Book: Наш Современник 2004 #09



"Вы нужны русскому народу" (Наш современник N9 2004)

 

“Вы нужны русскому народу”

 

Милость Божия буди с Вами!

 

Уважаемый Станислав Юрьевич!

Сердечно благодарим Вас за то, что не оставляете своим вниманием нашу скромную обитель. Храни Вас Господь.

Покинул нашу обитель, по здоровью, игумен Аристарх, и нас осталось трое иеромонахов. Но милостью Божией литургическая жизнь не прерывается, каждодневно справляется полный круг суточного Богослужения... Нам, оставшимся здесь, уходить некуда. Это наша малая Родина, наш единственный на Кольском севере монастырь. И для нас большая честь участвовать в возрождении некогда большого и славного монастыря, известного далеко за пределами Кольского края. Вот почему мы так признательны Вам за Вашу поддержку в деле восстановления нашего монастыря и возрождения Православия в наших краях.

Благодарим Вас также и за помощь, оказанную нашей обители в оформлении подписки на Ваш журнал в текущем году. Молитвенно благодарны Вам и редакции “Нашего современника”.

По-прежнему с нетерпением ожидаем каждый новый номер “НС”. Так приятно брать в руки белоснежную книжку журнала и раскрывать ее, узнавая каждый раз что-то новое о современной русской литературе. Отрадно видеть, что наряду с живой русской классикой появляются новые молодые дарования. Это говорит о том, насколько не безразлична судьба Родины подрастающему поколению русских людей. Наиболее здоровые силы в обществе объединяются на страницах “Нашего современника”, и в этом, как мне кажется, — наибольшая заслуга журнала.

Думаю, что русская литература (как и все истинное в этом мире) должна в постоянной борьбе расчищать себе “место под солнцем”, должна быть постоянно гонимой, чтобы мы научились любить ее, защищать и гордиться ею. Перелистывая журнал (начиная с 1990-х годов), мы видим, как год от года “НС” крепнет, мужает, набирается сил — и в такое лихолетье! Со страниц журнала безбоязненно звучит голос и видных иерархов Русской Православной Церкви, и замечательных отечественных писателей, которых по праву можно было бы назвать “совестью народа”. Надеюсь, что так будет всегда — пока есть Россия.

Рады были увидеть на страницах “НС” продолжение Ваших воспоминаний, Станислав Юрьевич. Пожалуйста, не оставляйте нас без Ваших переживаний за судьбу страны и народа. Берегите себя.

Удачи Вам, Вашим сотрудникам и журналу. Вы очень нужны русскому народу, и он никогда не забудет Вас, какие бы испытания и невзгоды ни пришли на нашу землю. Да покроет Вас от бед милосердный Господь молитвами Богородицы и проповедника Трифона Печенгского!

С уважением,

                           

иеромонах Дамиан,

Трифонов-Печенгский

мужской монастырь

 

 

Уважаемый г-н Куняев!

Курская областная специальная библиотека для слепых охватывает библиотечным обслуживанием всю Курскую область. Ежегодно библиотеку посещают более двух тысяч незрячих и слабовидящих читателей, среди которых: специалисты, рабочие и пенсионеры, дети, студенты, члены их семей, а также тифлопедагоги и специалисты системы реабилитации. Библиотека для слепых в современных условиях выступает общественным институтом, защищающим интересы незрячих в получении информации наравне со зрячими людьми, она является первым, а часто и единственным центром, куда инвалиды по зрению обращаются с теми или иными запросами, чтобы получить информацию по интересующей их проблеме...

Мы были постоянными Вашими подписчиками. Но с января 2004 г. в библиотеке не оказалось средств на подписку периодических изданий (газет и журналов центральных издательств). Журнал “Наш современник” пользовался у наших читателей большой популярностью. В читальном зале библиотеки всегда была очередь на его прочтение... По индивидуальным запросам сотрудники библиотеки самостоятельно начитывали на кассеты различные рубрики журнала, а иногда и журнал полностью. При проведении массовых мероприятий по Вашему журналу готовились устные сообщения, проводились обсуждения с читателями. Библиотека старается делать все возможное, чтобы повысить информационную культуру незрячих, но в нашем положении это достаточно трудно.

В связи со сложившейся ситуацией Курская областная специальная библиотека для слепых просит Вас в качестве благотворительной помощи подписать нас на журнал “Наш современник” на 2-е полугодие 2004 г.

Заранее благодарны Вам за помощь в решении нашей проблемы.

С уважением,

                               

Т. Г. Чаплыгина,

  директор библиотеки,

 г. Курск

 

Уважаемая редакция!

К вам обращается заведующая библиотекой в/ч 09703 Болдырева О. П.

Многолетняя помощь, которую вы нам оказываете, высылая благотвори­тельный экземпляр вашего издания, не остаётся незамеченной и неоцененной. Наши читатели высоко ценят ваше глубокое понимание той непростой ситуации, которая возникла в связи с отсутствием средств у Министерства обороны РФ на снабжение и комплектование собственных библиотек. Пользователи нашего культпросветучреждения постоянно обращаются к вашему журналу, находя в нём средство для удовлетворения своих многогранных запросов. Это заставляет их думать, что они не забыты, что есть люди, которые это понимают. Ведь те, кто служат в Вооружённых силах, нуждаются и в духовной пище тоже!

Хочется выразить огромную благодарность от лица наших читателей! И, выполняя их многочисленные просьбы, прошу не забывать нашу скромную библио­теку, где так ждут каждый номер вашего журнала.

С уважением,

О. Болдырева,

зав. библиотекой,

г. Северодвинск

 

 

Уважаемый Станислав Юрьевич!

Сообщаю Вам нашу владивостокскую новость. Мне удалось создать читательский клуб “Наш современник”. При библиотеке им. В. Пикуля. Это старей­шая библиотека на Тихоокеанском флоте с уникальными раритетными изданиями о военном флоте. Клуб объединил неравнодушных к литературе военных моряков и пограничников. Наметили план, выбрали совет, избрали председателя — им стал вице-адмирал Александр Васильевич Конев, большой книгочей. Он только что ушел на пенсию с должности начальника штаба флота, как только попадет в Москву, зайдёт к Вам, все расскажет о нашем клубе.

Одним из первых деяний клуба станет читательская конференция по повести Вяч. Морозова “Адмирал ФСБ” (Г. А. Угрюмова на флоте все знают), ждем 4-й номер  “НС” с окончанием. Сразу же выяснилось, что библиотека получает только один экземпляр журнала. С новой подписки выпишут не менее пяти. Попозже постараюсь  убедить, чтобы нашли деньги на то, чтобы пригласить к нам в гости Вас или кого-нибудь из членов редколлегии.

 

Б. Лапузин,

член Союза писателей России

 

 

 

 

Здравствуйте, уважаемая редакция!

Пишу вам впервые. Ваш прекрасный журнал открыла для себя 4 года назад. Первая прочитанная мною публикация — фрагменты мемуаров С. Ю. Куняева “Поэзия. Судьба. Россия”. С тех пор журнал “Наш современник” стал моим другом. Ведь это счастье — разговор с единомышленниками.

В журнале печатается замечательная проза, большое удовольствие читать ее. Сильное впечатление произвела повесть “Крайняя хата” Е. Романовой (“НС”, 2002, № 6).

Весьма содержательна и политически остра публицистика. “Дневник совре­менника” А. И. Казинцева — подлинная летопись нашего тревожного времени. Александр Иванович, огромное Вам спасибо! Не огорчайтесь, что иногда бывает мало откликов — люди будут читать Вашу работу и годы спустя — в городской библиотеке журнал “НС” зачитан в отличие от других, новеньких и невостре­бованных. Благодарю Вас за духовность и патриотизм, это сейчас очень редко встречается у литераторов.

Станислав Юрьевич, большое Вам спасибо за публикацию “Шляхта и мы”. Написано талантливо, правдиво, смело. Дай Вам Бог больших творческих сил и крепкого здоровья!

Очень нужны сегодня содержательные и критические материалы для людей, вынужденных уйти во “внутреннюю эмиграцию”. Ведь наша русская культура стала для нас недоступна! Русские спектакли, романы, песни преданы забвению. Поэтому статьи о нашей культуре (такие, как замечательная публикация М. Любо­мудрова “Русский романс в конце тысячелетия”) будут глотком чистого воздуха.

С этого года стала подписчицей Вашего журнала.

С огромным уважением,

 

Татаринова Наталья Георгиевна,

инженер,

г. Тула

 

 

Глубокоуважаемый Станислав Юрьевич!

Сердечно благодарен Вам и “Нашему современнику” за возможность встречи со светлыми, лучистыми стихами “В ясном венце вкруг чела...” прекрасной русской поэтессы Нины Карташевой.

В 1990 г. в Вашем журнале ее дебют “Благодарю, земля родная” произвел незабываемое впечатление на нашу читающую семью. Особенно на моего доброго, дорогого отца Георгия Николаевича. Годы его жизни охватывали временной промежуток от гимназического учения и гражданской войны на Дону, изгнания из института за происхождение — семья священника, военной учебы в танковом полку, строек Москвы, которые привели моего отца, молодого прораба, по личному указанию гэпэушника Я. Агранова, через Лубянку — Бутырку в сибирскую ссылку (вместе с юной супругой), до военной дороги Отечественной войны — оборона Москвы и Сталинграда, Курская битва и форсирование Днепра, освобождение Украины и Сербии. После войны солдат-сапер восстанавливал порушенное и созидал новое. Он, имевший “исторический” опыт жизни, замалчивал его и не верил, что произойдет когда-нибудь такое чудо со Словом. Но он его дождался и вспомнил: “Всколыхнулся, взволновался Православный Тихий Дон, за свободу он поднялся, трехсотлетний сбросив сон...”. Перечитывая стихи Нины Карташевой, не мог поверить, что такие поэтические строки написаны рукой молодой русской красавицы. Отец говорил: “Она видит и предвидит. Это дар Божий”.

Действительно, в ком живет еще Душа русская, тот чувствует в этих стихах пульс Времени. Думаю, что самое сложное для современников любой эпохи — это проникновение в суть протекающего необратимого Времени, в его тайну. А ведь чудо благодатного огня, ежегодно сходящего в Страстную субботу перед Православною Пасхой — лучшее свидетельство верности Православного календарного ритма Времени. Именно через эту вечную красоту мироздания можно приблизиться к пониманию тайны Времени. А поэтесса Нина Карташева живет и творит в этом ритме Православного Времени, он присущ ее душе органически.

Еще раз хотел бы поблагодарить Ваш журнал за встречу с подлинной русской поэзией.

 

Владимир Носов,

г. Люберцы Московской обл.

 

 

Уважаемый “Наш современник”!

Наблюдая за происходящим в России и в мире, невольно задаешься вопросом: с какой целью, с чьей это “мудрой” подачи многими средствами СМИ, и в первую очередь телевидения, широко рекламируется вся низкопробная, негативная деятельность человека (ужасы, убийства, насилие, секс и т. д.)? Разнузданная реклама низкого и пошлого захлестнула всю страну, весь мир. “Урожай” этих достижений очевиден: бандитизм и воровство, наркомания, пьянство и проституция, толпы нищих, голодных и обездоленных. Это далеко не полный букет негативных “достижений” духа человеческого. Цепная реакция зла молниеносно распространяется повсюду. Если ругаются в семье, то в эту семью трудно зайти, невозможно с ней общаться, поскольку злое слово порождает негативную энергетику, несущую болезни и разрушение гармонии. У нас ругаются на улице, в поселке, и невдомек “новаторам” негативной рекламы, что эта страшная дубина зла в конечном счете ударит и по их “мудрым головам”.

Миру, цивилизации, всем нам, живущим на Земле, в нашей много-страдальной России, пора задуматься. У нас у всех два пути. Один лежит к духовному восхождению, к свету, к Богу, к вершинам совершенства. Другой — путь деградации. С падением духовности человечество обрекает себя на гибель, это путь зла, путь сатанизма, за которым следует полное вырождение! Третьей дороги нам не дано. Опомнитесь и задумайтесь, ныне живущие!

Недавний концерт Дмитрия Хворостовского на Красной площади с убедительной силой явил нам всем величие и красоту той духовной Божественной силы, которая возникает от соприкосновения с высоким, настоящим искусством, призванным спасти Душу Человека от захламления и разрушения. После концерта Д. Хворостовского померкла слава дутых “звезд” эстрады, не говоря уже о тех “певцах”, которых пачками штампует “Фабрика звезд”.

Зло, рожденное словом, музыкой, живописью, порождает хаос в душе человека. Злой человек — это войны, грабежи, насилие, дороги разрушения, путь к гибели! То же самое можно сказать и о разрушительных началах, заложенных в усиленно навязываемой нам американской “массовой культуре”, совершенно чуждой нашим национальным ценностям и психологии. Американизм как таковой не имеет того многовекового, могучего фундамента культуры, который есть в России. Наша культура создавалась многими веками, ее создателями являются выдающиеся, гениальные, талантливые люди. Американцы — сообщество (но не нация), оно сформировано из выходцев разных стран: старушки Европы, стран Ближнего Востока, Африки и Азии. У этих выходцев из разных стран (американцев) богатый исторический опыт. В свое время переселенцы из Европы уничтожили великую культуру индейцев. Имея в своем арсенале такой “исторический опыт”, американцы пытаются им “делиться” с миром и в первую очередь с нами, россиянами. От такого “обмена”, а вернее — от внедрения в России чуждого нам миропонимания, назрела острая необходимость защиты. Эта защита есть. Она скрыта в корнях нашей отечественной культуры.

Назрела острая необходимость введения преподавания азов культуры в школьную программу. Можно иметь несколько высших образований и быть совершенно бездуховным. Высокая культура — это путь к духовному Возрождению. И преподавание в школе основ изобразительного искусства должно играть не последнюю роль в духовном формировании личности. Толпы брошенных на произвол судьбы художников стоят на “паперти” уличной в надежде заработать на хлеб. Пригласив же художников в школу, обеспечив их достойной заработной платой, предоставив им кабинеты (мастерские) для рисования, можно было бы решить проблему трудоустройства многих достойных профессионалов. Пусть урок рисования станет одним из ведущих в школьной программе, ибо он формирует в человеке и фантазию, и мастерство. Человек, которому привита любовь к прекрасному (неважно, будет он художником или нет), будет стремиться выпускать продукцию хорошего качества — пример Японии известен всему миру. Как верно подметил один мыслитель, “та страна, где уроки рисования будут преподавать, как преподают родную речь или математику, в своем развитии непременно опередит все остальные страны мира...”.

Вот уже около десяти лет я пытаюсь открыть в г. Иркутске Центр культуры, где бы музыка в синтезе с живописью, словом  могла в полной мере воздействовать на мировоззрение человека. Этот Центр уже действует, но площадь помещения мала и позволяет приглашать не более 10—15 человек. Гостями Центра были сотрудники аппарата Полпреда Президента РФ, представители областной администрации, творческой интеллигенции (среди них — глубоко уважаемый мною писатель В. Г. Распутин). Все обещали помочь. Но, к сожалению, на сегодняшний день ситуация не изменилась...

Я готов на базе своего, пусть и маленького, культурного Центра поделиться опытом со всеми желающими.

С уважением,

В. Н. Черкашин,

г. Иркутск

 

Дорогой Станислав Юрьевич!

Очень рада, что есть Ваш журнал! Он для нас как чистый воздух среди всего этого смрада, который исходит от “демократических” СМИ (в особенности — телевидения). Есть чем дышать, есть чему радоваться, есть где искать утешения в невероятно тяжелой и нищей жизни. Ведь это унижение — жить на 1000 рублей в месяц. Не могу купить книгу, сходить на концерт или в театр... Но я все же “сложилась” с подругой, и мы выписали три номера “Нашего современника” за 2004 г. (№ 1—3). Хоть три журнала — да наши! Их прочитаем мы, наши родные и друзья. Хоть отдохнут душой...

Спасибо Вам, Вашим авторам и сотрудникам за “Наш современник”!

 

Тубина И. С.

г. Омск

Дорогой Станислав Юрьевич!

На столе № 3 “НС”. Хороша “Китайская шкатулка”! В целом, номер удивительно крепко “сколочен”. Представляется, что от позорного отступления перед напором темных сил “мы” наконец-то перешли к достойной обороне и даже контратакуем.

В № 5 неприятно поразил “Расстрел под Смоленском”. Черно-белое полотно рассказа — скорее пропаганда, чем литература. Как русского человека, меня подобные контрасты не убеждают.

Несколько лет назад, в ст. Удобной, недалеко от Армавира, умерла очень хорошая бабушка, звали ее Наташа. В войну она взяла на воспитание четырех девочек-сирот и мальчика, который потерял всех родных. Мальчика прятала в лесу от немцев, так как он был евреем. Вырастила всех, выучила, заботилась о подопечных по-матерински. Приемные дочери, русские, до сих пор почитают бабушку Наташу мамой, а приемный сын-еврей после окончания института в Ростове-на-Дону ни разу не приехал проведать спасшую и вырастившую его женщину. Не приехал он и на ее похороны, хотя был извещен...



Чем не тема, кажется, для рассказа? Однако не поднялась рука списывать “голую”, страшную правду, т. к. есть на свете другая Правда — высшая.

 

Чеботарев Н. Н.,

г. Армавир

Краснодарского края

Здравствуйте, уважаемый Альберт Анатольевич Лиханов!

Я прочитала Вашу повесть “Кресна”, опубликованную в 1-м номере “Нашего современника” за этот год. Низкий поклон Вам за всё, что Вами написано, и особенно — за эту повесть. Она созвучна всему, чем была наполнена наша (и моя) жизнь. То, о чем Вы написали, я будто бы читала о себе, о своем детстве, о том, что довелось увидеть и испытать самой...

Мне уже почти 73 года, а я все хожу в библиотеку. И это для меня радость. В нашей библиотеке и сейчас работают очень хорошие люди, они встречают меня как родную. Девочки-библиотекарши всегда знают, что можно интересного из книг предложить мне прочесть. А когда приходят журналы, всегда оставят для меня экземпляр и домой позвонят. Особенно жду всегда журнал “Наш современник”. Много в нем интересного, правдивого, смелого. Почти всегда читаю его “от корки до корки”. Жаль, что многие другие издания библиотека уже не может выписывать — нет денег...

Альберт Анатольевич! Это мое письмо — благодарность за то, что Вы есть, за Вашу твердость в убеждениях, постоянство, за Ваш талант. Желаю Вам здоровья на долгие годы, счастья, успехов и легкой дороги Вашим книгам. Пишите на радость нам, Вашим читателям!

С уважением,

Чернова Антонина Васильевна,

г. Самара

 

 

Уважаемый Станислав Юрьевич!

С опозданием на три года встретился с Вашей книгой “Поэзия. Судьба. Россия”. Да и неудивительно. Что такое три тысячи экземпляров на всю Россию? Капля в океане. А надо, чтобы “океан” познакомился с этой нужной книгой. Я ее случайно увидел у дочери Федора Панферова — Виктории Федоровны Панфе­ровой, она привезла ее из Москвы. Виктория Федоровна живет в Вольске, где начал свою деятельность ее отец, она организовала здесь “Центр Ф. Панфе­рова” с газетой “Возрождение”, в которой время от времени печатаю свои рассказы и я.

До Вашей книги я читал отдельные главы в “Нашем современнике”, но начальные как-то пропустил. И теперь вижу, что начальный этап моей жизни аналогичен Вашему: голодное и оборванное послевоенное детство, учеба при керосиновой лампе (в селе не было электричества), приезд в Ленинград и поступление в престижный тогда Горный институт, затем работа в Донбассе на шахтах, возвращение в Ленинград, поступление в университет (тогда им. Жданова) на факультет журналистики (вначале он входил в филфак, потом отделился)... Вы правильно пишете, что в те времена образование в провинции было на должной высоте. Конкурс в Горный институт, в котором я учился до поступления на филфак, был большой. Со мной в комнате общежития жили еще трое абитуриентов из столичных “сынков”. Они всячески старались унизить меня: “Куда ты лезешь, деревня? Такой вуз не по твоим зубам. Шел бы ты в ПТУ”. Но на первых же экзаменах двое из них провалились, а третий дотянул на тройках до финиша, но не прошел по конкурсу. А “деревня” стал студентом и в 1957 году получил диплом горного инженера, а позже — диплом журна­листа.

На еврейское засилье и отношение евреев к русским я впервые обратил внимание, когда, учась в Университете, приехал на первую производственную практику в Одессу. Вся редакция в газете состояла из евреев, и они, несмотря на мою активность, не опубликовали ни одной моей корреспонденции. Вернулся я из Одессы ни с чем, а практику прошел уже в Ленинграде, в газетах.

Станислав Юрьевич, о многом я хотел бы написать, но боюсь затруднять Вас чтением длинного повествования. Подчеркну только одно: я полностью поддерживаю Вашу деятельность, аналогичными мыслями и воззрениями наполнен и я... Кроме Ваших публикаций глубоко ценю статьи Ксении Мяло, покойного В. В. Кожинова, материалы многих других авторов журнала.

Сейчас я живу на Волге, недалеко от Саратова, переехал сюда насовсем из Петербурга, продав там квартиру и купив здесь домик на тихой зеленой улице. Занимаюсь разведением цветов.

Желаю Вам и Вашим сотрудникам всего наилучшего и успехов в работе!

Николай Алтухов,

г. Вольск

Дорогой Станислав Юрьевич, здравствуйте.

Прочитав А. Бринкена в “Молодой гвардии” (№ 4 — 6, 2004 г.) “Открытое письмо" Вам, я сгоряча чуть с ним не согласился (поддался “логике” мышления).

Но когда увидел его подпись — "сын потомственного дворянина", — меня чуть не стошнило.

А почему не "сын потомственного рабовладельца”? Эти сбежавшие не хотят понять, что они и их предки довели рабство в России до 1861 года, сделали ее посмешищем всего мира. Это они и их родичи гнушались русским языком и говорили по-французски в России — на глазах своего крепостного народа (даже декабристы).

Их турнули! И вот они уже 80 лет льют крокодиловы слёзы.

Ваш ответ краток, точен, но не полон!

Надо было прямо сказать: “Ты — потомок рабовладельцев!..” И они еще устраивают “дворянское собрание”! Они плачут об утерянных имениях! К нам, в  Музей артиллерии (а при нём  — Музей Кутузова), приезжал потомок Кутузова (из  Франции или ФРГ). Зачем? Помянуть предка? Нет! Он хотел завладеть домом М. И. Кутузова на Кутузовской набережной, из которого М. И. поехал в войска в 1812 г.

И когда этот потомок узнал, что о доме хлопочем мы — для расширения музея Кутузова, — он был... горько разочарован (я 15 лет проработал в музее артил­лерии).

С ним я разговаривал минут 30, упомянул о смоленском имении Кутузова (моя родина). Он тут же меня покинул: “Еду в Москву, а оттуда в Смоленщину!” Он даже не знал, что Кутузов когда-то на Смоленщине владел имением. Тогда он поехал на Смоленщину, где было имение М. И. Кутузова. Серьезно хотел им завладеть. Вот какие они, “страдальцы” за Россию.

“Какой умный вид у этого болвана”, —  сказали о нём сотрудники нашего музея.

 

И. И. Иванов,

г. Всеволожск

 

 

Уважаемый Станислав Юрьевич!

Вскормленный в России, спасённый от уничтожения, бесплатно выученный в лучшем 1-м мединституте Москвы, я, прекрасно работавший на Чукотке хирургом (“еврей-оленевод”), был в своё время ослеплён сионистами и выступал, кричал, ездил из Риги в Москву, в ОВИР, пока не добился выезда в Израиль.

Но теперь, после 40 лет жизни в России и 30 лет антижизни в Израиле, могу всё сравнить и сказать: я преследуем евреями Израиля за то, что смело и прямо говорю правду здесь, в еврейской демократии. Я преследуем здесь с того дня, когда, прожив в Израиле 4 месяца, позвонил отцу моему в Ригу, чтобы он спас меня из этой помойки. Но, видимо, мой разговор с отцом слышал не только КГБ, но и наш Шабак, и мне был отказ.

Здесь бьют тайно, молча, исподтишка, как Христа, когда допрашивал его Каяфа, а в это время раввинчики били его сзади и кричали: “Прореки, сын Божий, кто тебя ударил!”. Умненько бьют, по-еврейски. А теперь меня, врача-хирурга, переводят из одной больницы в другую, пытаются отобрать у меня квартиру, полученную от матери по наследству, издеваются надо мной за то, что уверовал в Христа, издеваются над моей женой — она из Марокко, но готова была ехать со мной в Россию. Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнёт. Бог с радостью дал нам землю “с молоком и мёдом” и с негодованием изгнал нас из неё в Галут. Во Второзаконии Бог объяснил нам, “жестоковыйным”, после освобождения из 430-летнего египетского рабства, что есть зло и что есть добро. Добро есть терпение и любовь ко всем людям, и не только к своим. Евреи Израиля вышли из египетского рабства, но Египет из них не вышел. А во Христе Бог дал мне новую жизнь.

Б. Б.,

Израиль

 

 

Михаил НАЗАРОВ • Вопрос к президенту: Россия для нерусских? (Наш современник N9 2004)

Михаил НАЗАРОВ

ВОПРОС К ПРЕЗИДЕНТУ:

РОССИЯ ДЛЯ НЕРУССКИХ?

 

ВВП,  миллиардеры  и  мигранты  растут,

русский  народ  вымирает

 

23 декабря 2003 года президент Путин, общаясь с народом в ток-шоу в прямом эфире, выдал знаменательную фразу о русских “придурках”, которые надеются стать хозяевами в своей собственной стране. Мол, она “многонациональная” и главное в ней — рост ВВП. Вот официальные данные: в 2000 году на 10%, в 2001-м — на 5%, в 2002-м — на 4,3%, в 2003-м — на 6,6% [1] 1 . Правительство хвалит себя за то, что этот рост — “один из самых высоких в мiре”.

Однако если рост и существует, то это прежде всего рост эксплуатации природных ресурсов государства правящим слоем и олигархами, который не идет на пользу народу. Так, число “русских” миллиардеров с 2001 по 2004 год увеличилось с 7 до 25 человек, а состояния наиболее богатых из них умножились в 3—4 раза: у Ходорковского — с 3,7 до 15 млрд долларов, у Абрамовича — с 3 до 10,6, у Фридмана — с 2,2 до 5,6 млрд [2] 2 . Тогда как реальные доходы населения РФ остаются ниже уровня 1998 года [3] 3 . Рост цен (то есть инфляция рубля) объявлен: в 2000 году — 20%, в 2001-м — 19%, в 2002-м — 15%, в 2003-м — 13%, а на самом деле еще больше.

Кроме того, за время правления Путина мы имеем следующую “естественную” убыль населения вследствие превышения смертности над рождаемостью [4] 4 :

 

                                              Численность                       Естественный       

                                                населения                        прирост

                                               на 1 января                           в тысячах человек                                                                                                                       

 

            2000                            145,559                         –958,5

            2001                            144,819                                     –943,3

            2002                            143,953                         –934,6

            2003 [5] 5                                        143,2                                        –870,4

 

 

 

Статистика смертности при правлении Путина демонстрирует рост по всем показателям [6] 6 :

 

 

                                                2000                2001                2002       2003

                                                                   (в тысячах человек)

 

Число умерших

Михаил ДЕЛЯГИН • Глобальная миссия России (Наш современник N9 2004)

Михаил ДЕЛЯГИН,

 

доктор экономических наук,

руководитель Института модернизации,

председатель Программного комитета партии “Родина”

 

ГЛОБАЛЬНАЯ МИССИЯ России [*] 1

 

 

Глобализация — процесс стремительного формирования единого обще­мирового финансово-информационного пространства на базе новых, преиму­щественно компьютерных технологий.

Наибольшее впечатление производят глобальное телевидение, “финан­совое цунами” спекулятивных капиталов, сметающее и воздвигающее национальные экономики, виртуальная реальность, интерактивность. Но внешние атрибуты не должны заслонять главного — влияния новых информа­ционных технологий на общество и, шире, на человечество в целом. Именно этим влиянием паровая машина отличается от швейной, а компьютер от мобильного телефона. Мир объединен качественно новыми компьютерными технологиями, которые породили новые информационные технологии, а те, в свою очередь, качественно изменили природу бизнеса.

Главное в глобализации — изменение предмета труда. Информационные технологии сделали наиболее прибыльным и потому массовым бизнесом преобразование живого человеческого сознания — как индивидуального, так и коллективного.

Это революция, изменившая сам характер человеческого развития: если на протяжении всей прошлой истории человечество изменяло окружающий мир, то теперь оно перешло к изменению самого себя.

Естественно, даже начало столь грандиозного качественного перехода не могло обойтись без комплекса разноуровневых, но взаимоувязанных кризисов, наиболее значимыми из которых представляются сегодня кризисы управляющих систем, неразвитого мира, глобальных монополий и межциви­лизационной конкуренции.

Кризис управляющих систем

 

Современные системы управления сложились “в прошлой реальности”, до повсеместного распространения технологий формирования сознания, и не приспособлены к ним. В результате неизбежное в условиях глобализации использование этих технологий ввергает управляющие системы в подлинный кризис, внешним проявлением которого является увеличение числа и тяжести совершаемых ошибок, угроза утраты адекватности в масштабах всего развитого мира, что приведет к непредсказуемым, но печальным последст­виям для человечества.

Первым фактором кризиса традиционных управляющих систем в условиях глобализации является самопрограммирование : убеждая кого-то в чем-то (а управление при помощи формирования сознания — прежде всего управление при помощи убеждения), вы неминуемо убеждаете в этом и себя — и теряете объективность. Вопреки узбекской пословице, если вы сто раз искренне произнесете слово “халва”, во рту у вас станет сладко.

С самопрограммированием связан второй фактор управленческого кризиса — стремление подменить преобразование реальности более простым преобразованием ее восприятия . В ограниченных масштабах такой подход эффективен, что и обуславливает его широкое и быстрое распространение. Но когда это “профессиональное заболевание пиарщиков” начинает доминировать, оно также ведет к неадекватности управляющих систем. Классический пример — администрация президента России с 1995 года и по наше время.

Третий фактор кризиса традиционных управляющих систем — эскалация безответственности , вызванная прежде всего спецификой их деятельности: работая с телевизионной “картинкой” и представлениями, человек неминуемо теряет понимание того, что его работа влияет и на реальную жизнь реальных людей. Он просто забывает о них, что в сочетании с качественно большей эффективностью превращает его в прямую угрозу для общества.

“Спортсмены как дети, убьют — не заметят”.

Однако безответственность не просто охватывает управляющие системы, но и все более широко распространяется в обществе.

Это вызвано тем, что максимальная эффективность технологий формирования сознания качественно повышает влиятельность тех, кто владеет ими, и тех, кто их применяет, делает их могущественными. При этом никакой “платы за могущество” нет; человек, создавая и внедряя новые представления, формируя сознание других людей, чувствует себя творцом, близким к богу. Эйфория творчества вкупе с безответственностью обеспечивает ему невиданное удовлетворение от повседневной жизни.

Естественно, почти абсолютная безответственность, колоссальное могущество и фантастическая радость от каждой минуты работы становится объектом подражания для остального общества, членам которого, не имеющим доступа к технологиям формирования сознания, доступно лишь подражание безответственности представителей “информационной элиты”.

Понятно, что это подрывает дееспособность всего общества: снижение ответственности при эрозии адекватности — поистине гремучая смесь!

Но это еще не все. Четвертым фактором кризиса традиционных управляющих систем в условиях глобализации является вырождение демократии . Причина не только в ослаблении и “размывании” государства, являющегося несущей конструкцией, опорой современных демократий. Дело в том, что для формирования сознания общества достаточно воздействовать на его элиту — относительно небольшую его часть, участвующую в принятии важных решений или являющуюся примером для подражания.

Длительные концентрированные усилия по формированию сознания изменяют сознание элиты, и оно начинает кардинально отличаться от сознания остального общества. В результате элита отрывается от общества и теряет эффективность. При этом исчезает смысл демократии, так как идеи и представления, рожденные в низах общества, уже не диффундируют наверх по капиллярным системам общества, а перестают восприниматься элитой, и потенциал демократии съеживается до незначительных размеров самой элиты.

Как быстро происходит этот процесс, можно видеть на примере России, где демократы уже к 1998 году, то есть за 7 лет своего господства, оторвались от народа значительно сильнее, чем коммунисты — за 70 лет своего.

Ситуацию усугубляет то, что элита информатизированного общества, то есть общества, в котором технологии формирования сознания применяются широко, значительно уже элиты обычного. Это вызвано технологическими причинами: одновременной небывалой мобильностью и концентрацией ресурсов. Классический пример — современный фондовый рынок. Изменение сознания буквально сотни его ключевых игроков способно изменить всю финансовую ситуацию в мире.

Таким образом, традиционные общественные управляющие системы в условиях глобализации в силу вполне объективных и не устранимых в обозримом будущем причин драматически снижают свою эффективность и все хуже справляются даже с рутинными, повседневными функциями.



Кризис неразвитого мира

 

Угроза глобальной стабильности, связанная с кризисом управляющих систем, усугубляется тем, что в условиях глобализации разрыв между развитыми странами и остальным миром приобрел технологический характер и в сложившейся парадигме мирового развития стал непреодолимым.

Оформление технологического разрыва обусловлено четырьмя основными группами факторов.

Прежде всего это обособление во всех странах групп людей, работающих с “информационными технологиями”, в “информационное сообщество”. Оно неизбежно ведет к постепенной концентрации этого сообщества (в силу материальных, — в том числе потому, что интеллект, хотя и выживает, но не воспроизводится в бедности и опасности, — и интеллектуальных факторов) в наиболее развитых странах.

Вторым фактором формирования технологического разрыва являются так называемые “метатехнологии” — кардинально новый тип технологий, само применение которых принципиально исключает возможность конкуренции с разработчиком. Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности.

Наиболее ранний пример “метатехнологий” — системы вооружения со скрытыми и неустранимыми системами “свой-чужой”, что исключает их применение против страны-разработчика, проект сетевого компьютера (рассредоточение его памяти в сети дает разработчику всю информацию пользователя) и современные технологии связи, позволяющие анализировать в он-лайновом режиме все телефонные сообщения Европы (вялотекущий скандал вокруг системы “Эшелон” вызван именно коммерческим использо­ванием результатов этого анализа). К этой же категории относятся технологии форми­рования сознания, нуждающиеся в постоянном обновлении (так как сознание быстро привыкает к внешнему воздействию и прекращение обновления механизмов этого воздействия может привести к потере управля­е­мости).

Третья причина формирования технологического барьера — изменение ключевых ресурсов развития под воздействием информационных технологий: это уже не пространство с жестко закрепленным на нем производством, а в первую очередь мобильные финансы и интеллект. Соответственно, эффектив-ное освоение территории — уже не оздоровление находящегося на ней общества, но, напротив, обособление и изъятие его финансов и интеллекта (обычно в результате кризиса). Прогресс развитого общества идет за счет деградации “осваиваемого”, причем масштабы деградации, как всегда при “развитии за счет разрушения”, превосходят выигрыш развитого общества.

Так глобализация изменяет характер сотрудничества между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми (бывшее содержанием как основанной на политическом господстве “английс­кой” модели колониализма, так и основанной на экономическом контроле “американской” модели неоколониализма) уступает место разрушительному освоению при помощи изъятия финансов и интеллекта. Именно осмысление реалий и последствий этого перехода породило понятие “конченых стран” (политкорректно именуемых “упавшими”), безвозвратно утративших не только важнейшие — интеллектуальные — ресурсы развития, но и способность их воспроизводить.

Наконец, четвертой причиной возникновения технологического разрыва между развитыми странами и остальным миром является формирование глобальных монополий, ограничивающих, а то и полностью блокирующих передачу технологий, в том числе и при помощи института защиты интеллек­туальной собственности, который во многом выродился в инструмент прикрытия и обоснования жесточайшего злоупотребления монопольным положением.

В силу изложенного неразвитые страны не имеют ресурсов для успеха; обреченность концепции “догоняющего” развития (в частности, после работ В. Иноземцева) не заслуживает даже обсуждения. Конкуренция из механизма воспитания и развития слабых обществ выродилась в механизм их уничтожения.

Таким образом, пока глобальные СМИ обеспечивают широчайшее распространение по всему миру стандартов потребления развитых стран, вызванное той же самой глобализацией ужесточение конкуренции убеждает все более широкие массы людей в принципиальной недоступности распространяемых стандартов не только для них, но и для их детей и внуков.

Вызываемые этим отчаяние и безысходность порождают нарастающую глобальную напряженность. Международный терроризм — лишь частное и не самое опасное ее проявление, являющееся аспектом глобального протеста, высокоэффективным транснациональным бизнесом и, не в последнюю очередь, инструментом воздействия наиболее развитых стран на прави­тельства менее развитых и на свои собственные общества.

Кризис глобального монополизма

 

Несмотря на изложенное, неблагополучие отнюдь не сконцентрировано в экономически слабых странах, терпящих поражение в глобальной конкуренции, но является общей проблемой. Причина этого — вполне марксистское загнивание глобальных монополий, почти не поддающихся регулированию государствами и международной бюрократией (последние были бессильны даже перед лицом традиционных производственных ТНК; сейчас же им противостоят во многом неформальные — и, соответственно, в принципе почти не поддающиеся даже обычному наблюдению — финансово-информационные группы).

Первый признак загнивания этих монополий заключается в том, что в 90-е годы ХХ века впервые после войны накопление богатства перестало само по себе вести к прогрессу в решении основных гуманитарных проблем человечества (загрязнения окружающей среды, нехватки воды, неграмот­ности, болезней, бедности, дискриминации женщин, эксплуатации детей и т. д.). Это свидетельствует об исчерпании традиционного механизма развития человечества и объективной необходимости смены его парадигмы.

Вторым проявлением загнивания глобальных монополий стал структур­ный кризис развитых экономик, а в силу их преобладания в мире — и всей мировой экономики. Высокая эффективность информационных технологий внезапно привела к классическому “кризису перепроизводства” их продукции в глобальном масштабе, который был усугублен наличием на пути расширения сбыта сразу двух барьеров: благосостояния и культуры.

Один из них стандартен: то, что растущая пропасть между развитыми странами и остальным миром приобрела технологический характер, ограничивает распространение новых технологий, которые оказываются слишком сложными, избыточно качественными и неприемлемо дорогими, и лишает развитые страны ресурсов для продолжения технологического прогресса на рыночной основе. Это осознается в терминах “цифрового неравенства”, которое ограничивает перспективы не только развивающихся, но и развитых стран.

Однако второй барьер, связанный с ориентацией информационных технологий на сознание человека, оказался совершенно неожиданным для большинства аналитиков. Принадлежность объекта воздействия к иной культуре снижает эффективность информационных технологий и ограничивает спрос на их продукцию; в результате культурный барьер, неощутимый для относительно примитивной продукции Ford , для изощренной продукции CNN оказывается непреодолимым.

В силу этого борьба за расширение рынков информационных технологий автоматически становится борьбой за вестернизацию традиционных обществ. Это вызывает крах слабых стран (даже в России с ее сильным пластом западной культуры попытки форсированной вестернизации привели лишь к национальной катастрофе, начавшейся в 1991 году, и финансово-идеологи­ческому краху 1998 года) и обострение противостояния относительно сильных незападных обществ Западу.

Сегодня это обострение используется для решения проблемы финан­сирования технологического прогресса. Ведь рост напряженности в мире, в том числе и в результате активизации международного терроризма, способствует росту военных расходов, являющихся не только инструментом стимулирования национальных экономик в рамках концепции “военного кейнсианства”, но и наиболее эффективным механизмом стимулирования технологических рывков.

Однако такой метод стимулирования развитых экономик (в первую очередь наиболее развитой экономики — США) применим лишь в краткие промежутки времени и является тем самым лекарством, которое гарантированно страшнее болезни.

Самое страшное в нем то, что он разжигает конфликт даже не столько между развитыми и неразвитыми странами, сколько между странами, относящимися к различным цивилизациям, — а глобальная конкуренция сегодня является в первую очередь межцивилизационной.

Кризис межцивилизационной конкуренции

 

Человеческие цивилизации — культурно-исторические общности, объединенные не только тесными экономическими связями, но и более глубокими факторами, связанными с близостью культур, — схожими системами ценностей и мотиваций, мировоззрением, образом жизни и образом действий .

Социализм и капитализм конкурировали в рамках единой культурно-цивилизационной парадигмы, и силовое поле, создаваемое биполярным противостоянием, удерживало в ее рамках остальное человечество, оказывая на него мощное преобразующее влияние. Исчезновение биполярной системы уничтожило это силовое поле, высвободив две глобальные цивилизационные инициативы: исламскую и китайскую.

Мировая конкуренция стремительно приобретает характер конкуренции между цивилизациями — и кошмарный смысл этого обыденного факта еще только начинает осознаваться человечеством. Проще всего понять его по аналогии с межнациональными конфликтами, разжигание которых является преступлением особой тяжести в силу их иррациональности: их чрезвычайно сложно погасить, так как стороны существуют в разных системах ценностей и потому в принципе не могут договориться.

Участники конкуренции между цивилизациями разделены еще глубже, чем стороны межнационального конфликта. Они не только преследуют разные цели разными методами, но и не могут понять ценности, цели и методы друг друга. Финансово-технологическая экспансия Запада, этническая — Китая и социально-религиозная — ислама не просто развертываются в разных плоскостях; они не принимают друг друга как глубоко чуждое явление, враждебное не в силу различного отношения к ключевому вопросу всякого общественного развития — вопросу о власти, — но в силу самого образа жизни. Компромисс возможен только при изменении образа жизни, то есть уничтожении участника компромисса как цивилизации .

При этом взаимопонимание, в отличие от внутрицивилизационных конфликтов, не только не является универсальным ключом к достижению компромисса, но уничтожает саму его возможность, так как лишь выявляет несовместимость конфликтующих сторон.

Конкуренция между цивилизациями не просто осуществляется по отношению к каждому ее участнику методами, являющимися для него внесистемными и потому носящими болезненный и разрушительный характер; она бескомпромиссна и нарастает даже при видимом равенстве сил и отсутствии шансов на чей-либо успех.

Каждая из трех великих цивилизаций, проникая в другую, не обогащает, но, напротив, разъедает и подрывает ее (классические примеры — этнический раскол американского общества и имманентная шаткость прозападных режимов в исламских странах). Возможно, ислам уже в ближайшее десятилетие станет “ледоколом” Китая по отношению к Западу, так же как гитлеровская Германия и, в конечном счете, сталинский СССР стали “ледоколом” рузвельтовских США по отношению к Европе.

Вместе с тем рассмотрение традиционного мирового “треугольника цивилизационных сил” (Запад — исламский мир — Китай) все менее достаточно. Мы присутствуем при еще более драматическом, чем столкновение западной и исламской цивилизаций, акте начала разделения Запада — при начале цивилизационного (а не только хозяйственного) расхождения между Евросоюзом и США.

Уже сегодня оно не дает им создать единый фронт борьбы даже с такими самоочевидными угрозами, как международный терроризм и наркомафия. Классический пример дал Буш, подписавший в прошлом году директиву, воспрещающую американцам борьбу с посевами наркосодержащих культур в Афганистане. И это при том, что после победы США над талибами производство наркотиков в Афганистане выросло в прошлом году  в 15, а в этом — еще не менее чем в 5 раз!

Причина позиции США проста: для них важнее всего видимость стабильности в Афганистане. А проблемы Европы, получающей чудовищный удар наркотиков (трафик которых в том числе идет через Косово), вероятно, воспринимаются руководством США в первую очередь через призму глобальной конкуренции.

Цивилизационная конкуренция более, чем какая-либо иная, ведется за определение “повестки дня” , то есть конкретной области противостояния и его принципов (обычно эти принципы соответствуют определенной области деятельности).

Сегодня в наиболее предпочтительном положении по-прежнему остаются США, чей комплекс целей — финансово-экономический, без отягощения какими-либо европейскими гуманитарными ценностями, — остается наиболее универсальным. В отличие от идеологической, религиозной или тем более этнической экспансии финансовая экспансия сама по себе никого не отталкивает a priori , поэтому круг ее потенциальных сторонников и потенциальных проводников максимально широк, как и возможности выбирать лучший человеческий и организационный “материал”.

В силу своего образа действий проводником финансовой экспансии объективно служит фактически всякий участник рынка.

Он может зарабатывать на финансовых рынках деньги для террористов, но сам его образ действий объективно — помимо его воли — превращает его в проводника интересов и ценностей США. Граница между сторонником и противником той или иной цивилизации (а не ее отдельных аспектов) пролегает по признанию того или иного образа жизни единственно правильным . Финансист принадлежит незападной цивилизации не тогда, когда он осуждает агрессии против Югославии или Ирака, но лишь если он готов отказаться от существования финансовых рынков и перейти к образу жизни представителя иной, незападной, цивилизации.

Универсальность и комфортность западных ценностей особенно важны при анализе одной из ключевых компонент глобальной конкуренции — ориентации элит погруженных в нее стран.

Подобно тому, как государство является мозгом и руками общества, элита служит его центральной нервной системой, отбирающей побудительные импульсы, заглушая при этом одни и усиливая другие, концентрирующей их и передающей соответствующим группам социальных мышц.

Хотя в среднесрочном плане национальную конкурентоспособность определяет эффективность управления, в долгосрочном плане на первое место выходят мотивация и воля общества, воплощаемые в его элите. А в силу того, что с началом глобализации конкуренция стала осуществляться в первую очередь в сфере формирования сознания, важнейшим фактором конкурентоспособности общества становится то, кто именно формирует сознание его элиты.

Если общество само формирует сознание своей элиты, оно сохраняет адекватность, то есть способность сознавать и преследовать свои цели.

Однако часто сознание элиты формируется извне. Это завуалированная форма внешнего управления. Так как дружба бывает между народами, а между странами наблюдается конкуренция, внешнее формирование сознания элиты всякого самостоятельно значимого общества осуществляется обычно его стратегическими конкурентами.

Понятно, что общество, сознание элиты которого формируется его стратегическими конкурентами, становится неадекватным. Цели его элиты соответствуют интересам его стратегических конкурентов, а для самого этого общества являются разрушительными.

Влияние на сознание элиты конкурирующего общества становится одним из важнейших инструментов, с одной стороны, ведущейся на уничтожение конкуренции, а с другой — установления тотального контроля глобальных монополий. Последние используют технологии формирования сознания часто эффективнее государств и превращают в исполнителей своей воли не только национальные элиты, но и международные организации и глобальное общественное мнение.

Понятно, что элита, сознание которой сформировано стратегическими конкурентами ее страны, обречена на предательство национальных интересов.

Но даже формирование сознания элиты ее собственным обществом не гарантирует ее ориентации на национальные интересы. Ведь члены элиты располагают значительно большими возможностями, чем рядовые граждане. Глобализация, которая предоставляет большие возможности сильным и большие несчастья — слабым, разделяет относительно слабо развитые общества, принося благо их элитам и проблемы — рядовым гражданам. С личной точки зрения членам элиты естественно стремиться к либерализации, предоставляющей им новые возможности, но подрывающей конкуренто-способность их стран и несущей неисчислимые беды их народам.

Это естественное разделение усугубляет угрозу превращения нацио-нальной элиты в антинациональную силу.

Критерий патриотичности элиты — форма ее активов . Как целое элита обречена действовать в интересах сохранения и приумножения именно собственных активов (материальных или нематериальных — влияния, статуса и репутации в значимых для нее системах, информации и так далее). Если они контролируются стратегическими конкурентами, элита начинает реализовывать интересы последних, превращаясь в коллективного предателя.

Как минимум, это означает, что адекватная элита, ориентированная на собственные национальные и цивилизационные интересы, должна хранить значимую часть личных средств в национальной валюте, а не в валюте своих стратегических конкурентов. Отсюда, в частности, ясна обреченность исламского вызова, лидеры которого, в отличие от лидеров США, Евросоюза и Китая, хранят средства в валютах своих стратегических конкурентов и потому не могут последовательно противодействовать последним.

Второй кризис Гутенберга

 

Общей причиной нарастающих в самых различных сферах общественной жизни трудностей (в том числе рассмотренных выше кризисов) является несоответствие инерционных общественных структур, в том числе систем управления, резкому росту количества информации, обусловленному распространением новых технологий.

Однажды человечество — по крайней мере западная цивилизация — уже попадало в такую ситуацию.

Как это ни парадоксально звучит в наш информационный век, изобретение книгопечатания привело к подлинному “информационному взрыву” — резкому увеличению количества информации, повышению ее доступности и качественному росту числа людей, способных задумываться и в итоге задумывающихся на абстрактные темы.

Управляющие системы того времени, сформировавшиеся в “прошлой реальности”, оказались не приспособленными к вызванной книгопечатанием “информационной революции” и не смогли справиться с порожденными ею проблемами. Результатом стали Реформация и серия чудовищных по своим последствиям религиозных войн. То, что из горнила последних и вышла современная западная цивилизация, представляется крайне слабым утешением на фоне их разрушительности, на порядок превосходившей для тогдашнего человечества разрушительность даже Второй мировой. Так, в ходе Тридцатилетней войны население Германии сократилось вчетверо — с 16 до 4 млн человек.

Сегодня, как и пятьсот лет назад, “информационный взрыв” превышает возможности управляющих систем, сложившихся в человечестве, и создает для него серьезные системные опасности.

Конечно, это ни в коем случае не означает, что человечеству предстоит вновь пройти через ужас, подобный религиозным войнам Средневековья. Более того: второй “кризис Гутенберга” в принципе не может быть копией первого просто потому, что история не повторяется или повторяется всякий раз по-новому.

Однако мы должны понимать, что многие из болезненных проблем сегодняш­него человечества являются проявлениями общего явления: непри­способ­ленности управляющих систем к новому, уже второму информа­ционному и коммуникативному скачку. Связанный с этим кризис носит всеобъемлющий, системный характер и требует не только осторожности и терпения, но и удесятерения усилий в поисках выхода — просто потому, что цена возможной неудачи нам в общих чертах уже известна.

Миссия России:

решение глобальных проблем как своих внутренних

 

Сегодняшняя Россия находится в глубочайшем кризисе. Национальная катастрофа, начавшаяся распадом СССР, продолжается. Само понятие России не определено, ее население продолжает вымирать и не демонст­рирует сколь-нибудь заметных признаков самоорганизации; эффективность же госуправления при этом заметно снижается.

Освоение российских ресурсов как “мировым сообществом”, так и самими российскими капиталами носит выраженный “трофейный” характер и просто не предусматривает последующего воспроизводства российской экономики. Политика развитых стран в отношении наследства СССР на территории России напоминает дележ шкуры оглушенного медведя, который в ходе этого процесса велеречиво и вдумчиво рассуждает о своей роли в мировой истории и организации своего конструктивного и взаимовыгодного взаимодействия с группами охотников и мародеров.

Казалось бы, в этих условиях всякое рассуждение о глобальной миссии России должно рассматриваться в качестве проявления глубокой неадекват­ности. Однако вызванное этими вроде бы логичными соображениями пренеб­ре­жение Россией, характерное для российских либеральных фундамен­талистов уже во второй половине 90-х годов, не встретило понимания у эффективных представителей ни одной из трех (а сейчас уже, по-видимому, четырех) цивилизаций, развертывающих свою экспансию в современном человечестве.

Причиной этого является не инерция сознания, но сочетание очевидной слабости России с ее контролем за целой группой уникальных и критически важных в современных условиях ресурсов (территория для евроазиатского транзита, уникальные природные ресурсы Сибири и Дальнего Востока, навыки создания новых технологий), делающее ее ключевым объектом практически всех цивилизационных экспансий. И это, напомним, помимо тривиальной географической близости к очагам последних!

Таким образом, главная непосредственная проблема современного человечества — столкновение цивилизаций, которое из теоретических и философских построений Тойнби переросло в ключевой вопрос практической политики, — на ближайшие, как минимум, полтора десятилетия делает Россию важнейшим регионом в мире. Ибо судьба человечества будет определяться в конкуренции цивилизаций, которая примет форму непосредственного прямого столкновения (причем всеобщего, “всех со всеми”) именно на территории России, по вопросам, связанным с контролем за ее ресурсами.

Наша страна уже становится межцивилизационным “полем боя” — первыми признаками этого являются неуклюжие попытки лавирования между расходящимися европейскими и американскими интересами, противостояние международному исламскому терроризму, столкновение интересов США и Китая по поводу восточносибирского нефтепровода.

И российское общество, каким бы слабым и разложившимся оно ни было, вновь становится одним из ключевых факторов развития человечества, ибо цивилизационное столкновение будет осуществляться не просто “на его территории”, но внутри него самого.

Мы сможем влиять на развитие человечества не в силу своей мощи, как 15 лет назад, но, напротив, в силу своей слабости, так как полем решения глобальных проблем человечества станет наш дом, наша территория. Мы не просто окажемся “ближе всех” к месту, где будут решаться эти проблемы, но и будем знать его наилучшим образом .

Цена этого “могущества от слабости” — жизнь, ибо любая, даже тактическая, ошибка может стать смертельной. В операциональном плане перед российским обществом стоит задача гармонизации интересов и балансирования усилий различных цивилизаций, осуществляющих экспансию на нашу территорию.

Таким образом, внутренняя российская политика в ближайшее время будет инструментом решения не просто международных, но глобальных проблем, — и мы опять окажемся в этом отношении зеркальным подобием США (с той существенной разницей, что они являются преимущественно субъектом, а мы — преимущественно объектом глобальной политики).

В силу этого миссия России ни при каких обстоятельствах не может являться внешней; вектор развития нашего общества направлен внутрь, а не наружу. Единственная оформленная идея, связанная с поиском места нашего общества в развитии человечества — “либеральный империализм” — сводится, по сути дела, к попытке превращения России в “региональную державу” на основе реализации на территории СНГ (и ни в коем случае не Прибалтики!) глубоко чуждых как ей, так и ее соседям американских интересов. Она обречена на неудачу не только в силу противоположности интересов России и США по целому ряду вопросов, не только в силу неизбежного столкновения на том же пространстве с конкурирующими европейскими интересами, но и из-за элементарной слабости России.

Миссия России на современном этапе ее развития связана не с внешней экспансией, для которой нет необходимых ресурсов (прежде всего организационных), но главным образом с внутренним упорядочением.

Россия является единственной страной мира, для которой все глобальные кризисы оказываются и внутриполитическими и которая обладает при этом потенциалом, достаточным для отработки моделей и алгоритмов решения этих проблем на уровне внутренней политики.

 

 


[*] 7 В статье использованы материалы книги М. Г. Делягина “Мировой кризис. Общая теория глобализации”. М., “Инфра-М”, 2003.

Юлий КВИЦИНСКИЙ • "Холодная война" продолжается? (Наш современник N9 2004)

Юлий КВИЦИНСКИЙ,

первый заместитель председателя Комитета

Государственной Думы по международным делам

“ХОЛОДНАЯ ВОЙНА” ПРОДОЛЖАЕТСЯ?

 

На этот вопрос есть разные ответы. Многие полагают, что “холодная война” прекратилась сама собой, как только была отстранена от власти КПСС и ликвидирован Советский Союз. Хотят того или нет сторонники подобного взгляда, их позиция по существу сводится к тому, что ‘’холодную войну” вел СССР. Запад к этой войне понуждали, она была ему не нужна и органически чужда. Он только и мечтал, как бы ее поскорее закончить и слиться в экстазе с новой демократической Россией. Отсюда — навязчивая идея времен Козырева, что вокруг нас отныне сплошь друзья и стратегические союзники. Отсюда — что ни визит российского руководства за рубеж, то бурные изъяснения в любви к хозяевам, речи о стратегическом партнерстве и попытки лобызаться. В ответ мы слышали, как правило, либо смущенное “отстаньте”, либо раздосадованное “подите прочь!” Не хотели поначалу верить своим ушам. Но со временем наступило огорчительное отрезвление, обида и разочарование. У нас и до сих пор многие недоумевают, почему взаимность не состоялась, почему ответом на жаркие наши объятия явилось расширение НАТО.

Есть и другая точка зрения. Состоит она в том, что “холодная война” вовсе не прекращалась. Это нынешнее российское руководство почему-то подумало, будто с его приходом к власти она закончилась, расслабилось и начало раздаривать богатства и позиции бывшего СССР добрым дядям. Полагали, что добрые дяди в ответ поступят ровно таким же образом и завалят, в свою очередь, нас своими подарками. Те очень порадовались такой наивности, сложили все, что попадало с российского воза, к себе в мешок, погладили российское руководство по головке, но “холодную войну” продолжили в ласковой форме. Их старый геополитический противник — Великая Россия, конечно, надломлен, но окончательно еще не добит. Есть опасность, что вновь встанет на ноги. Поэтому хотят продолжить развал российской экономики, разрушение нашего военно-промышленного комплекса, ликвидацию армии и флота, ядерную кастрацию, демонтаж научно-технического потенциала, разделение страны на составные части, взятие под контроль ее основных природных богатств и т. д.

Если такой взгляд на политику Запада отвергался нашими демократами, то теперь многие из них вместе с оппозицией мечут громы и молнии в адрес США, НАТО и прочих “неблагодарных” западных обманщиков благородной, рыночной и демократической России. А Васька слушает да ест.

Между прочим, с его, васькиной, точки зрения, он совершенно прав. Ежели можно прихватить и заглотить что-то лакомое и полезное, если позволяют безнаказанно попользоваться чем-то чужим, то почему же отказываться? Вовсе не васькина это вина и не признак его испорченности. Это его извечная натура. А если кто и виноват в чем, так это тот, кто дозволяет, а не тот, кто пользуется.

Вообще же со взглядами на “холодную войну” у нас чем дальше, тем больше неясностей и путаницы. Мало того, что все никак не решим, закончилась она или продолжается. С недавних пор стало непонятно, проиграли мы ее или нет. Помнится, под новый, 1992 год, тогдашний президент США Буш-старший на этот вопрос отвечал однозначно: да, Америка победила в “холодной войне”, поздравлял с этой победой американцев и их союзников и до неприличия громко хлопал в ладоши. В России, глядя на него, тоже хлопали, правда, с оговоркой, что от этой победы выиграл, мол, весь мир, от чего так и приятно всем народам — в том числе бывшего СССР. Потом засомневались. Вроде бы разгрома-то и не было, капитуляцию не подписывали. Однако почти полстраны потеряли. Сверхдержавой быть перестали. Без единого союзника вдруг остались. Из Европы вылетели. Как же так?

В конце концов порешили, что мы сами себя победили и при этом от “минных” территорий избавились. “Браво!” — воскликнули на Западе. — Все именно так. Мы в ваших невзгодах никоим образом не виноваты. Это вы сами решили ненужный балласт сбросить. И очень мудро поступили. Чувствуете, как вам теперь полегчало? А мы все ваше собрали, чтобы оно, не дай Бог, бесхозным не было. И знаете, никакого чувства отягощенности не испытываем. Да здравствует новый мировой порядок! Он нам очень нравится. И вам тоже понравится. Правда, пока у вас то и дело возникают сомнения. Но это ничего. Это с непривычки. Стерпится — слюбится. Вы только твердо зарубите себе на носу, что дороги назад у вас нет. Не вздумайте и помышлять об этом, а то, извините, придется вас и силой удерживать. В крайнем случае с помощью все той же НАТО.

Самое забавное, что подобное беззастенчивое ерничество с готовностью повторяли и со вкусом пережевывали наши новоявленные политологи, маститые журналисты, великие деятели культуры и иже с ними. Затем нашлись такие, что сообразили, что над ними просто смеются. И были бы уже, как говорится, рады и назад в рай, но грехи не пускают. Тогда начали всем миром толочь воду в ступе, рассуждая на бесконечных конференциях, семинарах, тусовках и застольях, как такое получилось и куда двигаться дальше. Попытавшись (в какой уже раз в своей истории!) избу блинами конопатить и речку толокном запруживать, порешили новую национальную идею придумывать, а заодно и концепцию безопасности сочинять. Глядишь, полегчает. Во всяком случае оно от грустных мыслей отвлекает и самому себе умнее кажешься.

Но об этом ниже. Пока же докончим про “холодную войну”. Родился этот термин, как известно, по завершении Второй мировой, то есть войны самой что ни на есть горячей. В результате Советский Союз (а иначе говоря, Великая Россия) вышел на позиции мировой державы. СССР стал таковой не только в результате крайнего напряжения всех своих сил, ценой огромных жертв, но и благодаря весьма успешной и последовательной внешней политике Москвы и грубейших просчетов и неудач своих старых геополитических противников и конкурентов. Одни из них оказались разбиты, другие были вынуждены стать союзниками СССР. Но борьба и противостояние с Россией продолжились. Только теперь с нами, в отличие от предвоенных лет, никто больше уже не мог, не решался затеять войну горячую. Печальный пример Германии был у всех перед глазами. Появление у СССР сначала атомного оружия, а вскоре и средств доставки его на территорию главной державы Запада — США было тем решающим изменением в мировой обстановке, которое привело к наступлению нового безвоенного периода в истории Европы. Он длился почти 50 лет и закончился с распадом СССР. Война, как радостно констатировал один видный германский политик, вновь стала в Европе средством осуществления политики. Все началось опять с Балкан.

Этот безвоенный период на Западе был назван “холодной войной”. Не знаю, что в этом странном словосочетании представлялось его изобретателям более достойным сожаления: то ли война как таковая, то ли то, что она должна была оставаться холодной. Мы этот термин не выдумывали. Оглядываясь назад, понимаешь, что и выдумать не могли. По определению. Мы после ужасов германской агрессии воевать определенно и всенародно не хотели. СССР начал яростную борьбу за мир, что сильно раздражало фултонских рыцарей войны холодной.

То, что жесткая борьба за свои интересы на международной арене является законом жизни, было столь же хорошо известно Петру I и Екатерине II, как Ленину и Сталину. Никаких сомнений на этот счет, разумеется, не испытывали и их иностранные соперники. Конечно, в годы советской власти эта извечная борьба была сильно окрашена в идеологические тона, особенно в первый период после Октября 1917-го. Но разве дело было в одной идеологии? Отнюдь нет. Планы мировой революции были тихо отодвинуты назад Кремлем уже вскоре после смерти Ленина. Коминтерн прекратил свое существование в годы Второй мировой. Хрущев и Брежнев, а затем и Горбачев буквально выворачивались наизнанку, предлагая мирное сосущест­вование, запрет ядерного оружия, всевозможные пакты о сотрудничестве, доверии и неприменении силы.

В ответ они слышали только: “Нет!” Неважно, какими пояснениями это “нет” сопровождалось. Оно означало, что наши противники будут ждать удобного случая, что их не устраивало ни тогдашнее возвышение СССР, ни статус кво в мире, ни положение России как одной из двух мировых держав. Стоит задуматься над тем очевидным фактом, что на протяжении пятидесяти лет нам твердо говорили, что будут продолжать воевать против нас, но только “холодным” способом. Неужели потому лишь, что мы были советскими? Свежо предание. Кто всю историю пытался не пускать Россию к незамер­зающей Балтике? Кто оттирал ее от Черного моря и проливов? Кто затевал Крымскую войну? Кто составлял планы расчленения России в 1914—1918 гг.? Кто устроил интервенцию в 1918-м? Кто заключил с Гитлером Мюнхенское соглашение 1938 г. и соглашения о ненападении? Кто не выполнил договоров об оказании помощи Чехословакии, а затем и Польше в 1939 г.? Кто буквально до последнего момента затягивал открытие второго фронта? Кто год из года планировал использование против нас ядерного оружия, сочинял доктрины сначала отбрасывания, а потом сдерживания СССР? Неужели все это делалось из любви к России, ради укрепления прав и свобод наших граждан и развенчания теорий Маркса—Ленина? Или, может быть, за этим стояли куда более грубые и земные расчеты и замыслы? Конечно же, стояли. То, что у нас сейчас и левые, и правые бросились читать и цитировать г-на Ильина — косвенное свидетельство наступающего просветления в мозгах. Только не поздно ли спохватились? Оно ведь и без Ильина и ребенку должно было быть очевидно.

Предвижу рассерженные и даже гневные возражения. Многим ниспро­вергателям у нас до сих пор кажется, что внешняя политика Советского Союза делалась примерно по такой схеме: у Ленина написано, что социализм победит во всем мире, значит, коммуняки вновь и вновь разрабатывали планы мировой революции и вносили их на утверждение в ЦК КПСС. Из-за этого получалась во всем мире напряженность, цивилизованный Запад обижался донельзя, а планы, разумеется, проваливались. У Ленина написано, что главная задача прихватить Германию. Значит, наваливаемся на Германию. Бедные немцы, которые и мухи-то не обидят, стенают и плачут и от расстройства вступают в НАТО. В итоге опять ничего не получается, кроме напряжен­­ности и недоразумений и т. д. Одним словом, непрерывно раскочегаривали “холодную войну”, и вот достукались.

Только не так все это. Уже последние полвека, по меньшей мере, наша внешняя политика так не делалась и не могла делаться. Конкретные внешнеполитические акции СССР не планировались и не осуществлялись на основании предначертаний Маркса или Энгельса. Все или почти все шаги внешней политики СССР строились прежде всего исходя из державных интересов страны, преследовали цель укрепления ее позиций и получения тех или иных политических, экономических, военных и иных выгод. Именно об этом писали и докладывали руководству страны отвечающие за внешнюю политику министерства и ведомства.

Архивы ЦК КПСС теперь-то стали открыты. Так что чего там всякие страсти-ужасы выдумывать, если самому почитать можно. Если при этом действия СССР можно было “освятить” марксовой теорией, тем лучше. Если нет, обходились и без этого. И этот, державный прагматизм становился тем сильнее и последовательнее, чем больше взрослел и набирал силу Советский Союз.

Что же касается домыслов о сплошной “заидеологизированности” советской внешней политики и сокрушительной критики сего воображаемого феномена, то по иронии судьбы исходят они в основном от бывших старших и младших научных сотрудников, восшедших в последние годы на кремлев­ский Олимп и к собственно практической внешней политике имевших довольно далекое отношение. Именно они всю жизнь неплохо зарабатывали себе на хлеб (с маслом и икрой), ездя в бесконечные загранкомандировки, углубленно изучая капиталистическую экономику и предрекая в своих трудах в строгом соответствии с марксовой теорией скорый крах и неизбежный кризис капиталистической системы. Не было в Советском Союзе, пожалуй, более доходной и спокойной работы. К реальной действительности и пониманию политики наших геополитических конкурентов отношения это не имело. Но, занимаясь ерундой, сами эти “специалисты” не могли себе, видимо, представить, что другие могут заниматься чем-то иным. Им, похоже, было трудно взять в толк, что внешняя политика всегда и при всех режимах невозможна без борьбы и конкуренции, что в ней побеждает и добивается успехов только более сильный, более знающий, более искусный и ловкий. Наша прежняя политика, хоть и знавала ошибки и просчеты, но все же знаменита была победами, успехами и удачами. Нашей нынешней политике, к сожалению, особо хвастаться нечем. Ругая прошлое, высвечи­ваем лишь свою теперешнюю немочь.

Получается, что “холодная война” — понятие весьма неоднозначное, скорее пропагандистское. Можно видеть в ней некое отражение самой сути Советского Союза, то есть полагать, что сам по себе СССР был “империей зла”, исчадием ада, постоянным источником напряженности и, собственно говоря, и права-то на существование не имел. Но тогда с исчезновением СССР должен был бы наступить некий золотой век, когда волк будет жить рядом с ягненком, барс будет лежать вместе с козленком и снимется ярмо с шеи пашущего вола. Ничего подобного, однако, не наступило и, надо полагать, никогда не наступит. Романтические иллюзии на сей счет, если это были иллюзии, а не преступный обман, рассеиваются как дым. Соревнование на международной арене не прекратилось. Как шло оно десятилетиями и веками, так и будет продолжаться. В разные эпохи оно только по-разному называлось, принимало разные формы. Были в этой борьбе для нас свои взлеты и падения, свои успехи и поражения. “Холодная война” была в этой длинной цепи лишь одним из многочисленных звеньев. Звеном, наверное, естественным и неизбежным. Глупо возлагать на себя всю вину за тот период. Глупо полагать, что борьба закончилась. Она не закончится никогда. Глупо думать, что изменились вечные геополитические интересы России. Они не сегодня родились, не царями и не коммунистами придуманы. И не нынешним политикам их отменять или пересматривать. Они — объективная данность. А коли они есть, их придется обслуживать и отстаивать. Кто не будет этого делать, тот вылетит из повозки российской истории. По-другому не бывало и не будет.

В связи с действительным или мнимым окончанием “холодной войны” обнаружилось желание заняться как бы заново осмыслением фунда­ментальных интересов России. Во всяком случае мы не испытываем сейчас недостатка в различных концепциях, прежде всего по вопросам внешней политики и национальной безопасности. Что ни месяц, появляются новые соображения и предложения на эту тему. Как будто долговременные жизненные интересы великой страны и ее народа могут существенно меняться от перемены лиц, расхаживающих по кремлевским коридорам. Не может такого быть, ибо складываются эти интересы столетиями, существуют объективно, упорно проступают всякий раз через наслоения быстротечных событий и по большому счету для Российской империи, Советского Союза, а теперь и Российской Федерации остаются все теми же, какую концепцию ни напиши. Задача не в том, чтобы заново изобретать велосипед, а в том, чтобы научиться, коль скоро мы с него свалились, вновь сидеть на нем и управлять им. И поторапливаться при этом.

Что же до нашего национального интереса и главных приоритетов, то они, наверное, просты и такие же, как у всех нормальных стран и народов. Надо, чтобы страна крепла, чтобы благоденствовал ее народ, чтобы государство и народ могли жить так, как считают для себя правильным, чтобы никто не диктовал нам своей воли, чтобы были у нас достаточные возмож­ности и средства защищать себя и свои интересы, чтобы были друзья и союзники, авторитет и влияние в мире. Этому, а не каким-то красивым концепциям, личным амбициям, всевозможным “измам” должны быть подчинены наши помыслы и конкретные действия. Тут, право, нечего заново открывать. Все это было хорошо известно еще нашим дедам и прадедам. Не надо только забывать об этом. Не надо думать, что те, кто был до нас, были в таких делах нас дурнее.

“Холодная война” закончилась? Может быть. Только что из этого следует, кроме смены слов? Для нашей безопасности сейчас возникло множество реальных угроз с самых разных направлений. Их стало больше, чем прежде. В одном случае мы имеем дело с последствиями системного кризиса советских времен, в других — с результатами необдуманных действий в ходе так называемых рыночных реформ, в третьем — с происками тех внешних и внутренних сил, которые решили воспользоваться ослаблением российского государства и государственности. Вопрос сейчас уже не в том, чтобы выяснять, кто больше виноват в тех или иных напастях. Он в том, как сладить с ними. Пора кончать споры между евразийцами и западниками, красными, белыми, черными и розовыми. В вопросах внешней политики и нацио-нальной безопасности нужен консенсус всех политических сил.

Ясно также, что время односторонних уступок, розовых снов и демонст­раций доброй воли в надежде на умиление всего “цивилизованного” мира закончилось. Довольно. Набаловались вдосталь. Пора браться за ум. Мы не можем позволить выкинуть себя из числа тех государств, которые формируют обстановку в мире, определяют основные направления научно-технического прогресса, участвуют в решении коренных вопросов международной безопасности. Это не “имперская прихоть”, а императив, вытекающий из размеров России, ее Богом данных богатств, людских возможностей и объективных потребностей. Мы должны обладать эффективным сдержива­нием, в том числе ядерным. Мы должны обладать экономической, военной, политической и моральной силой. Не для того, чтобы применять силу с целью осуществления политики, а для того, чтобы, стоя в политике на позициях международного права, справедливости и закона, быть уверенными в том, что сила никогда и никем не будет приме­нена против нас.

Национальная безопасность и национальные интересы тогда обеспе­чены, когда крепко государство. Слабое, сотрясаемое кризисами, плохо управляемое государство, как учит история, всегда было легкой добычей для конкурентов, несчастьем для своих собственных граждан. Надо, наконец, обеспечить подлинную эффективность реформ и решительно снизить их социальные издержки. Надо разгромить коррупцию и придавить преступ­ность. Надо вселить в людей веру в то, что у России есть будущее. Сейчас это коренной вопрос жизнеспособности государства, а следовательно, и его национальной безопасности.

Без оздоровления внутри наша внешняя политика будет и дальше споты­каться и заикаться. Ресурс ее из-за внутренних трудностей и неурядиц не столь велик, как хотелось бы. Пока важно не перенапрягать силы, сосредото­читься на решении первоочередных задач укрепления позиций российского государства. Но и прекратить пятиться. Отступать дальше некуда.

Прекратилась ли “холодная война”, идет ли дальше, сменилась ли холодным миром — все это не более чем спор о словах. За Россию всегда надо было бороться. Так было, так будет.

 

 

Ксения МЯЛО • Мифы и реальность славянского единства на грани веков (Наш современник N9 2004)

КСЕНИЯ МЯЛО

 

МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ СЛАВЯНСКОГО

ЕДИНСТВА НА ГРАНИ ВЕКОВ

 

 

 

Сто долгих лет изменят нас, славяне,

изменят лик всего материка,

славянство, как весенняя река,

движенья своего раздвинет грани…

Ян Коллар,

словацкий поэт

первой половины ХIХ века.

Из поэмы “Дочь Славы”

 

…Надолго, надолго, на вечные веки,

Прощай, наше солнце, прощай.

Юрий Кузнецов,

русский поэт

второй половины ХХ века.

Вечерняя песня славянина”

 

 

На исходе ХХ века, начало которого оказалось отмечено подъёмом огром­ных ожиданий, обращенных к славянскому миру (причем наиболее ярко выразили такие ожидания отнюдь не сами славяне), славянская тема практически угасла. И слово-то “славянофил” вышло из употребления, а если и звучит, то чаще всего иронически и с выраженным уничижительно-пренебрежительным оттенком, обозначая некое нелепое, оторванное от хода мировой истории существо, уже одним своим видом будто бы олицет­воряющее безнадежную архаику — словом, “кондовость”. Правда, время от времени вдруг да и прозвучит голос, предупреждающий об опасности панславизма, а это было бы даже смешно, если бы под панславизмом не подразумевался всё тот же пресловутый “великодержавный шовинизм” и речь не шла, стало быть, об очередной попытке атаковать любое, даже самое слабое поползновение русских к определению своей собственной идентичности и своего места в резко изменившемся мире.

Какой уж панславизм, когда даже о “славянской взаимности” — мечте Яна Коллара — говорить сегодня не приходится. Не считать же проявлением таковой фольклорные праздники, время от времени случающиеся по случаю встреч президентов трех бывших славянских республик Союза (что не мешает руководству РФ регулярно вытирать ноги о Белоруссию или, точнее, именно прорусски ориентированную часть её народа, а русофобам Украины загонять в резервацию русский язык). И уж тем большее недоумение вызывает странный славянский конгресс в Любляне, где славян России представляли Михаил Швыдкой и Святослав Бэлза — люди, ничем, в общем-то, не обнаруживавшие до сих пор своего особого интереса к славянским пробле­мам. Всё это — имитации, обслуживающие конъюнктурные политические цели и никакого отношения не имеющие к реальности славянского мира, его неудержимому разбеганию, на рубеже тысячелетий, похоже, принявшему необратимый характер. Правда, не все разделяют такой взгляд. Например, И. Р. Шафаревич в одном из интервью, вспоминая 1945 год и слова Сталина о том, что “вековая борьба славянских народов против иноземных захватчиков закончилась окончательной победой” , продолжает: “Думаю, что Сталин и не имел в виду только немцев, только германских захватчиков, но Запад вообще: Наполеона и прочих. Но можно ли сказать, что произошло совершенно обратное, что вековая борьба славянских народов за свою независимость против давящих на них с Запада окончательно закончилась поражением? Мне кажется, что еще не закончилась. Вопрос будет решаться в ХХI веке”*.

Увы, если бы речь шла о грубом давлении и противостоянии ему, как во времена Александра Невского или Яна Жижки, при Грюнвальде или в годы Великой Отечественной войны — да, тогда можно было бы уповать на память о жестоких битвах, в которых выстаивали славяне. Духовно выстаивали даже тогда, когда в плане земном казались разгромленными. Но сегодня перед нами нечто иное: почти  болезненный энтузиазм, с которым славяне — не исключая и огромного количества русских — сами устремляются к Западу, причем к Западу, в значительной мере утратившему свой некогда грандиозный культурный потенциал, измельчавшему и стандартизиро­ванному. И вот, однако, за то, чтобы влиться в море “средних европейцев”, (К. Леонтьев), внешним выражением чего является вступление в Евросоюз и НАТО, именно славяне готовы заплатить даже перекодированием собствен­ной исторической памяти. А это уже смещение центра тяжести в духовном плане, что, на мой взгляд, оставляет мало места для питаемого истори­ческими аналогиями оптимизма.

 

*   *   *

Здесь предо мною земля знаменитого нашего рода,

В оные дни колыбель, ныне могила его.

Вплоть от изменчивой Лабы до пажитей Вислы коварной,

С тихих Дуная брегов к Балтики шумным волнам

Несся когда-то язык сладкозвучный, богатый и дивный,

Слово могучих славян — ныне умолкло оно.

 

Кто ж совершил святотатство, грабеж, вопиющий на небо?

Кто в народе одном сонмы людей оскорбил?

Скройся, беги от стыда, кровожадное племя тевтонов!

Ты совершило набег, пролило чистую кровь!..

 

Так писал на заре ХIХ века один из зачинателей славянского возрождения (“будителей”, как стали их называть) словак Ян Коллар**, которого по праву именуют первооткрывателем исходной славянской топонимики позже ставших немецкими земель.

А вот сегодня неофитов ЕС, похоже, нисколько не смущает то, что Евросоюз счел возможным открыто символизировать себя образом Карла Великого, в честь которого здесь учреждена высокая премия. Такие символизации случайными не бывают, да и политические обозреватели, в том числе и немецкие, охотно проводят порою аналогии между ЕС и империей Карла Великого. А это равнозначно утверждению исторической правоты последнего и, стало быть, неправоты “строптивых славян”, за “смирение дерзости” которых в свое время восславил императора франкский хронист.

Ныне о “строптивости”, как видим, говорить не приходится. Вся же ситуация предстает не столь безобидной, как могут счесть иные наивные, а скорее утратившие историческую чувствительность люди — мол, стоит ли шевелить прошлое тысячелетней давности, не лучше ли “забыть и простить” во имя будущего, во имя единой Европы и т. д. и т. п. Но дело-то в том, что “забыть и простить” (а главное — “забыть”) предлагается только одной стороне, тогда как другая, отнюдь не смущаясь тысячелетней далью, предъяв­ляет образ, олицетворяющий едва ли не самые мрачные стороны истории европейско-славянских отношений. Хотя, казалось бы, в истории Европы так много великих, поистине достойных имен. И почему бы, открывая двери славянам, не сделать символом такого союза, например, Гердера, первым за все века, протекшие со времен Карла Великого, возвысившего голос в защиту человеческого достоинства славян и напомнившего о “великом грехе немцев” перед ними. И это было частью его философии истории, куда как актуальной сегодня, в эпоху нивелирующей глобализации. Гейне писал о нем: “Гердер рассматривал человечество как великую арфу в руках великого мастера, каждый народ казался ему по-своему настроенной струной этой исполинской арфы, и он понимал универсальную гармонию ее различных звуков”.

Выбор, однако, был сделан другой — выбор, несомненно, заключающий в себе некий духовный вызов славянам, не желающим (или уже неспособным) этот вызов не только принять, но хотя бы воспринять. Между тем даже Любор Нидерле, чешский славист конца ХIХ века и автор ставшего классическим труда “Славянские древности”, гораздо более сдержанный и академичный в оценке прошлого, нежели вдохновлённые Гердером “будители”*, пишет, опираясь в том числе и на средневековые жизнеописания Карла Великого, что отношение немцев к славянам — это было нечто иное, нежели обычная для тех времен жестокость по отношению к противнику. Германцы “ вообще считали славян низшим народом , бросали славянских детей псам, зазывали славян к себе на пир, а затем убивали их, измеряя их мечом, — каждому, кто был выше, отрубали голову — и самым жестоким образом мучили славян, осмеливавшихся восставать против германского рабства”**.

Разумеется, как справедливо отмечает Нидерле, славяне тоже вовсе не были тихим, “голубиным” народом, что и понятно каждому, кто мало-мальски знаком с их историей. Но следует помнить, что такой “перехлест”, за который Нидерле критикует Коллара и некоторых других будителей, был вызван необходимостью преодолеть господствовавший в их эпоху взгляд на славян как неспособных к культурному развитию варваров, к тому же будто бы отличавшихся зверской, неслыханной жестокостью. Такой взгляд на славян как на существа скорее человекоподобные, нежели человеческие, сфор­мировался во франкской Европе довольно рано, получил художественное воплощение в “Песни о Роланде”*** и оказался на редкость живучим, иначе не мог бы с такой легкостью быть реанимирован идеологией Третьего рейха. О взгляде немцев эпохи Карла Великого на славян как на “низшую расу” пишет, как мы видели, и Нидерле, подчёркивая, что воинская жестокость славян, была, в общем, ответной, а что еще более примечательно — практически никогда не распространялась за пределы поля боя. И те же самые хронисты, которые сообщают о воинской ярости и неукротимости славян, вместе с тем “рассказывают, что славяне мягко обращаются с пленными и рабами, что спустя некоторое время отпускают их совсем на свободу…”**** — словом, демонстрируют совсем иной стереотип отношения к врагу, основанный на восприятии его как человеческого существа. Отсюда и слабая склонность славян к обращению пленных в рабов, тогда как для франков и преимущественно немцев именно славяне стали первым в Европе народом, на котором Западом отрабатывалась та модель отношения к народам, обитающим за пределами собственно европейской цивилизационной ойкумены, которая в таких масштабах и с такой жестокостью развернется в эпоху Великих географических открытий, первых колониальных разделов и работорговли. Именно славяне были этносом, в глазах франков (прото-Европы) словно бы и предназначенным в добычу западным работорговцам: так, например, Стефан Лебек (“Происхождение франков”) полагает, что даже само французское слово йsclave (раб) “происходит, как и соответствующие ему выражения в целом ряде других европейских языков, от slave — славянский, славянин”.

Как видим, обращение к образу Карла Великого на уровне универсаль­ного политического символизма имеет значение, выходящее далеко за пределы собственно славянской темы. И хотя я не стану утверждать, что оно знаменует возможное возвращение западного libido dominandi (“похоти властвования”. — Бл. Августин) в его самой грубой и жестокой форме, с учётом некоторых тенденций общемирового процесса и ужесточающегося противостояния Север — Юг*, не стану в перспективе такую возможность и отрицать. В конце концов, кто в размягченной, исповедующей гуманизм Европе конца XIX — начала ХХ веков мог ожидать обвала Первой, а в особенности Второй мировой войны?

Как бы то ни было, на эсэсовские марши в странах Балтии Европа взирает вполне спокойно, если не благодушно (это ведь не чьи-то разбитые очки в ЦДЛ!), и, право, тут есть над чем задуматься: для чего-то же сохраняется такое зёрнышко, носитель определенного исторического гена. И уж, во всяком случае, уже сегодня есть все основания говорить, что идет стремительное возвращение к евро-, а точнее (с учетом роли США) — вестоцентризму , в оптике которого достоинства и достижения всех других народов оцениваются по степени их приближенности (или удаленности) к некой единственно правильной модели развития человечества**. Тут уж действительно гердеровская “арфа” ни к чему.

Вот почему с немалым удивлением прочитала я также интервью посла Чехии в РФ Ярослава Башты, усматривающего некую положительную аналогию между пребыванием Чехии в составе империи Габсбургов и её вступлением в ЕС (“Независимая газета”, 17 мая 2004 года). Разумеется, оценивать своё прошлое (как, впрочем, и будущее) — дело самих чехов. Но, во-первых, феномен империи Габсбургов и положение славян в ней — это все-таки проблема, касающаяся не только чехов*. А во-вторых, в какой-то избыточности этой хвалы так же, как и в бестрепетном принятии символа Карла Великого, ощущается все-таки нечто большее, нежели стремление объективно оценить прошлое, — иначе зачем бы вообще проводить такую аналогию с империей, отметившей свое присутствие в истории ведь не только венскими вальсами и отменными пирожными**? И почему вообще с империей , когда вся борьба стран Восточной Европы против Москвы шла под антиимперскими лозунгами?

Вполне возможно, здесь присутствует, пусть даже и подспудно, не покидающее восточноевропейцев желание ещё раз, хотя бы косвенно, методом от противного, уязвить наше с ними общее политическое прошлое***. Но главное всё-таки, на мой взгляд, — это сознательное стремление подать со славянской стороны сигнал о своей готовности вообще снять тему каких-либо и когда-либо существовавших острых углов между Западной и Восточной Европой. Невзирая даже на то, что такая апология Австро-Венгерской империи гораздо больше, чем Россию, задевает лидеров славянского возрождения — Вячеслава Ганку, Яна Коллара, Павла Шафарика.

Ведь все они, к слову сказать, весьма по-разному относившиеся к России (Коллар, например, — тепло и даже восторженно, чем навлек на себя язвительные насмешки Мицкевича, а Шафарик более чем прохладно), тем не менее находились под бдительным надзором австро-венгерской полиции, о чем сохранилось немало свидетельств. А когда Коллар еще в 1820 году послал на рецензию своему коллеге К. Юнгманну несколько стихотворений, среди которых одно, воспевавшее красоту и обширность славянских земель, в единый поэтический — только поэтический! — образ сводило Урал и Татры, Юнгманн ответил, что от “Урала и Татр” лучше отказаться, не то цензура запретит и весь сборник.

И такая жёсткость цензурой проявлялась в то время, кода официальная Россия, полностью скованная матрицей Священного Союза, вообще избегала славянского вопроса или касалась его с очень большой осторожностью. Такая же позиция была занята ею и накануне событий 1848 года, когда к месту, а чаще не к месту поминаемый С. С. Уваров, которого почему-то тесно связали со славянофильством и даже панславизмом, в 1847 году издал секретный циркуляр, разосланный попечителям славянских округов. Он гласил: “…Мы обязаны утверждать начало русского ума, русских доблестей, русского чувства. Вот исконное начало народное и не славяно-русское, а чисто русское”****.

В четырёх российских университетах состоялись собрания советов попечи­­-телей, на которых зачитывалось предписание министра народного просвещения, где прямо прозвучал отказ России от поддержки западнославянского движения: “Народность наша состоит в беспредельной преданности и повиновении Самодержавию, а Славянство западное не должно возбуждать в нас никакого сочувствия. Оно само по себе, а мы сами по себе. Мы сим торжественно от него отрекаемся”. Так сообщает в своих знаменитых “Записках” цензор А. В. Никитенко. Не все славянофилы согласились с таким “отречением”; иные осуждали правительство канцлера К. В. Нессельроде “за поддержку Австрийской империи в ущерб славянским народам”*, и их правоту подтвер­дило недалекое будущее. В целом же 1848 год стал переломным в истории русского славянофильства, оттеснив на второй план его зачинателей, всё-таки испытывавших достаточно широкий интерес к славянству как таковому. Доминировать стала вторая волна (наиболее ярко представленная К. Леонтье­вым, Ф. Тютчевым, отчасти Н. Данилевским и Ф. Достоевским), для которой славянский вопрос стал лишь частью более широкого проекта утверждения России как православной империи. Это, конечно, практически аннигили­ровало тему славянства (ведь ни один из “будителей”, например, не был православным) как более широкой духовно-исторической общности, и забегая вперёд, можно сказать, не позволило развиться многим потенциям межславянского культурного диалога.

Саму же Россию торжественное уваровское отречение нисколько не избавило ни от неискоренимой подозрительности Европы по отношению к ней, ни от прочно приклеившегося к ней ярлыка центра и лидера пансла­визма, жупелом которого до сих пор потрясают и отечественные авторы. Между тем термин этот, время от времени извлекаемый из нафталина, первоначально (в 1826 году) в самом невинном значении исходной языковой общности славян, введенный словацким адвокатом Я. Геркелем, своё одиозное значение “наиболее старой и наиболее важной исторической формы макронационализма”, в котором его употребляет и изданная в 1990 году в Лондоне “Энциклопедия национализма”, обрёл под пером английского критика Д. Боуринга в его рецензии на сонеты Коллара**. Разумеется, указующий на опасность перст был сразу же направлен в сторону России, смысл же проделанной Боурингом манипуляции весьма проницательно прокомментировал П. Шафарик: “Как будто он намеренно хочет навлечь подозрения правительства на деятельность славян…”.

Так оно, в сущности, и было, с той лишь поправкой, что насторожить стремились не только Вену, но всю Европу. А потому термину предстояло великое и обширное будущее: его могли использовать самые разные политические силы. Разумеется, имперская Вена была настороже, но в этой политической и антироссийской его заострённости он был подхвачен и Лайошем Кошутом, бурно поддержанным польскими эмигрантами в Пеште***. А также — Ф. Энгельсом, который обнаружил панславизм ещё в VIII—IX веках и иные славянофобские пассажи которого могли бы взять на вооружение даже вожди Третьего рейха.

 

*   *   *

Таков, в целом, был ответ Европы, в том числе и той, что именовалась передовой, на первые же проблески славянского пробуждения. И ответ этот ясно говорил о том, сколь мало интересовала её культурная самобытность славян и в какой мере она, в сущности отрицая какой-либо вклад славянства в общеевропейское развитие, упорно продолжала видеть в нём источник некой смутной угрозы основаниям своего собственного бытия. Вот ведь даже такой западник и русофоб, как Адам Мицкевич, в своих “Лекциях по славянской литературе”, прочитанных в Сорбонне в 1841—1843 годах****, хотя и не без подобострастия преувеличив извечное будто бы тяготение всех славян к Западу и обойдя все острые углы, вынужден был, тем не менее, признать, что со стороны славян это была любовь без взаимности и что “их внутренний духовный мир и поныне остаётся почти неизвестным (Европе. — К. М. ). Европейский дух как бы держит славянство в некотором отдалении и как бы выключает из христианского сообщества. Что же, разве славяне не внесли свой самостоятельный вклад в культуру?.. Самый вопрос этот кажется им оскорбительным…”.

Вступление в ЕС и уж тем более в НАТО — это, разумеется, вовсе не ответ на тот давний вопрос. Мицкевич, при всей его политической ангажированности, всё-таки говорил о другом. Но, судя по всему, польский мессианизм исчерпал себя в противостоянии России. А ведь именно особая духовная подсветка этого противостояния делала, несмотря ни на что, возможными сложные и глубокие отношения двух славянских гениев — Пушкина и Мицкевича, да и в целом питала столь сильный в русском образованном обществе романтизм “польских клеверных полей” (Блок). Движимая этим общераспространённым настроением поклонения полякам как вечным борцам-страдальцам, немалая часть русской “передовой общественности” весьма прохладно встретила “Гайдамаков” Шевченко. Притом даже не заметив, насколько близка она оказалась здесь к предмету своей вечной фронды — российскому правительству, войска которого в 1768 году жестоко подавили антипольское восстание малороссийских крестьян, ремесленников, казаков, уповавших, между прочим, на поддержку России. Восстание это, известное под именем Колиевщины , никак не позволяло видеть поляков лишь беззащитными жертвами. Но взглянуть так на обоюдно кровавые события того времени значило отказаться от сложившегося стереотипа Польши-страдалицы. А приверженность либеральной интеллигенции к стереотипам как к необходимейшему условию собственного душевного комфорта настолько велика, что, как правило, лишает её способности стереоскопического зрения, и требовался гений Пушкина или Достоевского, чтобы взглянуть на “буйную Варшаву” более объёмно и в более глубокой исторической перспективе.

Всё это, однако, теперь в прошлом, а Варшава на поверку оказалась не такой уж буйной и романтичной. Весной 2003 года, в вопросе об Ираке поддержав Вашингтон, а не предмет своей, казалось, неувядаемой страсти — Париж, она, по сути дела, продемонстрировала, сколь неглубокой, прагматичной и расчётливой стала (а может быть, и всегда была?) её любовь к Европе. Поляков не было среди сотен тысяч протестующих против американской агрессии европейцев, и это — действительно “роst mortem” образа вечно бунтующей, вечно трагической Варшавы.

Вспоминаю “Пепел” А. Вайды, с его замирающими в белой мгле русской метели голосами брошенных Наполеоном польских легионеров: “Нех жие Цезарж!” (“Да здравствует император!”) — нет, сегодня, когда “Цезарж” располагается за океаном, полагаю, такого фильма не сделать уже ни самому Вайде, впрочем, приветствовавшему вступление Польши в НАТО, ни кому-либо другому. Нет пищи для поэзии, да и ореол борцов за свободу и независимость всех народов, который так долго и, как оказалось, не по праву окружал поляков, померк. Служебная роль при палачах Белграда и Багдада, хлопоты по поводу нефтяных интересов Америки — тут, воля ваша, даже и обольститься нечем, нечем подпитать исторически столь устойчивый в России “польский соблазн”. Кажется, сбылось пророчество поэта:

 

…И ты, славянская комета,

В своём блужданьи вековом

Рассыпалась чужим огнём,

Сообщница чужого света.

О. Мандельштам, 1914 год

 

Конечно же, право поляков (как, впрочем, и всех других народов, чего сами поляки, поддержав Вашингтон в его неправедной войне, кажется, не склонны признавать) делать свой выбор. Но наше право (а по мне, так и долг) — возможно скорее отряхнуть от ног своих прах иллюзий совместной борьбы “за нашу и вашу свободу”. В резком и безжалостном свете занимающегося ХХI века они не только нелепы и смешны, но просто губительны, а мы и так уже слишком дорого заплатили за них. Прагматичным отношениям с Польшей такой трезвый взгляд со стороны России помехой не станет, но зато мог бы способствовать её собственному освобождению от многих застарелых комплексов.

Сказанное в равной мере относится и к Чехии, ибо, хотя она и не была никогда предметом такого влечения и страстного интереса для русского общества, как Польша (в иные моменты своей истории заслуживая этого гораздо больше), над нашим общественным сознанием всё ещё тяготеет комплекс вины за 1968 год. Событиями того года многие до сих пор склонны объяснять и устойчивость антирусских настроений в Праге, и её пронатовское рвение. Это стало даже своего рода штампом, аксиомой, вроде бы и не требующей доказательств. А между тем Мицкевич ещё в 1841 году в своих “Лекциях…” не без основания писал: “…В массе своей чехи не искали опоры в России; они не проявляли стремлений связать свою национальную судьбу с интересами русских; они предпочитали выжидать, и никогда не объявляли они Россию единственной надеждой славянских народов…”.

Как и всегда, в своём неуёмном стремлении уязвить Россию Мицкевич, конечно, несколько откорректировал отношение к ней чехов и особенно всегда более “тёплых” к русским словаков под “польский формат” — как я уже говорила, оно было различным даже у самих “будителей”. В целом же, однако, Мицкевич оказался прав — в том смысле, что никаких особых порывов к России, сравнимых с накалом болгарских или сербских чувств в иные эпохи, с чешской стороны никогда не было. И, стало быть, “шок 1968 года” — следует честно это признать, кто бы и как бы ни относился к тогдашним действиям Москвы, — вовсе не имел отношения к области оскорблённых чувств любви и веры, за отсутствием высокого накала этих чувств, а нередко даже и их самих. Скажу больше: “memento 1968”, действительно ставшее своего рода стержнем национальной психологии современных чехов, — это не столько боль за какую-то погибшую высокую мечту, которой будто бы тогда не позволила осуществиться Москва, сколько отместка ей за почти сорока­летнюю отсрочку реализации иных, вполне приземлённых мечтаний о вхождении в западный блок. И потому “народная душа” вполне прагматично не припоминает Парижу, Лондону и даже Берлину 1938 год, что и понятно: “memento 1968” — это козырная карта в большой политической игре, это входной билет на Запад. Таким “билетом”, конечно же, не может быть ни неприятное для Запада напоминание о Мюнхенском сговоре, ни ещё недавно священная память о Белой Горе*, ни грозная тень слишком уж “неполит­корректного” Великого Слепца. А потому национальная память прагматично усекается до 1968 года, предстающего едва ли не самым страшным событием в истории Чехословакии.

Но забыть о Белой Горе и Мюнхене и упорно помнить об обиде, нанесён­ной Москвой, — как-то с трудом верится в подобную избирательную чувствительность. Удивительна и лёгкость, с какой из рук Запада почти тотчас же, ещё не насладившись полным своим суверенитетом, приняли, в сущности, вариант брежневской доктрины его ограниченности. Неизбежно закрадывается мысль о том, что никакой самобытной идеи в 1968 году у Праги не было, иначе — почему бы, добившись вожделенной независимости от Москвы, и не приступить к реализации этой идеи, плодами своего творчества одарив также и Европу? Ничего подобного, однако, не произошло, зато именно из Праги (которую в 1968 году всё-таки не бомбили и даже не обстреливали) раздались истерические призывы бомбить Сербию. А полное молчание былых борцов за права человека по поводу использования авиацией НАТО бомб с начинкой из слабо обогащённого урана? Видимо, тоже плата за “входной билет”?

В какой-то мере ту же карту пытается разыграть и Болгария, но поскольку в её “копилке” нет ни 1968 года, ни подавленных Россией восстаний, ни разделов, общий конъюнктурный смысл ворошения восточноевропейцами старых обид (реальных или мнимых) предстаёт в особо обнажённом и неприглядном виде.

*   *   *

Выбрать в этой ситуации свою линию поведения нам нелегко, и всё же, мне кажется, русским следует пройти между Сциллой и Харибдой: отказаться равно и от бессмысленных упрёков в адрес разбежавшихся славянских братьев (чем грешит “патриотический стан” или, вернее, то, что от него осталось), и, конечно же, от бесконечного расстравливания своих будто бы неисчислимых вин перед ними (это — излюбленный конёк “демократов”). Неустанно разбивая лоб в покаянных поклонах, мы утрачиваем остатки национального достоинства и, по сути, вполне заслуживаем того презрения, которым всё чаще отвечают нам на наши умилённые жесты и готовность вместе потоптаться на могилах тех, кто, отвечая на звучавший из Праги призыв: “Русские, спешите, мы ждём вас!”, погибал 9 мая 1945 года, на самом пороге Победы. Забыть такое мы не вправе, и страница односто­роннего перечисления “вин” России должна быть перевёрнута. Любой разговор на эту болезненную тему может быть лишь равноправным, и тогда нашлось бы место не только для 1968 года, но и, например, для вопроса о роли Чехословацкого корпуса в новейшей российской истории; не только для бесконечно поминаемой Катыни, но и для выяснения судьбы пленных красноармейцев в польских концлагерях, к которой наше общественное мнение проявляет постыдное равнодушие. Здесь счёт 1:0, конечно же, в пользу поляков, и нам бы следовало поучиться у них — нет, не злопамят­ности, но памятливости.

Забывчивость не всегда синоним великодушия, нередко она — свидетельство равнодушия и отсутствия достоинства, на которое другие, естественно, отвечают неуважением, и нам не худо бы усвоить наконец этот урок*.

Но бессмысленны и упрёки. Во-первых, потому что тот моральный барьер, который перешагнули при своём выборе Польша, Чехия, отчасти и Болгария, делает их совершенно невосприимчивыми к ним: “совестная впечатлительность” (И. Ильин) утрачена. Но есть и другая сторона: а какой, в сущности, выбор они ещё могли сделать в контексте той внешне­политической линии, которую проводит сама Москва на протяжении последних 15—20 лет? Ведь эту линию отличает завидное упорство в отталкивании любых политических и общественных сил в Восточной Европе, которые склонялись к иной, нежели интеграция в НАТО, позиции — например, к нейтралитету. А ведь такие силы были. И уж тем более, как чёрт от ладана, отшатывалась Москва от тех, кто выражал желание близкого союза с ней.

Заметнее всего это сказалось в отношении к Белграду и Минску, которые на слуху и на виду у любого, кто мало-мальски следит за событиями текущей истории. Но разве не третируется — грубо, пренебрежительно — уже забытый многими Тирасполь, столько раз подтверждавший, в том числе и собственной кровью, свою восточнославянскую и пророссийскую ориентацию? И если завтра все они — и Минск, и Тирасполь, и Белград — вынуждены будут сделать иной выбор (что не исключается, а в отношении Белграда уже и высоко­вероятно), вряд ли мы будем вправе их упрекать.

Да и не будем скрывать от самих себя: очень большая часть русских тоже ведь мечтает о Евросоюзе, причем весьма прагматично, а не в стремлении припасть к “священным камням”, и даже от вступления в НАТО не прочь. И если мечты эти, скорее всего, так и останутся мечтами, то отнюдь не по причине особой моральной высоты России, говорить о которой сейчас даже как-то неловко, но лишь потому, что западные политики прекрасно знают закон, описанный ещё в сказке “Теремок”: не всякая масса вмещается в сооружение, выстроенное под другие габариты. Гордиться здесь нечем, но есть повод задуматься над тем, в какой мере причины нынешнего кризиса славянского мира коренятся также и в эволюции, проделанной за два последние десятилетия самой Россией.

Глубина его такова, что возникает большое искушение вообще закрыть тему славянства, потонувшего в распрях, объявить его фантомом и забыть о тех великих надеждах, которые возлагались на славянский мир и особенно Россию рядом блестящих европейских мыслителей — начиная от Гердера, ожидавшего именно отсюда новых духовных импульсов для “погружённой в сон Европы”, и до Вальтера Шубарта, предрекавшего наступление славянского эона мировой истории. Но ведь ещё Нидерле писал: “…Лишь одно вредоносное свойство славян засвидетельствовано не только древними сообщениями, но и всей их историей. Это исконные распри , даже ненависть одних родов и племён к другим, распри, которые мешали объединению племён даже в минуты величайшей опасности и которые стали историческим злом славян”*.

Как видим, свойство не новое, а сопутствовавшее славянству на протяжении всей его истории, что вовсе не превращало его в фантом. Не ополчаются же с такой ожесточённостью против фантома, не стремятся же на протяжении целого тысячелетия сокрушить его — и силой оружия, и силой психологического давления. И это единство судьбы всё-таки делает славянское единство, несмотря на все внутриславянские распри, объективной реальностью, а не мифом. Да и сами эти распри, при всей их неприглядности, всё-таки не сравнить с историей междоусобных войн в Западной Европе. Ведь даже далеко не братские отношения России и Польши вряд ли могут идти в сравнение со Столетней или Тридцатилетней войной, не говоря уже о войнах наполеоновских или обеих мировых. Это не помешало Европе стать единой цивилизацией, и даже Данилевский принимал европеизм (в смысле его духовного, культурного единства) за эталон, говоря о возможном будущем славянства. Закономерно возникает вопрос: почему же “отрицательное” единство славян, то есть их единство в судьбе объекта давления, презрения и агрессии со стороны Запада, не превратилось в единство “положительное”, почему  не осуществилось — во всяком случае, в полном объеме — культурное, духовное сближение славян? И, по правде сказать, поиски ответа на этот вопрос сегодня мне представляются делом гораздо более интересным, нежели продолжение истории распрей и упрёков. В конце концов, мы взаимно освободились друг от друга — они от опеки России, если эта опека казалась им столь стеснительной, мы — от достаточно тяжкого бремени их защиты, о которой они просили русских, а потом проклинали их. В новой жёсткой реальности мечтания, что когда-нибудь они опомнятся и вновь позовут нас, должны быть выброшены за борт, как ненужный балласт. И не позовут, и нам это не нужно — в конце концов, Россия с избытком выполнила свой долг военной защиты славян. Зато теперь можно было бы вернуться к тому вопросу, который как-то оставался в стороне в силу парадоксальности судеб самой России.

А именно: для того чтобы стать способной политическими, дипломати­ческими и военными средствами сдерживать натиск Запада на славянский Восток и чтобы отбросить Турцию на славянском Юге, Россия должна была пройти через реформы Петра I, должна была пройти определённую — вероятно, избыточную, но сейчас не об этом речь — вестернизацию, а это возымело противоречивые следствия. Суть же в том, что, став способной выполнять задачи политической, а в случае необходимости и военной защиты славян — которые она не всегда, но в целом, особенно по окончании эпохи Священного Союза, выполняла, Россия, по завершении необходимой конкретной работы, теряла к славянству живой культурный интерес . Будучи в культурном отношении евроцентричным, образованное общество мало интересовалось славянской историей и культурой**, и искушение “отречься” от славянской части собственной души посещало не только официальную Россию, но и часть “славянофилов”. Бросается в глаза и контраст между быстрым развитием, под импульсом “будителей”, славяноведения (Россия была первой страной, где студенты стали учиться по работам Шафарика) и отсутствием интереса корифеев к “славянским землям”. Из них один только Гоголь навестил Коллара в Праге, но в наследство грядущим поколениям оставил всё-таки свой восторг перед Италией. А 100-летие со дня рождения Коллара, широко отмечавшееся западным славянством, вообще прошло в России незамеченным. Не вели в славянские земли и пути культурного паломничества, не посетил их даже великий путешественник М. Волошин, так что его пророчество:

 

России нет, она себя сожгла,

Но Славия воссветится из пепла! —

 

было построено на песке. Откуда бы ей “воссветиться” при столь слабом культурном интересе к славянству?

Достоевский сетовал: “…О, я не про народ говорю, не про массу. Для народов славянских, для сербов, для черногорцев — Россия все еще солнце, все еще надежда, все еще друг, мать и покровительница их, будущая освободительница! Но интеллигенция славянская — дело другое. Разумеется, я говорю не про всю интеллигенцию, я не осмелюсь и не позволю себе сказать про всех. Но нечего скрывать нам от самих себя, что нас, русских, очень даже многие из образованных славян даже вовсе и не любят. Они, например, всё еще считают нас, сравнительно с собой, необразованными, чуть не варварами... Разве уж очень ученые из них знают про Пушкина, но и из знающих вряд ли найдется уж очень много таких, которые согласятся признать его за великого славянского гения...” (“Дневник писателя”, 1876 год). Разумеется, в этих словах много горькой правды, не потерявшей своего значения и по сей день. Но существует и другая сторона проблемы, не отмеченная даже Достоевским, другая сторона медали. А именно: очень ли многие в России знали тех представителей славянской интеллигенции, которые тянулись к России и восхищались Пушкиным? Единицы. Многие ли знали появившееся на свет еще в 1846 году замечательное стихотворение Петра Петровича Негоша “Тени Александра Пушкина”?

 

...Все, что может совершить геройство,

на алтарь чудесный я слагаю,

посвящаю я святому праху

твоему, певец счастливый

своего великого народа.

 

Рассказывают, что Негош во время своей второй поездки в Россию посетил могилу Пушкина в Святогорском монастыре — но факт этот никак не запечатлелся в сознании русского образованного общества. Да и многие ли его представители посещали тогда эту могилу? Практически единицы — и никто из знаменитых. Так что уж не нам укорять славян за недостаточное внимание к Пушкину. И если славянская интеллигенция была евроцентрична, то, уж во всяком случае, не больше, чем сама русская интеллигенция, чьи маршруты культурного паломничества неуклонно вели в одну сторону — в сторону Западной Европы. В обход не только общеславянских, но и своих собственных святынь.

Между прочим, Петр Петрович Негош был светским и духовным правителем независимой Черногории, так что посещение ее отнюдь не представляло никаких затруднений, не требовало опосредования турецкой канцелярией. Но Черногорию посещали не больше, нежели зависимые Сербию и Болгарию (как, впрочем, не очень-то жаловали их и ставших независимыми). И если русская поэзия оставила нам множество стихов, посвященных Венеции, то не запечатлела ни одного взгляда на Адриатику со славянской стороны (а ведь, говорят, есть на что посмотреть)* — то это, разумеется, не случайность, а органическое выражение основной культурной ориентации.

Сейчас наступает благоприятное время, чтобы восполнить этот пробел — и, может быть, не столько на уровне усердных переводов далеко не всегда первостепенных произведений (этим грешило советское время), сколько путем более глубокого проникновения в суть тех духовных энергий, присутствие которых в славянском мире ощущали европейские мечтатели. Неужели все они ошибались? Это кажется невероятным — о слишком крупных умах речь.

Хорошо бы выполнить эту работу вместе — ведь, может быть, ещё не все чехи солидарны с Николаем Шмелёвым в оценке эпохи Яна Гуса и Яна Жижки как временного “бузотёрства”, от которого чехи вовремя очнулись и занялись делом более достойным цивилизованных людей, — варением и питием пива?* А болгары, возможно, ещё не полностью забыли, как сотрясли они устои средневековой Франции и Италии в XI—ХII веках, вызвав гнев самого Бернара Клервосского?

Конечно, накопленный Россией культурный потенциал позволяет ей выполнить такую работу и самостоятельно. Но вот тут-то и возникает главный вопрос: хочет ли она её выполнить, сохранился ли в её душе тот сокровенный славянский пламень, отблески которого ловили мечтатели?

Либо же она тоже согласна на даже не второстепенную, как западные и южные славяне, а третьестепенную роль в ЕС и НАТО? Если так — то славянскую тему можно действительно считать закрытой, но тогда почему бы на авансцену и впрямь не выступить новому Карлу Великому.

 

 

Митрополит ВЕНИАМИН (ФЕДЧЕНКОВ) • Духовный лик Польши (Вступление Ст. Куняева) (Наш современник N9 2004)

Молодая издательская группа “Скимен”, занимающаяся изданием богословских, философских, исторических трудов, мемуаров и дневников, в последнее время обратилась к наследию выдающегося русского духовного писателя митрополита Вениамина (Федченкова, 1880—1961 гг.).

Это имя после публикации книги его воспоминаний “На рубеже двух веков” сразу стала широко известно в среде православных читателей.

Владыка Вениамин, занимавший во врангелевском Крыму пост епископа армии и флота, прожил долгую и яркую жизнь. Эмиграция 1920 года в Турцию, рождение русской зарубежной церкви, жизнь в католической Европе, переезд в  США, где он занял пост экзарха Московской патриархии, поддержка мощного патриотического движения за рубежом во время Великой Оте­чественной войны — участие в январе 1944 года в работе поместного собора русской православной церкви, служение после войны  владыкой в Рижской и Ростовской епархии и, наконец, уход на покой в Псковско-Печерском монастыре, где его приняла родная  земля — вот голово­кружительные этапы его судьбы.

Владыка Вениамин был в Америке членом Национального Комитета славянского конгресса, собирал средства для советских госпиталей, помогал нашим дипломатам в организации встреч с Рузвельтом, к которому был вхож в любое время.

Но одновременно он никогда не забывал о стратегических опасностях для России, исходивших от буржуазной Европы, от Ватикана и католичества, от вечной русофобской соседки России — Польши. Именно анализу отношений с последней посвящена только что вышедшая в “Скимене” его работа “Духовный лик Польши”… Вечная тема — “Шляхта и мы”, но разработанная аж в 1939 году.

А кроме нее свет увидели изданные в том же “Скимене” “Письма о монашестве”, “Письма о двунадесятых праздниках”…

Работа над богословским и литературным наследием объективного историка и православного исследователя митрополита Вениамина, являв­шегося, на наш взгляд, своеобразным предтечей Митрополита Иоанна Санкт-Петербургского и Ладожского — продолжается…

Станислав Куняев

 

 

МИТРОПОЛИТ   ВЕНИАМИН  (ФЕДЧЕНКОВ)

ДУХОВНЫЙ  ЛИК  ПОЛЬШИ [1] 1

 

1

 

Польша теперь потеряла свою самостоятельность. Совсем ли? Или временно? Никто ещё не может сказать об этом решительно... А история её была так разнообразна за тысячелетнее существование, что всякий может извлечь из архивов то, что ему нравится. Например, мы были свидетелями осуществления надежд её на обладание землями чуть не “от моря до моря”, как говорилось у поляков. Никто, однако, не предполагал этого перед мировой войной. Даже сами поляки, в большинстве их политических деятелей, не мечтали о том, что потом вдруг случилось. Но ещё менее ожидали такого молниеносного исчезновения великодержавной Польши с карты держав Европы, которое произошло ныне осенью... Всё бывало...

И я не думаю предсказывать ничего о будущем: это не моё дело. Я не политик... Да и политики ныне не знают: чем всё может кончиться. И всякий гадает по-своему. Кроме того и тем более, я не желал бы причинять неприятностей полякам пророчествованиями о том, что, наконец, Польша “сгинела”. Во-первых, потому, что им теперь больно; и не время раздирать сочащиеся раны их; а во-вторых, потому, что мне, как славянину и как христианину, жалко их, хотя бы и “лежачих”: а лежачего не бьют, по пословице.

Однако и молчать совсем — нехорошо. Все говорят об этом; а иные думают молча про себя. Я утверждаю, что необходимо раздуматься и нам, духовным людям, над происшедшим ураганом Божиим. И вот почему.

Обязанность каждого христианина разгадывать, по мере своих сил, смысл судеб Божиих: для чего-нибудь Промысл одно попускает, другое делает; одно разрушает, другое сохраняет или воссозидает! Нужно вдуматься.

Затем, для нас, не только духовных, но и вообще верующих людей, в судьбе Польши можно увидеть много поучительного в данный момент: дальше мы это увидим ясно... Нужно учиться уроками истории не только своей, но и чужой. Я вижу: как много общего в судьбе и психологии поляков и русских эмигрантов. И именно с точки зрения религиозной, а в связи с ней — и политической.

И уж, конечно, если рассматривать болезнь, то нужно заранее показать свои раны: иначе не вылечиться. И мы, эмигранты, сами пережившие трагедию потери Отечества, даже худшую, чем теперешние поляки, оставшиеся всё же жить на своей земле, среди своего народа, мы имеем душевное право говорить откровенно и другим о том, что пережили и пережи­ваем сами.

В частности, мне, как представителю Патриаршей Церкви в Америке, неоднократно приходилось критиковать и себя самого, и высшее и среднее духовенство, и вообще говорить о великих недостатках Православной Церкви и русских кругов, особенно руководящих. Потому я, более, чем кто другой, могу говорить с открытым лицом о дефектах и других. Многие из слушателей были свидетелями моего выступления ещё в 1933 году в “Лэбор Тэмпл”, где я вскрывал язвы наши и считал посланные нам испытания делом правды Божией, спасающей и очищающей нас от дурных наростов. Потому, если я далее буду говорить о болезнях Польши, то пусть не думают обо мне, что я критикую из злорадства... Боже сохрани! Я и своей Православной Церкви (и православной эмиграции) желаю лишь добра. И полякам желаю того же.

Но всё же слушать правду горькую неприятно. Несомненно. И эмиграции, даже и оставшимся в России братьям, тоже горько было сознаваться в своих ошибках и болезнях, но таков урок Божий. Нужно! Для этого посылаются события...

Я и евреям в том же “Лэбор Тэмпл” в 1933 году открыто сказал, что и на них идёт суд Божий. И к чести их, я обязан сказать, они тогда не выразили протеста против моих обличительных слов, что у них (как и у многих из русской эмиграции даже доселе) нет покаяния . И только Патриаршая Церковь в России, и за границей отчасти, стала на эту божественно-спасающую линию. Евреи выслушали молча. Через пять лет моё предвидение сбылось в Европе...

И теперь мне хочется, чтобы мои слушатели, особенно если среди них есть братья поляки, по крайней мере, молча выслушали слова правды. Когда же и послушать их? Только когда больно душе, тогда она и слышит хорошо. После, особенно если начнутся снова благоприятные обстоятельства, не захотят слушать.

Так, послушаем... И русские слушатели должны урок взять из их судьбы...

Конечно, я не думаю, чтобы мог объять весь вопрос о духовных причинах падения Польши с исчерпывающей полнотою. Даже и специалисты этого вопроса подходили к нему с разных точек зрения; а иногда противоречили друг другу.

Вот, например, что говорит знаменитый историк, профессор Костомаров по этому вопросу: “Внутренние условия, доведшие Польшу до разложения, сложны и были предметом множества соображений, догадок, заключений и выводов... Указывали на избирательное правление, на чрезмерную силу магнатов, на своеволие шляхты, на отсутствие среднего сословия, на религиозную рознь (католиков с православием. — М. В. ), на упадок и порабощение земледельческого класса. Нам кажется, что эти признаки не представляли ещё стихий неизбежного падения и разложения государства” (Книга его: “Последние годы Речи Посполитой”. С-Пб., 1870).

Подобные условия существовали и в некоторых других странах Европы; и, однако же, они не погибли ещё. И Костомаров ищет своих объяснений.

Я тоже попытаюсь подойти к этому вопросу с собственной точки зрения. Она не совсем нова. Многое я вычитал у других исследователей причин падения Польши. Особенно много идей дают славянофилы, а также и непосредственные деятели в Польше, особенно во время её потрясений, когда прорываются наружу те тайные силы, которые были дотоле скрыты от посторонних взоров.

2

ДУХОВНЫЕ  ПРИЧИНЫ;  ВАЖНОСТЬ  ИХ

В  ИСТОРИЧЕСКОМ  ПРОЦЕССЕ

 

Да, много причин умирания человека: и сердце стало плохо; и желудок не варит и прочее... Тем более много причин в умирании или временной болезни народного организма. В последнее время главные причины стали усматривать, по преимуществу, в хозяйственных условиях: в экономической борьбе классов. И нет сомнения: эти причины всегда играли важную роль. Но совершенно невозможно было бы объяснить все сложные явления жизни только этими одними причинами. Если допустить, что низшие классы Польши, “хлопы”, крестьяне, батраки, панщина, — если всё это разделило “панов” и рабочих и сгубило единство и мощь Польши, то почему же, по-видимому, те же самые условия барщины не погубили России в 1812 году, при нашествии блестящих войск Наполеона? Почему и дворяне и крестьяне-рабы встали вместе на защиту Родины и выжили Наполеона? Значит, есть крестьяне и крестьяне, барщина и панщина; есть какая-то разница... Да и те же поляки, включая и низшие классы населения, рабочих и крестьян, единодушно в общем шли на борьбу против России, как белой, так и красной. И жили в последние двадцать лет всё же более или менее в единстве государственном, хотя и в весьма различных экономических условиях, от графов Потоцких — до безземельных батраков. Если же скажут, что это было только под воздействием полицейских карательных мер, то это ещё не вся правда. Вот теперь, когда во многих местах совсем уже нет панов (в советской части бывшей Польши), разве мы можем сказать, что все поголовно поляки рады тому, что панов выгнали, земли их отобрали и раздают селякам и батракам; и стало быть, остаётся только радоваться и благодарить советскую армию и власть за всё это. А больше ничего уже не желать?! Едва ли. Вот и в Америке, где нет панов польских, мы видим, как многие скорбят о падении Польши, не разбираясь даже, кто больше виноват? Мне пришлось слышать, что многие радуются совершившемуся освобож­дению от панства. Но я сам видел простых рабочих и в Штатах, и в Канаде, которые потрясены совершившимся падением их Родины, и ждут изменения. И тут они готовы идти с кем угодно: с теми же панами, с союзниками-капиталистами и т. д. Вот случай в Канаде. Еду в снежных просторах Алберты. Почти рядом сидит пара молодых поляков: муж и жена. Заговорили. Она — горячая, как и все они вообще. Заговорили о завоевании Польши. Она, ничуть не сомневаясь, стала быстро говорить: “Польша опять встанет. Непременно будет!” Впрочем, уже думает, без русских губерний, а в меньших размерах. “А если нет?” — спрашиваю я... И слушать не хочет. “Да почему Вы так уверенно думаете?” — “Англичане подписали, что будут защищать Польшу”. И этого ей совершенно довольно. Спорить дальше бесполезно: “англичане подписали”. Она, конечно, не знает истории, когда те же англичане тоже обещали защиту вслух, а в кабинете открывали иное. Вот что говорил, например, английский посол в Санкт-Петербурге лорд Непир поляку Ленскому (в 60-е гг.), министру, статс-секретарю Царства Польского:

“Вы — поляк; а потому считаю долгом вас предупредить, что мы только пишем ноты; но сделать ничего не сделаем” (Минтцлов. В прошлых веках. “Исторический Вестник”. 1916 г., март).

Но вот сейчас мы свидетели обратному: Англия воюет и за Польшу. Конечно, неизмеримо больше — за себя; но тут и Польша пригодилась. Однако нет никакого сомнения, что при других условиях Англия выбирала такую политику в польском вопросе, какая ей нужна и выгодна была. Вот другой пример — в Балтиморе. Сижу у рабочего русского за трапезой. Жена — полька, за вторым мужем. Простосердечная, ласковая, не спорливая, а уступчивая. Пришли ещё другие поляки — муж с женой: она сдержанная, себе на уме; а он — открытый, весь наружу. Это ещё было до немецкой войны. Я говорю: “А ведь, пожалуй, Гитлер возьмет-таки Данциг”.

Он и руками и головою замахал: “Но, но, но”, — по-американски. Даже и мысли не допускал... А через месяц уже не было всей Польши. Но я уверен, что он и сейчас стоит за “свою” страну. Тоже рабочий.

Да и теперь, оглянитесь вокруг на поляков здесь в Нью-Йорке: огромное большинство их горит мыслью о восстановлении Польши, не разбираясь даже: какой. Лишь бы — независимой. […]

[…]Невозможно всю историю народа объяснять только одними хозяйст­венными причинами. Самое простое наблюдение показывает нам, что сверх этого действуют ещё и другие силы: национальные, государственные, моральные и, несомненно, религиозные. Идти против этого, значит — ломиться в открытые двери, значит, не видеть и не хотеть видеть истины. И если о ком другом, то уже о Польше, во всяком случае, безусловно, необходимо сказать, что религия, и именно католическая, имела и доселе ещё имеет огромное значение. И без этого не понять Польши, её истории и её падения.

В частности, и в советской литературе, где по преимуществу выдвигаются хозяйственные мотивы и объяснения, о Польше недавно выпущена книга с указанием и на значение религии. Некий Друнин, автор книги “Польша, Россия и СССР” (М., 1928), пишет: “При Мешко (Мечиславе князе, в 966 г.) произошло очень важное событие, в значительной степени определившее дальнейшую историю Польши — принятие христианства ” (стр. 8).

И в другом месте: “Византийская и римская культуры, несмотря на то, что они обе носили яркий религиозный отпечаток были по существу культурами враждебными ”. […]

[…] Итак, в советской литературе, ещё в 1928 году, была издана книга, в которой не всё сводилось к экономике, а устанавливалось и историческое значение религии, культуры, школы и проч. И потому я тем более, как духовное лицо, буду иметь право ссылаться на духовные причины жизни польского народа — как в его развитии, так и в падении.

И в этом отношении я не буду одинок. Помимо советского историка Польши Друнина, я за собою имею почти всех решительно исследователей этого вопроса, за единственным почти исключением. И, прежде всего, укажу на такого выдающегося глубокого человека, как Ю. Ф. Самарин. Вот что он пишет по вопросу о значении веры: “Не станут же отрицать, что вера несколько глубже прохватывает всю внутреннюю жизнь человека, чем, например, его политико-экономические убеждения, и гораздо сильнее действует на его сознание о себе и об отношениях его к ближним в пределах семьи, общества и государства. Эти... жизненные выводы из вероучения переходят в быт, обращаются в предания, проникают в плоть и кровь народа” (Польский вопрос. “Вестник Европы”, т. 82.) (Соч. т. 1, М.,1900, с. 330).

В частности, по отношению к Польше и России, Самарин говорит так: “Польша потому враждует с Россией, что та и другая носят в себе совершенно различные идеалы — религиозные и политические: обе при этом сознают эту разницу” (336). […]

 

[…] И сами поляки ставят в связь свою историю с западным миро­воз­зрением вообще, и католичеством — в особенности. А уж они знают себя больше нас.

Вот недавно лишь закрылась временно всемирная выставка в Нью-Йорке. Многие из нас посещали и польский павильон. Напомню кое-что из своих впечатлений. Только что вы подходите к нему, вас перед высокой башней из узорчатой меди (должно быть, эта башня без крыши есть сторожевая военная вышка, или по-польски, кажется, “выглендач”) встречает фигура какого-то короля на лошади. Не дивно. Но вот что сразу бросилось в глаза мне: у этого военного витязя не одна сабля в руке, как это бывает и в других памятниках, а целых две, по сабле в руке; и притом — перекрещенные... Сабля и крест... Крест из сабель. Разве это не важно?! Но вот вы вошли в павильон: центральная часть залы заполнена большими картинами об истории Польши за 1000 лет. И что же вы видите? Почти сплошь войны, военные... И католические ксендзы, монахи, архиереи... И это везде, во всю историю, за 1000 лет: военные и духовные... Совершенно ясно, что это не случайная связь, а постоянная, основная, коренная... Кто же этого не знает?! Очевидно! И советский историк Друнин в указанной выше книге своей с самого начала истории Польши отмечает следующее: “Так уже на заре польской истории завязывается прочный союз меча и рясы ” (ст. 10).

Сошлюсь и на свидетельства самих поляков. Знаменитый польский поэт и эмиграционный вождь поляков Мицкевич писал к польскому профессору историку Лелевелю в марте 1832 года: “Я полагаю, что стремлениям нашим следовало бы придать религиозно-нравственный характер, отличный от финансового либерализма французов, и основать их на католицизме ”. И он проповедовал во Франции, что Польша несёт “мессианскую” идею не только на восток, но даже и в весь мир.

Поляк Урсин (эта фамилия с добавлением “Немцевич” принадлежала ближайшему сотруднику генерала Костюшко) прямо пишет: “Размышляя о несчастной судьбе родины и о средствах к её спасению, лучшие люди польского народа, — говорит он не о себе лишь, а вообще о лучших поляках, — стремились с замечательной последовательностью согласовать с учением Христа (в католическом, конечно, истолковании. — М. В. ) итоги своих размышлений... Их политическая оболочка неотделима от религиозной сердцевины. Поэтому невозможно говорить о политических идеалах польского патриотизма иначе, как в совокупности с его религиозными стремлениями” (“Религиозно-политические идеалы польского общества”. Лейпциг, 1896, с предисловием Л. Н. Толстого). И далее автор указывает на Мицкевича, Красинского, Словацкого, лжемистика Андрея Товянского, Юрия Мошинского... Или вот что говорит член известного четырёхлетнего сейма Сташиц, не из шляхты, а из мещанского происхождения:

“Мы далеко ищем причины падения государств, а не хотим видеть и верить, что она в нас самих . Были голоса, призывавшие к порядку (от анархии. — М. В. ) и сознанию своих заблуждений; но никто не внимал им”. (“Внутренние причины падения Польши”. “Исторический Вестник”. 1900, т. 108). И враги Польши знали, в чём коренится главная опасность её. Германский канцлер Бисмарк взялся за гигантскую работу борьбы именно против католицизма, как корня духовного разложения Европы.

Так, со всех сторон линии сводятся именно “в Рим”. Это говорит и советский историк: “Политическое влияние польского духовенства было несравненно сильнее, чем — духовенства русского” в тех частях, где были русские право-славные элементы. Это объясняется тесными связями, которые поддерживало первое с Римом; а Рим в то время имел достаточно в своём распоряжении способов, чтобы заставить польских князей считаться с своей волей” (Ист., 26)

Так мы подошли теперь не только к важному принципу, что помимо хозяйственных двигателей истории, существуют ещё и другие, каковы: национальность, нравственное состояние общества, религия; но что в истории именно Польши эти последние, внутренние, духовные причины имели преимущественное значение и силу. И без них не понять истории Польши и её распада […]

3

СИЛА  КАТОЛИЦИЗМА  В  ПОЛЬШЕ

 

Известно, что христианство пришло в Польшу почти одновременно с Россией. В 966 году (в России — в 988) князь Мешко I женился на дочери чешского князя Болеслава I Дубравке, крестился сам и распорядился, чтобы и весь польский народ принял христианство. А так как чехи в то время были скорее православными по духу, чем католиками, принявши христианство из уст греческих проповедников и наших первоучителей славянских Кирилла и Мефодия, то можно сказать, что и поляки сначала были православными по духу. Но сила Запада была уже и тогда так велика, что первым епископом у них был немец, а священниками большею частью чехи. После воспитались свои кандидаты. Но высшее влияние осталось за немецкими, то есть католическими, архиереями. С ними и водворился накрепко католицизм. Поэтому можно говорить, что Польша искони — католическая.

Этим и объясняется прежде всего и больше всего непрерывная борьба поляков против своих же славянских братьев русских. И она началась с первых почти дней крещения Польши и установления государства. Мешко I двинулся на восток, на Русь, и завоевал “Червенскую землю”, то есть Галицию. Через несколько лет, в 981 году, Владимир Киевский (впоследствии креститель Руси) отнял у поляков Червонную Русь. А потом она, эта несчастливая Галиция, постоянно переходила из рук в руки... Даже вот до наших дней... Тысяча лет борьбы. Польские князья, поддерживаемые духовенством, в свою очередь, поддерживали его и в католической миссии, и в богатом устройстве. И с той поры почти до последних времён высшее духовенство занимало в Польше очень важное место, ставши в ряд самых богатых и важных аристократов и магнатов, или по-польски — в ряд “можновладства”. При некоторых князьях, например, при Казимире II Ягелло, Сигизмунде-Августе, особенно усиливалось влияние высшего католического духовенства. А бывали случаи, что иногда западными войсками предво­дительствовали и епископы (например, при занятии чехами Кракова). Король Ян-Казимир (1648—1668 гг.) был до этого даже иезуитом, а потом и кардиналом; а с разрешения папы переменил духовное оружие на меч. Вообще, в духовенство высшее могли проникнуть лица только из так называемого аристократического сословия, из магнатов и шляхты, то есть родовитого дворянства. Ни мещанству, ни тем более крестьянству совершенно был туда закрыт доступ. Ничего подобного в России, и вообще в православных странах, никогда не было: наше духовенство было несравненно более народным или даже выходило из недр крестьянства. Аристократические выходцы были редкостью. В Польше — наоборот.

Папе Римскому нужно было лишь держать в своих руках эту аристо­кратическую небольшую группу духовных магнатов и через них продвигать свою католическую миссию на Восток. И это папы делали всегда и при всяких случаях, что и понятно. От этого значение Польши в глазах Рима выдвинулось на первостепенное место в деле окатоличивания русских. Польша — это передовой форпост для пропаганды католичества на восток Европы. Один из пап прямо заявил, что Польша — это “оплот христианства” на Востоке; и “польский народ послан биться за веру” (Пий IX). И сами поляки именно так думали о себе. Когда было восстание против России в 1863 году, то в газете революционных кругов “Независимость” (“Неподлеглосщь”) писалось так:

“Польша вступает на сцену мира, окружённая лучами веры и любовью к свободе, защитницею прав, очищенная столетним мученичеством, как апостол цивилизации, как враг мрака и варварства (русско-православного. — М. В. ), как христианский витязь , всегда готовый на смертный бой в обороне истины... Образованные народы Европы с сердечным соучастием приветствуют “воскресшего Лазаря” в борьбе против “московского царства”. “Здесь, — пишет газета, — борьба двух идей, двух систем, двух непримиримых начал, двух несходных между собой цивилизаций, двух принципов: свободы и неволи (польской и царской. — М. В. ), света и тьмы (западной и православной. — М. В. )”. “Смерть или победа”. “Трепещите же, московские полчища!” Если так думали о себе сами поляки, то тем более понятно, что не иначе думали о них и русские. Современник Екатерины князь Потёмкин в разговоре с королём Польским Понятовским однажды высказал следующее: “Папа сказал, что надобно поддерживать то средостение , которое нас”, — то есть, католиков и православных, — “отделяет друг от друга” (Костомаров. “Последние годы Речи Посполитой”. С. 153). И это знала Екатерина и старалась ослабить фанатизм католицизма не только политическими мерами, но и отправкою 64 000 русских войск к Варшаве. Ю. Ф. Самарин в статье “Современный объём польского вопроса” говорит: “Польша — это острый клин, вогнанный латинством в самую сердцевину славянского мира, с целью расколоть его в щепы” (т. 1, 327). И решительно все, кто хоть сколько-нибудь прикасался к изучению польского вопроса, с очевидностью и с ужасом могут наблюдать колоссальное влияние католического духовенства на поляков и на польскую историю. Можно было бы составить специальную огромную книгу по этому вопросу за 1000 лет католического насилия над самой Польшею, а через неё и над соприкасающимися странами, сначала — над Литвой, а потом над Белоруссией и Украиной. Приведу несколько фактов. И притом — не из посторонних свидетельств, а из документов самих поляков. Я не буду закапываться далеко вглубь тысячелетней истории; возьму факты из более позднего времени. И притом — более глубокие и важные.

Много пролилось крови поляками, много было употреблено усилий, чтобы из русских хлопов Белоруссии, Украины, Карпатья сделать верных сынов Польши. И, однако, это не удавалось вполне. Тогда, по инициативе римского духовенства, видным выразителем которого был тогда ксёндз Скарга, вводится религиозная уния, столь хорошо известная в Америке, от которой и доселе ещё не все очнулись здесь. Это совершилось в 1596 году в Брест-Литовске. Зачем?! Ясно: чтобы через единство веры ополячить, окатоличить православных; и тем самым совсем оторвать их от ненавистного Востока, от “проклятого” православия. […]

[…] Этого, слава Богу, не случилось. […]

Вспомним казацкие восстания. Их было много: Носинский, Лобода, Наливайко, Жмайло, Тарас, Сулима, Павлюк, Остряница, Гуня, Железняк, Гонта и другие. За что же поднимались эти люди и шли на страшный риск, а иногда и на жестокие потом муки (как, например, Железняк)? На это даже советский историк отвечает, что, помимо вражды к панам и их ставленникам арендаторам евреям-факторам, “из которых по преимуществу состоял довольно многочисленный класс арендаторов помещичьих имений” (ст. 68), казачество становится за православие против воинствующего католицизма, который был главным образом “панской религией”, и против ополячивания.

Польша уже почти погибает: уже частью поделена между соседями. Идёт сейм. На нём поднимается вопрос о даровании прав свободы веры православным и протестантам. Члены сейма, католики паны, не говоря уже о духовенстве, яростно восстают против этого: они-де от своих дедов и прадедов получили убеждение, что кроме католика, все иноверцы — еретики, проклятые Богом; и их ни в чём нельзя поставить на одну доску с католи­ками... И только угроза екатерининского генерала Репнина перевесила вопрос в пользу некатоликов; помогла и угроза Пруссии.

Ещё перед нами герой Польши, генерал Костюшко. Он не был религи­озным человеком; это был революционно-политический национальный вождь. Но и он знал силу не только шляхты, но и ксёндзов. В письме к одному из своих сотрудников он писал: “О, если бы иметь 100 000 линейного войска, но его нет. А 300 000 разных людей собрать можно”, — но добавил, — “если только помещики и ксёндзы захотят этого”. Такова сила ксёндзов...

Возьмём восстание поляков в 1861—1863 годах. Кто не знает: какое горячее участие приняли в нём именно ксёндзы, а также и высшие духовные лица?! Но будем говорить собственным языком поляков, несомненно, писавших под диктовку своих пастырей, а ещё проще — ими самими это писано. Я разумею знаменитый “польский катехизис” для революционеров. Там много вообще интересного. Возьмём лишь несколько отрывков оттуда. Вот, например, о духовенстве православном совет: “Если будем пользоваться тупоумием и неразвитостью тамошних попов; то, действуя на корыстолюбие их деньгами, можем усыпить и этих лютейших по своему изуверству наших врагов; усыпив же сих (далее пропущено слово неудобное для печати) и действуя с хитростью и умом на народ (русский), будем в состоянии если не отвратить его от своей раскольничьей веры, то поколебать доверие к своим попам, чего и достаточно, чтобы народ неприязненно на них смотрел”. Это в 1-м пункте катехизиса...

Пункт 4-й. “Старайся всеми мерами... нажиться за счёт русской казны: это не есть лихоимство; ибо, обирая русскую казну, ты через то самое обессиливаешь враждебное тебе государство и обогащаешь свою родину... И Святая Церковь (разумеется католическая. — М. В. ) простит тебе такое преступление; Сам Господь Бог, запретивший убивать ближнего, разрешает через святых мужей обнажать оружие на покорение врага Израилева”.

Пункт 5-й. “Старайся достигнуть всякого влиятельного места... Для достижения этой цели всякие средства дозволительны, хотя бы они и казались для других низкими... Лесть... в особенности употребляй везде, где из неё можешь извлечь выгоду в своих планах”.

Пункт 10-й. “Помни, что Россия — первый твой враг, а православный есть раскольник (схизматик); и потому не совестись лицемерить и уверять, что русские — твои кровные братья, что ты ничего против них не имеешь, а только — против правительства, но тайно старайся мстить каждому русскому...”

“Духовный лик” Польши...

Пункт 11-й. “Между русскими говори всегда, что немцы — первые враги русских и поляков. И будешь способствовать к уничтожению одного врага посредством другого”.

Пункт 13-й. А когда нужно, то, наоборот, “посредством содействия влиятельного немца” “старайся... уничтожить” русского.

Кто не поймет, что здесь дышит дух католичества и ещё проще сказать: иезуитизма!

Или вот документы-прокламации уже к православному духовенству в бывших областях Польши:

“Духовенство греческого исповедания! Свобода совести была искони (вот уж неправда. — М. В. ) свойственна польскому правительству и его законодательству, сроднилась с народными нравами... Борьба с нашествием (Московии) не есть борьба религиозная, но борьба за свободу, война народная”. А значит: помогайте в революции против русского правительства. Но конец прокламации очень далёк от этой “свободы совести”: “Если кто-нибудь из вас остался слепым и презренным орудием Москвы,.. тот будет казнен, как преступник”. Это говорило тайное правительство револю­ционного “ржонда”... Такая прокламация была напечатана в Вильне 18 апреля 1863 года... А через 3-4 недели вышла другая, уже более резкая, без всякой “любви”. Она составлена была, наверное, ксёндзом, из коих многие принимали прямое участие в восстании. Начинается так: “Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Братья во Христе, бывшие униатские священники!.. О, не воображайте себе, что мы не знаем сокровенных замыслов ваших, замыслов, подстрекающих злополучных крестьян, лишённых вами святой веры (то есть бывшей римской унии. — М. В. ). Вы сами себя погубили через вашу алчность к звонкой монете, которою вас наделяло московское правительство... Вы отреклись от святой веры (католичества)... Вы осудили и осуждаете на вечную муку столько душ, вверенных вашему попечению. Помните, что Царствие Небесное не есть от мира сего”... И почти рядом такие слова, совсем не “небесные”: “Месть поляков за святую веру ужасна!.. Помните, что настала минута мести за ваши преступления и казни за грехи ваши”... Католическая Церковь, не принимая будто бы прямого участия в восстании, действовала возбуждающе своими, будто бы “церковными”, методами. В Польше и Литве были разосланы от консисторий рас­поряжения объявить траур по всем храмам. Он выражался в следующем: повелевалось, чтобы “замолкли в церквах колокола, органы, музыка и пение”,.. бого­служе­ние должно было совершаться “начётом”. Правда, при этом наказывалось удаляться вообще “от всякого греха” и молиться. Но всякий понимал, что этот траур есть пассивная забастовка, церковный саботаж...

Этот траур простирался даже на веселье свадебное: запрещена была игра на скрипках. Ю. Ф. Самарин, объезжавший самолично польские сёла после усмирения бунта 1861—1863 годов, рассказывает престранный случай, который в православной нашей стране совсем непонятен, а у католиков был святою заповедью. В одном селении крестьяне стали просить Самарина “выпросить им разрешение на ближайшей свадьбе снять с гвоздя висевшую в шинке опальную скрипку”. В чём дело? Он не понимал. “Но скоро сам шинкарь разъяснил нам всё дело, предъявив полученный им письменный приказ от войта (вроде волостного старшины) об уплате штрафа за нарушение запрета, наложенного ксёндзом.

Последний стоял невдалеке от сходки (созванной Самариным. — М. В. ); и мы просили его объяснить, что дало повод к этой строгости? Ксёндз, видимо, растерялся; заговорил было о том, что его обязанность поддерживать “моралитет”, но, впрочем, сознался, что нет причины воспрещать игру на скрипке вне церкви. По настоянию нашему, он это повторил от себя крестьянам к их неописанной радости”... Потом “об этом сделано г. наместником Польши общее распоряжение”: опала со скрипок была снята.

Не нужно думать, что это — пустяк. Нет, какая власть у ксёндзов над народом! Вот что здесь для нас важно. Откуда это? И к чему это доводит? (вот вопросы, о коих будет разъяснение дальше). (Соч. Т. 1, ст. 360—361).

Пропускаем полстолетия ещё... Наше время. Вот Польша, благодаря победе союзников над немцами, получила неожиданно огромное простран­ство, о чём они и мечтать не могли перед войною. Во главе её становится человек, сам испытавший режим ссылки и тюрем, — Пилсудский. В православном церковном календаре, изданном в Варшаве за 1938 год, напечатана речь митрополита Варшавского Дионисия на вторую годовщину кончины “приснопамятного маршала Иосифа Пилсудского”. Там он, между прочим, говорит следующее: “Для нас, православных граждан Польской республики, в особенности ценным являлся новый (это примечательно: если “новый”, то старый был иным. — М. В. ) духовный облик Польши, который показал нам Иосиф Пилсудский, когда в своём известном воззвании от 22 апреля 1919 года “К гражданам бывшего Великого княжества Литовского” высказал следующее:

“Состояние постоянной неволи, хорошо известное мне лично... должно быть, наконец, упразднено... Я хочу предоставить вам всем возможность разрешения внутренних дел национальных и вероисповедных так, как Вы сами этого пожелаете, без какого бы то ни было насилия или принуждения со стороны Польши”.

И это завещание Пилсудского будто бы исполнялось во всей чистоте: Польша для всех являлась искренней, нелицемерной “истинной родиной, любящей матерью, для которой все её дети равно дороги”, — свидетельствует митрополит Дионисий в похвальном слове. Конечно, в похвальном памятном слове подобает хвалить покойника, по доброй и старинной поговорке: о мёртвых или хорошо говори, или ничего. Но так ли это было на самом деле, можно сомневаться. Я не намерен рассказывать о том, как снесли русский собор, как разрушали сельские православные церкви (я этого не знаю точно; а газетам не намерен верить во всём). Но вот что мне несомненно известно: в том же церковном календаре есть статистические справки о религиях: католической, униатской, православной, протестантской, еврейской и пр. (И цифры, и графические рисунки говорят, что католичество в Польше стало расти: в 1921 году католиков было 17 с лишним миллионов, в 1931-м — уже 20 мил­лионов и 800 000... Неужели католическое духовенство не приложило здесь рук своих? Невероятно...) А вот ещё более поразительный факт, там же напечатанный. В 1931 году была перепись. Заявляли: кто какой веры. Но вот смотрю в Полесском воеводстве (в уездах Пинском, Брестском, Кобринском и друг.), то есть там, где больше всего православных русских, я вижу странно малую цифру, которая показывает: на каком языке они говорят? Оказалось, всего 1,4 процента; а православных там же показано рядом 77,4 процента. Ясно, что — русские. Что же оказывается? В примечании объяснение: “во время переписи 1931 года огромное большинство православ­ных полещуков определило свой язык, как “тутейший” . Из 708 200 человек признало своим родным языком язык “тутейший” свыше 707 000... Куда же их отнесли статисты? В графу “иной” язык, где указаны (кроме Вильны литовской) крохи, меньше процента (вроде караимского и т.п.). Почему же так случилось? Полещуки побоялись сказать, что они считают своим родным языком русский... Вот и вся разгадка загадки. И выдумали наивно-хитро новейший язык “тутейший”... Что ж это за свобода? (Нет, свежо предание, а верится с большим трудом).

Кажется, польские вожди и здесь не всю правду говорят... Старая привычка сильнее завещаний самого создателя Пилсудского.

А вот собственное свидетельство сотрудников его по делу об отношении вообще к русским. Тут уже не разгадки, а подлинные слова. Прежде поляки могли винить правительство русское, царское, что оно их притесняло. Но вот пришла революция; у власти стало правительство сначала временное, потом советское. Казалось бы, можно сговариваться с ними так или иначе. А если не с ними, то хоть с белыми армиями, которые просили помощи у поляков. Что же на деле оказалось? Действительно, и красные, и поляки, и белые, в частности, и при мне в Крыму в правление генерала Врангеля, вели переговоры о соглашении, хотя генерал Брусилов из России предупреждал против этого своих же соратников по всемирной войне. И вот результаты переговоров. “Дело вовсе не в том, — пишет польская газета “Польска Збройня”, — искренно или не искренне Пилсудский вёл переговоры с Советами или Деникиным; не в том, что и как предлагал Деникин. Дело шло об ослаблении врага и об отношении, на почве личной и исторической, Иосифа Пилсудского к РОССИИ новой, красной, и к России старой — белой. В белой России Пилсудский должен был видеть извечного врага... тогда как в красной он мог видеть только кристаллизующийся хаос... Иосиф Пилсудский был орудием кары”...

Как не вспомнить вышеприведенные слова прокламаций ксёндзов об ужасной “мести”: только здесь более тёмное слово — “кары”!!

А польский генерал Галлер ещё более откровенен: “Слишком быстрая ликвидация Деникина не соответствовала нашим интересам. Мы предпочли бы, чтобы его сопротивление продлилось, чтоб он ещё некоторое время связывал советские силы. Я докладывал об этой ситуации Верховному вождю (Пилсудскому). Конечно, дело шло не о действительной помощи Деникину (а следовательно, после него и Врангелю. — М. В. ), а лишь о продлении его агонии ” (“Причины распадения Русской Империи”. Э.Г. фон Валь. Таллин, 1938, стр. 69). “Нужно, чтобы большевики били Деникина, а Деникин бил большевиков”. Эти слова говорил член польской миссии к тому же Деникину (конечно, между своими) Иваницкий, бывший министром торговли и промышленности в России.

Разве это не напоминает нам польского катехизиса о том, что для пользы отчизны “все средства дозволены”? Что Святая Католическая Церковь простит этот обман?! Да, старая закваска духа не скоро испаряется...

И понятно, что писал потом генерал Деникин в своих воспоминаниях.

“На банкете, данном в честь миссии, я обратился к присутствующим с кратким словом: “После долгих лет взаимного непонимания и междоусобной распри, после тяжёлых потрясений мировой войны и общей разрухи, два братских славянских народа выходят на мировую арену в новых взаимо­отношениях (то есть дружбы, — думал в простоте сердца русский гене­рал. — M. B. ), основанных на тождестве государственных интересов и на общности внешних (врагов) противодействующих сил”... Вероятно, он разумел, прежде всего, большевиков, а потом немцев? И далее:

“Никогда ещё не приходилось мне сожалеть до такой степени о сказанных словах”... И понятно... Член миссии, начальник штаба майор Пшездецкий пояснил Деникину дело:

“Мы дошли до своей границы”. Поляки, как известно, разбили большевиков, после некоторых успехов их. “Теперь подходим к пределам русской земли и можем помочь вам. Но мы желаем знать заранее: что нам заплатят за нашу кровь, которую нам придется пролить за вас. Если у вас нет органа, желающего с нами говорить по тем вопросам, которые нас так волнуют (Деникин ссылался на будущую Думу), то нам здесь нечего делать !”...

Какая заносчивость! И это всего лишь год спустя после получения самостоятельности милостью союзников и благодаря разрухе в России после революции... Да, Деникину можно было каяться и “сожалеть” о сказанных словах о братстве славянских народов... Ещё рано... Генерал Врангель скорее разгадал психологию соглашателей, увидев прежнюю польскую “двулич­ность”...

Так мы дошли до наших дней: характер польского народа остался тем же самым до конца... И это свидетельствуют они сами о себе... Теперь мы подходим к следующему пункту: отчего же именно сложился такой характер их? И какое именно место занимает здесь католицизм?

 

 

 

 

 

4

ПОЛЬСКИЙ  ХАРАКТЕР  И  ЕГО  ИСТОЧНИКИ

 

Так мы постепенно подошли уже к психологии, к душе польской. Никто не может отрицать, что, помимо всяких других причин, установившийся склад характера имеет огромное значение как в жизни человека, так и всенародного организма — нации. В Америке мы это видим особенно ярко: айриши, поляки, немцы и прочие проявляют свои свойства. Польский характер тоже довольно достаточно определился уже давно. Если не раздумывать много и долго, то, прежде всего, мы отмечаем в нём одно сильное свойство. Это так называемый “ГОНОР”, а переводя на русский язык, — гордость, и притом не очень ещё и глубокую, а поверхностную, быструю, вспыльчивую, но постоянно возгорающуюся. Чтобы сослаться опять на самих поляков, приведу по памяти беседу бывшего маршала, главнокомандующего  Польской   армией,   генерала Смиллого-Рыдза с американской корреспонденткой, притом перед самой почти войной... Была даже и фотография в газетах... Она спрашивает его по поводу возможной войны с немцами. Он, с улыбкою уверенности, отвечает ей, что поляки будут сражаться во всяком случае, хотя бы остались одни, без всяких союзников. Почему же? Потому, — разъясняет ей маршал, — что у человека есть нечто такое, что выше не только земных расчётов, не только жизни, но даже и самого Отечества. Что же это такая за ценность? Может быть, наконец, вера, католицизм, спасение души, за которые люди шли на костры, на зверей? Нет, — с улыбкою отвечает вождь (ведь не простой рядовой, а военный и идейный вождь, преемник создателя Польши, Пилсудского), — это гонор , — по-польски, вероятно, было сказано слово честь ... Когда я прочитал это в печати, мне стало грустно за братьев поляков. В такой критический, трагический момент наваливавшихся событий они говорят о гоноре... Не такие слова нужны были... Но, увы, они были сказаны вождем... Это не случайно... Тут говорила тысячелетняя кровь поляка, воспитавшегося в подобной традиции и чувствах.

И куда бы вы ни обратились, что бы вы ни читали, везде вы слышите это несчастное губительное слово — гордость, честь... Вспоминается мне один факт из прошлой жизни, рассказанный поляком, не подписавшим своей фамилии из-за боязни навлечь на себя гнев братьев.

“Важнейшим сословием в Польше было, — так начинает автор свою польскую рукопись, — сословие шляхетское”... Это всякому известно. Подтверждать не нужно. “Храбрость перешла в кастовую гордыню... выработался деспотизм шляхты: всякий в своём поместье хотел быть и... почти был королём”. Всё это известно. Но вот подробность. Обедневшие шляхтичи поступали к богатым магнатам на службу. За провинности те наказывали их, даже секли. Но шляхтича “секли на ковре; так как бить шляхтича на голой земле считали оскорблением”... Факт почти невероятный у нас, да и у других. А поляку это, вероятно, нравилось. (“Внутренние причины падения Польши”. “Русская Старина”. 1900, т. 103). Там же он пишет и о других свойствах своего народа, всё в том же направлении.

“Принцип “всякий польский шляхтич рождается для короны”, то есть путь к престолу открыт перед ним; такое убеждение породило фальшивое понятие о собственном величии”... “Установилось убеждение, что шляхтич создан для сабли, а не для пера”, не для писательства даже, а тем более — не для торговли, не для “чёрной” работы. “Тяжело, и, однако, нужно признать это”.

И невольно вспоминается тип поляка из того же “Бориса Годунова” у Пушкина: к самозванцу является группа желающих поступить на службу его. Вот сын Курбского... За ним подходит поляк.

— Ты кто такой? — спрашивает Димитрий.

— Собаньский, шляхтич вольный! — отвечает тот.

— Хвала и честь тебе, свободы чадо! — льстит намеренно самозванец.

И другие слова того же поэта вспоминаются нам в стихотворении “Клевет­никам России”:

 

 

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях, иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

 

Но об этом свойстве характера поляков так уже много говорилось, что нет нужды долго доказывать его. Часто и здесь приходилось слышать от людей, самых простых, про поляков: “гоноровый народ”. Но ведь это — ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ.

Обычно в миру гордость не считается большим пороком. Даже нередко ставится человеку в плюс, что он не даст себя в обиду, что это признак силы характера. На самом деле, гордость, да ещё и легковоспламеняющаяся, есть опасная и жестокая болезнь , вредная не только самому страдающему ею, но и окружающим. Самолюбивый человек и сам постоянно расстраивается от всяких поводов и других мучает: это мы видим в повседневной жизни постоянно. Но то же самое должно сказать и о целом народе; с этой национальной психологией связывается целая цепь других болезней и последствий. В самом деле.

Возьмем, например, известное польское право, так называемый “либерум вето”, “не позвалям”. Каждый шляхтич на сеймах мог один сорвать все решения, если он не согласен. Вот примеры: из 18 сеймов за 17 лет при Августе II (1717—1733 гг.) 11 сорвано и 2 окончились безрезультатно. При Августе III только 1 сейм 1736 года окончился благополучно, и т. п. … Решительно в мире не было другого народа, который бы пользовался таким неограниченным, точнее — необузданным, правом голоса... И это “безумное”, по словам одного исследователя, право называлось “золотой свободой”!!

А из этой “золотой свободы” выросла другая болезнь: безначалие, о чём постоянно говорят не только чужие историки, но и сами поляки: у них даже сложилась невероятная поговорка: Польша непорядком держится (“Полска нержадем стои”!!!). Где ещё можно слышать подобное искажение души?!

И если бы кто захотел возражать против этой “вольности”, того назвали бы предателем... Поляк, скрывший своё имя, записал: “Того, кто хотел бы упразднить “либерум вето”, должно признавать врагом отчизны”. И наоборот, — “кто питал и растравлял гордыню, хоть бы это был злейший враг, считался хорошим”. Лесть любит, чтобы её, как и всякую страсть, питали: иначе она бывает недовольна.

А из этого свойства и права проистекало страшное безначалие, анархия: всякая власть, была ли она выборная, или наследственная, но она должна быть сильна. Между тем, от своеволия панов даже королевская власть в Польше стала мало-помалу обращаться в игрушку. Борьба против королевских привилегий сделалась почти законом для жизни Польши. Панам даже предоставлено было законное право борьбы против них на так называемых “конфедерациях”. Недовольные королём ехали в какой-либо город, созывали единомышленников своих, делали постановление и начинали открытую борьбу против короля. Один из важнейших магнатов Польши, Сапега, говаривал: “Я не считал бы себя настоящим Сапегой, если бы не чувствовал охоты к борьбе с королём”. Не раз короли делали попытки усиливать свою власть; но всегда встречали отпор. Когда умирал бездетный Сигизмунд, этот вопрос был поставлен в сейме. И один из депутатов Калиша, Сухоржевский, открыто заявил:

“Не убоюсь признаться вам: не хочу существования Польши, не хочу имени поляка, если мне быть невольником короля”... Почти то же сказал уже умиравший князь Радзивилл. И даже архиерей Коссаковский, который бы, казалось, должен был показывать пример признания и почитания власти, заявил:

“Врагом отчизны следует считать того, кто дерзнёт предлагать наслед-ственность престола” (“Русская Старина”. 1900, т. 103).

Из той же гордыни выросло и другое злое зелие: презрение к низшим и унижение других. Ведь подумать только, что народ простой, особенно из русских областей, получил название “хлопов”, холопов... Уж не знаю: от какого слова? От слова ли хлопать, или падать до земли, или от слова “хлопать”, бить? Но слово унижающее... Или другое слово было в том же Западном крае про народ: это — “быдло”, то есть скотина (от слова бодать, бык? — не знаю)... Какое нужно иметь неуважительное отношение к личности, чтобы именовать так своего брата, да ещё и христианина же!

А между тем, такое презрительное отношение не выпарилось из польской души чуть ли не до последних дней. Позволю рассказать случай из собственной жизни. Как-то в Сербии, а может быть в Австрии, я вхожу в вагон и беру место в отделении, где сидел только всего один старый, с большими седыми усами, человек. Вот, думаю, духовному лицу со старичком-то особенно уместно и приятно будет. Но не успел я ещё и разложиться, вижу, мой сопутник повернул лицо своё от меня к окну и очень явственно прошептал, конечно, в мою сторону: “Пся крэв”, — это известное польское бранное слово...

Признаюсь, и тогда я не обиделся, и сейчас тоже не загоревал бы о себе. Но мне стало за него больно: какая, подумал я, больная душа! И так я уже больше не заговаривал с ним... А мы, русские, были беженцами, изгнанниками... Прошло 20 лет самостоятельной великодержавной Польши: что же, изменилось ли их сердце? Я не жил в Польше. Но вот недавно читаю книгу про путешествие одного русского, советского писателя в Европу. И что же вижу? Лучше выпишу.

Граница. Станция Здолбунов. В купе, кроме автора, едет какая-то интеллигентная женщина, довольно смелого характера, свободно владеющая немецким, французским, итальянским языками. Жандармы заговаривают с нею о паспортах. Она говорит на всех языках. Не понимают. Наконец, она обращается уже по-русски. Пан-агент страшно краснеет. Оказывается, он русского языка совсем ничего-де не понимает. Раздосадованная путешест­венница нервничает и по-русски говорит открыто:

“Вы должны знать какой-нибудь язык, если занимаете такую должность!” О, лучше бы она этого не говорила...

“Вы слышали, прошу, пане! — обращается агент к другому чиновнику, — она нас будет учить!”...

Пламя из глаз пана агента перелетает на щёки других панов, контролёров и агентов. Они бледнеют, как смерть, а затем вспыхивают огнём гнева. Весь ревизионный зал гудит и шипит... И вдруг раздаются эти старые, старые слова:

Пся крэв , хочешь ехать через Польшу, так сама учи польский язык. Должна знать, если хочешь ехать через Польшу...”

Пан агент бросает вокруг себя такие взгляды, точно хочет пронзить наши бедные сердца острием своего гонора. Нам становится страшно” (Книга “Голуби мира” Микитенко, Москва, написана всего лишь в 1933 году: наши дни почти).

Прошу (слушателей и читателей) не думать, что я желаю вызвать у них раздражение против поляков. Нет: хочу лишь показать болезнь человеческую, чтобы потом объяснить последствия её, а возможно, и поставить прогноз на будущее.

Такова одна из самых острых сторон польского характера: гонор.

Одновременно с этим все исследователи польской психологии отмечают другое у них свойство: необычайную возбужденность, горячность, вспыльчивость, восприимчивость,  нетерпеливость, легкость, воспламеняемость. Приведу два-три примера. Не раз Польша находилась за последние два столетия в крайней смертельной государственной опасности. Варшаву осаждают враги. А паны закатывают балы... При короле Понятовском решаются последние часы Польши; сейм не может придти к решению об ограничении “либерум вето” и о предоставлении некоторых прав низшим классам, а тут же задаётся королём пир на 4 000 человек.

“Бал для поляков — первая необходимость”, — писал потом о них генерал Сиверс своей дочери. И даже сам Костюшко, этот прославленный, и недаром, герой национальной Польши, недостаточно приготовился к восстанию против таких сильных противников, как Россия и Пруссия. А его сотрудники выступили, даже не дождавшись его. Впоследствии, на допросе в Петербурге друг Костюшко Урсин-Немцевич дал такое показание по вопросу: почему они подняли восстание с другими?

“Восстание было плодом отчаяния и безумной поспешности; увлечённые воображением, они (поляки) легко принимали признаки за надежды, надежды за вероятности; легко было предвидеть бездну, которая нас поглотит; и я был в отчаянии; я добивался только ран, добился до них и до тягостного плена” (1875 г.).

Другой поляк, некий Мстислав Годлевский, также говорит:

“Под влиянием внешних обстоятельств мы привыкли увлекаться фантазией и обманывать себя, как бы нарочно. К сожалению, даже и доселе, — пишется в польской газете “Нива” за 1872 год, — мы неохотно взвешиваем условия нашего быта трезвым рассудком ; любим преувеличивать свои силы и достоинства, рассчитывать на счастливую случайность и на несуществующую мощь; а наконец, выжидать, сложа руки, лучших времен. И сколько уже раз испытывали мы горькие разочарования!” (“Политические итоги”. Лейпциг, 1896). Он же написал про русских совсем иное: “Даже и заклятый враг не может не признать за русскими политического смысла. Это — их несомненный дар”. “А нас, — говорит неизвестный автор польской рукописи, — Господь Бог наделил... великим качеством — геройством; но не даровал нам другого качества: политического благоразумия и повиновения своим властям; сам же народ потерял в себе совесть”. А такой народ “не может существовать самостоятельно. Ни одно государство не имело, не имеет и не будет иметь такой свободы единиц (личности, индивидуальности. — М. В. ), какую имела Польша”. После многих горьких уроков истории образовалось в Польше довольно сильное направление так называемого “Органического труда”, то есть участия в государственной жизни России и других народов, куда расселила их судьба. Но это направление, как примиренческое, компромис-сное, не по душе было возбуждённому духу поляков; и оно никогда не имело сочувствия. А “оппозиция” всегда нравилась им. Поэтому, когда во главе Польши в 60-х годах был поставлен известный маркиз Велёпольский, представитель благоразумного реализма в политической жизни, хотя и поляк до мозга костей, он не мог остановить революционного брожения. И должен был уйти, сказав: “Для поляков можно иногда что-нибудь сделать; но вместе с ними (поляками) никогда”... Свою жизнь он кончал в Дрездене, ежедневно посещая богослужения в католической каплице.

То же самое свойство увлечения было свойственно не менее, если не более, польским женщинам. В повести Гоголя “Тарас Бульба” описываются сцены, где говорится о “ветрености” полек... Можно было бы привести немало фактов, до какой степени не дорожили иногда честью своею эти честолюбивые в сердце люди. Стоит только вспомнить Марину Мнишек, бывшую в руках всех трёх самозванцев по очереди... В этом увлечении польская красавица, к которой явился Андрий, сын Тараса, тайком в терем, обратилась даже с такими словами к судьбе и Богородице:

“Судьба причаровала моё сердце к чуждому, к врагу нашему... За что же Ты, Пречистая Божия Матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления так неумолимо и беспощадно гонишь меня? Неужели для того, чтобы, умирая, я попрекала тебя, свирепая судьба моя, и Тебя, прости моё прегрешение, Святая Божия Матерь?”...

Какое трагическое сочетание и глубокой веры, и легкомысленного ропота...

Конечно, мы не исчерпали свойств польского народа; но отмеченные здесь свойства гонора и увлекаемости, несомненно, глубоко вкоренились в них: это признают сами они, как мы видели.

На этом и остановлюсь. Не буду говорить о их религиозности; не стану хвалить за горячую любовь к родине; не буду напоминать о хлебосольстве их; нельзя говорить и об их скупости: ею они не отличались; наоборот, многие паны прожили все свои имения на пирах и гостях: это тоже не светлое. Но мы говорим теперь о том, какие внутренние причины привели их к распаду; потому нам нужно не хвалить хорошее, а выяснять дурное, чтобы понять болезнью. […]

 


[1] 7 Работа печатается в сокращении по тексту книги митрополита Вениамина “Католики и католичество. Духовный лик Польши”. Москва, издательская группа “Скименъ”, издательство “Пренса”.

Сергей КУНЯЕВ • Неистовый Фатей (Наш современник N9 2004)

 

НЕИСТОВЫЙ  ФАТЕЙ

 

Вот уже десять лет, как нет с нами Фатея Яковлевича Шипунова, великого гражданина России.

Я помню его, неистового, страстного, горячего защитника извечного русского крестьянского уклада, непримиримого противника поворота вспять северных и сибирских рек, что грозило России грандиозной экологической катастрофой (ревнители этого поворота до сих пор не унялись, исподволь проталкивают эту русофобскую идею). Помню его выступления, собиравшие огромные аудитории, когда он неотразимыми логическими доводами разбивал в пух и прах все “обоснования” этого “проекта”, всяческих березнеров и заславских, яростно громил авторов теории “неперспективных” деревень.

— Назвали традиционную Россию — Нечерноземьем, да еще “зоной”! Это что ж за нация такая — “нечернозёмцы”?! — Его гневу просто не было предела.

Книга “Великая замятня”, полностью опубликованная на страницах “Нашего современника” в конце 80-х годов, рисовала перед потрясенными читателями трагическую картину разрушения мира русской деревни, русского деревенского космоса, единственного и неповторимого в мировой истории.

“…Нравственность незримыми путями распространялась от мира человека к миру животных и растений, от которых получала в свою очередь ответную реакцию. В нравственный мир человека включался мир сродных живых существ, которых он нарекал по именам, давал им смысл существования. Но в основе этого явления лежала любовь, которая была многогранна и всеобъемлюща: к отцам и дедам — к прошлому, к детям — будущему, к родителям — настоящему, к земле с ее животными и растениями — своей второй живой половине. Вот почему земля являлась не столь поприщем, сколько детищем крестьянина”.

“Как нам смирить великую замятню? — задавал себе и каждому из нас вопрос неистовый Фатей, видя приближение новой русской смуты. — Разве не достало ему (народу. — С. К. ) быть не в соборности, слагаемой личным духом каждого, а только в перемалывающем все живое материальном механизме, питаемом материальной нечистью и духовной нечестью?.. И если наш народ не способен к сохранению и совершенствованию крестьянского строя, то не жить ему под солнцем! Но если он способен к тому, то будет вечен!”

Ныне, когда наступает заключительный акт разрушения русского крестьянского мира, когда начинают отчуждать, скупать и перепродавать землю во исполнение глобальной задачи “изменения менталитета русского народа”, вспомним еще раз эти слова Фатея Шипунова, бившего в набат на пороге роковых событий в истории России.

Вечная ему память!

Сергей КУНЯЕВ

 

Наталья ЗАРУБИНА • А. С. Панарин: гражданская идентификация (Наш современник N9 2004)

Наталья ЗАРУБИНА,

доктор философских наук

А. С. Панарин: Гражданская идентификация

 

В сентябре 2003 года умер Александр Сергеевич Панарин. Нынешней весной в Государственном историческом музее прошли первые Панаринские чтения. В годовщину смерти выдающегося русского мыслителя публикуем выступления его вдовы и замечательного пушкиниста Валентина Непомнящего, размышляющего о книге А. Панарина “Реванш Истории”. Редакция благодарит устрои­телей чтений, любезно предоставивших тексты выступлений.

 

Уважаемые коллеги, позвольте прежде всего поблагодарить организа­торов Панаринских чтений и всех Вас, тех, кто сегодня пришёл отдать должное его памяти, посвятить ему свои научные выступления и свои воспоминания, поблагодарить всех за то, что сегодня мы здесь собрались и имеем возможность говорить об Александре Сергеевиче.

В своём докладе я буду говорить, конечно, о личности Александра Сергеевича, но сквозь призму его научного творчества, потому что это две нераз­рывные ипостаси. И гражданская идентификация Александра Сергеевича это прежде всего гражданская идентификация научного углуб-ления, именно в нём он, мыслящий через категории Вызова и Ответа, показал, как можно через научное, философское, социально-политическое творчество дать достойные ответы на вызовы современной эпохи. Прежде всего он чётко определил характер тех вызовов и угроз, с которыми сталкивается современное человечество и с которыми сталкивается интеллек­туальное сообщество современного мира. С одной стороны, это угроза репрессивного модерна, угроза подавления творческой инициативы личности. Та самая репрессия, с которой Александру Сергеевичу пришлось столкнуться на своём жизненном пути, на собственном жизненном опыте. Но с другой стороны, не менее страшная угроза, не менее опасная, чреватая тяжёлыми последствиями для всех, — это угроза гражданской демобилизации, которую несёт с собой современное общество, культура контрмодерна. В этих условиях Александр Сергеевич делал для себя выбор совершенно однозначный, выбор гражданской идентификации и гражданского служения! Служения своему народу, своей стране тем способом, который он для себя избрал, с помощью которого он мог отдать то лучшее, что у него есть.

Александр Сергеевич в своей последней вышедшей в свет работе определил ситуацию рубежа ХХ—XXI века как глобальную гражданскую войну. И здесь он сделал однозначно свой выбор — выбор бойца за свою Родину. Философское служение Александра Сергеевича, которое началось ещё в советский период (тогда оно, правда, не было воспринято, не было востребовано ни обществом, ни интеллектуальным сообществом), обрело подлинный размах по существу в последние 20 лет. 20 лет молчания и 20 лет творческой самореализации. За это время Александр Сергеевич успел сделать очень многое, но он оставил массу творческих идей, которые, я думаю, ещё будут подхвачены, разработаны его учениками, его наследниками. Но самое главное, на мой взгляд, что утверждал Александр Сергеевич своей работой и всей своей жизнью — это разрешение противоречий, перед которыми стоит интеллектуал в современном обществе, противоречий, с которыми сталкивается философская мысль в современном мире. С одной стороны, угроза идеологизации, угроза подчинения слепой вере и служению неким абстрактным ценностям, с другой стороны, это не менее опасные соблазны принять за истину чисто эмпирический подход к действительности, соблазниться его видимой научностью, отказаться от поиска скрытого духовного генезиса эмпирических событий. И, наконец, последние десятилетия несут с собой ещё одну угрозу, с которой Александр Сергеевич боролся — это вызов постмодерна, это соблазн принять за подлинную научность абстрактные игры с текстом, в которые часто погружаются современные интеллектуалы, увлечение аналитической работой с пустыми понятиями, оторванными от подлинных жизненных проблем.

Панарин утверждал, что философия по свойственной ей интенции исходит из убеждения, что дух суверенен, он может и должен обладать способностью не сдаваться перед обстоятельствами, отстаивая священную триаду Истины, Добра и Красоты. Кризисы нашего времени, те проблемы, с которыми сталкивается современный человек, порождены прежде всего самим человеком. У современного человека нет алиби. Он сам породил те обстоятельства, которые шокируют и травмируют его. Это его попущением пришёл в мир хаос, это результат его собственной капитуляции, капитуляции духа, капитуляции перед соблазнами эмпиризма и пустой аналитики. Гражданское служение Панарина как философа состояло в первую очередь в том, что он настаивал бескомпромиссно на возврате философии статуса науки, объясняющей мир. “Философия — это квинтэссенция человеческого опыта, сформулированного на языке понятий”, — говорил Александр Сергеевич. И последний труд, который он задумал, которому не суждено было состояться, быть завершённым, как раз и представлял собой попытку создать новый, совершенно новаторский учебник по истории философии, где современные философские школы должны были быть представлены как своего рода конкурс интеллектуальных проектов, представляющих возмож-ности выхода из кризиса современного общества.

В контексте этой задачи Александр Сергеевич говорит прежде всего о необходимости отказа от двойных стандартов, ибо двойные стандарты мыслились им не только как политическая проблема, не только безжалостно критиковались им как политологом. Двойные стандарты, их истоки мыслились Александром Сергеевичем как изначальная методологическая презумпция именно философского разума, который стремится с разными мерками подойти к исследованию разных категорий и явлений. Это отказ от просвещенческого универсализма, который Александр Сергеевич считал важнейшим завоеванием современной философии. В методологической преамбуле к своей последней несостоявшейся работе он сформулировал те исходные принципы, которые должны были бы вернуть универсализм философскому Логосу и тем самым утвердить принципиальный отказ от двойных стандартов.

Здесь Панарин утверждает необходимость подхода к России, к исследованию проблем России современной с точки зрения общеевропейской и общемировой. Перед этим — по преимуществу в советский, скрытый период своего творчества — Александр Сергеевич очень тщательно изучал западную философию, фактически идентифицировал себя как западника. Ну и, естественно, как любой русский мыслитель, он стоял перед этой дихотомией западничества и почвы, почвенничества. На мой взгляд, именно в “Пушкинской парадигме”, последней своей методологической работе он, наконец, добился синтеза этих двух начал. К России надо подходить с тех же позиций, что и ко всему остальному человечеству. Россия стоит перед теми же проблемами, перед которыми стоит и остальное человечество. Однако в России, в силу специфики её исторической судьбы, эти проблемы оказались гораздо более остро и драматично стоящими перед нами, чем в других цивилизациях и культурах. А проблемы эти Александр Сергеевич определил так: с одной стороны, это репрессивный характер современного бытия, репрессивный и в отношении личности, и в отношении природы, это трагический разрыв человека с первоначальными предпосылками его бытия, разрыв человека с Космосом, противопоставление Субъекта и Объекта. Далее, это индиви­дуализм, грозящий действительно асоциальными тенденциями, индивидуализм, несущий в себе угрозу ухода социального начала и замены его началом чисто экономическим. Третья проблема — это нигилизм, отрицание ценностного, духовного содержания основ бытия. Перед вызовом этих трёх проблем Александр Сергеевич говорит о том, что западничество, с одной стороны, как эпигонство, как заимствование и копирование западных образцов без уважения к собственному наследию, отрицание ценностей своего культурного достояния неприемлемо для русской истории, для русской культуры. “И реформаторство, нигилистически противо-поставляющее себя прошлому и национальному опыту собственной страны, чревато играми в бисер и холодным бесплодием”, — пишет Александр Сергеевич. Говоря о холодном бесплодии, он имеет в виду, конечно, творческое бесплодие интеллектуалов, стоящих на однозначно западнических позициях. С другой стороны, Панарин стремился также и дистанцироваться от почвенничества-изоляционизма. Он подчёркивал, что позиция прило­жения к России каких-то своих собственных, нигде больше неповторимых закономерностей как раз и открывает дорогу для двойных стандартов, и в интеллектуальном, и в политическом смысле слова. Единственно возможный выход в данной ситуации — это творческая воля к синтезу, идея преемст­венности национального опыта и совре­менности, которая должна питаться национальным опытом, черпать из него, как из резервуара, ценности, необходимые для дальнейшего развития.

Вторая задача, которую ставил перед собой Александр Сергеевич на самом последнем этапе своего творчества, не менее важная — это задача выработать язык философских понятий. Тот аналитический язык, социально-политический и философский язык, на котором можно было бы формули-ровать национальный опыт доступно для всего народа. Ибо когда нет такого языка, национальный опыт либо осмысливается разными группами и распа­дается, рассыпается, утрачивает своё универсальное значение, становится достоянием каких-то локальных сообществ, либо — что особенно трагично — осмысливается внешними интерпретаторами, не всегда доброжелатель­ными, бескорыстными, навязывающими своё собственное агрессивное видение нашей культуры.

Приступая к этой задаче, Александр Сергеевич подвергал критике принцип политической свободы от ценностей; критике очень жёсткой не только с точки зрения политолога, не только с точки зрения человека, имеющего твёрдые убеждения, но именно — я подчёркиваю — именно с точки зрения аналитика и методолога науки. Он утверждает, что чем выше уровень нашей озабоченности, тем выше уровень проникновения в суть вещей, а значит, тем содержательней используемые нами знаки.. Язык познания, его метод не может быть свободен от человеческой ангажированности. Человек познаёт не мёртвые вещи в себе, мир открывается исследователю, философу постольку, поскольку тот увлечен и востребован им. Это был принцип, ведущий Александра Сергеевича, сформулированный ещё в его работах по глобальному прогнозированию. Но наиболее чётко, как методологическую установку, предлагаемую им, философом, он сформулировал это именно в своих последних трудах.

Панарин говорит о том, что именно попытки подходить к языку как к набору пустых знаков, соблазн виртуалистики являются одной из основных угроз, которые таит в себе интеллектуальное сообщество для окружающей реальности. Потому что интеллектуальные игры, чреватые уходом в самодостаточность, несут за собой в мир хаос. Поэтому исходный методо­логический принцип — это забота, это ангажированность исследователя. Александр Сергеевич утверждает, что элементы и процессы мира, не озвученные человеческим голосом, никогда не явят нам ту откровенную истину о мире, которую они способны поведать голосом ангажированной человеческой личности. Таким образом, в основе творчества — сопричастность к другому, забота о другом и, конечно, любовь.

Выбор Панарина — это сопричастность к судьбе своего народа, со-бытие со своим народом. Неоднократно Александр Сергеевич заявлял: “Я остаюсь со своим народом”. Это была его основная, базовая установка. И Панарина — общественного деятеля, и Панарина-мыслителя. Мыслителя, озабоченного в первую очередь реальными проблемами, ищущего в философии способ их разрешения. И, конечно, главная движущая сила его — это служение своему народу, любовь к своему народу. Вот те вечные ценности, которые должны лежать в основе философского творчества; их он черпал из русской культуры.

Александр Сергеевич пишет о православной Софии как о совершенно особом способе познания мира, основанном на действенной любви. В своих исследованиях русской культуры Александр Сергеевич останавливается на её космической целостности. Он считает, что именно в русском космизме лежит онтологическая предпосылка преодоления разрыва между человеком и миром, между субъектом и объектом. Потому что русская культура, прежде всего, основана на любви к миру и человеку как подобию Божьему, несущему в себе вечные законы мироздания, божественные законы мироздания. В то же время Панарин подчёркивал, что в русской культуре, в православии, в образе Бога актуализируются любовь и милосердие. И вот голосом философа, голосом Александра Сергеевича и говорила любовь к своему народу и живая забота, ангажированность проблемами мира, того сложного мира, с которым мы столкнулись на рубеже XX—XXI веков.

 

Валентин НЕПОМНЯЩИЙ • "Реванш истории" как явление русской культуры (Наш современник N9 2004)

 

 

 

Валентин НЕПОМНЯЩИЙ,

доктор филологических наук

 

“РЕВАНШ ИСТОРИИ” КАК ЯВЛЕНИЕ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ [1] 1

 

Все думали не об истине,

но единственно о пользе...

                Н. М. Карамзин .

История Государства Российского

 

Речь в этой книге идет о том, как вести себя нам, России, чтобы помочь  Истории — говоря евангельскими словами — “исправить путь”, обрести, если это возможно и ещё не поздно, дорогу более достойную, более человечную, чем сокрушительный и безнадежный прогресс современного мира.

Я не историк, не политолог, не экономист. Я поделюсь впечатлениями и мыслями по поводу темы, думать о которой меня научил Пушкин, которая составляет философский стержень и воплощает дух монолитного и многосоставного труда А. С. Панарина, на научном языке выражающего внятную, может быть, самому простому человеку — ибо естественную для него до невыразимости — общую интуицию безмолвствующего народа.

“Реванш Истории” — книга необычайно густая по тематическом составу, плотная и тонкая по мысли, простая и ясная по общему смыслу и выводам, внешне академичная, часто тяжеловатая лексически и стилистически, но внутренне словно бы дрожащая от сосредоточенного темперамента; иногда страстная, как юношеский порыв, порой патетическая, как проповедь или пророчество. Она спешит (отсюда и издержки стиля) поведать всё с наивозможной полнотой и как можно скорее, будто автор жаждет достучаться во все двери, докричаться до всех ушей, взволновать все сердца и убедить все головы задуматься. “Ибо как во дни перед потопом ели, пили, женились и выходили замуж до того дня, как вошел Ной в ковчег, и не думали, пока не пришел потоп и не истребил всех” (Мф. 24, 38—39).

В самом деле, наверное, только на библейском языке возможно адекватно определить и описать, что происходит в последние десятилетия с человеком, с его сознанием и душой, с человечеством и его культурой — понимая под культурой не что иное, как сферу ценностей , вне которых существование человека перестает быть человеческим. Мы живем, показывает “Реванш Истории”, в эпоху жестокого мирового стресса, духовного кризиса, которым знаменуется конец человекобожеских иллюзий и самонадеянного оптимизма постренессансной эры, именуемой Hовым временем. Панарин видит, как за фасадом успехов рушатся утопические мечты о реконструкции собственными кустарными средствами утраченного Рая; как истекает срок господства позитивизма с его ползучей логикой и психологией свиньи под дубом; как совершается крах детерминистского прогрессизма с его прометеевско-фаустовскими претензиями; как на наших глазах гибнет миф всеобщей вестернизации в качестве универсального способа осчастливить человечество в технологическом Эдеме. Процессы этого распада и гниения порождают свои продукты: в мировоззренческой сфере — пост­модернизм с его всеобщей относительностью, отказом от категорий истин­ности и ценности, а в сфере практики, стратегии — людоедскую концепцию “золотого миллиарда”, делящую человечество на счастливых обитателей вестернизированного рая и прозябающих за его оградой изгоев.

Маркс, вспоминается при чтении книги, обронил где-то неожиданную для него формулу: назвал невежество “демонической силой” — и был совершенно прав. Индустриальная эпоха, столь очевидно богатая невероят­ными достижениями изобретательного разума, столь же очевидно и невероятно от своих успехов обезумела: невежество духовное и нравственное достигает в “эпоxy информации” степени доисторически дремучей глупости, доходящей до потери инстинкта самосохранения: глупость поразила едва ли не самые элементарные основы тех представлений, что делают человека человеком. Свидетельства этого у всех на глазах, я укажу лишь саше очевидные.

“Золота мне не нужно, я ищу одной истины”, — говорит один из пушкин­ских героев, монах-алхимик брат Бертольд, будущий — заметим — нечаянный изобретатель пороха: “А мне черт ли в истине, мне нужно золото”, — отвечает его недалекий собеседник. Этот “прагматический” ответ — эмблема совре­менного прогресса, для которого из вcex ценностей величайшая — деньги. В такой “парадигме” понятие культуры лишается человеческого смысла и оставляет себе только биологический (“культура микробов”).

Культура есть система табу , говорил известный мыслитель Клод Леви-Стросс; и вот, в истории человечества еще не было такого, чтобы отменились все табу, кроме юридических (“разрешено все, что не запрещено), и таким образом изначальное, совестное понимание того, что можно и чего нельзя, было бы официально и громогласно выведено из области общего, совместного признания и употребления, — это случилось только в наше время.

Далее. Великая тайна данного нам бытия лишена своего священного статуса самодержавной властью технологического подхода к бытию: человеческое достоинство теряет статус ценности — ценностью и достоинством становится умение (“Не посмел я взять с нее выкуп”, — говорит герой “Сказки о рыбаке и рыбке”, — на что следует ответ: “ Не умел ты взять выкупа с рыбки!..”).

 Древняя латинская поговорка “мы едим для того, чтобы жить, а не живем для того, чтобы есть” — отвергнута потребительской цивилизацией, вытес­нившей понятия цели жизни и смысла жизни понятием “качества жизни”.

Во все времена все религиозные, нравственные, идеологические учения исходили из того и направлены были на то, каким надобно бы быть человеку, — представления могли быть разные, но caм импульс был поступательный, человек призывался к труду над самим собой; в нынешнем мире человек должен улучшать не себя, а лишь условия , в которых он живет: душа не “обязана трудиться”, поступательность заменена проворством, главная святыня — удобство.

Благодушная просветительская конвенция, излюбленная нашей Екатериной II, “живи и жить давай другим”, устарела; внедряемый ныне принцип тотальной выгоды в отношениях между людьми не назовешь иначе как принципом взаимной утилизации (наглядный образец — современные экранные поцелуи, когда две человеческие особи со сладострастием как бы пожирают друг друга).

Джордж Буш-младший по поводу казни преступника, пусть и заслужен­ной, и удобной , на стуле, но смертной, умиротворенно провозглашает: ну вот и хорошо, зло наказано, восторжествовало добро!

“Империя добра” объявляет целый ряд “неудобных” стран средоточием “зла” и продолжает подвергать мир, для его же удобства и, конечно, в целях дальнейшего торжества добра, хирургическим oпeрациям с помощью уже известных всем средств — бомб и ракет.

Наши либеральные экономисты и их студенты считают, что у нас в России для удобного проведения реформ слишком много населения, хорошо бы поменьше.

И так далее.

Низости, мерзости и глупости бывали всегда, не только в наше время, и часто бывали, но только в наше время, которое Панарин называет эпохой “предельной порчи человека”, они окончательно перестали называться своими именами и открыто перешли из положения отвергнутого, табуиро­ванного “бывания” в статус легитимного бытия; только в наше время удобство не замечать границы между добром и злом возведено в “политкорректный” принцип, что достойно кисти Иеронима Босха с его апокалиптическим воображением.

Если пристально исследовать человеческие, духовные истоки того и в самом деле апокалиптического, что стряслось в Соединенных Штатах 11 сентября, мы обязательно придем к ряду идей и выводов книги “Реванш Истории”. Но она вышла за два с лишним года до 11 сентября, и напечатанный “Литературной газетой” отклик А. С. Панарина на это событие — может быть, самый серьезный из всех — оказался постскриптумом к книге, словно бы продиктованным самою ее героиней, Историей. Трактуя о прошлой и нынешней истории, в контексте такой, казалось бы, воздушной материи, как человеческие ценности, книга по существу предсказала инфернальные возможности истории предстоящей.

Есть символический смысл в том, что многозначительная “американская трагедия” произошла в то время, когда Россия, в обстановке, как пишет Панарин, “геополитической бесцеремонности Запада” и возрастающего в ответ “фанатизма Востока”, перестала играть свою роль воздушного пространства между двумя половинами ядерного заряда, которое предохра­няет их от соприкосновения, вызывающего взрыв; когда она выпала из мирового процесса в качестве великой державы, великой, всемирно авторитетной культуры и, наконец, — области великой мировой боли.

России не случайно назначено на Земле место, которое, по распространен­ному определению, есть “хартленд”, сердечная область нашего мира; не случайно ей дана роль, по слову Панарина, “незаживающего темени планеты”. По логике либерально-прогрессистского детерминизма, Россия — это какое-то странное в истории явление, какая-то нелепая случайность, без которой история, пожалуй, могла бы и обойтись, что было бы, разумеется, к лучшему. Для Чаадаева Россия тоже “как бы не входит в состав человечества”, но вывод он делал другой: Россия существует для того, “чтобы дать миру какой-нибудь важный урок”. И потому напрасно “сонм демократических интеллектуалов, — пишет Панарин, — со счастливым ужасом констатирует масштабы нацио­нального поражения” России в конце XХ века, — напрасно потому, что это не только ее поражение — это поражение человеческой Истории. Драма России в ХX веке, с самого его начала и до конца, — концентрированный образ современной общемировой истории , ее внутренне катастрофического характера; этому меня научил Пушкин, об этом пишет Панарин. Я давно думаю, и книга утверждает меня в этом, что сегодняшний трагифарсовый опыт “новой России”, небывало криминализованной и коррумпированной, России беловежского сговора, номенклатурной приватизации, вымаривания народа, унижения культуры — то есть всего человеческого — под знаменем “прав человека”, свободы слова и рынка, — все это есть трагический шарж на весь современный прогресс — как, скажем, Чернобыль есть трагический шарж на Хиросиму: чернобыльский взрыв — это следствие наших пороков, наш отрицательный опыт, тогда как взрыв над Хиросимой — следствие их достижений , опыт положительный ... Впрочем, в наши дни уже трудно, пожалуй, определить, кто кого пародирует: ведь нынешние Соединенные Штаты — поистине “Советский Союз сегодня”, нынешний американизм есть другой лик большевизма — и в идеологии, и в психологии, и в практике своей экспансии, только несравненно более агрессивной.

Да, большевистский тоталитаризм был дик, это была дубина, способная превратить человека в ничто, в “лагерную пыль”; тоталитаризм же либе­ральный, рыночный, прогрессивен и цивилизован — как нейтронная бомба: оставляя тела, способен истребить души. Он тоже уничтожает людей, и с не меньшим успехом, но чаще он их покупает и утилизует в своих дальнейших интересах.

Опыт России — и это основная мысль книги Панарина — призывает мир к ценностной переориентации, пример которой должна, между тем, подать сама Россия. Больше это сделать сегодня некому.

3наменитый фильм “Унесенные ветром” содержит своего рода символ веpы, заключенный в словах обаятельной героини: я пойду на всё, но никогда больше не буду голодать. Это твердое плебейское кредо — формула “амери­канской мечты” (теперь, по существу, мечты всего “цивилизованного”, то есть западного, мира). В русской культуре тоже есть кредо и формула:

 

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.

 

Это — аристократическая формула достоинства и ответственности, ответственности духовной.

Никакая “конвергенция” этих двух исповеданий невозможна.

“Важный урок”, которой, по Чаадаеву, дает миру Россия, ее истори­ческое задание, возложенный на нее крест состоит в том, чтобы всем своим опытом, положительным и отрицательным, опровергать мечту о сооружении в мире, духовно лежащем во зле, безблагодатного эдема; опровергать идею благополучного на Земле устроения корыстного, дичающего, глупеющего человечества — идею рая без искупления и преображения. Это тяжкий крест. Вспоминается рассказ Гаршина “Сигнал” — о том, как дорожный обходчик спасает от крушения поезд, остановив его, как флажком, носовым платком, намоченным собственной кровью.

Книга А. С. Панарина “Реванш Истории” говорит о необходимости нового человеческого типа, “типа, затребованного эпохой, а без него эпохе нет спасения. Этот тип, — продолжает автор, — больше повинуется ценностным критериям, чем критериям прагматической пользы, ведущей нас в рабство у действительности (современности)”. Такой тип человека, готовый, добавлю я, голодать, чтобы не дать погибнуть ближнему, — не утопия, придуманная прогрессом, а средство от самоубийства человечества. Он не утопия и потому, что тип этот реален, надо только очень захотеть, чтобы он мог жить, действовать и по-человечески обустроить Россию. Этот человеческий тип, руководимый совестью, а не корыстью, хорошо знаком России, он — центральный персонаж и он же, в известном смысле, автор большой русской культуры.

Книга “Реванш Истории” — явление этой культуры, она родилась в русле той фундаментальной для России мыслительной традиции — от Карамзина, Пушкина, Гоголя и Достоевского до Франка, И. Ильина и Солженицына, — которую с трогательным простодушием охарактеризовал Чаадаев: “Когда я... говорил, например, что “народы Запада, отыскивая истину, нашли благо-получие и свобод”, я только парафразировал слова Спасителя: “ищите Царства Небесного, и все остальное приложится вам”.

Это та светская традиция, аристократическая и вместе глубоко народная, которая, начиная с “Истории Государства Российского” и трагедии “Борис Годунов”, признает и утверждает — не в теоретических спекуляциях, а в исторической практике — безусловное главенство ценностных критериев над всеми другими, безусловную “стратегическую”, даже в своем роде “прагматическую”, роль человеческих ценностей в земном устроении.

Опора на такую традицию может кому-то показаться неуместной, возможно и трагикомической, в тех условиях, в какие поставлена Россия, развращаемая и уродуемая силами, стремящимися насильно вписать ее в цивилизацию погибели. Но не надо забывать о том, что наша страна — странная и неожиданная, чем она и неудобна современным цивилизаторам: “Есть великие народы”, говорит тот же Чаадаев, чьи пути “нельзя объяснить нормальными законами нашего разума, но которые таинственно определяет верховная логика Провидения. Таков именно наш народ”.

На эту веру, на эту надежду опирается в следовании высокой традиции русской мысли Александр Панарин, обдумывая и предлагая пути, на которых Россия способна, встав на ноги, помочь совести человечества в ее эсхатоло­гическом поединке с корыстью.

 

 


[1] 7 Речь, впервые произнесенная на церемонии вручения А. С. Панарину литературной премии им. А. И. Солженицына.

Владимир СМИРНОВ • "Ох, гляди, Сатин-Горький!.." (Наш современник N9 2004)

Владимир Смирнов

“Ох, гляди, Сатин-Горький!..”

(Анненский и Горький)

 

Эта заметка не претендует на полноту историко-литературных обстоя­тельств или на подробное описание взаимоотношений, взаимосвязей двух выдающихся русских художников: Иннокентия Анненского и Максима Горького. Да и отношений, в принятом смысле этого слова, не было. К тому же если значительность Горького как явления чрезвычайного осознается в России и мире уже на рубеже XIX—XX веков, то содеянное Анненским, поэтом и мыслителем, медленно “прорастало” в большом времени XX столетия. Вот почему сопоставление этих имен на протяжении почти столетия было просто-напросто невозможно. “Грандиозность” Горького, его явленность граду и миру и — некто, точнее “Никто”, как обозначил свое авторство поэт в первой и единственной прижизненной книге стихов “Тихие песни”... Подобное даже самым простецким образом связать было нельзя. Да и кто рядом с Горьким Анненский, который, по слову Ахматовой, “как тень прошел и тени не оставил”?

Горький хорошо знал и весьма пристрастно судил современную ему русскую поэзию. С разной степенью полноты он высказался (его статьи, заметки, письма, свидетельства современников) почти обо всем более или менее значительном в нашей лирике. О Вл. Соловьеве и К. Случевском, К. Фо­фанове и И. Бунине, Н. Минском и 3. Гиппиус, Ф. Сологубе и К. Баль­монте, В. Брюсове и Вяч. Иванове, А. Блоке и А. Белом, В. Маяковском и Б. Пастернаке, В. Ходасевиче и М. Цветаевой, С. Есенине и Н. Клюеве, Н. Гуми­леве и С. Клычкове и еще о многих и многих, вплоть до М. Исаковского, Павла Васильева и Я. Смелякова. В этом почтенном и многоименном перечне долгие годы не встречалось имя великого поэта, старшего современника Горького — Иннокентия Федоровича Анненского. Это довольно странно, памятуя о том, что Горький читал “всё”. Он с любовью и почтением относился к старшему брату поэта Николаю Федоровичу Анненскому, общественному деятелю, обладавшему редкостным нравственным авторитетом в те времена.

И вот имя Иннокентия Анненского появилось в горьковском тексте, опубликованном в 1963 году в 70-м томе “Литературного наследства” (“Горький и советские писатели. Неизданная переписка”. М., издательство Академии наук СССР, с. 628). Оно пребывает здесь, по крайней мере, в двух ипостасях: строго историко-литературной, библиографической; и, как выяс­няется из ряда сопоставлений, — в сложнейшем религиозно-фило­софском, историческом пространстве.

В августе 1926 года литературовед профессор Алексей Яковлевич Цинговатов (1885 — 1943) послал Горькому в Сорренто свою книгу об Александре Блоке, одну из первых советских монографий о поэте. Завязалась непродолжительная переписка. В письме от 6.03.27 Цинговатов обратился к Горькому с просьбой: “Если не затруднит Вас, не откажите ответить на вопрос: какие критические статьи или очерки о Вашем творчестве удовлетворяют Вас более других?”.

К 1927 году критическая литература о Горьком на разных языках была более чем огромна. Признание — также. Для примера: с 1896-го по 1904-й сочинения этого рода о писателе составили более 1860 названий. Естест­венно, что среди писавших о Горьком — выдающиеся писатели, критики, деятели искусства, ученые и политики, русские и зарубежные. С учетом этого и многого другого, ведь Горький к 1927 году уже давно был личностью вселенского масштаба, его ответ на вопрос Цинговатова поражает. Центром этой “поразительности” неожиданно оказывается имя Иннокентия Анненского. Из письма Горького: “На вопрос Ваш я не могу ответить по той причине, что очень плохо помню то, что писалось обо мне. А плохо помню потому, что невнимательно читал, что объясняется малым интересом моим к самому себе или, м.б., преувеличенным интересом? Не знаю.

Но могу сказать Вам, что дважды был очень сильно удивлен статьями обо мне людей, далеких душе моей; один из них даже враждебно относился и относится ко мне.

Это Д. С. Мережковский, статья его называлась “Не святая Русь”... Вероятно, Мережковский очень ругал себя за эту статью. Другая статья Иннокентия Анненского, поэта, напечатана в одной из двух его книжек прозы. Вот и — всё”. Напоминаю, что это 27-й год и что именно в эту пору Горький указывает лишь на две статьи и подчеркивает их исключительность, единст­венность — “Вот и — всё”.

Дмитрий Сергеевич Мережковский тогда находился в эмиграции во Франции, литературно и общественно был чрезвычайно активен, позиция и поведение его отличались крайним антибольшевизмом и антисоветизмом. В России в 900-е и 910-е годы место Мережковского в русской литературе было неоспоримо. Хотя в критических взглядах и суждениях недостатка не было. Мережковский десятилетия являлся, относительно Горького, “полюсной фигурой”.

С Анненским все совершенно иначе. Поэт умер в конце 1909 года. Литературно почти не признанный. Хоронили тогда — выдающегося педагога и филолога-классика. При всем желании Анненский вряд ли сумел бы в те годы стать человеком, “далеким душе” Горького. Повторю, он был “Никто”.

“Голос вне хора” — так назвал Анненского Михаил Бахтин. Выражение мыслителя живо и просто объемлет то, что сделал в русской поэзии Аннен­ский. На долгие годы его лирика была обречена, если воспользоваться одним из его любимых слов, “забвенности”. Жалкое полупризнание, недоуменно-снисходительные оценки современников и потомков (были и редкие исключения иного порядка) подтверждали горестные слова поэта: “я лишь моралист, ненужный гость, неловок и невнятен”. Должное признание придет позднее. Большей частью со стороны русских поэтов. Но в 900—910-е годы даже самое робкое сопоставление Анненского с Горьким было невоз­можно в силу абсолютной значительности Горького и столь же абсолютной “незна­чительности” Анненского.

Он был далек от “Бури и Натиска” в русской поэзии прошлого столетия, так склонного к суете и обольщению “новым”. За спиной был XIX век, его век, “где гении открывали жизнь и даже творили бытие ”. Где сам он жил, думал, учил гимназистов, переводил Еврипида, что-то мучительно решал над “чадными страницами” Достоевского. Да и великая русская литература была “его” литературой. Делом теплым, домашним. А как он писал о ней! О Гоголе и Достоевском, Тургеневе и Лермонтове, Гончарове и Аполлоне Майкове, Писемском и Льве Толстом... Он создал великую критическую прозу, которая так и просится быть выученной наизусть, удивляет даже при сотом чтении глубочайшей причудливостью своих “отражений”, доносящих “что-то безмерное, что-то безоглядно наше”. На новый век, где “таланты стали делать литературу ”, он взирал с недоверчивой терпимостью, хотя и стал могучим поэтом именно этого века. Сам Анненский, применительно к новому качеству русской лирики XX века, отметил такое обстоятельство: “стихи и проза вступают в таинственный союз”. Этот “таинственный союз” и был им воплощен с редкой последовательностью и художественной волей, дерзко и одновременно с удивительно старомодным тактом: “...строгая честность, умная ясность, безнадежная грусть. Это наш Чехов в стихах”. Таково давнее мнение русского философа Георгия Федотова.

В начале 1906 года в Санкт-Петербурге вышел первый литературно-критический сборник Анненского “Книга отражений”. В 1909-м — “Вторая книга отражений”. До появления этих изданий Анненский публиковал статьи преимущественно научного и педагогически-методического характера. Сборники вызвали большей частью недоуменные оценки. Непонимание и удивление порождало в них всё: выбор тем и подход к ним, развитие мысли и “странный” стиль. Если обобщить высказывания и мнения, то сложится примерно такое: “По-русски о литературе так еще не писали. Но зачем это? И хорошо ли так писать?”. В предисловии к “Книге отражений” автор заметил: “Я же писал здесь только о том, что мной владело , за чем я следовал , чему я отдавался , что я хотел сберечь в себе, сделав собою”. В одном из писем той поры Анненский признался, что более точным названием книги вместо “Отражений” было бы — “Влюбленности”.

“Книга отражений” состоит из 10 очерков. Они распределены по пяти разделам. Отдельно представлена лишь статья “Бальмонт-лирик”. Самый пространный раздел называется “Три социальных драмы”. В него входят очерки “Горькая судьбина”, “Власть тьмы”, “Драма на дне” (хочу обратить внимание читателей на особенности в названии последнего очерка). К этому разделу примыкает другой — “Драма настроения”, куда входит лишь один очерк “Три сестры”. Итак, Анненский в некоем единстве рассматривает драматические создания Писемского, Льва Толстого, Горького и Чехова. С подобным охватом поэт более нигде не обращался к русской драматургии.

Статья “Драма на дне” и вызвала “сильное удивление” Горького. Мы вправе задаться вопросом: почему? Для ответа необходимо небольшое отступление.

Анненский начинает свою статью так: “Я не видел пьесы Горького. Вероятно, ее играли превосходно. Я готов поверить, что реалистичность, тонкость и нервность ее исполнения заполнят новую страницу в истории русской сцены, но для моей сегодняшней цели, может быть, лучше даже, что я могу пользоваться текстом Горького без театрального комментария, без навязанных и ярких, но деспотически ограничивающих концепцию поэта сценических иллюзий.

Я думаю, что в наши дни вообще коллизия между поэзией и сценой все чаще становится неизбежной. На сцене вместе с развитием реалистичности растет и объективность изображения Жизнь кажется мистической и декорация живой”. Какие важные и многосмысленные замечания!

Здесь неуместно вдаваться во всяческие подробности, касающиеся пьесы “На дне”. Жизнь пьесы на протяжении длительного времени — сплошной литературный и театральный триумф. Для лево-социалистического сознания, особенно для идеологической мифологии в СССР, пьеса имела культово-воспитательное значение. Некоторые фразы из нее, такие как “Всё в человеке, всё для человека!” и подобные, стали “скрижалями” советского мировоз­зрения и поведения.

Горький писал пьесу в 1902 году. 18 декабря на сцене Московского художественного театра состоялась ее премьера. Отдельные издания появились в 1903 году в Мюнхене и Санкт-Петербурге. Полное название пьесы — “«На дне». Картины. Четыре акта”. Успех пьесы в России и Европе, общественно-политический резонанс были огромны. Некоторые театральные представления перерастали в манифестации. Интересно суждение автора о знаменитом монологе Сатина: “Речь Сатина о человеке-правде бледна. Однако — кроме Сатина — ее некому сказать, и лучше, ярче сказать — он не может”.

Вот и начинает просматриваться то, что так сильно и неожиданно задело Горького. В очерке “Драма на дне” Анненский с прихотливой пластичностью и музыкальностью, даже своевольно, в форме быстрого пересказа, подчинил себе пространство пьесы, обронив при этом множество чудных и глубоких мыслей. Удивительна содержательная плотность очерка. Чего стоит лишь одна такая фраза: “Так, драгоценный остаток мифического периода — герой , человек божественной природы, избранник, любимая жертва рока, заме­няется теперь типической группой, классовой разновидностью.

Драматургия пьесы “На дне” имеет несколько характерных черт. В пьесе три главных элемента: 1) сила судьбы, 2) душа бывшего человека и 3) человек иного порядка, который своим появлением вызывает болезненное для бывших людей столкновение двух первых стихий и сильную реакцию со стороны судьбы”. Согласимся, мы совсем не избалованы суждениями такой сдержан­ной и благородной силы о прославленной пьесе!

Вершина свободной и властной мысли Анненского в последних строках статьи. Им предшествует выдержка из монолога Сатина: “Человек может верить и не верить... Это его дело! Человек свободен... он за всё платит сам: за веру, за неверие, за любовь, за ум. Человек за всё платит сам, и потому он свободен! Человек — вот правда! Что такое человек? Это не ты, не я, не они... Нет! Это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет в одном! Пони­маешь? Это огромно. В этом все начала и концы. Всё в человеке, всё для человека! Существует только человек — всё же остальное дело его рук и мозга! Человек! Надо уважать человека! Не жалеть... не унижать его жалостью... уважать надо!..”.

Венчает эту славную риторику и весь очерк “еврипидовская” интонация Анненского: “Слушаю я Горького-Сатина и говорю себе: да, всё это, и в самом деле, великолепно звучит. Идея одного человека, вместившего в себя всех, человека-бога (не фетиша ли?) очень красива. Ох, гляди, Сатин-Горький, не страшно ли уж будет человеку-то, а главное, не безмерно ли скучно ему будет сознавать, что он — всё, и что всё для него и только для него?..”.

Статья завершена до августа 1905 года. Нынче его уже невозможно представить чисто календарно — этот 1905-й.

В очерке, особенно в его финале, Анненский коснулся ( и как!) того, что в дальнейшем определит кошмар и муку XX столетия. Во мгле будущего он разглядел то, что было призраком и станет явью. И, как часто водится на Руси, сделал это поэт, ибо только поэт видит мир сквозь “самое страшное и властное слово, то есть самое загадочное — может быть — именно слово будничное ” (слова Анненского). В связи с пьесой Горького поэт прозрел и воплотил великую интуицию XX века. Тому есть и подтверждение.

Павел Флоренский в 1926 году в тезисах к своему докладу о Блоке писал: “Современная Российская императивность марксизма принудительно наталкивает (в этом ее добро) на необходимость выбора монистической системы мировоззрения, внутри которой надлежит “расставить на свои места” накопленные ценности культуры.

Сейчас непосредственно ощутимо, что мир расколот религиозным принципом: антитезис марксизму — только христианство (то есть православие), религии человекобожия — религия богочеловечества”.

И сегодня мир, без всякого марксизма, все так же расколот “религиозным принципом”, как и в 1926-м.

Вопросительная догадка Анненского, надо думать, потому так и поразила Горького, неотступно следовала за ним. Чуткость писателя, мужественно проявленная и хранимая им, делает ему честь.

Впрочем, как некогда заметил Иннокентий Анненский, — “Бог знает... куда заводит иногда перо, взятое со скромной целью дружеской записки”.

 

 

Сергей КОРОТКОВ • Сполохи (Наш современник N9 2004)

 

СПОЛОХИ

 

Валентин Сорокин. “Биллы и дебилы”. Изд-во “Алгоритм”, Москва, 2004 г.

 

Есть книги, появление которых продиктовано самим ходом времени, и оно, время, прежде всего ищет в художественном произведении правду. Правду целительную, а не разрушительную. А что бывает правда разрушительная, “сжигающая мосты”, ни для кого не секрет. Те же последние вещи Астафьева, его роман “Прокляты и убиты”, его публицистика 90-х — яркий пример того, как мастер слова, писатель, даже крупный, не выдерживает “искушения” правдой.

Неожиданную и в то же время долгожданную книгу мемуаров известного русского поэта Валентина Сорокина “Биллы и дебилы” я читал взахлеб, с сердцем, полным боли и сострадания к родному народу, к крестному русскому пути.

 “Но крики сестер и зовы матери, плач сестренки и окровавленный образ отца меня преследовали сильнее и сильнее. На каждый голос мое сердце встанывало и обмирало. Я понимал, я чувствовал сердцем, глазами, спиною гибель брата... Конец его, смерть его. И чем быстрее бежал я за Карькой, уже не слыша цоканья копыт, тем безнадежнее замирало мое маленькое сердце, и тем суровее и жестче брала меня в полон беда”. Признаюсь, что и мое сердце “встанывало и обмирало”, до слезы, до трепета сердечного доходило... Это в какой-то степени и мое воспоминание, и еще многих и многих деревенских мальчишек, хлебнувших лиха, в ту, теперь такую далекую пору.

И внук у могилы отцов,

И правнук сегодня обманут.

О, матери, каменный зов,

Живые и мертвые встанут.

Холмов боевых кругорядь,

Щит месяца на перевале.

Нам нечего больше терять,

Мы, русские, все потеряли.

Сполохи памяти, сполохи бессмертия — вот суть книги Валентина Сорокина, вот ее лейтмотив. И смех, и слезы, и частушки, и трагичная лирика, и упругая проза, что сродни фронтовым сводкам Совинформбюро, и говор народный, и чеканная речь авторских отступлений — все живет в романе подлинной жизнью.

То лопухи ивашлинские изобразит автор, да так, что захочется посидеть в тени их, на “братовой лавочке”, то березки уральские лебедями белокрылыми взлетают в небо, то плачет отцовская гармошка о солдатских могилах. Вдохновенным резцом высечен на ивашлинском граните лик отца, человека необычного в своей “бешеной” неукротимости, в своей такой общей для русского сердца жажде справедливости. И в богоборчестве своем не мелок, а лих и удал Василий Сорокин, отец поэта:

“В углу — икона. Старинная. Золотая. Спокойный и большеликий Бог наблюдает за нами. Молчит. Проносятся мгновенья. Скрипнула дверь, но снова прикрылась. Отец разжимает на медной ручке ладонь. Широкими шагами направ­ляется в угол. Треск. Звон. С божницы сыплется мелкое стекло. Погасло величие иконы. Ее власть перестала быть... Такими я запомнил проводы отца на фронт”.

Восемь детей да старики родители, было с чем идти к Богу с вопросами: “Ответь, Всемогущий, кто согреет их? Кто накормит, когда уйду на войну?” Таков русский человек — счет к небесам у него в горсти! Но зато и в покаянии глубок он и велик. Всем сердцем понимает отец праведность военного долга. Но кто в него камень посмеет бросить, когда смотрят на кормильца детские тоскующие глаза? А все-таки есть Бог. Он, Господь, и в солдате русском, отце поэта, свою работу совершил, и через страдания, через огонь военный, через гибель друзей боевых все-таки приходит отец к пониманию Веры. Жену свою любя, бережет ее лампады от сквозняков эпохи.

Конечно, название романа публицистично, доведено до гротеска, до набатного звона: “Биллы и дебилы... Биллы и дебилы... Биллы и дебилы...”. Кто-то, быть может, и поморщится: “Политика надоела!” Но у гнева свои права! И Валентин Сорокин, сам непосредственный участник многих исторических событий, в том числе и кровавых, не обходит стороной ни предателей из Политбюро, ни масоно-иудейских их прихлебателей, ни “русских” генералов, расстрелявших Верховный Совет. Клубится и корчится, вопиет и злорадствует, пугает и мстит, перекрашивается и наглеет вся эта “мразь, запачканная русской безвинной кровью”.

Композиция произведения многомерна, многоярусна, она дает простор и мыслям, и чувствам читателя. И верится: подлинность писем несомненна. Она в той безыскусной, правдивой манере, чья интонация подкупает читателя богатством чувств. Возникает обаятельный образ женщины, наделенной даром пророческим, даром видения небесных сфер. Волнует глубина постижения ею судьбы страны и судьбы поэта:

“Валентин! Осторожней... Не называй друзей-современниковцев... Тебе шьют организацию русского национал-шовинистического подполья. Крем­лев­ские реликты окончательно обезумевают, а параллельно с ними в кресло садятся их сыновья, зятья, племянники, спаянные коммерческим братством с Израилем, Европой, США...

...Вчера я тосковала о тебе. Гуляла по набережной за Кутузовским проспектом. Лето. Солнце. А тебя рядом нет. Я люблю тебя. Но я не принесу твоей семье несчастья. Я, сострадая, люблю тебя. Я была одета в зеленое платье — цвет, воспетый тобою:

В поле — ягода, а в лесу

Птица-иволга, ты взгляни-ка:

Столько слов для тебя несу,

Что не слово, то земляника.

Любовь поднимает, просветляет, делает сердце поэта мудрым:

Настрадавшийся на жестоком ветру эпохи, Валентин Васильевич Сорокин “на своей шкуре” прочувствовал русофобские плети. “Шовинист, русофил, фашист” — и это малая толика ярлыков, что цепляли репейными наградами поэта и руководителя крупнейшего издательства “Современник”. Выстоял. Чтобы тепло и задушевно вспомнить на страницах книги о друзьях-товарищах, о писателях, поэтах, художниках и о “простых” своих земляках по деревенской жизни и по мартеновскому цеху.

“Россия моя ненаглядная, печаль моя вещая, любовь моя бессмертная, самим Иисусом Христом врученная мне, а матерью моею выпестованная, давно и не раз я обманут, давно я и непоправимо сед, дети мои скоро засеребрятся, волосы их русским светом опыта овеются, но я, как ребенок, лишь оторви меня от груди своей, Россия моя золотоволосая, и я умру...

Но не дай мне, Родина, молча и беспомощно видеть, как черти косно­язычные, бесы кривоухие, торгаши вонючие, заправилы рыночные глумятся над тобою, обирают и распродают тебя заокеанским хозяевам…

С неба, с неба, по милости Бога, опускаются звоны колокольные, твори­мые далекими звонарями русскими в честь войска Дмитрия Донского, разметавшего на Куликовом поле тучеподобную орду Мамая. И не молнии искрятся, а мечи сверкают. И Русь поднимается…”.

Этой присяге на верность Отчизне верен наш современник, русский поэт, бесстрашный публицист, талантливый прозаик Валентин Васильевич Сорокин, чью книгу воспоминаний, уверен, будут читать долгие годы.

 

P.S. Статья эта была уже написана, когда я услышал из уст поэта быль-притчу:

“Недавно, в эти годы, приезжал я с родней навестить родные места. Ивашлы нашей нет давно, все заросло бурьяном. Да память моя не заросла. С тоскующим сердцем глядел я на святое свое. И вдруг — беркут, хозяин здешний, пошел в атаку на нас, “чужаков”. Кричит грозно, бьет крылами по стеклу машины, в святое свое не пускает. Видать, гнездо у него где-то поблизости. И подумал я: “Вот так и всякий человек беркутом яростным налетай на врагов крова своего! Не пускай в святое свое! Ни пяди не отдавай!”.

Сергей  КОРОТКОВ

Notes

1

#_ftn1

2

#_ftn2

3

#_ftn3

4

#_ftn4

5

#_ftn5

6

#_ftn6

7

#_ftnref1


home | my bookshelf | | Наш Современник 2004 #09 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу