Book: Двойное дно



Двойное дно

Иван Лепин

ДВОЙНОЕ ДНО


Двойное дно

ВСТУПЛЕНИЕ

Из служебной характеристики корреспондента городской газеты Федора Шуклина:

«…За время работы в редакции Федор Григорьевич Шуклин показал себя способным журналистом. Его статьи, очерки, корреспонденции о проблемах развития культуры в нашем миллионном городе, о жизни творческих союзов вызывают у читателей неизменный интерес. За серию материалов, посвященных борьбе за высокие нравственные начала в современной семье, он был удостоен областной журналистской премии.

Ф. Г. Шуклин грамотен, принципиален, честен. Повышает свой общеобразовательный уровень, занимаясь в вечернем университете марксизма-ленинизма.

Примерный семьянин.

Характеристика дана для представления Ф. Г. Шуклина к награждению знаком „Отличник печати“».

1

В воскресенье, девятого декабря корреспондент газеты «Вперед» Федор Шуклин изменил жене. Уже в троллейбусе, по дороге домой, Федор начал осознавать всю мерзость случившегося. Состояние было такое, словно он только что убил человека или взял на душу другой, не менее тяжкий грех. Он не предвидел еще возможных последствий содеянного, но здраво понимал, что рано или поздно расплата должна наступить, придет тот неотвратимый час, когда надо будет чистосердечно каяться, просить у жены прощения, последними словами ругать себя за слабоволие.

С такими невеселыми мыслями вернулся он поздно вечером домой. Наталья встретила его в коридоре холодным молчанием. Шуклину показалось, что она обо всем догадывается, и он решил не откладывать в долгий ящик то самое чистосердечное признание. Федор долго снимал второй ботинок (шнурок, проклятый, завязался мертвым узлом), икнул, затем сделал неровный шаг к Наталье. Схватил ее за руку и поднес к своему сердцу:

— Прости, я виноват перед тобой… Я… убил человека…

Наталья испуганно отняла руку.

— Что ты мелешь?

— Сомневаешься? Тогда я убил твое доверие… Это равносильно…

Наталья решила, что подвыпивший муженек настроен нести какую-то чепуху, а потому дальнейший разговор вести бесполезно. Разумнее всего сейчас уложить Федора спать, а утром уж выслушать, где и кого он убил (она усмехнулась: ее тихоня Федор муху не обидит, а про убийство и говорить нечего).

И она провела мужа в спальню, ласково-притворным голосом отвечая на его бесконечные «прости»:

— Прощаю, Федя, все прощаю, дорогой… Давай-ка помогу галстук снять…

2

Утром он проснулся раньше всех, но продолжал лежать, притихнув, словно мышка. Вспоминал подробности минувшего дня, решая, как быть ему, что отвечать Наталье, если спросит, где он вчера пропадал. Помнил туманно Федор, что вечером он вроде бы просил у жены прощения. Вот только проговорился или не проговорился о Нелли Васильевне? Так ее, кажется, зовут. Или Ниной Васильевной? Нет, Нелли. Он еще нелепо пошутил при знакомстве: «У нас, когда я жил в деревне, собаку Нелькой звали».

Хоть бы не проговорился! Иначе Наталья или со свету сживет, или на развод подаст. Будь он сам на ее месте, точно так же поступил бы. Мыслимо ли: знать, что жена, его законная жена, с которой он бок о бок прожил пятнадцать лет, с кем-то там флиртует! И не просто флиртует, а изменяет!

Боже, затаил дыхание Шуклин, неужто он вчера все разболтал Наталье? Что прощения просил — это не страшно. Но просил без подробностей или с ними? Если про Нелли Васильевну ляпнул, тогда — швах дело. На развод Наталья подаст — и права будет.

А может, не разболтал, а? Ведь лежит же Наталья рядом с ним — и ничего. А знай она про вчерашнее — вряд ли бы легла. Уже с вечера бы прокляла его и начала сортировать вещички.

Нет, развод ни к чему. Живут они нормально, дочь растят нормальную — вон уже с мать вытянулась. Ну, есть, конечно, женщины покрасивее Натальи, может, даже покультурнее, не одну такую Федор встречал. Но ведь у Натальи свои достоинства: добра, бескорыстна, заботлива, безмерно верна дому и семье.

Нет, видимо, Наталья все-таки ничего не знает. А если знает, то не главное. Правда, могла она вчера встретить Дмитрия Ивановича, тот в свою очередь, допустим, проговорился, где оставил его, Федора. И все. Но ведь главное-то и Дмитрию Ивановичу неизвестно!

Ах, как он споткнулся, ошибся, оплошал, дал маху — какие там еще синонимы есть? Впрочем, чего тут отыскивать словечки покруглее, побезобиднее? Скажи уж честно себе, Федор: мерзко и гадко поступил. Растоптал Натальину любовь. А жена до сих пор тебя любит нежной, стеснительной любовью.

Но все это в прошлом. Да, он согрешил в воскресенье девятого декабря. Но подобное не повторится. В этом он клянется совести — высшему судье.

Федор явственно теперь ощущал, как легчает на душе, как выравнивается дыхание, яснеют мысли. Надо полагать, мир и благополучие не покинут его семью. Тем более что поступок свой он осознал и наказал себя за него вчерашним и сегодняшним терзанием.

Конечно, понимал он, для пущей уверенности в дальнейшем благополучии семьи надо очистить свою душу и перед Натальей, во всем признаться ей. Она разумная, все поймет и все простит.

Только когда это сделать? Сейчас? Сегодня? Или повременить малость, не торопиться, дать отстояться чувствам и мыслям? Дело в том, что тут есть одна закавыка. «А ну-ка, — рассуждал Шуклин, — поставь себя на ее место! Вот она винится передо мной, стоя на коленях, умоляет меня отныне, и присно, и во веки веков верить ей, простить пусть даже нечаянную измену. И, допустим, я, переборов себя, все-таки не разуверюсь в чувствах любимого человека и скажу ей: „Ладно, прощаю, но чтоб в первый и последний раз…“ И жизнь снова пойдет своим чередом. Своим, но не прежним. Не прежним! Вот она, закавыка!.. Ведь я понимаю, что любая трещина — на металле, дереве, фарфоре, в душе ли, — как ты ее ни заделывай, со временем напомнит о себе, в самый неожиданный момент шов может лопнуть».

Что же тогда делать? Может, действительно, до поры до времени об этой трещине помалкивать? Пусть она и не такая уж узенькая, но если ее аккуратно заделать особым составом добрых чувств к жене (в первую очередь к жене!), если постараться больше проявлять о ней заботы, если ни на минуту без надобности не задерживаться после шести в редакции, если к Новому году подарить Наталье серьги или кольцо… Если все это и еще многое другое станет делать Федор, то трещину не то что не увидишь невооруженным глазом, но и в самый сильный микроскоп. А со временем, глядишь, и вообще зарастет-забудется.

А посему — стоит ли каяться перед Натальей? Что он, Федор Шуклин, не хозяин своему слову? Как бы не так! В себе-то он уверен на все сто!

И значит, надо придумать запасный вариант вчерашнего похождения.

Федор тихонько отстранил Натальину руку, чмокнул жену в щеку и начал медленно вылезать из-под одеяла.

— Ты куда? — открыла Наталья удивленные глаза. Даже в утренней темноте Федор заметил блеск этих глаз. Что-что, а глаза у его жены нерядовые: большие, черные, в них отражались малейшая искорка или лучик.

Федор по привычке поискал тапочки возле кровати, их на месте не оказалось. «Ах, это ж я вчера босиком, видать, топал…»

— Уже утро! — бодро сказал он.

И тут зазвонил будильник.

— Во, что я говорил?

Перед тем как идти умываться, Федор зашел в кухню и поставил на газовую плиту чайник.

В ванной он громко фыркал и плескался холодной водой.

Включил в общей комнате свет.

— Петушок пропел давно! — больше для Эли, спавшей в детской комнате, чем для Натальи, нарочито громко прокричал Федор.

Вышла из спальни Наталья, на ходу застегивая длинный, по щиколотки, халат.

— Это где тут петушок? — щурясь от света, игриво спросила она.

Федор юркнул в кухню. «Кажется, все в порядке», — сделал он вывод. Игриво же продекламировал:

— Что угодно приказать — кофе или чаю?

— Кофе, — раздалось из детской.

Наталья с Элей по утрам любили кофе с булкой и маслом. Федор предпочитал тарелку горячего супа.

Нынче Федор решил сам угощать жену и дочь. Он аккуратно разрезал на тонкие ломтики мягкий батон. Застывшее в холодильнике масло никак не прилипало к этим ломтикам, и он с досады покусывал губы.

Вошла умытая и причесанная Наталья, удивилась:

— Сегодня вроде и не Восьмое марта. Что это, Федь, с тобой? А-а-а, — двусмысленно засмеялась она, — все понятно. Ну-ну… Помогай…

И вышла. Ей на работу к половине девятого. Эле в школу тоже к этому времени. Но Элина школа — рядом, а Натальина аптека — минут двадцать на троллейбусе. Да до троллейбуса два квартала. Ей надо торопиться.

— Живее! — прикрикнул он на дочь. — Кушать уже подано.

И впрямь, на столе в кухне стояли три чашки кофе. Возле каждой чашки лежало по два бутерброда. Наталья как увидела это, так и ахнула:

— Эльвира, что это с нашим отцом?

— В порядке вещей, — потер Федор ладони, довольный произведенным эффектом. Он подставил жене табуретку: — Прошу. — И сел рядом.

Наталья принялась размешивать сахар. Не глядя на Федора, спросила:

— Так кого ты там вчера убил? Федор не понял, замялся.

— Т-ты что имеешь в виду?

— Я — ничего. Это ты вчера мне надоедал: «Прости, я убил человека».

Вон о чем он вчера болтал! Хватило хоть ума не все высказать.

Федор покраснел.

— Не помню… Видимо, спьяну что-то померещилось. Но ты и вправду прости, если я обидел… — и поцеловал Наталью в ухо.

— Как не обидеть? Целый день шлялся…

— Но я ведь с разрешения.

— До обеда. А после?

— После — виноват… Встретился, понимаешь, Добромыслов… Ну, мы и забурились…

— Вдвоем?

Федор хотел сказать: «Вдвоем», но вовремя спохватился, замялся. «А куда же, — вдруг спросит Наталья, — вы Дмитрия Ивановича дели?» Потому несмело ответил:

— Втроем.

— Ну-ну…

Федор похолодел: снова это многозначительное «ну-ну…». А что, если Наталья все же видела вчера Дмитрия Ивановича?

— Да ты не сомневайся: обыкновенная мужская компания. — И снова чмокнул Наталью. И в страхе подумал: неужели начинает запутываться в силках собственной лжи?

Наталья посмотрела на часы. Ей, видимо, некогда было продолжать допрос, она резко встала и направилась в коридор — одеваться.

3

Шуклин сдал своему заву Михаилу Михайловичу Гугляру две информации и приготовился писать рецензию на новый спектакль местного драмтеатра. Положил перед собой толстую, наполовину только исписанную, но потрепанную уже записную книжку, открыл нужную страничку. Взял ручку, на чистом листе написал рубрику, под которой должка пойти рецензия, — «Новости культуры».

Прогнав посторонние мысли, сосредоточился. Рецензия, однако, не шла. Обычно, принимаясь за большую статью, корреспонденцию, рецензию, Шуклин заранее уже выстраивал их композицию. Как правило, было у него готово и привлекающее внимание первое предложение (он любил этот прием), которое приходило подчас совершенно неожиданно. Сам же процесс писания он считал делом чистой техники. А тут ни композиции, ни первого — даже простенького — предложения. Вообще голова ничего не соображала, ничего путного на ум не шло. Вместо образов, увиденных на сцене в прошлую субботу, перед глазами Шуклина вставал образ Дмитрия Ивановича Севастьянова.

Он осторожно положил на лист бумаги ручку, уперся локтями в стол и скрестил руки у подбородка. Закрыл глаза. Задумался. Рецензия не писалась. Снова и снова вспоминались Дмитрий Иванович и Нелли Васильевна. И еще ветеран труда Образцов. И вообще весь вчерашний день, воскресенье девятого декабря.


На встречу с восьмиклассниками во Дворец культуры машиностроителей Федор Шуклин поехал вместе с врачом-стоматологом Дмитрием Ивановичем Севастьяновым. Дня за три до этого тот слезно упросил Федора принять участие во встрече. Зашел Дмитрий Иванович вечером (Севастьяновы жили этажом выше Шуклиных). По телевизору шел хоккей, «Спартак», за который болел Шуклин, выигрывал, и он пребывал в самом радужном настроении.

Но с появлением Дмитрия Ивановича Федор сник: не очень он любил общение с соседом. Во-первых, Севастьянов старше почти на пятнадцать лет, во-вторых, надоели его бесконечные ворчливые разговоры о пробелах и проблемах отечественной медицины. Посему каждый визит Дмитрия Ивановича был для него сущим испытанием на выдержку.

Так было и в тот вечер.

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович, — сдержанно поприветствовал Шуклин соседа.

— Привет-привет, — отвечал Севастьянов, подавая холодную, будто с мороза заявился, а не из теплой квартиры, костлявую руку.

Шаркая тапочками со стоптанными задниками, Дмитрий Иванович прошел в комнату, затем заглянул в кухню.

— Добрый вечер, Натальюшка!

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович!

— Все хорошеешь? Куда еще хорошеть? Смотри, а то украдут тебя у Федора, такую хорошую, хе-хе.

— Шутник вы, — обернулась Наталья, замечая блеск в намасленных глазах Севастьянова.

Потом они пили чай — Федор, Дмитрий Иванович и Наталья. Телевизор по-прежнему работал, но Федор не следил уже за игрой.

Выпили по чашке, и тут Дмитрий Иванович изложил цель своего визита.

— Есть, Федор Григорьевич, великая просьба, — положил Севастьянов свою холодную ладонь на руку Шуклина. — Простая, но великая.

«Опять начнет про непорядки в своей медсанчасти рассказывать? — насторожился Федор. — Только ни фельетона, ни критической статьи я писать не буду — однажды уже влип».

«Спартак» забил очередную шайбу, и Федор повеселел.

— Слушаю вас.

— В воскресенье в двенадцать ноль-ноль мы должны выступить. Понимаешь, у них там нечто вроде лекторий организовано: «Все работы хороши».

— У кого это у них?

— У машиностроителей. Во Дворце. И вот перед школьниками выступают люди разных специальностей: токаря, слесаря, плотники, даже из столовой, говорят, были. Рассказывают они о себе, ориентируют молодежь. Теперь вот врача приглашают и… — указал Севастьянов на Федора, — журналиста. Так сказать, представителя редкой профессии.

У Шуклина на ближайшее воскресенье были планы другого рода. Снег вон выпал, на лыжах народ катается. Надо бы в лес выбраться — с Натальей или с Элей, а то и втроём.

«Как бы это повежливее отказаться?» — подумал Шуклин: уж больно не хотелось ему менять лыжную прогулку на выступление перед неведомыми школьниками. Да и не та у него профессия, чтобы завлекать молодежь. В журналистском деле, считал он, одного хотения мало, нужна тут божья искра, нужны определенные способности. Сколько вон их разочаровалось, выпускников факультетов журналистики, обманувшихся в, свое время, всерьез надеявшихся, что после вуза непременно будут сопровождать глав правительств, работать за рубежом, и не допускавших мысли о том, что всего-навсего им придется пахать в безвестной многотиражке или районке с их постоянной нехваткой материалов! Так что вряд ли стоит агитировать за журналистику. У кого есть врожденное стремление писать, тот рано или поздно попадет в газету, на радио или телевидение. Он, Федор Шуклин, это проверил на своей собственной шкуре, придя в журналистику из фрезеровщиков.

Тут из своей комнаты вышла Эля, тихо поздоровалась.

Дмитрий Иванович не преминул поинтересоваться:

— Как зубки? Не болят?

— Нет, — смущенно ответила Эля.

На прошлой неделе Наталья водила Элю лечить вдруг разболевшиеся зубы в медсанчасть к Севастьянову.

Эля присела на диван.

— Пломбы береги, — продолжал Дмитрий Иванович, и Эля согласно кивнула головой. — Если вдруг выпадут, немедленно приходи. Слышишь? Без всякой очереди. Поняла?

— Угу.

— То-то же. — И — к Федору: — Так как, Федор, э-э-э, Григорьевич? Услужишь? Хороший человек просил тебя пригласить, и я обещал.

«Дернуло Наталью повести к нему Элю, — чувствуя теперь зависимость от Севастьянова, про себя ругал жену Федор. — Плакала моя воскресная прогулка. Откажешь Севастьянову — упрекнет: „А я вот Эле не отказал, подлечил“. Если и не скажет, то наверняка подумает так. Знаю я его… Запрещу Наталье и нос к нему показывать…»

Согласился с оговоркой:

— Только чтоб не затянулось выступление.

— Больше часа-полутора школьникам и не выдержать… Значит, я завтра звоню во Дворец, сообщаю о твоем согласии?

— Звоните… — «А в лес, — решил, — может, после обеда сумею выбраться».



4

У входа во Дворец их встретила заведующая внешкольным отделом Нелли Васильевна. Она оказалась общительной женщиной с приятным круглым лицом и высокой прической.

— Пройдемте за мной, — сказала она гостям после знакомства.

Они поднялись на второй этаж, прошли по длинному сумрачному коридору. У двери с табличкой «Внешкольный отдел» Нелли Васильевна резко остановилась.

— Сюда. — И открыла дверь кабинета.

В кабинете, в кресле, сидел сухощавый пожилой человек. Отложив газету, он привстал, поправил наградные колодки.

— Знакомьтесь, — с улыбкой предложила Нелли Васильевна.

Дмитрий Иванович первый подал руку.

— Севастьянов.

— Образцов.

— Ветеран труда, — добавила Нелли Васильевна.

Назвался и Шуклнн.

— Ну, вы снимайте пальто и располагайтесь, — обратилась Нелли Васильевна к Дмитрию Ивановичу и Федору, — а я сейчас, проверю зал…

И застучала каблучками белых туфель по гулкому паркету. Федор с любопытством посмотрел ей вслед: как только умеет столь резво ходить эта плотная женщина?

Больше у него никаких мыслей в отношении ее не возникало. И скажи ему кто сейчас, что через несколько часов он останется с ней наедине, Федор бы только иронично улыбнулся: что за глупая шутка?

Но жизнь — штука до того причудливая, что может отчебучить с любым из нас такой номер, который и во сне не всегда приснится. С какой минуты он поддался соблазну, точно сказать Федор не может: видимо, с той, когда вновь вошла Нелли Васильевна и, потирая руки, довольная, сообщила:

— Все в порядке, народ в сборе. Через пять минут начнем. — Она присела за свой стол, оторвала от перекидного календаря листок. — Значит, я открываю встречу, первым выступаете вы, Сидор Никифорович. — Она посмотрела на Образцова, тот согласно кивнул. — Вторым — вы, Дмитрий СТЕПАНОВИЧ…

Севастьянов, услышавший свое неправильное отчество, от неожиданности уронил пепел сигареты на колени. Он поспешил поправить Нелли Васильевну, заодно съязвив:

— Я — Иванович, Нелли, э-э-э, ПЕТРОВНА.

Нелли Васильевна расхохоталась:

— Обиделись, Дмитрий Иванович? Извините, дорогой.

Шуклин наблюдал эту сцену и толком не мог понять: дурачится Нелли Васильевна или действительно она только что, в вестибюле, познакомилась с Севастьяновым, а потому и путает его отчество? Он полагал, что они, Нелли Васильевна и Дмитрий Иванович, знакомы давно, что это именно она просила Севастьянова пригласить на встречу со школьниками журналиста. Может, даже тот сам вызвался переговорить с ним, с Шуклиным. Для хорошеньких женщин Дмитрий Иванович (сам признавался Федору) все готов сделать, на все пойти. А Нелли Васильевна — она ничего…

Федор поймал себя на греховных мыслях и застыдился: «Фу, чего это я размечтался? Была бы молодая еще… А эта… вон вся крашена-перекрашена…»

Нелли Васильевна между тем обратилась к Шуклину:

— Вы, Федор ПАНТЕЛЕЕВИЧ, выступите последним. Хорошо?

Шуклин поправил массивные очки.

— Хорошо.

— Ну и договорились…

В зале было человек двести. Многие сидели с блокнотами в руках: видимо, занятия в лектории организованы серьезно.

Образцов занимательно и сюжетно (должно быть, не впервой выступал с подобной речью) рассказывал о том, как пришел на завод, как встал за станок, как участвовал в стахановском движении, как его премировали отрезом на костюм.

Потом в его биографии была война. Два раза ранило, осколком оторвало пальцы на правой руке — Образцов поднял вверх раскрытую трехпалую кисть.

— Думал, ребята, всё, с такой рукой не видать мне станка как своих ушей. Не смогу, да и врачи не разрешат. Вернулся на завод, попробовал рычаги крутить, заготовку в патроне зажать — болит рука. И силы в ней прежней не было… Короче, стал я тренироваться и силу нагонять…

Образцов затянул выступление, но дети его слушали внимательно. По крайней мере, не шумели. И даже что-то записывали.

Севастьянов говорил, облокотясь обеими руками на трибуну. Рассказывал суховато, но четким голосом о своей самой гуманной на земле профессии, о том, что нужно им, школьникам, на какие предметы особенно подналечь уже сейчас, чтобы в будущем стать отличными специалистами. Поучал верно, но без души.

Хотя — молодец, отметил Шуклин, в десять минут уложился.

Наступила теперь его, Федора, очередь. Все эти дни он не раз продумывал предстоящее выступление. Сразу же определился твердо в одном: не агитировать ребят в журналисты.

Но о чем все же рассказывать? О своих буднях? О работе над письмами, над чужими материалами? О статьях, написанных тобой, но появляющихся подчас в газете под чужой фамилией? Об умении из разрозненных фактов сделать большое обобщение? О дежурствах по номеру? О том, с какой радостью и трепетом ждешь появления каждого своего материала, пусть даже маленького?..

Да интересно ли все это школярам, нужно ли? Может, не мудрить? Есть собственный журналистский путь, вот о нем и поведать. Ничего не приукрашивая, ничего не тая. И пусть восьмиклассники сами делают вывод, чем хороша или нехороша профессия журналиста.

Так и порешил.

Поглядывая то в зал, то на Шуклина, Нелли Васильевна представила школьникам гостя.

— Вы, надеюсь, встречали его имя на страницах нашей газеты «Вперед». Читателей не оставляют равнодушными его статьи, очерки, корреспонденции, всегда оперативные, точные, живые. Итак — слово известному журналисту, лауреату областной комсомольской премии («Откуда она об этом прознала?» — удивился Федор) Федору Григорьевичу Шуклину.

Федор медленно прошагал к трибуне, кашлянул в кулак, поправил очки, пятерней, как гребнем, скорее по привычке, чем из-за необходимости, причесал свой смоляной кудрявый чуб. Глухо — что-то мешало в горле — сказал:

— После подобного представления мне впору зазнаться…

По залу пробежал легкий смешок.

— Некоторым людям иногда кажется, — продолжал Шуклин, — что журналисты — это чуть ли не боги, сошедшие с Олимпа. Ничего божественного, поверьте, в нас нет. Вот редактор нашей газеты в прошлом — учитель, партийный работник; мой зав окончил институт культуры, дирижер по основной профессии; я начинал фрезеровщиком… Но первую заметку я написал не о заводе. А о том, как ребята нашей лесной деревеньки Березняк, что в Куменском районе Кировской области, смастерили по весне более десяти скворечников, как вскоре поселились в них скворцы и как вся деревня слушала их удивительные песни. Написал я про это заметку и послал в «Пионерскую правду». И стал ждать. Дней через десять заметка появилась. За моей подписью и с рисунком: мальчишки глядят на поющих скворцов. Я ликовал — на всю страну прогремел! А дядька-сосед, помню, подозвал меня и говорит: «Молодец, только что же ты так мало написал? За такую фитюльку ты ничего не получишь. В следующий раз бумаги не жалей…» Я послушался и вскоре накатал в ту же «Пионерскую правду» рассказ о том, как мы с другом Костей рыбу в нашей речке ловили. Два или три дня писал — целую ученическую тетрадь. Послал. Слежу за газетой. И однажды почтальон приносит мне большой желтый конверт. А на конверте — крупными буквами, как в газете: «Пионерская правда». Затрепыхалось мое сердце, как у пойманного воробья, вскрывал — руки тряслись от волнения. Наверное, думал, газету с моим рассказом прислали. Вскрыл — а в конверте маленький листок. На листочке написано: «Спасибо за рассказ. Но он очень длинен, а потому неинтересен. Советуем писать более сжато и конкретно». И приписка: «Пятиклассник должен писать грамотнее».

И снова в зале легкий смешок.

Увлекся Шуклин, время перестал замечать. Рассказывал про армию, про то, как очутился он после демобилизации в ныне ставшем ему родным городе.

— Дальше что было? Завод, ученичество, самостоятельная работа на фрезерном станке. И постоянное сотрудничество в заводской многотиражке, в областной молодежной газете. Мечта стать журналистом не покидала меня после той маленькой заметочки в «Пионерской правде». Когда я, студент-вечерник нашего университета, перешел на последний курс, меня пригласил редактор многотиражки. О, я отлично помню тот день! — воскликнул Федор с трибуны. — Мыслимо ли: мне предлагали работу в редакции! Спрашивали согласия… Да я сны только об этом и видел — о штатной газетной работе.

Шуклин уже дольше Образцова выступал. Привел два-три курьезных случая из газетной практики, об истории с фельетоном рассказал (раскритикованный товарищ подал на Шуклина в суд) и о том, как он выиграл процесс.

У Нелли Васильевны в глазах поблескивали искорки: довольна она была журналистом, чего там говорить. И ребята слушали с интересом и вниманием, ни капельки не устали.

Дмитрий же Иванович, уловив во взгляде Нелли Васильевны это самое довольство, не без рисовки шепнул ей:

— Кого попало не приглашаем.

Закончил свою речь Шуклин совсем неожиданно:

— Десять лет назад открылась в нашем городе газета «Вперед». Вот и позвали меня туда из многотиражки. И там я до сих пор. Все.

Этому «все» ребята не придали значения, ожидая продолжения рассказа о последних десяти годах. Потому ни одного хлопка не раздалось, когда Шуклин сошел с трибуны. Он уселся на прежнее место за столом и еще раз, уже тише сообщил:

— Вое.

И ребята поняли: продолжения не будет.

Нелли Васильевна ударила в ладоши, и все дружно, восторженно зааплодировали следом.

— Спасибо, — говорила она Шуклину. — Большое спасибо! Вы меня удивили…

Когда стихли аплодисменты, Нелли Васильевна сказала дежурные, в общем, слова, но сказала их взволнованно:

— Я думаю, что вы сегодня узнали немало полезного из рассказов наших гостей. Позвольте от вашего имени поблагодарить их, пожелать им всяческих успехов и крепкого-крепкого здоровья. На память о нашей встрече разрешите вручить гостям памятные подарки…

Из-за кулис вынесли подарки — сувенирную авторучку, небольшой бюст Горького и книгу. Авторучку Нелли Васильевна предполагала вручить Шуклину, но замешкалась и все перепутала: Федору досталась повесть «Паводок». Повесть местного автора Василия Рябцева. Шуклин прочитал фамилию и поморщился.

5

Покинув сцену, Шуклин посмотрел на часы — пять минут второго. Прекрасно! Еще будет время покататься на лыжах. Что утро потеряно — не беда. Впрочем, так уж оно потеряно? Вопреки ожиданиям Федору собственное выступление понравилось. Он как бы взглянул на себя, на свою работу, на прожитые годы со стороны. И не без гордости отметил: а ничего жизнь, правильная. Всего он в ней достиг благодаря собственному упорству. Не то что некоторые: в институт — по блату, хорошую должность — по блату… Нет, нет, не потерян день… Вот только этот Рябцев со своей повестью… Удружили ему подарок, нечего сказать!.. Ну, да ладно, принесет домой книгу, бросит в кладовку, чтоб глаза ее не видели, — и дело с концом.

Снова сумрачный коридор, остановка у двери с табличкой: «Внешкольный отдел».

Федор входит последним. «Ну и ну», — удивился он, увидев на журнальном столике десяток бутербродов с колбасой, сырки…

— Прошу перекусить, — тем временем распорядилась Нелли Васильевна. — Чем богаты, как говорится.

Ветеран Образцов и Дмитрий Иванович не заставили себя упрашивать, тут же заняли места за столиком, А Шуклин замялся.

Но энергичная Нелли Васильевна и замечать не хотела Федоровых сомнений. Она поставила рядом два стула — для себя и Шуклина — и мягко приказала:

— Прошу садиться, Федор ПАНТЕЛЕЕВИЧ.

И посмотрела на него светло и загадочно.

Федор развел руками — ничего, мол, не поделаешь, подчиняюсь — и еще раз упрекнул себя за мягкий характер.

— А вы, Дмитрий СТЕПАНОВИЧ, открывайте и наливайте.

Севастьянов усмехнулся:

— Добро, Нелли ПЕТРОВНА.

Шуклин недоумевал: опять, что ли, шутят? Спросил, обращаясь к Нелли Васильевне и Дмитрию Ивановичу:

— Вы разыгрываете друг друга… с отчествами?

Она вздернула бровь:

— Не запомню никак.

— Вы ведь давно знакомы, — решил проверить свою догадку Шуклин.

— Кто вам сказал? — удивилась Нелли Васильевна. — Этот сказал? — кивнула она в сторону Севастьянова. — Первый раз сегодня видимся.

«Кто же тогда просил Дмитрия Ивановича меня пригласить?» — вертелся на языке у Шуклина вопрос. Но Федор смолчал — не время для выяснения. Да и так ли уж это важно? Буду считать, что они и впрямь знакомы не были. Тем более что ни разу Севастьянов не упоминал ее в своих прежних разговорах.

Дмитрий Иванович налил вина в граненые стаканы. Недружно чокнулись.

— За гостей, — сказала при этом Нелли Васильевна. Шуклин был из тех людей, которых не надо долго упрашивать есть и пить. Раз сел за стол, считал он, будь добр, подчиняйся, общим правилам. Одно условие — знай меру.

Закусили. Севастьянов снова налил — граммов по пятьдесят.

— Не будем чокаться, — предложила Нелли Васильевна, а сама протянула руку со стаканом к стакану Шуклина. — За приятное знакомство.

— А со мной оно было неприятным? — ревниво спросил Севастьянов.

— Что вы, что вы, Дмитрий Иванович! Видите, я даже отчество ваше запомнила! — И она звонко чокнулась с ним.

Ветеран Образцов закусывал молча, не обращая ни на кого внимания.

— Он еще с моим покойным папой на заводе работал, — сказала про него Нелли Васильевна. Сказала и вроде бы нечаянно положила на колено Шуклину свою теплую мягкую руку.

Старик согласно закивал:

— Было дело — работали. А тебя, Нелька, я дошкольницей помню.

Федор поставил ногу на носок и качнул ею, как бы стряхивая с колена чужую руку. Неудобно — еще заметит Севастьянов.

Дмитрий Иванович, однако ничего не замечал. Он затеял развлечение свежими анекдотами из серии про Вовочку. В выражениях он не стеснялся и сам смеялся больше других.

Нелли Васильевна убрала руку с Федорова колена. Он облегченно вздохнул. Нет, не потому, что ему было неприятно. Что-то в его душе подозрительно проснулось — давно и крепко дремавшее. Вон как запульсировала кровь — эдакими скачками! Не к добру это, ой не к добру!

Но рядом сидит Дмитрий Иванович Севастьянов, отношения которого к Нелли Васильевне Шуклин так и не выяснил. Да и болтун Севастьянов. Ему ничего не стоит при встрече с Натальей брякнуть: «А мы после выступления неплохо посидели, и Нелли Васильевна, мне кажется, неравнодушна к твоему, за колено его трогала…» И тогда — ожидай неприятностей…

Вот если бы уединиться с Нелли Васильевной…

Шуклин испугался своего желания. Неужели вот так и начинаются измены — с подобных мыслей?

— Вы о чем задумались, молодой человек? — спросила Нелли Васильевна.

Шуклин вздрогнул. Ему показалось, что присутствующие прочитали по его глазам крамольные непроизнесенные слова: «Вот если бы уединиться…» Даже сквозь толстые очки прочитали.

Нелли Васильевна подвинула ему бутерброд.

— Ешьте, не стесняйтесь.

— Ишь как ухаживает, — съязвил Севастьянов.

«Ревнует, что ли? — подумал Федор. — Так зачем же так откровенно?»

— А что ж мне за вами, старый хрыч, ухаживать? — с вызовом выпалила Нелли Васильевна.

Шуклин аж подскочил на стуле: вот это врезала! Больней оплеухи. Дмитрий Иванович зарделся, стал лепетать расхожую байку про старого коня, который борозды не портит. Потянулся за бутылкой. Она была пуста. Он поманил Шуклина, тот наклонился, и Дмитрий Иванович прошептал ему на ухо:

— У тебя есть деньги? Давай сбросимся и сообразим еще на одну. В буфете. Нельку попросим — ей по знакомству дадут.

Нелли Васильевна поправила широкое кольцо на левой руке. Догадливо сказала:

— Не выдумывайте, мужики. Тут пить опасно, может директор нагрянуть. Пойдемте ко мне, а? Чего-нибудь найдем.

Шуклин посмотрел на часы.

— Далеко?

— Рядом. А вы что, куда-то торопитесь?

— В одно место.

— Никаких мест. Идемте, мужики, ко мне. Как, Сидор Никифорович? — прикоснулась она к плечу Образцова.

— Я, может, того, домой? А вы, молодые, сходите. Вам чего не посидеть?

— Тогда одевайтесь, — приказала Нелли Васильевна и принялась заворачивать в газету остатки закуски.

Севастьянов согласился молча, а вот Шуклин еще попытался отказаться.

— Неудобно. Чужие люди, ввалимся непрошеными гостями.

— Кто вам сказал — непрошеными гостями? Я что — не хозяйка?

Не выпей Шуклин перед этим, он не поддался бы на уговоры. А тут расслабился. Да и мила Нелли Васильевна, обходительна… А как руку на колено положила!.. Случайно или специально?

Ладно, никуда лыжная прогулка не денется, зима только началась, еще накатается — и один, и с Элей, и с Натальей.

Оделись. Все вместе вышли из кабинета Нелли Васильевны. Она закрыла кабинет на ключ.

На улице ветеран Образцов пожал руки поочередно Севастьянову, Шуклину, Нелли Васильевне, вдруг постройневшей в новой шубке-дубленке.

Мела поземка. После теплого кабинета на дворе было зябко, неуютно. И Федор еще подумал: а неплохо вместо леса отправиться в гости. Не та нынче погода, чтобы гулять. Поди, все лыжни занесло, а по целику кататься, утопать чуть ли не по колено в мягком снегу — хоть и на лыжах — удовольствие небольшое.



Нелли Васильевна, шедшая впереди с Севастьяновым, вдруг остановила его, взяла под руку Шуклина. Прижала ее, заглянула Федору в лицо:

— Я надеюсь, вы о сегодняшней встрече с учениками напишете?

Федор поморщился.

— Неудобно: я участвовал, мне и писать. Лучше вы.

— Получится ли? Никогда не пробовала в газету писать. А вам — раз плюнуть. За моей подписью. Идет?

— Ну, так можно.

6

И действительно, дом ее оказался в пяти минутах ходьбы.

Втроем они еле поместились в коридорчике однокомнатной квартиры. Первой разделась Нелли Васильевна. Извинилась:

— Я вас оставлю, пойду погляжу, везде ли у меня порядок.

Комната была обставлена со вкусом. Два мягких кресла на роликах, темно-коричневый раздвижной стол, деревянная кровать, накрытая дымчатым — под цвет кресел — покрывалом. Две стены — в коврах. В серванте-стенке стояла хрустальная посуда — рюмки, фужеры, вазы, розетки, всевозможные салатницы и конфетницы. Небольшая полочка отведена книгам. Шуклин пробежал взглядом по корешкам: А. Толстой — «Петр I», Жюль Верн — «Таинственный остров», П. Проскурин — «Судьба», И. Байгулов — «Межсезонье», В. Дудинцев — «Не хлебом единым», стихи А. Блока, Д. Бедного, В. Радкевича, сборник «Восхождение»… Довольно пестрый подбор, отметил Федор, наверное случайный.

Севастьянов как зашел, так сразу же плюхнулся в кресло. Вытащил сигарету, закурил. Нелли Васильевна достала из серванта тяжелую хрустальную пепельницу.

— Пожалуйста, — поставила ее перед Дмитрием Ивановичем. Заметив, что Шуклин рассматривает книги, сказала: — Я отсталая женщина, чаще пользуюсь библиотекой. А эти — в основном подаренные.

Она метнулась к шифоньеру, не глядя, отыскала скатерть с большими синими квадратами, подала ее Шуклину.

— Помогайте, стелите.

И скрылась в кухне.

Севастьянов достал с полки «Судьбу» и начал перелистывать этот толстый роман.

А Шуклин не знал, чем заняться.

— Требуется помощник, — вдруг услышал он голос с кухни.

— Командуйте мной, — мигом предстал пред очи Нелли Васильевны Шуклин. Что-что, а готовить закуску он любил. Для него более торжественным был процесс подготовки к застолью. Наталья его в этом смысле беды не знала: Федор, если ожидали гостей, не меньше ее в кухне суетился. И не просто суетился, а с толком.

Нелли Васильевна положила перед Федором доску, палку копченой колбасы, нож.

— Режьте.

— Это я с удовольствием.

Она жарила яичницу, готовила мясной салат, протирала вилки, ножи, тарелки. Передвигаясь по кухне, Нелли Васильевна нет-нет и задевала Шуклина плечом, грудью, руками. А когда увидела горку тонко нарезанной колбасы, чмокнула Федора в щеку:

— Вы молодчик у меня!

Федор зарделся: как сына хвалит она его. А какой он ей сын? Ему сорок, и она не моложе. Это ведь полнота ей годы прибавляет. А так она…

И чтобы она почувствовала в нем равного, Федор, нарезав колбасы, подошел к ней сзади и положил ладони на ее плечи. Наклонившись к самому уху, спросил:

— Чем еще прикажете заниматься?

Нелли Васильевна, как кошечка, потерлась щекой о его руку.

— Теперь режьте хлеб. — И, выключив горелку, она положила на его руки свои мягкие ладони.

Прошло около минуты. И когда она сняла ладони и повернулась к нему, по ее дрожащим губам Федор понял: добром сегодняшнее гостевание не кончится.

Он нарезал хлеба, положил его в хлебницу, по-солдатски отрапортовал:

— Приказание выполнено!

Она стояла к нему спиной, и Федор снова положил ей на плечи руки (будь что будет, сегодня он собой не управляет!), притронулся щекой к ее щеке.

И тут взорвался Дмитрий Иванович Севастьянов.

— Всё, — услышали они в кухне его голос, — я ухожу! Мне тут делать нечего!

И он ринулся в коридор — одеваться.

Нелли Васильевна — за ним, приговаривая:

— Да вы что? А посидеть?

Федор стоял как вкопанный, ничего не понимая. С чего это Севастьянов задумал уходить? Может, пойти уговорить его?

Шуклин поднял голову и увидел свое отражение в трельяже, стоявшем в комнате возле кровати. Все ясно: Дмитрий Иванович в зеркало наблюдал за тем, как он, Федор, положил Нелли Васильевне руки на плечи. И, видать, приревновал. Еще и не было-то ничего между ними, а он: «Я ухожу!» «Уступлю я ее тебе, уступлю, Дмитрий Иванович, — под шум в коридоре думал Шуклин. — Только оставайся, не пори горячку. Откуда я знал, что у вас давняя дружба, а может, и любовь? Мне вообще казалось, что вы незнакомы… Вон отчества путали…»

Он сделал шаг к закрытой двери.

«Впрочем, стоит ли уговаривать? Любовью, кажется, тут и не пахнет. Не зря ведь Нелли Васильевна ко мне больше жалась. И там, в кабинете, и тут, дома. А он — сразу в кресло, за книжку. Полагает, наверное, что имеет на нее вечное право. Не хватает ему медсестры Зои, которой уже не год и не два крутит голову на виду у всей медсанчасти. А Нелли Васильевна, видать, не из кротких. Власть над собой не потерпит. Как она его звезданула там, в кабинете: „Старый хрыч!“»

Грохнула входная дверь.

Из коридора, тихо ступая, вошла раскрасневшаяся Нелли Васильевна.

— Ушел, дрянь такая. Ишь, он еще обзывать меня вздумал! Кобель несчастный… Ладно, — взяла себя в руки Нелли Васильевна, и лицо ее снова засияло добродушной, приветливой улыбкой. — Вы, Шуклин (она впервые назвала его по фамилии, но в ее мягком голосе не было официальности, наоборот — ощущалась теплота), надеюсь, не уйдете?

— Разве от такой женщины можно уйти?

— От такой? Не от той, как меня обозвал этот?.. Вы слышали?

— Нет, я не слышал. Но ничего худого о вас у меня и в мыслях нет.

— Тогда — за стол!

— У вас получаются команды.

— Еще бы! Всю жизнь с пионерами… Прошу.

Она поправила чуть сбившуюся высокую прическу и села в кресло, где пять минут назад сидел Севастьянов.

— Открывайте, — показала она взглядом на бутылку. — Ох и мужики нынче пошли — совсем перестали за дамами ухаживать.

Федор наполнил рюмки до краев.

— За что? — спросила Нелли Васильевна.

— За нас, — не думая, ответил Шуклин и сквозь очки посмотрел на Нелли Васильевну — как она отнесется к этому тосту?

Она не возражала: поднесла рюмку к полным, красиво очерченным губам.

Едва прожевали по кусочку сыра, как раздался телефонный звонок.

— Не подходите — он, — сказал Федор.

Но Нелли Васильевна уже сорвалась с кресла.

— Алло!

Минутная пауза — и она положила трубку.

— Он, вы угадали. Вот гад, вот гад, — скороговоркой возмущалась Нелли Васильевна. — Знаете, что он сказал? Всяко обозвал меня… Вот гад, вот гад…

— Не подходите больше, иначе я уйду, — всерьез предупредил Федор.

— Извините, теперь с места не сойду… Вы, кстати, его давно знаете?

— Несколько лет.

— Он всегда такой беспардонный?

— Этот грех водится за ним… А вы с ним когда познакомились? — в свою очередь спросил Шуклин.

— О-о, это целая история! Хотите расскажу?

— Если история не секретная.

— Ни капельки.

Они, не сговариваясь, подвинули ближе друг к другу кресла на колесиках.

— За нас?

— За нас.

— Давайте на «ты».

— Давайте.

— И давайте по имени друг друга называть.

— По имени — так по имени.

Она откинулась на спинку кресла, положила ногу на ногу. Закрыла глаза, вспоминая.

— Значит, так… С чего начать и не знаю. Только не подумай обо мне, Федя, плохо — я ведь женщина. И незамужняя. Значит, так. Прошлым летом один товарищ — мы с ним приятели еще по работе в райкоме комсомола, теперь он главный инженер — пригласил меня в санаторий. В наш «Светлый яр». Я поначалу отказывалась. Но он — человек настойчивый, уговорил. К тому ж, добавил, мы оба холостые… Да. Ну, в общем, поехали. Отдыхаем, значит, загораем, купаемся, по вечерам танцуем… И однажды вечером мы с товарищем поссорились. Из-за какой-то мелочи. Причем в ссоре задавала тон я. И не потому, что я такая сварливая. Он, понимаешь… Как тебе сказать лучше? Нахальничать, в общем, стал. Ты понял меня?

— Понял, — кивнул Федор.

— Я в конце концов психанула и покинула товарища. Пошла на танцплощадку. Там много веселого народа, там, думаю, скорее в настроение приду. А завтра, решила, уеду… Да. И представь себе, Федя, не успела я вступить на танцплощадку, как меня приглашает танцевать высокий стройный мужчина с залысинами… Чего улыбаешься? Да, да, Севастьянов. Ну, а мне все равно было в тот вечер — с Севастьяновым танцевать, с Ивановым или Петровым… Назавтра мы снова встретились с Дмитрием Ивановичем. Были в кафе. Он поначалу показался мне человеком любопытным, много знающим, знакомым с интересными людьми, в том числе и с одним известным журналистом. — Нелли Васильевна скосила взгляд на Федора, как бы намекая, о ком идет речь. — Но вскоре из него полезло хвастовство — а это не из лучших черт характера. Говорит: «За мной гоняется двадцатипятилетняя врачиха…»

— Не врачиха — медсестра. И ей под сорок, — вставил Шуклин. И покачал головой: «Я-то думал, что Севастьянов только передо мной хвастается. Причем, насколько мне известно, та медсестра вовсе и не гоняется. Просто не отвергает его и разрешает в любое время суток приходить к себе домой».

— Еще говорит: «Развожусь с женой. Она мне сейчас не пара — постарела…»

Федор сдавил до боли виски, сжал зубы. Это же подлость со стороны Севастьянова! Разве можно такое нести о жене, с которой ты прожил более двух десятков лет, вырастил сына? Нет, хоть что пусть случится в его, Федора, жизни, он про Наталью ничего подобного не скажет. Пусть будет ходить в грехах, как в репьях, но до оскорбления близкого человека не докатится.

— Ты чего, Федя, посмурнел? — заметила Нелли Васильевна перемену в его лице.

— Да нет, это тебе показалось… Ну, давай дальше про соседа.

— Дальше — это был первый и последний наш поход в кафе. Я расплатилась с официантом…

— Ты?

— Я. Севастьянов очень долго кошелек искал. И мы простились. Вечером я уехала. Остальной отпуск дома просидела. Вот так, значит… Проходит месяц, другой. И вдруг недели две назад — звонок. Снимаю трубку — мужской голос. «Нелли Васильевна?» — «Нелли Васильевна». — «Это Севастьянов. Помните такого?» — «За которым двадцатипятилетние бегают?» Он, видать, смутился. Замолчал, а потом — жалостливо: «Можно в гости прийти?» — «Можно, — говорю, — я добрым людям всегда рада». Через полчаса приволокся. Улыбается, здоровьем интересуется. Весь образцово-показательный… Ну, посидели мы с ним, он и говорит: «Все, Нелли Васильевна, с женой я развелся. Разные мы с ней люди. Да и не старик я еще». Это в свои почти шестьдесят он заявляет. Я слушаю, смекаю, куда он клонить будет. А он и выкладывает начистоту: «Вот пришел к тебе жить». Фи! Я как взвизгну, как захохочу! Ах, старый хрыч! «Да ты, — говорю, — хоть меня выслушал? Нет? Так слушай: я через пять лет тоже постарею. И ты меня тоже выбросишь на помойку? Нет, дружок, — говорю. — Давай-ка улепетывай». Он начал извиняться. Мол, это он неосмотрительно выразился, мол, конечно, надо подумать, прежде чем сойтись. Погасил мой пыл, короче. Вот тут-то я и вспомнила, как он хвастался в санатории дружбой с журналистом. Говорю ему: «Докажи, что вправду дружишь, пригласи того журналиста на тематический вечер. Да и сам выступи». Он и поклялся: «Не я буду, если Шуклина не приведу…» Вот и привел…

«Выходит, — размышлял Федор, — я сегодня отбил у Севастьянова невесту. Ну и ну! Постой. А когда это он успел развестись с женой? Я что-то не слышал ни от него самого, ни от жены, ни от Натальи (она-то уж знала бы). Нет, Дмитрий Иванович никаких претензий к Нелли Васильевне не может иметь: насильно мил не будешь. И зря он шумел в коридоре, совершенно зря».

Она прижалась щекой к плечу Шуклина.

— Ты не думаешь обо мне плохо, Федя? Не думаешь? Ну и хорошо. Я ведь баба. И как всякая баба хочу мужской ласки. Я только увидела тебя сегодня, сразу решила: этот будет мой. Прости, Федь, за откровенность. Но ты мне понравился. И скромный, и мягкий, и ненавязчивый. У меня Николай был таким и тоже носил очки. Ты его должен знать, если, говоришь, в университете учился. Профессор Лыхин. Это мой муж. А три года назад у него случился инфаркт. Ваша газета некролог давала. С сыном я разъехалась — ему с семьей отдала двухкомнатную, себе взяла вот эту. Ни я им теперь не мешаю, ни они мне… Федя, тебе сколько лет? Сорок? Я немножко постарше. На четыре года. Да это не страшно. Только ты обо мне не думай плохо. Я ведь женщина… Ты любишь свою жену, Федя? Уважаешь? Это хорошо. Она не обидится, что ты здесь? Она не должна обидеться, если понятливая. Любви к ней у тебя не уменьшится, если ты со мной побудешь. Ни капельки не украду я тебя. А мне зато радость какая… Поцелуй меня, Федя, и прости — я немножечко пьяна…

Зазвенел телефон. Нелли Васильевна вздрогнула от неожиданного звонка, но и не подумала подходить к аппарату.

7

Время близилось к обеду, а рецензия по-прежнему не продвигалась.

И тут Шуклин стукнул себя костяшками пальцев по лбу, чтобы выйти из оцепенения. «Чего это я захандрил? Ну случилось, и случилось. Не я первый, не я последний. Тем более что Нелли Васильевна и словом не намекнула о продолжении. Только и всего, что попросила еще приходить. Если захочу. А Наталья… Да не брошу я ее. Больше того: после всего, что произошло, она вправе из меня веревки вить.

Теперь пора за рецензию. Начнем-ка, пожалуй, так: „Премьера — это всегда проверка актера. На зрелость, на мастерство и, в конечном счете, на идейность“, — эти слова я услышал после спектакля от народного артиста РСФСР Кима Филипповича Филиппова».

Первое предложение есть, дело с мертвой точки сдвинулось, теперь только успевай излагать мысли…


Заведующий отделом культуры Михаил Михайлович Гугляр, одетый в черный, тщательно выглаженный костюм, белую рубашку с галстуком, выглядит не кабинетным работником, а женихом на свадьбе. К тому же у него моложавое, без морщин лицо, смоляной чуб (волосы Гугляр подкрашивает, на самом деле они у него седенькие). Ни за что ему не дашь шестьдесят. Да он и сам себе не дает. Как петушок. Не оставит без внимания ни одну женщину в редакции: кому-то скажет комплимент, кого-то погладит по плечику, кого-то ущипнет за бочок. Только корректоршу Власьевну избегает: она была подругой первой жены Гугляра. Хоть лет тридцать прошло уже после развода, Власьевна не могла его простить и была в отношениях с Михаилом Михайловичем презрительно холодна.

Гугляр же как-то раз сказал товарищам в минуту откровения о причине развода с первой женой. Просто она была стервой. Без конца жаловалась на него в профком, в партбюро, полагая, что они-то помогут наладить ей личную жизнь.

— После развода я четыре года холостяковал. И не позволял себе лишнего, — говорил Михаил Михайлович.

— Что тебе, что Шуклину мы так и поверили, — ехидно улыбался Добромыслов.

В редакцию газеты «Вперед» Михаил Михайлович пришел, как и Шуклин, из многотиражки. Писал, однако, слабее его. А посему охотнее всего делал различные отчеты и небольшие информации.

Гугляр — заядлый шахматист. В редакции ему нет равных.

Впрочем, не совсем верно — нет равных. Не хуже играет и фотокорреспондент Наум Добромыслов. Ему сорок восемь лет, он коренаст, широкоплеч, на голове у него сверкает большая, во всю макушку, плешь. В редакции Наум со всеми на «ты» — от редактора до молоденькой его секретарши Аллочки. Все зовут Добромыслова Наумом — и редактор, и та же Аллочка.

В шахматы Гугляр и Добромыслов обычно играют после работы. Чаще всего в фотолаборатории. Там укромное место, туда реже заглядывает редактор, в фотолаборатории можно всем курить — и играющим, и болельщикам, а Михаил Михайлович у себя курить не разрешает. С тех пор, как сам лет пять назад бросил — язва замучила.

Шуклин к шахматам равнодушен. Но болеть любит. Ему кажется порой, что, сядь он за доску, не уступил бы ни Гугляру, ни Добромыслову. Его ходы, он убеждался, были подчас вернее и сильнее тех, что делали чемпионы редакции.

Однажды он осмелился, сел играть с Наумом. И тот ему чуть ли не детский мат в два счета поставил. Да еще и подзуживал потом: «Одно дело, Федя, со стороны подсказывать, другое — самому играть. Шахматы — это искусство, а в искусстве, как ты писал однажды, одним созерцанием хрен чего добьешься». Шуклин никогда ничего подобного не писал, но у Наума это прием такой. Мол, не кичитесь, товарищи журналисты, мы, фотографы с семиклассным образованием, тоже кое-что кумекаем.

Вообще-то он был беззлобным, Наум Добромыслов. И семьянин, говорят, неплохой. Спиртного не употребляет, разве что с гонорара когда. А так — всю зарплату домой, Ниночке, несет. Купил уже «Жигуленка», дачку-скворешню.

И тем не менее… Тем не менее легенд и сплетен про Наума в редакции, да и вообще в городских журналистских кругах, ходит множество. Где правда, где выдумка — никто не знал. Потому что всевозможные слухи Добромыслов частенько распускал про себя сам.

Сидит в фотолаборатории, играет в шахматы с Гугляром и рассказывает:

— Помнишь, Михаил, я в прошлом году в больнице лежал? Шишку на голове мне вырезали. Только, чур, ребята, об этом никому! — предупреждает Федора и Михаила Михайловича, хотя рассказывает эту байку уже не впервые. — Так вот, а перед больницей я познакомился с одной студенткой. Хорошенькая такая, я ее на машине до института подвозил. Договорились встретиться — и тут операция. Тогда я из больницы звоню ей — она на квартире с телефоном жила, комнату снимала. Договариваемся насчет встречи. Студенточка даже навестила меня. Ага. Договорились мы, значит, с ней, и я после больницы заявляюсь к ней в комнату. Она, конечно, стол накрыла, то, сё. Короче, мне понравилось у нее. Сегодня понравилось, завтра понравилось, послезавтра. Зачастил. А у меня ведь, товарищи, жена! Как быть, что придумать? Я и придумал. Говорю Нинке своей: «Мне врачи сказали, что после этой операции на голове мне нужен полный покой». Нинка руки скрестила на груди, испугалась: «Вай-вай-вай! Ладно уж, отдыхай».

— Ох и брехать ты здоров, Наум, — не выдерживает Шуклин.

Добромыслов поднимает на Федора возмущенные глаза.

— Не веришь? Иди у Нинки спроси.

— Я не про то. Про студентку.

— Тебе телефон ее дать, адрес, чтоб подтвердила? Жаль, окончила она институт, по распределению уехала… Шах! — торжественно поставил Наум свою ладью перед королем Гугляра. И, увлеченный игрой, тут же забыл, что только что молол.

Добромыслов в газете с самого ее первого номера — вот уж десять лет. Раньше он сотрудничал в молодежной газете. Переманил его нынешний редактор, человек опытный. «В твои ли годы по командировкам мотаться? А у нас — всегда на месте, всегда дома», — сказал он, и Наум, тут же взвесив все «за» и «против», согласился. Для солидности лишь поторговался малость насчет условий работы.


Через год после Добромыслова пришла в редакцию Инга Кузовлева. Тоже из молодежной газеты, тоже по приглашению редактора.

Инга, Шуклин и Михаил Михайлович — это отдел культуры. Сидит Кузовлева в одном кабинете с Федором, напротив него. Сейчас, когда Шуклин пишет рецензию на спектакль, ее стол пустует. Часов в десять она позвонила Гугляру и попросила не терять ее.

— Я из райисполкома звоню, — ясным — с небольшой картавинкой — голосом сообщила она. — Ордера сегодня должны выдавать.

Ордер — дело важное, необычное. Михаил Михайлович даже обрадовался:

— Вот как! Желаю успеха, и без ордера не заявляйся!

Обычно же от звонков литсотрудницы Кузовлевой Гугляр морщится. То она задерживается на полдня — приболела, то работает дома над статьей, а приносит информацию или ничего не приносит, то очередь в парикмахерской пережидает. Гугляр даже подумывал положить этому конец, да посмотрел на Ингу с другой стороны. Она ведь в редакции одна из тех, кто не считается с личным временем в выходные. Где бы ни попросил побывать ее Гугляр в субботу или воскресенье — на празднике ли проводов зимы, на межвузовском смотре художественной самодеятельности, на городском книжном базаре, Инга принимала задание безотказно. Даже Шуклин, мужчина, иногда придумывал отговорки, а она, безмужняя женщина, имевшая к тому же сына-школьника, никогда не заставляла упрашивать себя. И ради такой преданности газете Михаил Михайлович вынужден был прощать Кузовлевой ее слабости.

Инга была на пять лет моложе Шуклина, учились же в университете они в одно время. Правда, она на очном, а он — на вечернем отделении. Но друг друга немножко знали — в основном по встречам на рабкоровских слетах. Позже, когда Шуклин перешел в многотиражку, а Кузовлева — в молодежную газету, они уже виделись чаще — на вечерах в Доме журналистов, на пресс-конференциях, на журналистской базе отдыха. Одно время Федор даже симпатизировал невысокой, щупленькой, всегда коротко подстриженной Инге. Но порвать с Натальей — у него и в мыслях этого не было.

Работали Инга с Шуклиным исправно, отдел их постоянно отмечали на летучках, редактор ставил в пример атмосферу доброжелательности и творчества в отделе. Гугляр при этом удовлетворенно мял подбородок: мол, знай наших. А размышляя наедине с самим собой, все-таки думал, что между его подчиненными существуют не только деловые отношения. Никогда Шуклин и Кузовлева не ссорились, не доносили друг на друга, на редакционных неофициальных вечеринках всегда сидели рядышком — с чего бы это? Нет, говорил себе Гугляр, меня, стреляного воробья, на мякине не проведешь! Что-то между ними существует. Ну, да аллах с ними, лишь бы это не отразилось на работе отдела.

И не только Гугляр не верил в чистые отношения Инги и Федора. Некоторые любознательные редакционные женщины даже пытались вызвать Кузовлеву на откровенность: что, мол, между вами? Скажи, мы никому не проболтаемся. А она только хохотала: «Честны мы с Шуклиным, как дети…»

Откровенно говорила Инга, а любознательные подмаргивали друг другу: ври, мол, давай побольше, ври…

8

Шуклин как раз выводил свою фамилию под рецензией, когда раздался телефонный звонок. Он снял трубку, прижал ее плечом к уху.

— Алло, Шуклин слушает.

— Добрый день, товарищ Шуклин.

— Добрый. Это кто?

— Ах, какой!.. — раздался хохоток. — Уже не узнает…

— Нелли?

— Она. Ну, как ты?

— Нормально. Вот рецензию закончил.

— А о вчерашней встрече во Дворце?

— Написал, — соврал Шуклин. — Небольшую информацию. За твоей подписью.

— А фамилию мою знаешь?

— Знаю. Лыхина.

— Ну даешь, Шуклин! — весело воскликнула Нелли Васильевна. — Хорошо, что тебе позвонила, а то бы опозорил ты меня на весь город. У меня ведь своя фамилия — Малых. — И уже тише, спокойней добавила: — С Колей мы были на разных фамилиях.

— Добро, я исправлю подпись.

— Когда появится информация?

— Скорее всего послезавтра, в среду. — А сам подумал: надо срочно, сейчас же ее написать.

— Я к тому, чтобы газету успеть купить.

— Не успеете — я выручу.

— Ну и прекрасно! А я волновалась. Федя… у тебя рядом никого там нет?

— Никого.

— Федя, приходи, как выйдет газета, а?

Шуклин замялся:

— Д-д-д… У нас тут собрание намечают, — сказал он первое, что пришло на ум. Честно говоря, он не хотел новой встречи: сколько веревку ни вить, а концу быть. Воскресенье девятого декабря не повторится!

— Собрание, Федя, переносится… Тебе плохо у меня было? Неинтересно?

— Нормально.

— Так я жду, Федя. В среду. В пять часов.

И положила трубку.

У Шуклина вывалилась из пальцев трехцветная ручка.

— Кажется, спектакль продолжается.

9

Ликующая Инга влетела, держа над головой белую бумажку.

— Ура, Теодор! (Она иногда в шутку так называла Федора.) Двухкомнатная квартира в руках! Прощай, коммуналка, прощайте, вредные соседи, прощай, общая кухня! Инга Кузовлева отныне будет жить отдельно.

Услышав голос Инги, зашел Михаил Михайлович. Прямо с порога протянул руку. Так, с протянутой рукой, и прошел через весь кабинет.

— Поздравляю, Инга!

— Спасибо, Михаил Михайлович.

— Надеюсь, на новоселье пригласишь?

— Еще бы! В пятницу буду переезжать.

— Теперь тебе есть где посвиданничать, — двусмысленно подморгнул Федору Гугляр.

— Само собой! — не растерялась Инга, — И первый кавалер — вы.

— Согласен. Но, может, есть и помоложе?

— Никаких помоложе! — рубанула Инга рукой с ордером.

— Ну-ну. Тогда с сегодняшнего дня я начинаю пить настойку из женьшеня.

Еще две минуты похохотали, подурачились, и Кузовлева серьезно сказала:

— Правда, Михаил Михайлович, приходите в пятницу, и ты, Федя, приходи. Тебя с Наумом я еще прошу помочь и шмотки перевезти. Идет?

— Идет, Инга. Ну, я очень рад за тебя. Устраивайся.

Гугляр ушел.

Инга принялась снимать шубу.

Шуклин взял в руки рабочий блокнот. А что его брать? В нем нет ни единой записи о вчерашней встрече с восьмиклассниками во Дворце машиностроителей. Придется писать по памяти.

Да что тут вспоминать! Все — перед глазами: и зал, заполненный учащимися, и ветеран Образцов с его рассказом о рабочем пути, и Севастьянов, и он сам, Шуклин, и памятные подарки…

— О! — воскликнул Федор. — Инга, ты знаешь, что мне вчера подарили?

— Где?

— Во Дворце машиностроителей.

— Сувенирный самовар.

— Не угадала.

— Поделку какую-нибудь.

— Мимо! Повесть «Паводок» хорошо тебе знакомого Василия Рябцева.

Инга скривилась, как от кислого яблока.

— Мы же с тобой, Федя, договорились не упоминать его имени.

Шуклин осекся. Действительно, он поступил сейчас бестактно. У Инги такое чудесное настроение, а он влез с этим Рябцевым.


Василий Рябцев — сорокатрехлетний литератор, автор двух повестей. Пока не член Союза писателей, но надеется, что после третьей-то книжки его примут непременно.

Ради этой третьей книги он оставил службу и живет теперь на иждивении жены. Но зато каждый день помногу пишет… По крайней мере, так он приятелям рассказывает. Надеется, что труд его со временем оценят достойно.

Внешне Рябцев — красавец. Чуть выше среднего роста, атлетически сложен, зубы белые, ровные, ироническая улыбка, лицо мужественное, на круглом подбородке — ямочка. И говорит — заслушаешься. Тут тебе и пословица-поговорка, и анекдотец, и свежее образное сравнение. А главное — самостоятельное суждение обо всем: о людях, о событиях, о книгах…

Все у Рябцева прекрасно, кроме души.

Душа у него с гнильцой. Шуклин судит об этом лишь по одному случаю, рассказанному Ингой, которой он верил, как себе. Но и одного случая хватает порой, чтобы судить о человеческой душе, если этот случай из ряда вон выходящий.

Лет двенадцать назад Рябцев работал в молодежной газете. Вместе с Ингой и ее будущим мужем Юрой Кузовлевым. Многие журналистки, комсомольские работницы области, с которыми по роду службы встречался Рябцев, были от него без ума. Какая внешность, как говорит, какие жесты! Киногерой — и только!

Рябцев, естественно, знал о притягательной силе своей личности, нередко пользовался этой силой — с разбором и без разбора.

Однажды доверилась ему и Инга…

Только однажды! Он приглашал ее потом часто и в ресторан, и к себе домой, но она была словно каменная и на все уговоры отвечала одинаково: «Все, Вася, один раз побаловалась — хватит. У меня жизнь впереди».

Время шло. У Инги складывались все более близкие отношения с ответственным секретарем Юрой Кузовлевым. Юра предложил ей вскоре выйти за него замуж.

Свадьба проходила в общежитии, где жили молодожены, — веселая, шумная, хоть и немноголюдная. Рябцев явился без жены, вел себя шумно — больше всех говорил за столом, рассказывал во всеуслышание сальные анекдоты о женихах и невестах. И чаще Юры танцевал с Ингой. Да еще цинично нашептывал ей на ухо: «Может, все-таки повторим ту ночку?» У нее была мысль врезать ему пощечину, да не хотелось портить веселую свадьбу.

Кузовлев и Рябцев продолжали после свадьбы дружить — Инга умолчала о пошлостях Василия. Может, подумала, его выпивка подпортила. К тому же и Рябцев в отношениях с ней стал более сдержанным и осмотрительным.

Гром грянул после рождения сына. Юра, как водится, пригласил друзей-приятелей. Повод самый что ни на есть торжественный: сын родился! Были подарки, застолье, шуточные речи, добрые пожелания новорожденному и родителям. Кто-то даже стихи прочитал по этому поводу.

Рябцев тоже поздравил Ингу и Юрия с наследником, а потом со злым намеком сказал:

— Но вообще-то мальчик и на меня немного похож. Подбородок вон раздвоенный… Выпьем за то, чтобы наши дети походили на нас.

Кто-то слова Рябцева принял за очередную шутку. Кто-то побарабанил по столу пальцами: надо присмотреться к подбородку мальчика. А Ингу как кипятком обожгло. Она, скрипнув зубами, выпалила:

— Врешь! От тебя у меня ничего не получилось! Вон, негодяй, отсюда!

— Да я пошутил, — кинулся оправдываться Рябцев.

— Жестоки твои шутки! Хватит меня терроризировать! Да, я однажды была с тобой, но на этом, слава богу, мы и расстались. Вон отсюда!

Когда гости разошлись, Инга во всем призналась Юре. Сидя на полу, обхватив его ноги руками, плакала и рассказывала. Он безмолвно стоял, слушал — и про тот случай, и про приглашения в ресторан, и про шепотки на свадьбе. А выслушав, холодно сказал:

— Рябцев, конечно, подлец. Но и ты хороша. И я бы тебе все простил, все бы понял, случись сегодняшнее в присутствии тебя, меня и Рябцева. Но ведь у нас полтора десятка гостей было. Значит, всё станет завтра известно всему городу. Значит, сколько ни живи я тут, на меня будут показывать пальцем: «А сына-то ему сделал Рябцев». И ведь не станешь же им доказывать, что никакой ямки на подбородке у нашего малыша нет… Я умру от такой жизни…

Через два дня Юра рассчитался, а на третий уехал. Подальше от дома — куда-то в Среднюю Азию.

10

С работы Шуклин возвращался нынче раньше обычного. А точнее — вовремя. Ровно в шесть часов он покинул редакцию, сел на троллейбус и уже через полчаса был на своей Новой улице.

Возле его дома мальчишки играли в хоккей. Воротами служили перевернутые деревянные ящики. Задумавшийся Федор чуть не наскочил на один из ящиков. Чертыхнулся и услышал смех взрослого человека. Поднял голову — перед ним, у двери подъезда, стоял Севастьянов.

— Размечтался, что ли, Федор… э-э-э… Григорьевич?

— Морозно вот, очки запотели.

— А я думал — размечтался. С вашим братом — творческими людьми — это случается… Я тут стою, наблюдаю, как пацаны шайбу гоняют. Заодно свежим воздухом дышу.

Больше всего Шуклин опасался, что Дмитрий Иванович начнет расспрашивать о вчерашнем. Но он не расспрашивал, а только пронзал Федора все понимающим взглядом и щерил рот в ехидненькой улыбке.

— Как дела?

— Нормально. А что?

— Так просто. Я по себе знаю, что жены не любят поздних возвращений…

Это был намек на вчерашнее.

— Наталья в этом смысле — молодец.

— Воспитал, видать. Так и надо. А раньше все скромничал, скромничал, Федор… э-э-э… Григорьевич. Пока не попался.

Севастьянов почти заслонил собой дверь, и Шуклин не мог свободно пройти к себе, чтобы не услышать разные пакости.

— Вы ревнуете?

— Голубчик! — всплеснул руками Севастьянов. — В мои годы? Да и к кому ревновать? К этой… развалине?

— Не смейте так о ней! — почти крикнул Шуклин и резко вплотную приблизился к Дмитрию Ивановичу. — Разрешите пройти.

11

В среду в пять часов Нелли Васильевна и впрямь была дома. Она, переодевшись в свой любимый пестрый длинный халат, направилась в кухню и зажгла газ. Еще на работе она продумала, что приготовит на ужин. Эскалоп с жареной картошкой, шпроты, сыр, маринованные грибы, свой любимый клюквенный напиток. А придет ли на ужин Шуклин? Газету с информацией она, конечно, купила, но ей хотелось проверить, твердое ли слово у Феди, может, и он из тех, кто, пообещав, потом забывает обещанное, придумывая разные оправдания. Ей не хотелось верить, что он такой, очень не хотелось. Она всегда ценила в людях обязательность и была бы весьма разочарована, окажись Федор пустословом.

Нелли Васильевна усмехнулась, вспомнив, как Шуклин сказал ей: «Я, как французы, бреюсь на ночь». Просто так сказал, а она эту фразу оценила. И Шуклина оценила. Счастливая, должно быть, у него жена. И она, Нелли Васильевна, не будет мешать этому счастью. Сегодня, если Федя придет, их встреча будет последней. Так она хочет. Да, пожалуй, и он.

Сквозь шкворчанье жарящейся картошки и эскалопов она не сразу расслышала телефонный звонок. А услышала — кинулась в комнату, не вытерев мокрые руки.

— Алло.

— Нелли?

— Я.

— Узнаешь?

— Узнаю.

— Так можно газету занести?

Наивный Федя человек!

— Обязательно. На память. Ты откуда звонишь?

— С Пионерского проспекта. Из автомата.

— Рядом почти. Приходи!

Минут через десять он явился. Кнопку звонка нажимал с колотящимся сердцем. «Что я делаю? Что я делаю? Зачем я пришел? Газету можно было послать по почте. Но что о нем подумает Нелли? Трусишка, скажет. А еще мужчина называется. Зачем же тогда целовал?..»

В коридорчике он стряхнул с шапки снег. Из бокового кармана вынул купленную на всякий случай бутылку коньяка.

— А это зачем? — удивилась Нелли Васильевна. — Я думала, что ты мне цветы принес, — с обидой произнесла она. И более снисходительно добавила: — Ох и кавалеры нынче пошли…

Федор покачал головой: и впрямь оконфузился. Мог бы действительно зайти в цветочный магазин, купить какой-нибудь букет. Посреди зимы любые цветы душу греют. Горячительное не забыл прихватить, а не додумался женщине сделать приятное. «Сухарь я, — обозвал он себя, — я ведь и Наталью цветами не балую. Разве что на день рождения дарю. И то их в газете или портфеле домой приношу. Сухарь я черствый, зря ты, Нелли, прошлый раз говорила, что я нежный…»

Он повесил пальто, снял холодные ботинки, обул мягкие, с опушкой, тапочки. Прошел в комнату, освещенную золотистым светом. Хорошо. Тепло. Уютно после декабрьской простуженной улицы. Устало опустился в кресло на колесиках, в котором сидел в прошлое воскресенье. И подумал, противореча — который раз за эти три дня! — самому себе: «Вот бы изредка приходить сюда. В это тепло, в этот уют. Слушать нешумный магнитофон — как в прошлый раз… Вот бы изредка… А то не жизнь, а замкнутый круг: полсуток — дома, полсуток — на работе, полсуток — дома, полсуток — на работе. В отпуск только втроем: я, Наталья, Эля. Чаще всего — на базу отдыха, что недалеко от города. Надоедаем друг другу еще больше, чем когда работаем. Ни минуты вольной жизни. А мне ведь уже сорок, я уже еду с ярмарки. Вон Гугляр с Наумом — те каждый год в санатории бывают, и одни. За месяц соскучатся по дому и семье — во много раз роднее, рассказывали, кажутся после и дом, и семья. А, кроме того, впечатлений сколько! Скольких людей разных встречают. Молодеют душой и телом. Я не рвусь пока в санаторий. Но имею я право хоть тут, в городе, отвлечься от всего? Ханжи скажут: не имеешь, ибо за спиной у тебя жена и дочь. И добавят: а что, если и твоя Наталья ту же песенку запоет? Каково тебе будет?.. А каково действительно? Не одобрю, конечно, — я хоть маленький, но эгоистик… То-то ж, скажут ханжи!.. Но я не сдамся. Я, — отвечу, — за разумность во всем. Даже в отношениях между такими близкими людьми, как муж и жена, не исключены секреты. И они в большинстве семей, уверен, существуют. Раскрой их, представляю, какая бы волна разводов прокатилась по земному шару! Ведь супруги бы узнали все-все друг про дружку — начиная от ошибок молодости и кончая случайной встречей с незнакомым человеком!»

Шуклин сидел, полузакрыв глаза, в забытьи сидел.

«Братцы вы мои, — вдруг очнулся он, — какую чепуху я несу! До чего я додумался за эти дни? Не соглашаюсь с ханжами, а сам не знаю, как взорвался бы, уличи Наталью в чем-либо. Нет, не эгоистик во мне сидит, а огромный, как боров, откровенный эгоист».

Нелли Васильевна не мешала размышлять Шуклину. Она, грешным делом, даже подумала, что он уснул. А потому ходить старалась мягко, ставила тарелки на стол бесшумно. И только когда управилась, нарушила тишину.

— Кушать подано. — Лицо ее сияло довольной улыбкой — как в первый день встречи. — Федя, только давай сегодня не пить.

— Это почему же?

— Хочу чистоты. Во всем…

— Тогда включи магнитофон. Пожалуйста.

Нелли Васильевна включила магнитофон. Лента была не ТА, не с современной ритмичной музыкой, похоже — иностранной. Сегодня пел Высоцкий. «Ладно, сгодится и он, — решил Шуклин, — не перематывать же кассету…»

Сели за стол. Нелли Васильевна пододвигала полные тарелки к Федору.

— Не стесняйся, ешь, ты ведь с работы.

— Ем-ем. У тебя все так вкусно!

— Даже шпроты, — усмехнулась Нелли Васильевна.

— Даже шпроты, — понял шутку Шуклин.

Федор ел жадно, с наслаждением. Ему было за столом приятно: музыка, теплый мягкий свет, рядом — женщина. Добрая, приветливая женщина, к которой он будет иногда приходить. И которая вот сейчас склонилась к нему на плечо и хочет, по-видимому, сказать что-то приятное.

И она говорит:

— Мне так хорошо с тобой, Федя. Но я никогда не была в жизни воровкой. А тут чувствую: уворовываю тебя. Потому прошу: давай не встречаться. Давай расстанемся по-доброму. А что случилось между нами — забудем… Мне жаль тебя, и я боюсь…

— Чего боишься?

— Что я тебя однажды не отпущу… Только не подумай, будто я, как кошка с мышкой, с тобой поигралась — и до свидания. Просто, Федя, мне, я еще раз почувствовала, приходящего мало.

«А мне так здесь уютно… — с горечью подумал Шуклин. — Но, видно, непригодный я любовник, коль мне указывают от ворот поворот».

Он подумал так, но при расставании не упрекнул Нелли Васильевну ни словом за неожиданную развязку недолгого их знакомства. Лишь раскланялся, вроде бы извиняясь, как извиняются, когда постучались не в те двери.


Дома Наталья встретила его вопросом:

— Есть хочешь?

— Спасибо. Хотя… супчика бы похлебал.

Из многолетней семейной практики Шуклин знал, что отказ от еды грозит всевозможными подозрениями.

— Опять «болел»? — спросила с кухни Наталья.

— Опять. Наум сегодня три один выиграл.

— А тебе радость.

— Да я не только «болел». Я и к летучке готовился. Не тащить же недельную подшивку домой.

— Иногда таскал — и ничего. Мне кажется, ты из-за рюмки остаешься.

— О, это уже перехлест с твоей стороны, Наталья, — недовольно прикрикнул Федор, включая телевизор. — Знай меру! Я и на свои куплю, если захочу. Я не Севастьянов.

— А что Севастьянов?

— Тот может пригласить женщину в кафе, а сделает так, что расплачивается она, — вспомнил Шуклин рассказ Нелли Васильевны.

«Куда это меня занесло? — испуганно подумал Федор. — Дернуло меня сравнить себя с Севастьяновым!»

Но — снежный ком под гору пущен!

— А откуда тебе это известно?

— Оттуда. Сам бахвалился, — соврал Шуклин.

— Негодяй он после этого.

— Я и говорю: негодяй.

— А ты еще с ним чай пьешь…

— Больше не буду, — обрадовался Федор вроде бы благополучному исходу диалога.

— …перед какими-то пионерами выступаешь.

— Больше не буду!

— Что ты забубнил: «Не буду! Не буду!» Лучше вовремя домой приходи! Вон в понедельник пришел вовремя — и постирать помог, и с Элей позанимался. Какой из тебя отец — с дочерью раз в году занимаешься.

— А зачем с ней заниматься? Она отличница.

— «Зачем, зачем?» Затем… Иди ешь свой супчик.

Чувствовалось, что у Натальи настроение незлое, она бурчит просто так, для острастки. У порога кухни Федор обнял жену, поцеловал в ушко с золотой сережкой-сердечком. Подумал при этом: «А может, и правильно поступила Нелли? Вдруг бы она впрямь украла меня у Натальи? Я-то хоть и убеждал себя, что не поддамся ни на какие соблазны, ни за что не брошу семью, но ведь не зря, наверное, говорят, что сердцу не прикажешь. Вот и мог бы послушаться сердца».

Суп был горячий, не очень вкусный — должно быть, пакетный, с добавлением картошки и сухой заправки. Но Федор ел его и нахваливал, что делал весьма редко.

По телевидению начинался какой-то детективный фильм. Наталья прилегла на диван, приготовилась смотреть.

Ел Шуклин шумно — чтобы жена слышала. «Надо ей, — размышлял он, — с гонорара купить цветы. Целый большой букет. Пусть радуется — она любит цветы. Жена у меня заслужила их. Вот взять сегодняшний вечер. Другая бы запилила мужа: „Где был? В редакции? Я завтра проверю. И редактору позвоню, чтобы не устраивал в редакции посиделки!“ А моя — нет, моя сор из избы не понесет. Только подулась маленько — и все. И ведь первый вопрос задала не какой-нибудь, а: „Есть хочешь?“. Понятно — жизнь знает. Начни она скандалить — и я заерепенюсь: мол, домой потому неохота приходить, что ты меня пакетным супом кормишь. А так — все в порядке. Я уверен, что семейные ссоры чаще всего случаются из-за незнания одной истины, которую я как-то вычитал: нельзя быть принципиальным в мелочах. А Наталья — жизнь знает… И в аптеке на хорошем счету…»

Федор уже давно дохлебал суп — весь, без остатка. Наталья не любит, когда в тарелке хоть ложка не съедена.

— Спасибо! — громко сказал Федор и направился к дивану.

Присел у Натальиных ног и стал смотреть детектив — за компанию.

12

Старшая сестра Рябцева написала брату письмо: давно болею, стало совсем худо. Врачи советуют облепиховое масло попить. А в аптеках у нас его нету…

Получив письмо, Рябцев задумался. Лекарство это, конечно, дефицитное, в аптеках у них в городе тоже не стоит на полках.

Можно так и написать сестре, глубоко извинившись.

Но, с другой стороны, сестра к нему как к писателю обращается. Вон как хитро просит: «Возможно, вам, писателям, достать то масло легче, чем простым смертным. Так уж будь добр, постарайся для меня. А то совсем язва замучила».

Писателем его сестра называет — это лестно. Когда он, Вася Рябцев, учился в университете, сестра нет-нет, а подбрасывала четвертную, что при невеликой студенческой стипендии служило немалым подспорьем. Не раз он подумывал, чем бы оплатить сестринскую доброту — подарок какой купить или деньги послать, да все откладывал. Не заметил, как двадцать с лишним лет пролетело.

Но теперь-то он поможет сестре. Обязательно поможет! Чего бы это ни стоило. Пусть узнает сестра, пусть всему городку расскажет, каков он у нее, брат-писатель!

Василий отложил в сторону рукопись новой повести и пересел за журнальный столик — к телефону. Позвонил одному приятелю, другому, третьему… Все шарахаются. Один говорит: «Да это такая редкость! Я лучше, Вася, тебе дубленку достану». Остальные в том же роде отвечали.

Напрасными оказались и звонки в аптеки.

И вот тут-то он понял: «Дело — швах; надо, видимо, действовать иначе. Надо действовать не по телефону».


Медсестра Зоя Лядова жила одна в двухкомнатной кооперативной квартире. Рябцев мужа ее хорошо знал — по университету. И не просто знал, а даже дружил с ним. Они вместе в волейбольной команде играли, были чемпионами области и зоны. И когда Лядов женился (Рябцев в то время работал в молодежной газете), то заявился однажды к старому другу с просьбой: «Помоги вступить в кооператив». Рябцев, дабы показать свои возможности и способности, начал действовать незамедлительно. Он уговорил редактора подписать липовое письмо с ходатайством в горисполком о приеме якобы рабкора Лядова в один из кооперативов. Сам отнес это письмо, вместе с Лядовым явился на прием к заместителю председателя горисполкома, ведавшего всякими жилищными делами.

И вопрос, как говорится, был утрясен. Через полгода Рябцев был на новоселье у друга.

После того они расстались, и надолго. Лядову больше не нужен был журналист Рябцев, а тот, в свою очередь, не нуждался в переводчике Лядове. Встретились они года через три, в Доме печати, куда забрел подвыпивший Лядов. Он обнял старого друга, расцеловал и расплакался.

Случилась вещь довольно рядовая: Лядов стал попивать. Сегодня приходит с запахом, завтра, послезавтра… Зое сие, естественно, не нравилось. Впрочем, это мягко сказано — не нравилось. Она физически не могла терпеть подвыпившего мужа рядом. Разочаровалась она в Лядове и как в человеке. Скучно ей с ним стало, неинтересно. Кроме работы, ничего у него на уме не было. Ни в лес его не затянешь, ни на пляж, ни в гости. С таким всю жизнь жить — лучше не жить.

Зоя начала скандалить. По каждому пустяковому поводу. Делая, однако, упор на выпивки.

Нервы у Лядова были далеко не железными, временами он не сдерживался и доказывал свою правоту кулаками. Пил после этого два-три дня, что называется, по-черному.

Однажды он заявился домой совершенно трезвый и увидел такую картину: в коридоре стоит его чемодан, на чемодане лежат его пальто, шапка, книги (в основном на английском). А у входа в комнату, уперев руки в боки, стоит Зоя. Злым огнем сверкали ее глаза. Сжав зубы, она сказала: «Убирайся, чтоб и духу твоего тут не было». И подтолкнула при этом ногой вещи к выходу.

Вот так они и расстались.

Лядов рассказал обо всем Рябцеву. Тот сочувственно вздыхал: «Да, старик, такая наша мужская судьба. Но ты не отчаивайся, специалист ты хороший, мужик — тоже, бабу себе быстро найдешь. Их вон только по статистике десять против нас девяти. А на самом деле — еще больше».

Прошло время. Рябцев слышал, что Лядов поумнел, женился, заимел сына. Слышал также, что Зоя не один месяц убивалась по Лядову, терзала себя: «Дура я, дура, своего мужика чужой бабе добровольно отдала. Хотела перевоспитать его, думала — выгоню, он одумается, на коленях будет прощение просить. А он — бах! — и женился…»

И вот, листая телефонный справочник, Рябцев наткнулся на знакомую фамилию. И осенило его: «А что, если к Зое обратиться? Может, у них в медсанчасти есть облепиховое масло? Пусть уважит. Я ведь им когда-то сделал квартиру. Надо непременно ей сегодня позвонить. Впрочем, лучше увидеть…»

В седьмом часу вечера он был у дома двадцать семь по улице Чернышевского. Номер квартиры он забыл, но запомнил приметы: последний подъезд, первый этаж, дверь налево.

Дверь открыла Зоя, которую он и узнал-то не сразу. Даже переспросил:

— Вы — Зоя?

— Я, — ответила она. — Разве не похожа?

— На улице бы вас встретил — не поздоровался.

Зоя и впрямь здорово изменилась. Пополнела, как бы стала меньше ростом. Вместо ровных, необыкновенной белизны зубов теперь поблескивали холодком золотые коронки.

— А вы, Вася, все такой же, — стройный и красивый. Девки, поди, до сих пор прохода не дают, — сказала Зоя. — Прошу в комнату, у меня, Вася, гость.

Рябцев медленно, тихими шагами вошел в большую комнату. За раскладным столом сидел пожилой мужчина с пролысинами. Увидев Рябцева, мужчина встал, сделал шаг вперед, протянул для знакомства руку:

— Севастьянов.


Втроем дружно и весело они пили кофе, курили сигареты, болтали о новостях, сплетничали о городских знаменитостях — артистах, писателях, ученых. Причем Рябцев и Дмитрий Иванович очень быстро обнаружили близость взглядов и мнений, потому беседовали охотно, не стесняясь делать самые невероятные и смелые выводы и предположения по всем темам. Мимоходом Севастьянов ругнул порядки в медицине, и Рябцев его поддержал: вот даже какого-то облепихового масла для больного человека найти не может. А этой самой облепихой можно засадить весь земной шар.

— Кстати, — обратился он к Зое, — вы мне не поможете достать масла? Хотя бы сто граммов. Сестра просит.

Зоя стряхнула пепел с сигареты и кивнула на Дмитрия Ивановича:

— Вот к нему обращайтесь. У него соседка в аптеке работает.

Севастьянов медленно опустил веки в знак согласия: мол, у меня действительно соседка работает заместителем заведующего большой аптекой.

— Поможем, Василий… э-э-э… чеевич?

— Семенович.

— Поможем, Василий Семенович. Наталья мне обязана. Не раз еще дочку приведет — у той зубы совсем негодные.

Он вытащил из кармана авторучку.

— Дай-ка, Зоя, лист бумаги.

Зоя принесла чистую школьную тетрадку. Севастьянов бесцеремонно вырвал лист, принялся мелко писать.

«Повезло мне, — радовался Рябцев, — что я Зойкиного хахаля здесь застал. Он, видимо, мужик пробивной, если захочет, это облепиховое масло из-под земли достанет».

Была довольна таким исходом и Зоя. Не будь ее посредничества, считала она, не встретились бы Василий с Дмитрием Ивановичем, а, следовательно, Рябцев бы не один еще день мыкался в поисках лекарства.

Севастьянов свернул вчетверо записку, протянул ее Рябцеву:

— Держите, Василий… э-э-э… Семенович. Завтра подходите в третью аптеку на Коммунистической. Откажут — позвоните. Или… Лучше я вам позвоню сам. У вас есть дома телефон? Ну и прекрасно.

Рябцев спрятал записку в нагрудный карман.

— Премного благодарен. В случае успеха — с меня причитается.

— Ловлю на слове. Рад с вами еще встретиться.

13

В пятницу в двенадцать часов дня к Дому печати подъехал грузовик. Из кабины выскочила распаленная Инга Кузовлева и бегом кинулась к двери. Еле дождалась лифта. Она поднялась на десятый этаж и влетела в свой кабинет, во весь голос крикнула:

— Теодор, собирайся!

У сосредоточенного в этот момент Шуклина от неожиданного Ингиного крика чуть не слетели очки.

Он хотел выругать Ингу: так можно и заикой оставить. Но ее уже не было. Она побежала в фотолабораторию звать Наума Добромыслова.

Обещал Инге пособить при переезде помощник ответственного секретаря Борис Верхоланцев. Она по пути в фотолабораторию заглянула в секретариат.

Михаила Михайловича Гугляра не трогала — знала, что он сдает срочный материал в номер. Но Гугляр клятвенно обещал явиться на новоселье. К тому же как представитель профкома он должен был вручить Кузовлевой подарок от коллектива редакции — хрустальную вазу. Об этом Инга не знала, ей просто хотелось видеть у себя шефа, человека компанейского, ходатайствовавшего за нее.

Через пять минут бригада грузчиков — Шуклин, Добромыслов и Верхоланцев — уже сидела в кузове грузовика. Подняли воротники, опустили уши шапок — как-никак на дворе декабрь. Правда, мороз сегодня небольшой — около пяти градусов, но дул сильный ветер, кидая в лицо пригоршни колючего снега. Да и езда на открытой машине — удовольствие зимой не из лучших.

Шофер типографской машины — молодой парень — гнал машину бесцеремонно, не тормозя перед выбоинами и на поворотах, и, похоже, совершенно забыл, что в кузове люди. Наум, не выдержав очередной встряски, стукнул кулаком по кабине, и машина пошла тише. Теперь ее уже обгоняли не только легковушки, но и грузовики.

Несмотря на полдневное время, город казался сумрачным. Небо — сплошная чернота туч. И этот ветер с колючим снегом…

Шуклин не любил декабрь. Стоят самые короткие дни; уходишь на работу — темень, возвращаешься домой — темень. А погода неустойчивая, мерзкая. То плюс один-два градуса, то минус двадцать. Скорей бы наступил январь. Там уж хоть на воробьиный шаг, но день прибавляется. Да и погода устойчивее. Солнышко начинает появляться — бледное, обессиленное, но вселяющее надежды, что дело идет к теплу, к долгожданной весне, к желанному лету.

Летом Федор загадал съездить на родину, в деревню. Никого там у него не осталось — лишь троюродные дядьки и тетки. А тянет, сильнее магнита тянет отчий край, единственный и самый близкий на земле. Обещал взять с собой Элю, показать ей, где родился и вырос. Возьмет, она уже взрослая, обузой не будет. Пусть посмотрит вятские места, его деревеньку, где жила когда-то ее бабушка, где впервые встретился Федор с Натальей — будущей Элиной мамой. Может, и верхом на лошади дочь покатает — она давно мечтает об этом. Сейчас, правда, в колхозах от лошадей стараются избавиться, но вдруг у них в Березнике еще не перевелись умные руководители…

Дорога к старому Ингиному дому зимой не расчищалась, а потому была вся в снежных ухабинах и неожиданных буграх. На одном таком бугре передний мост машины резко приподнялся, и размечтавшийся Шуклин чуть не скатился с доски-скамейки. Наум его придержал. Он же поднял и соскочившие очки.

— Задремал, что ли?

— Тут задремлешь! Просто не удержался.

— Смотри, а то покалечишься, новоселье отметить не успеешь.

У панельного пятиэтажного дома машина остановилась. Первым спрыгнул Верхоланцев — легко, молодо. Спрыгнул и затанцевал, будто оказался на горячей сковородке.

Попробовал так же легко спрыгнуть и Шуклин. Приземлился на пятки и от резкой боли аж присел на корточки. «Старею, — с горечью подумал он. Но, увидев, как ловко спрыгнул с борта Наум, облегченно вздохнул: — А может, просто не умею».

Инга занимала комнату в трехкомнатной квартире. Шуклина поразила духота. «Как в таких условиях только живут? Неужели нельзя проветрить?» — подумал с осуждением он. Но, услышав в одной из комнат детский плач, все понял. Хотя… Он помнит, как они жили в однокомнатной квартире. Эля была грудной, и то находили возможность проветривать жилье. Терпеть не мог Федор духоты!

— Чего носом крутишь? — заметила его недовольство Инга. — Жарковато у нас? Ничего, потерпи, Теодор. Последние минутки я тут.

Квартира находилась на втором этаже, так что носить вещи было не трудно. Да и немного их у Инги, вещей. Шифоньер, небольшой книжный шкаф, две раскладные деревянные кровати. Остальное — мелочи: книги, всевозможные узлы, швейная машина. Даже стола не имела Кузовлева — некуда было ставить. Сын делал уроки за откидной дверцей книжного шкафа… Да еще холодильник имелся — ЗИЛ.

Работали дружно, молча. Сначала вынесли шифоньер — он самый тяжелый. Потом за другие вещи взялись. То, что полегче и помельче, носила Инга. Да еще Маша, невесть откуда взявшаяся. Заметив ее, Федор спросил у Инги:

— А это что за помощница?

— Маша. Ты разве ее не знаешь? Я тебе, кажется, про нее рассказывала. Подружка моя. Добрейшее создание. Наши сыновья вместе учатся, вот мы и подружились.

Слышал, слышал про такую Шуклин! Действительно, Инга не раз упоминала ее в разговорах. Она работает воспитателем в детском саду. Очень любит детей. Отчаявшись вовремя выйти замуж, родила сына. И это про нее недавно доверительно сообщила ему Кузовлева: «Маша мечтает о втором ребенке. Этот, говорит, уже вырос, с ним неинтересно». А Федор тогда сказал: «Хотел бы я увидеть твою Машу. Редкостный, видать, человек! Нынче родить двух детей многих женщин не заставишь насильно. Тех, кто имеет мужей, а эта… Гляди-ка ты!..»

И вот теперь он увидел «редкостную» Машу. Невысокая, она была посправнее Инги и менее изящна. Но лицо — молодое-молодое. Ни морщинки на высоком круглом лбу. И — черные, широко открытые глаза.

14

Примерно в тот час, когда Шуклин, сидя в кузове грохочущего грузовика, мечтал о лете, об отпуске, в кабинет Натальи постучал высокий красивый мужчина. Одет он был в белый полушубок, на голове лоснилась шапка из нутрии. Вошел с улыбкой, как давний знакомец, едва заметно поклонился.

— Я от Дмитрия Ивановича… — И протянул Наталье записку.

Наталья смутилась — вошедший, казалось, пронзал ее взглядом. Проверила верхнюю пуговицу на кофте — застегнута ли? Вспомнила, что «молнии» на сапогах наполовину сдвинуты — жарко в кабинете. Брала записку машинально, мысли были о другом: как бы понезаметнее застегнуть «молнии».

— Разрешите присесть? — с иронией спросил Рябцев (это был он).

— Ох, извините, — смутилась Наталья, — я и не догадалась пригласить.

Рябцев снял шапку, сел. Увидев, как Наталья застегивает сапоги и пытается это сделать скрытно, он усмехнулся уголком рта. Про себя, между прочим, отметил: женщина недурна собой, что называется, в самом соку.

Справившись с «молниями», Наталья наконец облегченно вздохнула. Развернула записку, медленно прочла. А прочтя, с полминуты молчала, обдумывая ответ. Сказала официальным голосом:

— К сожалению, ничем помочь не могу. Масло у нас бывает очень редко. Когда снова поступит — неизвестно.

Рябцев облокотился на стол. Вздохнул:

— А Дмитрий Иванович так обнадеживал. Говорил, что вы все можете.

Их взгляды встретились. «До чего ж он нагло и жадно смотрит на меня! — подумала Наталья. — Как и все красивые мужчины, он напорист и беззастенчив». Но не зло подумала, благодушно: отродясь злой не была.

— Жаль-жаль, — теребил Рябцев свои пальцы. — Мне так необходимо масло! Для сестры. И Дмитрий Иванович…

— Минуточку! — не дала договорить Рябцеву Наталья и встала из-за стола. — Посидите, я сейчас…

И удалилась из кабинета.

Наталья вспомнила, что совсем недавно она видела в сейфе заведующей два флакона облепихового масла. «Энзе», — объяснила тогда заведующая. Может, уступит она эти флаконы? Несамолюбива Наталья, а приятно ей было слышать лестные слова о себе. Пусть даже их сказал Севастьянов. Но он их сказал этому мужчине-красавцу, который, наверное, о ней такого же мнения. Надо не ударить в грязь лицом, во что бы то ни стало подтвердить свою репутацию.

Заведующей, однако, на месте не оказалось — ее срочно вызвали в аптечное управление. Наталья от досады ломала пальцы рук, стоя у дверей кабинета начальницы. Что же делать? Масло она любыми средствами добудет. Заведующая — женщина с сердцем, раздобрится. Наглеца-красавца же Наталья попросит прийти к концу рабочего дня.

С этим решением она и открыла дверь своего кабинета.

Рябцев снова расцвел в улыбке, как только Наталья вошла.

— Надеюсь, вы сейчас меня обрадуете?

— Не совсем, — скупо улыбнулась в ответ Наталья. — Но есть надежда. К концу дня вы можете подойти?

— Будь моя воля, я бы от такой очаровательной женщины вообще не уходил.

— Спасибо за комплимент.

— Это — убеждение. Я умею оценивать людей мгновенно.

— Вы психолог?

— Нет, писатель.

— Писатель? А как ваша фамилия?

— Василий Рябцев. Не слышали?

— Рябцев? У нас есть ваша книга — муж на днях принес, «Половодье», кажется.

— Чуть-чуть не так. «Паводок».

— Надо почитать.

— Рад буду услышать ваше мнение. У вас, надо полагать, тонкий вкус.

— Откуда это видно?

— Вы очаровательны, хотя неброски. У всех неброских женщин тонкий вкус. Они умеют верно ценить и человека, и произведение искусства.

— Да? А я этого за собой не замечала. — Но тут же спохватилась: «Впрочем, почему это не замечала? Мне не раз Федя говорил, когда я высказывала ему свое мнение о кинофильме или книге: „Зачем ты, Наталья, пошла в фармацевтический? Ты — прирожденный критик, тебе в Литинститут нужно было поступать“. И в людях я неплохо разбираюсь, в коллективе, например, меня уважают… Ты смотри, какой он, писатель, проницательный. А как обходителен! „Очаровательная“, „тонкий вкус“… Какие слова! От Феди никогда таких не дождешься. Сухарь он у меня, как пить дать, сухарь… Должно быть, у этого Рябцева счастливая жена. С таким рядом по улице пройдешь — все женщины засмотрятся, от зависти сгорят… Мой же Федя рядом вообще не любит ходить. Или бежит так, что за ним еле успеваю, или вдруг задумается о чем-нибудь, плетется, будто три дня не ел, и тогда я его чуть ли не за рукав тащу… Ах, есть же счастливые женщины!..»

— Вы о чем-то задумались? — прервал Рябцев минутное молчание.

— О предстоящем квартальном отчете, — откровенно соврала Наталья.

— Тогда я вам не буду мешать. До вечера.

— До вечера.

15

Газ к дому еще не был подключен, и Инга приготовила только закуску. Прямо на газете разложила колбасу, сыр, копченую рыбу, сало, хлеб. Все это порезала не очень тонко и не столь изящно — ребята устали, проголодались, им было не до изящества. Открыла еще припасенную банку шпротов, выставила три бутылки минеральной воды, вино. Поскольку стола у Кузовлевой не было, еду поставили на табуретку и подоконник в кухне. Внесли несколько стульев, кое-как расселись. Шуклину места не хватило, и ему уступила краешек стула Маша.

— Садитесь рядом, я не кусаюсь, — сказала она.

Не успели прикоснуться к еде, как раздался звонок. Инга подхватилась и побежала открывать. Вскоре из коридора послышался мягкий голосок Михаила Михайловича Гугляра. Решили подождать, пока он разденется, тем более что все знали: он должен был вручать подарок.

Но вот появился и Гугляр, прижимая к себе обернутую серой бумагой вазу. Инга усадила его на свой стул, а сама присоседилась к Науму, который не преминул подмигнуть Федору и вслух заявить:

— Нас с Шуклиным женщины любят больше всех. Не теряйся, Федя, держи марку, — поднял он вверх указательный палец.

— Наум! — прикрикнула Инга и толкнула его локтем в грудь.

— Замолчал-замолчал, — поняв, чего от него хотят, залепетал Добромыслов.

Встал Гугляр, все притихли.

Михаил Михайлович обвел присутствующих спокойным взглядом, сказал:

— Вместе с Ингой Кузовлевой, боевой нашей журналисткой, мы с нетерпением ждали этот день. День новоселья. Коллектив редакции поручил мне поздравить Ингу с радостным событием, пожелать ей большого счастья под новой крышей. Разрешите вручить ей на память наш скромный подарок. — Гугляр поднял с пола почти полуметровую вазу, развернул ее. Свет переливался в ее многочисленных гранях, Инга завороженно смотрела на нее, не веря, что отныне эта красотища будет принадлежать ей. — Держи, — протянул Михаил Михайлович вазу Инге. — Чур, только не урони.

Инга взяла подарок, на минуту растерялась, не зная, что делать с вазой. Спасибо Науму. Он взял ее у Инги и, не долго думая, отнес в комнату — ту, что поменьше. От греха подальше. А то ненароком и разбить можно.

Вернулся Наум, Гугляр поднял рюмку.

— Да здравствуют те, кто строил этот дом и кто будет в нем жить!

Все встали. Каждый норовил чокнуться с Ингой. У той, бедняжки, от волнения аж слезы выступили.

— Спасибо, Михаил Михайлович. Всем вам, ребята, спасибо. — Инга не удержалась и звонко поцеловала Гугляра. На щеке Михаила Михайловича остался оранжевый след от помады.

— И меня! — подставил щеку Наум.

Поднялся шум, хохот, когда Инга чмокнула и Добромыслова.

— Самозванец!

— Зачем помаду вытираешь?

— Боится, Ниночка заругает!

Ели аппетитно — все сегодня наработались. И Гугляр смачно уплетал колбасу с мягким ржаным хлебом — на обед он не ходил, один за весь отдел трудился.

Федору Маша подкладывала и колбасу, и хлеб, сделала ему бутерброд со шпротами. Приговаривала: «Вы ешьте, ешьте, вон сколько вещей перетаскали». Федор, смущенный таким вниманием, ел молча и все опасался возможных подначек со стороны Добромыслова. Но тот был занят Ингой и не замечал Машиных ухаживаний.

Подзакусив, хозяйка квартиры отыскала в беспорядке вещей проигрыватель, пластинки. Первым поставила диск с записью песен ансамбля «Бони М».

Нестареющий элегантный Гугляр не утерпел и пошел танцевать шейк. За ним — Инга, Верхоланцев, незаметный до сих пор.

Танцевали в большой комнате. Федор к шейку был равнодушен, Маша же решила покурить — при всей компании она это делать постеснялась. Она принесла из коридора сумочку, достала из нее сигареты, спички, встала у окна, у открытой форточки.

— Вы не простудитесь?

— Я закаленная. Мы в детсаде знаете, как группы проветриваем?

— Вот почему дети болеют, — усмехнулся Шуклин.

— Мы во время прогулок проветриваем. Или когда дети спят…

— Ну-ну.

— А дети болеют по другой причине. Квелых много среди них… Я своего Дениску сызмальства закаляла — тьфу, тьфу, тьфу! — вот уже одиннадцать ему, а ничем не болел. Вы не видели его?

— Нет.

— А хотите увидеть? Я вас приглашаю. Придете?

Маша с любопытством ждала ответа, делая неглубокие затяжки.

— Хм, — качнул головой Федор, не зная, что ответить. Вообще-то Маша, видать, человек славный. Растит без отца сына. И о втором ребенке, чудачка, еще мечтает. Это желание, наверное, от доброты у нее. Что она добрая — факт. Вон взяла отгул, чтобы помочь Инге. А как его, Федора, подкармливала! Ворковала над ухом: «Ну еще кусочек сырка… Еще бутербродик…» Чуть ли не как ребенка, за папу, за маму и бабушку есть просила. Чудачка! Федор уже подумывал написать про нее зарисовку — как о воспитательнице детсада. Но отказался от этой идеи во избежание кривотолков. Ожидал, что она попросит его о чем-нибудь — о каком-нибудь одолжении. Книжку там достать, билет в оперный театр, швейную машинку, на худой конец, отремонтировать. Но Маша ни о чем не просила. И вот приглашает посмотреть своего закаленного сына.

— Он у меня стихи пишет. Но никому не показывает. Вы разбираетесь в стихах?

Шуклин пожал плечами.

— Немного. В детских, по крайней мере, разберусь.

— Ага, тогда вы придете. Назначайте день.

«Что я делаю? Она меня, мягкотелого недотепу, уговорит, — с ужасом подумал Федор. — Не успел еще забыться роман с Нелли, а я начинаю новый… Хотя, почему это должен быть роман? Может, все закончится разбором стихов».

Думал так и не верил себе. Какие у Маши глаза! Омут! Она в упор глядит на него, и он тонет в этом омуте. И некому спасти его, подать руку, отвести эти глаза. Наум с Гугляром танцуют, на Ингу надежды мало — не будет же она мешать подруге вести с ним беседу.

— Назначайте день, — повторила Маша, стряхивая пепел на клочок газеты.

«А что, если завтра?» — внезапно определил время Федор. Завтра, в субботу, он будет на золотой свадьбе ветеранов труда Каменских — все в том же Дворце машиностроителей. Директор Дворца звонил редактору и почему-то просил прислать именно его, Шуклина. Редактор же не удивился — почему: «Ты ведь у нас, Федор, специализируешься с недавних пор на семейной нравственности, — сказал он. — Даже лауреатом за это стал. Вот тебе и карты в руки. Сходи. Я и Добромыслова подошлю, чтобы снимки сделал. Полполосы вам даю…» Итак — свадьба в два часа. А после нее он может заехать к Маше.

— Завтра после двух, — сухо ответил, наконец, Шуклин. — Но где вы живете?

— У вас есть ручка с бумагой?

— Журналист и без ручки — смешно.

Федор вырвал из блокнота листок, достал авторучку, протянул Маше.

Через минуту она вернула и авторучку, и листок с записанным адресом. Федор свернул его несколько раз и спрятал в задний карман брюк.

Маша затушила сигарету.

— Идемте танцевать. А то еще подумают о нас невесть что.

16

Наталья посмотрела на часы — оставалось сорок минут до конца рабочего дня. Вот-вот должен подойти Рябцев. Два флакона облепихового масла стояли у нее в столе. Заведующая без особого желания рассталась с ними, как поняла по выражению ее лица Наталья, хотя сказала: «Для тебя мне ничего не жалко». Может, и так, может, Наталья предвзято судит о заведующей. Может, она чем другим недовольна была.

Рябцев… Какой у него роскошный полушубок! Феде бы такой, а то ходит в пальто с дешевым каракулевым воротником. Уж сколько раз говорила ему: «Достань что-нибудь поприличнее. Ты ведь журналист, негоже замухрышкой выглядеть». Федя же только рукой всегда машет: «Отстань, не хуже, чем у других, у меня пальто». Не хуже, конечно. Но полушубок — это вещь. Вон как Рябцев в нем выглядит!

И тут — легкий на помине — дверь распахнул он. Вошел шумно, стряхивая редкие снежинки с воротника. Похоже, он был не гостем, а хозяином в этом кабинете, полноправным хозяином.

Зашел без разрешения, сел, снял шапку и принялся развязывать газетный сверток.

— Вот, от мороза прятал. Как бы не померзли.

И извлек из газеты букет гвоздик. Огненный, по-летнему свежий букет!

— Пожалуйста, — протянул он гвоздики Наталье, — это вам, женщине, которая не может никого оставить равнодушным.

— Благодарю-благодарю! И за очередной комплимент — тоже.

— Это не комплимент — убеждение.

Рябцев, вручая букет, галантно поцеловал Наталье руку…

Она не верила своим глазам. Среди декабря, ненастного и стылого, у нее в руках — гвоздики. Где это их раздобыл Рябцев? Молодец, молодец! Федор ей никогда такого сюрприза не преподносил. Все обещает купить цветы — то с гонорара, то с получки. А потом забывает. У Рябцева ему нужно учиться, у Рябцева…

Наталья, однако, взяла себя в руки после минутного умиления.

— За что это вы мне преподнесли? Я вам, может, ничем не помогла.

— Хватит, повторяю, того, что вы — очаровательны.

— Ну уж, ну уж, — пококетничала Наталья, а сама подумала: «Да я и вправду — ничего».

— Ладно, — выпрямилась она на стуле, — я тоже в долгу не останусь. — Наталья открыла дверцу стола, не глядя, достала два флакона. — Держите.

— Вона! — воскликнул Рябцев. — Я так и предполагал, что вы на все способны.

— Так уж и на все? — лукаво прищурила глаз Наталья.

Ей явно нравилось вести разговор с этим обворожительным человеком.

— Имею в виду только положительное, — уточнил свою мысль Рябцев. — Кстати, сколько я должен?

Два флакона масла стоили семь рублей восемь копеек. Но дороже, наверное, стоят среди зимы гвоздики. Бог с ними, с семью рублями!

— Нисколько вы не должны, — сказала Наталья.

— Как же так?

— А так, — опять лукаво прищурила глаз Наталья и сама себя поймала на этом: «Что это я заигрываю, как девчонка?» Но уже не в силах была вывести себя из этой игры.

— Но я не люблю ходить в долгах, — сказал Рябцев.

— Я — тоже.

— Вы имеете в виду цветы? Это — подарок. А долг за мной. Вот что, — обрадованно ударил ладонью о ладонь Рябцев: мол, выход найден. — Я вас приглашаю на ужин.

Такого Наталья не ожидала. Поболтать — это еще куда ни шло. А идти ужинать с чужим мужчиной? В жизни она себе такого не позволяла. Что Федя подумает?..

— В кафе «Лада». Его только что открыли. Говорят, обслуживание — столичное.

«Кстати, Федор сегодня вернется поздно. Он предупреждал. Он там сегодня свою Ингу перевозит. Ох, не верю я ему, что у них чистые отношения! Не зря ведь он чуть что — Инга. И со вкусом она одевается, и для сына она ничего не жалеет, и начитанна, и умна… Не зря, не зря нахваливает. Я хоть и делаю вид, что он у меня отличный семьянин, а ведь все ли я знаю о нем? Взять прошлое воскресенье. Явился поздно, под хмельком, без конца в чем-то каялся. А утром неспроста, будто на Восьмое марта, выслуживался. Совесть, видать, заела. Надо как-нибудь у Севастьянова спросить, где они все-таки были в прошлое воскресенье… Может, теперь и мне развеяться-проветриться? Просто так. Сто лет не была в приличном кафе или ресторане. И вот — случай. Ничего лишнего я Рябцеву не позволю. Он, конечно, хитер и матёр, но я не какая-то девчонка-глупышка, способная растаять перед этим краснословом… Просто поужинаю с ним, поболтаю о том о сем, отвлекусь от серых мыслей о действительно предстоящем отчете. Квартальном и годовом…»

Так думала Наталья, но выразить согласие словами у нее не поворачивался язык.

Рябцев вспомнил, что женщину в таких случаях не нужно уговаривать. Нужно диктовать ей свои условия. Лишь самые-самые стойкие, по опыту знал он, не позволяют установить власть над собой. На все предложения они, как правило, отвечают категорично: «Нет и нет!» А эта колеблется.

— Значит, так, — посмотрел Рябцев на часы и встал. — Через десять минут я вас жду на остановке такси.

И направился к выходу. Наталья ничего и возразить не успела — так властно прервал Рябцев ее сомнения.

17

Первым незаметно ушел Гугляр.

Так же, по-английски, не простившись, улизнула и Маша. Когда хватились ее, Инга ответила:

— Она сына поехала кормить.

После этого засобирался Шуклин — без Маши ему было неинтересно. Ему, не любившему всяческие шейки, сегодня вдруг танцевалось легко и азартно. Маша, должно быть, подзадоривала. А кто, кроме нее? Не Наум же. Наум слишком тяжел, чтобы вдохновлять в шейке.

От Ингиного дома до троллейбуса, на котором обычно добирался домой Шуклин, можно было доехать трамваем — три остановки всего. Но он решил идти пешком.

Ветра не было. Падал редкий тихий снег. Уже стемнело, и в свете уличных фонарей снег искрился, казался вовсе не снегом, а роем бабочек-поденок.

Хорошо на душе, покойно. Вроде и небольшое дело сделал он сегодня — помог Инге переехать, а какое удовлетворение! И все потому, что радость доставил человеку, не зря, значит, день прожил.

Завтра он пойдет в гости к Маше. Машин сын Денис пишет стихи. Федор прочитает их, даст мальчишке советы — тоже доброе дело. А если он в нем еще и талант обнаружит, тогда совсем будет считать себя счастливым человеком. Ведь это здорово — открыть талант!

Маша, возможно, приглашала его, Шуклина, не только для консультации сына. Что-то сегодня между ними наметилось такое, что может выйти за рамки простого визита. Маша и мила была, и заботлива, и учтива. А как она прижалась к нему, когда они танцевали вальс! Будто защиты искала… Ему с ней было легко и радостно — как когда-то было легко и радостно с Натальей, тогда еще не женой. Ныне Наталья — просто близкий человек. Не сказать, что Шуклин к ней безразлично относится, но она стала чуть-чуть обыденной, привычной…

18

Директор Дворца машиностроителей, резвый молодой мужчина, примерно ровесник Шуклина, на просьбу Федора найти ему уголок для беседы с виновниками торжества любезно предоставил свой кабинет. Больше того, помог супругам Каменских — Михаилу Павловичу и Евдокии Ивановне — подняться на второй этаж, усадил их в мягкие, обитые красной тканью кресла — друг против друга. Шуклину же указал на директорский стул:

— Вы можете располагаться здесь.

И, сделав легкий поклон, вышел.

Шуклин переставил стул к торцу стола, чтобы быть ближе к Михаилу Павловичу: главным рассказчиком, по расчетам Федора, должен быть старик. Был он сухой, худенький: новый черный костюм сидел на нем мешковато, а туго завязанный галстук мешал дышать, и Михаилу Павловичу приходилось то и дело приподнимать голову.

— Причешись, — напомнила ему жена, — а то распустил свои кудри. Три волосинки, и тем сладу не дашь.

— Ничего, — отмахнулся Михаил Павлович, — не фотографировать же будут.

— Да, да, — сказал Шуклин, кладя перед собой блокнот. — Мы просто побеседуем. Официальную часть я всю записал. Теперь нужно только кое-что уточнить.

— Уточняйте.

— Так вот, позади у вас пятьдесят лет совместной жизни, — Федор перевел взгляд на Евдокию Ивановну. — Скажите, вы по любви поженились?

— А как же! — взмахнул руками с подлокотников кресла Михаил Павлович. — Нравилась она мне. Ну, я ей предложил — она и согласилась.

— Ой ли! Ври больше! — возразила Евдокия Ивановна, не в пример мужу женщина полная, звонкоголосая. — Ты меня, может, с полгода уговаривал.

— Я?

— А кто ж?

— Это я гулял с тобой полгода. А замуж ты сразу согласилась. Помнишь, на Николу-зимнего это было. С гулянки шли, я тебе и намекнул…

— И я согласилась? Сразу?

— А как же?

— Да у меня гордости не было, что ли?

— Но это детали, — вмешался в перепалку Шуклин. — Главное: вы по любви женились.

— По любви-и… — почти пропел Михаил Павлович.

— По любви. Тогда, правда, не такой он был худющий да седой…

— И ты тоньше была.

Шуклин смекнул: не переведи разговор на другую тему, старики еще и не то вспомнят.

— Вот я слышал со сцены: у вас шестеро детей — два сына и четыре дочери. Все они уже взрослые. Как у них сложилась жизнь?

Евдокия Ивановна подняла руку, давая знак, что отвечать будет она.

— Хорошо сложилась. Девки замужем…

— А Райка? — вставил Михаил Павлович.

Евдокия Ивановна вспыхнула:

— Замолчи! Что Райка? Она ведь не разведенная. Вы, товарищ корреспондент, — обратилась она к Федору, — не пишите про Раису. Непутевый ей попался муж. Мот и пьяница. Дома все пропил, подался в бега. Уже третий год где-то пропадает… Ну да мы в беде дочь не оставили, помогаем когда деньгами, когда продуктами. Двое ребят ведь у нее… А остальные наши дети живут неплохо. Тоже, как и мы, на заводе работают: кто слесарем, кто токарем, кто на сверловке, а Настя, старшая, та технолог цеха. Семьи у всех порядочные… Не жалуемся на детей…

— А чего им плохими быть? — снова подал голос Михаил Павлович. — Мы ведь с тобой им дурного примера не подавали. Сроду не ругались при них.

— Так уж и не ругались! А помнишь, когда я тебя приревновала к этой… Как ее?.. Фу, память отшибло. Фрезеровщицей рядом с тобой работала…

— К Ульяне?

— Ну. Я тогда тебе скандал при детях устроила. А потом ты вскипел и тоже давай кричать на меня.

— Так это ж один раз было.

— Но надо правду товарищу корреспонденту говорить. Один раз-то скандалили, товарищ корреспондент.

Шуклин теребил пальцами по столу и тихо усмехался: надо же — за пятьдесят лет при детях ругались только единожды. А мы с Натальей ссоримся и не замечаем при этом Эли. А она ведь все слышит — доброе и недоброе. Какой пример ей подаем?

В это время дверь приоткрылась, заглянула молодая женщина.

— Мама, папа, столы накрыты, вас ждут.

— Мы заканчиваем, — ответил Шуклин и задал последний вопрос: — Михаил Павлович, Евдокия Ивановна, вам, конечно, известно, что нынче очень много разводов. Проблема эта сложная, ею занимаются ученые. А в чем главная причина распада семей, на ваш взгляд?

Михаил Павлович, крякнув, поджал губы, повернул голову влево, вправо. Сложный вопрос, что и говорить. Их, причин, тысячи ведь. А какая из них главная — поди разберись.

— Вот я матери, — Михаил Павлович поднял взгляд на жену, — за нашу с нею жизнь ни разу не солгал. Так, мать?

— Верно, верно.

— Отсюда и полагаю: разводы от неоткровенности идут. Муж и жена часто напоминают шахматистов, хитрят: кто кого? Да еще у каждого в голове, как у завзятых гроссмейстеров, домашние заготовки, которые — боже упаси! — выдать сопернику. Добро, если эти заготовки не пригодятся в игре, начнется размен фигур, а там — к общему удовольствию — супруги согласятся на ничью, придут к миру. А ведь семейная жизнь, по моим наблюдениям, — не шахматы. Это скорее лодка, где каждому дано по веслу. Муж с одной стороны гребет, жена — с другой. И хорошо, чтобы при этом не посматривали друг на друга, кто больше работает, кто — меньше. Была б согласованность, надежда, что один другого выручит, случись что. Тогда любое течение нипочем…

Снова приоткрылась дверь кабинета:

— Папа, мама…

— Идем, идем!

— Извините, — сказал Шуклин и шагнул к Евдокии Ивановне, чтобы помочь ей подняться с кресла.

19

Проходя мимо комнаты с табличкой «Внешкольный отдел», Шуклин на секунду утишил шаг. Заглянуть — не заглянуть? Заглянуть, чтобы поздороваться? Спросить, не по ее ли рекомендации директор Дворца просил редактора прислать на свадьбу именно его, Шуклина? Ну спросит, потешит самолюбие. А дальше что? Федору Нелли предложит посидеть, поболтать, а там, глядишь, и на чай пригласит…

Нет, нет, нет! Мосты сожжены, обратно дорога отрезана. И он чуть ли не бегом заторопился к выходу.

Очутившись на улице, Федор почувствовал — душой и телом — удивительную легкость. Будто сбросил с себя многопудовый груз. Ах, как здорово, что у него хватило ума не заглянуть к Нелли. Что было — то прошло. У него есть надежный друг Наталья, с которой ему плыть и плыть в одной лодке…

«Стоп! — поймал себя на этой мысли Шуклин. — Да ведь наша лодка сошла с курса. Пока она — до поры до времени — держится на плаву, но однажды сядет на мель. Не по совести я сейчас гребу, а значит, и живу: лукавлю, обманываю, лгу Наталье. Словно шахматист, коплю домашние заготовки… Вот к Маше сейчас иду. А в голове роятся планы, как обвести вокруг пальца жену, если спросит, почему долго задержался на свадьбе. Я ведь ей сам, не подумавши, сказал, что поприсутствую только на официальной части. Естественно, спросит Наталья, где был. И я уклонюсь от правды. Лицемер я, лицемер! Гугляр мне характеристику мою показывал: „Примерный семьянин!“ Какой я примерный? Чемодан с двойным дном, вот кто я. Одни мосты сжег, другие навожу… Далее. Поднимаю в газете нравственные проблемы. Да имею ли я право вообще прикасаться к этой теме?.. Слабак, лицемер, обманщик! Одним словом — негодяй я. Негодяй!.. Ужели? И законченный? А если попробовать все-таки обратное? Как? А вот так! Ни к какой Маше я не пойду! Пусть передаст стихи через Ингу. А еще лучше — попрошу ее саму прочесть детские творения…»

Федор достал из заднего кармана брюк бумажку с Машиным адресом и резкими движениями изорвал ее на мелкие кусочки. Посмотрев, нет ли поблизости прохожих, выбросил клочки в сугроб. Ветер тут же подхватил их и понес вместе со снегом.

Шуклин зашагал к остановке своего троллейбуса.

20

Дмитрий Иванович позвонил Рябцеву поздно вечером, когда тот приготовился смотреть передачу «Время». Звонил он от Зои — как раз собирался домой.

— Ну что, Василий… э-э-э… Семенович?

Рябцев по этому «э-э-э» сразу узнал Севастьянова.

— Все в порядке, — бодро ответил Рябцев. — Только со свидания.

— Не понял вас. Я — про облепиховое масло.

— А я про вашу соседку. Прелестная женщина! В «Ладе» мы с ней сегодня были.

Севастьянов завистливо вздохнул.

— Ну, вы — орел! Лекарство хоть она достала?

— А как же? Тут вам спасибо. И с меня причитается… А Наталья — смак баба. Впрочем, подробности при встрече. Завтра у нас очередное свидание. Выходной, но она пойдет якобы к отчету готовиться… Короче, подробности при встрече. Пока!

— Пока.

Севастьянов положил трубку и минуты две стоял на месте. «Вот тебе и святоши, эти Шуклины, — думал он. — Один — с Нелькой, другая — с Рябцевым… А заикнешься при них про флирт — и слушать не хотят. Ну, святоши! Попались вы мне на удочку!..»

И он медленно согнул на правой руке указательный палец, изображая большой рыболовный крючок.

Художник В. Аверкиев


home | my bookshelf | | Двойное дно |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу