Book: Наш Современник 2004 #10



"Псков предлагал другой путь..." (Беседа Александра Казинцева с главой администрации Псковской области Евгением Михайловым) (Наш современник N10 2004)

 

“ПСКОВ  ПРЕДЛАГАЛ  ДРУГОЙ  ПУТЬ…”

Беседа Александра КАЗИНЦЕВА


с главой администрации Псковской области Евгением МИХАЙЛОВЫМ

 

Александр КАЗИНЦЕВ : Евгений Эдуардович, мы встречаемся с Вами на праздновании 60-летия освобождения Пскова от германской оккупации. А через два дня ещё один праздник — равноапостольной княгини Ольги. Просветительница Руси, как известно, была родом из этих мест. Псков — рай для историка. А Вы по образованию историк.

Евгений МИХАЙЛОВ: Я бы сказал, Псков — место не только истори­ческое, но в какой-то мере мистическое. События, связанные с ним, во многом предопределили ход и развитие русской истории. Принятие хрис­тианства княгиней Ольгой — а это начало русской истории — связано с Псковом. И гибель исторической России — отречение императора в 1917 году — также связано с нашим городом. А между этими вехами бездна других исторических событий: Ледовое побоище, отпор Стефану Баторию, предопределивший исход Ливонской войны, и множество других.

Исторический путь Пскова во многом отличается от пути других регионов. У нас своя школа иконописи, своя архитектурная школа. Самый известный архитектурный символ России — собор Василия Блаженного — построен псковичами. Той же строительной бригадой Бармы и Постника возведён Казанский кремль. Псков — это военный форпост. Центр транзитной тор­говли. И центр православной культуры.

С другой стороны, Псков — полигон инноваций. Если рассматривать Россию как страну с европейским народом, но азиатским устройством, то можно сказать, что у нас постоянно идёт процесс европеизации. Конечно, я огрубляю, можно использовать и другие термины, но эти более привычны. Так вот, многое из того, что Россия переняла у Запада, шло через Псков. Здесь и первое учреждение банковского типа, и первая таможня.

И ещё о своеобразии Пскова. Так получилось, что был принят петербург­ский путь европеизации. Проводимой сверху, насильственно, с элементами пресловутого “низкопоклонства”. Псков предлагал другой путь, самобыт­ный, напоминающий японский вариант европеизации. Наше развитие пошло бы по-другому, если бы эта альтернатива была реализована.

А. К. : Это какая же эпоха? О ком конкретно Вы говорите?

Е. М. : ХVII век. Пожалуйста, Ордин-Нащёкин — опочский дворянин. Наверное, он не хуже Петра разбирался в делах. При нем, конечно, не было бы насильственного бритья бород, налога на бани и прочих изуверств… История сказала свое слово: Петербург выполнил миссию. Но остался альтернативный вариант. Был он хуже или лучше — теперь уже не скажешь. Во всяком случае, есть над чем задуматься.

А возьмите национальную идею. Единственная национальная идея, которая у нас была: “Москва — Третий Рим”. Она опять-таки родилась здесь. В Москве, как и сегодня, мучились, не зная, какую национальную идею придумать. А из Пскова им прислали пакетик. От старца Филофея из Спасо-Елиазариевского монастыря. С этой идеей до сих пор и живём.

О роли и значении Пскова в отечественной истории можно судить хотя бы на основании выразительного ритуала ХVII века. Когда на московских башнях шла перекличка сторожевых, они окликали друг друга словами: “Славен город Москва!”, “Славен город Владимир!”, “Славен город Новгород!” и “Славен город Псков!”. После присоединения Киева добавили: “Славен город Киев!”. В XVII веке в России было пять наиболее почитаемых городов. Конечно, профессионалы-историки знают о подлинном историческом значении нашего города. Но в обыденном сознании оно как бы затуманено. К сожалению. Тем более, что у нас сохранилось много памятников, которые любому русскому человеку не худо было бы посетить и посмотреть.

А. К. : А что делается для того, чтобы эти памятники сохранить? Не только архи­тектурные шедевры, но и экспонаты музеев, “культурные гнёзда”, монастыри.

Е. М. : Делается немало. На высоком уровне, с размахом прошли 200-летний юбилей Александра Сергеевича Пушкина, 1100-летие Пскова. К 1100-летию вышел специальный президентский указ. Была проведена крупнейшая между­народная конференция “Псков в русской и мировой истории”. Приехало 250 участников! Специалисты говорили, что такой масштабной исторической конференции в России не было несколько лет.

Федеральный центр нам помогает, и мы ему за это благодарны. Но этого, конечно, недостаточно. Объём исторического наследия в Пскове огромен. Надо же понимать, что областей с таким набором памятников всего пять-шесть в России.

Есть и неотрегулированные на федеральном уровне проблемы. У нас постоянно идут археологические раскопки. Но почему-то затраты на них возложены на местных инвесторов. Наш город наполовину состоит из охранной зоны. В любом месте начни строить — нужно сначала производить раскопки. Область и так не слишком сильна экономически, а тут на местных инвесторов накладывается обязанность производить за свой счёт работы, имеющие федеральное, а зачастую и международное значение. Есть области, где архитектурных памятников, тем более на территории современных городов, вообще нет. А у нас их огромная концентрация. Вопрос надо отрегулировать.

Проблемы, как видите, есть. Но работа — и достаточно серьёзная, на мой взгляд, — ведётся. Хотя, как всегда, это вызывает большие дискуссии. Недавно мы проводили совещание в Кремле. Участвовали Кирпичников, Седов, другие серьёзные фигуры. Зачастую возникает конфликт между археологами, музейщиками, реставраторами и городом. Областной центр — он должен жить. А археологам хотелось бы, чтобы здесь не было никакой жизни и они бы спокойно могли всё раскапывать. Реставраторам хотелось бы всё восстанавливать в соответствии со своими представлениями. Вот так и возникает бесконечная научная дискуссия, в которой каждая сторона по-своему права. А примирить интересы довольно сложно. Мы стараемся сделать так, чтобы люди могли спокойно обмениваться мнениями и искать компромисс. Я противник того, чтобы кто-то сказал: “Я один прав, а остальные не правы”.

А. К. : Это в Вас говорит историк. Обычно хозяева областей отдают безусловное предпочтение экономическому развитию.

Е. М. : Кстати, об экономике. Надо понимать ситуацию, в которой оказался Псков. У нас было огромное падение промышленного производства. Четырёхкратное! Чтобы Вы уяснили масштаб — в России производство упало в два раза. Псковская промышленность и раньше особо не выделялась, а тут четырёхкратное падение! В мирное время в мировой истории трудно подыскать аналоги…

А. К. : Насколько мне известно, вы разработали программу развития на 2004—2014 годы. Далеко не в каждой области пытаются заглядывать на десять лет вперёд. Расскажите об основных направлениях.

Е. М. : Пока это не детальный план мероприятий, а общая концепция. Мы привлекли серьёзных специалистов — петербургский центр “Северо-Запад”, центр стратегических разработок, мобилизовали свои силы, воспользовались помощью полпредства федерального округа. Попытались посмотреть, какие в ближайшие десять лет могут быть сценарии развития России, Северо-Запада, Балтийского региона и как будет выглядеть при этих сценариях Псковская область. Какие основные факторы на неё влияют, какой у неё потенциал, как этот потенциал задействовать, какие существуют угрозы, и что нужно сделать, чтобы этим угрозам противостоять. Работа шла несколько месяцев. Затем состоялись четыре публичных обсуждения в Петербурге и у нас.

Если кратко сформулировать: во-первых, ситуация не так плоха, как считали даже эксперты; во-вторых, у области есть потенциал, который может дать реальную отдачу для народного хозяйства, для страны в целом. Но внутренних ресурсов для его реализации недостаточно. Если страна желает что-то получить от области, то она должна что-то здесь сделать. Основное влияние на ситуацию оказывают такие внешние факторы, как цены на энергоносители и политика государства по отношению к регионам. Влияет также вступление наших соседей (а в перспективе и России) в ВТО.

Основа развития — роль региона как транспортного комплекса. И даже не в международном транзите, как это исторически сложилось (через нас идут товары в Прибалтику), а в транзите товаров для новых российских портов на Балтике. Усть-Луга, видимо, будет развиваться как крупнейший порт, сравнимый с Новороссийском. Через Петербург весь объём грузов туда протащить сложно. А у нас есть рокадная дорога Псков—Гдов, разобранная в годы войны, которую можно восстановить достаточно быстро. Это стратегический вариант, позволяющий изменить транзитную ситуацию в области, резко увеличить оборот грузов. Плюс к этому область приобретает интерес как производственная площадка для припортового хозяйства. При таком крупном порте, конечно, возникнет промышленность. Разместить производства можно либо в Ленинградской области (но там есть террито­риаль­ные ограничения), либо у нас.

Перспективны и отрасли, которые существуют у нас сегодня: электро­техника, молочное производство, туризм. Конечно, большой вклад в валовой региональный продукт в ближайшие десять лет туризм сделать не сможет, но он важен с точки зрения создания имиджа области.

Самое главное — мы смогли посмотреть на свою ситуацию со стороны, привлекая гораздо больший объём информации, чем это обычно делают. У нас были программы на один, два, три года. Но здесь совершенно иной масштаб. Мы вышли на уровень концепции среднесрочного развития.

А. К. : Когда Вы первый раз победили на выборах, Вы стали самым молодым губернатором в России. Примечательно, что Ваш путь ничего общего со стандартным не имел: ни серьёзных политических связей, ни многолетней административной работы. Этакий мужской вариант сказки о Золушке.

Е. М. : Или о Гадком утёнке.

А. К. : Скажем так, это была легенда об обществе равных возможностей: захотел стать губернатором и, как говорит молодёжь — опа! — стал. То было время легенд. Помните — вхождение в общеевропейский дом, две “Волги” на один ваучер. Но Вы оказались счастливчиком: сказка материализовалась.

Е. М. : Самое опасное в наших желаниях то, что они иногда сбываются. Работа губернатора — изматывающая, часто неблагодарная. Конечно, опыта не хватало, знаний реальных. За восемь лет мое видение сильно изменилось. Хотя, если говорить честно, я и сейчас вряд ли мог бы предложить более эффективную стратегическую линию, чем та, которая у меня была. Другое дело, что исполнение было бы более грамотным. Короче говоря, если бы я со своими сегодняшними знаниями попал в ситуацию 96-го года, я бы делал примерно то же самое, но гораздо лучше.

Что касается сказок… В дальнейшем путь в политику, в бизнес будет более традиционным, как это происходит во всём мире. Люди будут подниматься постепенно, благодаря своим знаниям, способностям. Более системно, что ли. А тогда всё получилось внесистемно.

А. К. : Время сказок, увы, прошло, даже для губернаторов. Для них, похоже, настали непростые дни. Приблизительно раз в месяц СМИ сообщают, что тому или иному хозяину области пришлось пообщаться с прокурором. В числе других имён, среди коих немало громких, олицетворяющих региональную власть, называют и Ваше. Что Вы можете сказать читателям, до сих пор получавшим информацию от Ваших оппонентов?

Е. М. : Честно говоря, с прокурором давно не общался. Вот в 99-м году, помню, у нас была серьёзная история. Вплоть до того, что пытались задержать моего зама. В этом кабинете оборону держал три дня.

А. К. : С помощью псковской дивизии ВДВ?

Е. М. : Ну да, примерно. Молодой был, горячий…

Надо смотреть конкретно: есть приговор в отношении кого-то из крупных — да даже мелких — чиновников администрации? За восемь лет никого ни к чему не приговорили. Есть какие-нибудь дела в суде? Нет ничего!

Понятно, что в любой администрации есть какие-нибудь проблемы. За всеми не уследишь. Я думаю, если мы с Вами поедем сейчас в админист­рацию Белого дома в Вашингтоне, выяснится, что и там кто-нибудь бумагу от ксерокса украл или ещё что-нибудь предосудительное сделал. Это неизбежно. Но обращаю внимание, что за восемь лет у нас ничего реального не было! Кроме разговоров, фильмов, статей. Это, как говорится, чёрный пиар. Надо смотреть на факты. А факты просты: никаких нарушений не зафиксировано.

А. К. : Тем не менее выскажу и собственное мнение — не по частному вопросу, а по ситуации в стране. Слава Богу, что в Кремле стали строже относиться в том числе и к губернаторам. Вспомнили: перед Законом все равны. Но так ли уж все? Владивостокские выборы убийственно показа­тельны! И действительно ли Закон вершит судьбы региональных баронов? Подсуд­ность губернаторов делает их ещё более управляемыми. Вы не находите?

Е. М. : Естественно! У нас, как всегда, любят палку перегибать. Если мы хотим создать нормальную страну, мы должны предоставить людям пространство для манёвра. Полной управляемости быть не может. Да она и не нужна! Для того чтобы руководить Россией, не обязательно управлять из Центра каждым городом или деревней. Главное — решать вопросы, находящиеся в твоей компетенции.

С тезисом, что не должно быть неприкасаемых, я согласен. Да их и не было. Всегда, при желании, могли разобраться с кем угодно. Но нельзя превращать это в компанейщину. Любой человек должен обладать пространством для манёвра и в определённой степени быть защищённым от произвола. Это тоже важно. В том числе и для Центра. Иначе ситуация будет слишком хрупка. Слишком жёсткая ситуация — хрупка. Как говорится: сильное — это слабое, а слабое — это сильное; мягкое — это твёрдое, а твёрдое — это мягкое.

А. К. : Это китайская мудрость. Ей много тысяч лет!.. И вот ещё о недостат­ках слишком жёсткой ситуации. Вы, наверное, застали тот Совет Федерации, в котором заседали губернаторы, который имел реальные полномочия, проявлял характер и поправлял реформаторов, когда они чересчур увлекались, перекраивая всё в стране. Затем место хозяев областей заняли назначенцы, зачастую даже не связанные с регионами. И началась штамповка законов. Сейчас заговорили о том, что разумнее вернуться к прежнему варианту. Вы — за?

Е. М. : Я изначально был “за”. И свою позицию никогда не скрывал: старая система была наилучшей для России на сегодняшнем этапе. Может быть, это одна из немногих наших наработок в законодательстве, которую мы могли реально продемонстрировать. Страной лучше управлять, не бегая с плохим переводом схем, сочинённых для Англии или США (которые живут совершенно в других условиях), а используя собственное “ноу-хау” — состоящий из губернаторов Совет. У нас Совет Федерации обычно рассмат­ривают как инструмент власти, а это ещё инструмент обратной связи для Центра. Власти был гораздо выгодней прежний СФ — именно потому, что обеспе­чивал обратную связь. Недооценка её чревата большим количеством ошибок.

А. К. : Центр всё больше функций и ответственности перекладывает на регионы. А подступиться к финансовым источникам, в том числе местным, не даёт. Не получится ли так, что региональная власть (а за ней и сами регионы) падёт под бременем невыполнимых обязательств?

Е. М. : На каком-то этапе так действительно получится, если эту политику продолжать. Но я думаю, что сейчас пройден определённый рубеж и уже начался обратный процесс. Хотелось бы надеяться, что полномочия будут подкреплены финансами.

А. К. : Положение Псковской области особое — она вновь стала форпостом на пути экспансии Запада. Самолёты НАТО могут за десять минут долететь до Пскова. Достанет ли у псковичей сил и возможностей, чтобы противо­стоять этому натиску?

Е. М. : Конечно, если мы хотим, чтобы с нами считались, мы должны иметь адекватный ответ. С военной точки зрения, чтобы блокировать конфликт с НАТО, достаточно иметь ядерный щит. А с общественной, государственной точки зрения, всё зависит от нас самих. Первична наша готовность к тем вызовам, которые предъявляет нам время — НАТО это, или Китай, или мусуль­манский терроризм. Мы должны наводить порядок в собственном доме. Зная, что не все будут этому рады. Что кое-кто станет мешать. Но это — основная задача. Пока не наведём порядок, мы будем уязвимы.



Борис КЛЮЧНИКОВ • Либеральная эпидемия и здоровый протекционизм (Наш современник N10 2004)

Борис Ключников,

доктор экономических наук, профессор

 

 

После череды страшных терактов кремлевские власти заговорили о необходимости консолидации страны с целью дать отпор террористам. Всецело поддерживая этот призыв, редакция обращает внимание, что добиться этой цели невозможно, пока у рычагов российской экономики находятся “либералы”, видящие свою главную задачу в минимизации роли государства, превращении его в “ночного сторожа”. Статья вид­ного ученого Б. Ключникова посвящена губительной деятельности “либералов” в Кремле.

Либеральная эпидемия


и здоровый протекционизм

“Вашингтонский консенсус”

 

Установки либералов (или как еще говорят — неолиберальная парадигма) — это вовсе не объективные закономерности, а некие символы веры, корыстные антигуманные заповеди. Они были наиболее полно суммированы еще в 1989 г. главным экономистом Всемирного банка Джоном Вильямсоном. Это он назвал протокол, принятый на встрече Большой Семерки в Вашинг­тоне, “Вашингтонским консенсусом”. Олигархи обязали тогда правительства семи крупнейших стран неукоснительно следовать в экономике следующим десяти правилам. Цитирую:

“1. Бюджет: аскетический подход к расходам на общественные потреб­ности во избежание дефицита и инфляции;

2. Налоги: в пользу богатых, потому что они более склонны к накоплению и инвестированию; налоги, неблагоприятные для бедных, более склонных к потреблению..;

3. Денежная политика: высокий процент для стимулирования накоплений и привлечения капиталов;

4. Обменный курс валют: низкий, для поддержания конкуренто­способ­ности на внешних рынках;

5. Свобода торговли: снижение таможенных и нетаможенных барьеров, свободное перемещение капиталов по всему миру;

6. Инвестиции: всемерное привлечение иностранных капиталов, гаран­тии и равные с национальными капиталами льготы;

7. Приватизация: распродажа активов государственных предприятий и всемерная поддержка частного предпринимательства;

8. Конкуренция: отмена субсидий, особенно сельскому хозяйству, и установление справедливой цены на рынке;

9. Дерегламентация: снятие ограничений на инициативу и свободу конкуренции;

10. Правовое обеспечение частной собственности и создание личных крупных состояний” [1] 1 .

Идеолог неолиберализма М. Фридман в работе “Капитализм и свобода” сформулировал неолиберальную этику так: “Немного есть идей, которые способны так глубоко подорвать сами концептуальные основы нашего свободного общества, как принятие руководителями предприятий каких-либо иных социальных обязательств, кроме обязанности делать как можно больше денег для своих акционеров. Социальные обязательства — это фундамен­тально подрывная доктрина”. Когда президент В. Путин, переизбранный на второй срок, заявил в марте 2004 г., что, опираясь на либеральную экономи­ческую политику, необходимо снизить за три года вдвое, до 10—12%, число бедняков, то это очевидное противоречие с тем, что утверждает “отец” неолиберализма М. Фридман.

В России либералы смиренно следуют правилам “Вашингтонского консенсуса”. Согласно первому правилу, был принят сверхаскетический государственный бюджет. Это бюджет удушения государства. В одночасье ампутированную Россию лишили сильного государства, потому что ее общий госбюджет стал составлять 15—20% от расходов США только на вооружение (350 млрд долларов). Россию заставили брать иностранные займы, зная старое правило: должник — раб кредитора. Из долговой петли при неолибе­­ральных правилах вырваться практически невозможно.

Второе правило “Вашингтонского консенсуса” касается налоговой политики. Налоги при Ельцине установили чрезвычайно благоприятные для богачей. И сейчас налоги с дохода одинаковы для миллиардера и для пенсио­нера — 13%. Не просто копировали американских республиканцев, а пошли дальше их в снижении налогов. Боятся конфликтов с крупным капиталом, со своей социальной опорой. Опыт других, более здоровых экономик явно указывает, что снижением налогов не удается привлечь капиталовложения. Тем более в России, где повышенная инфляция, стагфляция, безденежье, бартер, клубок прочих экономических инфекций, а главное, нестабильность. Не только чужаки, набежавшие на грабеж россий­ских богатств, но и отечественные предприниматели искали и ищут легальные и нелегальные способы для увода капиталов за границу. Налоговое законодательство — это прицельное оружие точного наведения. Оно нокаутировало российскую государственность. И в более благополучных странах оно используется олигархатом для постепенного удушения государства. Директор бюджета в правительстве Рейгана любил повторять, что его цель — “обескровить скотину”, т.е. государство. Если снизить налоговые поступления, то у государств не будет средств на общественные, в том числе социальные, расходы. Государства вынуждены уходить не только из экономики, но и из повседневной жизни людей, уступив влияние и власть банкам и корпорациям.

В США налог на крупные доходы не превышает 35%, тогда как еще в 70-е годы был на уровне 70%, а в социал-демократических странах, например в скандинавских, он достигал 95%. Но даже снижение налогов до 35% все-таки не “обескровило скотину” — американское государство. Оно воюет и вмеши­вается в экономику десятков стран. В России цель достигнута: граждане перестали чувствовать пульс государства, перестали рассчитывать на его защиту и поддержку . Это и было изначальной целью неолиберальных реформаторов.

Скрытой задачей, согласно теории, должно стать увеличение прямых и косвенных налогов на бедных, для того чтобы, как говорил один теоретик, “их кровь вскипала от ненависти к государству”. Непрекращающееся повыше­ние цен на коммунальные услуги, с целью поднять их на уровень развитых стран при заработках в десяток раз более низких, кажется, вполне обеспечивает достаточный градус ненависти.

Третье и четвертое правила — “высокий процент для стимулирования накоплений” и “низкий обменный курс” для рубля — оказались излишними. Никакой процент не мог обогнать инфляцию, никакой обменный курс не мог стимулировать экспорт разгромленной экономики. Согласно пятому правилу, внутренний рынок России был открыт в одностороннем порядке, что подстегнуло искусственно проводимые массовые банкротства и разворо­вы­вание. Игра идет в одни ворота. Естественно, производственные капитало­вложения не могли осуществляться в таком хаосе.

Шестое правило о всемерном привлечении иностранных инвестиций получило дальнейшее развитие в проекте Многостороннего соглашения об инвестициях (МСИ), которое готовилось втайне от общественности в Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), что базируется в Париже. Многостороннее соглашение об инвестициях было задумано как дополнение к соглашениям о Всемирной торговой организации. Характерная черта готовящегося соглашения об инвестициях та, что права предоставляются инвесторам — ТНК, а обязанности — государствам. Прежде всего, обязанность защищать иностранные корпорации, а не национальный капитал и, конечно, не народы. Страна, подписавшись под этим соглаше­нием, не может выйти из него двадцать лет. Ключевой раздел МСИ назывался “Права инвесторов”. Права эти состоят в том, что иностранцы могут без каких-либо ограничений покупать землю, природные ресурсы, СМИ, короче, любое национальное достояние. Правительства обязуются обеспечивать “полное соблюдение” соглашения. Затем следует длинный ряд хитроумных статей о компенсациях, полагающихся инвесторам в тех случаях, когда в результате каких-либо действий были прямо или косвенно ущемлены их интересы. Под интересами имеется в виду прежде всего получение прибыли. В проекте так и сформулировано: “потеря возможности получать прибыль на инвестиции будет считаться ущербом, достаточным для предъявления иска о компенсации” [2] 2 . Инвестор получает право привлекать правительство к суду, причем — по своему выбору, например к арбитражу Международной торговой палаты. Исход дела в Палате обычно предрешен: почти всегда в пользу инвестора, в пользу священной и неприкосновенной частной собственности.

Вступи Россия в Международное соглашение об инвестициях — и труды ее законодателей, сотни законов и указов, обеспечивающих хоть какие-то устои слабой российской государственности, все пойдет прахом. Российское правительство, жаждущее завлечь иностран­ных инвесторов, не будет из-за них вылезать из международных судов. Корпорация Этил предъявила, например, правительству Канады иск на 251 миллион долларов. Дело в том, что правительство Канады запретило добавку в бензин препарата ММТ, изготовляемого корпорацией Этил. Запретило потому, что препарат снижает эффективность антиполюционных устройств в автомобилях. Канадское правительство заботилось об окружаю­щей среде, о чистоте воздуха. Но ТНК привлекла его к суду, вменяя в вину действия, равные экспроприации ее собственности.

Или другой пример. Известно, что правительства многих стран широко практикуют поддержку мелкого и среднего предпринимательства, целена­прав­ленно субсидируют отдельные отрасли, скажем экспортный сектор или отрасли высокой технологии. Согласно готовящемуся соглашению это станет подсудной политикой.

О приватизации (это седьмое правило) известно каждому в России. То же относится и к пункту десять — о “создании и защите личных крупных состояний”. В России с 2001 года число миллиардеров возросло с 5 до 37. Россия обогнала в этом многие страны и занимает 3-е место в мире, а среди городов Москва стоит на первом месте по числу богачей. По степени неравенства доходов Россия ныне уступает только таким странам, как Бразилия и Замбия. Какую политику намерено проводить с марта 2004 г. новое правительство России, легко определить, сверяя ее с десятью правилами “Вашингтонского консенсуса”.

Среди десяти правил приватизация занимает ключевое положение. В ней суть всех творящихся реформ: отобрать у населения постсоциалистических стран их богатые земли и их недра. Отобрать под предлогом того, что народ — неэффективный, расточительный хозяин и потому недостоин ими поль­зоваться. В открытом новолиберальном обществе не место сильному государству, не дозволен протекционизм, воспрещается вводить ограни­чения на вывоз капитала. В этих новолиберальных установках содержится приговор “среднему классу” России, да и компрадорам. Со временем их непременно “скушают” иностранцы. Противоестественность нового либера­лизма в России очевидна. Уже в наши дни бизнес этнических русских имеет слабые успехи.

Добивают крестьянство. Отмена субсидий сельскому хозяйству состоя-лась. Сельское хозяйство во всем мире субсидируется государством. Даже в самых благополучных государствах. Тем более оно должно субсидироваться в зонах неустойчивого сельского хозяйства, таких как в России. Крестьянство чудом было спасено в 20-е годы от трудовых армий Троцкого, едва выжило в колхозах, стало подниматься на ноги в совхозах. И вот его настиг новый удар.

Новые либералы презирают народы и их культурную самобытность. Мировоззрение людей православной цивилизации глубоко отлично от мировоззрения, скажем, протестантов, которых ныне копируют. Их духовное становление шло в большей мере под влиянием Ветхого, чем Нового завета. Уже давно социологи отметили у протестантов крайнюю бережливость, склонность к многостяжательству, к сребролюбию и даже ростовщичеству. И одновременно — трудолюбие, высокие этические нормы в быту. Но и агрессивность, и крайний индивидуализм. Многие из этих качеств чужды православному человеку, его не увлекает личный успех. Ему чуждо стяжательство и бережливость. Поклонение мамоне не трогает его душу. Подражание западным образцам наши предки называли чужебесием. Православная душа ищет высоких духовных целей, ждет Большого проекта, в котором проявляются высокие нравственные качества. А ему предлагают биржу, удвоение валового продукта, который опять поделят олигархи и их вороватая обслуга.

Стратеги финансовых войн

 

В отличие от государственных деятелей подлинные властители мира ясно осознают, что капитализм — это тупиковый путь развития. Среди них Джордж Сорос и Алэн Гринспэн, в четвертый раз возглавляющий центральный банк США — Федеральную резервную систему (ФРС). Их на мякине “конца истории”, экономических чудес, “невидимой руке рынка” и “всеобщего процветания” не проведешь. Они давно поняли, что властвуют в безумном, неуправляемом мире, что не могут решить многих проблем.

Одним из первых, кто не только признал, но и описал патологию современного глобального капитализма, был известный спекулянт Джордж Сорос. Либералы избегают называть спекулянтов спекулянтами. Сороса они почтительно называют инвестором. Тем не менее французское правосудие возбудило в декабре 2000 г. против Сороса уголовное дело, обвинив его в мошенничестве. То же, что сделала российская прокуратура в отношении Гусинского, Березовского, Ходорковского. Сорос в книге “Кризис глобаль­ного капитализма” [3] 3 подробно анализирует болезненные явления в мировой экономике. Основную причину надвигающегося краха Сорос видит в “рыночном фундаментализме”. В отличие от рыночных фундаменталистов, Сорос не считает, что “невидимая рука” совершенна, что “рынок всегда прав”. Это касается в первую очередь финансовых рынков. “Финансовые рынки действуют вовсе не как уравновешенный маятник, а как болванка (wrecking ball), которая мечется из страны в страну, все сметая на своем пути”, — пишет Сорос в статье “Последний шанс капитализма” [4] 4 . В отличие от российских либералов, он не скрывает, что во всех главных капиталисти­ческих странах уже давно созданы инструменты мощного вмешательства государств в экономику. Странно близорукими оказались отечественные выученики М. Фридмана, через колено ломавшие планиро­вание и прочие полезные инструменты государственного регулирования экономики. Под лозунгом борьбы с административно-командной системой выплеснули ребенка — весьма перспективного.

Известно, что в 1991 году Ельцину представили на рассмотрение несколько проектов реформ и приватизации. Среди них была китайская модель, были польский и чешский варианты приватизации, которые в некоторой мере все-таки учитывали социальные и национальные интересы. Ельцин выбрал проект Гайдара–Чубайса, самый узурпаторский, самый грабительский, самый ультралиберальный. Почему? Администрация Буша-старшего поддержала именно проект Гайдара и приватизацию Чубайса, пообещав кредит в 38 млрд долларов. В США больше всего боялись, что Россия пойдет путем Китая. Еще тогда было решено добивать до конца многолетнего соперника. И наиболее надежным способом было навязать России заведомо неэффектив-ные для нее неолиберальные правила в экономической политике. Именно поэтому 15 лет спустя Россия не поднялась, народ нищенствует и вымирает.

Однако важнее всего то, что новая элита не поняла или наплевала на то, что приватизация никогда не станет в глазах народа справедливой или легитимной. Это отделило народ от новых хозяев жизни. Не имея опоры у себя в стране, “новые русские” становились заложниками заокеанских покро­вителей.

Сами США давно, после создания советского спутника, отошли от принципов свободной торговли, открытости и прозрачности. Вот уже почти полвека шаг за шагом в США централизованно выстраивается регулируемая экономика. Все шире внедряются рецепты военного кейнсианства: госзаказы на вооружение положительно влияют на уровень накопления. Появляются даже механизмы межотраслевой координации американской экономики.

Наблюдения показывают, эмпирические исследования доказывают, что финансовая олигархия, отводя государствам роль ночного сторожа, сама не бездействует, не отдается на волю волн мирового рынка. Напротив, она осваивает все более эффективные технологии для ведения финансово-экономических сражений. Особенно успешно она освоила тактику “направленных взрывов”. Они уже давно практикуются против отдельных стран, а с конца 90-х годов — и против экономических регионов. Поучитель­ным является кризис в Юго-Восточной Азии, разразившийся в июле 1997 г. и распространившийся затем на Бразилию, Мексику и Россию.

Уже в 90-е годы наиболее проницательные экономисты, такие как профессор М.Суходольский из университета Оттавы (Канада), сделали обоснованный вывод: “Силы организованных спекулянтов на валютных рынках намного превосходят силы эмиссионных институтов” [5] 5 . Это новый феномен, последствия которого чрезвычайно важны не только для экономики, но и для геополитики. Мировой финансовый олигархат способен быстро мобилизовывать и направлять к выбранной жертве сотни тысяч пираний — более мелких спекулянтов, в чьих руках сосредоточена критическая масса капиталов. Олигархи способны привлекать к операциям центральные банки, в том числе ФРС в США и крупнейшие банки в лондонском Сити. Аналогия с войнами вполне уместна. Только ведут ее не с помощью армии и флота, а с помощью целенаправленных притоков и оттоков огромных сумм денег. Учитывая их влияние на геополитику, можно их назвать геофинансами. Европейский Союз ввел новые мировые деньги — евро — не в последнюю очередь для того, чтобы вывести свои страны из-под удара геофинансов. О том же мечтают Япония и Китай, соревнуясь за лидерство в Азии. Японское правительство заявляло неоднократно о намерении ввести единую для стран ЮВА валюту, создать региональный азиатский валютный фонд. Ей мешают совместно Китай и США. Сотрудничая с евро, эта новая валюта могла бы остановить зеленый вездеход — доллар. Сфера для манипуляции геофинансами сузилась бы, глобализация по-американски уступила бы место регионализации.



Именно в этом сокровенный смысл финансовых баталий. Финансовой олигархии, оседлавшей США, не нужен многополюсный мир, не нужны три ключевые валюты, не нужны различные модели развития. Финансовая олигархия намерена остановить возникновение относительно самостоя-тельных крупных экономических регионов. Тенденция к этому становится преобладающей, о чем свидетельствует исследование группы американских ученых из Калифорнийского университета [6] 6 . Сорос, являясь рупором банкирских кланов, выступает против регулирования экономики нацио­нальными государствами, но за жесткое глобальное регулирование всего мирового хозяйства: “Без него, — пишет он, — финансовый и политический кризис приведут уже в скором времени к дезинтеграции глобального капитализма”. Сталкиваются две мощные тенденции: глобализация и регионализация, стратегии однополюсного и многополюсного миров. Россия оказывается на обочине обоих путей. Либерализм в “отдельно взятой стране” едва ли возможен. Экономическую самостоятельность можно сохранить, лишь умело защищаясь от ударов геофинансов. Только окрепнув, Россия сможет стать центром притяжения окружающих ее стран и совместно с ними обустраивать свой экономический регион. Опираясь лишь на газ и нефть, этого нельзя достичь. Нужна наука, нужно образование, наукоемкие производства.

Ловушка свободной международной торговли

 

Свобода торговли — фритрейдерство — вводилась принудительно мор­скими державами. Одним из первых бросков американского империализма был поход капитана Пэри в 1857 г. к берегам Японии. Бравый моряк нацелил пушки своего фрегата на японцев и под прикрытием орудийных стволов потребовал свободы торговли, политики открытых дверей. Так начиналась современная экономика бомбометания. Свобода торговли в наши дни стала, как отмечалось, альфой и омегой неолиберального мирового порядка. Широко рекламируемая ее взаимовыгодность рассчитана на простаков. Это удобный для торговых морских держав миф.

Возьмем учебники или словари по экономике, изданные, скажем, в Англии, в стране — родоначальнице политэкономии и самой доктрины свобод­ной торговли. Еще в 60–70-е годы ХХ века эта доктрина рассмат­ри­валась как “архаичный принцип”. Свобода торговли считалась “нежелательной, ибо губит младенческую национальную промышленность” [7] 7 . Спустя 20 лет неолиберальная школа стала утверждать прямо противоположное. “Бесспорные статистические данные, — утверждает один из документов ВТО, — свидетель­ствуют о положительной связи между либерализацией торговли и экономи­ческим ростом” [8] 8 . Либералы подают это как истину, не требующую доказа­тельств, как аксиому.

Однако ни история экономики, ни современный опыт не подтверждают, что свобода торговли ведет к ускоренному экономическому росту и преодолению отсталости. Спор не окончен. И надо признать, что есть доводы и за и против. Но современная практика мирового хозяйства дает все больше оснований для утверждения, что свобода торговли в конечном итоге закрепляет отставание, насаждает неравноправие, эксплуатацию, однобокое развитие и зависимость слабых экономик от тех стран и корпораций, которые вырвались вперед в научно-техническом развитии и заняли выгодные позиции в международном разделении труда.

Одним из фундаментальных исследований на эту тему стал труд женев­ского экономиста Поля Бейроха “Мифы и парадоксы экономической истории” [9] 9 . Выводы его стали сенсацией, потому что потрясли основы доктрины свободной торговли: в период с 1800 по 1990 гг., т.е. в течение всей капиталистической эпохи, высокоразвитые страны обеспечивали ускорение своего экономического роста главным образом посредством протекционизма. Свободу торговли они навязывали другим. В итоге те превращались в отсталые страны. Индия — один из очевидных примеров, считает П. Бейрох. США наилучшие экономические результаты показывали именно тогда, когда они проводили политику протекционизма. Они стали требовать свободы торговли, только когда встали на ноги, когда создали национальный экономический комплекс, укрепили образование, подгото­вили научные кадры. “Невидимая рука рынка” — это миф: при монополизации у этой руки должен быть железный кулак. Свобода торговли выгодна только тем, кто торгует наукоемкой и капиталоемкой продукцией. Все знают, что отсталым странам не догнать Америку и Европу в развитии четвертого и решающего фактора производства — науки и менеджмента, если не прибегнуть на какой-то период времени к разумному протекционизму. В современных условиях ключом к успеху и в личной карьере и в конкуренции становится интеллектуальный капитал и образование. Да, именно образование! Возможно, самым большим уроном от реформ в России 90-х годов является разгром науки и образования. Они были первоклассными по самым высоким стандартам. Чтобы восстановить их, потребуется беспре­цедентная концент­рация сил.

Свободная торговля у либералов стала “священной коровой”. Между тем торговля, даже внутренняя, имеет экономические пределы. Об этом писали многие выдающиеся мыслители. Джон Мейнард Кейнс, самый влиятельный экономист ХХ века, явно скептически относился к чрезмерному международ­ному разделению труда и к безграничной свободе торговли: “Я симпатизирую скорее тем, кто хочет сделать как можно меньшим переплетение экономик различных наций, а не тем, кто хочет увеличивать их взаимозависимость. Идеи, знания, искусство, гостеприимство, путешествия по своей природе интернациональны. Но товаров должно быть как можно больше нацио­нального производства. А главное и, прежде всего, финансы должны быть национальными” [10] 10 . Кейнс настаивал на этом еще до появления таких мощных новых факторов, как подорожание энергоресурсов, угроза их исчерпания и, главное, угроза экологических катастроф. С тех пор необходимость производить как можно больше товаров и услуг на месте потребления многократно возросла и становится императивом. Экономист и философ Лев Тихомиров еще в начале ХХ века настаивал, что не только нации, но и более мелкие общности людей — области, волости, общины — должны сами удовлетворять свои потребности, производя все основное на месте. Л. Тихо­миров отмечал две существенные особенности России, которые неблаго­приятны для внешней торговли: удаленность от морских путей и суровый климат. Они делают большую часть российской продукции неконкуренто­способной. Себестоимость нефти из Сибири, например, в несколько раз выше, чем из Кувейта. Морской транспорт многократно дешевле железно­дорожного и т. д.

Казалось бы, столько выдающихся умов сомневались и сомневаются в свободе торговли, в либеральной политике открытых дверей. Нет, наши руководители как в 1996, так и в 2004 году по-прежнему клянутся в верности экономическому либерализму, либеральным реформам, “правому делу монетаризма”, как любил повторять В. Черномырдин. Дошли до того, что пытаются конкурентоспособность объявить национальной идеей! Доллар по-прежнему остается, как в каком-нибудь Гондурасе, расхожей валютой и резервом. Ресурсы, капиталы и умы утекают из России широкой рекой. Взамен нам сбывают товары, которые можно производить на месте.

Сейчас на Западе идет интенсивный поиск путей возрождения местной экономики (local economics). Возрождение местной экономики в общинах и кооперативах перспективно и в экологическом плане. Это был бы удар по гигантомании, по неуемному потреблению дешевой энергии. Это было бы возвращением на новом уровне к жизненосной экономике, основанной на таких органических принципах, как многообразие, целенаправленность роста, обеспечивающего нужное количество нужного качества в нужном месте. Экономика — это живой организм. Избыток чего-либо так же гибелен для живого организма, как и недостаток.

Местная экономика обещает стать одним из плацдармов для наметивше­гося контрнаступления космоцентристской модели развития против техно­цент­­ристской цивилизации, что будет означать смену парадигмы развития, смену ценностей. Это не очередная утопия, а императив выживания. Реликты жизненосной местной экономики остаются даже в Европе. В Швейцарии, например, три тысячи общин по тысяче человек каждая вполне самодо­статочны. Более того, они дают пример подлинной демократии — прямого участия граждан в решении всех жизненно важных вопросов. Сохранившееся в России крестьянство является в этом смысле большой социальной ценностью. Крестьянство все еще органично, все еще ведет органическое хозяйство.­

Стратегическая установка США и глобализаторов на свободу торговли вовсе не победила окончательно, как это пытаются внушать теоретики конца истории. Не победила, несмотря на создание в 1995 г. Всемирной торговой организации и вступление в нее почти всех государств мира. Многие страны прибегают к скрытому протекционизму, и наиболее регулярно сами американцы.

Малые страны объединяются в региональных рамках. Принцип свободы торговли оказывается обременительным даже для морских держав, которые, как правило, имеют в мировой торговле преимущества перед континен­тальными странами. Это противоречие между морем и континентом распространяется не только на торговлю, но и на геополитику. Атлантистам трудно понять евразийцев и иметь с ними партнерские отношения. Эта константа — серьезный геополитический фактор, с которым должны считаться реальные политики.

С точки зрения классической политической экономии в основу доктрины свободной торговли положены два правила, так логично обоснованные 200 лет назад Давидом Рикардо: сравнительные преимущества производства и транспорта и вытекающая из них специализация в международном разделе­нии труда. Однако оба эти постулата, некогда считавшиеся аксиомами, ныне все чаще опровергаются. Давид Рикардо не знал, во-первых, ни молниенос­ного перелива капиталов, ни дробления и переноса производственных циклов в другие страны. Он не знал, во-вторых, проблемы обеспечения полной занятости; в-третьих, не было в его время трясины обменных курсов валют.

Сравнительные преимущества в издержках производства не действуют и еще по одной очень веской причине: у Д. Рикардо они имеют денежное выражение. Но колебания валют делают эти преимущества нестабильными и потому иллюзорными.

Обменный курс евро и доллара в течение всего трех лет колебался более чем на 50%: евро опускалось на 20% ниже доллара, а к январю 2004 г. превысило доллар без малого на 30%. Известно, что имеются мощные средства манипулирования обменными курсами. И владеют ими не госу­дарства, а несколько десятков банкирских кланов. Манипулируя только курсами валют, они способны влиять на президентов, парламенты, ООН, на армии и флоты. Не стихии рынка, а рычаги в руках банкирских кланов изменяют и курсы валют, и ссудный процент, и многое другое. Ссудный процент и валютные курсы при открытости экономик и свободе торговли сметают барьеры и разрушают национальную экономику, заставляют ее переориентировать специализацию, банкротить и закрывать целые отрасли традиционной национальной жизнедеятельности.

Есть еще и вопрос безопасности. Важнейший. До тех пор, пока экономика страны открыта воздействию мирового рынка, невозможно поддерживать жизненно необходимый для нации хозяйственный комплекс, недостижима даже аскетическая самодостаточность, в том числе продо­вольственная безопасность. Европейский Союз, будучи защищен двойным кольцом национальных и региональных границ, тем не менее платит за открытость 10% безработицей и стагнацией. В слабых и отсталых странах мировой рынок медленно, но верно подтачивает устои государств.

Остается выкорчевать нации. Сделать это можно, или нацеливая их на слияние в планетарное общество, или дробя нации, как делали с Югославией и Россией. Можно заявить, что нет французов, а есть бретонцы, корсиканцы, провансальцы, баски; нет немцев, а есть баварцы, пруссаки, саксонцы; нет русских, а есть белорусы, украинцы, русины, галичане и т.д. Каким бы путем ни идти, для глобализаторов важно разрушать сложившиеся исторические сообщества, которые способны оказывать сопротивление. Этим объясняется война средств массовой информации против наций, когда это понятие отождествляется с национализмом или даже нацизмом и фашизмом. При этом, прежде всего, рушат сильные нации, льстя и пестуя малые, типа латышей, эстонцев, грузин и т.д. До поры до времени, конечно! Их усыпляют, тешат надеж­дой, что они будут сохранены.

На горизонте у нас ряд грозных опасностей. Нет против них более надежной защиты у народов кроме разумного протекционизма. Протекционизм может строиться на свободном предпринимательстве, которое защищено сильным государством.

Сохранение национального хозяйственного комплекса — забытое условие поддержания стабильности в обществе. Здоровая национальная экономика должна производить внутри страны значительную часть того, что необходимо для удовлетворения основных потребностей нации. Это хорошо знали французские физиократы, немецкие экономисты эпохи грюндерства, русские экономисты из школы космистов. Лев Тихомиров развил, например, прин­ципы самодостаточности, доказал, что это не автаркия. Англичанин Уолтер Елтис обосновал соответствующую теорему: национальная безопасность основывается на стабильности общества; стабильность общества связана, во-первых, с занятостью и, во-вторых, с состоянием и путями развития сельского хозяйства. Общим правилом должно стать следующее: доступ к внутреннему рынку допустим в той мере, в какой он соответствует национальным интересам.

 

О вступлении России

во Всемирную торговую организацию

 

Вопрос о вступлении России в ВТО по своему значению более важный, чем даже расширение НАТО на восток. Между тем правительство России при Ельцине и Козыреве приняло решение добиваться возможно более быстрого принятия в ВТО. Новый президент к 2003 г., несмотря на приверженность к либеральной экономической политике, все-таки пересмотрел вопрос, настоял на тщательной подготовке, на необходимости взвесить плюсы и минусы. Это, бесспорно, разумный шаг. Но дает ли он что-то? Все либералы остались в правительстве. Проамериканское лобби непременно будет вновь подталкивать страну к незамедлительному вступлению в ВТО.

Вступление в ВТО для России имеет некоторые плюсы, но минусы намного перевешивают. Уже видны десятки, если не сотни проблем, которые требуют тщательного изучения. Тревожно, что по такому фундаментальному вопросу, как вступление России в ВТО, нет дискуссий, различных экспертных оценок. Во всяком случае, российская общественность не знает о них.

Другие страны основательно изучали этот вопрос, были более осмот­рительны, хотя имели несравненно больший опыт. Они исходили из того, что внешняя торговля никогда еще не играла такой важной роли, как в наше время. Никогда еще рынки сбыта не были так насущно необходимы для роста. Из-за них ныне развязывают войны. В Западной Европе, например, неодно­кратно высказывалось мнение, что США создали в сердце Европы исламист­ское государство в Боснии с перспективой ослабить своего главного экономиче­ского конкурента — Европейский Союз. Франция якобы поддержала интервенцию против Югославии из-за боязни потерять рынки сбыта французского вооружения в мусульманских странах. Австралия вела в 1996 г. яростную кампанию против сравнительно безопасных французских ядерных испытаний с целью вытеснить Францию с тихоокеанских рынков. За Австралией, естественно, стояли США. Самым крупным успехом стран НАТО в 90-е годы после развала СЭВ и СССР стал беспрепятственный захват внутренних рынков беззащитных новых государств с населением в полмил­лиарда человек.

Для поднятия конкурентоспособности применяются различные средства, вплоть до военных интервенций. Седьмой и Шестой флоты США оберегают поставки дешевой арабской нефти, спецназ Грузии — дешевой казахстанской и азербайджанской нефти и туркменского газа. Эти меры обеспечивают конкурентоспособность американских товаров. США косвенно субсидирует экспорт, что запрещено правилами ВТО. Внешняя торговля — это контро­лируемая война. В этой войне сложилось старое проверенное правило: рынки открывают сильные страны в тех отраслях хозяйства, где они сильны. Только при этом условии внешняя торговля может быть выгодной.

Всемирная торговая организация была создана в 45-ю годовщину НАТО, 14 апреля 1994 г., после восьми лет официальных переговоров. Договор о создании ВТО включает сотни статей, устанавливающих детальные правила международной торговли. Большинство членов перешли в ВТО автоматически из ГАТТ (Генеральное соглашение о тарифах и торговле). Участие в ГАТТ позволяло странам постепенно, в течение десятилетий, избирательно втягиваться в различные торговые соглашения , а  следовательно, и в мировой рынок. ГАТТ был как меню: хочу беру это блюдо, хочу другое. Осново-полагающий текст ГАТТ имел всего 38 статей, и ни одна из них не обязывала устранить протекционизм и ввести свободную торговлю. Сам термин — протекционизм — в тексте отсутствует. В ГАТТе главными были не правила, а исключения, позволявшие в некоторой мере учитывать специфику отдельных национальных хозяйственных организмов. Несмотря на сравни-тельно мягкие условия членства в ГАТТ, США, как и СССР, не подписали это соглашение. Америка крайне осторожно связывает себя формальными обязательствами и не только не стесняется своей несговорчивости, но щеголяет упорством и мускулистым ведением переговоров. Более того, США постоянно ведут информационные войны против своих соперников, обвиняя их в неуступчивости, развивая в них комплекс неполноценности. США сочли неудобным для себя устав ГАТТ и прибегли, как обычно, к юридическому крючкотворству.

Осторожно и постепенно вступали в ГАТТ Япония, Южная Корея, Германия, Франция, “азиатские тигры”. Они добивались конкуренто­способности разными путями, но всегда расширение экспорта сопровождала (а часто ему предшествовала) эффективная защита внутреннего рынка. Всегда был в той или иной форме протекционизм и одновременно всемерная государст­венная поддержка своих экспортеров готовых товаров.

Опыт других стран, бесспорно, следует изучать. Но уже на данном этапе разработки темы можно сделать следующую общую рекомендацию: нельзя решать вопрос о вступлении во Всемирную торговую организацию, не имея четкого представления о:

— целях и стратегии экономического, социального и экологического развития России;

— не определившись в долгосрочных планах внешнеэкономических связей.

Вступление в ВТО означает, что страна подписывается под всем комплексом правил международной торговли, изложенных подробно и жестко на 450 страницах основного договора и на 20 тысячах (!) страниц различных приложений. Они включают не только правила торговли товарами, но и услугами, интеллектуальной собственностью и телекоммуникациями. Опыт у России во всех этих областях не богат, а главное, ни СССР, ни Россия не участвовали в разработке новых всеобъемлющих правил мировой торговли, так же как не имели опыта участия в ГАТТ.

Учитывали ли создатели ВТО особое евразийское положение и особые трудности России, переживающей переходный период от социализма к капитализму, от крайне закрытого к крайне открытому обществу? Конечно, нет. Вот на этом и должна основываться внешнеторговая и внешне-экономическая стратегия и, соответственно, торговая дипломатия России. Ни Россию, ни страны СНГ нельзя стричь под общую гребенку ВТО и ее правил. Москва должна настаивать на особых правилах для себя и участвовать в их разработке. Ей, конечно, будут отказывать. Но надо научиться ждать, а не умолять Евросоюз, чтобы он поддержал наше вступление в ВТО. Запад и сам ждет не дождется, когда новая узда будет наброшена на Россию.

Следует, повторюсь, прежде всего внимательно изучить опыт других стран. Уже после первых лет работы ВТО наблюдается рост недовольства новыми правилами международной торговли. ВТО становится очевидным орудием гегемонизма США и всех глобализаторов. Особенно поучителен опыт Китая и то, как, на каких условиях он вступал в ВТО.

Цель американских администраций с самого начала состояла в том, чтобы форсировать вступление Китая во Всемирную торговую организацию. Еще десять лет тому назад в документе сенатской комиссии было указано следующее: “Вопрос вопросов в том, чтобы по мере того, как Китай становится глобальной экономической державой, он играл по общим правилам торговли и не пытался изменить их в свою пользу… Это может быть достигнуто посредством вступления Китая в ВТО” [11] 11 . Китайское правительство возвело плотный протекционистский барьер на многие товары и услуги, создало строгую систему стандартов качества ввозимых товаров и, главное, добилось для отдельных областей страны права вводить свои особые правила внешней торговли. Это последнее новшество помогло Китаю решить многие, казалось, нерешаемые проблемы.

Пекин консультировали многоопытные гонконгские и сингапурские коммерсанты и банкиры. И все не советовали торопиться со вступлением в ВТО. Их главный совет состоял в том, чтобы Китаю был дан статус слабо­развитой страны, предусматривающий известные послабления в выполнении общих правил.

Россия едва ли может добиться для себя статуса слаборазвитой страны, хотя в статистике ООН она уже среди них фигурирует. Ее средний доход на душу населения пока выше, чем в Китае. Но Китай по ряду других показателей намного опередил Россию. В документах ВТО есть положения о странах с переходной экономикой. Но они недостаточны для защиты наших национальных интересов. Россия сама вползает в ловушку свободной торговли, хотя, как показывают правила нового либерализма, она еще долгое время будет оставаться неконкурентоспособной, за исключением нескольких ниш. Нам по-прежнему нечем торговать кроме сырья и некоторых вооружений. Скорой диверсификации экспорта не предвидится. Производить наукоемкую продукцию Россия еще много лет не сможет, не восстановив качество образования.

Вступив в ВТО, российские экспортеры и импортеры не будут вылезать из судов. Принимая во внимание уровень правосознания и юридической подготовки, мы будем регулярно проигрывать процессы и платить огромные штрафы. По этой же причине Россия не сможет ставить неформальные и скрытые протекционистские барьеры, как это наловчились делать изобре­тательные чиновники развитых стран. Они демонстрируют богатое вообра­жение в юридическом творчестве и находят изощренные способы защищать своих товаропроизводителей. Главное же в том, что для этого нужна политическая воля, которой у ослабленной России в последнее десятилетие почти не наблюдалось. В мире уже привыкли, что Россия постоянно уступает, сдает позиции. Япония, которая особенно активно выступает за свободу торговли, прорывается на американские рынки, ухитряясь плотно прикры­вать свои. Ввоз риса в Японию в принципе невозможен, что надежно защи­щает японское крестьянство. Точно так же особую заботу о защите своего крестьянства проявляет Франция. Россия может совершить трагическую ошибку, оказавшись в ловушке свободной торговли. Вкупе с продажей земли это добьет остатки крестьянства.

О продовольственной безопасности страны и самодостаточности придется забыть. Свободная торговля дает парадоксальные результаты: ускоряет экономический рост — в большинстве стран однобокий — и в то же время уничтожает рабочие места, плодит безработицу. Она заставляет правительства жертвовать социальным обеспечением ради конкуренто­способности, что подрывает стабильность в государстве. Благо­состояние в мире ныне измеряется уже не столько душевым доходом, но во все большей мере количеством вновь созданных рабочих мест.

В заключение отметим, что вопрос о правилах международной торговли не закрыт, ВТО терпит от правительств и антиглобалистов одно поражение за другим. Эта организация будет тоже перестраиваться. Уже по этой причине не следует спешить со вступлением в ВТО. Необходимо все тщательно и детально изучить. Для этого следует создать и заставить напряженно работать межведомственные рабочие группы, по крайней мере, по четырем направлениям внешнеэкономических связей: по торговле, по услугам, по интеллектуальной собственности и по телекоммуникациям. Общественность страны должна следить за дискуссией экспертов и за ходом переговоров о вступлении в ВТО. Если где и нужна полная гласность, так это в этом вопросе, судьбоносном для нынешнего и будущих поколений граждан России.

 

Спекулятивный рай

 

На развалинах СССР восторжествовал дикий капитализм. Просторы СНГ стали вновь диким полем, и, как писал русский поэт Н. Рубцов, в его “леса и долы опять нагрянули они, иных времен татары и монголы”. Хищничество олигархов и их обслуги очевидно. Обществу ясно, что реформы плодят мошенников и спекулянтов, стимулируют не производство, а его развал. Часто высказывается мнение, что это, мол, временное явление, неизбежное в переходный период от тоталитаризма, и что бандиты и спекулянты угомонятся, вернутся в сферу производства и “облагородятся”.

Однако, наблюдая, что происходит в остальном “цивилизованном мире”, с полным основанием можно утверждать: спекулятивный и криминальный бизнес в России — это вирус, занесенный с мирового рынка. Просто на российской почве, долго охраняемой авторитарным режимом и лишенной иммунитета, он развился в эпидемию, которая грозит убить страну и народ. Важно понять, что та же болезнь развивается во всем мире, и в первую очередь — в цитадели планетарной финансовой империи, в США. Ее заметили давно. В начале ХХ века писали, например, о нарастающем паразитизме, о загнивании, о рантье. В будущей экономической науке — в экономии в широком смысле, необходимо поэтому будет вводить новый показатель ее здоровья: степень свободы от паразитизма наряду с показателями отно­шения к природе и биосфере в целом, включая человека.

Дело, однако, не только в экономической науке, но и в объективном ходе процесса глобализации. Под влиянием научного и технического прогресса, новых открытий в системах коммуникаций и информатике финансы оказались в особенно благоприятном положении. Финансы обособляются. Они не только становятся независимыми от сферы производ­ства, но навязывают свою волю и логику развития всему экономическому организму планеты. И даже общественной жизни народов! В результате нарастает открытый и скрытый паразитизм. Финансист К. Гольдфингер резюми­ровал новейшее явление так: “Финансы теперь сводятся к инфор­мации. Новые деньги — это информационные деньги” [12] 12 . Наступила эпоха гипертрофии финансов. Финансовые империи оторваны от производ­ства реальных материальных ценностей. Очевидна поэтому иллюзорность суверенитетов, демократий, погони за иностранными инвестициями. Поли­тики в странах СНГ часто живут в нереальном мире.

Вернемся, однако, к гипертрофии финансов. Д. М. Кейнс считал опасным, если финансовые потоки сравняются со стоимостью обмена реальными товарами и услугами. В его время соотношение было таковым: 90% — товары и услуги и 10% — потоки капиталов. Буквально за четверть века финансовая сфера воспалилась и превратилась в летучие геофинансы. Это создает нестабильность в самих основах мирового хозяйства. Деньги и целые состояния стало легче делать из воздуха в виртуальном мире, посредством нематериальных и непроизводственных операций, сидя за компьютером и спекулируя, чем в реальном производстве товаров и услуг. Спекулянты повсеместно, а не только в России, берут верх над “старомод­ными” производственниками. Производственные компании, чтобы выжить, создают особые службы для спекуляции на денежном рынке. Одна холдинговая компания как-то сообщила, что имеет 200 биржевых маклеров, которые приносят доход, равный прибыли, создаваемой 15 тысячами производ­ственников. Это показатель тирании финансовых спекулянтов. В такой обстановке, конечно, бессмысленно говорить об экономической эффек­тивности.

В России эта проблема особенно остра. Пока не наведут порядок в финан­­совой сфере, производство будет падать, его мощности будут разворовываться, деньги переводиться за границу, а безработица расти. Вслед за дефолтом 17 августа 1998 года будут повторные дефолты и в итоге великие финансовые крахи.

Паразиты заедают здоровый организм. Он хиреет, нарушаются жизнен­ные функции. Денежный рынок работает на транснациональный капитал за счет национальных экономик. Продажа предприятий за бесценок иностранным холдинговым компаниям обычное явление. Центральные банки уже не способны что-либо противопоставить международным спекулянтам. Французский экономист Доминик Пилон считает, что “официальные резервы центральных банков крупных промышленных стран (а это главное средство защиты валют) составляют не более чем однодневные трансакции на денежных рынках” [13] 13 . Спекулянты как дамоклов меч нависли над национальными хозяйствами.

Этой космополитической армией беспощадно правит мировая финан­совая олигархия. Исследование МВФ показало, что 30–50 банков контро­лируют все денежные рынки мира, весь обмен валют и все ключевые валюты.

Такова воронка мирового рынка, в которую угодила Россия. Ее положение особенно тяжелое, потому что она не имела никакого иммунитета. Возможно спасение России в такой стратегии: прибегнуть к разумному протекционизму, прикрыть на несколько лет двери, создать региональный рынок и целенаправленно развивать наукоемкое производство и евразийские транспортные магистрали и, таким образом, готовиться к вступлению в мировое хозяйство на достойных условиях. Впрочем, ни одна страна не способна в одиночку противостоять финансовой олигархии, которая целенаправленно создает условия наибольшего благоприятствования, рай для спекулянтов. Только коллективная финансовая безопасность, в первую очередь России, Белоруссии, Украины и Казахстана — возможно, совместно с Европейским Союзом, — может приостановить узаконенный разбой геофинансов.

Влиятельные круги в Западной Европе, на Ближнем Востоке, да и производственный капитал в США ищут способы, чтобы переломить спеку­лятивную парадигму. С ними надо искать пути взаимопонимания и сотрудни­чества. Необходимы конкретные меры. Западноевропейские экономисты вновь и вновь возвращаются к наследию Кейнса. В данном случае, к его забытой идее регулирования потоков капитала. Еще в 30-е годы он предлагал ввести небольшой налог в 0,5% на спекулятивное движение капиталов. Его идею развил американец Тобин. Это могло бы поставить хоть какие-то пределы спекулянтам. Другая ограничительная мера — повышение гарантийного залога на переливы капиталов. В 30-е годы эта гарантия составляла до 70%, а в последние годы снизилась до 10%. Это создает, повторюсь, рай для денежных спекулянтов. Не надо ни ума, ни талантов! Такова спекулятивная эпидемия, поразившая весь мир.

Криминализация бизнеса

 

Опыт многих стран показывает, что за правлением олигархии обычно следует диктатура. Вопрос чрезвычайно актуальный для большинства постсоветских стран. В цепочке закономерностей выделим следующие основные звенья: неолиберальные реформы разгромили или крайне ослабили государственные и общественные институты власти, атомизировали общество, сделали деньги идолом, символом успеха в жизни. В хаосе рождается спекуляция — родная сестра коррупции. Коррупция перерастает в эпидемию мошенничества и криминализации бизнеса, а затем и в криминализацию всего общества. Этому много примеров, но наиболее яркий и свежий — Грузия.

Олигархия в СНГ имеет поддержку за рубежом. Но до известного момента: до тех пор, пока местные олигархии обеспечивают вывоз богатств или пока они охраняют какой-либо геополитический плацдарм. Но олигархат не способен долго поддерживать порядок. Хищники начинают между собой грызться, нарастает анархия, уличная преступность, грядет хаос. Олигархия бросает вызов народу, обществу. Если народ слаб и разобщен, как в Грузии, то он не может дать ответ на вызов анархии. И тогда мировые заправилы спешно убирают несправившуюся олигархию типа окружения Шеварднадзе и шлют своего уполномоченного — диктатора.

Но есть и другой сценарий. Если народ еще не сломлен, если общество не окончательно разложилось, то они принимают вызов олигархов и в ответ выдвигают вождя, диктатора, который, опираясь на народ, наводит авторитарными средствами порядок. Он, в свою очередь, бросает вызов не только местным олигархам и их вороватой обслуге, но и их покровителям за океаном. Но чтобы успешно воевать на два фронта, он должен опираться на народ и не оглядываться на Запад. Много таких сценариев мы наблюдали в Латинской Америке. Новейший пример — события в Венесуэле, где нашелся вождь — Уго Чавес. Это объясняет, почему за олигархией вынужденно и временно следует диктатура. Общество проходит чистилище. В первом сценарии диктатура вскоре снова перерождается в олигархию. Во втором — диктатура приводит к такой демократии, которая умеет защищаться от посягательств паразитов и хищников. И защищается она умело — кулаком в бархатной перчатке.

Вопрос, на который пытаются ныне ответить многие исследователи, стоит так: неолиберальные правила, “рыночная демократия” снижают или повышают уровень коррупции и криминализации бизнеса? Наш тезис ясен: неолиберализм создает условия наибольшего благоприятствования для коррупции. Приватизация и последующие переделы собственности являются питательной почвой для взяточничества и преступности. Оплата взяток за границей за счет налогоплательщиков обосновывается на Западе с помощью особой теории “культурного релятивизма”. На Востоке, де, размыты границы между взяткой и даром. Все эти доводы не выдерживают критики. Любой индус, буддист или анимист четко отличает дар от чистого сердца от взятки, которую он с оглядкой дает чиновнику, ненавидя, презирая его, боясь, что, и взяв деньги, тот не сделает, что требуется. Взяточничество было и в СССР, особенно в 80-е годы. Но оно строго каралось, и потому не было такого коррупционного беспредела, к которому страна пришла в результате рыночных реформ и приватизации. Спор с либералами бесполезен, статистики в этой области нет, кроме, пожалуй, приговоров судов. Главное, что души людей не были в 60–70-е годы так загажены взятками и прочими преступлениями, что в сознании людей они были исключениями, а не нормой жизни, какими ныне стали.

Криминализация бизнеса есть следствие либеральной установки на так называемую дерегламентацию: государство и его правоохранительные органы либералы последовательно изгоняют из экономической деятельности. Правоохранительные органы поставлены в безнадежное положение сторожей награбленного. Их заставляют бороться с преступностью в обществе, которое косвенно поощряет преступность, в котором спекуляция, мошенничество, блеф, насилие стали условием выживания. Правоохранители превращаются в оборотней, сливаются с криминалом. За криминализацией бизнеса следует всеобщая коррупция и криминализация самой власти.

Экономика без этических ограничителей, без нравственных тормозов становится в конечном итоге неэффективной. Однако в неолиберальной интерпретации все средства хороши для победы в конкурентной борьбе. Такой подход уже заметен даже в исследованиях, проводимых в рамках ООН: “Взятки — это способ обходить ограничения свободы предпринимательства…”; “взятки — это способ снижения себестоимости”; “взятки и прочие экономи­ческие преступления есть способ рационализировать общественное распре­деление” [14] 14 . Из такого подхода следует, что коррупция и криминальный бизнес только тогда становятся недопустимыми, когда они наносят ущерб рынку, свободе движения товаров и услуг. Но если они подрывают национальные государства и суверенитет, приводят к власти уголовников, которые осуществляют геноцид народов, то на это надо смотреть сквозь пальцы.

Растущую глобальную опасность для мирового сообщества представляет и сравнительно новое явление — отмывание денег. Преступные деньги, словно заклятые, заражают всю пирамиду общества. Стэнли Моррис, будучи директором департамента Казначейства США, писал, что отмывание “грязных” денег происходит наверху, но дрянь от них течет вниз. Расцветает органи­зованная преступность всех видов и мастей. Некогда респектабельное лондонское Сити стало мировым центром отмывания денег. По свиде­тельству вице-президента Ситибэнка и бывшего полицейского шефа Бриана Веста “деньги льются из России и Восточной Европы и здесь в любой момент отмывается не менее 500 миллионов долларов” [15] 15 .

Коррупция и криминальный бизнес становятся для ТНК помехой обычно только тогда, когда они составляют для них конкуренцию, мешают извлекать прибыли. Именно этим объясняется систематическое нагнетание страхов перед российской мафией, которое практикуется в США, Англии и некоторых других странах. Мафии борются с мафиями, СМИ привлекаются к разборкам. Тогда поднимается кампания в СМИ, создаются комитеты и центры по борьбе с преступностью, начинают изучать ее разновидности. Криминал залезает в норки и отсиживается. Спадает шумиха, и он возвращается. Можно ли сомневаться в том, что могущественные государственные структуры с их натренированными полицейскими силами могли бы уже давно положить конец мафиям, наркобизнесу, крупномасштабной коррупции? Можно ли поверить в то, что США, например, совместно с правительствами латиноаме­ри­канских стран не могут справиться с наркобизнесом в Колумбии, Мексике, в Афганистане? Ежегодно от наркотиков гибнут десятки миллионов молодых людей. Наркобизнес насаждает очаги мелкого и крупного воровства, проституции, взяточничества, заболеваний СПИДом, сумасшествий. Со­здают­ся целые криминальные общества. Пример — Афганистан. Неискореним наркобизнес потому, что он выгоден власть предержащим, в том числе оккупационным властям и стоящим за ними банкирам.

 

*   *   *

Либеральные реформы не привьются в России потому, что наше общество в генах своих коллективистское, общинное. Насаждаемый крайний индивидуализм не способен сочетать права и обязанности. Права без обязанностей вырождаются не только в России, а повсюду в злоупотребления чиновников, “элит”, в коррупцию, приводят к потаканию земному вместо духовного, к нравственной распущенности, к росту преступности и хаосу. Дилемма известна: или бунт, или сильное справедливое государство.

Народ начинает сознавать нарастающую опасность. Поэтому разгосу­дарствление было отвергнуто его молчаливым большинством. Его ответом стало стремление вернуться к сильному государству. В этом и коренится, кстати, популярность В. Путина. Народ уверен, что президент укрепит российское государство. Он, однако, ждет и большего: государства не ради олигархов, государства для защиты народа от лихоимцев-чиновников и от пришлых грабителей. И маятник, кажется, пошел в сторону укрепления державы.

 

 


[1] 16 * Цит.по: Renй Passet. L’emergence contemporaine de l’interrogation йthique en йconomie. UNESCO SHS–2003/WS/22, p. 10.

[2] 17 Le Monde Diplomatique, fevrier 1998.

[3] 18 The Crises of Global Capitalism. L. 1994 by George Soros N.-Y. Public Affairs, 1998, p. 304.

[4] 19 S o r o s    G.  Capitalism’s last Chances. In: Foreign Affairs. Winter 1998–1999.

[5] 20 Le Monde Diplomatique, decembre 1997.

[6] 21 Regional Orders. Building Security in the New World. Edited by D.Lake and P.Morgan.

[7] 22 См., например: Dictionary of Economics. London, 1970, Penquin, p. 174.

[8] 23 Le Monde Diplomatique, novembre 1999.

[9] 24 B a i r o c h   P a u l.  Mythes et Paradoxes de l’Histoire economique. La Decouverte. Paris, 1995.

[10] 25 Цит. по: Scientific American, Nov. 1993. The Perils of the Free Trade. By Herman E. Daly.

[11] 26 New York Herald Tribune, 9 January, 1995.

[12] 27 New York times, 15 January 1996.

[13] 28 P l i h o n   D a m i n i q u e.  Les mecomptes de la globalization financier. Alter-Eco, № 20, 2eme trimestre, 1994.

[14] 29 UNDP. Corruption and Good Governance. Discussion, paper 3. N.-Y., 1997.

[15] 30 New York Herald Tribune, 3 february 1998.

Наталия НАРОЧНИЦКАЯ • "Восточный вопрос" и мировая политика (Наш современник N10 2004)

К 150-летию Крымской войны

 

 

В сентябре 1854 года англо-французский десант высадился под Евпаторией. Началась Крымская война — одна из самых кровопролитных в ХIХ веке. На стороне англо-французской коалиции выступала Сардиния (часть нынешней Италии). Австро-Венгрия, незадолго до того спасенная от развала штыками наших солдат, и Пруссия, освобожденная от наполеоновского владычества Александром I, стянули свои войска к русским границам. Факти­чески весь Запад выступил против России. Как в 1812-м, как в 1941-м (масштаб участия “оккупированных стран” — таких как Франция, Бельгия, Словакия, не говоря уже о союзниках Германии — Италии, Венгрии, Испании, — в Великой Отечественной войне убедительно обрисовал В. В. Ко­жинов). И вновь ситуация повторяется — НАТО вырвалось на границы России.

 

 

 

НАТАЛИЯ  НАРОЧНИЦКАЯ,

доктор исторических наук, заместитель председателя Комитета Государственной Думы по международным делам

“Восточный  вопрос”


И  мировАЯ  политикА

 

Взгляд на события последних полутора веков неожиданно приводит к выводу, что вся эта кипящая событиями историческая эпоха является планомерным выражением целого ряда геополитических констант. Отчего судьба балканских народов и их естественное формирование в крупные однородные нации сегодня, как сто и полторы сотни лет назад, становится при любом сотрясении мирового равновесия предметом дипломатической и даже реальной войны? Отчего с таким упорством англосаксы в течение полутора веков пытаются взять под свой контроль Афганистан?

Почему, как только в дополнение к южнонемецкой великой державе — Австрии выросло другое немецкое амбициозное государство — Германская империя, — целью англосаксов и французов стало недопущение объединения немецкого потенциала?

Почему сегодня в мире, в котором микрочип в качестве символа технического прогресса пришел на смену диковине ХIХ века паровозу, по-прежнему ключевое значение для соотношения сил в Европе имеет ориентация балканских славян? Почему все так же неизменно желание Запада лишить Россию обретений Петра Великого и вернуть её к временам Столбовского мира 1617 года?

К числу таких констант относится “восточный вопрос”, стоявший за неудачной для России Восточной (Крымской) войной. 150-я её годовщина не вызвала никакого интереса ни у российской элиты, ни у российской науки, что, наверное, можно объяснить. Двухсотлетие канцлера Горчакова Россия отметила пышными речами министра иностранных дел и отречением от Крыма и Севастополя в Договоре с Украиной.

В начале 90-х годов ХХ века Россия почти добровольно сдала позиции, ради которых, осознавая их важность, 343 дня с беспримерным героизмом русские воины отстаивали Севастополь. Что же касается участников крымской коалиции против России, то их политика агрессивно преемственна и столь же, как и полтора века назад, энергична.

Что такое Чёрное море?

 

Большинство проливов представляют собой “естественные узости” между побережьями материков или островов единого морского пространства, которое в обоих направлениях открывает путь в Мировой океан. Но Чёрное море — это, во-первых, “наиболее вдавшаяся в сушу бухта Мирового океана”, по меткому суждению В. П. Семёнова-Тян-Шанского. Во-вторых, это “тупик”, сформированный побережьями черноморских держав, выход из которого чрезвычайно узок. По классификации Конвенции по морскому праву Чёрное море принадлежит к так называемым “полузамкнутым” морям. Проход в Чёрное море не открывает путь в Мировой океан, это — доступ к побережьям нескольких стран — черноморских держав. Выход же из Чёрного моря является единственным проходом в Мировой океан.

Если запереть черноморским державам выход в Мировой океан, перекрыть, как говорил М. Горчаков, “лёгкие” державы, это позволит “задушить” Россию, оттеснить её — огромную континентальную страну — на северо-восток Евразии. Именно выход к двум морям — Балтийскому и Чёрному сделал Россию державой, без которой “ни одна пушка в Европе не стреляла”. Лишить её этого статуса стремились в течение почти двух веков далёкие от Чёрного моря Франция и Британия. Они вмешивались в отношения России с черноморскими державами, не допуская никаких соглашений без своего участия и препятствуя не только военному, но и политическому присут­ствию России в балканских, а тем более средиземноморских государствах. Поскольку ни одни фунт британской торговли не проходил через Босфор, Н. Данилевский так писал о смысле контроля Проливов для Британии и её пристального внимания ко всему, что могло затронуть морские или сухопутные пути на Восток: “Вся польза от обладания Константинополем ограничивалась бы для неё тем вредом, который наносился бы этим России”.

Россия на деле никогда не стремилась к единоличному контролю над Константинополем и Проливами. Наиболее рациональными для неё были бы условия, согласно которым в случае нападения на Россию Проливы закрывались бы для военных кораблей других держав при одновременном свободном проходе через них русского флота. Лишь однажды удалось согласовать такой статус — в Ункяр-Искелесийском договоре с Оттоманской Турцией в 1833 году. Это так и осталось кульминацией дипломатических успехов России на Ближнем Востоке в XIX веке. Договор между двумя черноморскими державами, достигнутый дипломатическими, а не военными средствами, вызвал “негодование” Франции и Англии, которые в ноте к Турции отказались с ним считаться и начали создавать коалицию, пытаясь втянуть в неё Австрию. В целом это достижение столь очевидно показало западным державам перспективу превращения России в неуязвимую геополитическую силу, что движение к Крымской войне представляется естественным.

 

Роковой треугольник

 

Именно процессы конца XIX века вокруг “восточного вопроса” не только привели к Первой мировой войне, но и направили потенциал европейских сил в определённое русло, заложили структуру международных отношений ХХ века и определили судьбу главных субъектов мировой политики в будущем политическом веке.

К Первой мировой войне в англосаксонской стратегии формируются последовательный курс на ослабление и разделение германского потенциала через столкновение его с Россией, а также начало оформления британского подхода к структурированию Юго-Восточной Европы — Балкан, заключаю­щегося в соединении в одних государственных и политических конфигурациях разнородных славянских народов для предотвращения вхождения “католи­ческих” народов в германскую, а православных — в российскую орбиту.

В чём причина западного запрета немцам стремиться к единству, который установлен вовсе не со Второй, но с Первой мировой войны? Грех нацизма и необузданность амбиций дали удобный повод навсегда запретить так называемый “аншлюс” Австрии, что вроде бы выглядит анахронизмом в обстановке паневропейских процессов и общедемократических клише новейшего времени. Тем более на фоне разговоров о создании франко-германского квазигосударства внутри ЕС. Однако причина здесь чисто геополитическая — франко-германский альянс не так страшен для англосаксов, как приближение объединенного немецкого потенциала одновременно к Балтийскому и Средиземному морям — двум морям, контроль над которыми, по В. Семёнову-Тян-Шанскому, дает шанс стать господином мира.

Претензии Британии не допустить роста какой-либо континентальной державы и амбиции Пруссии, не удовлетворившейся объединением “железом и кровью” Германской империи, создают в Евразии две стороны будущего треугольника мировой политики, в котором России уготовано было стать третьей стороной. Россия, имеющая выход к Балтийскому морю, потен­циально утверждающаяся в Черноморских проливах, подошедшая к Гинду­кушу после присоединения Средней Азии, получала возможность стать равновеликой всему совокупному Западу (тогда Европе).

Это обеспечивало бы сильные геополитические позиции России на всём поствизантийском пространстве, что чрезвычайно ускорило бы неизбежный распад Оттоманской империи, причём в неподконтрольной Западу форме. В результате Греция могла бы войти в русскую политическую орбиту, сформировались бы крупные однородные славянские православные государ­ства, также ориентированные на Россию. В совокупности это могло дать шанс консолидации крупнейшего центра политики, альтернативного Западу.

Допустить усиления России на Балканах не могла не только Англия, но и Австрия, утрачивавшая шанс выйти к морю через захват Боснии. Россия же не хотела немедленного попадания славян в “Pax Germana” по освобождении из “Pax Ottomana”. В то же время она была не в состоянии противостоять фронту европейских держав.

Стратегические устремления к началу XX века сошлись на европейских морских рубежах России в Восточной и Юго-Восточной Европе и сохранились до начала XXI века. Интересы сформировавшегося треугольника — Британии, России и Германии столкнулись на Балканах, в регионе Проливов, а также на Балтике. Отчётливо проявилась британская стратегия овладения Персид­ским заливом, где её интересы столкнулись с Германией, и желание Британии сдерживать Россию в её южном подбрюшии.

Именно в этих регионах на всём протяжении ХХ века затем разыгрывались главные геополитические сценарии, именно эти регионы становились объектом попыток передела мира в Первой и Второй мировых войнах, во время хаоса революции и гражданской войны и после распада СССР.

 

Первая мировая война

 

Поворот Англии к сотрудничеству с Россией в момент, когда, как писали аналитики, “весь мир, европейский и азиатский, ожидает войны между Анг­лией и Россией”, нуждается в объяснении. Внимание русских аналитиков — Снесарева, Южакова, Чихачева к “англо-русской распре” не было экзаль­тацией. Русско-английское столкновение считалось в Европе неизбежным из-за самого факта существования России в её границах, вступившего в противоречие с константами английской мировой стратегии.

Однако Англия не начала войну с Россией, хотя превосходство на морях позволяло ей поочерёдно расправиться с претензиями великих держав Нового времени. Почему?

Россия представляла собой иной мир , не столько масштабом, но иным геополитическим типом. Владычица морей не могла успешной морской войной нанести стратегическое поражение огромной континентальной державе — в отличие от Португалии, Испании, Голландии и Франции, которые в британской геополитике именуются “полуостровной Европой”.

В похожем противоречии Англия оказалась к концу XIX века с Германией, которая рвалась к Средиземному морю и Балканам, усиленно создавала военно-морской флот и одновременно строила железную дорогу к Багдаду, что сулило реальное быстрое сообщение с Персидским заливом и Индийским океаном и девальвировало морские позиции Англии. Однако война против Германии по тем же причинам оказывалась бессмысленной. Это была Mitteleu­ropa — Континент, который победить стратегически мог только Континент.

Бальфур и другие британские политики накануне Первой мировой войны признали ограниченность морской силы по отношению к континентальным державам: “Какое бы превосходство ни имел наш флот, никакая морская победа не приведет нас ближе к Берлину… Не может быть и вопроса о британском нападении на Германию, пока британская армия находится в таких малых размерах”. Но и гипотетически огромная английская армия, отправляемая с Британских островов, не могла без континентальных союзников достичь ни Берлина, ни Петербурга, что и объяснял в парламенте министр иностранных дел сэр Эдуард Грей недоумевающим по поводу сближения с Россией.

Помочь Англии устранить Россию или Германию могла только евро­пейская война - такая, где Германия и Россия были бы противниками. Заинтересованная в ослаблении континентальных соперников Англия вошла в Антанту, в которой России была уготована роль тарана, пробивающего брешь в германской обороне. Слишком поздно русские политики обратили внимание на то, что, в отличие от России, Англия не связала себя обязательствами в намечающихся блоковых противостояниях.

 

Геополитические пасьянсы

 

С момента, когда неизбежность распада Оттоманской империи стала очевидностью, британские проекты встраивания балканских славян в международные отношения по сути преследовали неизменные цели. Последовательно продвигаемые под разными названиями в течение всего ХХ века, они завершились нынешним Пактом стабильности для Юго-Восточной Европы.

Британское геополитическое мышление едино: и традиционные исследования, и экзотические построения выполнены в одной и той же парадигме. Задачей Британии было предупредить вхождение освобож­давшихся наций и государств как в германскую, так и в российскую орбиту. Поэтому, как уже отмечалось, она стремилась не допустить консолидации крупных однородных славянских наций. Ибо хорваты и словенцы неизбежно вошли бы в германскую орбиту, а великосербское, болгарское государства, при всём лавировании их элиты, не могли быть полностью изъяты из-под влияния России.

В британских — как, впрочем, и в немецких — планах как начала ХХ века, так и сегодняшних дней неизменна тревога по поводу любого проявления сербских национальных чаяний, которые после “Начертания” Илии Гара­шанина 1844 года уже полтора века являются пугалом для Западной Европы, так как объединение сербов в одном государстве изменило бы баланс сил. Подобное развитие событий исключено из конструктивных парадигм как в англосаксонском мышлении начала ХХ века (доклад Фонда Карнеги о Балканских войнах 1913 года), так и в новейших комментариях к нему Дж. Кен­нана в 1993 году. Эта региональная проблематика вошла в “восточный вопрос”, в котором ни одна западная историография не откровенна.

Трактовка “восточного вопроса” в книге патриарха британской балка­нистики Р. Сетона-Уотсона 1911 года в двух пунктах поразительно неизменна до сегодняшнего дня: 1) от будущей судьбы сербо-хорватской расы “зависит баланс сил в Адриатике со всеми его следствиями для международной ситуации”; 2) недопустимость объединения рейнских и прусских немцев с южными немцами, то есть с австрийцами. После войны все британские конфигурации нацелены на нестабильные, зависящие от внешнего патронажа образования из пяти-шести тяготеющих к противоположным партнёрам наций, где исторический и политический потенциал народов обезличен.

Современный оксфордский славист и политический советник теневого кабинета консерваторов Дж. Бернс признает, что великие державы так начертили границы перед Первой мировой войной, что оставили в сердце Балкан язву, требующую в будущем неизбежного кровавого хирургического вмешательства. Они включили в создаваемую Албанию Косово и Метохию — “Старую Сербию” на всех европейских картах того времени. Он прямо сравнивает Флорентийский протокол 1913 года с Дейтонскими соглашениями и предложениями Холбрука [1] 1 . Напомним, что проект “великой Албании”, продвигаемый албанскими “интеллигентами” и албанскими боевиками, был сочинён ещё во время Берлинского конгресса 1878 года, где при участии и помощи Оттоманской империи и Австрии была создана Призренская лига, идеология и геополитические карты которой являются содержанием албанского террористического сепаратизма, напоминающего чеченский.

В Англии в конце XIX века весьма активно размышляли о “будущем” Центральной и Юго-Восточной Европы и увлекались геополитическими пасьянсами. Карта 1888 года и ещё одна карта, которую член парламента и издатель лондонского еженедельника “Truth” Г. Лабушер поместил в рождественском номере 1890 года, почти за четверть века до начала Первой мировой войны, показывали Европу “после мировой войны” [2] 2 . Они порази­тельно похожи на очертания Европы наших дней. Габсбургская монархия и Германия подлежали уменьшению вдвое — приблизительно до сегодняшних границ. Богемия должна была стать Чехией, Силезия — Польшей, а из южных земель предполагалось образовать “Дунайский союз”. Российская империя подлежала преобразованию в “славянскую конфедерацию” — или в “пустыню”. Все побережья Западной Европы и ключевые пункты Средизем­ного моря заштрихованы как “регионы” независимые, но под политическим влиянием Англии”. Все они сейчас в НАТО или вместе с НАТО, кроме черногорской Боки Которской и албанского побережья, путь к которому лежит через Косово!

На фоне последующих событий ХХ века, шаг за шагом приведшего в исполнение эти наброски, исследователи вправе размышлять, является ли приведённый “картографический” передел политико-географического облика мира, предпринятый до двух мировых войн ХХ столетия, упражнением в политическом шарже, или он представлял собой набросок некой программы.

П. Н. Дурново в записке Государю 1914 года проявил редкостную полити­ческую прозорливость. Он предупредил, что “Россия не сможет обеспечить себе какие-либо стратегически важные обретения постоянного характера”, ради которых стоило бы воевать, “потому что она воюет на стороне Великобритании — своего традиционного геополитического противника” .

Дурново был прав. Россия стремилась добиться статуса Константинополя в виде “нейтрализованного и свободного города”, “никому не принадле­жащего, но с русскими пушками на Босфоре”. Но резко отрицательное отношение к любой форме русского контроля над Константинополем со стороны Англии делало эти прожекты утопическими.

На фоне тревожных успехов австро-германского блока Англия все-таки согласилась на обретение Россией Проливов и Константинополя, потребовав взамен “довести войну до победоносного конца”, что исключало сепаратный мир с Германией [3] 3 . Одновременно, как утверждает австрийская русистка Э. Хереш, британская казна начала финансировать русскую революцию с 1916 года — с тем, чтобы революция освободила Лондон от обязательств по отношению к России [4] 4 . Можно сказать, что британская и в целом англосак­сонская стратегия в “восточном вопросе” накануне и в ходе Первой мировой войны была весьма успешной.

Версальская система

 

Вместо помощи Белым армиям и правительствам США и Англия размыш­ляли над формулой признания расчлененной России, для чего в январе 1919 года одновременно большевикам, белым, а также всем самопровозгла­шённым правительствам было предложено принять участие в конференции на Принцевых островах. Как явствует из документов, не без консультаций с Англией многие согласились. Отказалась Грузия, заявив, что обсуждаться будет Россия, а Грузия — не Россия.

Весной 1919 года Антанта начала второй этап “интервенции”, интерпрети­ро­ванный в советской историографии как задача уничтожения советской власти. Но он был нужен для поддержания самопровозглашённых прави­тельств в тех регионах, которые и делали Россию державой, без которой “ни одна пушка в Европе не стреляла”. Англичане появились в Прибалтике, на Кавказе и в Закавказье к ноябрю 1919 года, заняв Баку и железную дорогу до Батуми. Гегечгори, получив письмо от британского правительства, публично заявил: “Не в интересах Англии включать Закавказье в пределы России”.

Общая стратегия английской политики открыто была определена самим Ллойд Джорджем в английском парламенте. Дипломатическое представи­тельство Белого движения было осведомлено о “грандиозном плане Англии… Балтийские государства должны были окончательно отрезать Россию от Бал­тий­ского моря, Кавказ должен быть буфером, совершенно самостоятельным от России, между нею… и Турцией и Персией… таким же самостоятельным должен был стать и Туркестан, чтобы раз и навсегда преградить путь в Индию. Персия попадала целиком под власть Англии, а “независимость” Кавказа, Туркестана и Балтийских государств ограничивалась бы практическим протекторатом Англии над этими областями”. Разве это не прямое продол­жение задач лорда Пальмерстона в ходе Крымской войны, добивавшегося, чтобы граница России проходила севернее Кубани и Терека?

Одновременно Германия и Австрия вытеснялись с Балкан. Цели стереть следы их присутствия служило образование Королевства сербов, хорватов и словенцев, в котором англосаксы не забыли связать сербский потенциал прогерманскими хорватами и македонскими националистами.

Именно Версальская система закрепила положение о запрете соединения Австрии и Германии. Пруссию с ее выходом к Балтийскому морю необходимо было отделить от “южных немцев”. Огромное значение для стратегических позиций в Европе имели так называемые “международные водные пути” — прежде всего Рейн и Дунай, соединявший Запад со Средиземноморьем. Не случайно англосаксонские архитекторы Версаля установили международно-правовой режим полной интернационализации этих путей. Контроль над обеими водными артериями могли установить только объединённые немцы, выйдя через Дунай к Средиземноморью.

Гитлеровская Германия начала ломать версальские схемы. Соединение немецкого потенциала создавало шанс к Дранг нах Зюден — одновременному выходу к Балтике и Средиземному морю. Началась война, и мешающий мондиалистским силам гитлеризм был направлен на СССР.

“Восточный вопрос” в годы войны и после Победы

 

После разгрома Германии — главного соперника англосаксов на первом этапе — и роста роли СССР меняются приоритеты Запада. Об этом свиде­тельствует сравнение документов из архива советской разведки — меморан­дума министра иностранных дел Великобритании А. Идена от 28 января 1942 года и доклада Штаба военного планирования “Безопасность Британской империи” от 29 июня 1945 года. Этот документ был положен на стол Сталину 6 ноября 1945 года за несколько месяцев до Фултонской речи У. Черчилля, которая на него поэтому не произвела впечатления.

В меморандуме 1942 года видны рудименты европейских критериев Первой мировой и дух Антанты. Чтобы исключить в будущем Германию как опаснейшего возмутителя баланса сил, Иден полагает в качестве основы для послевоенного устройства “союз или тесное сотрудничество Великобритании, США и СССР”. В этом плане 1942 года идея создания западноевропейского блока расценивается ещё как крайне неплодотворная! Иден предполагает, что совершенно естественно будет услышать от Сталина требования признать территорию на 1941 год и больше — передать СССР “контроль над Дарданел­лами… и обеспечить доступ к Персидскому заливу, Атлантическому океану и финской территории”.

Примечательно признание Иденом как “неопровержимого аргумента”, что все “это уже являлось русской территорией”, что “прибалтийские государ­ства сами голосовали за присоединение к СССР”, а “финская и румынская территории были предоставлены Советскому Союзу по договорам, законно заключенным с Финляндией и Румынией”.

Через два года, когда исход войны был уже ясен, видный дипломат Купер в переписке с Иденом разбирает возможности британской политики уже для другой ситуации — “для предотвращения господства СССР на Европейском континенте”, для чего одним из средств могло бы стать создание западно­европейского блока и “могучей Польши”, которая “помимо ненависти к России” хороша ещё и тем, что “является единственным фактором, отделяю­щим Россию от Германии”. Эти рассуждения Купера вполне вписываются в англосаксонскую идею-фикс — создание под своим контролем яруса госу­дарств между Германией и Россией.

Постоянна в начале и конце войны лишь одна цель: не дать СССР шанса получить в Южной Европе опору. Британия уклонялась от настойчивых обращений Сталина открыть Второй фронт там, где это ускорило бы разгром Германии, и упорно предлагала его открытие на Балканах. В итоге она высадилась в Греции для контроля Проливов и для того, чтобы не допустить утверждения просоветских сил, имевших на то большие шансы.

Ещё в самом первом письме к Сталину в 1942 году о будущей организации безопасности У. Черчилль очертил структурные элементы будущей Европы, указав, что в них обязательно будут участвовать “великие нации Европы и Малой Азии”, то есть Турция, и упомянул “дунайскую конфигурацию”.

В стратегии Британии Проливы, Юго-Восточная Европа, Балканы и православные славяне ни в коем случае не должны были попасть в геополитическую орбиту России. В конце переговоров “Большой тройки” в Тегеране Черчилль предложил, чтобы Пруссия была “изолирована и уменьшена”, а Бавария, Вюртемберг, Пфальц, Саксония и Баден были отделены и “вместе с Австрией и Венгрией вросли бы в то, что он назвал бы дунайской конфедерацией”. Сталин воспротивился плану вовлечь Южную Европу, прежде всего балканских славян, в западный силовой ареал вовсе не из коммунистических идеалов, а из преемственных представлений о геополитической безопасности.

Секретная теоретическая разработка Госдепартамента США от 16 февраля 1944 года также полагала само собой разумеющимся, что СССР “будет сопротивляться созданию конфедераций, включающих все или часть государств Центрально-Восточной Европы, таких как проектируемые чехословацко-польским и греко-югославским пактами 1942 года” .

Выбор Британии между соперничающими в Сербии антифашистскими силами также был продиктован соображениями будущей конфигурации. Тито знал, чем заинтересовать Черчилля, и в письме предложил “создать союз и братство югославских народов, которые не существовали до войны ”. Такой план связывал разнонацеленные народы — хорватов, сербов, албанцев, а своим масштабом, выходом к морю и ориентацией на создание самостоя­тельного центра силы в Европе вполне соответствовал проектам “дунайской конфигурации”. Черчилль “немедленно ответил” Тито, пообещав “поддержку правительства Его Величества”. Тито сделал большую игру на интересах Британии, но “титовская Югославия” просуществовала ровно столько, сколько в ней нуждались англосаксы.

Контр-Ялта

 

Когда отгремели пушки на полях Второй мировой, в ходе переговоров и бесед Молотова, Государственного секретаря США Бирнса и министра иностранных дел Великобритании Бевина на первой сессии Совета министров иностранных дел в сентябре — октябре 1945 года началась позиционная дипло­матическая война.

Очевидная линия англосаксонских сил, ясная из подлинной истории переговоров по рассекреченным архивам, заключалась в следующем: категорически не пустить СССР на Балканы с тем, чтобы граница геополити­ческой зоны безопасности СССР от Балтики на Юг ни в коем случае не коснулась Средиземного моря, то есть не стала меридиональной системой “от моря до моря”, о которой писал еще В. П. Семёнов-Тян-Шанский, а завора­­чивала к Чёрному морю, которое должно было быть политически и в военных параметрах отделено от Южной Европы, так чтобы Запад контро­лировал все Средиземноморье с Черноморскими проливами.

Впечатляет объем страниц, отражающий детальнейшие споры по вопросам доступа к Средиземноморью (а именно, о формах опеки и судьбе бывших итальянских колоний), дунайскому судоходству и географическому ареалу и статусу Триеста — крошечного пункта на карте Европы.

На официальных заседаниях Совета министров иностранных дел в 1945-м и 1946 годах, посвященных судьбе бывших итальянских колоний в Среди­земном море — Триполитании, Додеканезских островов, Молотов предлагал бывшие колонии “побеждённых держав” передать в качестве подмандатных территорий под временное управление союзников. В частности, Триполи­танию — Советскому Союзу.

Министр иностранных дел Британии Э. Бевин воспротивился: “Черчилль в свое время говорил, что в одной из бесед с ним Генералиссимус Сталин сказал, что у Советского Союза нет намерения двигаться в Средиземное море” .

Молотов был также вполне откровенен: “В прошлую мировую войну Британское правительство обещало отдать Константинополь царскому правительству. Советское правительство на это не претендует . Почему Великобритания интересуется Черноморскими проливами? Чёрное море — внутреннее море, и вместе с тем не безопасное для Советского Союза. Британское правительство, однако, не хочет, чтобы Советский Союз договорился с Турцией по этому вопросу… В Черноморских проливах нас хотят держать за горло руками турок. А когда мы поставили вопрос о том, чтобы нам дали хотя бы одну мандатную территорию в Средиземном море — Триполитанию, то сочли, что мы покушаемся на права Великобритании… Неужели Советский Союз не может иметь уголок в Средиземном море для своего торгового флота?

Что же Бевин? “Британское правительство сильно опасается того, как бы чего не случилось в Средиземном море, что разделило бы Британскую империю на две части” .

“Британское правительство стремится восстановить свои права на международных водных путях в Европе”. Условие — полная интернационализация Дуная. Бевин тут же намекает, что взамен “Британия могла бы изменить своё негативное отношение к признанию румынского и болгарского правительств и разобраться, не является ли политика Британского правительства по отношению к этим странам неправильной” [5] 5 .

Налицо полуторавековая геополитическая реальность — “восточный вопрос”, который отнюдь не остался в прошлом веке .

Холодная война

 

Потрясшая мир Фултонская речь Черчилля, для Сталина, уже знакомого с жёсткой позицией бывших союзников в Совете министров иностранных дел, стала лишь завершающим пропагандистским и идеологическим хлопком. В эти дни в Мраморное море на неопределённый срок уже отправлялся американский морской отряд особого назначения, состоящий из самого мощного в мире линкора “Миссури”, двух новейших и мощнейших авиа­носцев, нескольких крейсеров и дюжины эсминцев, посылаемых, оказы­вается, всего лишь “для сопровождения тела скончавшегося турецкого посла в Вашингтоне”!

В очередной раз разворачивался сюжет “восточного вопроса”. В. Молотов напрямую обратился к министру иностранных дел Турции А. Л. Эркину и поставил вопрос о совместном советско-турецком контроле Проливов. Хотя еще в Тегеране в ответ на просьбу Сталина о советской базе в Дарданеллах, Черчилль сам предлагал пересмотреть в пользу СССР Конвенцию о Черноморских проливах (Монтре, 1936 год), попытка договориться без Англии с Турцией (наподобие Инкяр-Искелесского договора 1833 года) была для англосаксов неприемлемой, как и полтора века назад!

В глазах геополитических соперников России/СССР контроль над Восточной Европой добавлял к могуществу Москвы гораздо меньше, чем принято думать, став к тому же тяжкой обузой из-за необходимости сдер­живать своих нелояльных “братьев” вроде поляков и венгров. Настоящим призом в этой войне было бы восстановление совокупности тех территорий и позиций исторической России, которые делали её державой, “без которой ни одна пушка в Европе не стреляла”, — это беспрепятственный и гарантиро­ванный проход по Черноморским проливам и присоединение Прибалтики. В отличие от Восточной Европы, это были до революции территории России, что никем не оспаривалось. Но именно против этих приобретений скалой встали англосаксонские союзники СССР по антигитлеровской коалиции.

 

Россия, “Mitteleuropa” и Балканы

 

Рассмотрение событий 1990-х годов на фоне международных отношений всего столетия обнаруживает в последнем, казалось бы, не имеющем аналогов периоде проявление классических геополитических констант. В области структурной реорганизации евразийского пространства после самоустранения России обнаружилась старая цель англосаксов — взять под контроль Восточную Европу вместе с выходом к Балтийскому морю на Севере и к Средиземному и Чёрному морям на Юге. Доклад Фонда Карнеги о Балканских войнах 1913 году был переиздан в 1993 году как пособие для перестройки Югославии. В предисловии Дж. Кеннан призвал начертать новое территориальное статус-кво на Балканах и “применить силу”, чтобы заставить стороны его соблюдать, что и было сделано в Дейтоне.

Война в Боснии и “Косовский кризис” были вписаны в общие планы вместе с расширением НАТО, поскольку югославский анклав с выходом на Средиземноморье был недостающим элементом мозаики, которую англосаксы выкладывали с конца XIX века: все атлантические и ключевые средиземноморские побережья должны быть под их “политическим контролем” .

В свете начавшегося осенью 2001 года эпохального входа США в Азию и силового давления на государства Персидского залива ясно, что оккупация Косова готовилась в течение 90-х годов для создания нового плацдарма в Европе, который мог бы обеспечить сразу несколько геополитических и военно-стратегических задач. Среди них — контроль над путем от Дуная к Проливам, над торговыми, сырьевыми и военно-стратегическими комму­ника­циями Европы и Малой Азии; приближение к Персидскому заливу, Ближнему Востоку и стратегическому союзнику — Израилю.

Сюжет “восточного вопроса” разыгрывался в течение всего ХХ века на полях обеих мировых войн, в 90-е годы в Боснии и Косово, в ходе дипломатических баталий в Версале, в спорах Молотова, Бевина и Бирнса, в Дейтоне и на Стамбульском саммите.

Роль Стамбула на южном фланге после овладения Восточной Европой и вторжения на Балканы становится подобной тому столпу, к которому необходимо подтягивать новые элементы, а один из ключей к Евразии лежит на дне Чёрного моря. Контроль над ним призвана дать “бархатная революция” в Грузии, подготовленная и совершенная по американским учебникам.

Итог этой полуторавековой интриги — оттеснение России на северо-восток Евразии и окончательная утрата ею значения системообразующего элемента системы международных отношений. Планы, сорванные герои­ческими защитниками Севастополя в 1854—1856 годах, были осуществлены при полном равнодушии — и даже прямом попустительстве — их безвольных потомков.

 


[1] 16 B u r n s  J. The Echoes of History rumble on. All the “Questions” remain, unanswered. Europe and the Easterm Question. (1878—1923). Belgrade. 2001.

[2] 17 H e i s e  R. Die Entente-Freimaurerei. Basel, 1920; Des Kaisers Traum. The Kaiser’s Dream. Faksimile-Dokumentation 1992.

[3] 18 М и х а й л о в с к и й  Г. Н. Записки. Из истории российского внешне­политического ведомства. 1914—1920 гг. В двух книгах. Книга 1. Август 1914-го — октябрь 1917 г. М., 1993. С. 85.

[4] 19 H e r e s c h  E. Geheimakte Parvus. Die gekaufte Revolution. Wien, 2000. S. 119, 188, 229.

[5] 20 АВП РФ. Ф. 0512, опись № 4, док. № 304, папка № 31, листы 33—60.

Ирина МЕДВЕДЕВА, Татьяна ШИШОВА • Проклятие Хама (Наш современник N10 2004)

Ирина МЕДВЕДЕВА, Татьяна ШИШОВА

ПРОКЛЯТИЕ ХАМА

 

На сей раз “информационным поводом” для написания статьи стал рассказ молодого журналиста. По заданию редакции он присутствовал на выпускном вечере одной из московских школ.

— Причем не в каком-нибудь новомодном частном лицее, — подчеркнул журналист, делясь с нами впечатлениями, — а в хорошей школе с крепкими старыми традициями и опытными, заслуженными учителями.

Сначала, по его словам, все было очень трогательно и совсем по ста­ринке. Выпускники один за другим выходили на сцену и прочувствованно, чуть ли не со слезами на глазах благодарили наставников.

Потом был капустник, и те же самые ребята, которые только что обра­щались к учителям со словами благодарности, теперь изобретательно и остроумно их высмеивали, очень талантливо копировали, точно подмечая слабые стороны и недостатки педагогов. Хохот в зале не смолкал. Причем громче всех смеялись как раз объекты пародий.

— Это меня потрясло, — прокомментировал журналист. — Всего лишь десять лет назад, когда я кончал школу, такое было невозможно.

— Что именно?

— Да всё!

— Как будто раньше подростки не высмеивали училок, — возразили мы.

— Да, но не со сцены и не в их присутствии! — сказал молодой человек. — Хотя меня даже больше шокировал ответный смех педагогов. В этом было что-то совсем патологическое. В общем, тема специально для вас. Осмыс­ливайте.

 

“Жареный петух”

 

Мы заверили его, что немедленно начнем “осмысливать”, а сами подумали: “Какой, однако, “сердитый молодой” этот наш журналист Рома!” Помните, в Англии после Второй мировой войны возникло течение в искусстве, которое так и называлось “сердитые молодые”? Это ж очень мило и трогательно, — продолжали рассуждать мы, — когда подросшие дети и учителя “расстаются с прошлым, смеясь”. И молодцы педагоги, что не обижаются. Четверть века назад авторам капустника досталось бы на орехи”.

Одна из нас даже вспомнила аналогичный эпизод из своей студенческой юности. Пятикурсники (а не старшеклассники!) довольно беззубо, по нынешним меркам, высмеяли в капустнике преподавателей своего вуза. И реакция была отнюдь не юмористической. Скандал дошел до ректората, шутников чуть ли не дипломов грозились лишить. Особенно негодовала преподавательница английского, которую студенты изобразили в неглиже — домашнем халате и бигуди.

“Хорошо, что сейчас педагоги поумнели, — подумали мы. — Тем более что ребята смеялись по-доброму. Иначе разве стали бы они непосредственно перед капустником признаваться учителям в любви?”

Но жизнь все время, как любил выражаться первый и последний прези­дент Советского Союза, “нагнетает и подбрасывает”. Вскоре после эпизода, рассказанного Ромой, произошло следующее. Семилетний мальчик, занимавшийся у нас в психокоррекционной группе, решил на прощанье сделать нам подарок: нарисовал, как он сам прокомментировал, “дружеский шарж”.

Слово “дружеский” нисколько не смягчало впечатления от рисунка, на котором были изображены два чудовища с маленькими глазками и зловещим оскалом огромных зубов. На обороте было написано: “Дорогим Татьяни Львовни и Ирини Яковлевни на паметь от Паши” (сохраняем орфографию оригинала). Преподнося нам подарок, бедный Паша довольно смеялся, считая рисунок удачной шуткой. А нам было не до смеха. Нет, вовсе не потому, что это задело наше женское самолюбие! Просто мы столько сил положили на коррекцию Пашиного поведения и надеялись, что его неадекватность за время занятий сгладилась. Но “подарок” явственно напомнил о диагнозе. Увы, шизофреник остался шизофреником.

И, опять же, не потому, что эти уродливые изображения не имели с нами ничего общего. В конце концов, семилетний мальчик не обязан воспроизводить портретное сходство. Нет, диагноз выдавало другое — уверенность в том, что он нас своим жутким рисунком порадует .

Когда ребенок намеренно старается оскорбить, уязвить взрослого, это, конечно, тоже не норма. Но тут можно предполагать избалованность, демонстративность, хамство, на худой конец — психопатию. Однако неадекватности тут все-таки нет. Хотел поиздеваться — и поиздевался. А вот когда искренне хотел порадовать издевательством, не понимая, что тут плохого, это уже гораздо более серьезная, глубинная неадекватность.

Бедняга ушел, и тут кассета памяти немного прокрутилась назад. Мы вспомнили рассказ журналиста Ромы о выпускном вечере. А ведь он, выходит, сообщил нам нечто очень важное!.. Правильно говорят: “Пока жареный петух не клюнул...”. Всё, клюнул! Начинаем осмысливать.

И первая наша мысль, как это часто бывает вначале, имела форму вопроса: есть ли какие-то существенные различия между Пашиным “дружеским шаржем” и школьным капустником? Если есть, то какие? Степень похожести пародии на оригинал? Да, конечно, в этих двух случаях она была различна. Но, с другой стороны, и возраст детей разный. И потом, еще неизвестно, что обиднее: беспомощный рисунок, не имеющий с тобой ничего общего, или талантливое высмеивание твоих реальных недостатков. Пожалуй, второе гораздо обиднее. Изобрази женщину-тростинку бочкой, она и не подумает обидеться, потому что уверена в своей стройности. А вот если у нее немного длинноват нос, то, увидев себя на карикатуре в образе Буратино, она, может, конечно, вымученно улыбнуться, но про себя с тоской подумает: “Надо было еще тогда, в юности, сделать пластическую операцию. Жалко, что не решилась”.

Какие же еще различия?.. Насмешка (или, скажем помягче, подтруни­вание) присутствует и там, и там. Причем в обоих случаях не за глаза, а в открытую. Но, наверно, и тут важна разница в возрасте — целых десять лет. Да, это существенно. По крайней мере, когда маленький ребенок передраз­нивает взрослых, к этому у нас до сих пор относятся отрицательно. Пашина мама, например, покраснела до ушей и попыталась отнять рисунок. Хотя с больного ребенка какой спрос? И все же ей было стыдно за сына, который из-за болезни не понимал нелепости такого поведения.

Ну а почему, если в сущности тем же манером прощаются со своими учителями семнадцатилетние, это воспринимается как норма и вызывает дру­жеский ответный смех? Вероятно, потому, что они уже не дети, а без пяти минут взрослые. Собственно, исходя из такой логики мы и не разделили поначалу Ромино возмущение капустником.

Но, с другой стороны, разве ребята, став выпускниками, перешли в категорию учителей? Иными словами, разве они сравнялись со своими наставниками? — Отнюдь нет. Даже когда через тридцать-сорок лет люди приходят в школу на вечер встречи, иерархия “учитель — ученик” сохраняется. Простая учительница физики называет всемирно знаменитого академика Игорьком, а он ее почтительно — Светланой Алексеевной. И скорее она может рассказать о нем на таком вечере что-нибудь смешное про его рассеянность и неаккуратность, а ему и в голову не придет напомнить ей, как ребята за глаза подшучивали над ее подслеповатостью, которая позволяла свободно пользоваться шпаргалками.

Значит, все-таки принципиальной разницы между семилетним шизофре­ником Пашей с его “дружеским шаржем” и вроде бы вполне нормальными семнадцатилетними выпускниками с их прощальным капустником нет! Как бы выпускники ни пыжились, они все равно не сравняются со своими настав­никами. Зато с Пашей они сравнялись своей неадекватностью. Ведь психи­чески здоровый ребенок уже в пять лет знает, что можно позволить себе со сверстником, а что — со взрослым, что — с близким родственником, а что — с чужим человеком.

У психически же нездоровых детей это чувство дистанции нарушено. Так что отмена иерархии “взрослый — ребенок”, “учитель — ученик” утверждает патологические модели поведения и, если угодно, шизофренизирует об­щество. Пока это распространяется в основном на подростково-молодежную среду, но уже начинает спускаться и ниже, к малышам. Увы, не единичны случаи, когда ребенок от горшка два вершка, а уже мнит себя равным взрослым, критикует их со знанием дела, дразнит, высмеивает. Пятилетняя девочка, собираясь в гости к бабушке, говорит маме: “Надеюсь, она за неделю поумнела и не будет со мной спорить?” А другая девочка, чуть постарше, возмущается “легкомыслием” матери: “Ты с ума сошла? Зачем нам третий ребенок? У нас с Ванькой и так одна комната на двоих!” И мать начинает испуганно оправдываться, чуть ли не испрашивать у дочки разрешения на “ответственное родительство”(любимое клише “планирования семьи”).

 

Неуместное партнерство

 

А теперь опровергнем сами себя. Существенная разница между Пашиным “шаржем” и школьным капустником все-таки есть. Только не в акции детей, а в реакции взрослых. Мы, конечно, не ярились, не кричали, но достаточно определенно дали Паше понять, что ничего хорошего и ничего смешного в таком поведении со старшими (тем более с педагогами!) нет. А маме лишний раз объяснили, что Паша не соблюдает границ в общении со взрослыми не по злонамеренности, а потому, что он их просто не чувствует. И его особенно опасно воспитывать в системе столь популярных сейчас партнерских отношений со старшими, а, напротив, нужно четко задавать традиционные рамки поведения.

Учителя же повели себя диаметрально противоположным образом: они встали на одну доску с детьми и, может быть, искренне, а может, натужно — в конце концов, большой разницы нет — посмеялись над собой. Вероятно, кто-то из них даже помогал детям сочинять репризы. Уж во всяком случае, такой демократичный стиль отношений сложился в школе не вдруг, а был привычным. Однако стиль отношений с детьми всегда задают взрослые. В семье — родители, в школе — учителя, то есть хозяева того или иного микромира, в котором обитает ребенок.

Тогда возникает вопрос: почему взрослые сейчас так поощряют панибратство? Особенно это изумляет в среде учителей, которые, наоборот, всегда отличались консерватизмом и иногда держали даже чрезмерную дистанцию с учениками. Причин тут много. Явных и не очень. Большую роль сыграл на фоне бурно развивающейся демократии страх быть обвиненными в диктатуре. “А вдруг ребенок вырастет и будет нас ненавидеть? — думают взрослые. — Говорят же психотерапевты об огромном значении обид, нанесенных в детстве, о психотравмах, которые негативно влияют на всю оставшуюся жизнь...”.

И непременно вспоминают случаи из своего прошлого, как их самих обижали родители и педагоги. Ведь если задаться целью, настроиться на определенный лад, всегда можно много чего вспомнить. “Ну, уж нет! — думает родитель, он же бывший обиженный ребенок. — У меня с моими детьми все будет иначе. Мы будем друзьями”.

А дружба предполагает равноправие. По крайней мере, в идеале. В ней нет начальника и подчиненного, управляющего и управляемого. Каким путем взрослый, который выше ребенка по интеллекту, физической силе, обра­зованию, социальному и материальному положению и прочим параметрам, может сравняться со своим сыном или учеником? С одной стороны, ему придется искусственно взрослить ребенка, посвящая его в те сферы жизни, которые в традиционной системе представлений не считаются детскими. Но нельзя же вырастить человека сразу на полметра или одномоментно увеличить размер его ноги с тридцать второго до сорок пятого. Поэтому гораздо проще, образно говоря, самому встать на четвереньки, прикинуться ему равным, партнером. Это приятно еще и потому, что дает иллюзию вечной молодости, которая сегодня в почете. А заодно и снимает со взрослого ответственность за воспитание. Друзей особенно не воспитывают, это даже считается бестактным.

В миллионах семей дети сейчас позволяют себе (точнее, им позволяют родители) то, что еще лет двадцать назад было неслыханным. Мы в своей работе сталкиваемся с огромным количеством примеров детско-родитель­ского партнерства. Приведем всего два.

Пятилетний Степа занимается горнолыжным спортом, или, как сейчас говорят, “экстремными лыжами”. Правда, забираться на гору ему пока тяжеловато, и когда подъемник не работает, что случается нередко, — все-таки у нас тут еще не совсем Европа — Степу наверх затаскивает мама. И вот однажды он учинил ей форменный скандал. Причина была серьезная. После занятий тренер угостил маленького горнолыжника пряниками, сказав, что Степа их честно заработал. Один пряник мальчик тут же запихнул в рот, второй зажал в правой руке, а третий протянул маме. Голодная мама, решив, что сын с ней поделился, пряник съела. И уличена была не больше не меньше как в воровстве чужой собственности! Оказалось, что Степа дал ей пряник на сохранение.

— Я же его заработал! — в слезах возмущался мальчик. — Какое ты имела право?

— А я что, не заработала? — оправдывалась мама, сторонница дружески-партнерских отношений с ребенком. — Кто тебя привез на машине? Кто деньги платит за секцию? А на гору тебя переть, думаешь, легко было? Да я вкалы­вала, как лошадь!

Наконец после долгих подсчетов, какова доля маминого труда, “экстремал” смилостивился:

— Так и быть, половину пряника я тебе прощаю. А за вторую ты должна ответить. Извиняйся!

И мама, довольная тем, что дело не кончилось истерикой, охотно изви­нилась.

А вот другой пример из этой серии, тоже весьма характерный. Мама взяла работу на дом и трудилась над чертежом. Шестилетний Никита же требовал, чтобы она с ним поиграла. Мама, ссылаясь на важность и срочность работы, просила его поиграть самостоятельно или подождать. Никита настаи­вал на своем и наконец, разъярившись, вылил баночку с водой из-под краски на мамин чертеж. Тогда мама (как она сама потом объясняла: “чтобы он влез в мою шкуру”) порвала Никитин рисунок, висевший на стене.

— Ах, так?!

Мальчик, не помня себя от ярости, побежал на кухню и грохнул об пол любимую мамину чашку.

Тут уж и мама, невзирая на потраченные два дня назад большие деньги, сломала дорогую Никитину игрушку — робота с дистанционным управлением.

Потом они дуэтом заревели. Потом мальчик подошел к маме и потре­бовал, чтобы она починила ему игрушку и нарисовала точно такой же рисунок.

— Хорошо, — ответила мама. — Только сперва ты поможешь мне начертить новый чертеж, и мы склеим мою любимую чашку.

Остаток вечера прошел во взаимных репарациях, а назавтра история повторилась почти в точности, разве что с другими объектами порчи.

Ну, разве то, что мы описали, похоже на отношения взрослого и ребенка? Если кто-то скажет “да”, то пусть ответит: чем они отличаются от отношений двух маленьких сверстников, которые поругались-помирились, потом опять поругались, снова помирились? Один разрушил продукт чужого труда, другой сделал то же самое. Фактически взрослый продублировал девиантное поведение ребенка. Не наказал его по-взрослому за испорченную работу, а просто отомстил, уничтожил то хорошее, что сделал ребенок в спокойную минуту, когда он как раз занимался чем-то самостоятельно, никому не мешая.

Но плохо даже не столько то, что мама не могла сдержаться. В конце концов, взрослые тоже живые люди, и у них не всегда крепкие нервы. А порой и нужно поступить с ребенком “зеркально”, так как, не почувствовав на себе то зло, которое он причиняет другому, он не может остановиться. Но ведь Никиту это не вразумило, а только подзадорило! Почему? Мы думаем, потому, что за свой вопиющий проступок мальчик фактически не был наказан. Ведь посмотрите, как идиллически кончилась эта история. Сын даже не попросил прощения. Он требовал , чтобы мама восстановила его поврежденное имущество. А мама, чтобы не раздувать дальше скандал, склонила его к компромиссу. И где наказание? С Никитой даже на время не был прерван контакт. Мама не сказала ему: “Уходи, я не хочу с тобой разговаривать. Какая игрушка? Какой рисунок? Ты посмел испортить мою работу ! До прихода папы я вообще не хочу тебя видеть. Папа придет, будем решать, как с тобой поступить”. (Или, если папы в семье нет, наказать его самой лишением чего-то чрезвычайно для него драгоценного.)

Но партнерские отношения отменяют воспитательный процесс, ибо он невозможен без нормальной иерархии. Впрочем, если иерархия в семье соблюдается, то интеллектуально здоровый ребенок в шесть лет уже и без поучений понимает, что мамин труд несопоставим с его почеркушкой, даже если это рисунок будущего гения. Когда мама находится на пьедестале своего материнского авторитета, то все, что ее окружает, все, что от нее исходит, неприкосновенно для порчи. Но какое благоговение можно испытывать к маме-партнеру?

Первый же случай (с пряником), казалось бы, разрешился достаточно мирно. Да и протекал без такого накала страстей, как второй. Но на нас он произвел еще более жуткое впечатление. Может быть, именно потому, что уже ничего нельзя списать на аффект взрослого. Ребенок проявляет какую-то запредельную жадность, да еще по отношению к собственной матери, а она, даже не фиксируясь на его пороке, начинает доказывать, что тоже заслужила свою долю. В результате детская жадность получает подкрепление, да еще усиливается маминым торгом. Так обездоленный раб выклянчивает у хозяина лишний кусочек. Тут уж даже не партнерские отношения. Скорее, уместно говорить об обратной зависимости — ребенок повелевает матерью. Ничего не поделаешь, такова логика “свободного воспитания”. Дети не понимают, что их родители воплощают на практике новомодную теорию. Они видят, что взрослый — слабак, и пользуются его слабостью.

В результате воспитание — как “свободное”, так и “несвободное” — становится невозможным. Ведь воспитание — это когда один учит другого, как надо себя вести, а другой слушается. И в каких бы формах воспитание ни происходило, его обязательным условием является соблюдение иерархии. Нет иерархии — нет воспитания, и все идет вразнос. “В душевном плане пятая заповедь (“Чти отца твоего и матерь твою...”) представляет собой учение об иерархии, — пишет в книге “Умение умирать или искусство жить” архимандрит Рафаил (Карелин). — Нужно подчинить себя вышестоящему звену в единой иерархической цепи... подчинить, чтобы иметь возможность воспринять. Здесь непокорность старшим — это выключение себя из струк­туры. Без соблюдения иерархии и субординации (подчинения низшего высшему) невозможно никакое общество и никакая система, начиная с семьи и кончая государством, даже более того, начиная с атома и кончая космосом”.

 

Откуда взялось хамство

 

Либеральная публика любит возражать, что родители всегда были недовольны детьми и сетовали на непочитание старших. В качестве доказательства обычно приводится древневавилонская клинопись на глиняных табличках о том, какая нынче пошла непочтительная молодежь.

“Все это было, есть и всегда будет, — успокаивают нас благомыслы вавилонской цитатой. — Ничего страшного, так устроен мир”.

Они, правда, забывают добавить (а может, просто не знают? — либера­лизм вообще очень тесно связан с невежеством), что от древнего Вавилона, где дети, видимо, так “доставали” своих родителей, что те время от времени приносили их в жертву, сохранились только развалины да черепки. А в последующие тысячелетия мир старался не забывать об иерархии. И лишь когда в безумных головах некоторых представителей мировой элиты стал вызревать план создания Нью-Вавилона, взрослых начали настраивать на партнерские отношения с детьми, а детей беззастенчиво науськивать на взрослых. Сколько презрительно-саркастических кличек было придумано за последние полвека — “предки”, “кони”, “родаки”, “черепа”... Уже в самих этих глумливых прозвищах заложен вектор совершенно патологического отношения к отцу с матерью. Отношения, не совместимого с пятой заповедью. Папу с мамой, родителей можно почитать и слушаться, а вот “коней”, “родаков” и уж тем более “черепов”, мягко говоря, проблематично. Презрительная лексика неизбежно влечет за собой презрительное отно­шение.

“Имя вызывает образ, — пишет известный православный автор Н. Е. Пес­тов, — а образ в душе есть соприкосновение или даже единение души с этим образом. При этом первое или второе — т. е. соприкосновение или единение — будет зависеть от нашего отношения к этому образу. Если мы в любви тянемся к нему, то этот образ вливается в нашу душу, объединяется с нами и влияет на наши чувства и ощущения. Но если образ антипатичен, то мы только соприкасаемся с ним и в душе переживаем чувство неприязни или брезгли­вости. Мы стараемся тогда оттолкнуться в душе от этого образа, поскорее уйти и забыть его... Упоминание “черного” имени, ругательство и всякие постыдные слова — все это ввергает душу в скверну, роднит и объединяет ее с темной силой”. (“Душа человеческая”. М., Православное братство святого апостола Иоанна Богослова, 2003, с. 174.)

Согласитесь, только помраченное либерализмом сознание будет спорить с тем, что приведенные выше примеры молодежного жаргона, употреб­ленные по отношению к родителям, которых Бог заповедал не просто уважать, а почитать , это откровенное хамство. А значит, последняя строка цитаты (про объединение с темной силой) относится к использующим подобные “словечки” в полной мере.

Нелишне вспомнить, что имя нарицательное “хам” и его производные (хамство, хамить, охамел, хамло) пошло от имени собственного. Хамом звали одного из сыновей Ноя. Интересно, что о его существовании знают даже люди, очень далекие от религии. Пусть они представляют его мифи­ческим персонажем, в данном случае это не столь существенно. Главное, что о нем знают все, то есть память о грехе Хама оказалась неизгладимой. Не столь уж многие отрицательные фигуры так прочно вошли в общечелове­ческую историю. А именами нарицательными стали и того меньше. Из упоминающихся в Священном Писании их, кажется, всего трое: ирод, иуда и хам. (Есть еще “голиаф”, но это имя нарицательное приложимо не к отдельным людям, а к некоей системе: так государство или бюрократический аппарат могут называть “голиафом”, подчеркивая его всемогущество и неодолимость.) Страшные грехи совершили Ирод с Иудой. Страшнее и быть не может. Один пытался убить народившегося Бога, другой предал Его на смерть. Какое же надо было совершить страшное преступление, чтобы оказаться в этом ряду?

Давайте посмотрим. История начинается с того, что Ной после садовых работ выпил вина, опьянел и “лежал обнаженным в шатре своем” (Быт. 9:21). “И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и вышедши рассказал двум братьям своим” (Быт. 9:22). Вот, собственно, и все преступление Хама. Принято считать, что он посмеялся над наготой спящего отца, но, как видите, это прямо не сказано. Хотя, конечно, можно предположить, что рассказ Хама братьям вряд ли был очень лестным для Ноя. Скорее всего, он содержал какую-то критику, быть может, насмешку, но никаких подробностей нам не сообщается. Следовательно, они не имеют значения. Значим сам факт.

Братья Хама, напротив, являют нам образец правильного поведения. “Сим же и Иафет взяли одежду, и, положив ее на плечи свои, пошли задом, и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали наготы отца своего” (Быт. 9:23). То есть они не только не критиковали, не только не смеялись, но даже не дерзнули посмотреть на Ноя, который, опьянев, спал в ненадлежащем виде.

Большинству современных людей, в том числе юным исполнителям и старшим вдохновителям того школьного капустника, с которого мы начали свой рассказ, наверное, поведение братьев покажется странным, а наказание, постигшее Хама, несправедливым.

“Разве он не по делу критиковал отца? — возмутятся они. — За что его вообще наказывать? Мало того, что отец подавал сыну дурной пример, так еще и проклял его!”.

Но, во-первых, если бы проклятие Ноя было несправедливым, то он не назывался бы в Библии “праведным и непорочным в роде своем” (Быт. 6:9). А во-вторых, его проклятие не было бы утверждено Богом, не сбылось бы в стольких поколениях. Нимрод, внук Хама, царствовал в Вавилоне, и это, как пишет в книге “Библия и наука о сотворении мира” протоиерей Стефан (Ляшевский), “наложило отпечаток на всю идею государственности в виде того зла, которое всегда является неотъемлемой принадлежностью государства: насилие, тюрьма, казни и очень часто гнет”. Согласно Библии, среди более отдаленных потомков Хама были жители Ниневии, так раздражившей Господа своими грехами, что он послал к ним пророка Иону с грозным предупреждением. Были филистимляне, из среды которых вышел, кстати, великан Голиаф, побежденный будущим царем Давидом и сделавшийся с тех пор олицетворением какого-то огромного и с виду неодолимого зла. Населяли хамиты и города Содом и Гоморру, тоже ставшие впоследствии именами нарицательными, обозначающими крайние степени порока. Так что отеческое проклятие Хама оказалось весьма долговечным. Что толку восставать против духовных законов? Ведь наша антипатия их не отменит. Кому-то может показаться жестоким и несправедливым закон всемирного тяготения: дескать, он так мешает нашей самости, реализации нашей мечты летать. Но если такой бунтарь-свободомысл в знак протеста выпорхнет из окна, закон не отменится, а будет лишь трагически подтверж­ден.

 

Спасите взрослых!

 

Насколько же наши предки были духовно взрослее нас! Особенно в глубокой древности, когда люди были гораздо ближе к Богу, чем сейчас. Боговидцу Моисею Господь, наряду с заповедью о почитании родителей, повелел: “Кто ударит отца своего или свою мать, того должно предать смерти” (Исх. 21:15) и “Кто злословит отца своего и свою мать, того должно предать смерти” (Исх. 21:17). Вот как сурово! За другие, с нашей сегодняшней точки зрения, более тяжкие преступления смертная казнь не полагалась, а за посягательство на авторитет родителей, за несоблюдение семейной иерархии — высшая мера, перешедшая в Новый завет (“Ибо Бог заповедал: “почитай отца и мать” и “злословящий отца или мать смертью да умрет” — Мф. 15:4).

Сейчас же сплошь и рядом видишь: маленький ребенок бьет родителей (в том числе по лицу!), а им и в голову не приходит наказать его хотя бы шлепком по попе. Как же! Это ведь жестокое обращение с ребенком! Пусть самовыражается, отважный малыш! А в некоторых глянцевых журналах договариваются до того, что родители не должны даже мимикой показывать свое неодобрение — это якобы нарушает детское право на спонтанность реакций.

Злословие же родителей стало теперь настолько обыденным, что непо­нят­но, кто остался бы в живых, если бы вдруг начали действовать былые законы...

Причем запрет злословить родителей абсолютно безоговорочный. Как бы ни напивался и ни оголялся Ной, что бы ни делали отец с матерью, дети не смеют их осуждать и насмехаться. Известен такой случай. Однажды к препо­добному Серафиму Саровскому пришел человек, который начал жаловаться на свою мать, страдавшую грехом винопития. Но преподобный Серафим закрыл ему рот своей рукой, считая недопустимым, чтобы сын критиковал мать даже в тех случаях, когда критика вполне справедлива и обоснованна.

Почтительным было и традиционное отношение к учителям. Первона­чально эту функцию вообще выполняло священство. Так называли духовных наставников в самых разных культурах. “Учитель” — очень частое обращение апостолов ко Христу. В процессе секуляризации жизни наряду с религиоз­ными учебными заведениями появились светские школы. Учительство выделилось в особую профессию, но благоговейное отношение к настав­никам детей и юношества сохранялось на протяжении многих веков. И лишь по мере распространения либерализма, когда чувство собственного достоин­ства стали отождествлять с непослушанием и своеволием, авторитет учителя пошатнулся. Ну а с конца 60-х годов XX века его и вовсе начали целенаправ­ленно разрушать.

Важнейшей точкой отсчета явилась так называемая “парижская весна” 1968 года, ознаменовавшаяся массовыми студенческими беспорядками. Разбушевавшаяся молодежь протестовала против “буржуазного ханжества”, требовала, чтобы на всех этажах студенческих общежитий стояли автоматы, выдающие презервативы, и возмущалась косностью преподавателей, которые дерзают поучать молодежь.

А сегодня в странах Запада авторитет учителей пал так низко, что не только в университетах, но и в школах педагоги все чаще оказываются в положении жертв: их регулярно бьют, грабят и убивают. Всего несколько фактов. 14 ноября 1995 года семнадцатилетний Джеймс Роуз, ученик школы Ричленд в г. Линквиль (штат Теннеси), застрелил учительницу и однокласс­ницу. Еще одна учительница получила ранения. 24 марта 1998 года в г. Джонс­боро (штат Арканзас) два ученика местной школы открыли стрельбу. Одна учительница была убита. Недавние исследования показывают, что 20% школ США сообщают о фактах насилия в своих стенах. Во многих американских школах администрация даже вынуждена держать полицейских — они называются “команда Стоп” — для усмирения особо энергичных учеников. Учителя же ни себя, ни детей, подвергающихся нападению одноклассников, защитить не в состоянии. Слово учителя давно ничего не значит. Эффект может возыметь только грубая сила, которой учителя, по преимуществу женщины, не обладают. Впрочем, если бы и обладали, она бы им все равно не пригодилась, так как либеральные законы лишили педагогов права даже выгонять хулиганов из класса. Вот и приходится приглашать полицию, которой пока еще дозволяют (если она, конечно, поспеет вовремя!) ограждать взрослых от насилия детей. И ведь хватает у кого-то наглости называть это осатанение демократическими нормами, правами ребенка...

Ну, чем не прообраз ада, где царствуют злоба, жестокость и право силы? Тоже иерархия, только отнюдь не Божественная, а совсем наоборот. А начиналось-то все с любви, с желания дружеских отношений с детьми. Но в угаре демократизации как-то не учли, что любовь ребенка к взрослому без уважения немыслима. Без него — или презрение, или голый страх.

По-видимому, это интуитивно почувствовали выпускники школы, где побывал журналист Рома.

— Меня поразило, — сказал он, — как грамотно был срежиссирован прощальный вечер. Сначала объяснения учителям в любви, а потом — капустник.

— Почему “грамотно”? — спросили мы.

— Как почему? — удивился Рома. — Неужели вы не понимаете? После театральных сценок, в которых ребята пародировали учителей — какие-то особенности их внешности, речи, походки, — объясняться им в любви было бы неуместным, фальшивым до неприличия. Да нет! — Просто невоз­­можным.

 

 

Михаил ЧЕРНАВСКИЙ • Первый национал-большевик (Н. В. Устрялов как политический писатель) (Наш современник N10 2004)

МИХАИЛ ЧЕРНАВСКИЙ,

кандидат философских наук

 

 

Его поиски политического идеала были неустанными и самоотвер­женными. Его путь — противоречивым и для многих неожиданным. Но за все свои просчеты и надежды он заплатил жизнью. Судьба и творчество Николая Васильевича Устрялова — может быть, наиболее яркий и драматический пример искания истины в богатом полити-

­ческими бурями и страстями ХХ веке.

 

ПЕРВЫЙ НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИК

(Н. В. Устрялов как политический писатель)

 

Творческое наследие и идейная эволюция Николая Васильевича Устрялова (1890—1937 гг.) крайне интересны тем, что они отражают причудливые идеологические хитросплетения богатой на события эпохи в жизни России конца XIX — первой трети XX веков1. Устрялов стал свидетелем многих важнейших событий жизни нашей страны на переломном этапе её развития. Позиция свободного в выражении своего мнения публициста сделала Устрялова уникальным свидетелем эпохи, проанализировавшим истоки и смысл Октябрьской революции 1917 года и предложившим свое видение сущностных изменений сталинского режима в сторону национально-государственных основ, охарактеризованных Устряловым как национал-большевизм.

Н. В. Устрялов родился в Санкт-Петербурге 25 ноября 1890 года в дворянской семье. Его отец, будучи достаточно состоятельным практи­кующим врачом, смог дать своему сыну хорошее образование — в 1908 году Николай Устрялов окончил с серебряной медалью гимназию, поступил на юридический факультет Московского университета, который окончил в 1913 году с дипломом I степени. С 1916-го по 1918 год он преподает в МГУ государственное право.

Мировоззрение молодого Устрялова формируется в либерально-государственном ключе — наряду с признанием основных либерально-демократических свобод, его привлекает также проблема нации (“Нацио­нальная проблема у первых славянофилов”) и идея государст­венности, которую он склонен предпочесть любым формам космополитизма (“К воп­росу о русском империализме”).

К 1917 году Н. В. Устрялов становится активным членом партии кадетов, приветствует Февральскую революцию и с надеждой взирает на Временное правительство, способное, с его точки зрения, воскресить в России национальную идею и поднять воинский дух в армии (“Революция и война”). Проблемой формирования нового законодательства как прочного и несокрушимого правового строя, соответствующего национальному созна­нию, должно будет заняться, по мысли Устрялова, Учредительное собрание (“Что такое Учредительное собрание”).

Однако уже в середине 1917 года молодой кадет разочаровывается в способности Временного правительства эффективно управлять страной, он признаёт полный крах идеи построения “правового государства” и называет всё происходящее в стране адом и сползанием к рабству (“Товарищ и гражданин”). Осенью 1917 года, после поездки на фронт, его одолевают катастрофические предчувствия, связанные с тем, что старое сознание рухнуло, а новое ещё не появилось. В данной ситуации Устрялов уповает на народный инстинкт, народное чувство, народный гений, взывает к необ­ходимости появления национального героя, способного “железом и кровью” спасти страну (“Революционный фронт”).

Последовавшие вслед за этим события — Октябрьская революция, разгон Учредительного собрания, заключение Брестского мира, распад Российской империи побудили Устрялова встать в жесткую оппозицию к большевистской власти, которую он воспринимает как антигосударственную и антинацио­нальную силу. В 1918 году он избирается председателем Калужского губерн­ского комитета кадетской партии. К этому времени у молодого публициста вышли отдельные брошюры (“Революция и война”, “Ответственность министров и др.), а также были подготовлены к печати несколько статей — “Идея самодержавия у славянофилов”, “Идея государства у Платона”. В этих работах Устрялов вызревает как политический мыслитель, в них заложены основы его политической доктрины, которая будет выкристаллизовываться и оттачиваться на протяжении всей его жизни. В том же 1918 году Устрялов уезжает в Пермь, преподаёт в Пермском университете и вместе с Ю. В. Ключ­никовым издает сборник “Накануне” — один из первых манифестов будущего сменовеховского движения.

В декабре 1918 года Устрялов переезжает в Омск, где становится председателем Восточного отдела Центрального комитета кадетской партии, юрисконсультом при управлении делами правительства Колчака, а затем и директором пресс-бюро его отдела печати. В этот период Устрялов восхищается Колчаком, видит в нем будущего диктатора и спасителя России. Однако надеждам Устрялова суждено было рухнуть. Неспособность “вер­ховного правителя” организовать достойное сопротивление большевикам, постоянные фракционные споры внутри правительства привели русского публициста к разочарованию в политических идеалах парламентской демократии. Устряловым всё больше овладевают термидорианские настрое­ния в осмыслении большевистского режима — он вынужден признать, что большевистская идея находит большой отзвук в душе русского народа, чем программа Белого движения. Эти настроения привели публициста к осознан­ному отходу от кадетской партии и к признанию антигосударственной направленности либеральной идеи, что послужило основанием для форми­рования основ будущей идеологии национал-большевизма.

1920 год становится переломным для Устрялова как в его идейном развитии, так и в политических ориентациях. После поражения Колчака в январе 1920 года Устрялов принимает решение эмигрировать из России и поселяется в Харбине, где читает лекции на юридическом факультете университета, организует философский кружок, преподаёт в японском институте, сотрудничает в ряде газет и журналов. Мировоззрение Устрялова претерпевает радикальные изменения. “Рушится привычная идеология, отвергнутая, разбитая жизнью”, — пишет он в своём дневнике. Своеобразным итогом и результатом идейного слома становится вышедший в том же году первый эмигрантский сборник Устрялова “В борьбе за Россию”. В нем автор окончательно сформулировал те основные идеи, которые легли в основу сменовеховской концепции и идеологии национал-большевизма. Публицист полностью отверг не только идею вооруженной борьбы с советской властью, но и обосновал необходимость сотрудничества с большевиками, которые объединили государство вокруг сильного властного центра, став тем самым продолжателями российских имперских традиций. Большевизм, с его точки зрения, обречен к перерождению, советская власть медленно, но верно “национализируется”. Главным на данном этапе является “собирание, восста­новление России как великого и единого государства. Всё остальное прило­жится” (“Перелом”). В связи с этим даже коммунистическая символика приобретает в глазах Устрялова имперский смысл: “Красное ли знамя безобразит собою Зимний дворец, или, напротив, Зимний дворец красит собою красное знамя? “Интернационал” ли нечестивыми звуками оскверняет Спасские ворота, или Спасские ворота кремлёвским веянием влагают новый смысл в “Интернационал”?” (“Интервенция”).

Иным воплощением концепции термидора стал выпущенный русскими эмигрантами в Праге в 1921 году при участии Устрялова сборник “Смена вех”, номинально положивший начало сменовеховскому движению, которое ориентировалось на союз с советской властью во имя возрождения единой и мощной России. Данные настроения соответствовали так называемому движению возвращенчества, охватившему русскую эмиграцию в конце 1920-х гг. Оно обосновывалось следующим образом: “Нужно постичь, полюбить Россию и такою, как она есть. Полюбить не на словах, не в эстетическом любовании только, а на деле. Нужно научиться о многом забыть и многое простить. Вот что значит “духовно возвратиться на родину” (“Проблемы возвращения”).

Идея Устрялова о перерождении советской власти получила своё видимое практическое подтверждение в политике нэпа. Русскому публицисту казалось, что страна взяла курс на буржуазное развитие: “В России совер­шается сейчас давно предсказанный примиренцами сдвиг от утопии к здравому смыслу. Сдвиг идет по всей линии хозяйственного фронта”. Летом 1925 года Устрялов совершает поездку в Москву, после которой он приходит к убеждению, что за пересмотром экономических основ режима последует и идеологическое перерождение советской власти и что советский патриотизм сменится русским патриотизмом: “Одно ясно: из интернационалистской революции Россия выйдет национально выросшей, страной крепчайшего национального самосознания. Октябрь с каждым годом национализируется; нужно будет публицистически выразить это формулой “национализация Октября”, — пишет он в своих путевых заметках, изданных в 1926 году отдельной брошюрой “Россия. (У окна вагона)”.

В 1925 году Устрялов получает советское гражданство и становится начальником учебного отдела Китайско-Восточной железной дороги, находившейся в совместном владении Китая и России, а в 1928 году получает должность директора Центральной библиотеки КВЖД. Статьи Устрялова к этому времени приобрели большую популярность не только в среде эмиграции, но стали известны и в Советском Союзе. Отношение советского руководства к теоретическим изысканиям Устрялова иллюстрирует фраза И. В. Сталина, брошенная им на XIV съезде партии в декабре 1925 года: “Он служит у нас на транспорте. Говорят, что он хорошо служит. Я думаю, что ежели он хорошо служит, то пусть мечтает о перерождении нашей партии. Мечтать у нас не запрещено. Пусть себе мечтает на здоровье. Но пусть он знает, что, мечтая о перерождении, он должен вместе с тем возить воду на нашу большевистскую мельницу. Иначе ему плохо будет”.

В начале 1930-х годов устряловская концепция вновь претерпевает трансформацию. Свертывание нэпа, курс на политику индустриализации и коллективизации вновь заставили Устрялова пересмотреть теоретические положения своей доктрины. Создается впечатление, что известный публицист опять поставлен в тупик происходящими в России событиями. В 1930 году выходит его сборник “На новом этапе”, где мыслитель был вынужден признать — ожидаемого перерождения советской власти не произошло, концепция русского термидора себя не оправдала — русская революция не уподобилась логике развития революции французской, она развивается по своим законам. Таким образом, через десятилетие после своего полити­ческого разочарования в либерально-буржуазной идеологии в сознании Устрялова наступает новое разочарование и в экономических основах либерализма. В начале 1930-х гг. русский публицист окончательно расстается с убеждением относительно эффективности буржуазных экономических отношений и их прогрессивной роли в современном мире. Наблюдаемое в Европе огосударствление промышленности и повсеместное распространение планового подхода к экономическим процессам приводит Устрялова к мысли о закономерном повышении роли государственной власти в обществе, о том, что новый тип власти способен развивать национальную индустрию, создавая экономически эффективные государственно-хозяйст­венные организмы. Власть начинает выступать как “внеправовая и сверх­правовая сила, руководствующаяся в своих действиях соображениями государст­венной целесообразности” (“Понятие государства”).

1930-е годы в жизни Устрялова являются идейно самыми плодотворными и философски наиболее интересными. В этот период выходят такие работы, как “Этика Шопенгауэра” (1927), “Итальянский фашизм” (1928), “Hiс Rohdus, hiс salta!” (1929), “Две веры” (1929). Именно в это время Устрялов оконча­тельно сформировался как зрелый мыслитель, исповедующий собственную философию, отстаивающий оригинальный взгляд на ход исторического развития и на процессы политических изменений в России и Европе. Появле­ние принципиально иных идейных течений, кризис либерально-демокра­тического сознания, крах идеи парламентаризма, бурный рост национализма и этатистских настроений в Европе — всё это побудило русского мыслителя осмыслить данные процессы и отразить свои мысли в ряде принципиально важных для понимания его мировоззрения работ: “Проблема прогресса”, “Понятие государства” (1931), “Элементы государства” (1932), “Германский национал-социализм” (1933), “От нэпа к советскому социализму”, “Само­познание социализма”, “Наше время” (1934).

По мнению Устрялова, в мире складывается принципиально новая социально-политическая система, первые контуры которой обрисовала Октябрьская революция 1917 года в России, приход к власти фашистов в Италии и национал-социалистов в Германии. Новая система знаменует собой победу идеи государственности над разлагающими нацию принципами парла­ментской демократии. Диктатура как метод политического управления являет собой более совершенное выражение природы и логики социальных отношений. При этом мыслитель считает коммунизм этатистски более перспективным политическим режимом, чем фашизм и национал-социализм:

“…Принцип активного и всемогущего государства в гораздо большей степени воплощен в СССР, нежели в Италии или Германии”2.

2 июня 1935 года, после продажи КВЖД Маньчжурии, Устрялов с семьёй возвращается в СССР. Его поразили глобальные перемены в стране — отстраивание нового государства, мощного в экономическом и военно-политическом отношениях. “Немногие месяцы пребывания моего в СССР, — пишет он в Наркомат путей сообщения, — завершают процесс перестройки моего сознания в направлении к генеральной линии партии и советского правительства”. До 1937 года Устрялов работает профессором экономической географии в Московском институте инженеров транспорта, читает доклады, готовит программу государственного права для Юридического института, сотрудничает в центральной печати. В 1936 году он начинает регулярно писать статьи для газеты “Известия”, поддерживает политику коллективизации и индустриализации, выражая при этом свое восхищение Сталиным: “Сталин — типичный национал-большевик. В области внутренней политики удается этатизировать всё народное хозяйство: назовем это социализмом, дело не в словах”.

Однако восхищение советской властью не уберегло Устрялова от политических репрессий. 6 июня 1937 года он был арестован по обвинению в том, что с 1928 года якобы являлся агентом японской разведки и проводил шпионскую работу, а в 1935 году будто бы установил контрреволюционную связь с Тухачевским. 14 сентября 1937 года Устрялов был осужден по сфабрикованному обвинению в шпионской и террористической деятельности и в тот же день расстрелян. Захоронен на территории Донского монастыря в Москве. Процесс его посмертного восстановления в правах завершился реабилитацией 20 сентября 1989 года.

Рассматривая политическую философию Н. В. Устрялова, необходимо помнить о том, что центральной проблемой всей послереволюционной русской эмиграции стало осмысление истоков, смысла и перспектив Октябрьской революции 1917 года. В связи с этим Устрялов интересен не только как свидетель эпохи и её пассивно-публицистичный описатель, но и как человек, попытавшийся схватить эпоху мыслью, подвести под события философскую основу, “офилософствовать” принципиально важный и интереснейший период в истории России. Речь идет о такой важнейшей стороне вопроса, как проблема эволюции политического режима (советской власти) в рамках одной идеологической парадигмы (коммунизма). Внутренняя политико-идеологическая трансформация власти, пытающейся казаться идейно монолитной и последовательной — вот основной предмет внимания Устрялова. Основа устряловской мысли, смысл его политической философии следует усматривать в симбиозе следующих начал: с одной стороны — это представление о историко-политическом развитии, пони­маемое в духе Г. В. Ф. Гегеля (по форме); с другой стороны — консервативный взгляд на природу общества и государства в трактовке, близкой Ж. де Местру и К. Н. Леонтьеву (по содержанию). Творческое сочетание этих двух идейных интенций позволило Устрялову сформулировать свой оригинальный фило­софский подход к оценке политической действительности.

Рассмотрение политико-философских идей Устрялова следует начать с его анализа принципов развития исторического процесса. Пути жизни, по его мнению, “всегда извилисты”, “кривы”, “глубоко диалектичны”3 и включают в себя постоянное внутреннее противоречие, борьбу различных тенденций, главными из которых выступают противостояние и столкновение сил добра и зла. В устряловской концепции наблюдается своеобразная этическая реабилитация зла: “…В конкретном процессе истории добро и зло так переплетены взаимно, что каждое историческое явление по необходимости смесь этих двух начал”4. Взаимопереплетённость добра и зла приводит к тому, что в процессе исторического творчества “относительное зло может стать орудием добра”, а значит, нравственной задачей каждого человека должно являться стремление всячески способствовать этому процессу5. Сама правда, по Устрялову, представлена в двух ипостасях — как “предельная правда Божия” и как “правда в её естественном и нормальном, объективном, жизненном воплощении”6. Эти два воплощения правды на протяжении истории постоянно борются между собой: “Правда в своем законном, конкретном объективно-историческом воплощении сталкивается с правдой в её чистом, отвлечённом, абсолютном выражении”, а значит, попытки реализовать идеализированное представление о правде могут помешать реализации принципов конкретной правды7.

Вслед за этим русский публицист обосновывает также борьбу, разру­шения и жертвы, которые являются необходимым условием развития человечества, ибо “только наивность либо лицемерие могут отрицать оправданность борьбы”. Суровость и жестокость борьбы, по Устрялову, глубоко оправдана тем, что в конечном итоге она приводит к достойным целям (“Наше время”). Знаменитый тезис “цель оправдывает средства”, рассматриваемый как квинтэссенция макиавеллизма, Устрялов трансфор­мирует в мысль о том, что “цель оправдывает жертвы”: “Жертвы оправданны только тогда, когда они — реальные и необходимые средства к достойным целям”8. Русский мыслитель придерживается также мысли о том, что история является “самой жестокой из всех богинь, влекущей свою триумфальную колесницу через горы трупов” (“На новом этапе”).

Философским оправданием принципа борьбы стал для Устрялова гегелев­ский подход к действительности, согласно которому “жизнь есть сочетание противоположностей”9, то есть противоречия стягиваются к полюсам, которые затем взаимоуничтожаются (“снимаются”, по Гегелю), порождая новое качество. Отсюда идея обоснования революционного насилия, ненависти и борьбы: “Нередко размах отрицания и ненависти — своеобразное ручательство жизненности организма”10. Отрицание, по мысли русского философа, никогда не бывает тотальным. В лучших традициях гегелевской мысли Устрялов считает, что “…революционный смерч не в состоянии всецело отменить старой жизни…”11. Мыслитель стремится увидеть в нарождающемся послереволюционном строе здоровые элементы старого порядка, так как “…и отрицание может сослужить положительную службу, если оно будет вовремя отменено новым творчеством”12.

Апелляция к диалектическому методу Гегеля помогла Устрялову вписать революцию в ткань своих философских размышлений и обосновать идею необходимости, естественности и закономерности революции, когда столк­но­вение русского национализма (тезис) и интернационального коммунизма (антитезис) закономерным образом выливаются в политику государственни­ческого национал-большевизма (синтез): “Марксова борода по-своему... “переваривается” русской действительностью, логическая и психологическая пестрота революционной весны “утрясается”, приобретая цельный стиль и единое культурно-национальное устремление... народ приходит к осознанию новой своей государственности”13.

В связи с проблемой осмысления революции стоит упомянуть и идеи так часто цитируемого Устряловым французского консервативного мыслителя Жозефа де Местра. Перед де Местром на заре XIX столетия стояла схожая задача — необходимо было обосновать Французскую буржуазную революцию 1789 года, вписать её в контекст своих философских размышлений. Де Местр, исходя из религиозно-провиденциалистского восприятия исторического процесса, расценил факт революции как свидетельство прямого божест­венного вмешательства. Революция рассматривается французским мысли­телем как божья кара провинившемуся человечеству. В восприятии Устрялова революция свободна от религиозного звучания, она является лишь частным проявлением всеобщего закона развития, несет в себе положительный, творческий заряд, позволяя обществу достичь более прогрессивной стадии развития. Русским мыслителем декларируется не только примирение с революцией, но и постулируется необходимость сотрудничества с ней. Он упрекает эмигрантскую интеллигенцию в узости мышления, в неспособности увидеть себя в революции и распознать революцию в себе — вскрыть не только “национальные истоки великого кризиса наших дней, его светлого и темного ликов”14, но и “познать себя”15. Именно в революционные эпохи, в моменты грандиозных мировоззренческих сломов перед интеллигенцией — образованнейшим слоем народа, “уцелевшим в революции и принявшим её, остро встает задача не политического уже, а духовного самоопре­деления”16.

Успехи СССР в послереволюционном экономическом строительстве и отстраивание здания российской государственности окрыляли Устрялова, убеждали его в правоте своих исходных тезисов, заставляли призвать всех русских патриотов “не бессмысленно бороться с новой Россией... а посильно содействовать её оздоровлению, честно идти навстречу “новому курсу” революционной власти, становящемуся жизненным, мощным и неотврати­мым фактором воссоздания государства российского”17. Подтверждением теоретической позиции Устрялова стал взятый советским руководством курс на “построение социализма в одной стране”. Тактический принцип Ленина был превращён Сталиным в стратегическую идею развития советского государства и стал идеологическим обоснованием сталинской политики строительства социализма. Устрялов рассматривает данный лозунг как “особую, своеобразную, защитную теорию” и даже провозглашает идеал своеобразной советской автаркии, в соответствии с которым “СССР должен стать в известном смысле “самодостаточной, самодовлеющей страной” (“Hiс Rohdus, hiс salta!”). Более того, данный процесс, который русский публи­цист называет не иначе, как “национализация Октября” , носит взаимо­обусловленный характер — не только русская государственность проступает в результатах революции, но и “революция входит в плоть и кровь народа и государства”, не только Октябрь национализируется, но и “нация советизи­руется”18.

В основе этих взаимообусловленных процессов просматривается, по мысли Устрялова, фатальная логика исторического развития — любое социально-политическое явление несёт в себе внутреннюю идею, которая обречена на свое конечное осуществление. Однако жизнь приближается к своей цели “кривыми путями”19, соблазняет человека идеальными целями, призывает его к осуществлению несбыточных мечтаний, воплощая при этом через реальные, практические действия человека свои сверхзаданные задачи. Поэтому понять скрытые пружины истории и имманентную логику историче­ского процесса можно лишь тогда, когда политик осознает зависимость своих действий от “требований времени” и “разума эпохи”20 . В политической деятель­ности проступает детерминизм, который выражается в том, что цель превра­щается в средство — в этом и состоит проявление знаменитой гегелевской “хитрости разума”, когда “спутанная взаимозависимость между “целью и средством”... приводит подчас к любопытнейшей исторической диалектике, явственно вскрывает в этих движениях игру “лукавого Разума”21. Данный процесс Устрялов обозначает как “гетерогения целей”, называя его “фунда­мен­тальным тезисом теории исторического познания”: “Одно дело — субъек­тивные умыслы, чаяния, стремления агентов исторического развития, другое дело — его объективная логика”22.

Спасение России, выведение её “из ужасного лихолетья” связывает мыслитель с проявлением всё того же объективного хода исторического развития, который проявит себя через “здравый смысл народа”, через “историческое чутье широких масс” и через “тот государственный стихийный инстинкт, которым создавалась и крепла русская земля”23. Объективный ход истории тем самым “поправляет” субъективные надежды и желания человека: “…По мере осуществления тех или других частных задач, реализации тех или иных средств, — пишет Устрялов, — движение… сворачивает в сторону от первоначальной цели, накатывается на побочные, проселочные дороги и через них выходит к иной цели, новой задаче, не совсем похожей, а то и совсем непохожей на первоначальную…”24.

По мысли Устрялова, не только история, но и сама революция, как часть и кульминация некоего этапа исторического развития, также имеет свою “логику имманентного развития...”25. Русский мыслитель разделяет взгляд на революцию Л. Троцкого, для которого “революция есть неистовое вдохно­вение истории” (“На новом этапе”). Не только история приводит к революции, но и сама революция, как демиург, творит новую, “великую историческую эпоху”, а значит, “революция — это не событие только; это — эпоха” (“Наше время”). Смысл революции станет доступен пониманию лишь спустя время, когда она на закате26, но уже сейчас можно утверждать, что “революция была прежде всего актом воли страны к победе”, когда “сплотились все русские граждане без различия направлений и мировоззрений”, а сама революция “превратилась в патриотический символ, в национальный долг, в клич победы” (“Революция и война”).

Последние работы Устрялова в философском плане являются наиболее интересными, в них он не только осмысливает ход истории, но и пытается обозначить свое видение внутреннего источника исторического процесса, определить сущность государства, а также обрисовать свое представление о перспективах социального развития. Природа государства мыслится русскому философу как “союз власти и подчинения”, основы которого “заложены в таинственной глубине человеческой природы, человеческой психики”. До тех пор, пока человек не переродится психически, “власть будет неизбежным элементом общества”. При этом основным ресурсом, главной опорой власти является “не физическая сила, не пушки и не кулаки, а души человеческие”, тоскующие по авторитету. В них “упорно живет жажда господства, инстинкт власти” (“Понятие государства”). Поэтому не прихо­дится удивляться, что “государство большевизма и фашизма претендует на водительство не только политическое, но и культурное, миросозерцательное. Оно хочет быть всем во всём. Его задача — не только пасти тела, но и ковать души” (“Наше время”).

Идея Устрялова относительно возможности психического перерождения и вырождения человечества звучит особенно актуально применительно к началу ХХI века, когда моральное вырождение общества влечёт за собой крах идеи власти и принципа государственности. Во времена Устрялова, в первой трети ХХ столетия, идея власти торжествовала, а принцип государст­венности переживал свой расцвет, что было связано не только с появлением крайне этатических режимов, но и продиктовано объективными истори­ческими условиями — любая нация в целях самосохранения просто обязана стремиться к созданию мощного в военно-политическом и экономическом отношении государства. Государство виделось единственной формой социального бытия человека, что произошло после достаточно неубеди­тельных попыток либерально-демократической идеи в конце XVIII—XIX веках “разгосударствить” человека и противопоставить его индивидуальные субъективно-гипотетические права объективно-реальным правам и интере­сам государства: “Если прежде, в XIX веке, вокруг парламентов сияли свя­щенные ореолы и декларации прав человека почитались выше библии, то теперь, особенно в международном молодом поколении, побеждает обрат­ное общее место: всё, что от демократии — гнило, негодно, презренно” (“Наше время”). Русский философ предрекает западным демократиям скорую гибель: “Есть основания утверждать, что если современные демократии пребудут и впредь такими же, каковы они сейчас, — они погибнут от морально-политической малярии, треплющей их на наших глазах” (“Наше время”).

Устрялов усматривает в идее демократии скрытую угрозу для существо­вания России в том, что страна может потерять нить своего собственного, самобытного развития, сбиться с предначертанной ей дороги и “вместо того, чтобы в муках искать своего собственного выхода, предчувствованного её глубочайшими умами и болезненно нащупываемого её великой революцией”, может “пасть ниц перед линяющими западными канонами, зачеркнуть свою культуру и свою революцию, дабы скорее обзавестись “мирной демократи­ческой конституцией”27.

Устрялов предрекает демократии смерть исходя также из представления о природе самого государства. В его основе, по мысли философа, лежит идея, присутствующая в сознании таких вождей, как Ленин или Муссолини, которые, будучи “рабами идей, поклонниками принципов, властвующих в их сознании”, руководят народом, “упоенно культивируя жесткую и абсолют­ную власть”. Таким образом через сознание вождей людьми правят идеи (“Понятие государства”). Каждое государство несёт в себе свою идею, “кото­рую оно считает истинной, достойной, праведной, и в духе этой конкрет­ной, положительной идеи укрепляет себя и формирует своих граждан”28.

Современный мир, по Устрялову, есть арена столкновения и борьбы разных идей, носителями которых являются народы, при этом “каждый великий народ верит в свою “идею”, верит, что он нужен миру, что “слово” его призвано прозвучать громко и послужить на благо человечества”. Однако “лишь тот народ достоин жизни и победы, который лучше противника, чья национальная “идея” выше, совершеннее”. Поэтому свою идею каждый народ призван отстаивать в борьбе, он верит в себя и “готов защищать свое достояние до последней капли крови” (“Революция и война”). Таким образом, двигателями истории являются “идеи-силы”29, они правят человечеством и творят “новый человеческий материал”. Отсюда вполне закономерным выглядит тезис философа о том, что современную “буржуазную формальную демократию призвана сменить идеократическая диктатура” (“Наше время”).

Скрытый материализм демократической идеи, либеральный принцип мнимого самоопределения призваны сойти со сцены ещё и потому, что они не соответствуют природе человека, для которого всегда была характерна “жажда якоря, тоска по миросозерцанию”: “Правовое государство свободы и самоопределения личности с его благородным непредрешенческим формализмом не годится, “не звучит” в такие времена: вместо хлеба и веры оно предлагает камень безбрежного выбора. Оно не холодно и не горячо, — оно тепло. Оно — организованное сомнение, а люди требуют спасительной очевидности. И характерным признаком современных диктатур... является их “идеократический” пафос. Они несут... собою целостное миросозер­ца­ние, систему завершенного вероучения...”30. Данное вероучение носит не только антилиберальный, но и антиматериалистический характер. По мнению Устрялова, в истории человечества грядет эпохальный духовный переворот, связанный с переориентацией сознания с материальных на духовные ценности. В связи с этим русский философ цитирует слова А. Бруэро: “В то время как современная эпоха проникнута законами материи, в глубине человеческого сознания зреет великая реакция в защиту духовных ценностей. В ближайший исторический момент свершится огромное алхимическое преображение материальных ценностей: кризис превращения материи в идею”31. Первыми симптомами такого переворота служит появление принци­пиально новых политических режимов — коммунизма, фашизма и национал-социализма.

Устрялов пытается увидеть в новых мировоззренческо-этатистских режимах контуры будущего духовно-политического синтеза. Ход истории неумолим, законы диалектического развития непреложны, а значит, “история, жизнь, как и мысль человеческая, никогда не удовлетворятся односторон­ними решениями, отвлеченными началами, всегда будут тянуться к синтезу, подлинному и неложному”, а “дело синтеза и состоит, как известно, в “снятии противоположностей” (“Наше время”). При этом будущий социально-политический строй станет синтезом двух идей, “двух субстанциальных идейных точек”, двух “неразложимых интуиций”, “краеугольных камней”, двух мироощущений и вер — с одной стороны, это индивидуализм, вера в ценность личности, с другой стороны — универсализм, вера в сверхличную ценность: “Первые в недрах своих неизбежно таят тоску по свободе, по личности, по субъекту, вторые — тоску по сверхличному авторитету, по истине, по Предмету”.

В процессе будущего развития человечества в единое целое сольются две интенции — “вселенская устремленность русской революции, нераз­рывная с её действенной верой в творческую мощь человека”, и “предметная зоркость европейского сознания в отношении к живому многообразию конкретных социальных реальностей”. Таким образом, человечество встанет на путь “большого синтеза”, достигнет “новой ступени в бесконечной перспективе истории” (“Наше время”).

Осмысливая способы будущего синтезирования, Устрялов остается верен своему волюнтаризму, указывая на то, что “большие исторические синтезы” между “великими идеями-силами” “достигаются не сговорами и компромис­сами, не “мирным обновлением” и лоскутными эклектическими помесями, — они рождаются в борьбе, в испытаниях огнем и молотом, верой и правдой”. Помимо взгляда на новый синтез как на борьбу идей-сил, русский философ указывает также на преимущественно духовный способ будущего объеди­нения человечества, которое нуждается, прежде всего, в “новом сознании”: “...Необходима не только слепая логика материальных сил но и конкретная идея, направляющая и формирующая. Идея, превращенная в непосредст­венный жизненный стимул, владеющая не только умами, но и сердцами, творящая нового человека. Идея, облеченная в плоть и кровь, становящаяся живым центром вселенской культуры, нового всемирно-исторического синтеза” (“Наше время”).

Н. В. Устрялову не суждено было увидеть, что результаты национально-государственнического перерождения русской революции были уничтожены в процессе жесткого политико-мировоззренческого противостояния Советского Союза и Запада, что повлекло за собой гибель советской империи и в настоящий момент выражается в целенаправленном морально-государствен­ни­ческом разложении русской нации. Пророчество русского мыслителя относи­тельно нового синтеза не сбылось, скорее наоборот, этатистские режимы сами стали жертвой либерально-материалистической диктатуры, пытающейся в настоящее время распространить свое политико-экономическое влияние на все стратегически важные регионы планеты. Человечество, конечно же, восстанет против угрозы либерально-материа­листической смерти. Хотелось бы верить, что именно Россия возглавит новую реакцию духа.

Примечания

 

1 Среди сочинений Н.В. Устрялова, изданных в последнее время, следует назвать: Проблема прогресса. М., 1998; Итальянский фашизм. М., 1996; Германский национал-социализм. М., 1999; Национал-большевизм. М., 2003. С сожалением приходится констатировать, что остаются не переизданными ещё очень многие, принципиально важные работы Устрялова, которые позволят взглянуть на него не только как на политического публициста, но и как на крайне интересного мыслителя, создавшего свою оригинальную философскую, правовую и этическую концепцию.

2 У с т р я л о в   Н. Наше время. Шанхай, 1934. С. 160.

3 Он же. Лик века сего // Национал-большевизм. М., 2003. С. 429.

4 Он же. Вера или слова? // Там же. С. 449.

5 Он же. Вера или слова? // Там же. С. 449.

6 Он же. Трагедия правды (Памяти Л. Н. Толстого как социального философа) // Там же. С. 462—463.

7 Он же. Трагедия правды (Памяти Л. Н. Толстого как социального философа) // Там же. С.463.

8 Он же. Два этюда // Там же. С. 330.

9 Он же. Лик века сего // Там же. С. 429.

10 Он же. Лик века сего // Там же. С. 430.

11 Он же. О разуме права и праве истории // Там же. С. 417.

12 Он же. Лик века сего // Там же. С. 430.

13 Он же. Интеллигенция и народ в русской революции // Там же. С. 392.

14 Он же.  Пророческий бред (Герцен в свете русской революции) // Там же. С. 482.

15 Он же.  Пророческий бред (Герцен в свете русской революции) // Там же. С. 482.

16 Он же. Вперед от Вех! // Там же. С. 201.

17 Он же. Эволюция и тактика // Там же. С. 187.

18 Он же. Обогащайтесь // Там же. С. 343.

19 Он же. Лик века сего // Там же. С. 432.

20 Он же. Россия на Дальнем Востоке // Там же. С. 333.

21 Он же. Два этюда // Там же. С. 327.

22 Он же. Два этюда // Там же. С. 327—328.

23 Он же. 14 съезд // Там же. С. 368.

24 Он же. Два этюда // Там же. С. 327.

25 Он же. Потерянная и возвращенная Россия // Там же. С. 226.

26 Он же. Вперед от Вех! // Там же. С. 200.

27 Он же. Кризис современной демократии // Там же. С. 392.

28 Он же. Германский национал-социализм. М., 1999. С. 123.

29 Развивая свою концепцию, Устрялов, видимо сознательно, заимствует терминологию французского исследователя А. Фуйе, который, рассматривая внутренние стимулы исторического развития, также называл их “идеями-силами”.

30 У с т р я л о в  Н. Германский национал-социализм. М, 1999. С. 123.

31 Он же. Наше время. Шанхай, 1934. С. 93.

Сергей СЕМАНОВ • Сталинская контрреволюция и арбатские дети (Наш современник N10 2004)

Сергей СЕМАНОВ

СТАЛИНСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ


И АРБАТСКИЕ ДЕТИ

 

Бывает, нередко бывает в литературе, что произведение, вызвавшее невероятный шум и читательский успех при своем появлении, вскоре напрочь уходит в небытие, оставив после себя только самый факт того громкого и краткого успеха. Именно такова судьба романа А. Рыбакова (Аронова) “Дети Арбата”, изданного впервые в 1987 году и продолженного романом “Тридцать пятый и другие годы” в 1988-м.

Книги сразу сделались (как, впрочем, и многое тогда!) пресловутым “дефицитом”, многолюден был хор восторженных критиков (весьма, впрочем, однообразных по составу). Почему же?

Скажем сразу, и вполне недвусмысленно — случайностей в общественных явлениях такого рода не бывает. Значит, автор сумел заинтересовать общество, высказал вслух нечто такое, о чем до него не знали или не говорили. Рыбаков-Аронов был еврейским патриотом, именно с этой точки зрения он описал то, что мы теперь называем сталинской контрреволюцией — как в середине тридцатых годов Сталин жесткими усилиями заменил всевластие Коминтерна на советско-патриотическую державность. Рыбаков описал это с сугубо отрицательным знаком, эту точку зрения разделяют и поныне многие его единомышленники у нас и за рубежом. Тогда же это было ново.

Но не только. Рыбаков взрослым человеком пережил ту эпоху, многое знал и видел, а главное — в переломное время конца восьмидесятых годов впервые рассказал обществу о многих делах и людях, о которых большинству его читателей было известно очень немного. Вот почему беллетристика Рыбакова многими воспринималась тогда как некое историко-политическое откровение.

Скороспелое то впечатление современников всячески подогревалось неумеренными восторгами либерально-еврейской критики. Простенькая проза Рыбакова выдавалась ими не только за правдивейшее истолкование отечественной недавней истории, но и за художественный шедевр. Теперь-то, когда газетная пыль времен давно осела, авторы тех восторгов стараются их не вспоминать и тем паче не переиздавать (например, самый заметный из той среды — Лев Аннинский). Но тогда, на исходе суматошных восьми­десятых, только один критик кратко выразил суть рыбаковской, так сказать, эстетики — это покойный ныне Вадим Кожинов. Он ядовито заметил, что тайные разговоры Сталина с Ягодой напоминают заговорщические беседы кардинала Ришелье с коварной Миледи в романах Дюма-отца... Верно, хотя Дюма всё же талантливее Рыбакова.

А. Рыбаков попытался создать эпос той эпохи. На первом плане, конечно, высшие деятели партийного руководства и Лубянки, но не забыты и рядовые советские интеллигенты и даже приангарские колхозники. Замах широк, поэтому интересно, какие же общественные вопросы той поры заняли главное внимание автора?

Прежде всего — “необоснованные репрессии” партийных деятелей, верхушки советской интеллигенции, участников разного рода оппозиционных партийных групп, даже участников сионистского движения. Не забыто и “завинчивание гаек” в столичном искусстве, например, про “ругань” в газетах Камерного театра. Это, как и многое иное, было новым, неизвестным или забытым. Еще больший интерес вызвали описываемые Рыбаковым интриги в сталинском окружении — никогда, скажем, ничего не писалось о “кремлев­ском заговоре” 1935 года, а Рыбаков написал. Конечно, оценив “заговор” как грубую инсценировку Сталина; считавшегося главой “заговора” тогдаш­него секретаря ВЦИК СССР А. Енукидзе назвал “человеком кристальной честности и порядочности”. Впервые в советской литературе предстали Н. Ежов, Г. Ягода и даже их никогда дотоле не поминаемые подчиненные с огромными полномочиями — Паукер, Слуцкий, Миронов и иные (подлинная фамилия Льва Миронова была Каган, но о том не сказано, хотя осведом­ленный Рыбаков этого не мог не знать).

Словом, новаций для той поры набралось немало. На их фоне высвечи­валась жизнь советского народа в “тридцать пятый и другие годы”. Получа­лось, что все, кроме, конечно, коварного Сталина, страдали и мучились: тонкие большевики-ленинцы от грубых большевиков-сталинцев, модерновые театралы от кондовых реалистов, арбатские интеллигенты от арбатских же русских хамов, а приангарские колхозники... ну, те от собственной дикости и невежества. Более того, никакого просвета в жизни не намечалось, всё клонилось к худшему.

В ту пору размашистые рыбаковские описания нельзя было соотнести с подлинными историческими документами, наглухо запертыми в архиво­хранилищах. Теперь в этой области положение круто изменилось. Опубли­ковано, причем полно и добросовестно, с точными пояснениями и примеча­ниями, великое множество подлинных исторических документов. Из тех самых ранее запертых архивов. И “новации” Рыбакова сразу оказались... выдум­ками.

Для начала — мелочь, но очень типичная для данного сюжета. В романе подробно описана сцена, как Сталин принимает Маленкова в своем крем­левском кабинете и дает ему важное секретное поручение. Точно названа дата — 9 июля 1935 года. Но вот опубликован полный и точный список всех посетителей Сталина в Кремле с конца двадцатых годов и до кончины, и что же? Впервые Г. М. Маленков, тогда сотрудник аппарата ЦК ВКП(б), не более, попал в кремлевский кабинет Генсека лишь 3 февраля 1937 года. Пояснять тут нечего...

Теперь в свете многих научных публикаций можно ясно представить себе подлинную картину того, как и чем жил советский народ, все его общест­венные слои в те годы, какие сдвиги происходили во внутренней политике страны и в каком направлении. Сопоставление подлинной исторической реальности с описаниями Рыбакова безусловно показывает явную односто­ронность, более того — предвзятость автора. А кроме того — направленность его внимания на очень узкий общественный слой.

Назовем важнейшие публикации последних лет, много-много спустя после выхода “Детей Арбата”. Это два солиднейших документальных сборника — “Сталинское политбюро 30-х годов” и “Сталин и Каганович. Переписка. 1931—1936 гг.”, а также научные работы академического историка Юрия Жукова, в особенности последняя из них — “Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933—1937 гг.”. Все изданы в столице на высоком научном уровне, последняя — в 2003 г.

Давно было известно, что после убийства Кирова из Ленинграда органами ОГПУ было выслано множество людей их числа так называемых “лишенцев” — бывших священнослужителей, дворян, офицеров, купцов, чиновников, а также — подчеркнем это! — их детей. Набралось тех несчастных около 12 тысяч, ни малейшего отношения к Кирову вообще не имевших (А. Солженицын назвал это “кировским потоком”, видимо, из разговоров той поры). И вот 13 мая 1935 года новоназначенный прокурор СССР А. Вышинский направил письмо в Полит­бюро, что многие из тех граждан были высланы незаконно. Вскоре часть из них была возвращена без всякого поражения в правах.

26 июля того же года Политбюро утвердило решение “О снятии судимости с колхозников”, согласно которому освобождались из заключения или ссылки все осужденные на срок менее пяти лет (речь шла, в частности, о пресловутом “законе о колосках”, под который попадали в основном женщины и подростки). В результате такой меры были освобождены от любых форм наказания без малого 770 тысяч граждан, причем со всех была снята судимость, то есть ограничения в правах. Если в первом — ленинградском — случае речь шла в основном об интеллигенции, то во втором — о полуграмотных колхозницах или деревенских несмышленышах, никак уж не могших себя защитить в тенетах сурового судейского крючкотворства. Как видно, в обоих случаях решения касались судеб множества рядовых граждан.

Проследим далее важнейшие государственные решения той поры, имевшие, без преувеличения, всенародное значение. С 1 октября 1935 года была отменена карточная система, открылась свободная продажа продо­вольст­венных товаров, а несколько позже и товаров промышленных. Вскоре в этой же сфере произошло событие вроде бы не очень важное, но чрезвычайно характерное — 1 февраля 1936 года был упразднен Торгсин. Тут необходимы пояснения, ибо этот уродливый образец тогдашнего “новояза” давно выветрился из русского языка. Еще в начале нэпа “пролетарское государство” разрешило гражданам сдавать драгоценности или иностранную валюту, а взамен получать особые чеки, по которым можно было купить на соответствующую сумму продовольствие или одежду в магазинах так называемого Торгового синдиката (Торгсина). Уродливое это явление выпало из нашей истории, до сих пор ни одной научной работы нет. Зато отразилось в советской художественной литературе, вспомним хотя бы главу из “Мастера и Маргариты”, где кот Бегемот попадает в этот самый Торгсин, после чего там происходят умопомрачительные события.

Всю желчь обездоленного и “классово чуждого” русского человека той поры излил Михаил Булгаков в этой своей сатире! Устроители Торгсина предусмотрительно постановили, что сдаваемые к ним ценности вознаграж­даются лишь по весу драгоценного металла или камней. Вот и получалось, что золотой орден екатерининских времен ценился как “зубное золото”, а серебряная римская монета как советский полтинник. Вроде бы странно, ведь учредители Торгсина были весьма опытны в купле-продаже ювелирных изделий. Нет, то было продумано четко и хладнокровно. Какому-нибудь “лишенцу” не полагалось масла по карточкам, а оно позарез нужно было семье. Вот и отдавали драгоценности за бесценок. А куда они потом девались, пока не выяснено. В этой связи не стоит удивляться обилию русского антиквариата на современных западных аукционах. Как бы то ни было, но Торгсин отменили.

К первому января 1936 года всё русское, всё христианское население Советского Союза получило неожиданный и радостный подарок — разрешение праздновать Новый год с рождественской ёлкой. Тут опять требуются пояснения. При Ленине и Троцком новогодние праздники приравнивались к религиозным предрассудкам, даже с черносотенным душком, и запрещались. В 1928 году Наркомзем Российской Федерации специальным строгим циркуляром запретил рубку елей для праздников, виновные карались. И вот вдруг в газетах появились рассуждения, что новогодняя ёлка, мол, хороший детский праздник, ничего страшного... Тут же ЦК комсомола дал соответст­вующее распоряжение для школ и дворцов пионеров. Более того, Совнарком и ВЦСПС постановили перенести выходной с 30 декабря на 1 января. Впервые советским гражданам разрешили безбоязненно и открыто встретить наступающий Новый год.1936-й.

То была не мелочь, отнюдь! Граждане страны как бы возвращались к естественной жизни после без малого двадцатилетнего атеистического ущемления. И касалось это миллионов русских людей самых различных общественных слоев. Событие это надолго осело в народной памяти. Хорошо помню в свои детские годы рассказы о том взрослых. Примечательно также, что в книгах А. Рыбакова про то не поминалось. Видимо, дети Арбата Новый христианский год не праздновали... По коммунистическим или иным каким соображениям.

Отмена жестоких “классовых ограничений”, раскалывавших советское общество, неуклонно продолжалось и расширялось. 30 декабря 1935 года “Известия” опубликовали постановление правительства, озаглавленное очень скромно: “О приеме в высшие учебные заведения и техникумы”. Уже пятна­дцать лет по заветам Троцкого, Луначарского, Бухарина, Покровского и прочих марксистов-космополитов, управлявших в красной России наукой и культурой, дети “бывших” в университеты и даже техникумы допускались с величайшим трудом, преодолевая всяческие трудности и унижения. И вот наконец: “Отменить ограничения, связанные с социальным происхождением лиц, поступающих в эти учебные заведения”. О том, какое облегчение наступило для молодых людей (и родителей!), нет пока ни одной хоть краткой работы. А ведь это судьбы миллионов людей!

21 апреля 1936 года в той же газете появилось постановление, тоже коренным образом изменившее жизнь множества российских граждан. “Учитывая преданность казачества советской власти, — говорилось там, — отменить для казачества все ранее существовавшие ограничения в отношении их службы в рядах Красной армии”.

...Потомки донских, кубанских, терских и оренбургских казаков расска­зы­вали автору, что известие это вызвало ликование в станицах и городах всех одиннадцати казачьих войск. Унизительное тавро было снято со славного российского военного сословия! Более того: вскоре Политбюро по предло­жению К. Ворошилова постановило воссоздать казачьи части, причем с их исторической формой. Само собой с казаков снимались и все прочие ограни­чения в гражданских правах, возложенные на них Свердловым, Троцким, Сырцовым, Шеболдаевым и прочими евреями-комиссарами в пору кровавого “расказачивания”. Гражданская война для казаков наконец-то закончилась.

В 1935-м и в особенности в начале 1936 года (напомним, время основного сюжета А. Рыбакова) в высшем руководстве страны напряженно обсуждался проект новой Конституции. Во главе всего дела стоял непосредственно Сталин. Напомним, что первая Советская Конституция 1918 года была сугубо классовой, то есть права крестьянства были ограничены по сравнению с правами “пролетариата”. Следует подчеркнуть, что принадлежность к этому самому “пролетариату” рассматривалась в двадцатые годы довольно-таки широко: помимо промышленных рабочих туда зачислялись представители так называемых в прошлом “угнетенных наций”; дети буржуазии, раввинов или мулл беспрепятственно шли тогда в университеты.

1 июня 1936 года открылся пленум ЦК ВКП(б), посвященный подготовке новой Конституции. Выступил Сталин. Его речь в контексте того времени и той политической среды следует признать безусловно революционной (или контрреволюционной, это уж на чей вкус). Вот суть сказанного: “Пролетариат — это класс, эксплуатируемый капиталистами. Но у нас класс капиталистов ликвидирован... Можно ли после этого назвать рабочий класс пролетариатом? Ясно, что нельзя... Наше советское крестьянство является совершенно новым классом... Изменился состав интеллигенции, самый характер деятельности интеллигенции. Она является теперь равноправным членом общества, где она вместе с рабочими и крестьянами, в одной упряжке с ними, ведет стройку нового, бесклассового социалистического общества”.

При Троцком и Дзержинском за такие слова расстреляли бы сразу.

При “кровавом Сталине” это воплотилось в жизнь, в повседневный быт всего советского народа. Жители деревень перестали считаться — согласно Марксу и Троцкому — “порождающими капитализм” во вред “пролетариату”. Инженеры и учителя, врачи и доценты стали пользоваться общественным уважением, а ведь только вчера слово “интеллигент” было бранной кличкой. Повторим, то касалось судеб миллионов и миллионов рядовых граждан, причем не когда-нибудь “в следующей пятилетке”, а сегодня, сейчас. Как тут было не радоваться, как не запеть дружным хором популярнейшую песню тех лет: “3олотыми буквами мы пишем всенародный сталинский закон”.

И еще лишь одно дополнение в этом впечатляющем перечне положи­тельных перемен. Как известно, Ленин был богоборцем, так он и воспитал свою партию. В ходе гражданской войны дело усугубилось тем, что многие право­славные священнослужители открыто, с церковной кафедры, сочувствовали белогвардейцам. Трагический сюжет этот ныне хорошо известен. При обсуждении проекта Конституции многие деятели “ленинской гвардии”, еще сохранившие влияние, требовали законодательно “запретить отправление религиозных обрядов”.

Ответ Сталина был не только тверд, но и красноречив: “Я думаю, что такая поправка должна быть отведена... Во-первых, не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны советской власти. Во-вторых, если народ кой-где и изберет враждебных людей, то это будет означать, что наша агитационная работа поставлена плохо...”. Итак, несчастные “лишенцы”, пораженные в правах, навсегда исчезли из гражданской жизни. В том числе и те, кто попал в их число за “отправление религиозных обрядов”...

Итак, именно в 1935 и 1936 годах в судьбах громадного большинства народа произошли резкие и существенные изменения. И они были, безусловно, к лучшему. Однако обо всем этом из романов А. Рыбакова читатели ничего не узнали, а восторженные певцы автора ничего им не пояснили. Очевидец событий, Рыбаков о таких существенных изменениях в окружавшей его тогдашней жизни не мог не знать. Однако те глубинные для народа события его просто-напросто мало интересовали. А что же осталось в памяти и вызвало писательскую сосредоточенность? Прежде всего “дело Енукидзе”, именуемое также в литературе как “кремлевский заговор”.

Рыбаковская оценка Енукидзе приведена выше, а самый “заговор” писатель счел грубой сталинской провокацией. Но так ли это?

Авель Енукидзе, сын грузинского крестьянина Кутаисской губернии, с юности был участником революционного движения в Закавказье, потом в России, большевик. С лета 1918 года стал при Свердлове секретарем ВЦИК (на тогдашнем новоязе — Всероссийский центральный исполнительный комитет), оставался на этой должности и при М. И. Калинине с завидной для той бурной поры устойчивостью, вплоть до июня 1935 года, когда был неожиданно сброшен со всех постов, потом арестован и погиб. Считался “жертвой культа”...

Теперь-то наконец документально установлено, что Енукидзе выделялся среди всего тогдашнего партийного руководства пристрастием к роскоши и всякого рода излишествам, вплоть до распутства с несовершеннолетними. Увы, это так. Подробности известны и публиковались, приводить их не станем, окружающая нас ныне действительность и без того переполнена такой гадостью.

Ну а “кремлевский заговор”? Это тоже историческая реальность. По обычаям того сурового времени никаких достоверных подробностей не оглашалось, а слухи ходили самые разнообразные. Они осели в памяти тогдашнего поколения, а потом передавались долгие годы изустно — как всегда в таких случаях, всё более теряя свою подлинную историческую достоверность. Что же в действительности обнаружилось в Кремле весной и летом 1935 года?

К середине тридцатых годов в правящих верхах партии вновь начало складываться организованное сопротивление Сталину. Он уже был признан­ным общенародным вождем и стал проводить внутреннюю политику, явно расходящуюся с догматами первых лет Октября. Особенно это касалось сферы идеологии. Осторожно, безо всякого шума, но твердо и последовательно, Сталин устранял интернационально-коминтерновскую линию, заменяя ее государственно-патриотической. (Напомним, что понятие “патриот” для Троцкого, Бухарина и прочих было сугубо отрицательным, бранным. Это шло еще от Маркса.)

Такое нравилось далеко не всем в партийном руководстве, особенно из числа так называемой “ленинской гвардии”. Потом, когда эта “гвардия” была политически разбита и устранена от власти, ее идейные потомки начали задним числом противопоставлять Ленина — Сталину. Мол, партийного демократа (и его такое же окружение!) заменил деспот-азиат со своими подручными. Схема эта не только примитивная, она недостоверна исторически.

Зиновьев и Бухарин, Эйхе и Рудзутак, Тухачевский и Гамарник, все прочие, потерпевшие поражение, были ничуть не “демократичнее” Молотова или Ворошилова. Более того, двое последних, как и их сотоварищи по сталинскому ЦК, были деятелями в существенной степени народными. У них не было высокомерия “старой гвардии” в отношении к руководимому ими “международному пролетариату”, который, по старой марксистской установке, мировоззрения самостоятельно выработать не способен. За него этим должны заняться вселенские революционеры-интернационалисты.

В двадцатые годы Троцкий, потом Зиновьев, потом Бухарин со своими немногочисленными, в общем-то, присными выступали против сталинской линии открыто. Чем это кончилось для них, известно, а подавляющая часть партии, которая уже к тому времени существенно “обрусела”, безусловно, поддержала своего народного вождя. Тогда противники Сталина перешли к действиям тайным. К заговорам.

Один из них вызрел в столичном Кремле как раз к 1935 году. Енукидзе был не только одним из руководителей Верховного Совета СССР, но и конт­роли­ровал все внутренние службы Кремля, включая его охрану. Напомним, что там располагались квартиры руководителей партии и государства, от Сталина до опального уже Бухарина. Комендантом Кремля был латыш Рудольф Петерсон, подчинявшийся непосредственно Енукидзе. Так сложилось уже к 1920 году и тянулось без изменений до 1935-го. Все сотрудники Кремля подбирались ими, вплоть до библиотекарей и подавальщиц в столовой.

Енукидзе был во властных верхах деятель известный и влиятельный. По служебному положению и давним партийным связям он знал, что называется, “всех”. Поворот Сталина от интернациональной мировой революции к национально-государственной идее не устраивал Енукидзе, как и многих его сотоварищей. Отсюда один лишь шаг до создания и объединения круга недовольных Сталиным и его политическим поворотом. Разумеется, то не был “Заговор Фиеско в Генуе”, не мальчишки его затевали, а опытные конспираторы. В число осторожных заговорщиков входили отдельные партийные деятели — И. Пятницкий (Таршис), Р. Эйхе и др., военные чины (впоследствии проявившиеся в “деле Тухачевского”), ответственные работники НКВД, за которыми в отдалении маячил коварный Ягода.

“Кремлевский заговор”, как это обычно и бывает, раскрылся случайно. Расследование возглавил Н. Ежов, ставший именно с 1 февраля 1935 года секретарем ЦК ВКП(б). Поначалу всё закончилось полумерами, Енукидзе и Петерсон были удалены из Москвы с понижением, но оставлены в партии. Однако Сталину и его твердым сторонникам стало ясно, что круг их противников широк и что они готовы на самые решительные действия. Дальнейшее хорошо известно из реальной истории.

Что ж, уместно подвести предварительные итоги. И о значении сталинских преобразований в середине 30-х годов, и о популярной когда-то книге “Дети Арбата”. Что же получится “в сухом остатке?”

Книгу эту давно не переиздают, критика о ней не поминает, в учебники литературы она так и не вошла. Более того, уже в июле сего года о романе Рыбакова-Аронова вспомнил вдруг социолог Лев Гудков. И не где-нибудь, а в сугубо еврейской “Ноге” (“Новой газете” то есть). Сказал, как приговор зачитал: “Дети Арбата”? Это несерьёзно, поверхностно, это, по существу, социалистический роман”. Приговор этот мы обжаловать не станем…

А вот о преобразованиях в Советском государстве в тридцатых и соро­ковых годах можно было бы сказать старомодной фразой: “Дело Сталина живёт и побеждает!”. Уже в людской памяти, как пример для потомков. В частности, ныне живущих.

 

 

 

Александр РЕПНИКОВ • "Население… положительно относится к проводимой операции" (Наш современник N10 2004)

Александр РЕПНИКОВ,

кандидат исторических наук

 

“НАСЕЛЕНИЕ...

ПОЛОЖИТЕЛЬНО ОТНОСИТСЯ

К ПРОВОДИМОЙ ОПЕРАЦИИ”

 

“Депортации польских граждан из Западной Украины

и Западной Белоруссии в 1940 году”. Варшава—Москва, 2003.

 

27 февраля 2004 года в Культурном центре ФСБ России состоялась встреча с редакционной коллегией и авторским коллективом сборников “Польское подполье на территории Западной Украины и Западной Белоруссии 1939—1941 гг.” (т. 1, 2. Варшава—Москва, 2001) [1] 1 и “Депортации польских граждан из Западной Украины и Западной Белоруссии в 1940 году” (Варшава—Москва, 2003).

Сборник, посвященный депортации польских граждан, является продол­жением вышеназванного двухтомного издания. В его подготовке приняли участие известные российские и польские историки: Владимир Виноградов, Василий Христофоров, Наталья Перемышленникова, Енджей Тухольский, Бэрнадетта Гронэк и другие.

В рецензируемом издании подробно описываются конкретные шаги советского руководства по установлению нового режима на территории Западной Украины и Западной Белоруссии в процессе советизации этих областей. Насильственному выселению в глубь СССР подвергались представители бывшей польской администрации, военные и политические деятели, помещики и фабриканты, офицеры, сотрудники спецслужб, полицей­ские, жандармы, пограничная и лесная стража. Были депортированы также так называемые “осадники”, получившие за участие в войне с Советской Россией в 1920 году земельные наделы в западных областях Украины и Белоруссии, белоэмигранты, украинские националисты и деклассированные элементы.

В книге содержится материал о трех депортациях, проведенных в феврале, апреле и июне 1940 года. Первая охватывала военных осадников и лесников, вторая семьи военнопленных из трех спецлагерей, а также семьи политических заключенных из тюрем Западной Украины и Западной Белоруссии и семьи военнослужащих, бежавших за границу. Третья — беженцев с территории Польши, оккупированной немцами, среди которых самой многочисленной группой оказались польские граждане еврейской национальности.

Только сейчас стало возможно назвать точное количество польских граждан, подвергшихся репрессиям. Польские историки называли цифры, в 3—4 раза превышающие реальное количество репрессированных. По официальной информации, подготовленной НКВД СССР 6 августа 1940 года, количество выселенных составляет 292513 человек. Отметим, что значи­тельное снижение реальных цифр по сравнению с теми, которые назывались ранее, отнюдь не преуменьшает тяжесть испы­таний, выпавших на долю польского населения.

У депортируемых изымались оружие, антисоветская литература, валюта, драгоценные металлы. В оперативной сводке за подписями заместителя народного комиссара  внутренних дел СССР, комиссара госбезопасности 3-го ранга В. Н. Меркулова и народного комиссара внутренних дел УССР, комиссара госбезопасности 3-го ранга И. А. Серова сообщалось: “По данным на 18 часов [11 февраля] 1940 года сообщаем итоговые данные о количестве отобранного оружия, контрреволюционной литературы и валюты у выселяемых осадников и лесников:

1. Отобрано оружия: винтовок — 76, револьверов — 81, охотн[ичьего] ору­-жия — 65, холодного оружия — 58, мелкокалиберных винтовок — 4, гранат — 7 шт., патронов разных — 1760 шт., пироксилиновых шашек — 10, пироксилина — 1 кг.

2. Изъято контрреволюционной литературы 158 экземпляров.

3. Изъято валюты — 255 руб. золотом царской чеканки, 10 американских долларов, 5 польских злотых золотом, 7958 злотых польским серебром, 50 шт. серебряных иностранных монет, 5 килограмм[ов] серебра, 1 неболь­шой слиток золота”.

Реакция на происходившие события была различной. В докладной записке НКВД УССР от 12 февраля 1940 года об итогах операции по выселению осадников и лесников было зафиксировано высказывание телеграфистки почты Нежинской, сделанное на работе: “Я проходила мимо железно­дорожного моста и не могла без слез смотреть, как мучаются дети и женщины осадников. Ведь они ни в чем не виноваты. Сейчас выселяют осадников, потом будут жен офицеров, полицейских, так как выдача паспортов будет проходить с целью выявления неблагонадежных и их ареста. Я бы этих красноармейцев рвала по кускам и растерзала бы их”. Сами осадники признавали: “Выселения мы давно уже ожидали...”; “Нас выселяют только потому, что мы поляки, а в наши дома хотят вселить украинцев. Хотя Совет­ская власть утверждает, что для нее все национальности равны, но это только слова, на самом деле власть заботится только об украинцах”. С другой стороны, оперативные сводки, направленные народному комиссару внут­ренних дел СССР Л. П. Берия, сообщали: “По имеющимся сведениям, бедняц­кое население, особенно украинское, положительно относится к проводимой операции; имели место случаи задержания населением бежавших осадников”. Приведем еще несколько высказываний, зафиксиро­вав­ших отношение местного населения к депортации: “В течение 10 лет они пили нашу кровь, следили за каждым нашим движением и доносили польским жандармам и помещикам. От них не было нам жизни, и лишь теперь мы от них навсегда избавились”; “Осадники... издевались над украинцами, позаби­рали у нас лучшие земли”; “Это правильно делается. Довольно они пожили панами и поиздевались над украинским населением”.

Во время депортации семей репрессированных, проводимой 13 апреля 1940 года, было запланировано “произвести выселение в районы Казахской ССР сроком на 10 лет всех членов семей содержащихся в лагерях для военнопленных и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии — бывших офицеров польской армии, полицейских, тюремщиков, жандармов, разведчиков, бывших помещиков, фабрикантов и крупных чиновников бывшего польского государственного аппарата”. Народный комиссар внутренних дел БССР, комиссар госбезопасности 3-го ранга Л. Ф. Цанава отмечал в докладной записке Л. П. Берия, что местные жители в западных областях не только положительно восприняли проведение депортации, но и “охотно указывали месторасположение домов выселяемых и вызывались в проводники и в качестве понятых при обысках”.

Специальная операция была направлена “на выселение проституток из западных областей Белорусской ССР”. Эта операция была подготовлена на основании постановления СНК СССР от 2 марта 1940 г. “Об охране государст­венной границы в западных областях УССР и БССР”, предусматривавшего “выселение всех проституток, которые были зарегистрированы в органах бывшей польской полиции и ныне продолжают заниматься проституцией”. Поскольку данная информация может вызвать у читателя недоумение, позволю себе привести касающийся этого вопроса комментарий из книги. Данную категорию граждан предлагалось взять на учет и через органы милиции организовать самую тщательную проверку, чтобы “не допустить ошибок”. Выселению не подлежали бывшие проститутки, которые, как было записано, “ныне занимаются общественно-полезным трудом, а также те из них, которые вышли замуж и ныне находятся на иждивении своих мужей”. Соответствующая директива НКВД СССР от 7 марта 1940 г. была подготовлена и подписана Л. П. Берия.

Депортация в северные районы СССР в июне-июле 1940 года беженцев, “не принятых германским правительством”, началась с обычного переучета “под предлогом необходимости выдачи советских паспортов” и затрагивала, в первую очередь, тех польских граждан еврейской национальности, которые спасались от гитлеровского режима. Директива, подписанная Л. П. Берия и адресованная И. А. Серову и Л. Ф. Цанаве, предусматривала, что последние должны будут доложить планы проведения операции Н. С. Хрущеву и П. К. Пономаренко. Думается, что эту подробность будет интересно узнать тем, кто, вопреки фактам, все еще отрицает причастность Хрущева к репрессиям. Места назначения эшелонов с депортированными беженцами говорят сами за себя: Бодайбо, Коми АССР, Марийская АССР, Якутская АССР, Омская, Иркутская, Архангельская, Челябинская области и т. д.

Отдельные подборки документов посвящены депортации военно­служащих, интернированных в Литве, и выселению из пограничной 800-метровой полосы. При отселении жителей из пограничной полосы агитаторы и партийные работники нередко сталкивались с сопротивлением местного населения. Документы сообщают о том, как группа крестьян до 300 человек, “вооружившись топорами, вилами и кольями, набросилась на агитаторов... Два представителя райкома ранены и пять получили легкие побои”. Местные жители, “вооруженные топорами и лопатами”, уходили в горы. “В процессе разговора партийных работников со скрывавшимися жителями... часть партийных работников была побита”; “группа партийных работников в количестве 20 человек была окружена местным населением, и одного из коммунистов избили” и т. п. Иногда подлежащие отселению жители собирали большие группы с целью организации массового перехода на территорию, отошедшую к Германии.

В последнем разделе книги приводятся документы, посвященные итогам депортации 1940 года и условиям жизни депортированных. Представляет интерес приведенная в этом разделе “Справка о разлагающем влиянии на трудовую дисциплину в колхозах сосланных из бывшей Польши кулаков и буржуазии в Кустанайскую область Казахской ССР”. В ней инструктор Сельхозотдела ЦК ВКП(б) Хейло с возмущением информирует: “Были и такие случаи, когда в одном колхозе... ссыльным устроили такую радушную встречу, что отдали им дневной удой молока с фермы, так что даже дети колхозников в детплощадке остались без молока”. Далее он пишет о фактах “женитьбы на ссыльных комбайнеров, трактористов и других активистов колхоза”. Недовольство автора справки вызвало и то, что “в абсолютном большинстве случаев эта буржуазия и кулаки ничего не делают в колхозе... ссыльный, бывший офицер, приехал со своим денщиком и тот ему продолжал и здесь готовить кофе, чистить и разувать сапоги, а когда органы НКВД его бывшего денщика перебросили в другой колхоз, так этот офицер неделю не разувался, а когда ноги отекли, разулся и две недели не надевает сапог. В Магнайском колхозе Карабалыкского района среди ссыльных много проституток, которые категорически отказываются от работы в колхозе, разлагают колхозную молодежь. В Федоровском районе в самом райцентре много ссыльных, которые также размещены в домах колхозников, ничего не делают, целые дни просиживают в ресторане, разгуливают по базару, по учреждениям”.

По данным Центрального архива ФСБ РФ на август 1941 года, когда последовал Указ Президиума Верховного Совета СССР о предоставлении амнистии польским гражданам, содержащимся в заключении на территории СССР, численность арестованных, осужденных к заключению в лагерях, высланных, военнопленных и интернированных польских граждан составляла 391575 человек. Согласно приведенной в книге справке, в соответствии с Указом всего было освобождено 389041 человек, из них польской национальности 200828. В течение второй половины 1942 года из указанного количества эвакуировано в Иран (армия В. Андерса) — 114732 польских гражданина (76110 военнослужащих и 38622 гражданских лица), в подав­ляющем большинстве поляков по национальности. По соглашению между правительством СССР и Временным Правительством Национального Единства Польской Республики от 6 июля 1945 года “Об обмене населением” лицам польской и еврейской национальности, состоявшим в польском гражданстве к 17 сентября 1939 года, а также членам их семей было предоставлено право добровольного и свободного выхода из советского гражданства и возвращения в Польшу.

 


[1] 16 Рецензия на это издание была опубликована в № 2 журнала “Наш современник” за 2004 год. С. 271—272.

Александр АНАНИЧЕВ • Истоки благотворения Троицкого монастыря (Наш современник N10 2004)

Александр АНАНИЧЕВ

 

Истоки благотворения


Троицкого монастыря

 

Знаменитый монастырь создавался сообща, как говорится, всем миром. Преподобный Сергий, Ангел-хранитель земли Русской, вдохновил наших предков на сотворение великого Города Духа, молитвы и “благолепной красоты”. О мощные стены Города славы Бога нашего разбиваются волны бушующего непостоянного мира — тщетные, суетные волны! Не одолеть волнам нерушимых стен.

Трудно, да и невозможно представить в России существование монастыря, где насельники замкнулись бы за неприступными стенами исключительно ради уединения и духовного делания. Но чтобы начать духовную, просветительскую, образовательную, воспитательную и благотворительную деятельность, любой монастырь сам нуждается в благотворительной поддержке.

Значительную помощь монастырю преподобного Сергия Радонежского в начальный период становления оказали благочестивые жертвователи и благотворители. На деньги одного из них (имя неизвестно), принесшего монастырю “большое богатство”, была построена деревянная церковь. Известен случай: однажды, еще при жизни Сергия Радонежского, в монастыре закончилось продовольствие и монахи “предались великой скорби”, и вдруг в ворота обители въехала повозка пожелавшего остаться неизвестным благодетеля “с множеством печеных хлебов, рыбы и иных различных приготовленных яств”.

Высшая светская власть не могла не заметить значительности объедини­тельной, духовно-просветительской и воспитательной роли Троицкого монастыря. Первые привилегии монастырь получил еще в начале княжения Дмитрия Донского: в московском Кремле отрядили специальное место для лошадей с монастырского двора и позволили взимать пошлины с клеймения лошадей, что приносило определенный доход Троицкой обители.

Из мирян в числе первых жертвователей оказались потомки новгородских бояр — братья Онисим и Никифор Головкины. Они передали Троицкой обители свои села и деревни, расположенные на границе Тверского и Московского княжеств, в верхней части реки Мологи, у города Бежецкий Верх (теперь Городец. — Прим. авт. ). Потомки из рода Головкиных сохраняли тесные отношения с Троицким монастырем, по примеру своих отцов являясь щедрыми жертвователями. Внуки Онисима Андрей и Борис в 1504 году отписали монастырю пустошь Язвище. Через некоторое время Андрей Головкин принял монашество в Троицком монастыре. В конце XVI века хозяйство Головкиных пришло в упадок. Но, несмотря на материальные затруднения, Борис отдал Троице последние участки своей вотчины в Бежецком Верхе. Вскоре он сам пришел в монастырь, став послушником, а затем был рукоположен в монахи.

В ряду древнейших родовых поминальных вкладов — жалованная Грамота удельного князя Федора Андреевича (внука великого князя Ивана Калиты), подарившего в двадцатые годы XV века монастырю два озера в Стародубском княжестве возле реки Клязьмы. Подаренные имения “на ино ни на чтоже не расточаются, разве на церковные и монастырские потребы, и на странныя, и на нищия, и плененная, и вредная (т. е. на калек. — Прим. авт. ), и елико им подобная”. Князь Федор Андреевич указал в Грамоте, для чего он жертвует земли монастырю: “ради поминок душе своему деду, да и своему отцю, да и своей, да и всему роду”. Это был первый родовой поминальный вклад монастырю.

В Кормовой книге XVI века указывается: “Дал Князь Андрей Радонежский (1327—1353) село Княже под монастырем, да село Афанасьево, да село Клементьево. А на их же земле монастырь стоит”.

Еще больше возросла слава монастыря после открытия мощей преподоб­ного Сергия и его официальной канонизации в июле 1422 года. Тот год для Московского государства оказался тяжелым — был холод — “зимa студена”. Люди умирали от голода и холода, а иные “мертвыя скоты ядаху, и кони, и псы...”. Но, однако же, всего за 14 месяцев (1422—1423 гг.) поднялся к небу величественный Троицкий собор в монастыре преподобного!

Многообразные причины побуждали вкладчиков отдавать монастырю свои имения. В 1552 году некто Лука Григорьев писал: “Божия воля стала, пришли казанские люди матерь мою Марию взяли в полон и меня Лучку. А был есмъ в полону двадцать лет. А молился есмъ Живоначальной Троице и Сергию Чудотворцу, чтобы меня из полону вынесли. И Живоначальная Троица и Преподобный отец Сергий меня помиловал, и из полону есмъ вышел. Отца моего в животе не стало, и язъ Лучко отца своего двор с огородом дал в дом Живоначальной Троице и Сергию Чудотворцу”. Новокрещенный мордвин Тихон, отдавая в Троицкий монастырь родовую свою отчину Кирмальской Ухожей, просил властей Троицкого монастыря усердно молиться о нем, чтобы ему, “живя среди иноверных, не поколебаться в вере”.

С древних времен на Руси существовал обычай — за стенами монастырей погребать не только священнослужителей, но и знатных мирян, а также благочестивых ремесленников, монастырских слуг и даже крестьян. За право быть похороненными на освященной земле делались богатые вклады деньгами, вотчинами, ценным имуществом. Все вклады тщательно записывались в монастырские документы, а имена вкладчиков вносились в поминальные книги для молитвенного поминовения. Знаменитый герой Ливонской войны Василий Воронцов, защитник Смоленска князь Михаил Шеин, царственная семья Годуновых нашли свой последний приют в обители Преподобного...

Монастырская собственность в основе своей складывалась за счет добровольной жертвы верующих людей. Согласно Священному Писанию, жертва принадлежит Господу; жертвователь подает Богу, а не священнику (Лев. 27. 30, Ездр. 8. 28). Жертва призвана поддерживать не только служителей Церкви, но и весь народ Божий (Флп.4, 14—18). Монах в монастыре не владеет имуществом, все материальные блага принадлежат общежитийному монастырю, который призван стать Небесным Царством, сошедшим на землю.

Троицкая обитель с XIV века на Руси считалась образцом монастыря общежитийного типа. В 1354 году из Константинополя, вместе со священными дарами от греческого патриарха Филофея, преподобному Сергию было передано письмо, в котором благословлялось утвердить в монастыре общежитийный Устав. Византийский Устав закреплял за собой исполнение трех главных правил: равенство, послушание и распределение обязанностей между монахами монастыря. Инокам запрещалось отныне какую-либо собственность называть “своей”, обедать отдельно по кельям, уклоняться от послушаний игумена. Духовный авторитет монастыря с принятием душеспа­сительного общежитийного Устава еще более возрос.

Вслед за князем Дмитрием Донским, искавшим в Троицком монастыре духовной поддержки перед битвой на Куликовом поле с кочевниками, и другие русские самодержцы часто навещали монастырь. В Троицком соборе перед иконой Святой и Живоначальной Троицы — символом согласия и единения — торжественным крестоцелованием московские князья скрепляли свои договора и союзы, отмечали “молебными пениями” начало и окончание военных походов, крестили наследников престола. Богатые пожертво­-вания выделяли монастырю русские князья и цари, некоторые из которых (Василий III, Иван Грозный, Федор Иоаннович) были крещены в Троицкой обители. На их щедрые вклады строились новые величественные храмы (как, например, Успенский собор, на ступенях которого юный паломник Михаил Лермонтов набросал строки будущего стихотворения “Нищий” (1830 г.): “Куска лишь хлеба он просил,/ И взор являл живую муку,/ И кто-то камень положил/ В его протянутую руку”), расписывались иконостасы, возводились мощные крепостные стены длиною 1100 и высотой в 14 метров. В строительстве монастырских церквей, росписях древних храмов принимали участие лучшие художественные силы страны — московские, псковские, ярославские мастера. Фрески могучего Успенского собора ярославские и троицкие иконописцы расписали всего за сто дней!

В середине XVI века указом Грозного царя монастырь включился в общую систему обороны Москвы. При Иване Грозном деревянная ограда сменилась каменными крепостными стенами с двенадцатью башнями. На строительство укреплений в порядке государственной повинности в течение десяти лет (1540—1550) привлекалось население из соседних уездов; им разрешалось “известной камень калоти и жечи, известь делати и иной камень ломати”, на чьих землях бы его ни нашли. Иван Грозный, лично следивший за ходом работ, в 1547 году выделил монастырю 3000 рублей, а крестьян, занятых на строительстве, освободил от податей и других повинностей.

В 1582 году в Духовском храме Троицкого монастыря Грозный царь, покаянно рыдая, рассыпал на холодном каменном полу 7 тысяч серебряных монет. Возле гробницы преподобного Максима Грека, осудившего в свое время повторный брак Василия III с Еленой Глинской, долгие часы горевал государь. Вольно или невольно, но до смерти забил самодержец тяжким царским посохом 27-летнего сына Ивана в Александровой слободе — тогдашней неофициальной столице Русского государства. Деньги предназ­начались царем на вечное поминание сына и на замаливание собственных грехов. По тем временам семь тысяч — сумма баснословная! В Москве деревянный сруб в XVI веке стоил чуть больше двух рублей, а корову можно было приобрести всего за 80 копеек. Причем 20 тысяч серебряных рублей Иван Грозный отослал еще и Вселенскому патриарху Сильвестру. Простит ли Господь Русского царя? Московский купец Трифон Коробейников — один из участников царского посольства в Царьград и на Афон, отправленного в 1582 году с милостыней на помин души убиенного царевича Иоанна, приводит в своем “Путешествии” в оправдание царя такие слова Александрийского патриарха: “Бог да простит Царя, Государя и Великого князя Ивана Васильевича всея Руси, что беззаконных жидов, аки врагов, отогнал от стада Христова”.

Вклады и пожертвования текли в Троице-Сергиев монастырь неоскуде­вающей рекой. Имея такую солидную поддержку, монастырь и сам год от года наращивал благотворительную деятельность.

Согласно традициям, заложенным основателем монастыря преподобным Сергием, Троицкая обитель предлагала трапезу всем приходящим — бедным и богатым. Немецкий барон Герберштейн, посетивший монастырь в первой четверти XVI века, писал: “Важнейший монастырь в Московии есть монастырь Святыя Троицы... удивительное стечение племен и народов прославляет его; туда ездит сам князь, а народ стекается ежегодно в известные дни и питается от щедрот монастыря. У Троицы есть медный горшок, в котором варятся известные кушания, и по большей части огородные овощи, — и мало ли, много ли народу придет в монастырь, однако пищи всегда остается столько, что монастырский причт может быть сыт, так что никогда нет ни недостатка, ни излишка”.

В 1878 году “кушания из волшебного горшка” отведал Лев Толстой, приехавший в лавру в пору мучительных духовных поисков. Отец-наместник лавры архимандрит Леонид приглашал Толстого отобедать в своих келиях. Но граф разделил трапезу с народом.

В монастырской ризнице, рассматривая пудовые вериги древних пустынников, Толстой спросил: “А ныне есть ли такие подвижники?” Ему ответили, что в наше время лучше терпеть те скорби, какие Бог кому попустит. После осмотра ризницы граф вызвался на отдельную беседу с наместником отцом Леонидом. Беседа длилась несколько часов. Когда Толстой ушел, старец со вздохом сказал: “Заражен такой гордыней, какую я редко встречал. Боюсь, кончит нехорошо”.

Монастырь был не только получателем вкладов, но и сам выступал в роли щедрого благотворителя. Это было особенно заметно в годы неурожая и лихолетий. И вскоре наступил момент в русской истории, когда судьба России оказалась напрямую зависимой от судьбы Троицкого монастыря. Воспользовавшись политической неразберихой в Московском государстве, осенью 1608 года польские войска окружили древнюю обитель преподобного Сергия. “Если взята будет обитель Преподобного, — говорил патриарх Гермоген царю, — то весь предел российский до окиана-моря погибнет!”

Около 5000 монастырских защитников долгих  16 месяцев держали защиту с “беспримерным мужеством и героизмом”. А ведь им противостояло 30-тысячное польско-литовское  войско! Беда сплотила всех: стрельцы и монахи бок о бок с ремесленниками, крестьянами и боярами сберегли в боях святыню. “За други своя” геройски погибли жители соседнего села Клементьева Шилов и Слота, взорвавшие вражеский подкоп возле южной монастырской башни.

Но не только военные действия вел тогда осажденный монастырь. Когда из-за нехватки хлеба в столице подскочили цены на муку и хлеб, келарь Троицкого монастыря Авраамий Палицын вывез на торг из хранившихся в Москве монастырских запасов 200 четвертей ржи, сбив цену с 7 до 2 рублей.

Настоятель архимандрит Дионисий открывал странноприимные дома и больницы в соседних с монастырем слободах, жертвуя пшеницу и ржаной хлеб для раненых (монахи вкушали лишь овсяный хлеб и воду). В окрестных дремучих лесах и на разбойных дорогах монастырские послушники подбирали покалеченных православных христиан. В монастыре им оказывалась помощь, убиенных же отпевали и погребали по-христиански.

В 1610 году в помощь “верным сынам Отечества” в ополчение под начальством Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарскго архимандрит Дионисий благословил 250 монастырских слуг и стрельцов. Архимандрит и келарь Авраамий Палицын рассылали по российским городам патриотические воззвания, вдохновляя русских людей “постоять за благочестие и отечество крепко и мужественно”.

В 1611 году для освобождения Москвы монастырь отправил к столице слуг “со свинцом и порохом, вынув запасы из осадных орудий монастырских”. 16 августа 1612 года архимандрит Дионисий у стен Троицкого монастыря на горе Волкуше благословил русских ратников, уходивших на юго-запад освобождать Москву. Это благословение, напомнившее молитвенное напутствие преподобным Сергием князя Дмитрия Донского перед Куликовской битвой 1380 года, не могло не вдохновить православных.

Много-много лет спустя, осенью 1941 года, возле стен монастыря собиралось с силами новое русское воинство — Первая ударная армия. Именно ей суждено было под Дмитровом остановить врага всего в тридцати двух километрах от священной обители. Тяжелые золотые лаврские купола в то время были плотно затянуты защитным маскировочным тентом, на колокольне находился наблюдательный пункт, в Больничных палатах — госпиталь для раненых бойцов. И несмотря на то, что в намоленных лаврских храмах на алтарных престолах плелась паутина, а законных хозяев разогнали по бескрайним просторам советской империи, Бог не оставил Россию. Мои родители вспоминают, что первый немецкий бомбардировщик, появившийся над городом Загорском (имя городу присвоено в 1930 году в честь Владимира Загорского-Лубоцкого — польского большевика) в сентябре 1941 года, сбросил вместо бомб листовки. “Я Загорск бомбить не буду. Здесь моя мать похоронена!” — такие удивительные слова можно было прочитать на этих листовках. Многие жители, слегка подрастерявшие в тридцатые годы веру, благодарно вздыхая, стали сыпать на лоб и плечи частые щепоти.

В наше время слово “благотворительность” стало почти ругательным. Новые русские обессмыслили дело благотворения. Благое дело совершается в том случае, когда правая рука не знает, что творит левая. Наполеон, въезжая в опустевшую Москву, также сладко мечтал о каком-нибудь благодеянии. Столичные церкви, к примеру, он, если верить Толстому, намеревался превратить в “Дома матери”...

Благотворить способен лишь любящий Бога человек, давая милость (материальную или духовную) Самому Христу через ближнего своего. Павел Флоренский даже добродетельные, казалось, поступки, совершаемые не ради Бога, называл “переодетым эгоизмом”.

Целительная сила русской благотворительности заключается не столько в том, чтобы “утереть слезы страждущему, уделяя ему часть своего имущества, сколько в том, чтобы, смотря на его слезы и страдания, самому пострадать с ним, пережить то чувство, которое называется человеколюбием”, — писал В. О. Ключевский.

“В рай входят святой милостыней”, — говорили в старину. “Возлюби...” — вот и милость окажешь. В Символе веры национальной литературы, как на Моисеевых скрижалях, на века заповедано: “И милость к падшим призывал...”.

А вот миросозерцание всей средневековой Западной Европы наиболее ярко выразилось в великом произведении Данте Алигьери “Божественная комедия”. Итальянский поэт живописно описывает в аду и чистилище муки грешников, в том числе собственных политических и личных врагов. Символично — как раз в тот момент на Руси, что замечено немецким ученым Оскаром фон Шульцем в работе “Русский Христос”, было особенно популярно проникшее в Россию из Византии апокрифическое духовное сочинение “Хождение Богородицы по мукам”, в котором Пресвятая Дева готова сама разделить мучения грешников, лишь бы облегчить их страдания.

Лавра преподобного Сергия — это не только “художественный портрет Руси” (Павел Флоренский), не только место духовного зарождения Московского государства, превратившегося с годами в великую Империю, но и животворный исток русского благотворения и милосердия.

 

 

Перезвон на горе. Перезвоны...

Не уходит от нас благодать,

Потому что святые иконы

Все на свете учили прощать.

Исцеляющий, ласковый, синий

Свет небесный в очах не потух,

Оттого что светла Россия.

Свят ее утешающий Дух.

 

 

Владимир КАРПЕЦ • От отроков Маковицких (Наш современник N10 2004)

Владимир Карпец

ОТ ОТРОКОВ МАКОВИЦКИХ

 

Николай (а если именовать точно — Никола) Клюев — не человек или, по крайней мере, не совсем человек. Что это значит? Еcли воспринимать слова поэтического текста буквально — а иначе их не стоит воспринимать вообще, — то подтверждение такого на первый взгляд странного тезиса мы многажды обнаружим собственно в стихах Клюева, хотя бы и в виде обмолвок, оговорок, случайно вырвавшихся строк… Посол от медведя, потомок Китовраса — уже этого достанет, чтобы догадаться о многом.

В средневековых сказаниях Руси Китоврас — странное существо, диво, именуемое сыном царя Давыда и Матери Сырой Земли. В некоторых изводах это первый, погибший, младенец, рожденный Вирсавией, плод “сугубого греха” возлюбленного царя. Зачатие — первая и едва ли не главная (наряду со смертью) экзистенциальная проблема. Алхимик Михаил Сендивогий указывал, что дурное, греховное зачатие — и у людей, и у металлов — порож­дает диво (monstre). В этом случае, если применять это к Китоврасу, то Мать Земля — первоматерия — принимает зачатый плод и, пропустив чрез свои врата, преобразует в огромное “диво” великой силы и могущества. Да, это диво — своего рода “недосущество”, но недосущество царского рода, наделенное изначальной царственной силой. В “Повести о Соломоне и Китоврасе” он брат царя — рачителя Премудрости. Именно Китоврас строит для Соломона Святая Святых Первого храма. Впраша же Соломон, которых людей еси ты. Человек ли еси ты или бес. Отвеща же человек он. Аз есмь человек живоущих под землею. И праша его царь, есть ли оу вас слнце и лоуна. Он же рече от запада вашего к нам въсходит слнце, а от встока вашего заходит. Егда убо оу вас день, тогда оу нас нощь. А егда оу вас нощь, тогда оу нас днь. (Полууст. Палея 1477 г.). Сказание о Китоврасе символически соответствует современным физическим представлениям об антивеществе, но также и теориям германской науки о “полой земле”. Но этот же Китоврас — Коутур или Кутувр — присутствует и в эдемском раю, что нисколько не противоречит сакральной хронологии, развивающейся по законам вневре­менной, эонической причинности первообразов: виде Евва зверя велика имя­нем Коутур, и гоняше сыня ея Сифа да его изъест” (“Повесть о Евве”, изданная в 1863 г. Н. Тихонравовым). На лицевых сводах русских и европейских летописей и хроник Китоврас изображался в виде кентавра — человекоконя, полконя (отсюда Полкан). Кентавр-Китоврас как проявление неукрощенного божественного стихийного начала (стихийного по существу, но божественного по энергиям) таинственно присутствует в легендах о единственном истинно царском роде, появляясь и исчезая в реликвиях Руси-Сурьи, от франко-венедских королей троянского рода, считавших, что их предок — bestia Neptuni quinotauri similis (так, по крайней мере, повествует хроника Фредегара), до черниговских и тверских князей, изображавших Китовраса на гербах. Китов­раса изображали в короне с царским жезлом в одной руке и с чашей в другой. Но он же и медведь — рус или urs.

Среди старообрядцев-поморов, из среды которых вышел Никола Клюев, были явные и тайные Рюриковичи — вспомним хотя бы знаменитых авторов “Поморских ответов” братьев Денисовых, князей Мышецких. Но Клюев утверждает, что он еще и потомок лапландского князя, Калевалов волхвующий внук … Впрочем, генеалогия в ея истинном смысле включает в себя не только (и не столько) наследие вещественного семени, но еще и пробуждение внутренних обителей микрокосма, тождественного макрокосму (по преп. Максиму Исповеднику), а следовательно, и истории. “Сказание об анти­христе”, датируемое ХV в., прямо говорит об особом роде царей-нагомуд­рецов, отроков Маковицких . Из них-то в последние дни истории и выйдет на противостояние антихристу тезоименитый первоархангелу царь Михаил. Цари эти — Адамовы внуци, близ рая живущи . Любимый образ Клюева — дед. Потому-то

 

Золотой пирог новоселий

Испечет багряный Адам.

 

Или еще:

 

Кто раз заглянул в ягеля моих глаз,

В полесье ресниц и межбровья,

Тот видел черты, где берестяный Спас

Лобзает шафранного Браму,

Где бабья слезинка, созвездием став,

В Медину ведет караваны

И солнце Таити — суропный калач —

Почило на пудожском блюде.

 

А единожды Клюев без обиняков опознает себя не более и не менее, как царем из Давыдова красного дома , призванного соединить архангельский говор с халдейским . Но не из тех же ли нагомудрецов и сам царь Давыд — светлоглазый и светловолосый, даже внешне отличный от прочих израильтян возлюбленный Божий?

Давайте вдумаемся в совпадение — разумеется, не случайное — букваль­ного и сокрытого смыслов последней цитированной клюевской строки. Конечно, русский Север, архангельский край. Конечно, древняя Халдея… Но… Что такое архангельский говор? Это таинственный “сирский”, или “сурский”, царский язык ангелов, язык птиц и одновременно воинства, ведомого святым архистратигом Михаилом, воеводой последних времен. А халдейский? Обратим внимание на корень khld, kld, klt. Халдейский, колдовской, кельтийский — некоторые исследователи указывают на единый корень этих слов, кстати, близких и по значению. Что все это значит? Не прочтение ли молитвы святого Симеона Богоприимца — свет во откровение языком и славу людий твоих Израиля ?… На самом деле, о чем бы мы ни говорили, будет все об одном — о Нем, о Царе царей.

Разумеется, ничего не понимают те, кто отрицают глубочайшее Право­славие, Правоверие поэзии Клюева, кто изображает его “язычником”, “хлыстом” и даже “сатанистом”. Да, даже так, приходилось и такое слышать от одного из весьма известных “православных” моралистов наших, наслед­ников Феофана Прокоповича. Оставим это последнее без ответа; что же до “хлыстов”, то зададим вопрос: а существовали ли вообще хлысты как нечто вполне определенное, структурно оформленное, или же речь может быть скорее о некоей особой настроенности, духовно-душевном складе, вовсе не обязательно воплощенном в сектантстве, но неотъемлемо присутствующем в лоне нормальной ортодоксии? Не случайно “розыски” о хлыстах почти всегда оканчивались ничем. Не случайно и Василий Васильевич Розанов, очень близкий по внутреннему своему “умострою” к Клюеву, с присущей ему “розановщиной”, то есть склонностью к предельному, до абсурда, заостре­нию, оборонил как-то, что разница между хлыстами и монахами в том, что вторые получают от правительства ордена, а первые нет.

Так кто же такой Клюев? Черты царственности очевидно ему присущи. По крайней мере, в своем малом мiре, поэтическом микрокосме, который всегда есть и макрокосм. Вспоминается Сирано де Бержерак, бытописатель “иного мiра”, чье имя Эжен Канселье расшифровал как Cir en O , “царь в нуле”, подразумевая, что ноль тождествен бесконечности. В стихах, особенно после 1917 года, Клюев создал очевидные очертания Царства Конца, последнего преддверия Царства Небесного в истории. Он знал, что

 

В русском коробе, в эллинской вазе,

Брезжат сполохи, полюсный щит,

И сапфир самоедского князя

На халдейском тюрбане горит.

 

И еще:

 

Все племена в едином слиты:

Алжир, оранжевый Бомбей

В кисете дедовском зашиты

До золотых, воскресных дней.

 

Но самое главное не в этом. Главное в том, что этот преображенный мip вовсе не отделен от нас временной преградой, и, собственно, разговор об истории здесь условен, как условно, а точнее, иллюзорно само время, неотъемлемый спутник и двойник смерти. Ибо

 

На дне всех мiров, океанов и гор

Цветет, как душа, адамантовый бор, —

Дорога к нему, с Соловков на Тибет,

Чрез сердце избы, где кончается свет,

Где бабкина пряжа — пришельцу веха:

Нырни в веретенце, и нитка-леха

Тебя поведет в Золотую Орду,

Где Ангелы варят из радуг еду.

 

Заметим, что в этих стихах вообще нет ничего “своего” (в человеческом смысле), ничего “оригинального”. Это просто восточно-православное исповедание, или, если угодно, исихазм. На самом деле, даже прямая отсылка к одному из отцов-исихастов, святому Григорию Синаиту: Рай соугуб есть чювствены и мысленный, сиречь, иже в Едеме и благодатный. Есть оубо иже в Едеме, место высоко зело. Яко быти третие и части до небесе, яко же споведавшеи глаголют. Всяческыми сады благовоннешими насажден от Бога. Ни съврьшене оубо ес нетленьн, ниже пакы всяческы тленьн, но посред тле и нетленна сътвореъ, яко быти приисплънену плоды и цвьтящу, цветы и зеленаа и зрелая овощия имущоу выноу съчиновающаа бо древеса и съвершенные плоды на землю падающе, персть благовонна бывают, а не тлею смръдят яко же мирстии садове, се же бывает от многаго изрядьства и освященна иже присно находящое тамо благодати. Тем же проходя посред иже того повеленныи напаати выноу Океан река, исходащиа от него, и на четыре начала разделяющися, персть же и садовы падшая, индианом и ефиопляном них текыи приносит и дает. Прегражден сыи при нивах их изливается, Фисон купно и Гион дондеже пакы разделятся, ов ливанскую, ов же египетьскую страноу напаающе (из “Акростихических глав”). Впрочем, это умозрение некими нитями связано с древнейшим раннехристианским памятником, признанным впоследствии апокрифическим, — Евангелием от Фомы: Но Царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его . В другом апокрифе — “Вопросы Иоанна Богослова Господу на Горе Фаворстей” это звучит так: Открыется рай, и будет все земле раимь . И если в апокрифах “райское” видение заострено до предела, до чрезмерной материализации, то в абсолютно ортодоксальных творениях исихастов подчеркивается эоническая природа рая — ни съвершене оубо ес нетленьн, ниже пакы всячьскы тленьн . На ней же настаивает и автор “Послания о рае” ХV в. тверскому епископу Феодору Доброму — архиепископ новгородский Василий Калика; основной мотив Послания — повсюду присутствие рая, отверзаемого духовным, умным взором.

Западное же христианство уже с блаженного Августина (у которого самого, правда, еще нет явного разрыва с Востоком) настаивает на противо­положности земного мipa райскому, града земного граду небесному, соотнося последний лишь со свершением истории в линейном, однонаправленном времени, имеющем единственное и абсолютное измерение. Причем свершение истории и снисхождение (а не отворение) рая в этом линейном времени для западного христианства связано с одной исключительной точкой пространства — земным Ие рус алимом. Крайнее вырождение западного профетизма — лжепророчества Нострадамуса, завязанные исключительно “ближневосточным узлом”. В то же время для восточного Православия Ие рос алимом является всякий алтарь храма и даже шире — любая пространст­венная точка в ея глубинном измерении. Изменение в Символе веры слов Егоже Царствию несть конца на не будет конца в ходе церковной реформы ХVII века на самом деле означало отворение времени вместо отворения рая. И хотя сам лично Патриарх Никон был все еще привержен идее Рая мысленного (так называется написанная им самим книга житий и поучений), хотя и строил свой Новый Иерусалим как образ этого рая, произведенные при нем перемены богослужения имели катастрофические последствия — на самом деле именно через них Россия перестала быть “градом ограждения” и фактически уже тогда стала частью “мирового сообщества”, конвенционально объединенного идеей линейной, прогрессивно развивающейся истории. Все остальное было только следствием — вплоть до распада русского пространства в 1991 году. “Мiр держится на закрепках литургических” , — писал о. Павел Флоренский. Невозможно так просто отвязаться от мысли о том, что отъятие Удерживаю­щего, о котором святой апостол Павел говорит во Втором Послании к Солунянам, на самом деле произошло именно тогда — в семнадцатом веке, и именно в связи с этим изменением, по сравнению с которым все остальные “новины” были не так уж и страшны. На волю было выпущено время, а власть российских императоров, которую чаще всего отождествляют с “удерживаю­щим”, на самом деле закономерно “отвалилась” два с половиной века спустя, хотя и просияла в мученическом венце последнего ея носителя. А через 74 года рассыпалось и пространство. Время победило.

Не удивительно, что события 1917 года — причем, конечно, не февраль­ские, а именно октябрьские, были встречены Клюевым (а может быть, и “наволхвованы” им) как отворение рая и сбрасывание времени вместе с его князем в “езеро огненное”. Конец петербургской России он видел как конец “России” вообще и начало “Руси”, Руси дораскольной, но только уже не в качестве “града ограждения”, а раскрывающейся всему мipy, прежде всего народам Востока. Об этом много и хорошо сказано в статье о Клюеве Александра Дугина “Параллельная Родина” (см. его книгу “Тамплиеры пролетариата”, М., 1997), и мы не будем здесь повторять положений этой статьи, которые в целом разделяем. Отметим лишь некоторые дополни­тельные обстоятельства.

В знаменитом стихотворении 1918 года о Ленине со строкой о “Поморских ответах” есть финальные строфы, которые всегда нарочито игнорировало как советское, что понятно, литературоведение, так и антисоветское, что, впрочем, также понятно:

 

Спросить бы у тучки, у звезд,

У зорь, что румянят ракиты…

Зловещ и пустынен погост,

Где царские бармы зарыты.

 

Их ворон-судьба стережет

В глухих преисподних могилах…

О чем же толкует народ

В напевах татарско-унылых?

 

Революция оказывается абсолютной полночью, точкой nigredo, точкой чернее черной черни. “Нужна жертва, и этой жертвой буду я” , — записывал в дневнике Царь-Мученик. В алхимической символике стадию nigredo, умерщвления и согнивания нашего меркурия сопровождает ворон. Как пра­вило, он сидит на гробе. Но сидит для того, чтобы Царственный младенец воскрес и многажды, потенциально до бесконечности, преумножил свое царство! Красному знамени большевиков (красный цвет — цвет воскресения) они сами не соответствовали, в то время как анархисты с их черным флагом и мертвой головой на нем были единственно адекватны “исторической полуночи”.

Однако клюевское восприятие революции оказывается по ту сторону и марксизма и анархизма. Он пишет вообще не о том.

 

Браду морскую, волосья мира

Коммуна-пряха спрядает в нить.

 

Речь, конечно же, идет о древнейшем роде “царей-мореплавателей” (Ж. Робен), длинноволосых “царей от моря” , “the Long-haired Kings” (J.M.Wallace-Hadrill). Это и есть “род Китовраса”, одним из важнейших геральдических обозначений коего был медведь. Некоторые исследования (и не только наши) приводят к обнаружению того, что Рюрик происходил от них же. Но этот истинно царский род, восходящий по одной линии к троянским царям, по другой — к ранне­христианской общине — через Иосифа Аримафейского, — и оказывается историческим, земным проявлением рода “царей Маковицких”: в той же “Повести об антихристе” Иосиф Аримафейский именуется Иосией Маковиц­ким. Значит, во имя воскресения этого рода принес себя в жертву последний российский Император! Есть свидетельства, будто бы вся Царская семья, спускаясь в подвал дома Ипатьева, благоговейно перекрестилась на висевшую там почему-то медвежью шкуру.

Знал ли все это Никола Клюев? Несомненно, знал, как и многое иное, о чем знало русское Поморье. Потому и был “послом от медведя”, с которым может быть отождествлен и геноновский “Царь Мipa”, он же пресвитер Иоанн, он же Иоанн Богослов, “над царями царь, над попами поп”.

 

Борони, Иван волосатый,

Берестяный семиглаз…

Туркестан караваном ваты

Посетил глухой Арзамас.

 

Арзамас как точка священной географии Руси появляется у Клюева довольно часто, как, между прочим, и Саров (Арзамасского уезда), и Афон. Это значит, что он, по крайней мере после 1917 года, уже проявляет себя не как “чистый старообрядец”, а как своеобразный “единоверец”, певец единого Древлеправославия, провозвестник единства Церкви. В чисто церковной среде таким был новомученик Андрей, князь Ухтомский, кстати, официальный прямой потомок Рюрика.

 

Вот отчего старообрядцы

Елеазаровские святцы

Не отличают от старин.

 

А Преподобный Серафим Саровский, о котором Царица Небесная сказала, что “он есть от рода нашего”, ходил в древнего покроя малой мантии и с лестовкой.

И все-таки обратимся к статье А. Дугина:

“То, что “не уместилось” в большевизме в случае личного и творческого пути Клюева, предельно прозрачно. Большевики на официозном уровне воспринимали свой приход как очередной шаг вперед, а следовательно, оправдывали и предыдущий “буржуазный” этап в сравнении с феодальным. Конечно, в оценке Энгельсом и Марксом феодализма в сравнении с капитализмом сквозит почти откровенная симпатия. Но на уровне рациональ­ного дискурса марксизма это выражено недостаточно ясно, и даже, скорее, утверждается однонаправленная поступательность исторического процесса; а это входит вразрез с традиционным мировоззрением, основанным на идее циклического времени”.

Добавим от себя: можно сколь угодно провозглашать борьбу с буржуаз­ным Западом, воссоздавать московский тягловый строй, созидая “град ограждения”, — если при этом менять сакральный юлианский календарь на западный григорианский (вполне в духе церковных реформ ХVII в., дабы “вписаться” в “общеисторический процесс”, игнорируя неоспоримый факт собственного ритма каждой цивилизации) — все усилия будут тщетны. Рево­люцию по старцу Филофею, которая была неизбежна, подменили революцией по Марксу. В конце жизни Сталин явно пытался это исправить, но так до конца и не решился; к тому же было уже поздно, слишком поздно... Полити­чески истинной, действительно русской революцией была бы встреча монархии и рабоче-крестьянского, даже социалистического движения (по Конст. Леонтьеву), экклезиологически — восстановление дораскольного единства Русской Церкви (по епископу Андрею). В этом случае Красное знамя Советов стало бы Красным стягом Куликова поля. Но этого не произошло, прежде всего, по двум причинам — буржуазно-чиновничьей опоры истори­ческой формы монархии и господства марксизма в рабочем движении.

“Трагедия Клюева — свидетельство того тончайшего процесса, который завязал в далекие 20-е первопричины краха Москвы в наши 90-е” (А. Дугин). “Великое Делание” не удалось, как не удалось оно в свое время у долгие годы пытавшегося работать у атанора первого русского масона Ивана Перфильевича Елагина…

Замечательно при этом, что Клюев находит в совершающемся следы совершения “работы”, преследующей по видимости очень похожие, но на самом деле совершенно противоположные цели.

 

Незабудки в крови малютки

На лесной сосновой тропе

Багровеют целые сутки,

Как роса на житном снопе.

 

В Заонежье, в узорных Кижах,

Где рублевский нетленный сад,

Стальноклювый гость из Парижа

Совершает черный обряд.

 

Здесь очень важно не только точное указание на происхождение “гостя” — “из Парижа” , но и присутствие того же алхимического ворона ( “стально­клювый” — сталь, Acier также алхимический термин субстанции, отворяющей первоматерию), что и в строках о царских бармах. “Гость”, по-видимому, делает то же (или по видимости то же) самое, а следовательно, “кровь малютки” есть также ключ к неким “царским бармам”, некое отношение к хранению которых имеет “гость”. Это та же чаша Китовраса, но только наоборот. То, что свержение Бурбонов в ХVIII веке во Франции и Романовых в начале ХХ века в России было окрашено в республиканско-демократические тона лишь для “внешних”, сегодня более чем очевидно. Но почему именно “из Парижа”? Если речь идет о масонах, как это может представляться на первый взгляд, то в одинаковой степени можно говорить и о Лондоне, и об Амстердаме, и тем более о Нью-Йорке. Но тема “масонского” (или “жидомасонского”) заговора вообще не интересовала Клюева, а следова­тельно, речь здесь идет о чем-то ином, и причем вполне определенном, совершенно конкретном. Интересующихся данным вопросом за более подробными разъяснениями отсылаем к главе из нашей работы “Русь Мipoвеева” под названием “Священная загадка” или священная тайна?” (на сайте www.chevengur.ru). Суть в следующем. После каролингской узурпации VII-VIII веков и утверждения римокатолицизма в Европе (прежде всего, в государстве франков) представители группы аристократических родов, которые французский исследователь Александр де Даннан определяет как “черные роды”, а мы объединяем под именем “мелюзинитов”, выдали себя за наследников “первой расы” королей (тех самых, “длинноволосых”, о которых здесь уже шла речь) и в борьбе за власть окончательно встали на службу “тайне беззакония”. Именно с этой линией “парижского оккультизма” связана эзотерико-политическая идея о “Великом Монархе Европы”, которого, по нашему предположению, можно отождествить с лжепророком Апокалипсиса. Именно эти роды стояли за эзотерико-политическим “Орденом Приората Сиона”, рекламе которого посвящена известная, содержащая много ценной информации, но в целом кощунственная книга трех англо-амери­канских (!) авторов. По нашему мнению — это следует подчеркнуть особо, — наследие действительно истинного царского рода этими кругами лишь узурпировано, и деятельность их по существу всегда находилась в том же русле, что и деятельность Каролингов и Ватикана. Впрочем, и совершение “гостем из Парижа” “черного обряда” в “полночь русской истории” не может не быть попущено Промыслом, если

 

Истекли кровавые сроки

На всемирных тяжких часах

 

(из того же стихотворения); отсюда вытекает двойная роль “ворона” . Но это уже иная тема.

Если же говорить о Клюеве, то легко может возникнуть вопрос: откуда все это было ему известно? И окажется, что “человеческого” ответа на этот вопрос нет и быть не может. Историк и литературовед будут искать его в его юности, в годах пребывания в среде старообрядческих начетчиков, книжная образованность которых неизмеримо превышает привычные представления, и это будет верно. Но только отчасти. Обращает на себя внимание настойчивая систематичность касания поэтом самых ключевых метаисторических вопросов. Это означает, что речь идет не о книжном пересказе, но и не о поэтических озарениях. Речь идет о послании. От кого? Клюев сам ответил на этот вопрос — “от медведя” .

Следует хотя бы в самых общих чертах сказать и о такой стороне “проб­лемы Клюева”, как о представляющемся, мягко говоря, спорным клюевском эротизме. При этом одни этот эротизм ставят поэту в вину, другие — в заслугу. Неправы и те, и другие. Точнее, их правота (или неправота, что одно и то же) “человеческая, слишком человеческая”.

Чаще всего ссылаются на отношение Клюева к Есенину и особенно на поэму “Плач о Сергее Есенине”. Но дело все в том, что клюевская любовь (какой бы она ни была) лишь представляется человеческой любовью. В ней нет человеческого — а следовательно, и чувственно-порочного; она засмертна.

 

С тобою бы лечь во честной гроб,

Во желты пески, да не с веревкой на шее!..

Быль или небыль то, что у русских троп

Вырастают цветы твоих глаз синее?

 

Вспомним, кстати, незабудки в крови малютки…

В той реальности, которой всецело принадлежит Клюев, вообще трудно, если не невозможно, говорить о поле в здешнем, земном, человеческом измерении, хотя и в ней, по-видимому, есть существа по естеству “четные” и “нечетные”. Клюев, быть может, имеет некое отношение к “нечетности”, но какое именно — остается его тайной, и не нам здесь о том рассуждать. Некий намек на малое-малое приближение к разгадке, впрочем, оставил сам Клюев:

 

По Заонежью бродят сказки,

Что я женат на Красоте...

 

Что у меня в суставе — утка,

А в утке — песня-яйцо…

Слилась с кометой незабудка (sic! — В.К. )

В бракоискусное кольцо.

 

Речь здесь о “внутренней жене”, обретаемой только аскетами. Это женственная природа души, к которой взывал преподобный Андрей Критский: “Душе моя, душе моя, востани, что спиши?” Она, эта “внутренняя жена”, и диктует поэтические строки, подобные строкам о Есенине. Поэзия всегда в известном смысле женственна, сапфична — даже тогда, когда простодушный “автор” об этом ничего не подозревает. Но о Клюеве этого не скажешь — он более чем знает все, о чем пишет. В случае Клюева можно говорить лишь об “ином эросе”, почти невозможно о поле и совершенно невозможно, недопус­тимо — о “сексе”. Нечто подобное, впрочем, возможно, имело место у Григория Ефимовича Распутина (не случайна его родовая фамилия — Новых): человеческому взору мерещится, “мстится” то, чего нет, но что своим “несуществованием” неким образом намекает на засмертную, нечелове­ческую целостность.

 

Брачная пляска — полет корабля

В лунь и агат, где Христова земля.

 

Это она, та самая пляска Давыдова перед скинией…

Все сказанное лишь приближение к прочтению клюевского послания. Оно — по ту сторону поэзии, по ту сторону истории. Оно — из глубин нашего “внутреннего Поморья”, “внутреннего Заволжья”, “внутреннего Севера”.

Клюев — “наше всё” .

 

 

Священник Олег СТЕНЯЕВ • Входите тесными вратами (Наш современник N10 2004)

Входите тесными вратами

 

о. Александр Круглов. Последняя война. Изд. “Просветитель”, 2004.

 

Книга отца Александра “Последняя война” — труд и своевременный, и более чем актуальный. В наше время мало кто способен так открыто и ясно изложить свою патриотическую позицию, как это сделал отец Александр.

Со своей стороны, вдохновившись содержанием книги отца Александра, хочется предложить благочестивым читателям библейский анализ таких явлений современной жизни, как международный банк, международный суд и “мировое правительство”, рассмотреть и само понятие патриотизма . Характер разбираемых вопросов может представляться находящимся вне поля религиозного мировоззрения. И такой ошибочной точки зрения придер­живаются те, которые хотят загнать религию в некое гетто или резервацию. Такой же ошибочной точки зрения придерживаются и те, которые будучи людьми религиозными смирились с подобным дискриминационным положением вещей, когда Церковь действительно отделена от государства, а вот государство своей излишней опекой и фискальным надзором никак от Церкви не отделится.

Апостол “языков” Павел активно противостоял произволу светской власти, защищая свои гражданские права. В Книге Деяний Святых Апостолов мы обнаруживаем следующие отрывки: “Но Павел сказал к ним: нас, Римских граждан, без суда всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают? нет, пусть придут и сами выведут нас. Городские служители пересказали эти слова воеводам, и те испугались, услышав, что это Римские граждане. И, пришедши, извинились перед ними и, выведши, просили удалиться из города” (Деян.16,37—39).

Следующий текст: “Но когда растянули его ремнями, Павел сказал стоявшему сотнику: разве вам позволено бичевать Римского гражданина, да и без суда? Услышав это, сотник подошел и донес тысяченачальнику, говоря: смотри, что ты хочешь делать? этот человек — Римский гражданин. Тогда тысяченачальник, подошедши к нему, сказал: скажи мне, ты Римский гражданин? Он сказал: да. Тысяченачальник отвечал: я за большие деньги приобрел это гражданство. Павел же сказал: а я и родился в нем. Тогда тотчас отступили от него хотевшие пытать его; а тысяченачальник, узнав, что он Римский гражданин, испугался, что связал его” (Деян. 22,25—29).

Для христианина защита своих прав и свобод есть не род диссидентской деятельности на профессиональной основе, а естественное стремление к справедливости, основанное, прежде всего, на знании Божьих Заповедей. Активная позиция, прежде всего мирян, по данному вопросу могла бы изменить соотношение вещей в лучшую сторону. Миряне! Требуйте церковного суда! Отстаивайте свое право на канонически грамотное решение спорных вопросов, игнорируйте светские законы, находящиеся в противо­речии с Волей Того, Который сказал: “да будет твердь... И стало так” (Быт. 1, 6—7), “да будет свет. И стал свет” (1,3), Творческой Волей Того, Который создал солнце, звезды и луну, “повесил землю ни на чем” (Иов. 26,7), вдунул “дыхание жизни” в лице человека (Быт. 2,7).

 

Мировое правительство

 

Новый “мировой порядок”, который навязывается человеческому сооб­ществу, предполагает разрушение границ. Нарушаются естественные пределы обитания человеческого сообщества.

Священное Писание учит нас, что для каждого народа существуют “пределы их обитания”:

“От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию” (Деян. 17,26).

Разрушение границ и искусственное сокращение народонаселения зем­ного шара осуществляются ради интересов 6% от общей численности челове­чества. США уже объявили зоной своих стратегических и экономических интересов “весь земной шар”. И под эти политические стандарты подстраи­ваются политиканы разных мастей, ратующие за “новое мышление”, “новый порядок” и “западный образ жизни”. Библия обличает алчных:

“Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле. В уши мои сказал Господь Саваоф: многочисленные дома эти будут пусты, большие и красивые — без жителей” (Ис. 5, 8 — 9).

Уже сейчас 6% элиты земного шара потребляют 75% добываемых ресур­сов. Для того чтобы поддерживать свой жизненный уровень до 2010 года, им необходим контроль за 110% всех добываемых ресурсов планеты. Но реальная цифра предрекает экономический кризис и для самих 6%, обрекая остальное народонаселение планеты на вымирание. “Мировое правительство” ратует за сохранение высокого уровня жизни 6% землян в ущерб естест­венным интересам остальных. Границы разных стран становятся прозрач­ными для вывоза сырья, ресурсов и дешевой рабочей силы в более благопо­лучные страны. Они действительно, как сказано в Библии, живут так, “как будто... одни поселены на земле”. Его Высокопреосвященство Агафангел, митрополит Одесский и Измаилский, пишет (в своей работе, опубликованной в журнале “Наш современник”): “Путь этот, несомненно, является регрессив­ным, тупиковым, ведет к самоуничтожению цивилизации. Нынешний процесс глобализации, несомненно, приведет к воцарению антихриста и кончине мира. Это мы должны свидетельствовать перед всеми как непреложную данность. Политическая, экономическая, этическая и мировоззренческая база будущего царства антихриста строится уже сейчас, а весь совокупный процесс построения этой базы и обозначен термином “глобализация”*.

С другой стороны, как считают экономисты, стоящие на религиозных позициях, планета могла бы прокормить и 20 миллиардов человек. Этот мир создан Творцом для обитания человечества “по всему лицу земли”, он никогда не прекратится. Сторонники “неизбежности экологического кризиса” должны знать, что в Библии сказано:

“И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помыш­ление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал. Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся” (Быт. 8,21 — 22).

В Писании говорится, что земля и небо изменятся, будет Новое Небо и Новая Земля, но не говорится об полном исчезновении Божьего Творения. Изменится и сам человек, когда, совлекши тление, облечется в нетление.

И современный нам мир, созданный Богом, мир природы, мог бы обеспечить человечество и в его размножении всем необходимым. О сотво­ренном мире сказано:

“И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма” (Быт. 1,31).

То, что называется демографическим кризисом, есть не что иное, как дьявольская уловка законодательно обосновать право на детоубийство (аборт). В некоторых странах делающие аборты убеждают себя, что этим актом умерщвления собственных детей оказывают неоценимую услугу всему человечеству. Детей умерщвляют на алтаре “гуманизма” (во имя религии —человекобожия).

Мировое правительство в христианском понимании — это “тайна беззако­ния”, которая “уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий” (2Фес.2,7). Это власть, которая контро­лирует потоки распределения всех ресурсов, денежной массы, информации, продуктов и медикаментов, наркотиков и новых технологий воздействия на сознание и подсознание. И они только ждут команду своего “машиаха”. Когда дать людям “хлеба и зрелищ”, а когда лишить всего. Сказано:

“И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего, того, которого пришест­вие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду” (2 Фес. 2,8—12).

В Книге Пророка Исайи мы находим следующий призыв:

“Научитесь делать добро; ищите правды; спасайте угнетенного; защи­щайте сироту; вступайтесь за вдову” (Ис. 1,17).

Следовательно, то, что одним показалось бы как род правозащитной или даже политической деятельности, для самих верующих есть исполнение своего религиозного долга. Сказано:

“Если вы исполняете закон царский, по Писанию: “возлюби ближнего твоего, как себя самого”, хорошо делаете (Иак. 2,8).

С другой стороны, христиане исполняют светские законы только в той их части, где они не противоречат Заповедям Творца. Там же, где требования мирских законов входят в противоречие с волей Господа (изложенной по отношению к верующим на страницах Священного Писания), мы вместе с апостолами возражаем:

“... должно повиноваться больше Богу, нежели человекам” (Деян.5, 28).

Св. Иоанн Златоуст учил: что “Церковь не область Императора, а Божия. Постановления власти в делах религиозных не могут иметь церковного значения. Только воля Божия может быть источником церковного закона. Носящий диадему не лучше последнего гражданина, когда он должен быть обличен и наказан. Церковная власть должна твердо стоять за свои права, если власть гражданская вмешивается в ее сферу. Она должна знать, что иные пределы царской власти и иные пределы священства, и последнее больше первой”.

В материалах прошедшего юбилейного архиерейского собора эта позиция Церкви, нашла должное, канонически выверенное выражение.

 

Международный банк

 

Современная политика Международного банка служит интересам транснациональных корпораций. По меткому определению русского фило­софа Владимира Соловьева: отличие христиан от сторонников марксизма, или “просвещенного эгоизма” (как типа буржуазного мироощущения), заключается в следующем: христианин для общего блага готов отдать свое, материалисты — отбирают чужое. “Организованной экспроприацией” можно назвать современную систему банковских спекуляций, которые, в рамках экономической политики Международного банка, не могут быть сравнимыми ни с какими “пирамидами”, создаваемыми более мелкими жуликами.

Следовательно, не только участие отдельных стран, но и отдельных личностей в экономических играх Международного банка является не только предосудительным, но и преступным (и прежде всего с точки зрения библей­ских принципов). Власть транснациональных корпораций при под­держке международной банковской системы делает разрыв между бедными и богатыми все более значимым. Средний национальный бизнес оказывается не способным к конкуренции с властью мощных международных корпораций и стремительно разоряется. Сверхприбыль одних оборачивается полным обнищанием других. Но наказание от Правосудного грядет. Сказано:

“Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находя­щих на вас. Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавело, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни. Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа. Вы роскошест­вовали на земле и наслаждались; напитали сердца ваши, как бы на день заклания. Вы осудили, убили праведника; он не противился вам” (Иак. 5,1 — 6).

С другой стороны, современное состояние всей банковской системы (за редкими исключениями в отдельных исламских странах) таково, что христианин не может принимать участие в любых формах сотрудничества с банком как с общественным институтом. Банкиры делают свой капитал на ростовщичестве. Библия категорически запрещает давать деньги в рост и брать взаймы под проценты.

“Если дашь деньги взаймы бедному из народа Моего, то не притесняй его и не налагай на него роста. Если возьмешь в залог одежду ближнего твоего, — до захождения солнца возврати ее, ибо она есть единственный покров у него; она одеяние тела его: в чем будет он спать? Итак, когда он возопиет ко Мне, Я услышу; ибо Я милосерд” (Исх.22,25—27);

“Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост; иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост, чтобы Господь Бог твой благословил тебя во всем, что делается руками твоими...” (Втор. 23,19—20).

Итак, Библия запрещает систему долгосрочных залогов (ломбардов) и отдачи денег в рост. Исключения допускаются только по отношению к иностран­цам, не имеющим статуса “пришельцев” — эмигрантов на нашей территории.

В Книге Неемий, сообщается, что имущество, отданное в залог, должно возвращаться без процентов:

“Возвратите им ныне же поля их, виноградные и масличные сады их, и домы их, и рост с серебра и хлеба, и вина и масла, за который вы ссудили их” (Неем. 5,11).

Международный суд

 

В соответствии с библейскими принципами христиане не могут судиться друг с другом в светских судах. Обращаться в мирской суд можно только в случае возникновения спорных и конфликтных ситуаций христианина с невер­ными (“внешними”). Во всех случаях внутренних взаимоотношений православ­ных друг с другом необходимо искать церковного суда. Равно и свидетельства о бракосочетании и рождении ребенка должны получаться от Церковных Властей в виде Свидетельства о венчании и Свидетельства о крещении.

Священное Писание учит:

“Как смеет кто у вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых? Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела? Разве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские? А вы, когда имеете житейские тяжбы, поставляете своими судьями ничего не значащих в церкви. К стыду вашему говорю: неужели нет между вами ни одного разумного, который мог бы рассудить между братьями своими? Но брат с братом судится, и притом перед неверными. И то уже весьма унизи­тельно для вас, что вы имеете тяжбы между собою. Для чего бы вам лучше не оставаться обиженными? для чего бы вам лучше не терпеть лишения? Но вы сами обижаете и отнимаете, и притом у братьев” (1 Кор. 6,1 — 8).

Итак, Библия запрещает верующим судиться друг с другом у “нечести­вых”, “ничего не значащих в церкви”. С другой стороны, институт церковных судов и канонического права был разгромлен и предан забвению в советское время. И хотя на настоящий момент имеется церковное решение о возоб­новлении церковных судов (синодального, епархиального и суда благочиния), не только рядовые верующие, но и представители клира оказались не готовыми к реанимации данного института. Проблема усугубляется еще и тем, что международное право, секуляризированное в своей основе, не отстаивает принципы нравственных приоритетов, а ратует за право абстракт­ной личности — без пола, наций и религий, исповедует принципы безответст­венного плюрализма. Современное общество, провозглашая сейчас различные свободы, не ставит перед собой главный вопрос: свободу от чего ищет человек? Понятно, что секуляризированное (обмирщенное) общество ищет свободы от власти Бога. А в Писании сказано:

“К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служите друг другу” (Гал.5,13).

Действительно, современный человек использует институты современ­ной демократии для угождения плоти. В этом смысле в основе современной судебной политики лежит именно плотское вожделение, которое и стиму­лирует всю общественную жизнь.

Исповедуя рабство Богу, мы становимся поистине свободными, свобод­ными от уз дьявольских соблазнов, и перестаем нести ответственность за коллективные (политические) грехи наших современников. Осознание рабства Богу зиждется на глубоком осознании ПРАВОСЛАВИЯ. ПРАВОСЛАВИЯ не как суммы неких отвлеченных от жизни и сугубо схоластических понятий, а ПРАВОСЛАВИЯ КАК ОБРАЗА ЖИЗНИ.

Если иудеи один день в неделю посвящали Богу, то христиане имели дело уже с субботством как постоянным пребывании в покое (2 Пар. 36, 21; 2 Езд.1, 58). Они уже не имели дел своих: “шесть дней работай и делай [в них] всякие дела твои” (Исх. 20,9). “Всякие дела” свои отсутствовали, не только дела, но и дни, поступки. Мораль Нового завета провозглашала: “И все, что вы делаете, словом или делом, все делайте во имя Господа Иисуса Христа, благодаря через Него Бога и Отца” (Кол.3,17). Всё, каждый поступок в жизни верующего наполнялся именно религиозным содержанием. Всё подтверждается только Законами Бога. Это и есть христианский тоталита­ризм в законоучительном, судебном и теократическом понимании этого слова.

Мы знаем, для кого собираются все богатства мира, ради власти кого осуществляется контроль за сознанием человечества. Мы знаем, кто тот беззаконник, который хочет заменить Законы Божии светскими кодексами и конституциями и власть которого осуществляется с помощью системы давле­ния Всемирного банка, Международного суда и мирового правительства.

Св. Иоанн Златоуст учил:

“Подлинно, нет ничего бессильнее преступающего Божественные законы, равно, как нет ничего сильнее защищающего Божественные законы”.

Следующий вопрос который мы сегодня рассмотрим, это вопрос об отношение христианского, библейского вероучения к такому понятию, как патриотизм .

В наше печальное время добродетель патриотизма предаётся забвению и поруганию. Любовь к отечеству и своему собственному народу, его языку и культуре, его самобытной духовности (великоросса) объявляют теперь проявлением экстремизма и даже фашизма, а отдельные клерикалы почитают патриотизм даже чуть ли не ересью.

Но что само Священное Писание говорит нам о патриотизме?

Совместимы ли сами эти понятия: христианство и патриотизм?

Слово Божие учит нас, что есть пять естественных начал жизни, созданных рукою Бога. Это:

Личность;

Семья;

Нация;

Царство;

Церковь.

 

Личность создана Богом. Сказано: “И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою” (Быт. 2, 7).

Человек ответственен пред Создателем за свою душу. Сказано: “Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?” (Мф.16, 26).

Ответственен человек пред Богом и за сохранность своего собственного тела. Сказано: “Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; а этот храм — вы” (1 Кор.3,17). Грех самоубийства всегда почитался самым страшным преступлением против веры в Божественное Милосердие. Уныние есть один из семи смертных грехов. Вся совокупность человека призывается Творцом к чистоте и святости. Сказано: “Сам же Бог мира да освятит вас во всей полноте, и ваш дух, и душа, и тело во всей целости да сохранится без порока в пришествие” (1 Фес. 5, 23). И прославлять Бога (то есть быть православным) мы должны не только в духе, но и в теле нашем. Читай: “Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших, и в душах ваших, которые суть Божии” (1 Кор.6, 20). Пренебре­жительное (полухлыстовское) отношение к целокупности человеческого бытия опасно и недостойно имени православного христианина.

Семья учреждена Богом. Написано: “И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему” (Быт. 2,18).

Человек лично ответственен пред Богом за дом свой. Сказано: “Если же кто о своих и особенно о домашних не печётся, тот отрёкся от веры и хуже неверного” (1 Тим. 5, 8).

Именно семья в наше время подвергается сатанинским нападкам со стороны как неумеренных ревнителей безбрачия (с их хлыстовским призы­вом: “женатые разженитесь, а неженатые не женитесь”), так и сторонников так называемого “планирования семьи”. Именно к таковым относятся слова из Слова Божия: “Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил...” (1 Тим. 4,1—3). Семья не может являться препятствием для духовного роста, ибо Само Слово Божие почитает семью “домашнею... церковью” (1 Кор.16, 19). Да и сама первая (по времени ниспослания) заповедь, данная роду человеческому, ещё в Раю, призывает к браку. Сказано: “И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте...” (Быт. 1, 27 — 28).

Нации не нужна апология импотенции и извращения “под видом благого­вения” (правило Святых апостол 5-е). Подлинное монашеское воздержание возможно для немногих: “Кто может вместить, да вместит!” (Мф.19, 12). Напротив, нужно здоровое, библейски выверенное православное учение о браке, ёмко выраженное в следующих словах из Писания: “Соединен ли ты с женой? не ищи развода. Остался ли без жены? не ищи жены. Впрочем, если и женишься, не согрешишь; и если девица выйдет замуж, не согрешит...” (1 Кор.7, 27—28).

Нация есть третье естественное начало жизни, созданное Богом. Как и все пять начал жизни человеческой, нация есть граница ответственности, очерченная рукою Бога . Созданию национальностей, как и созданию первого человека (Быт. 1, 26), предшествовал Собор Святой Троицы. Сказано: “Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого” (Быт. 11, 7). В рамках отдельно взятых наций люди должны были научиться подлинному (а не ложному — “вавилонскому”) единству в Боге и с Богом.

В этом смысле и семья, и нация есть Школа Любви . Тот человек, который любит свою собственную семью, равно как и свой собственный народ, всегда может понять проблемы и другой семьи, и другого племени. И напротив, тот, кто не сохранил своих собственных семейных и национальных устоев, бесполезен для чего-либо более высокого. Сказано: “Ибо, кто не умеет управлять собственным домом, тот будет ли пещись о Церкви Божией?” (1 Тим. 3, 5). Известно высказывание: “Бесполезный для земного отечества, бесполезен и для Небесного”.

В национальном вопросе мы призваны Словом Божиим и к охрани­тельным функциям. Писание учит нас: “От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопреде­ленные времена и пределы их обитанию” (Деян.17, 26). “Пределы... обитанию” суть границы этнические, расовые и политические (террито­риальные). Никто не имеет права самочинно нарушать их... Библейский закон о “пришельцах” должен регулировать эмиграционную и миграционную политику Русских Земель.

 

Эгоистическая сотериология (учение о спасении) не признает ни национальных, ни расовых, ни государственных границ ответственности . Но само библейское учение о спасении никогда не рассматривает человека в отрыве от его семьи, нации и царства . Писание учит нас именно соборному домостроительству и противопоставляет его эгоизму субъективной религиоз­ности. Господь наш Иисус Христос не учил нас молиться “отче мой”, а учил нас молиться: “...Отче наш...” (Мф. 6, 9). Закон Божий не предлагает нам идти путём эгоистической сотериологии, а, напротив, соборной сотерио­логии. Сказано: “...ни сын твой, ни дочь твоя...” (Исх. 20, 10). Да и сам призыв ко спасению, он отнюдь не индивидуальное значение и назначение имеет, а, скорее всего, обращен к человеку как соборной единице. Сказано: “Сказали мужи те Лоту: кто у тебя есть ещё здесь? зять ли, сыновья ли твои, дочери ли твои, и кто бы ни был у тебя в городе, всех выведи из сего места, ибо мы истребим сие место” (Быт. 19, 12—13). Учение о личном спасении есть надуман­ная эгоистическая ловушка для ленивого типа (религиозности, чуждой великоросскому пониманию святости). Преп. Серафим Саровский учил: “Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи”. Писание учит о личной ответст­венности человека, и границы этой ответственности мы выше и обозначили.

Апостол Павел, чуждый эгоистической сотериологии, был “апостолом национализма” . Он действительно любил свой народ, и любил его до самозабвения, самоотрицания и даже самоотчуждения во Христе. С чувством национального самосознания он однажды воскликнул о себе: “Я... из рода Израилева, колена Вениаминова, Еврей от Евреев” (Флп.З, 4—5). Однажды, в порыве патриотических чувств, он воскликнул: “Что великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти” (Рим. 9, 2—3). Иными словами, он готов был сам находиться в аду, только бы знать, что родные его по плоти обрели спасение во Христе и со Христом, к чему (такой же неэгоистической религиозности) призывает и нас словами: “Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу” (1 Кор. 4,16). А Сам Христос пришёл в этот мир спасти “...людей Своих от грехов их” (Мф.1, 21), призывая апостолов идти “наипаче к погибшим овцам дома Израилева” (Мф.10, 6), и некогда на прошение хананеянки сказал: “нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам” (Мф.15, 26).

Апостол Павел неоднократно подчёркивал необходимость учитывать национальный фактор. Он говорил: “Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобресть Иудеев...” (1 Кор.9, 20).

Только та проповедь будет иметь смысл, которая национально обособ­ленна и обозначена. Только то слово принесёт благословение нашему народу, которое будет русским и по смыслу, и по духовному содержанию его. Одина­ково чуждые коммунистическому интернационализму и масонскому космополитизму, русские православные люди участвуют в Православном Кафолическом (Вселенском) Домостроительстве именно как члены Русской Православной Церкви, и здесь национальное становится религиозным, точно так же, как и религиозное у нас глубоко национально.

Царство есть существенная составляющая в деле Божественного Домостроительства. Сказано: “Всех почитайте, братство любите, Бога бойтесь, царя чтите” (1 Пет. 2, 17). И ещё: “Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду” (Прит.8,15).

Самодержавие установлено по Божьему соизволению. Сказано в Законе Божием: “... поставь над собою царя, которого изберет Господь, Бог твой; из среды братьев твоих поставь над собою царя; не можешь поставить над собою [царем] иноземца, который не брат тебе” (Втор. 17,15).

Есть границы ответственности по отношению к принципам — незыбле­мости монархической власти. Сказано: “Не прикасайтесь к помазанным Моим... не делайте зла” (Пс.104,15).

Церковь есть наиболее значимая граница ответственности, очерченная рукою Бога . Церковь, наряду с семьею и личностью, Царством есть тоже Школа Любви , Высшая Школа Любви. Церковь не знает территориальных, социальных и расовых границ: “Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса; все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись. Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе” (Гал. З, 26—28). Но свобода бытия, даро­ванная нам в Церкви, не есть начало космополитизма, социального комму­низма и эмансипации. Она (Церковь) призвана Богом освящать и преобра­жать национальные, экономические и внутрисемейные начала жизни для их более активного участия в деле созидания Царства Божия “...и на земле, как на Небе” (Мф. 6,10). Но при всём этом совершенно очевидно, что ради Христа всё можно почесть тщетою , ради превосходства во Христе и со Христом (Флп.З, 7), ибо “...плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления” (1 Кор. 15, 50).

Христианин должен всегда чувствовать и осознавать свою причастность к Церкви. Сказано: “Не будем оставлять собрания своего, как есть у некоторых обычай; но будем увещевать друг друга, и тем более, чем более усматриваете приближение дня оного” (Евр. 10, 25). Церковь есть место увещевания, не потому что в ней собраны разные мнения. Нет, она именно и “есть Церковь Бога живаго, столп и утверждение истины” (1 Тим. 3,15).

Духовные лица давно должны понять, что у нас в России есть границы ответственности и для лиц духовного звания. Сказано: “Ибо если я благо­вествую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязан­ность моя, и горе мне, если не благовествую! Ибо если делаю это добро­вольно, то буду иметь награду; а если недобровольно, то исполняю только вверенное мне служение” (1 Кор.9,16). Церкви нужны добровольцы, а не наёмники.

Мы все должны молиться за единство Церкви. Да будет она точно, как и сказано в Великом Катехизисе: “Церковь Божия есть собрание всех верных Божиих, иже непоколебимую держат единую православную веру и в любви пребывают”.

Как никогда, Церковь и её иерархия нужны русскому народу. Когда израильтяне выходили из Египта, они шли под управлением пророков и судий. Период судий длился достаточно долго и окончился установлением теократи­ческой монархии. Прийти к возрождению Православного Самодержавия мы можем только через непосредственное церковно-клерикальное управление. Уже сейчас многие ветви российской власти в лице лучших своих представи­телей, осознают, что единственная по-настоящему легитимная власть в России — это власть Патриарха. Но не всё духовенство готово к тому, чтобы встать в авангарде нации. У многих, особенно из числа старой клерикальной номенклатуры, религиозное чувство совмещено с рабским пресмыканием пред сильными мира сего. О подобных им сказано: “На кого же негодовал Он сорок лет? Не на согрешивших ли, которых кости пали в пустыне? Против кого же клялся, что не войдут в покой Его, как не против непокорных? Итак, видим, что они не могли войти за неверие” (Евр. 3,17—19).

Любовь в Библии означает, прежде всего, осознание границ ответст­венности. Сказано: “Более же всего облекитесь в любовь, которая есть сово­куп­ность совершенства” (Кол. 3,14), и ещё: “Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон” (Рим. 13, 8).

Итак, Личность, Семья, Нация, Царство и Церковь есть суть границы ответственности, очерченные рукою Бога. И именно их и стремится нарушить и попрать дьявол. Лукавый не является творцом, и зло, следовательно, не бытийно. Он (дьявол), “взяв повод от заповеди” производит в нас “всякое пожелание: ибо без закона грех мертв” (Рим. 7, 8). Его задача, прежде всего,— извратить естественные начала жизни. И его оружие — плюрализм.

Плюрализм в жизни Церкви — ересь,

в жизни Царства — гражданская война, революция и мятеж,

в жизни нации — геноцид,

в жизни семьи — блуд,

а в жизни личности — шизофрения.

Цельный человек живёт интересами Семьи, своей Нации, Царства и Церкви. И в этом и заключается целокупность его бытия (цельность Личности). Из всех атеистических соблазнов последних двух веков истории человечества — марксизм, национал-социализм, демократический либера­лизм – последний сегодня являет наибольшую опасность для мира, поскольку именно его идеология сегодня самыми что ни на есть тоталитарными методами, вплоть до силы оружия, насаждается на земле.

Демократический либерализм есть опасное политическое безволие, подчинённое инстинктам толпы. Его апокалипсический символ — лжепророк (Отк. 16,13). Писание категорично осуждает безответственных демократов и решительно рекомендует дистанцироваться от них. Сказано: “Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их” (Мф.7,13—14). Идеи либерализма, в его крайних проявлениях, несут полное нравственное и моральное разложение обществу. Опасность демократических предвыборных технологий — приход к власти случайных людей, проходимцев и шарлатанов. Этот строй наиболее способствует росту коррупции, воровства и преступности. Либерализм в области “свободы совести” всегда приводит нацию к духовному вымиранию и сектантской деградации.

Всем нам, православным, давно должно понять, что в действиях миро­вого правительства, его стратегии и политике проявляется дух грядущей религии антихриста. Идеологи глобализма, такие как Бжезинский, Зангер и Киссинджер, уже открыто заявили, что главным врагом для них (после развала Советского Союза), врагом № 1 является Русская Православная Церковь. Бжезинский прямо заявляет: “новый мировой порядок будет строиться против России, и за счет России, и на обломках России”.

Книга отца Александра “Последняя война” — серьезный удар по врагам России. Разделяя во многом мысли автора, высказанные в ней, хочется пожелать данному труду доброго и отзывчивого читателя. Со своей стороны надеюсь, что сей патриот и уверенно пишущий автор и далее будет радовать славянского читателя своими мыслями, переживаниями и наставлениями.

 

Священник Олег Стеняев

 

 

 

Игорь БЛУДИЛИН-АВЕРЬЯН • "Жить можно, хотя…" (Наш современник N10 2004)

“ЖИТЬ МОЖНО, ХОТЯ...”

 

Игорь Штокман. Дворы: Повести. Рассказы. Стихотворения. —


М.: ИТРК, 2004. — 352 с.

 

“Мы судим о нашем времени вкривь и вкось, у каждого своя судьба, с которой свыкся, и всё вроде ничего, жить можно, хотя...”.

С этих простых слов начинается один из рассказов Игоря Штокмана в только что вышедшей его книге. Автор не лукавит: прочтя её, читатель вправе повторить вслед за автором — да, жить можно.

Но спустя время, полистав книгу ещё раз, добавит задумчиво: жить можно, конечно, хотя...

И, пожалуй, оставит это объёмное, раздумчивое “хотя” без расшиф­ровки.

Ибо слишком много за этим “хотя” печального хаоса, для которого и не сразу слово точное найдёшь.

 

Сейчас, когда мы уже почти полтора десятилетия живём “новой” жизнью, мало кто из взрослых серьёзных людей не задумывается над этой “новизной”. Поэтому позволительно спросить: а что действительного нового появилось в нашей жизни? Пещерное идолище блага, достатка, выдвинутых как конечная цель всех наших жизненных усилий? Было. В результате такой цели, из частной сделавшейся общественной, рождается олигархия — это известно ещё по древнейшей истории. В России эта история только повторилась . Читайте Платона, господа, трактат “Государство”: издание 1971 г., том 3, часть 1, стр. 379. И далее там же: “Ненасытное стремление к богатству и пренебрежение всем, кроме наживы, погубили олигархию”. Не правда ли, актуальное предупреждение? Платон посылает его нам через бездну двух с половиной тысячелетий. А далее — ещё острее, ещё злободневнее: что губит демократию? — спрашивает Платон. И доказывает нам: свобода. Стремление только к свободе и пренебрежение ко всему другому “искажает этот строй и подготовляет нужду в тирании”. — Всё так, и платоновское архаичное лекало неожиданно пришлось к нашим нынешним выкройкам российской жизни — но какое отношение к этому имеет, спросит читатель, книга И. Штокмана?

Прямое.

В книге И. Штокмана собраны его художественные произведения. Всякий художник — если он истинный художник — в художественных образах и символах анализирует окружающую его действительность, и анализ его точнее, глубже, объёмнее по природе своей, чем анализ учёного. Такова природа вещей в этом деле.

И. Штокман описывает нашу жизнь; а раз так, то описываемое им неизбежно оказывается всё в тех же координатах, которые сегодня определяют нашу жизнь, и неважно, что в произведениях его ни разу, кажется, не попадается слов “демократия”, “свобода”, “олигархи”... Он пишет о нас с вами в сегодняшнем дне, а следовательно, и о демократии, и о свободе, и о завтраш­нем дне нашей Родины и нас в ней.

Сейчас среди писателей-либералов распространилась странная мода: большинство их героев волей авторов-создателей помещаются в 50-е, 60-е, 70-е годы прошлого века и своей литературно-выдуманной жизнью там пытаются ответить на насущные вопросы, которые поставила пред нами жизнь здесь . В статье, посвящённой книге И. Штокмана, не место говорить об этом подробнее. Заметить надо лишь следующее: на мой взгляд, такое вселение себя в прошлое не случайно. (Каждый писатель, как заметил ещё умница Хаксли, пишет о себе). Литераторы-либералы явно не в силах адекват­но отреагировать на вызовы времени и разобраться в существе сегодняшней российской жизни. Им мешает их либералистская узость мышления, заданность, их либералистические “парадигма” и “харизма”. Поэтому они идут проторенными, коммерческими, штампованными путями банальщины: их персонажи там , в навсегда ушедшей жизни, всё ещё бегают от тотальной слежки КГБ, всё ещё страдают от несвободы, задыхаются от духоты в спёртой атмосфере недемократичности, всё ещё, озираясь на кухонную дверь, читают стихи Бродского и доморощенные переводы Ортега-и-Гассета или какого-нибудь Адорно, и идейно, с надрывом, пьют водку. А по ходу сюжета приспосаб­ли­ваются к ненавистному режиму — или не приспосабливаются; в первом случае гибнут духовно, во втором — физически. И при этом обязательно — немножко эротики, в угоду рынку. Сюжеты подобного рода штампуются либералом за письменным столом, как какие-нибудь гайки-болты штампуются токарем метизного цеха. Тот же вязкий соцреализм с его шестью признаками — только наизнанку. Как не надоест мусолить один и тот же суррогат жизни?

У И. Штокмана всё не так.

Во-первых, Штокман писательски и художнически не рисуется и не кокет­ничает: он не скрывает, что две повести его — “Дворы” и “Путём зерна” — да, автобиографичны. То, что он пережил, взрослея, в 50-е и 60-е годы, в преображённом его писательской фантазией виде превратилось в две сюжетные повести, герои которых не взирают оттуда на нас нынешних с этакой надменностью — мол, смотрите, через что пришлось пройти нам, чтоб вы жили в свободе; нет, его герои просто живут той тогдашней действительной, а не выдуманной жизнью, и это “просто живут” (на самом деле, как понимает любезный читатель, их “простая жизнь” выстроена умной волей автора) бесконечно богаче и поучительнее, чем все загромождённые “деталями времени” сюжеты модных ныне А. Геласимова, А. Дмитриева, И. Клеха, Д. Рубиной и других, имя которым поистине легион.

Вместе с его героями мы погружены в тогдашнюю атмосферу бытия — и следуя за ними под водительством автора, живя их жизнями, как бы повторяя их опыт, постепенно за непритязательными картинами, которые с мастерской пластичностью разворачивает пред нами И. Штокман, начинаем понимать, что в той жизни было что-то живое, что начисто утеряно нами сегодня; вернее, не утеряно нами, ибо нет нашей в том вины, а — напрочь отсутствует. Я долго искал определения этому “живому”; что это за качество, которое не сразу ухватываешь? И в один прекрасный миг понял: органич­ность . В той жизни была органичность — со всей сложностью общественных отношений в ней было то, что не позволяло нарушиться связи времён; да, несмотря на трагедию октябрьского переворота 17-го года, когда в России всё переворотилось и пошло не так, как раньше — но, странным образом, тем не менее не прервалась до конца шекспировская связь времён в русской жизни. Теперь-то это видно, кажется; и видно, результатом чего, каких духовных процессов, какой духовной работы со всеми её ошибками и провалами был кровавый Октябрь. — Вот за то, что И. Штокман дал нам почувст­вовать органичность той жизни, ему спасибо.

Может быть, автор и не ставил пред собой такой творческой задачи. Но художник не всегда волен в результатах своего художества. Тем художник и ценен, что он прозревает нечто в своих образах — то, что никогда не выливается в прямой, в лоб, речи.

То, что И. Штокман художественно анализирует сегодняшнюю жизнь через призму прошлого, конечно, не случайно. Он человек зрячий и видит процессы . В одном из своих стихотворений он пишет: “Нам не дано собрать / Что разметать сумели. / Что будет — знает Бог, / неясен пока жребий...”. Эти строчки написаны в самое глухое и глупое время так называемого “застоя”, в 1983 году, и по-видимому, вызваны каким-то сугубо личным пережи­ванием — но как это личное наложилось на то, что произошло в стране, что уже происходило в те годы в стране, что зрело в ней подспудно, “под глыбами”! Воистину, личная судьба моя неразрывна с твоею, родина моя Россия!

И в рассказах И. Штокмана постепенно, шаг за шагом, раскрывается тот самый “жребий”, который автор почувствовал в глухом восемьдесят третьем году. В рассказах время уже приближается к нашему, с каждым рассказом мы всё больше узнаём сегодняшний день, приближаемся к нему — и, владея ключом к его повестям, открывающим книгу (“повести об органич­ной жизни”), мы уже раскрываем подлинную суть происходящего с героями его “современных” рассказов: они живут жизнью, в которой происходит постепенная, но неотвратимая утрата органичности бытия . И понимаем, что герои И. Штокмана в этой утрате не виноваты. Они-то ищут подлинное в жизни, они анализируют, они пытаются удержать то, что никак уже нельзя удержать (рассказы “Встреча”, “Не верю”, “О март-апрель, какие слезы!..”, “Дальнее облако”, “Килька плавает в томате...”, “Игрун”, “Пирос — долгое эхо” и др.) — да ведь “распалась связь времён”! Воистину — распалась! И ни черта тут поделать уже нельзя. И не собирается ничего.

Вот такой вот неожиданный “выход на Шекспира” ожидает читателя в современной книге современного автора. Вот здесь — результат всего “завоёванного” нами, всей “демократии” нынешней, велеречивой по-шустеровски “свободы”, обернувшейся всего лишь новой несвободой. Прочтя книгу И. Штокмана, понимаешь с кристальной ясностью — не вперёд, к свободе, ступили мы от коммунистической тирании, а всего лишь куда-то вбок, на тропки, исхоженные ещё в Древней Греции и уже поросшие чертополохом. И бродят герои И. Штокмана по этим тропкам, ищут выхода, ищут всё разрешающей встречи всем пылом жаждущей и томящейся души (Плужников в изумительно точном и поэтичном рассказе “О март-апрель, какие слезы...”). Но встречают только — одиночество, неизбывную усталость и непреходящую скорбь.

 

К книге прозы И. Штокмана приложена “тетрадка” стихов.

Стихи эти писаны автором давно, более двадцати лет назад. С той поры целая эпоха минула, и, читая их, всё время об этом думаешь. Да, пожалуй, главный герой всей книги И. Штокмана — время, как ни штампованно это звучит. И в стихах оно тоже присутствует — в интонациях, которыми сегодня уже не говорят, в штришках, на которые сегодня уже не обращают внимания. Кому-то, быть может, стихи эти вообще покажутся устаревшими — мол, надо было их печатать тогда, когда они писались: в 64-м, в 67-м, в 80-м, в 83-м... Но в них есть то, что и сегодня нам нужно: понимание сложности отношений человека со временем, человека с человеком, человека с обществом:

 

Люди сходятся — на небесах,

Да земля их вглухую разводит...

В потаённых тёмных лесах

Счастье их сиротливое бродит...

 

...Оно плачет — зови не зови,

Рвётся то, что вскормлено кровью,

И тяжёлые, чёрные дни

Подступают тогда к изголовью.

 

Эти строки, написанные в 1983 году, перекликаются со стихами 2002 года:

 

Где вы, минувшие годы?

Дней золотое кольцо?

К ночи своей небосводу

Я поднимаю лицо.

 

Выстоять, не оступиться,

Прошлому верность хранить,

С нищею почвою слиться,

Не потерять свою нить.

 

Мера отмерит земное,

Близок последний предел...

Кто там ступает за мною?

Кто там ещё уцелел?

 

...И постепенно проясняется, оседает хаос, о котором говорилось в начале статьи. Грустная книга И. Штокмана проясняет главное в нашей жизни: мы понимаем себя, мы начинаем видеть себя в тех жизненных реалиях, которые зачастую скрыты от нас внешней каждодневной суетой.

А это — очень много.

Игорь БЛУДИЛИН-АВЕРЬЯН

 

Сергей ПЕРЕВЕЗЕНЦЕВ • Величие русской души (Наш современник N10 2004)

 

ВЕЛИЧИЕ РУССКОЙ ДУШИ

 

Рогов А. П. Мир русской души, или История русской народной культуры. —


М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 2003. — 352 с.: илл., 64 с.: илл.

 

Когда я начал читать новую книгу Анатолия Рогова “Мир русской души”, то почему-то сразу же вспомнил одно событие из собственной биографии. Было это ровно четверть века назад в Новгороде Великом. Мне, тогда студенту исторического факультета, довелось принимать участие в новгородской археологической экспедиции. Те три недели, проведенные в одном из древней­ших русских городов, более того, в прямом смысле слова — в недрах Новгорода, запомнились на всю жизнь. Именно с той поры мне очень дороги и близки новгородская церковная архитектура и иконопись, уклад северно-русской жизни, холодные воды Ильменя и Волхова... Конечно, нас, студентов, использовали, в основном, на подсобных работах — нашим главным оружием были лопата и носилки. Уж сколько земли мы перево­рочали! Тем более что тогда пришлось открывать новый раскоп — на каком-то заброшенном огороде, где до нас почти что утонул трактор. Но до слоев XV века мы за три недели все-таки докопались...

И вот во время очередных земляных работ, когда мы углубляли дренажную канаву вокруг раскопа, и произошло то самое событие, о котором я говорил вначале: я нашел целый и невредимый поршень — древний новгородский кожаный лапоть. Как-то так получилось, что даже лопатой его не повредил — даже завязки сохранились! До сего дня помню, как взял его в руки, а черная, заскорузлая кожа холодила ладони...

Событие это, конечно, невесть какое значимое, бывали находки и поважнее. Но лично для меня оно оказалось очень важным. Дело в том, что до того я изучал историю по книжкам, и сама история представала предо мною как нечто очень интересное, но отвлеченное, абстрактное. И вдруг я понял, что история — это жизнь совершенно реальных людей, носивших, как и мы, определенную одежду, прятавшихся, как и мы, от дождя и любивших понежиться на солнышке. Реальность и единство истории — вот что было главным открытием, главной моей находкой во время той давней экспедиции.

История реальна и едина. История была, но она есть и сегодня, ибо влияет на нас, на наше сознание, на наши поступки, на наш выбор путей дальнейшего развития. История реальна и едина, ибо великие деяния совершали или великие идеи рождали люди, которые жили обычной человеческой жизнью — ели, пили, строили дома, пахали землю, торговали, играли свадьбы, воспитывали детей, пели песни... Так же как и мы.

Нет, все же не случайно я вспомнил то свое четвертьвековой давности маленькое открытие. Реальность и единство истории — это, может быть, главная идея, главная мысль, которая пронизывает всю книгу Анатолия Рогова.

Известный писатель и исследователь, автор многих романов, Анатолий Петрович Рогов, работая над книгой “Мир русской души, или История русской народной культуры” поставил перед собой очень непростую задачу: создать цельную историю русской народной культуры. И понимая, что для выпол­нения этой задачи “не хватит и тридцати толстенных томов”, “счел возможным и попытался обозначить хотя бы основные составные части неповторимого, необъятного мира русской души...”

Нужно сразу же сказать, что автору удалось выполнить многое из постав­ленной задачи. В его новой книге много рассказов о людях и книгах, промыс­лах и картинах, обычаях и праздниках. Страница за страницей перед читателями раскрываются тайны хлебопашества и домового строительства, русского месяцеслова и рукописных книг, былинного сказительства и древне­русской музыки... И постепенно получился своеобразный свод, сложилась своеобразная энциклопедия многотысячелетней культуры, созданной рус­ским народом. Вообще труд Анатолия Рогова показался мне сродни трудам древнего летописца, который годами собирал дошедшие до него из еще более седой древности рукописные свитки для того, чтобы из этой многообразной мозаики сложить новый летописный свод, создать новую летописную повесть... Так и Анатолий Рогов неторопливо, но настойчиво собирал под одной обложкой свидетельства, рассказы, легенды и былины. И все это богатство теперь подарил нам, сегодняшним.

А начинается книга с самого изначала, недаром первая глава так и называется “Изначальное” — с описания и анализа природно-климатических условий, в которых жили наши предки, да, собственно говоря, живем до сих пор и мы с вами. В самом деле, мы далеко нечасто задумываемся о том, что и в древности, и теперь жизнь человека состоит в приспособлении к природе с одновременным ее преобразованием в культурную среду. А места коренной Руси всегда были лесные, дремучие, вовсе, казалось бы, не предназначенные для пахотного земледелия, каковое многие века оставалось главным занятием славян. “Сколько всего за полтора, два тысячелетия было отвоевано миллионов квадратных десятин и верст у лесов русским крестьянином... — пишет А. П. Рогов. — И уж совсем трудно себе пред­ста­вить, сколько мужицких жил лопнуло на таких тяжких работах-надрывах, сколько из них пало навеки тут же в только что проложенные борозды! Многое превозмог русский крестьянин, многое сумел”.

В этом рассуждении автора сразу же выявляется еще одна важная черта и самой книги, и авторского подхода к избранной теме — гордость за свой народ и... боль за его судьбу. Да, Анатолий Рогов восхищен и гордится великими достижениями и победами своего народа, его умением трудиться в любых условиях, превозмогая все препятствия. “Вот и подумайте, — спрашивает он читателя, — мог ли человек слабый, ленивый, невыносливый и нетерпеливый жить такой жизнью, все больше и больше осваивая, обустраивая, расширяя и улучшая свои трудные земли? Конечно, это было под силу только воистину сильным, очень выносливым, терпеливым, решительным, стойким и смелым”. И на протяжении всей книги, на каждой странице, каждой строчкой автор доказывает истинность и справедливость своего утверждения.

Что стоит только один рассказ о создании знаменитого храма Преобра­жения в Кижах, да и вообще о деревянном строительстве (глава “Русь деревянная”), или же повествование о русском кружеве (глава “Коклюшки с копеечками”)! А ведь гордость автора за народ выражается не только в перечислении имен и фактов, но и в тональности рассказа, в образности языка, в художественности самого повествования. Не могу не привести хотя бы небольшой фрагмент из главы “Коклюшки с копеечками”: “Ни одна сельскохозяйственная культура не требует столько труда, сколько лён. Мало что его надо посеять во влажноватую, но уже теплую землю, — попробуй, захвати такой момент, когда еще и других весенних полевых работ невпроворот. Мало того, что его надо пропалывать от лютых сорняков, — когда поспеет, его ведь еще и не жнут, не косят, а теребят, а попросту говоря, выдергивают из земли вместе с корнями, и до недавнего времени это делали только вручную и только ребятишки и женщины, потому что мужчины об эту пору всегда заняты на уборке картошки. Посушат лён немного в конусах и в маленькие снопики свяжут. Потом под навесы свезут, развешают там для дальнейшей сушки. Потом обмолотят, кто вальками, которыми белье при стирке бьют, а кто цепами или каменными катками — получат льносемя. А тресту — так называется льносоломка — обратно в поля свезут, на скошенные луговины, где уже пробилась зелененькая отава. Расстилают на ней ровными тоненькими рядами-полосами — чтобы вылежалась и вымокла под осенними сырыми температурными перепадами и дождями, внутреннее волокно от этого отопревает от наружного ненужного слоя стебля — костры...”

Вот, казалось бы, автор всего лишь описывает технологический процесс (я привел лишь часть описания), а в устах Анатолия Рогова получается чуть ли не песня, похожая на те самые трудовые песни, что пели русские женщины и дети во время работ. (Кстати, забыл я сказать о том, что в книге несколько глав посвящено как раз песням и романсам, а также церковной музыке, как тоже немалой части русской народной культуры). И что важно — честно признаюсь в том, что фрагмент из книги в качестве своеобразного стилевого примера я не выбирал специально. Честное слово, просто открыл книгу наугад и сразу же нашел подходящий абзац. Открыл бы на другой странице — была бы другая цитата. Просто вся книга написана Анатолием Роговым вот таким, почти песенным, языком.

Однако Анатолий Рогов не был бы честен ни перед собой, ни перед чита­телем, если бы не поднял еще одну тему. Собственно говоря, это основная тема всей книги. Вот как об этом говорит сам автор в предисловии: “...С определенного времени в России фактически было две культуры — господская и народная. Однако почти все истории рассказывают нам в основном о первой, о культуре господской, и чаще всего столь подробно, что мы знаем о ней, наверное, почти все. Хотя известно ли вам, — спрашивает он читателей, — что дворян в России было всего лишь около двух процентов населения, а со всей чиновничьей армией и военной верхушкой господ не более пяти процентов?.. ну а как жил бытово и духовно народ — остальные девяносто пять процентов русских?”.

Идея двух культур внутри русской культуры — господской и народной — проходит красной нитью через всю книгу А. П. Рогова. Впрочем, он справед­ливо указывает, что само это разделение культуры началось только с семна­дцатого века, а самый широкий характер приняло в XVIII столетии, после петровских преобразований. Именно с конца XVIII столетия, после принятия “Жалованной грамоты”, дворянство начинает отрываться от собственного народа, превращаться в единственное привилегированное сословие Российской империи. Но ведь, как бы там ни было, наиболее образованным сословием России оставалось тоже дворянство. И в самом деле, у дворянства форми­руется собственная культура, значительно отличная от традиционной народной культуры, ориентирующаяся на западные образцы. И, соответст­венно, новые мировоззренческие веяния распространялись прежде всего в дворянской среде. В дворянском обществе укоренялись и заморские моды, и западные пристрастия (“англо-” или “франкомания”), французский язык в повседневном общении. Вспомним хотя бы пушкинскую Татьяну Ларину, которая, по словам поэта, “по-русски плохо понимала”... Больше того, многие дворяне считали русский язык простонародным и недостойным себя! Следовательно, дворянство отделялось от собственного народа не только социально, но и духовно.

Анатолий Рогов прав — именно в этом социальном разнородстве, когда дворянство само отделило себя от всего остального народа, и прежде всего от крестьянства, и состояла одна причин всех трагедий, которые постигли наш народ в XX столетии.

И все же я не соглашусь с автором в том, что разделение культуры шло только по этой, социальной грани. Мне представляется, что гораздо более важ­ным и имевшим самые губительные последствия для нашего народа, было разделение духовное . Ведь почему до XVII столетия русская культура была едина? Потому, что она основывалась на единых духовных началах — на истинах православной веры. А с XVII столетия начинается, и в XVIII веке особенно глубоким становится процесс вытеснения традиционной право­славной культуры из жизни высшего общества. И так называемая “господская” культура появляется и проявляется, как культура нерусская и неправославная .

Совсем ведь неслучаен тот факт, что основанный в 1755 году первый в России Московский университет единственный во всей Европе не имел богословского факультета! Иначе говоря, подразумевалось, что в России само образование может носить только светский характер. И в дальнейшем, когда в XIX столетии университеты возникли в Санкт-Петербурге, Казани, Томске и в других городах, ни в одном из них богословских факультетов не было. Богословское образование осуществлялось самостоятельно, через систему церковных академий, семинарий и училищ. В принципе, хотя Церковь и находилась в подчинении государству, но на протяжении многих десятилетий, фактически, высшее церковное образование уже было отделено от высшего образования светского.

Потому уже в конце XVIII века возникает сначала узкий, а затем все более массовый социальный слой, основной профессией представителей которого стал интеллектуальный труд — та самая русская интеллигенция, или, как стали называть интеллигентов в России, “разночинцы” . Именно разночинцы, или, во всяком случае, многие из них и в XVIII столетии, и позже, в XIX—XX вв. и станут главными носителями “господской” культуры, проводниками свет­ского миропонимания, причем в одной из крайних его форм — материалисти­ческой. Одновременно именно в разночинской среде наиболее укоренятся оккультизм и мистицизм, ведь немало русских интеллигентов, разочаровав­шись в материализме, но, не признавая традиционного православия, начали искать иные формы своего духовного бытия.

Вот и появилось, может быть, впервые в истории России, большое число образованных людей, как дворян, так и разночинцев, для которых традиционный тысячелетний духовный российский опыт, традиционная православная религиозность представлялись только свидетельствами “невежества”, “темноты” и “обскурантизма” самого русского народа.

Сам Анатолий Рогов в главах, посвященных XIX столетию, приводит множество имен и примеров. Вот только один из них: “Неистовый Виссарион Григорьевич Белинский, сделавший невероятно много для утверждения самого понятия народность... совершенно не понимал и не принимал русский эпос, вообще фольклор, изругал, ядовито иронизируя, все былины из сборника Кирши Данилова, не найдя в них ничего самобытного и глубокого, нападал на Пушкина за использование им народных мотивов в своих сказках...” И автор книги поясняет причины такого неприятия “неистовым Виссарионом” истинной народности: “...Ратуя за народ и народность, за его освобождение и улучшение его жизни, Белинский в собст­венные силы народа, в собственные его духовные и художественные возможности и богатства... не верил и хотел лишь подтянуть его жизнь к своей и к своей — то есть к господской — культуре. Не сближаться с народом, не постигать его — а подтягивать, поднимать. Он проповедовал вечный прогресс и прогресс народа видел только в том, чем жил сам, то есть все в той же западной культуре и западном образе жизни”.

Так что, все-таки, не только в социальных различиях дело. Ведь именно дворяне в XIX столетии первыми вновь повернулись к народной культуре — Пушкин, Жуковский, Хомяков, братья Аксаковы... Да всех и не перечесть! Так же как обратилась к народному опыту и немалая часть разночинцев...

А “западная культура” сама по себе — это, в первую очередь, культура неправославная, иная по своей духовной сущности. Здесь-то, как мне пред­ставляется, проходила и проходит до сих пор главная грань, со временем превратившаяся в зияющую пропасть между народом и правящими классами, будь то высшие сословия Российской империи, партийная верхушка Совет­ского Союза или же нынешняя олигархическая группировка, захватившая нашу страну и создавшая, как им всем кажется, “Акционерную компанию Россия”.

С болью и горечью пишет Анатолий Рогов об этом трагическом разделе России в наши дни в главе “Пятая волна”: “Не было времён страшнее для России, чем нынешние. И не только потому, что не стало величайшей страны, что сменилось общественно-политическое устройство общества, что разрушена до основания экономика и подавляющее большинство народа стало нищим и совершенно бесправным, что низвергнуты элементарнейшие морально-нравственные устои и нормы, разрушена армия, наука, просве­щение, культура. Главное, что уничтожается сама Россия! духовно уничто­жается! Как историческое явление!”

И вновь, теперь уже к великому нашему общему сожалению, прав автор книги “Мир русской души”. Именно по русской душе и был нанесен главный разрушающий удар в последние десятилетия XX века. Исподтишка нанесен, в спину, по-уркагански...

Серьезную, настоящую, честную книгу написал Анатолий Рогов. Книгу, достойную высоких оценок. Книгу, заслуживающую глубоких раздумий. Книгу, даже если и вызывающую какие-то дискуссии и споры с автором, тем не менее, необходимую сегодня. Необходимую школьникам, студентам, всем нам, чтобы еще раз вспомнить, в сколь великой стране все мы живем, сколь великими культурными богатствами мы все обладаем. Богатствами, которые нельзя отдавать никому. Ибо они, как и наша земля, наши реки и леса, принадлежат народу.

 

Сергей Перевезенцев,

доктор исторических наук

Notes

1

#_ftn1

2

#_ftn2

3

#_ftn3

4

#_ftn4

5

#_ftn5

6

#_ftn6

7

#_ftn7

8

#_ftn8

9

#_ftn9

10

#_ftn10

11

#_ftn11

12

#_ftn12

13

#_ftn13

14

#_ftn14

15

#_ftn15

16

#_ftnref1

17

#_ftnref2

18

#_ftnref3

19

#_ftnref4

20

#_ftnref5

21

#_ftnref6

22

#_ftnref7

23

#_ftnref8

24

#_ftnref9

25

#_ftnref10

26

#_ftnref11

27

#_ftnref12

28

#_ftnref13

29

#_ftnref14

30

#_ftnref15


home | my bookshelf | | Наш Современник 2004 #10 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения