая религия, так тотчас же и создавалась граж­дански новая национальность. Взгляните на евреев и мусульман: нацио­нальность у евреев сложилась только после закона Моисеева, хотя и началась еще из закона Авраамова, а национальности мусульманские явились только после Корана”. О Православии он в данном случае не говорит, ибо для него это само собой разумеется, ведь именно оно принесло России письменность и государственность. И наоборот: теряет народ религию — теряет себя. Вот что он говорит: “...с расшатанным до основания нравственным началом, утратившим всё, всё общее и всё абсолютное, — этот созидавшийся мура­вейник, говорю я, весь подкопан... Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, все исповедываемые теперь гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки, жиды — всё это рухнет в один миг и бесследно — кроме разве жидов, которые и тогда найдутся как поступить, так что им даже в руку будет работа. Всё это близко, при дверях”.

Да ведь он через целый век заглянул в наш нынешний день! Разве не поразительно?

Нынешняя власть вроде бы не препятствует восстановлению и строи­тельству новых церквей. Даже иуды горбачевы и ельцины стояли со свечками в храмах. Это ли не богохульство! Человек, у которого нет Бога в душе, тем и страшен, что “приходит с именем Бога на устах”. В Евангелии от Матфея говорится же: “…ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить: “Я Христос”, и многих прельстят… Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга...”

Видим: и предают, и ненавидят, и убивают. Так где же спасение?

В письме Н. Н. Страхову Федор Михайлович писал: “...на Западе Христа потеряли (по вине католицизма), и оттого Запад падает...” Разумеется, Достоевский имел в виду не материальное падение, а духовное, нравст­венное.

О бездуховности Запада много писалось и говорилось. И сейчас взоры многих россиян обращены именно туда. И все-таки, думаю, нелишне напомнить хотя бы одно честное свидетельство прошлого. Вот что писала английская писательница Вирджиния Вулф: “Душа — поистине главное действующее лицо русской прозы. У Чехова тонкая и чувствительная, подвер­женная бесчисленным колебаниям и расстройствам, она у Достоевского глубже и объемней; ее одолевают тяжкие болезни и сотрясают яростные припадки, но внимание сосредоточено именно на ней. Вот почему, наверное, английскому читателю требуется столько усилий, чтобы перечитать “Братьев Карамазовых” или “Бесов”. Душа ему чужда. Даже антипатична…”

Русская духовность и душевность всегда были антипатичны не только англичанам, а всему Западу, которых влекли прежде всего богатства России, потому-то, чтобы добраться до них, нужно было если не убить, то хотя бы растлить “этот народ”, обездушить, что сейчас с успехом и делается. А ведь тот же Ф. М. Достоевский устами старца Зосимы (“Братья Карамазовы”) взывал: “Народ божий любите, не отдавайте стада отбивать пришельцам, ибо если заснете в лени и в брезгливой гордости вашей, а пуще в корысто­любии, то придут со всех стран и отобьют у вас стадо ваше”. И пришли, и отбили уже многих. И сами мы, сойдясь и почти обнявшись с Западом, падаем, падаем... Никто другой, как мы сами, открыли все двери для масс- и порнокультуры, со всеми вытекающими последствиями. Сыграно на нашей переимчивости, обезьянничанье, на нашем умилении Западом.

А окиньте взглядом просторную еще нашу землю: неужели никто не удивляется тому, что во многих русских городах, в том числе и в Иванове, строятся мечети? И мы уже спокойно смотрим фильм “Мусульманин” и почти оправдываем и сочувствуем русскому парню, принявшему ислам. А ведь он, если уж русский, то и православный, и переход в другую веру испокон веку считался большим грехом. И не побегут ли записываться в мусульмане в новых мечетях и другие парни и девки наши? Может, массового исхода и не будет, разве что единицы обманутся. Но ведь каждая новая мечеть — это еще и центр притяжения в наши края сотен и тысяч других мусульман. Это для них многие беженцы из южных республик, что осели в последние годы в русских палестинах, скупают квартиры, дома, земли. Последствия?.. Думаю, многим они ясны. Недаром проблема исламизации России настораживает многих, в том числе и некоторые средства массовой информации, в частности журнал “Русский дом”.

Я не против ислама или католицизма, я против того, чтобы на исконно русских землях так вольготно чувствовали себя разного рода вербовщики-миссионеры. Сегодня, когда в мире уже идет война религий, хотя и скрытая еще, тихое пока проникновение мусульманства в русские пределы может вскоре обернуться острейшим межрелигиозным и межнациональным противостоянием.

Вспомним, к случаю, статью Ф. М. Достоевского “Фома Данилов, заму­чен­ный русский герой”: “Сам хан обещал ему помилование, награду и честь, если согласится отречься от Христа. Данилов отвечал, что изменить он кресту не может и, как царский подданный, хотя и в плену, должен исполнить к царю и к христианству свою обязанность. Мучители, замучив его до смерти, удивились силе его духа и назвали его батыром, то есть по-русски богаты­рем... да ведь это, так сказать, — эмблема России, всей России, всей нашей народной России, подлинный образ ее...”

И вот скажите мне: кто ныне помнит этого героя-мученика, эту “эмблему” России? Зато любого школьника спроси: кто такие Басаев, Масхадов или Гелаев? — сразу ответят. Сравнительно недавно узнали о подвиге Евгения Родионова. Но ведь он же был не один. А что мы знаем о других наших солдатах, показывающих примеры подлинного героизма в Чечне? Где очерки о них, фильмы?

Отступление от Православия, беспамятство наше дорого стоили русскому народу. Наши школы перестали воспитывать граждан, патриотов, сыновей и дочерей, преданных России. А ведь это их главная задача.

У меня не идет из головы случай, о котором мне рассказали вскоре после 200-летия А. С. Пушкина. Учитель (не литературы) одной из так называемых элитных школ спросил одиннадцатиклассников: “Кому посвящено стихо­творение Пушкина “Во глубине сибирских руд...”? В классе нависла тягостная тишина. А через какое-то время звучит одинокий голос: “Шахтерам?”

Не знать своих героев, классиков литературы, не задумываться о том, что происходит в их собственной стране — не позор ли это современной школы? Все заглушила масскультура, американские боевики, денежный бум. Неужели власть предержащие не видят всего этого?

А какая крутая волна была поднята в свое время нашей прессой и телевидением по поводу введения в школьную программу факультативных занятий по православной культуре! Обвинения, подозрения, a то и просто откровенная злоба были исторгнуты на православную церковь и священно­служителей. Понимают ли все эти охранители светских устоев, что страна и народ наш подведены к краю пропасти? Единственное, что еще может спасти нас, так это высокое русское самосознание, сознание того, что за плечами у каждого из нас великая история, и понимание, что религия, Православие — это самое могучее средство возрождения нации, массового воспитания морали. Давайте хоть на краю-то прислушаемся к прозрениям и заветам нашего гения — Ф. М. Достоевского.

II

 

Он иногда звонит в мою квартиру и, виновато улыбаясь, мягко говорит:

— Мне бы ключик от мусоропровода. Опять забили коробками.

Ему около сорока; полноватый и медлительный в движениях, с широким лицом и кроткими глазами. Его работа — вывозить мусор, который жильцы дома спускают со всех этажей по трубе в мусоросборник, что в полуподвале. Володя — так все его зовут — вывозит эти отходы быта на таратайке, взгромоз­див на нее картонный короб. Тихий, безобидный, совсем непьющий человек. Особенно хороша у него улыбка — открытая, тихая, детская даже.

И вот как-то снова звонит.

— Что, Володя, ключ?

— Нет,— замотал головой и протянул вперед руку. — Не ваша?

На ладони его лежала золотая сережка с камушком.

— Нет.

— По ошибке, видать, кто-то... Маленькая вещь, с мусорoм, наверно. Блеснула, гляжу... Извините! — И отошел к соседней двери, поднял руку к кнопке звонка.

Господи, вот праведная душа!

Случай тот запомнился, и я однажды напомнил ему о нем, спросив — нашел ли он тогда хозяйку сережки.

— Нашел. На вашем же этаже.

— А ты вот не польстился на нее.

— Чужое, — пожал он плечами, подумал, усмехнулся и рассказал: — Знаете, еще в детстве стянул я как-то с комода полтинник, наверно, хотел что-то купить, малость какую-нибудь... не помню уже... Отец узнал и не прибил меня, нет — усадил за стол, дал тетрадку и карандаш. “Пиши, — говорит, — “я — вор”. Пока всю тетрадку не испишешь — не встанешь”. Я плакал и писал…

Иногда я вижу его на трамвайно-троллейбусной остановке, где он подметает тротуар — еще одна работа. Обычно он делает это рано утром, но иногда и днем — видать, были какие-то другие дела спозаранку. И надо видеть, как осторожно он машет метлой, поглядывая по сторонам: не запылить бы кого.

О Володе этом я вспоминаю каждый раз, когда толкуют о “среде”, мол, с кем поведешься... Но ведь этот вот мужичок тоже не из аристократов, но бюсты не ворует и на столбы не лазает, на большую дорогу не ходит. Все зависит от человека — что у него в душе, есть Бог или нет. Вот и трещат тюрьмы от сотен тысяч преступников. Горе? Горе! А ведь у каждого есть родственники, отцы, матери, жены, мужья, дети... А пострадавшие? Ограб­ленные, изувеченные, изнасилованные? И если сложить вместе боль и страдания всех этих людей — Монблан горя...

Достоевский тоже в свое время много размышлял и писал об этом. Иные нынешние “детективщики”, когда их обвиняют в пропаганде насилия, любят кивать на Федора Михайловича: мол, многие его вещи — это уголовные романы. Но читатель, прочитав, к примеру, “Преступление и наказание”, не бросается же искать топор, чтобы кого-нибудь убить. В частности, этот довод выставлялся и на телепередаче “Культурная революция. Убийство в искусстве провоцирует убийство”. Вел эту передачу министр культуры М. Швыдкой. И сторонники современного детектива в результате такой подмены понятий “искусство” и “масскультура” чувствовали себя на той передаче чуть ли не победителями. И министр не заметил, а скорее не захотел подметить, этого передергивания, хотя уж он-то должен понимать, что романы Ф. М. Дос­тоевского могут числиться по разряду уголовных только очень недалекими или лукавыми людьми. Нам бы такой психологической, социальной, челове­коведческой и провидческой глубины! Да, русское общество 60—70-х гг. XIX века часто потрясалось судебными процессами, на которых осуждалась жестокость, в том числе и насилие над детьми. Романы и публицистика Достоевского были своеобразными откликами на эти события. Но не уголовщина привлекала его, он обращал внимание общества на то, что преступления порождает само общество, отступившее от Бога, теряющее нравственность, охваченное жаждой обогащения, что его заедает мещанство, а потому и само общество загнивает, теряет свои устои, вековечные опоры. В кризисе, охватившем страну, он видел прежде всего кризис религиозный.

Ну, а передача по каналу “Культура”, естественно, обошла все эти вопросы, хотя для современной России факты насильственной смерти стоят как никогда остро. За год, как свидетель­ствует осторожная статистика, совершается более двадцати тысяч убийств. Так что, как ни крути, а рядом с нами живут тысячи людей, способных лишить жизни любого из нас.

Причин столь массовой жестокости (я уже не говорю о терроризме) много. Одни лежат на поверхности, другие — в тайниках психики людей, изуродо­ванной жизнью. Но вот в чем вопрос: человек — не робот, живы же даже в киллере какие-то остатки чувств, эмоций, хоть маленькие корешки совести и сострадания? Как же он может поднять руку на себе подобного, на человека, который ему даже дурного слова не сказал?

И вот тут начинаешь невольно осознавать, что в жизни произошел какой-то глобальный сдвиг, что человек не просто перешел какую-то запретную грань — он переродился в некое бесчувственное существо, для которого ему подобные — мертвая материя, некая абстракция, которую неважно, что сметет с лица земли — буря, землетрясение или он, киллер: от мира, мол, мало что убудет.

А посмотрите на нашу жизнь с некой высоты. Разве мы все еще тот народ, который жил на этой земле двести, триста лет назад? Разве не разрушены почти все основы жизни, складывавшиеся веками? Мы утратили общинность, соборность, милосердие… Можно перечислять и перечислять. Мы фактически лишились даже языка, ибо для общения друг с другом нам вполне достаточно трех-четырех сотен слов. Да и те русские слова, которые мы произносим, засорены англицизмами, воровским жаргоном, матом, моло­дежным и журналистским сленгом. А ведь утрата здорового, полно­ценного языка, как известно, меняет и психологию человека, и его душевную ауру. Засоренный язык, поток новых терминов, понятий, пропаганда запад­ного образа жизни, тяжелый пресс кровавых историй, которые нам препод­носят средства массовой информации — все это ставит перед русским человеком барьер для осознания себя частичкой народа. Поэтому Россия для такого индивида — не “моя страна”, а “эта страна”. И расставаться с нею, оставаясь в ней или собравшись на Запад, легко и весело. И тогда сограждане — всего лишь случайные, ничего не значащие единицы. Ну, не будет одного-двух — что изменится?

Ф. М. Достоевский очень боялся такого перерождения человека, предчувствовал это. Он понимал, что без органической веры в высшую справедливость бытия, которая “есть везде и всегда единственное начало жизни, дух жизни, жизнь жизни”, любые теории и гуманистические идеи становятся пустым звуком.

А его критика атеизма? Если Бога нет — я сам себе Бог, а значит, мне все позволено. Вот это “все позволено” царствовало в России чуть ли не весь XX век, а к концу его достигло своего апогея.

Когда я изучал материалы, связанные с историей моего земляка Сергея Нечаева, названного в свое время “первым русским террористом”, и его сподвижников по организации “Народная расправа”, я не мог, разумеется, не обратить внимания на то, как складывалась их жизнь в детстве и юности.

Напомню: 21 ноября 1869 года в гроте Петровской академии в Москве был убит студент Иван Иванович Иванов. В убийстве участвовали Нечаев, Успенский, Кузнецов, Прыжов и Николаев. Студент, примкнувший к кружку “борцов за народное счастье”, стал задавать слишком много каверзных вопросов, был недоволен единоначалием Нечаева, интересовался, куда идут пожертвованные организации деньги, стал на стороне распускать язык, называя фамилии заговорщиков. А затем и вовсе заявил, что хочет выйти из “Народной расправы”.

Убийство Иванова всколыхнуло общество, о нем стало известно и в Европе. По делу привлекалось более 300 человек, из которых 87 были преданы суду, но и из них большинство имело лишь косвенное отношение к делу. Главных обвиняемых оставалось четверо, ибо Нечаеву удалось улизнуть.

В какой-то момент убийца как бы переступает через себя. И это ему легче сделать за компанию, потому что он берет на себя не всю вину, а часть ее, не всю кровь, а только каплю.

Что же у каждого из пятерых в прошлом?

Вот — Сергей Нечаев. Отец его был незаконнорожденным сыном помещика Епишкова и его крепостной Фаины Алексеевой, отпущенной по рождении сына на волю. Достигнув совершеннолетия, Геннадий Павлович женился, родился сын Сергей. А когда мальчику исполнилось восемь лет, мать его умерла при четвертых родах, оставив сына и двух дочерей на руках своих родителей, ибо Геннадий Павлович вскоре уехал из села Иванова в Шую. Вернулся он через несколько лет, женился во второй раз. Поработав на фабрике, Геннадий Павлович устроился буфетчиком в трактир (любил водочку), помогал тестю в его мастерской. Однако часто его приглашали к богатым людям обслуживать званые обеды и различные застолья. Сергей знавал и тяжелую руку отца, и его позор: мальчишка подглядывал в окна залы, где пировали богатеи, а отец его, лакейски кланяясь и улыбаясь, прислуживал им...

Много неистового и злого заложилось в душу Сергея в те детские годы.

Страдальческая судьба Ивана Гавриловича Прыжова — ярчайший пример того, как фатум может брезгливо отвернуться от умного, даже талантливого литератора, знатока народного быта. Иван Гаврилович запил, хотя иногда делал попытки подняться, заявить о себе, выпустил несколько книг. Однако ни победить, ни перехитрить судьбу ему не удалось. И он кинулся в объятия “Народной расправы”.

Ближе всех к Нечаеву стоял Петр Гаврилович Успенский. Тоже умный, образованный человек: окончил Нижегородский дворянский институт, учился на естественном факультете Петербургского университета, который был вынужден оставить из-за нехватки средств. К тому же ему пришлось забо­титься о сестре, которую он перевез из Нижнего, спасая от отца-пьяницы. Естественно, и этот молодой человек, служивший библиотекарем, был обижен на весь белый свет и, конечно же, на царя и правительство.

Н. Н. Николаев — полуграмотный сирота, служил надзирателем в тюрьме для малолетних преступников.

И только А. К. Кузнецов, сын купца, был, если так можно сказать, “идейным” борцом.

Что и говорить, многое закладывается в детстве. Озлобленность, зависть, униженность, нищенство, чувство обездоленности, презрение окружающих, отсутствие любви — все это глубоко западает в душу, вызывает желание отомстить всем и вся. Хочется человеку как-то подняться с колен, любой ценой, но доказать, что ты сильный и гордый человек, а нет — так можно и убить, ведь каждый — твой враг. И вспомнит ли такой безбожник с детства о Боге? Скорее всего, будет роптать, что, мол, Всевышний неспра­ведливо устроил всё в этом мире. Бедолага забывает, что Бог не кукловод. Он даровал каждому волю и великое Свое учение: “Живи по своему разуме­нию, а хочешь совета — вот тебе Мои заповеди. Будь человеком!”

Как известно, нечаевская история послужила для Федора Михайловича толчком к созданию романа “Бесы”. Но и в своем “Дневнике писателя” он не раз возвращался к “Нечаевым” и “нечаевцам”. Отвечая на вопрос — откуда же они берутся, он утверждал, что многое зависит от воспитания в семье, от того, каково общество. Вот он пишет: “Наши юные люди наших интелли­гентных сословий, развитые в семействах своих, в которых всего чаще встречаете теперь недовольство, нетерпение, грубость невежества... и где почти повсеместно настоящее образование заменяется лишь нахальным отрицанием с чужого голоса; где материальные побуждения господствуют над всякой высшей идеей; где дети воспитываются без почвы, вне естественной правды, в неуважении или в равнодушии к Отечеству и в насмешливом презрении к народу, так особенно распространяющемся в последнее время, — тут ли, из этого ли родника наши юные люди почерпнут правду и безошибоч­ность направления своих первых шагов в жизни? Вот где начало зла: в предании, в преемстве идей, в вековом национальном подавлении в себе всякой независимой мысли, в понятии о сане европейца под непременным условием неуважения к самому себе как к русскому человеку!”

И еще, и еще — об отцах с некрепкими убеждениями, с цинизмом, в высокомерии и равнодушии воспитывающих детей, о неуважении, с которым в семьях говорят о России, о вере нашей. Или вот он приводит пример: заго­релось село, а в ней церковь и кабак; вышел целовальник и крикнул народу, что, если бросят отстаивать церковь, а спасут кабак, то он выкатит им бочку вина; церковь сгорела, а кабак отстояли. И дети, естественно, тут: опыт отцов намотан на не существующий еще ус.

Сам прекрасный семьянин, о семье он говорит много и заинтересованно, и не только потому, что “на ней крепко стоит государство”, а потому, в первую очередь, что семья — это святыня, здесь “выделывается” человек.

Другая составляющая для него — учителя, наставники, старшее поколе­ние, но: “...Наша молодежь так поставлена, что решительно нигде не находит никаких указаний на высший смысл жизни. От наших умных людей и вообще от руководителей своих она может заимствовать в наше время, повторяю это, скорее лишь взгляд сатирический, но уже ничего положительного , — то есть во что верить, что уважать, обожать, к чему стремиться — а всё это так нужно, так необходимо молодежи, всего этого она жаждет и жаждала всегда, во все века и везде!”

Милый Фёдор Михайлович, и сейчас еще не перевелись умные люди на Руси, которые могли бы вразумить молодежь, наставить ее на верный путь, но им, чаще всего, затыкают рот, не дают говорить публично. А вот для целой армии сатириков, бесов, могильщиков России все трибуны открыты. Вот хотя бы газета “Известия”, солидная, казалось бы, когда-то уважаемая, а и та взяла в обозреватели писателя Владимира Войновича. Этот научит. Чему вот только? Почитайте, к примеру, его перл — “Цвета времени” (“Известия”, 25.08.2001 г.): “Оказывается, наш триколор является символом примирения людей разных взглядов и означает союз красных, белых и голубых. Это не я придумал (почти сожалеет, что не он. — B. C. ), а некая немецкая пропагандистка однополой любви. По одному из каналов ТВ она призвала соотечественников привыкнуть к новым реалиям и брать пример с передовых стран, в состав которых зачислила и Россию...” С каким удовольствием он ёрничает! Ну а дальше автор, видимо, делится своими собственными мыслями: “... На самом деле романтика чистой любви уходит в прошлое, вступление в брак люди чаще рассматривают как долговременное деловое партнерство и свои отношения после пылких слов закрепляют контрактами... Это называется прагматизмом, который подразумевает, что всякое дело не зазорно, если легально и кому-нибудь нужно. Можно лечить людей, торговать овощами, держать секс-шоп, и те же проститутки скоро станут уважаемыми государством налогоплательщиками. Подобные откро­вения бывшему советскому человеку кажутся дикими, он с трудом привыкает к рыночным отношениям, в которых, прежде чем что-то купить, надо что-то продать, целиком или частично: тело, руки, ум, красоту, талант, рукопись, вдохновение или что-нибудь из вещей…”

Тут-то он, конечно, насильственно остановился, а так хотелось продолжить перечисление — “совесть, честь, мать родную, Родину...” Впрочем, я недалек от истины. Вот что Войнович пишет далее: “Теперь любовью к Родине еще торгуют отдельные депутаты, но для писателей (видимо, он имеет в виду писателей своего круга. — B. C. ) она стала товаром бесплатным. Теперь писателю нужно именно на нездоровый интерес рассчитывать, но тут такая конкуренция, что не пробьешься и не поспеешь”.

Войнович явно скромничает: сам-то он везде пробивается и поспевает, даже за “Чонкина”, эту пародию на русского солдата, благодаря своим друзьям в жюри аж Государственную премию отхватил. Тем государство и подтвердило — на кого оно ориентируется.

Как в воду глядел Федор Михайлович, говоря, что этот сорт людей всегда “найдется как поступить, так что им даже на руку будет работа”, когда всё в стране рухнет. Вот они и шуруют, им ведь чем хуже, тем лучше.

А как вам нравится такое пророчество Ф. М. Достоевского: “Наступает вполне торжество идей, перед которыми никнут чувства человеколюбия, жажда правды, чувства христианские, национальные... Наступает, напротив, матерьялизм, слепая, плотоядная жажда личного матерьяльного обеспе­чения, жажда личного накопления денег всеми средствами — вот всё, что признано за высшую цель, за разумное, за свободу, вместо христианской идеи спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения людей”.

“Русь, куда несешься ты? дай ответ! Не дает ответа”. И уже не постора­ниваются и не дают ей дорогу другие народы и государства. Наоборот, с помощью коллаборационистов и компрадоров иностранные пираньи рвут на куски измученную Россию, грабят ее богатства — природные и интеллек­туальные.

Отечество наше переживает тяжелейшие времена. Но среди мерзости запустения всё настойчивей звучат голоса протеста и сопротивления. Не забыть бы нам вновь в этом благородном движении к возрождению России заветы и прозрения Федора Михайловича Достоевского, который ясно видел, что достижение большой гражданской цели и общественных идеалов немыс­лимо без великой нравственной идеи, которую свято хранит Православие. Религия не только способна создать и объединить нацию, но и возродить ее, поднять из пепла.

И помнить бы нам всегда, всем нам и каждому мудрость, изреченную Федором Михайловичем: “Нации живут великим чувством и великою, всех единящею и всё освещающею мыслью, соединением с народом, наконец, когда народ невольно признает верхних людей с ним заодно, из чего рож­дается национальная сила, — вот чем живут нации, а не одной лишь биржевой спекуляцией и заботой о цене рубля. Чем богаче духовно нация, тем она и матерьяльно богаче... А впрочем, что ж я какие старые слова говорю!”

 

 

Константин Брушлинский • Творцы советской цивилизации (Наш современник N7 2003)

 

ТВОРЦЫ СОВЕТСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

 

М. В. Келдыш. Творческий портрет по воспоминаниям современников.


М., Наука, 2001

 

Недавно студентам одного из авторитетных московских вузов, специализи­рующимся в области прикладной математики, был задан вопрос: “Кто такой Келдыш?”. Вразумительного ответа получить не удалось. Это значит, что крупнейший советский ученый — математик, механик, проложивший новые пути развития науки и прогресса, неизвестен начинающим специа­листам того же профиля. Ненормальность такого положения можно лишь частично объяс­нить вынужденной завесой секретности, которая долго скрывала основную деятельность М. В. Келдыша, связанную с созданием и бурным развитием отечественной авиации, ракетной и космической техники, ядерного оружия, столь необходимых для государственной независимости и обороны нашей страны.

С годами покров секретности рассеялся. Выяснилось, что успешное развитие упомянутых отраслей стало возможным благодаря их мощному обеспечению основательной теорией и колоссальным количеством надежных расчетов. Эта работа велась различными коллективами специалистов, в помощь которым были созданы совершенно новые технические средства — электронные вычислительные машины (ЭВМ), громоздкие предшественники персональных компьютеров, доступных сегодня миллионам потребителей во всем мире. Время заставило понять и оценить жизненную необходимость новой техники, роль и значение науки в ее создании, провидеть новые формы существования и организации науки в новых условиях и, наконец, реализовать эти новые формы.

Здесь проявилась характерная черта развитых цивилизаций XX века, на которую обратил внимание В. В. Кожинов (Судьба России: вчера, сегодня, завтра. М., Воениздат, 1997) со ссылкой на немецкого философа Р. Гвардини и на других мыслителей, русских и европейских: в отличие от эпохи Возрож­дения, прогресс теперь обязан не столько гениям-одиночкам, сколько боль­шим творческим коллективам. Однако большие коллективы в состоянии выполнить свое предназначение лишь под руководством больших лидеров, видящих большие цели и пути их достижения. Такое под силу очень немногим ученым нового типа: от них требуется сочетание в одном лице глубокого проникновения в науку и выдающихся результатов в ней, широкого кругозора, огромного личного авторитета со способностью организовать работу новых научных коллективов в нужном направлении.

Мстислав Всеволодович Келдыш (1911—1978) был одним из этих немногих, одним из творцов новой советской цивилизации, прокладывавших ее пути не в философских трактатах, а практическими делами всей своей жизни. Занимаясь “чистой” математикой, Келдыш получил замечательные резуль­таты, отличающиеся новизной подхода к, казалось бы, традиционным проб­лемам и открывшие новые пути следующим поколениям ученых.

Работая в Центральном аэрогидродинамическом институте (ЦАГИ) , он нашел математическое решение важнейших практических задач о смертельно опасных, разрушительных колебаниях крыла и шасси самолетов (“флаттер” и “шимми”), указал способ избежать их в последующих конструкциях. На ранней стадии М. В. Келдыш включился в общегосударственную программу разработки ракетной техники и космических исследований, быстро оказался в ней на ответственных, лидирующих ролях, создал и возглавил коллективы ряда институтов, научных и экспертных советов. В 1961 году, сразу после полета в космос Юрия Гагарина, М. В. Келдыш был избран президентом Академии наук СССР. О значении научно-организаторской деятельности в жизни нашей страны и о роли М. В. Келдыша в ней говорит также избрание его членом высших руководящих органов государства и партии — Верховного Совета СССР и Центрального Комитета КПСС.

Российская Академия наук, Кабинет-музей М. В. Келдыша и носящие его имя Институт прикладной математики и Исследовательский центр подгото­вили и выпустили в свет сборник “М. В. Келдыш. Творческий портрет по воспоминаниям современников” (М., Наука, 2001). Вошедшие в него статьи и выступления,собранные Кабинетом-музеем в течение более 20 лет, составили многогранный портрет замечательного ученого, человека и гражда­нина. Среди авторов книги — известные советские ученые А. П. Александров, П. С. Александров, В. А. Амбарцумян, Л. А. Арцимович, И. М. Виноградов, М. А. Лаврентьев, Б. В. Раушенбах, Л. И. Седов, А. Н. Тихонов. Их повество­вания о работе и общении с М. В. Келдышем составили впечатляющую картину о золотом веке отечественной науки. Академики О. М. Белоцерковский, Г. И. Марчук, Ю. С. Осипов, В. А. Садовничий, Ю. А. Трутнев, Т. М. Энеев и др. поделились своими воспоминаниями в выступлениях и статьях, посвя­щенных 90-летию М. В. Келдыша в 2001 году. Рассказы этих ученых особенно интересны еще и потому, что каждый из них внес значительный собственный вклад в советскую и мировую науку.

Ближайшие родственники М. В. Келдыша — его вдова Станислава Ва­лерья­новна, брат Юрий (Георгий) Всеволодович, автор известных работ по теории и истории музыки, младшая сестра Вера Всеволодовна, ветеран ЦАГИ, рассказали историю большой русской семьи — интеллигентной, талантливой, трудовой, дополнив портрет бытовыми подробностями. Младшие соратники М. В. Келдыша изложили впечатления о работе под его руководством. Сборник иллюстрирован большим числом фотографий, сделанных в разные годы в служебной обстановке и в часы досуга.

Книга, о которой идет речь, может и должна способствовать преодолению упомянутого выше неведения молодого поколения ученых о великих делах великих мужей науки, но лишь в какой-то степени, поскольку ее тираж, как и большинства полезных изданий в наши дни, весьма невелик. Но о ней нужно сказать больше и шире — это книга об очень трудном и в то же время очень плодотворном и стремительном в своем развитии советском периоде нашей российской цивилизации, творцами которой были герой книги и многие ее авторы.

Сегодня многочисленные средства массовой информации и стоящие за ними дирижеры общественного сознания стараются очернить этот период или совсем изгнать его из народной памяти. И здесь вторая причина, почему молодежь, даже творческая, мало знает нашу историю и ее героев.

Советская цивилизация включала в себя невиданные в мире социальные достижения, энергию народных масс, успешное развитие народного хозяй­ства, техники, науки, образования, культуры. Эти успехи имели место в тяжелые годы, когда Великая Отечественная война унесла жизни десятков миллионов наших сограждан и потребовала невероятных усилий и жертв при подготовке к ней, в периоды восстановления страны после Победы и начавшейся вскоре после нее гонки вооружений. Наука и ее творцы, о которых идет речь в книге, — одна из важнейших составляющих этой цивилизации. Понять ее и воспре­пятствовать сознательной тенденции ее замалчивания или очернения необхо­димо всем, кто честно стремится к преодолению так называемых переходных кризисных явлений, к возрождению былого могущества и процветанию нашей великой Родины. В идеях, делах и поступках великих предков следует искать и находить ответы на многие сознательно запутанные вопросы нашего времени.

 

Константин Брушлинский

Сергей Семанов • Православный расстрига в чужой рясе (Наш современник N7 2003)

ПРАВОСЛАВНЫЙ РАССТРИГА


В ЧУЖОЙ РЯСЕ

 

Александр Гриднев. Кто такой Г. Якунин? М., Палея, 1995.


Священник Глеб Якунин. Исторический путь православного талибанства.


М., Издание автора, 2002.

 

Обе эти небольшие книжки имеют весьма примечательные обложки; жаль, что мы не можем показать их читателю. Название первой выписано большими черными буквами, стилизованными под еврейский алфавит. С букв капает некая жидкость, то ли кровь, то ли что иное. На обложке второй — пародийный рисунок знаменитой скульптуры “Рабочий и колхозница”, только женщину заменил там священник в рясе, поднимающий вместо серпа православный крест.

Автор первой книжицы сообщает немало примечательных подробностей об авторе второй, деятеле в свое время весьма известном. Нет-нет, никаких грубостей, только факты. А. Гриднев сам побывал в горячих “диссидентах”, хотя потом несколько остыл. Но окрестные дела он знает досконально. Присмотримся же к его свидетельствам.

Вот что нам сообщают о жизни Глеба Якунина, цитируем: “Его мать звали Клавдия Иосифовна Здановская. Антисемиты уверяют, что фамилия эта раньше писалась Жиданович и происходил их род из черты оседлости... В юности Глеб Павлович Якунин неизвестно во что верил. Поступил в Московский пушной институт, совмещая интерес к зоологии с интересом к “мягкому золоту”. Обратил его в христианство сокурсник Александр Вольфович Мень”. Ну, этого сомнительного православного и запутавшегося в жизни человека представлять не надо. Впрочем, Якунину судьба не позволила стать удачливым мехоторговцем, за какие-то делишки его отчислили из института. И тогда он подался в православные священнослужители.

Служба в православном храме тяжела и ответственна, по мнению очевидцев, Якунин себя ею не переутруждал. После смещения гонителя Церкви Хрущева он становится “православным диссидентом”. Это было в ту пору нечто совершенно новое. А вскоре стало модным. И, как оказалось, весьма небезвыгодным. Конечно, пришлось ему некоторое время посидеть, но ведь без того никаким сколь-нибудь порядочным диссидентом не станешь... Зато в разгар “перестройки” Якунин, как свидетельствует осведомленный Гриднев, “стал вторым по популярности в России после Жириновского. Вот это взлет! Он носит рясу, но уже не священник... С ним плечом к плечу деятели горба­чевского Политбюро, бывшие партийные боссы, доктора в прошлом марк­систских, а теперь рыночных наук, “красные директора”, комсомольские собкоры — все бывшие и, кажется, никого из православных…”

Всё это хорошо памятно немолодым уже телезрителям, тогда его рыжая голова и крайне несимпатичная физиономия постоянно маячила на телеэкране, и, как правило, в самых скандальных обстоятельствах. Напомним кое-что особенно неприятное со слов того же А. Гриднева: “Поскольку Якунин всегда и во всем поддерживал иностранцев (это его слабость), он высказался в пользу хасидов... Эстонцы потребовали Печерский район. Якунин немедленно встал в позу “Чего изволите?” Японцы заявили претензии на Южные Курилы. Глеб Павлович расплылся от благожелательности: “Отдать, конечно, отдать”.

Остановимся на этом. Не станем задерживаться на том, что Якунина лишили священнического сана и теперь он к Русской православной церкви никакого отношения не имеет. Однако яростную борьбу с отечественным Православием по-прежнему ведет вовсю. Новейший пример тому — книжица с глумливым рисунком на обложке. Тут помещен некий перечень претензий Якунина к  Русской православной церкви и ее Священноначалию. Наш журнал светский, поэтому не станем касаться вопросов канонических и иных подобных. Остановимся только на политических.

Известно, каким гонениям подвергают русских людей в Эстонии наследники тамошних нацистов, они и древние православные храмы в бывшей Колывани попытались прибрать к рукам. Примерно то же происходит и на Западной Украине, где правят прислужники Гитлера — бандеровцы. Ясно, в чью пользу высказался наш расстрига: “Наиболее характерно положение на Украине и в Эстонии, где уже имелся в досоветский период опыт авто­кефальных отношений. Истерические (так и написано, прости Господи! — С. С. ) заявления Алексия II о неканоничности таких независимых устремлений основываются исключительно на феодально-большевистских представлениях о церковном праве и мало чем отличаются от заявлений коммунистического Советского Союза в былых границах”. Здесь и далее никаких пояснений к подобным суждениям озлобленного русофоба-расстриги мы давать не станем, тут и без того всё очевидно.

Отметим же, предоставляя слово самому расстриге-автору, что именно его более всего раздражает в гражданской деятельности Московского патриархата. О, очень многое! Главной мишенью его нападок стал незыбле­мый принцип нашего Православия: “Подлинная истина — лишь в древнем благочестии”. Якунину явно милее богослужения под тяжелый рок, что творятся ныне во многих западных капищах. Пеняет он Патриархии и за “враждебность к Западу, к его политическому общественному укладу, к западной культуре. Особенно к США и военному союзу НАТО”.

Многое, очень многое ненавистно Якунину в сегодняшней жизни нашей Православной церкви. Вот еще одна грозная инвектива: “Преподавание религиозных дисциплин под видом “религиоведения” священнослужителями Моспатриархии вводится в высших учебных заведениях (даже в военных академиях). В некоторых регионах введено преподавание Закона Божия в рамках общеобразовательной дисциплины в государственных средних школах”. Тут впору бы возрадоваться православной душе, но не такова она, знать, у бывшего священника Якунина.

Долгие десятилетия военнослужащие наши не имели духовного окорм­ления, пагубность чего осознается ныне, кажется, всем народом. Якунин и тут гневается: “Происходит широкая клерикализация армии. Проводятся официальные церемонии (освящение знамён, ракет, кораблей, в частности солдат и оружия, направляемых на войну в Чечню), что грубо противоречит действующему закону”. Ну, к чеченским бандитам у него давняя и особая привязанность. Тот же А. Гриднев с подробностями рассказывает, как в самом начале чеченских выступлений Якунин летал в мятежный Грозный в сопро­вождении небезызвестных русофобов Шейниса и Шабада вдохновлять Дудаева.

Наконец, в последние годы Православная церковь стала опекать души тех несчастных, что томятся в наших бесчисленных местах заключения. Но Якунин и тут брюзжит, что в те места не допускают (и слава Богу!) разного рода сомнительные, а то и черные секты.

Православные граждане России хорошо помнят, как в минувшем году папа римский начал против Православия очередной поход, попытавшись резко усилить влияние католической церкви в России. У самих храмы Божии пустуют, священство уличается во всяких мирских соблазнах, так они к нам устремились. Отпор они, разумеется, получили. Наш расстрига и здесь тут как тут. Он взволнован, он возмущен до глубины своей верующей (только вот во что?) души. Цитируем: “12 февраля 2002 года в телеинтервью РТР митро­полит Кирилл в ответ на эту внутрикатолическую перестройку обвинил католиков чуть ли не в духовном потрошительстве русского народа — «и мы говорим, — заявил во гневе православный митрополит, — что расчленять людей по религиозному признаку — это значит ослаблять нацию»”.

Оправдывая католическое вторжение в Россию, Якунин прибегает к “неотразимому” аргументу: “Патриарх Алексий посещает США, где “тради­ционное большинство” — католики, без спроса у католической иерархии СМА, хотя требует от папы для визита в Россию своего разрешения”. На самом деле это ложь — папа может приехать к нам в любой день, никакого разре­шения получать ему в Свято-Даниловом монастыре не надо, это дело сугубо государственное. А вот насчет “католического большинства” поднапутал немного борец с Православием: согласно новейшему справочнику “Страны мира”, в США 57% граждан принадлежат к разного рода протестантским толкам и только 28% — к католикам. Вот тебе и “большинство”...

Естественно, что Якунин оказывается яростным сторонником перехода на новый стиль в церковном богослужении и отмены старого стиля как “реакционного”. Спор этот ведется давно, Православная церковь отстаивает свою позицию выверенными доказательствами. Якунин, разумеется, не может привести своих убедительных аргументов, но настаивает яростно и зло. Отчего бы? Какое отношение это имеет к устройству прозападной “демократии” на Руси? А никакого, просто-напросто Якунину и иже с ним до смерти хочется разрушить все краеугольные основы Православия.

Глубокую ненависть Якунина вызывает и деятельность покойного митро­полита Петербургского и Ладожского Иоанна. Тут уместно привести цитату, она весьма красноречива: “Духовный учитель православного “талибанства” митрополит Иоанн (Снычев), вдохновитель гонений на сторонников церковных реформ, был убежденным антисемитом, верил в подлинность протоколов сионских мудрецов, в мировой заговор против России и Православия — оплота подлинной борьбы против антихриста и сатаны”. Уже почти десять лет прошло со дня кончины святителя Иоанна, а еретики-русофобы всё никак не могут утишить свою к нему непримиримую ненависть. Значит, есть причины.

Понятно и то, что самые яростные проклятия вызывает у расстриги память о И.Сталине. Не станем здесь сколько-нибудь подробно рассматривать глубочайший исторический сюжет: Сталин и Православная церковь. Отметим лишь, что в злобе своей наш расстрига и тут невольно проговорился. Он охотно рассказывает, как при хрущевском погроме в начале шестидесятых годов была закрыта половина приходов, столько-то монастырей и семинарий. Верно. А кто их незадолго перед тем вернул из бездны, дал окрепнуть и пустить животворящие ростки? Ясно кто, но тем большую ненависть Сталин вызывает у космополитов-русофобов.

Теперь у нас их осталось, слава Богу, немного, и если бы не богатая долларовая подпитка, исчезли бы совсем. Но пока они стараются изо всех сил своих адовых.

 

Сергей Семанов


home | my bookshelf | | Наш Современник 2003 #07 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения